Султан Саладин, полное имя которого Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, — это самый знаменитый султан Египта, основавший династию Айюбидов, по сей день считается одним из самых выдающихся правителей и полководцев мусульманского мира. В Европе его знают под именем Саладин, хотя, строго говоря, это не имя, а почетное прозвище (по-арабски «Салах ад-Дин» означает «спаситель веры»). А собственное имя султана — Юсуф ибн Айюб (Юсуф, сын Айюба), отсюда пошло и название основанной им династии: Айюбиды.

И в Европе, и на Ближнем Востоке Саладина знают как победителя крестоносцев и освободителя Иерусалима. Благодаря этому он и остался в истории, поскольку мусульманские полководцы, которые смогли победить европейские армии, в истории наперечет. Благодаря его военным подвигам Саладина называют еще «Мечом Аллаха».

Главный биограф Саладина Абул-Махасин — Йусуф ибн Рафи ибн Тамим ал-Асади, более известный под именем Баха ад-Дин, Светоч Религии. Он был воспитан дядями по материнской линии в племени бани шаддад, поэтому его иногда называют ибн Шаддад. Баха ад-Дин был факихом (богословом-законоведом) шафиитского мазхаба и кади (судьей) города Алеппо. Он родился 5 марта 1145 года в Мосуле и там же изучал Коран под руководством известного хафиза (мусульманина, причисляемого к духовному сословию ввиду знания всего Корана наизусть) Абу Бакра Йахий ибн Садуна ал-Куртуб. В конце 1170 года он перебрался в Багдад, а в 1174 году вернулся в Мосул и стал преподавателем в медресе.

В 1188 году Баха ад-Дин совершил паломничество в Мекку, а затем посетил святые места Иерусалима и Хеврона. Потом отправился в Дамаск и здесь встретился с Саладином, предложившим ему стать главным преподавателем в медресе Маназил ал-Изз в Старом Каире. Однако Баха ад-Дин отказался. Позднее, когда султан стоял лагерем на равнине перед Хисн ал-Акрад (Замком Курдов), Баха ад-Дин вновь посетил его и подарил книгу о важности ведения войны с неверными.

Он был принят на службу и назначен кади ал-аскар (кади армии) и хакимом (мировым судьей, обладающим всей полнотой власти) Иерусалима. Баха ад-Дин сопровождал Саладина во время его последних военных походов, а после смерти султана уехал в Алеппо, чтобы установить мир между его сыновьями. Сын Саладина ал-Малик аз-Захир назначил Баха ад-Дина кади Алеппо. Баха ад-Дин был личным советником аз-Захира, а затем регентом при малолетнем наследнике ал-Малике ал-Азизе — вплоть до отречения последнего. Отойдя от дел и не имея детей и близких родственников, Баха ад-Дин отдал свое состояние на основание и поддержку медресе в Алеппо. Умер Баха ад-Дин в Алеппо в 1234 году в возрасте 89 лет. Он лично знал султана и был в курсе многих дел последних лет его жизни. Разумеется, биограф изображает правителя только панегирически, но сообщает факты, которые, по крайней мере на первый взгляд, не производят впечатления недостоверных.

Отмечая чрезвычайно привлекательные, по его мнению, человеческие качества Саладина, Баха ад-Дин писал: «…Наш султан также имел очень благородное сердце; его лицо выражало доброту, велика была его скромность, а его вежливость — безупречна. Ни один посетитель не уходил от него без того, чтобы не быть накормленным и получить то, чего он желал. Он учтиво приветствовал всех, даже иноверцев. Например, после заключения мира в месяц шаввал в 588 г. (в октябре или ноябре 1192 г.) он уехал из Иерусалима в Дамаск и по пути встретил эмира Антиохии, который появился неожиданно и встал у входа в его шатер. Этот эмир явился с какой-то просьбой, и султан вернул ему ал-Умк — территорию, которую он заполучил в 584 г. (1188–1189 гг.) во время отвоевания прибрежных земель. И я также был в Назарете, когда к султану прибыл повелитель Сидона; он выказал ему все знаки уважения, обращался с ним с почетом и пригласил к собственному столу. Он даже предложил ему принять ислам, раскрывая перед ним красоту нашей религии, и убеждал его стать мусульманином». Правда, в учтивом обхождении с мелкими феодалами-христианами в данном случае был явный дипломатический расчет привлечь их на свою сторону или хотя бы отколоть от основных сил крестоносцев.

Но если о боевых подвигах Саладина написано много и подробно, особенно в ходе его борьбы с крестоносцами, то о личной жизни, равно как и о его молодости, когда он еще не стал знаменитым правителем и полководцем, известно крайне мало. И очень трудно ответить на вопрос, что это был за человек.

Мусульманские источники рассказывают о деяниях Саладина в духе христианской житийной литературы. Европейские же источники изображают египетского султана порой исчадием ада, но отдают должное его полководческому и организаторскому таланту, а также рыцарскому благородству.

Есть одна общая проблема при изучении как мусульманского, так и европейского раннего Средневековья. Документы тех времен сохранились главным образом только в цитатах хронистов, так что проверить их аутентичность не представляется возможным. А сообщения летописцев, как европейских, так и мусульманских, нередко противоречат друг другу, причем в целом ряде случаев практически невозможно достоверно установить, кто из них ближе к истине. Поэтому в нашей биографии Саладина мы постараемся привести подробные сообщения из разных источников, не утверждая, что все они истинны.

Султан Саладин не уступал в храбрости своим противникам. Баха ад-Дин утверждает: «Султан был храбрейшим из храбрых; его отличали сила духа, мужественный характер и бесстрашие. Я видел, как он первым шел на бой с франками, к которым каждую минуту прибывали все новые и новые подкрепления, и это зрелище (вид этой опасности) лишь укрепляло его мужество и выдержку. Однажды вечером к берегу причалили более семидесяти вражеских кораблей; для того чтобы подсчитать их количество, мне потребовалось все время между молитвой аср 27 и молитвой магриб (время асра наступает, когда длина тени предмета сравнивается с его ростом плюс длина его тени в полдень. Молитвы магриб начинаются спустя несколько минут после захода солнца. — Прим. авт.); однако их появление лишь укрепило его дух. Другой случай был тогда, когда с наступлением сезона дождей он распустил войско и с малочисленным отрядом оказался перед лицом крупного вражеского скопления. В день, когда был заключен мир, Балиан ибн Барзан, один из главных прибрежных властителей, сидел напротив султана, и я спросил у него, какова была численность их войск. Переводчик передал мне такой ответ: “Когда повелитель Сидона (один из их предводителей и разумных среди них) и я покидали Тир, чтобы присоединиться к нашей армии (осаждавшей Акру), мы видели их с вершины холма и попытались приблизительно оценить их численность. Повелитель Сидона сказал, что их пятьсот тысяч; я сказал — шестьсот тысяч”. Тогда я спросил, каковы были их потери, и он ответил: “Почти сто тысяч на поле боя; и лишь Господу известно, сколько погибло от болезней и сколько утонуло”. И из всего этого великого множества лишь малое число вернулось на родину.

Когда мы постепенно окружали врага, султан настоял на том, чтобы один или два раза в день разведчики осматривали, что творится рядом с их армией. В разгар сражения он имел обыкновение проезжать между двумя линиями сражения, сопровождаемый молодым слугой, который вел его коня. Он проезжал вдоль линии своего войска от правого крыла до левого, проводя смотр своим отрядам, вдохновляя их на битву и расставляя их на тех позициях, которые он считал наиболее благоприятными, позволяющими господствовать на поле боя или же наступать на врага. Однажды, находясь между двумя армиями, он велел, чтобы ему прочли некоторые хадисы. Это — факт. Я сказал ему, что хадисы можно читать в любых имеющих почетное значение местах, однако не было случая, чтобы их читали между двумя армиями. Я добавил, что если моему покровителю угодно, чтобы про него рассказывали такое, то все в порядке. Он выслушал меня. Принесли фолиант, и кто-то из присутствовавших, знавший эту книгу, начал читать ему из нее. Мы же оставались в седлах, иногда проезжая то вперед, то назад, иногда останавливаясь, но при этом все время находились между двумя армиями.

Я ни разу не слышал, чтобы он выражал тревогу по поводу численности или силы врага. Занятый своими мыслями, он выслушивал все планы и бесстрастно обсуждал все их (потенциальные) преимущества, никогда не теряя самообладания. Даже тогда, когда мусульманская армия была почти разгромлена в великой битве на равнине Акры, когда даже войска центра обратились в бегство, побросав барабаны и знамена, он продолжал удерживать занятые позиции, хотя рядом с ним оставалась всего лишь горстка сторонников. Наконец ему удалось добраться до возвышенности, и там он собрал своих людей. Его упреки повергли их в такой стыд, что они вернулись вместе с ним, чтобы сражаться дальше. В конце концов победа досталась мусульманам, а враг потерял свыше семи тысяч убитыми, в том числе пешими и конными. Султан продолжал сражаться, но в конце концов, видя силу врага и слабость мусульман, он прислушался к предложениям своих противников и согласился на перемирие. Дело в том, что они очень устали и понесли бо́льшие потери, чем мы. Однако они ожидали прибытия подкрепления, тогда как нам не приходилось надеяться на него. Поэтому нам было выгодно заключить это перемирие. Это стало понятно, когда судьба явила то, что она приготовила для нас. В тот период султан очень часто страдал от ужасной боли; однако, несмотря на это, он не покидал поле боя. Каждая армия видела костры противника; мы слышали звон их колоколов (накус), а они — наши призывы на молитву. Такое положение продолжалось в течение определенного времени, и все завершилось благополучно…

Все его мысли были поглощены тем, как проявить усердие на пути Аллаха; все помыслы были связаны с его воинами. Он выказывал всяческое почтение к тем, кто говорил об усердии на пути Аллаха, и вдохновлял народ на это. Желание сражаться на пути Аллаха с иноземными захватчиками вынудило его расстаться с семьей, детьми, родиной, местом, где он жил, со всем, что у него было. Отказавшись от всех этих земных радостей, он довольствовался жизнью под сенью шатра, где сквозило из всех щелей. Однажды, когда он находился на равнине Акры, ночью подул очень сильный ветер, который обрушил на него шатер, и он бы неминуемо погиб, если бы при этом не находился в алькове».

Тут надо сказать, что не приходится сомневаться в личной храбрости Саладина. Но бросается в глаза, что ни один из источников, даже благоговейно настроенных по отношению к нему, не свидетельствует о том, что ему довелось когда-либо лично участвовать в рукопашных схватках и своей рукой убить или ранить кого-либо из врагов (собственноручное убийство взятого в плен Рено де Шатийона, разумеется, не в счет). Этим он принципиально отличался от своего главного противника среди крестоносцев — английского короля Ричарда Львиное Сердце, который лично убил десятки, если не сотни врагов. Непосредственно в боях Саладин мог участвовать только в молодости, во время походов в Египет под началом своего дяди Ширкуха. Однако о такого рода фактах история умалчивает. Не исключено, что дядя берег племянника и не допускал его до непосредственных схваток с неприятелем. В последней войне с крестоносцами Саладин, судя по всему, несколько раз оказывался в первых рядах, ободряя воинов, дрогнувших под натиском неприятеля. Он также собирал вокруг себя воинов, чтобы вновь двинуть их в бой. Однако нет никаких свидетельств, что султан лично участвовал в схватках. В пользу того, что ему не доводилось рубиться с врагами или оказываться от них на расстоянии эффективного арбалетного выстрела, говорит и тот факт, что Саладин ни разу не был ранен. В целом его поведение соответствовало азиатской, а не европейской традиции поведения полководцев того времени.

В Европе полководец был прежде всего рыцарем в своем войске. Он дрался в первых рядах своих воинов, ободряя их и увлекая за собой. В европейской тактике решающее значение имел тот боевой порядок, в который выстраивалось войско перед битвой. Полководец в любом случае не мог быстро изменить его, поскольку главная ударная сила — тяжелая рыцарская конница — была малоповоротлива. И в любом случае полководец, даже находясь за линией своих войск, где-нибудь на холме, имел мало средств повлиять на ход битвы. Его связным трудно было пробраться через плотные боевые порядки и найти полевых командиров, которые могли бы попытаться осуществить требуемый маневр. Гораздо больше толку было от полководца в качестве полевого командира, особенно если он такой искусный воин, как Ричард Львиное Сердце. Непосредственно командуя отрядом рыцарей на поле сражения, полководец, так или иначе оценивая обстановку, мог со своим отрядом ударить в том пункте, который ему казался решающим, и попытаться склонить чашу весов в свою пользу.

У азиатских народов, особенно кочевых, к которым и принадлежал Саладин со своим тюркским войском, традиция была иная. Кочевники привыкли воевать на широких просторах, первоначально главный упор делая на легкую конницу, способную быстро перемещаться по степи. Поэтому полководцу в случае сражения выгоднее было находиться на холме в тылу своих войск, чтобы максимально широко обозревать поле битвы. С помощью конных связных полководец мог достаточно быстро повернуть те или иные отряды своего войска или подбросить им конные подкрепления. Кроме того, для европейских монархов почетна была рыцарская смерть в бою, и особенно во время крестового похода. Им и в голову не могло прийти каким-то особым образом печься о сохранении собственной жизни, и они бы с гневом отвергли всякую попытку своих подданных позаботиться об их безопасности и увести их с поля боя, иначе бы их заподозрили в трусости. Наоборот, в восточных монархиях личность правителя была священна для их подданных, и те должны были всячески заботиться о сохранении его жизни. Поэтому для султана, хана или халифа не было ничего зазорного в том, чтобы не принимать личного участия в сражении в качестве полевого командира и рубиться с врагом на мечах (саблях) или пытаться поразить его копьем. Султана-полководца старались разместить в таком месте, чтобы оттуда было хорошо видно поле сражения, но при этом монарх не подвергался бы непосредственной опасности. Поэтому-то Саладин и не участвовал в боях.

Что же касается рассуждений Саладина и его приближенных о численности и потерях крестоносцев, равно как и данных мусульманских и христианских хронистов на сей счет, то они носят чисто условный характер. Ясно, конечно, что 600 тысяч крестоносцев под Акрой в 1191 году быть никак не могло и 100 тысяч человек они потерять не могли, тем более в одной битве. Напомню, что великая армия Наполеона, вторгшаяся в пределы Российской империи в 1812 году и включавшая в себя солдат из большинства стран Европы, насчитывала несколько менее 600 тысяч человек. Очевидно, что 600 годами ранее Европа выставить такое количество воинов в одном крестовом походе никак не могла. Дело в том, что в конце XII века большинство военных командиров и среди христиан, и среди мусульман были неграмотными. Естественно, они сами никаких документов не составляли, а содержание каких-либо поступавших к ним бумаг могли усваивать только со слов/из уст специальных чтецов. Поэтому не было смысла составлять какие-то ведомости о численности войск и их потерях, тем более что численность армий постоянно менялась не только из-за боевых и санитарных потерь, но и из-за дезертирства и подхода новых отрядов. Поэтому все цифры, приводимые в хрониках, взяты в большинстве случаев с потолка. Численность своего войска и его потери обычно преуменьшали, как это было во все века, а неприятельского — преувеличивали. Но при этом часто сами полководцы не имели представления о численности и потерях как собственных войск, так и войск противника.

Саладин прославился прежде всего как первый мусульманский военачальник, победивший крестоносцев. Надо сказать, что в молодые годы Саладин не собирался стать военным. Он был чрезвычайно религиозен и думал о духовной карьере. Но не исключено, что это всего лишь легенда, призванная подчеркнуть благочестие египетского султана. Потому что ни одного богословского труда Саладин так и не написал. Да и будучи правителем Египта, а потом и самой обширной мусульманской империи своего времени, Саладин не запомнился современникам и потомкам какими-либо реформами или новыми законами. Он известен только как великий воин и дипломат, сумевший объединить несколько мусульманских государств в одну империю, силы которой нанесли поражение крестоносцам и освободили Иерусалим. Однако и в военном деле он не создал каких-либо принципиально новых приемов и тактики ведения боевых действий, а лишь удачно использовал уже существующие.

А еще Саладин вошел и в европейскую, и в мусульманскую культуру как благородный рыцарь, храбрый, щедрый, милостивый к поверженному противнику. Именно в таком качестве Саладин представлен в романе Вальтера Скотта «Талисман, или Ричард Львиное Сердце в Палестине», где его противником является столь же благородный рыцарь — английский король Ричард Львиное Сердце. Конечно, западноевропейские рыцари — это совсем не то же самое, что мусульманские воины, но в Европе Саладина до сих пор считают единственным настоящим рыцарем Востока. Таким он представлен и в голливудском блокбастере «Царство небесное».

Разумеется, когда мы ближе познакомимся с историческими источниками, светлый образ Саладина, как это обычно бывает, немного померкнет. Выяснится, что он был сыном своего века, и пленных убивал сотнями и тысячами, и со своими соперниками жестоко расправлялся. Но точно так же поступали и его противники — крестоносцы и различные мусульманские эмиры и султаны. С другой стороны, столь неблаговидные поступки, если верить тем же источникам, Саладин совершал значительно реже, чем большинство его современников из числа правителей и полководцев, и без нужды никого не убивал.

Собствено, в жизни у Саладина была только одна настоящая цель — отбить у крестоносцев священный для мусульман город Иерусалим (Аль-Кудс), откуда, по преданию, пророк Мухаммед вознесся на небо. Собственно, создание империи было для него не целью, а только средством для выполнения этого священного долга. Саладин никогда не стремился создать всемирную империю, «дойти до последнего моря», как мечтал всего через каких-нибудь два десятилетия после его смерти Чингиз-хан, великий хан монголов, чья империя, как мы увидим дальше, впоследствии оказала существенное влияние на судьбу Иерусалима. Создание империи также было для Саладина средством обеспечить наследство своим многочисленным сыновьям. Он заранее знал, что его империя эфемерна и должна будет распасться с его смертью, когда сыновья получат в наследство ее отдельные части. Зато мусульманскому миру Саладин оставил в наследство свои победы над крестоносцами и взятие Иерусалима. Запомнились победы, а не поражения. Империя же Саладина не сохранилась в памяти потомков. Она оказалась столь же непрочной, как и арабский халифат. Первая и до сих единственная устойчивая империя мусульманского мира была создана только в XIV веке, в ходе экспансии в Малую Азию и на Балканы турок-османов. Она достигла наивысшего расцвета в XVI веке при Сулеймане Великолепном и просуществовала около 500 лет. Цементирующим основанием Османской империи было наличие большого числа тюрок-кочевников, кормившихся военной добычей. Лишь в XVII веке там начался переход к более правильному феодализму, что неуклонно ослабляло военную мощь Османской империи. Однако обширные территориальные завоевания позволили Османской империи просуществовать вплоть до конца Первой мировой войны.

Саладин в своей империи также преимущественно опирался на тюркских воинов (хотя немалую роль в его войске играли и курды, впрочем, в значительной мере тюркизированные). Но ядро его империи составляли богатые египетские и сирийские провинции, где развитые феодальные отношения и значительная торговля сохранились еще со времен византийского владычества. Командиры в армии Саладина воевали не столько за военную добычу, сколько за то, чтобы получить постоянный земельный надел с крестьянами-феллахами, где можно было бы безбедно существовать на получаемые доходы. Поэтому тенденция к дроблению была заложена в самой сути империи Саладина, и сам ее основатель не смотрел на свою империю как на что-то долговечное. Она должна была лишь дать достаточно воинов для победы над крестоносцами — здесь и сейчас.

После распада Арабского халифата и раскола мусульман на суннитов и шиитов в мусульманском мире появились сразу два халифа — наместника пророка Мухаммеда на земле. Первоначально династия суннитских халифов Абассидов, основанная в середине VIII века, контролировала огромные территории в Северной Африке, Иране, Ираке и Сирии и возглавляла суннитское направление в исламе. Однако уже в IX веке, по мере дробления халифата, влияние правивших в Багдаде халифов стремительно уменьшалось. Реальную власть получили местные правители, после формирования державы турок-сельджуков именовавшиеся султанами.

Шиитский халифат Фатимидов в X веке утвердился в Египте, Сирии, Йемене и некоторых других странах и объединял сторонников шиизма. К XII веку его влияние упало, так что халифы не располагали реальной властью даже в Египте, превратившись там в чисто номинальных государей.

Халифы непременно должны были быть из рода пророка Мухаммеда.

Саладин родился весной 1138 года в Тикрите, городе на севере Ирака, на реке Тигр, в 140 км к северо-западу от Багдада. Этот город также знаменит тем, что почти через 800 лет, в 1937 году, там родился диктатор Ирака Саддам Хусейн. Отцом Саладина был курдский феодал Наджм ад-Дин Айюб ибн Шад, который происходил из курдского племени хажанийа, а матерью — арабка из Ирака. Недолгое время, во второй половине X и в XI веках, существовало независимое курдское государство. В 1085 году Мосул, столица курдской державы Марванидов, был захвачен турками-сельджуками, и с той поры курды начали служить разным правителям, преимущественно из тюрок-сельджуков. Надо сказать, что поскольку в войсках, где служили курдские воины, резко преобладали тюрки, то курды в значительной мере были отуречены, усвоив тюркские язык и культуру. Наверняка и Саладин кроме родных курдского и арабского также хорошо знал тюркский язык.

При рождении еще никто не знал, что мальчик станет Салах ад-Дином, то есть «Спасителем веры», так что в западном мире его будут называть Саладином. Мы тоже будем называть нашего героя Саладином, что привычнее для европейского уха, хотя в цитатах из мусульманских источников сохраним правильное имя — Салах ад-Дин.

При рождении Саладина произошло несчастье. Брат Айюба Ширкух в припадке гнева убил знатного сельджука, и потому Айюб счел за лучшее вместе с братом и семьей уехать из Тикрита. Ширкуху, по его словам, пришлось убить человека, чтобы отомстить за поруганную честь женщины. Они отправились к Занги (Зенги), правителю Мосула.

Эта область в Ираке к тому времени уже полностью отделилась от государства сельджуков. Занги сумел в 1130–1140-е годы утвердить свою власть на территории Сирии и Ливана, а в 1144 году отбил у крестоносцев Эдессу. Вот как описал падение Эдессы французский историк Мишо: «Старый Жослен де Куртене, граф Эдесский, бесстрашный воин, до последнего своего часа бился с неверными. Сын его, Жослен-младший, не унаследовал доблести отца. Гульбу и пьянство предпочитал он ратным забавам. Вот и теперь, когда Зенги, вдруг обнаружив свои истинные замыслы, очутился с огромным войском под Эдессой, юного графа там не было: он пировал со своей дружиной на загородной вилле. Эдесса имела высокие стены, многочисленные башни, сильную цитадель; но отсутствие предводителя вселило растерянность в души защитников. Надежда на помощь со стороны других княжеств поддерживала их в какой-то мере; но помощи не пришло. Хотя Жослен, узнавший о положении своей столицы, воззвал к Раймонду Пуатье и правительнице Иерусалима, последствий это не имело: князь Антиохийский ненавидел графа Эдессы, а Мелисанда, занятая своими делами, не поспешила откликнуться на призыв. Занги вел осаду по всем правилам искусства; семь деревянных башен нависли над стенами города, страшные машины колебали его ворота. Войска все прибывали, в их состав влились арабы, курды и тюрки. Землекопы, пригнанные из Алеппо, прорыли подкопы под башни. Прежде чем поджечь бревна, держащие подкопы, Занги предложил городу сдаться и получил отказ. Тогда был дан сигнал, бревна подожгли, башни рухнули и сарацины ворвались в Эдессу. Это произошло на двадцать восьмой день осады. Нет нужды описывать избиение несчастных жителей: победитель не щадил ни старых, ни малых. Гарнизон цитадели сдался на условии сохранения жизни, но условие не было выполнено. Тех, кто избежал резни, согнали на площадь и продали в рабство. Победа завершилась кощунством и осквернением христианских храмов.

Занги упивался своей победой. Багдадский халиф приказал поминать его имя в молитвах.

Но вскоре после этого жизнь победителя неожиданно оборвалась: он был убит собственными телохранителями».

Добавим, что в 1146 году Жослен-младший попробовал отбить Эдессу, но потерпел неудачу. Всего в Эдессе погибли до 30 тыс. христиан и 16 тыс. были проданы в рабство. Это была первая большая победа мусульман над крестоносцами.

Но мы немного забежали вперед. Поэтому сейчас, наоборот, самое время сделать небольшой экскурс в прошлое и рассказать о родословной Саладина.

Предки Айюба ибн Шада происходили из города Давин в Западной Армении, откуда курды и армяне были вытеснены тюрками-сельджуками, и обосновались в Арране (Западном Азербайджане) и Восточной Армении, где стали правящей династией Шаддадидов. Шад, отец Айюба, жил недалеко от Товина, вероятно, в деревне Аджданакан, где, по преданию, и родился Айюб.

Баха ад-Дин так пишет о деде Саладина: «После рождения двоих сыновей, Айюба и Ширкуха, он покинул Армянское нагорье и перебрался сначала в Багдад, а затем — в Тикрит, в котором обосновался и прожил до самой смерти. Его сыновья поступили на службу к Мужахид ад-Дину Бихрузу, греческому вольноотпущеннику, который управлял провинцией Ирак от лица сельджукского султана Масуда и получил Тикрит в качестве удела.

Бихруз назначил Айюба правителем Тикрита, где и родился Салах ад-Дин. То, что Айюб помог Занги переправиться через Тигр, когда тот шел на Багдад, вызвало великое неудовольствие Бихруза, и некоторое время спустя оба брата были изгнаны из города.

Они тотчас же поступили на службу к Занги, тогда — повелителю Мосула, а после захвата Баальбека Айюб был назначен в нем наместником».

В 1130 году армия Айюб ибн Шада была разбита сельджуками, и отец Саладина бежал в Багдад, а потом был назначен комендантом Тикритской крепости.

Баха ад-Дин свидетельствует: «Айюб был благородным, великодушным и славным человеком. Он родился в Давине. Впоследствии обстоятельства вынудили его покинуть Тикрит, и он перебрался в Мосул, взяв с собой и своего сына. Там он оставался, пока его сын не вырос. Айюб и его брат, Асад ад-Дин Ширкух, высоко ценились атабеком Занги (повелителем Мосула). Перебравшись затем в Сирию, Айюб стал правителем Баальбека и некоторое время жил в этом городе».

В 1132 году армия сельджукского атабека (губернатора) Мосула Имада ад-Дин Занги, воевавшего с багдадским халифом и его союзником князем Боэмундом II Антиохийским, была прижата войсками халифа и крестоносцами к Тигру напротив Тикрита. Отряды Занги были разбиты наголову превосходящими силами противника, и сам атабек чуть было не угодил в руки своих врагов. Комендантом Тикритской крепости в то время был Наджм ад-Дин Айюб ибн-Шад, отец Саладина. Он обеспечил армии Имад ад-Дина переправу через Тигр и дал ей укрыться в Тикритской крепости.

В конце того же 1132 года новый правитель Дамаска, молодой атабек Исмаил, сын Бури, овладел в результате внезапной атаки крепостью Баниас, которую ассасины передали франкам (крестоносцам) тремя годами ранее. Но это был единичный успех. Хотя созданные крестоносцами латинские государства сотрясали раздоры, то же самое происходило и у сельджукских правителей Сирии, особенно в отсутствие там Занги, который воевал с багдадским халифом аль-Мустаршидом.

Зенги никогда не забывал этого рыцарского поступка Айюба ибн-Шада. Он поклялся хранить нерушимую дружбу со своим спасителем и его семьей, что в дальнейшем обеспечило успешную карьеру Саладина.

В 1137 году губернатором северной Месопотамии был назначен Мужахид ад-Дин Бихруз, который враждовал с Имадом ад-Дин Занги. В 1138 году брат Айюба ибн Шада Асад ад-Дин Ширкух убил знатного сельджука, друга Бихруза, и за это отец Саладина был смещен с должности. По словам историка Баха ад-Дин ибн Шаддада, Саладин родился в ту ночь, когда его семья покидала Тикрит.

В 1139 году Айюб перебрался в Мосул, где Имад ад-Дин Занги назначил его комендантом (эмиром) крепости в Баальбеке, недавно завоеванном городе на ливанском высокогорье.

После убийства Занги в 1146 году на Айюба напал сельджук Мужар ад-Дин Абек, правивший в то время Дамаском, и, поскольку помощи из Мосула оказано не было, ему пришлось капитулировать.

Ширкух после смерти Занги поступил на службу к его сыну Нур ад-Дину, правителю Алеппо, который назначил его командующим армией и дал ему Эмессу и другие города в качестве удела. Айюб перебрался к брату. Когда Нур ад-Дин взял Дамаск, по словам Баха ад-Дина, «Айюб и Салах ад-Дин привязались к нему, и последний остался служить ему, многому научившись от своего полководца, а затем отправился в Египет, сопровождая своего дядю Ширкуха в его первом походе в Египет».

В 1146 году Имад ад-Дин Занги был убит собственным рабом. Отец Саладина стал служить при дворе его наследника Нур ад-Дина в Дамаске.

После смерти отца Нур ад-Дину удалось обосноваться в Алеппо. Занги почти всю жизнь воевал с калифами, султанами и эмирами. Его сын не стал продолжать эти войны. Оставив Мосул и окружающие его земли своему старшему брату Сайф ад-Дину и сохранив с ним таким образом хорошие отношения, он целиком посвятил себя сирийским делам.

Нур ад-Дин прибыл в Алеппо в сентябре 1146 года в сопровождении своего доверенного лица, курдского эмира Ширкуха, дяди Саладина. В конце октября он узнал, что Жослену удалось вновь захватить Эдессу при помощи местных армян. Тогда Нур ад-Дин, двигаясь верхом день и ночь, молниеносным броском достиг Эдессы еще до того, как Жослен успел организовать оборону. Не отличавшийся храбростью граф успел бежать, а его сторонники были выловлены и перебиты всадниками Нур ад-Дина.

С 14-летнего возраста дети у тюрок и курдов считались воинами, и потому в 1152 году Саладин поехал в Алеппо. Благодаря покровительству своего дяди Ширкуха Саладин получил икту — земельное владение, за которое необходимо было нести военную службу. Так уже в 14 лет Саладин стал воином. Но вплоть до 1164 года ничего не известно о его подвигах. По всей видимости, до этого в боевых действиях он участия не принимал.

18 апреля 1154 года Нур ад-Дин появился у Дамаска со своими войсками, чтобы покарать его мятежного правителя Абака. Тот обратился за помощью к Бодуэну. Но король Иерусалима прибыть не успел.

25 апреля начался штурм города.

«На стенах не было никого, — рассказывает хронист Дамаска, — ни солдат, ни горожан, за исключением горстки тюрок, приставленных к охране башни. Один из солдат Нур ад-Дина бросился к стене, наверху которой находилась еврейская женщина, бросившая ему веревку. Он воспользовался ею, чтобы вскарабкаться наверх, и поднялся на стену никем не замеченный, а за ним последовало несколько его товарищей, которые развернули знамя, установили его на стене и стали кричать: «Я мансур!» («О победоносный!»). Армия Дамаска и его население отказались от всякого сопротивления ввиду симпатии, которую они испытывали к Нуреддину, его справедливости и доброй репутации. Один землекоп побежал к Восточным воротам, Баб-Шарки, со своей мотыгой и сбил задвижку. Солдаты проникли внутрь и растеклись по главным улицам, не встречая отпора. Так же были открыты для войск и ворота Фомы, Баб-Тума. Наконец в город въехал Нур ад-Дин, сопровождаемый свитой, к большой радости жителей и солдат, которые были до этого одержимы страхом испытать голод и осаду со стороны неверных франков».

Великодушный в своей победе, Нур ад-Дин предложил Абаку и его близким уделы в районе Хомса и позволил им уйти со всем их имуществом.

В 1154 году после смерти правителя Дамаска Муина ад-Дина Айюб ибн Шад и его брат Ширкух сохранили верность Нур-ад-Дину, а в награду за верность Айюб стал правителем Дамаска.

Чем занимался Саладин до того, как поступить на военную службу, достоверно неизвестно. Не вызывает сомнений только то, что первоначально он не проявлял никакой склонности к военному делу, а, скорее, был погружен в мир религии. Баха ад-Дин писал, что Саладин «истово верил в религиозные доктрины и часто возносил молитвы во славу Господа. Он воспринял религиозное учение под влиянием красноречивых доказательств, в результате его бесед с ученейшими шейхами и наиболее выдающимися правоведами. В этих беседах он обрел знания, позволившие ему говорить по существу, когда при нем возникала дискуссия, хотя он и не пользовался специальной терминологией правоведов. Эти беседы утвердили его в истинной вере, которая осталась не омраченной никакими сомнениями и, в его случае, не позволила стреле размышлений отклониться от цели и вонзиться в конце концов в сомнение и неверие».

Шейх Кутб ад-Дин ан-Найсабури составил для Саладина описание веры (акида). Этот труд Саладину чрезвычайно понравился, и он заставил своих младших сыновей выучить его наизусть, чтобы «это благодатное учение укоренилось в их сердцах в самом нежном возрасте». Баха ад-Дин свидетельствует: «Я лично видел, как он брал эту книгу и читал ее вслух своим детям, после чего они воспроизводили содержание по памяти».

По утверждению арабского историка аль-Вахрами, Саладин получил вполне приличное образование, поскольку был знаком с «Началами» Евклида и «Альмагестом» Клавдия Птолемея, т. е. владел основами математических и астрономических знаний того времени. Замечу, что знание сочинений Евклида и Птолемея важно не столько для богослова, сколько для воина.

Саладин знал арифметику и исламское право. Саладин также знал арабскую грамоту и владел основами стихосложения. Но в то время Саладина больше привлекала не наука, а религия. Он разбирался в генеалогии, биографии и истории арабов и знал даже родословные наиболее знаменитых арабских скакунов. Особенно неравнодушен был Саладин к арабской поэзии. Его биографы утверждают, будто будущий великий завоеватель знал десятитомник арабской поэзии «Хамаса», составленный поэтом IX века Абу Таммамом, наизусть.

Баха ад-Дин утверждал: «Султан был мягкого нрава, приветливым, прекрасным собеседником. Он хорошо разбирался в генеалогии арабов, прекрасно знал подробности битв, в которых те участвовали; как свои пять пальцев знал родословную своих лошадей, помнил великое множество любопытных и удивительных историй. Поэтому, беседуя с ним, люди всегда узнавали такие вещи, которые не могли бы узнать ни от кого другого. В его обществе все чувствовали себя непринужденно. Он утешал тех, кто оказался в беде, больных расспрашивал об их болезни, о том, как они лечатся, как питаются, о переменах, которые происходят в их организме. Он строго придерживался приличий во время разговоров, никогда не позволяя себе неуважительно отзываться о ком бы то ни было; он соблюдал чистоту приемов — в его присутствии говорили только благое, так что беседа не оскорбляла ничей слух; он соблюдал чистоту своей речи — контролируя свой язык, он никогда не позволял себе произносить оскорбления; он также контролировал свою письменную речь и, когда писал письмо мусульманину, никогда не позволял себе употреблять резкие слова. Он был предельно точен в исполнении своих обещаний. Когда к нему приводили сироту, он всегда восклицал: «Аллах да смилостивится над парой (родителями), которая оставила этого ребенка!» Затем он осыпал ребенка ласками и дарами, которые прежде доставались его отцу. Если среди родственников сироты оказывался опытный и достойный доверия человек, он назначал его опекуном мальчика; если нет, то он выделял достаточные средства из даров, причитавшихся отцу ребенка, чтобы содержать сироту, а затем определял его к тому, кто должен был следить за его обучением и воспитанием. Он никогда не встречался со стариком без того, чтобы не проявить к нему любезных знаков уважения и доброжелательства, не оставить его без подарка».

Баха ад-Дин так писал о воспитании юного Саладина: «Воспитанный под неусыпным присмотром отца, впитавший в себя те высокие принципы, пример которых являл ему отец, он вскоре стал проявлять признаки того счастья, которое впоследствии всегда сопутствовало ему, а также наклонности прирожденного повелителя. Справедливый правитель Нур ад-Дин Махмуд, сын Занги, способствовал его возвышению и, в знак того, что уверен в нем и высоко ценит его, взял его на службу к себе и ввел в круг своих друзей. Чем выше поднимался Салах ад-Дин, тем более явственно проявлялись качества, которые позволили ему подняться еще выше».

Саладин неуклонно исполнял все предписания ислама. Баха ад-Дин свидетельствует: «Что касается молитв, он всегда неукоснительно читал намазы жамаатом (сообща с другими людьми) и как-то сказал, что в течение нескольких лет совершал все обязательные молитвы жамаатом. Если он болел, то посылал за кем-нибудь и, заставляя себя подняться на ноги, под его руководством совершал молитву жамаатом. Он регулярно читал раватибы обязательных молитв, кроме того, совершал намаз (тахажуд), если просыпался ночью. Если он не просыпался, то этот намаз он совершал до наступления утренней молитвы. До тех пор пока он оставался в сознании, он никогда не оставлял совершения молитв. Я видел, как он неукоснительно выполнял долг во время последней болезни и прекратил выполнять его только в последние три дня жизни, когда впал в беспамятство. Когда он находился в пути, в отведенные для молитвы часы он сходил с коня…

Ему пришлось пропустить несколько дней поста, которые он не смог соблюсти во время своих частых болезней. В обязанности ал-Кади ал-Фадиля (Достойнейший судья)[1] входило вести счет таким дням. Правитель начал возмещать пропущенные им дни поста в Иерусалиме в том году, в котором умер, — и ему надо было еще поститься за два рамадана, пропущенные по причине телесной немощи и постоянных тягот подвигов на пути Аллаха, все остальные посты к тому времени он уже возместил.

Его здоровье не способствовало посту, однако, вдохновленный Аллахом, в тот год он решил возместить пропущенное. Мне довелось вести счет этим дням, поскольку тот кади (судья) отсутствовал. Все доводы, которые употреблял врач, чтобы отговорить его от поста, не имели ни малейшего успеха. Правитель не желал слушать его и говорил: «Я не знаю, что может произойти». Складывается впечатление, что Господь вдохновлял Салах ад-Дина исполнить его долг, возместив пропущенное, и он продолжал поститься до тех пор, пока не возместил все дни поста».

Глубокая набожность Саладина не вызывает сомнений. Всю жизнь он мечтал совершить хадж — паломничество в Мекку, что считается обязанностью каждого правоверного мусульманина. По словам Баха ад-Дина, в последний год своей жизни Саладин «принял решение и отдал приказы о подготовке к путешествию, и все уже было готово, чтобы пуститься в путь, но он решил отложить паломничество на следующий год, так как ему требовалось время и у него не было средств, необходимых для человека его ранга».

Еще Саладин очень любил слушать, как ему читают Коран и хадисы, и Коран и многие хадисы знал наизусть, хотя до хафиза ему было далеко. По свидетельству Баха ад-Дина, «когда правитель проводил ночь в алькове (своего шатра), он часто просил стражника прочитать ему два-три, а то и четыре джуза. Когда он был на публичных приемах (мажлисах), он просил осведомленных о его обычае людей прочитывать от одного до двадцати, а то и более аятов (стихов Корана). Однажды, проходя мимо маленького мальчика, который сидел рядом с отцом и очень хорошо читал Коран, он отдал ему еду, которая была приготовлена для него самого. Он также подарил ему и его отцу часть урожая с некоего поля.

Сердце у него было исполнено смирения и сострадания; слезы легко наворачивались на его глаза. Когда он слушал чтение Корана, его сердце таяло, а по щекам обычно струились слезы…

Он сам очень любил читать хадисы, поэтому часто приглашал меня в свои покои, и там, окруженный книгами хадисов, которые собрал, он начинал читать; и всякий раз, когда доходил до хадиса, содержащего назидательный фрагмент, он становился таким растроганным, что на глаза его наворачивались слезы.

Он проявлял величайшее почтение ко всему религиозному, открыто утверждая, что верит в воскресение и восстание из могил телами [т. е. не только духовное, но и телесное Воскрешение, как это принято у христиан] и в то, что добродетельные будут в раю, а злодеятели — в аду. Он твердо верил во все, что ниспослано из учения Божественного закона, всем сердцем принимая его положения. Он терпеть не мог философов (приверженцев античной философии. — А. В.), еретиков (тех, кто отвергал личностные атрибуты Божества, настаивая, что сущность Бога безличностна и абстрактна. — А. В.), материалистов, всех противников правоверия. Он даже приказал своему сыну ал-Малику аз-Захиру, правителю Алеппо, да усилит Аллах его помощников, казнить молодого человека, известного как ас-Сухраварди, который пренебрегал требованиями Божественного закона, считая их ложными, и по приказанию Салах ад-Дина тот был казнен.

Глубоко веря в Бога, он… рассматривал Его как величайшую опору и всегда уповал на Него».

В XII веке Арабский халифат, где правила династия Абассидов, был раздроблен на несколько фактически независимых государств. Слабость арабов позволила крестоносцам во время Первого Крестового похода в 1099 году захватить Иерусалим — город, священный для представителей трех мировых религий: иудеев, христиан и мусульман.

Арабский историк XIII века Ибн аль-Асир оставил нам такое свидетельство о взятии Иерусалима крестоносцами в 1099 году, сопровождавшемся массовым истреблением мусульманского населения: «После тщетных попыток взять Акру франки пошли на Иерусалим и более сорока дней осаждали его. Они построили две башни, одну из которых, со стороны Сиона, мусульмане тут же сожгли, перебив тех, кто был внутри нее. Но не успела она догореть, как прибыл гонец, просящий помощи, так как город был взят с другой стороны. Действительно, город был взят с северной стороны, утром в пятницу (22-го дня месяца шаабан 492 года (15 июля 1099 года). Жителей Иерусалима перерезали. Целую неделю франки истребляли мусульман. Небольшой горстке людей удалось укрыться в часовне Давида, где они продержались несколько дней. Франки пообещали сохранить им жизнь и, сдержав свое слово, дозволили ночью уйти в Аскалон, где те и поселились. В мечети Аль-Акса франки, напротив, убили более 70 000 человек (!), среди которых было большое число имамов, мусульманских священников, богомольцев и отшельников, покинувших свою землю для того, чтобы найти пристанище в этих святых местах. Из мечети Омара они украли больше 49 канделябров из серебра, каждый весом в 3600 драхм[2], большой светильник из серебра, весом в 40 сирийских фунтов, и другие канделябры поменьше (150 из серебра и больше 20 из золота), и многие другие ценные вещи. Сумевшие сбежать сирийцы вместе с кади Абу Саид аль-Харави пришли в Багдад. Они обратились к халифу с рассказом, от которого на глаза наворачивались слезы и сердце сжималось в груди. В пятницу они пришли в Большую мечеть и просили о помощи, плача и заставляя плакать других, рассказывая, что мусульманам пришлось пережить в Святом городе: грабежи, убитые мужчины, плененные женщины и дети. По причине тяжких испытаний, которые им довелось пережить, они прервали пост».

Возможно, число 70 тыс. погибших значительно преувеличено. Однако не вызывает сомнения, что крестоносцы устроили в Иерусалиме массовую резню, уничтожив не только большинство защитников города, но и тысячи мирных жителей, а остальных обратили в рабство. По контрасту с этим поведение Саладина после взятия Иерусалима в 1187 году выглядит просто благородным.

Причина крестовых походов была в том, что с конца X века действовал принцип майората: все земельное владение доставалось только старшему сыну. Кроме того, постоянные неурожаи в Западной Европе в 80–90-е годы XI века, вызванные засухами и наводнениями, вызывали голод и массовое разорение крестьян, а вслед за ними — и их владельцев, мелких феодалов, пополнявших ряды странствующего рыцарства, жившего за счет либо службы у магнатов, либо самого настоящего разбоя. Идея крестовых походов с целью освобождения Гроба Господня должна была выбросить всю эту беспокойную массу на Ближний Восток, где рыцари рассчитывали обзавестись поместьями и богатой военной добычей. Примерно по той же причине царь Иван Грозный отправил атамана волжских казаков Ермака покорять Сибирь, чтобы избавить от их разбоев волжский торговый путь, ставший русским после завоевания Казанского и Астраханского ханств.

Государства крестоносцев простирались от Малой Азии до Синайского полуострова, но ограничивались только узкой прибрежной полосой, лишь в районе Иерусалима вдаваясь в глубь Палестины. Они полностью охватывали территорию, через которую шла в то время торговля Европы с Индией и Китаем, никакой лишней территории не занимая. Тем самым крестоносцы обладали монополией на торговлю Европы со странами Востока.

Британский историк и писатель Робери Ирвин так характеризует взаимоотношения мусульман и крестоносцев (франков): «Представители мусульманской и франкской военной аристократии не только воевали друг с другом, но и поддерживали дипломатические и светские отношения. Им иногда случалось приятно проводить время в обществе друг друга и даже вместе охотиться. Мусульмане и христиане торговали друг с другом, купцы постоянно курсировали между Дамаском и христианской Акрой. Путешественник Ибн Джубайр отмечал, что «солдаты занимались своей войной, а люди жили мирно». Однако, несмотря на подчас тесные связи мусульман с христианами, культурообмен был невелик. Близость совсем необязательно подразумевает понимание. Согласно трактату «Море драгоценных добродетелей», книги чужеземцев не заслуживали того, чтобы их читали; к тому же «любой, кто верит в рождение Бога из чрева женщины, совершенно безумен; с ним не следует разговаривать, у него нет ни разума, ни веры»…

Рейнальд де Шатийон, правитель Керака, знал арабский и находился в тесных отношениях с бедуинами Трансиордании. Рейнальд Сидонский не только говорил по-арабски, но и взял к себе на службу арабского ученого для составления комментариев к книгам на этом языке. Однако на Латинском Востоке ни одна арабская книга не была переведена ни на латинский, ни на французский, да и арабы со своей стороны не проявляли никакого интереса к западной литературе. В 1160-х годах иерусалимский король Амальрик привез из Египта арабского врача Абу Сулеймана Давуда для лечения своего сына Балдуина, больного проказой. Но чаще случалось, что мусульмане обращались к врачам-христианам. Мусульманские и христианские аристократы на Ближнем Востоке восхищались религиозным фанатизмом и военным искусством друг друга, но не интересовались чужой культурой. Культурный обмен происходил в другом месте и в другое время — арабская ученость проникла в христианский мир через Испанию, Сицилию и Византию».

Действительно, ведь в Палестине собрались воины, а не книжники, да и мусульман крестоносцы интересовали прежде всего как опасные и жестокие враги, а не как носители иной культуры, из которой неплохо бы что-нибудь заимствовать.

Выстроив в удобных для обороны местах замки, крестоносцы обложили различными повинностями крестьян, как переселенцев из Европы, так и местных арабов, греков и сирийцев. Формально их владения подчинялись королю Иерусалима, но фактически были независимы. Их правители сами вершили суд и расправу, устанавливали законы, объявляли друг другу войны и заключали мир. Многие из них не брезговали разбоем, нападая на купеческие караваны и торговые корабли. Торговля приносила крестоносцам значительные доходы. По подсчетам французского историка Фернана Броделя, торговый оборот между Западом и Востоком за XII век увеличился в 30–40 раз. Большую роль в государствах крестоносцев играли военно-рыцарские ордена — тамплиеры и иоанниты (госпитальеры). Их члены принимали монашеские обеты целомудрия, бедности и послушания начальству. Помимо этого, они клялись сражаться против иноверцев и защищать христиан. Во главе каждого ордена стоял великий магистр, которому подчинялись несколько сотен рыцарей. В действительности духовно-рыцарские ордена были богатейшими корпорациями своего времени. Основные доходы приносили рыцарям финансовые операции, торговля и пиратство.

Враждуя с одними мусульманскими правителями, крестоносцы заключали с другими союзы и обменивались подарками. Единства среди мусульман не было. Ближний Восток, как и Европа, находился в состоянии феодальной раздробленности: сторонники багдадского халифа враждовали с шиитской династией Фатимидов в Египте, а тюркская империя Сельджукидов раскололась на части, контроль над которыми перешел к губернаторам — атабекам. Среди них были и Зангиды, которые сделали своей целью изгнание франков из Палестины, и особенно из Иерусалима. Кроме христианских и иудейских святынь там находились и исламские, включая мечеть Куббат ас Сахр (Купол скалы), откуда пророк Мухаммед, по преданию, поднялся на небо на крылатом коне Бораке. После завоевания города крестоносцами все они были превращены в христианские храмы, и Нур ад-Дин Занги поклялся их вернуть. Его помощником в этом деле стал Саладин.

Династия Фатимидов зародилась в Египте. Фатимиды происходили из Северной Африки и правили Египтом с 966 по 1171 год. Они основали Каир (Аль-Кахира, «Победоносный») — нынешнюю столицу страны. Фатимидские халифы вели свое происхождение от Фатимы, дочери Пророка и жены халифа Али, вдохновителя шиизма и первого имама в учении шиитов. Суннит Нур ад-Дин Занги контролировал Сирию и значительную часть Месопотамии. Под властью суннитских халифов Абассидов оставалась лишь часть Месопотамии, прилегающая к Багдаду, и Аравийский полуостров. Арабские властители Северной Африки и Кордобского эмирата также не признавали власть багдадского халифа.

В эти времена был куда больший спрос на воинов, чем на богословов. И, следуя традициям семьи, Саладин был принужден выбрать военную карьеру. Он служил командиром отряда конных воинов под началом своего дяди Асад ад-Дин Ширкуха, который тогда был эмиром (правителем-военачальником) Дамаска и Алеппо.

В 1163 году 26-летний Саладин неожиданно получил приказ отправиться в поход на Египет вместе со своим дядей Ширкухом. Будущего египетского властителя это не обрадовало. Впоследствии он вспоминал: «Мой дядя Ширкух повернулся ко мне и сказал: «Юсуф, оставь все дела и отправляйся туда!» Этот приказ прозвучал для меня как удар кинжала в сердце, и я ответил: «Клянусь Аллахом, даже если бы мне отдали все египетское царство, я бы не поехал туда!» Чувствовалось, что у молодого человека предстоящий поход большого энтузиазма не вызывал. Тем более что предстояло идти в страну еретиков-шиитов.

Саладин не ставил египетский поход себе в заслугу: «Я начал с того, что сопровождал моего дядю. Он завоевал Египет и потом умер. И тогда Аллах дал мне в руки власть, которой я совсем не ожидал». Действительно, хотя Саладин получил огромную выгоду от египетской экспедиции, он сам не сыграл в ней главной роли. Не больше преуспел в этом и Нур ад-Дин, хотя Египет покорили его войска.

Поход в Египет начался после того, как египетский визирь Шавир, проиграв в декабре 1162 года борьбу своему политическому сопернику, бежал в Сирию и попросил у Нур ад-Дина военной поддержки. Интересно, что из пятнадцати визирей, правивших Египтом до Шавира, только один умер своей смертью. Остальных либо повесили, либо обезглавили, либо зарезали, либо распяли, либо они были просто растерзаны толпой. Одного визиря убил его приемный сын, другого — родной отец. Шавир тоже поспешил уничтожить своего предшественника и всю его семью и прибрал к рукам его золото, драгоценности и дворцы.

В 1163 году изгнанный из Египта по приказу фатимидского шиитского халифа Аль-Адида опальный визирь Шавир ибн Муджир попросил военной поддержки у Нур ад-Дина. Шавир обещал оплатить все расходы на экспедицию, признать правителя Алеппо и Дамаска своим сюзереном и выплачивать ему ежегодно треть государственных доходов. У Шавира была довольно бурная биография. Будучи правителем Верхнего Египта, он убил визиря фатимидского халифа Египта аль-Адида и захватил пост визиря. Однако затем он был изгнан с этого поста Абу-л-Ашбалем Даргамом, дворцовым префектом, и бежал к Нур ад-Дину, надеясь получить у него помощь. В происшедшем в 1164 году сражении Даргам был убит.

После того как западные рыцари овладели Аскалоном, последним оплотом Фатимидов в Палестине, путь в Египет оказался открыт. Чехарда визирей не способствовала организации отпора крестоносцам, которым Фатимиды начиная с 1160 года платили ежегодную дань. Сразу после свержения Шавира иерусалоимский король Амори (Амальрик) I вторгся в страну под тем простым предлогом, что причитавшаяся ему по договору сумма дани в 65 тыс. динаров не была выплачена вовремя. Пройдя через Синай, он попытался начать осаду города Бильбис, расположенного на одном из нильских рукавов. Однако защитники города, воспользовавшись тем, что уже наступил сентябрь и в Ниле начался приток воды, разрушили несколько дамб, и крестоносцам пришлось ретироваться в Палестину. Правда, по другой версии, египтяне откупились от Амори, выплатив ему требуемую дань.

Нур ад-Дин был полон решимости не допустить захвата Египта крестоносцами, что создало бы серьезную угрозу Сирии.

Халифат Фатимидов в Египте представлял собой исламское шиитское государство, и Нур ад-Дин понимал, что утвердить там власть суннита будет сложно. Однако сирийский владыка знал, что крестоносцы, владевшие Иерусалимом, стремятся покорить Египет, и решил воспрепятствовать этому.

Ширкух повел сирийское войско в Египет и быстро вернул Шавира к власти. Однако визирь и не думал выполнять данные ранее обещания подчиниться Нур ад-Дину, а вместо этого потребовал, чтобы сирийские войска покинули Египет, и пошел на союз с крестоносцами. Во время первого похода в Египет Саладин не совершил ничего выдающегося, хотя и показал себя неплохим воином.

Посмотрим, какой военной силой располагали Нур ад-Дин, Ширкух и Саладин. В бою тюркское войско султана Нур ад-Дина применяло следующие приемы.

Если битва происходила на открытой местности, то считалось, что необходимо иметь в составе войска достаточно пехотинцев. Чтобы не оказаться неожиданно в окружении, нужно было организовать заслон из разведчиков и дозорных. Следовало избегать боя на такой местности, где нельзя было оценить силы противника, т. е. на местности, которая не просматривается полностью с позиций своих войск. Часть войска следовало держать в резерве и выделять достаточно сил для охраны флангов, а также для тылового прикрытия. Место для сражения нужно выбрать заранее и с таким расчетом, чтобы солнце светило неприятелю в лицо, и ветер дул в его сторону.

Части, находящиеся в тылу, следовало размещать за такими природными преградами, как река, болото или обрывистый берег, чтобы избежать окружения. Лагерь должен быть хорошо укреплен. Не следовало кавалерии поспешно пускаться в погоню за отступающим неприятелем, оставляя свою пехоту в одиночестве. Ведь неприятельское наступление может быть уловкой. Все части армии должны иметь возможность взаимодействовать на поле боя.

Нур ад-Дин очень любил отделить кавалерию противника от его пехоты и изматывать неприятеля беспрерывными атаками. Всадники его армии, вооруженные луками и стрелами, демонстрировали чудеса джигитовки. Они кружились вокруг вражеской колонны, стараясь атаковать ее с флангов, совершали налеты на арьергард, они выпускали тучу стрел, после чего скрывались из виду.

Если удавалось раздробить вражеский отряд и ослабить его кавалерию за счет обстрела ее из луков, тюркская конница перестраивалась в лаву и стремительно атаковала противника, громя его по частям.

Эта манера ведения боя была незнакома крестоносцам, чья тяжелая конница не могла действовать издали. Чтобы противостоять тактике преследования, которую с успехом применяли Нур ад-Дин и другие тюркские военачальники, крестоносцы стали также использовать легкую кавалерию, в которую они нанимали тех же тюрок-сельджуков. Однако в борьбе против соотечественников эта кавалерия была не очень надежна.

Если битва происходила в развернутом строю, то, как считал военный теоретик Аль-Туртуси, современник Нур ад-Дина, войско следует делить на центр и два крыла. Он предлагал строить бойцов в три шеренги. В первом ряду находились пехотинцы с большими щитами. Они опускались на левое колено, выставляя впереди себя щиты и держа в руках длинные пики, воткнутые в землю под углом в сорок пять градусов. В запасе они имели остроконечные дротики. Второй ряд составляли лучники. Они должны были засыпать противника стрелами. А если неприятель под градом стрел сумел приблизиться к первой шеренге, то лошади натыкались на пики, а всадники попадали под удары дротиков.

В третьем ряду находилась конница. А за ней располагались самые отборные войска, которые должны были прикрыть отход в случае поражения или составить ударный отряд, который в случае успеха должен ворваться в лагерь противника. Хороший полководец должен был точно определить момент перехода в наступление. С началом битвы главная проблема состояла в том, чтобы сохранить управление войсками. В идеале пехота, располагавшаяся в центре, сдержав натиск врага, затем отходила на фланги и освобождала поле битвы для конницы, которая должна была атаковать врага, затем сымитировать отступление и подставить неприятельскую конницу под атаку ударного отряда, а затем преследовать врага до самого лагеря.

Во время проведения ложного отступления надо было успеть развернуть конницу для проведения контратаки, пока войска на флангах скуют отряды противника, не участвовавшие в погоне. При этом преследующая конница попадала в клещи.

Приемы ведения боя сильно зависели от рельефа местности. Для легкой кавалерии удобней было действовать на равнинной местности, тогда как пересеченная местность и горы ограничивали ее маневр. На такой местности тюркской коннице было трудно уйти от удара тяжелой рыцарской кавалерии.

Крестоносцы противопоставляли мусульманским войскам свою тактику. Атаке тяжеловооруженной рыцарской коннице мусульманские пехота и кавалерия не могли противостоять. Но тут возникала проблема сохранения боевого строя в ходе атаки. Чтобы противостоять тюркской коннице, надо было не допустить деления/дробления боевого порядка на части. Рыцари неизменно смыкали свои ряды, какие бы тяжелые потери они ни несли.

Умение сохранять строй было еще более важно для крестоносцев, если им предстояло сражаться не на заранее выбранном поле битвы, а прямо на марше. Любая брешь в колонне давала противнику возможность разбить армию на части. Поэтому движение колонны организовывалось с авангардом, арьергардом, с отрядами охранения на флангах. Главную роль в боевом охранении играли конные лучники.

В столкновениях с армиями различных сельджукских эмиров армии Нур ад-Дина, Ширкуха, а потом и Саладина одерживали победы благодаря численному превосходству своей конницы. Ведь их противники следовали той же тактике, что и они сами. Пехота же мусульманских армий состояла из подневольных арабских крестьян.

Успех атаки армады рыцарей зависел от того, удастся ли завязать с противником рукопашный бой и подавить его своим тяжелым вооружением. Но после первой же атаки строй рыцарей нарушался и становился уязвимым для неприятельских контратак. Поэтому атака обязательно должна была быть успешной, чтобы враг был непременно разбит и не имел возможности увернуться от удара.

А вот что писал о тактике сторон Вальтер Скотт в своем романе «Талисман»: «Саладин, величайшее имя, самый прославленный из полководцев в истории Востока, узнал по горькому опыту, что его легко вооруженные всадники не были способны в рукопашном бою противостоять закованным в латы франкам; в то же время ему внушал ужас отважный характер его противника Ричарда. Но если его армии и были не раз разбиты в больших сражениях, численность его войск давала сарацину преимущество в мелких схватках, столь частых в этой войне.

По мере того как уменьшалась наступающая армия, численность войск султана увеличивалась; они становились смелее, все чаще прибегая к партизанской войне. Лагерь крестоносцев был окружен и почти осажден лавинами легкой кавалерии, напоминающими осиные рои, — их легко уничтожить, когда они пойманы, но у каждой осы есть крылья, чтобы ускользнуть от более сильного противника, и жало, чтобы причинить ему боль. Происходили постоянные безрезультатные стычки передовых постов и фуражиров, которые стоили жизни не одному храброму воину, перехватывались обозы, перерезались пути сообщения.

Средства для поддержания жизни крестоносцам приходилось покупать ценой самой жизни. А вода, подобно воде Вифлеемского источника, предмету вожделения одного из древних вифлеемских монархов — царя Давида, как и раньше, покупалась лишь ценою крови.

В большинстве случаев непреклонная решимость и неутомимая энергия короля Ричарда спасали крестоносцев от поражения. Вместе со своими лучшими рыцарями он всегда был на коне, готовый ринуться туда, где была наибольшая опасность. Он не только часто оказывал неожиданную помощь христианам, но и наносил поражения и расстраивал ряды мусульман в тот момент, когда они уже были уверены в победе. Но даже железное здоровье Львиного Сердца не могло безнаказанно выдержать перемен этого губительного климата при таком умственном и физическом напряжении. Его поразила одна из изнурительных и ползучих лихорадок, столь характерных для азиатских стран. Несмотря на большую силу и еще большее мужество, он уже не мог сесть на коня. Позднее он уже не мог и посещать военные советы, временами созываемые крестоносцами».

Таким образом, на стороне мусульман было как значительное численное превосходство, так и гораздо большая, чем у европейцев, устойчивость к местным болезням, что давало им существенные преимущества, частично компенсирующие превосходство крестоносцев в вооружении и в уровне обученности военному делу. Но основных успехов мусульмане достигли в ведении партизанской войны — в нападении на небольшие группы и обозы крестоносцев.

Но вернемся к египетским делам. Главным препятствием для крестоносцев на пути к Нилу была обширная полупустыня Синая. Пришлось грузить на верблюдов несколько сотен бурдюков с водой. А вот сирийской армии, чтобы дойти до Египта, надо было идти через Палестину, рискуя подвергнуться атакам со стороны крестоносцев.

Поэтому, когда Ширкух двинулся на Каир в апреле 1164 года, армия Нур ад-Дина совершала отвлекающий маневр, чтобы увести Амори и его рыцарей на север Палестины. Ширкух в сопровождении двух тысяч всадников направился на восток, прошел по восточному берегу Иордана, а на южном побережье Мертвого моря повернул на запад, переправился через Иордан и двинулся к Синаю. Армия шла в удалении от побережья, чтобы ее не обнаружили. 24 апреля Ширкух овладел Бильбисом, важным египетским портом, и 1 мая разбил свой лагерь около Каира. Застигнутый врасплох Дирхам не успел организовать оборону. Всеми покинутый, он был убит при попытке бежать, и его тело бросили на растерзание уличным собакам.

Как только Шавир возвратился к власти, он забыл об обещаниях и потребовал, чтобы Ширкух немедленно покинул Египет. Последний ответил, что останется в Египте, невзирая ни на что.

Вот как описывает обстоятельства первого египетского похода Баха ад-Дин: «Некий человек по имени ад-Даргам поднял восстание против Шавира, визиря египтян, намереваясь сместить его с поста визиря. Шавир собрал против него великое множество воинов, но не мог одержать победу над ним даже при поддержке такой армии.

Соперник заставил его покинуть Каир, а его старший сын был убит в ходе восстания. После этого визирем стал ад-Даргам. Существовал обычай, согласно которому тот, кто возглавил успешное восстание против визиря (халифов-Фатимидов), полноправно занимал пост, за который боролся. Разумеется, вся полнота власти основывалась на армии визиря, а визирь носил титул султана. Халифы старались не вникать в детали и следовали этой политике с момента создания своего доминиона. Потерпевший поражение и изгнанный из Каира Шавир немедленно направился в Сирию и, явившись ко двору Нур ад-Дина ибн Занги, попросил у него войска, чтобы сражаться со своими врагами. Нур ад-Дин приказал Асад ад-Дину идти на укрепленный Миср и восстановить права человека, обратившегося к нему за помощью, а также оценить состояние и ресурсы страны. Это случилось в 557 г. (1163 г.). Асад ад-Дин немедленно начал готовиться к походу, а когда он отправился в Египет, то взял с собой племянника (Салах ад-Дина).

Последний отправился в поход против воли, но дядя нуждался в нем, чтобы он командовал армией и помогал ему советами. Они с Шавиром прибыли в Миср во второй день месяца жумада II того же года. Их прибытие стало великой неожиданностью и вселило страх в местных жителей. Шавир, получив поддержку Асад ад-Дина, одержал победу над своим соперником и вернулся на свой пост. Асад ад-Дин навязал договор на своих условиях и, восстановив власть (Шавира), собрал точные сведения о состоянии и ресурсах страны, после чего отправился в обратный путь (в Сирию). В его сердце зародилась мечта самому стать правителем Египта, ибо он видел, что в этой стране определяют случай и слабость власти. Он отправился в Сирию 7-го дня месяца зу-л-хижжа вышеупомянутого года. Он не принял окончательного решения и не решил ни единого вопроса, не посоветовавшись предварительно с Салах ад-Дином, такого высокого мнения он был об удачливости и везучести, которые, казалось, сопутствовали тому во всем, и так высоко он ценил здравый смысл своего племянника и успехи, которых он достигал во всех своих начинаниях. По возвращении в Сирию он стал составлять планы и размышлять, каким образом можно оправдать свой новый поход в Египет. Его мысли были полностью заняты этим проектом, и вплоть до 562 г. (1166 г.) он продолжал обсуждать и составлять свои планы совместно со своим господином, справедливым правителем Нур ад-Дином ибн Занги».

Шавир, не надеявшийся на верность египетской армии, попросил у Амори помощи против Ширкуха. Ширкух немедленно решил покинуть окрестности Каира, где он стоял лагерем, и занял Бильбис. Там он оборонялся несколько недель.

Ибн аль-Асир утверждает: «Когда Нур ад-Дин увидел, как развиваются дела в Бильбисе, он решил начать большое наступление против франков, чтобы заставить их покинуть Египет. Он написал всем мусульманским эмирам, требуя от них присоединиться к джихаду, и подверг атаке сильную крепость Харим, около Антиохии. Все франки, оставшиеся в Сирии, собрались, чтобы дать ему отпор, среди них был князь Боэмонд, властитель Антиохии, и граф Триполи. В ходе сражения франки были разбиты. Они потеряли две тысячи убитыми, а их князь и граф попали в плен. Сразу после победы Нуреддин велел собрать знамена крестоносцев, а также снять белокурые шевелюры некоторых франков, убитых в бою. Потом, поместив все это в мешок, он отдал его одному из самых осмотрительных своих людей и сказал ему: «Ты без промедления отправишься в Бильбис, сделаешь все, чтобы проникнуть в город, и отдашь эти трофеи Ширкуху, сообщив ему, что Аллах даровал нам победу. Он выставит трофеи на стенах, и это представление посеет ужас среди неверных».

Победа Нур ад-Дина у Харима заставила франков вернуться в Палестину. Пленение молодого Боэмонда III, преемника Рено во главе княжества Антиохия, которому Амори во время своего отсутствия поручил заниматься делами Иерусалимского королевства, а также гибель его людей заставили короля искать компромисс с Ширкухом. После нескольких встреч они оба согласились одновременно покинуть Египет. Начавшаяся война длилась недолго и кончилась боевой ничьей: и крестоносцы, и сирийцы покинули Египет. Пока что Нур ад-Дину не удалось взять Египет под свой контроль. В выигрыше остался только Шавир.

Баха ад-Дин писал: «В месяц жумада II, в году 565 (в феврале — марте 1170 г.), случилось так, что его отец, Наджм ад-Дин Айюб, прибыл, чтобы соединиться с ним. Побуждаемый тем уважением, которое он неизменно испытывал по отношению к отцу, он предложил уступить ему всю ту власть, которую обрел; однако Айюб ответил: «Мой дорогой сын, помни, что Господь не избрал бы тебя на это место, если бы решил, что ты недостоин его. Когда судьба улыбается нам, мы не должны пытаться изменить ее предопределение». Затем султан возложил на него управление казной всего царства. Салах ад-Дин продолжал пользоваться абсолютной властью в качестве визиря до смерти ал-Адида Абу Мухаммада Абд Аллаха, последнего из египетских халифов (Фатимидов)».

Нур ад-Дин тем временем старался упрочить свою власть в Сирии, приведя к покорности своевольных эмиров. Как сообщает Баха ад-Дин, «в месяц мухаррам 566 г. (в сентябре-октябре 1170 г.) Нур ад-Дин освободил город ар-Ракку, а затем, в конце того же месяца, он взял Насибин. В месяц раби II (в декабре 1170 г. — январе 1171 г.) он отвоевал Синжар, а затем двинулся на Мосул, не имея, впрочем, враждебных намерений. Переправившись со своим войском через реку (Тигр) по броду Балад, он разбил лагерь на холме с видом на Мосул, который назвал Крепостью (ал-Хисн). Затем он отправил послание своему племяннику Изз ад-Дину Гази, властителю этого города, уведомляя того о своих дружественных намерениях. Он заключил с ним мирный договор, и 13 дня месяца жумада I (22 января 1171 г.) въехал в Мосул, утвердил племянника в качестве правителя города и выдал за него собственную дочь. Другому своему племяннику, Имад ад-Дину, он отдал город Синжар. Затем, покинув Мосул, пустился в обратный путь в Сирию и вступил в Алеппо в месяце шабан (апреле — мае) того же года».

Как сообщает хронист епископ Вильгельм Тирский, «Ширкух видел, что теперь подходящее время, чтобы выполнить свои клятвы, поскольку без короля некому будет препятствовать его желаниям. И он приказал, чтобы запланированное им раньше было исполнено.

Он расположил свой лагерь перед Каиром и, как будто планировал мирный вход в город, терпеливо оставался там в течение нескольких дней. Как человек предусмотрительный, он никак не демонстрировал своей ненависти. Он тщательно маскировал свои намерения с проницательностью, в которой был мастером. Султан Шавир ежедневно приходил к нему в лагерь в сопровождении обширной свиты и с большой пышностью. После завершения визита и вручения подарков султан, дружелюбно распрощавшись, возвращался в город.

Безопасность этих неоднократно повторявшихся посещений, казалось, обещала благоприятное развитие событий, а тот факт, что султана неизменно принимали с большими почестями, укрепил его уверенность. Он чувствовал себя в полной безопасности и полностью доверял Ширкуху, который замыслил его убить. Ширкух отдал тайный приказ своим людям на следующий день, когда он на рассвете покинет лагерь, якобы чтобы погулять у воды, разделаться с султаном, явившимся с ежедневным визитом. Шавир на следующий день, как обычно, пожаловал в лагерь. На него набросились убийцы и казнили, как и было приказано. Они бросили его на землю, зарубили мечами и отсекли голову. Когда сыновья Шавира увидели, что произошло, они вскочили на коней и ускакали в Каир. Насмерть перепуганные, они пали на колени перед халифом, моля его спасти их жизни. Говорят, халиф ответил, что они могут надеяться сохранить жизнь, если не заключали никаких тайных соглашений с турками. Они тотчас нарушили эту договоренность, отправив гонцов к Ширкуху с предложением мира. Когда халиф об этом узнал, он приказал казнить обоих мечами.

Таким образом Шавар был устранен со сцены и Ширкух выполнил свои намерения. Он оккупировал царство и отправился к халифу, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Он был принят с большими почестями и получил должность султана. Так он завоевал власть силой меча и захватил весь Египет. Но эйфория от головокружительного успеха продлилась недолго. Ширкух не пробыл у власти и года, когда простился с земной жизнью.

Ему на смену пришел Саладин, сын его брата Наджм ад-Дина. Саладин был очень умным человеком. Он был отличным воином, необычайно благородным и великодушным. Но рассказывают, что однажды, когда он прибыл к своему господину, халифу, чтобы воздать ему обычные почести, войдя в помещение, он сбил халифа палкой наземь и убил его. Затем он предал мечу всех детей халифа, чтобы ему не пришлось никому подчиняться, и смог править как халиф и султан одновременно. Он боялся, что, поскольку люди ненавидят турок, однажды халиф прикажет перерезать ему горло. Поэтому он опередил калифа и предал его смерти, которую, как считали, калиф наметил для него.

Когда халиф умер, Саладин завладел королевским богатством, сокровищами и всем имуществом его дома. Будучи человеком слишком благородным, он отдал все солдатам, так что через несколько дней все кладовые опустели и он был вынужден одалживать деньги и оказался в долгу перед своим окружением.

Отношения между Саладином и его номинальным господином постоянно ухудшались в течение первых пяти лет после прихода Саладина к власти в Египте. Создавалось впечатление, что Саладин и Нур ад-Дин вот-вот вцепятся друг другу в глотки, тем самым ликвидировав угрозу нападения для латинских государств Востока. Но, прежде чем произошел окончательный разрыв между двумя мусульманскими лидерами, Нур ад-Дин в 1174 году умер.

Это событие изменило общую ситуацию. Более того, создалось впечатление, что империя, созданная Нур ад-Дином, в ближайшем будущем распадется на ряд конфликтующих между собой государств. Но король Амальрик не успел воспользоваться ситуацией и умер, оставив латинское королевство своему сыну Балдуину».

Только через два года после прихода к власти Саладин основал суннитскую школу права в Каире и заменил судей-шиитов судьями-суннитами. Нур ад-Дин призывал Саладина просто уничтожить халифат Фатимидов и запретить шиизм, но тот ответил отказом, опасаясь, что такое решение вызовет массовые беспорядки.

Заметим, что существуют версии о том, что халиф аль-Адид не был убит Саладином, а умер от тяжелой болезни 13 сентября 1171 года. Через пять дней после его смерти Салах ад-Дин приказал улему провозгласить перед пятничной молитвой имя аль-Мустади, халифа багдадского. Есть также версия, будто последний Фатимид был отравлен. На насильственный характер смерти халифа наводило современников и потомков то обстоятельство, что аль-Адид умер очень молодым — ему было лишь 24 года. Тем не менее прямых доказательств тому, что последний халиф из династии Фатимидов был убит по приказу Саладина или даже лично им самим, нет. Хотя детей халифа он действительно мог распорядиться истребить, чтобы не возникло движения за реставрацию Фатимидов. Это была жестокость и бесчеловечность, но она была вполне в духе своего времени.

Вот что писал о смерти аль-Адида Баха ад-Дин: «Ал-Адид скончался в понедельник, 10 дня месяца мухаррам 567 г. (13 сентября 1171 г.). Вскоре после его смерти Салах ад-Дин, власть которого к этому времени основательно окрепла, приказал читать хутбу с упоминанием имени аббассидского халифа ал-Мустади, и не случилось ничего, что нарушило бы порядок в стране.

Все деньги, хранившиеся в дворцовой казне, он потратил или раздал в качестве подарков. Всякий раз, когда Аллах открывал перед ним казну какого-либо властителя, он раздавал ее содержимое в качестве даров отважным воинам, ничего не оставляя для себя лично. Затем он приступил к подготовке военного похода на территорию, занятую врагами, готовя его с величайшей тщательностью. Нур ад-Дин, со своей стороны, решил воевать (с франками) и пригласил своего племянника, повелителя Мосула, оказать ему поддержку. Этот эмир прибыл со своим войском и служил под началом своего дяди. Поход завершился взятием Арки в месяц мухаррам 567 г. (в сентябре — октябре 1171 г.)».

«После смерти Ширкуха, — рассказывает Ибн аль-Асир, — советники халифа аль-Адида предложили ему выбрать новым визирем Юсуфа, поскольку он был самым молодым и казался самым неопытным и слабым из эмиров во всей армии». Последнее в качестве мотивировки выглядит более чем сомнительным. Приближенные аль-Адида не могли не знать, сколь важную роль играл Саладин при своем дяде, и никак не могли считать его самым слабым из эмиров. Очевидно, дело было в том, что Саладин был главнокомандующим армией и наиболее авторитетным командиром в присланных из Сирии войсках, с позицией которых халиф не мог не считаться.

Ходили слухи, будто Саладин также отравил своего дядю, чтобы самому стать правителем Египта, но Баха ад-Дин тоже свидетельствует о естественной причине смерти Ширкуха: «Асад ад-Дин много ел и до такой степени любил мясные и жирные блюда, что часто страдал от переедания и несварения желудка. После великих мучений он обычно поправлялся; однако когда на него напала жестокая хворь, она вызвала воспаление горла, от которого он и умер. Это произошло 22 дня месяца жумада II вышеупомянутого года (23 марта 1169 г.). После его смерти Салах ад-Дин был облечен верховной властью. Султан вскоре с удовлетворением заметил, что к его правлению относятся уважительно и во всем воцарился порядок. Он щедро тратил деньги, завоевывал все сердца и заставлял всех повиноваться его указаниям. В знак признания той благодати, которую ниспослал ему Аллах, он отрекся от вина и мирских радостей, посвятив себя серьезным делам и трудам. Он никогда не сворачивал с пути, избранного им в это время; день ото дня его усердие возрастало, до того самого момента, когда Аллах, велел ему предстать перед Его милосердным судом. Я слышал, как он говорил: «Когда Аллах дал мне столь легко власть над Египтом, я понял, что Он намерен даровать мне освобождение Побережья [от франкских захватчиков], ибо Он Сам вселил в меня эту мысль». Поэтому как только он прочно утвердился во власти, он начал снаряжать военные походы на территорию, захваченную франками, в район ал-Керака и аш-Шубика[3]. Облака его щедрости и снисходительности проливали свою влагу с таким усердием, что история не знала примеров, подобных той щедрости, которую он проявил в качестве визиря, отвечающего за управление Египтом. Он делал все, чтобы больше укрепить (в Египте) истинную веру (сунну), опираясь на ученых, законников, дервишей и факиров. Люди приходили к нему со всех сторон, прибывали к его двору изо всех уголков страны. Он всегда оправдывал надежды посетителей и никогда не отпускал их с пустыми руками.

Как только Нур ад-Дин узнал, что Салах ад-Дин стал султаном, он отобрал город Эмессу у чиновников, которых Асад ад-Дин поставил наместниками. Это случилось в месяц ражаб в году 564 (в апреле 1169 г.)».

Характерно, что, если верить Баха ад-Дину, до того, как стать правителем Египта, Саладин, как и подавляющее большинство тюркских военачальников, был замечен в грехе винопития. Это немного подрывает тезис о сугубой правоверности будущего султана. Возникают сомнения и о его намерении в молодости избрать религиозную карьеру. Трудно представить мусульманского религиозного авторитета пьющим. В то же время все молодые годы Саладин провел в среде тюркских офицеров, среди которых употребление вина не считалось грехом. Вот когда он стал публичной фигурой, правителем одной из крупнейших мусульманских ближневосточных стран, то он легко отказался от употребления вина, чтобы не компрометировать себя в глазах подданных.

Вступив в должность эмира 26 марта 1169 года, Салах ад-Дин раскаялся «в винопитии и отвернулся от легкомыслия, обратившись к религии». Он сумел привлечь на свою сторону и придворных, и народ.

Саладин был призван во дворец халифа, где получил титул «аль-малик ан-насер» («победоносный князь»), а также отличительные регалии визиря: белый тюрбан с золотой вышивкой, платье и тунику с алой подкладкой, саблю, инкрустированную драгоценными камнями, кобылу рыжей масти с седлом и сбруей, украшенными чеканным золотом и жемчугом, и много других ценных вещей. Выйдя из дворца, он с большой свитой направился в резиденцию визиря. За несколько недель Саладин избавился от тех фатимидских чиновников, чья преданность казалась ему сомнительной, заменив их близкими людьми.

В том же 1169 году группа египетских солдат и эмиров попыталась убить Салах ад-Дина, поскольку он все больше возвышался при хворающем дяде. Но благодаря главе его разведки Али бин Сафьяну был арестован и убит главный заговорщик — суданский евнух, управляющий дворца фатимидов — Наджи Мутамин аль-Кхилафа, которого подвергли страшным пыткам. На следующий день 50 000 суданцев, для которых Наджи был представителем их интересов во дворе, подняли бунт против Саладина. К 23 августа восстание было подавлено.

К концу 1169 года Салах ад-Дин при поддержке Нур ад-Дина одержал победу над крестоносцами и византийцами вблизи Думьята. Весной 1170 года Нур ад-Дин по просьбе Салах ад-Дина отправил его отца в Каир.

В октябре 1169 года Амори прибыл в Египет в пятый и последний раз в надежде овладеть портовым городом Дамьеттой в дельте Нила. Мануил Комнин, встревоженный появлением сподвижника Нур ад-Дина во главе фатимидского государства, послал на помощь крестоносцам свой флот. Но у византийцев не хватало продовольствия, а их союзники отказались снабжать их. По истечении нескольких недель Саладин вступил в переговоры с византийцами и без труда уговорил их вернуться обратно.

Вот как Баха ад-Дин описал осаду Дамьетты: «Когда франки узнали, что произошло с правоверными и с их собственными войсками, а также увидели, что султан (Салах ад-Дин) устанавливает свою власть над Египтом на прочной основе, они пришли к убеждению, что он освободит Побережье от их власти, уничтожит их колонии и сотрет с лица земли все признаки их правления. Поэтому они объединились с византийцами, намереваясь напасть на Египет и захватить его. Они решили начать с атаки на Дамьетту, так как владеющий этим местом контролирует и сушу, и море; и если бы им удалось захватить ее, то город стал бы для них и базой, и местом, куда можно было бы отступить. Они привезли с собой баллисты, передвижные башни, арбалеты, осадные машины и другие устройства[4]. Услышав эти новости, франки в Сирии оживились и неожиданно напали на мусульман в крепости Акка, которую им удалось захватить и взять в плен ее начальника. Этот человек был одним из мамлюков Нур ад-Дина; его звали Хултух-Знаменосец. Произошло это в месяц раби II того же года (в январе 1169 г.) В месяце ражаб (апреле) умер ал-Имади, старый сподвижник Нур ад-Дина и его великий министр двора. Тогда он был повелителем Баальбека и Тадмора (Пальмиры).

Когда Нур ад-Дин услышал, что франки перешли к боевым действиям и стоят под стенами Дамьетты, он решил отвлечь их внимание; поэтому в месяц шабан того года (565 г., т. е. в апреле — мае 1170 г.) он осадил крепость ал-Керак; затем, услышав, что на него идут франки с Побережья, он снял осаду и пошел им навстречу; однако те ушли раньше, чем он добрался до них. После этого он получил известие о смерти Мажд ад-Дина ибн ад-Дайи, скончавшегося в Алеппо в месяц рамадан 565 г. (в мае-июне 1170 г.). Он принял это событие очень близко к сердцу, ибо этот наместник был главным среди его администраторов. Поэтому он решил возвращаться в Сирию. Прибыв в Аштару, он узнал, что 12 дня месяца шаввал того же года в Алеппо произошло сильное землетрясение, разрушившее большую часть страны. Тогда он отправился в Алеппо, но тут же узнал, что в Мосуле скончался его брат Кутб ад-Дин. Это случилось 22 дня месяца зу-л-хижжа вышеупомянутого года (6 сентября 1170 г.). Это известие настигло его в Талл Башире, и в ту же ночь он выехал в Мосул.

Султан Салах ад-Дин, понимая, что враг намеревался напасть на Дамьетту всеми силами, имевшимися в его распоряжении, срочно перебросил в этот город пеших и конных воинов, известных своим мужеством, продовольственные запасы для гарнизона, военные механизмы и оружие — поистине все, что было необходимо для того, чтобы город выстоял. Размещенным в городе войскам он обещал прислать подкрепление и средства для ведения войны, а также отогнать врага, если тот займет позицию, представляющую угрозу для города. Число даров и подарков (по этому случаю) было огромным, однако в то время он был визирем, обладавшим абсолютной властью, чьи указания подлежали неукоснительному исполнению. Франки, разбившие лагерь у Дамьетты в срок, указанный нами выше, предприняли отчаянное наступление на этот город, но, сражаясь с его гарнизоном, в то же время они были вынуждены сдерживать натиск конницы, которую султан бросил на них с другой стороны. Благодаря эффективным действиям султана и тем продуманным мерам, которые он предпринял для укрепления гарнизона города, Аллах даровал победу мусульманам. Франки, видя, что их планы рухнули и что истинная вера торжествует над неверием, сочли благоразумным отойти подальше от опасности и спасти себе жизнь; поэтому они отступили, разочарованные в своих надеждах и сожалеющие о стольких бессмысленных затратах. Наши люди сразили многих из франков, сожгли их баллисты и овладели их военными складами. Благодаря милости Аллаха и Его помощи город был спасен, меч могущества захватчиков дрогнул, а власть султана была решительно восстановлена».

Император Византии Мануил Комнин отправил в Дамьетту 150 галер на помощь королю Амальрику. Город не был взят, и в декабре 1170 года был подписан договор с Саладином.

Саладин укрепил свою власть и суннитское влияние в Египте, раздав высокие посты членам своей семьи. Он открыл в Каире филиал суннитского Маликийского мазхаба.

В 1170 году Саладин осадил занятый крестоносцами Дарум (современный сектор Газа). Амори I перебросил гарнизон тамплиеров из Газы для защиты Дарума, но Саладин отступил от Дарума и, осадив, быстро взял Газу. Он разрушил город за пределами крепости и убил большинство жителей, после того как они отказались сдать ему город. В том же году он захватил замок Эйлат, важный порт крестоносцев на Красном море, откуда они нападали на мусульманские суда.

Саладин был фактически независимым властителем Египта, лишь формально подчиняясь Нур ад-Дину. Когда тот предлагал ему встречу, Саладин всегда уклонялся от нее. Летом 1171 года Нур ад-Динин потребовал упразднить халифат Фатимидов. Он не хотел, чтобы в зависимой от него стране сохранялась «еретическая» династия. Саладин тоже понимал, что он обладает легитимной властью лишь как визирь халифа аль-Адида. Смерть последнего устраняла эту зависимость.

Упразднение фатимидского халифата дало Саладину политическую независимость. Нур ад-Дин, очевидно, с устранением Фатимидов, наоборот, надеялся низвести Саладина в ранг своего наместника. Саладин же стал полновластным султаном Египта и законным обладателем сказочных сокровищ, накопленных павшей династией Фатимидов. Это, среди прочего, помогло финансировать последующие войны с сирийскими эмирами и крестоносцами, в том числе и взятие Иерусалима.

Как писал французский историк Жозеф Франсуа Мишо, «халиф, ставший пешкой в руках Ширкуха, сделал его своим великим визирем, а после смерти Ширкуха должность эту унаследовал его племянник Саладин, сын Айюба. Вскоре Фатимиды, давно уже потерявшие реальную власть, угасли и физически. Последний халиф Адид умер в отдаленных покоях своего дворца, и смерть его прошла бы незамеченной, если бы начиная с этого времени на знаменах зеленый цвет Фатимидов не сменился на черный Аббасидов и в молитвах не стали поминать только халифа Багдадского».

Мишо дает восторженную характеристику Саладину: «Воспитанный при дамасском дворе под руководством сурового отца, Саладин в молодые годы не обнаруживал стремления ни к славе, ни к власти. Впервые он отличился во время одного из египетских походов Ширкуха при осаде Александрии. Теперь, волею случая оказавшись во главе Египта, он словно переродился: в нем все вдруг увидели человека, рожденного повелевать; его авторитарность сочеталась с набожностью и острым умом — все это, казалось, предназначало молодого эмира для дел необычайных, и имя его уже начинали прославлять поэты. Такая большая популярность не могла не вызвать подозрений Нур ад-Дина, и он направлялся в Египет требовать отчета у своего подчиненного, когда внезапная смерть Нур ад-Дина освободила его от всех беспокойств и дала возможность Саладину в полной мере реализовать свои замыслы. Выступив как лидер всех мусульманских народов Ближнего Востока, он в короткое время стал не только наследником власти Нур ад-Дина, но пожелал выполнить намерения своего предшественника, и ничто лучше не продемонстрировало этого, как обнаруженное им желание продолжать войну против христиан, войну, которую он мыслил и афишировал войной священной».

Саладин сумел утвердить в Египте суннизм, но вместе с тем укрепил свое главенствующее положение в стране. В 1174 году багдадский халиф аль-Мустади признал его египетским и сирийским султаном.

По словам Баха ад-Дина, «франки, услышав о перевороте в Египте и произошедшей там смене правительства, вновь вознамерились захватить эту страну и отправили морем хорошо снаряженное войско. Их флотилия состояла из галер (шати), грузовых судов (тарада), больших кораблей (бутса)[5] и других судов, всего из шести сотен, и было их тридцать тысяч человек (силы крестоносцев, вероятно, преувеличены. — А. В.). Седьмого дня месяца сафар того года (7 сентября 1174 г.) они заняли позицию у этого приморского города (Александрия). Султан послал на помощь ему значительное войско и так деятельно противостоял врагам, что те, охваченные страхом, который Аллах вселил в их сердца, не могли сопротивляться ему и ушли с несбывшимися надеждами, понапрасну израсходовав столько средств. Плотно окружив город, враги всеми силами штурмовали его в течение трех дней, однако Аллах защитил его. Увидев же, что на них идет султан, они поспешно побросали свои баллисты и другие осадные машины; а люди в городе незамедлительно произвели вылазку, захватили эти машины и предали их огню. Это было достопамятное событие, одна из величайших милостей, дарованных (Аллахом) мусульманам».

Как писал советский историк Михаил Заборов, Саладин «физически устранил приверженцев последнего халифа, упорядочил финансы и реорганизовал войско. Его опору отныне составляли воины — курды и сельджуки (заменившие суданцев, берберов и армян)».

Тут надо заметить, что суданцы, берберы и армяне, составлявшие основу армии Египта, не отличались боеспособностью.

Став султаном Египта, Саладин направил смелую экспедицию против крепости крестоносцев Шаубак (Керак и Монреаль) к востоку от Иерусалима, но, когда ее гарнизон уже готов был сдаться, Саладин узнал, что Нур ад-Дин во главе своих войск идет к нему на помощь, чтобы разделить честь взятия крепости. Тогда Саладин тотчас велел своим людям ускоренным маршем вернуться в Каир. В письме к Нур ад-Дину он объяснил свой уход якобы начавшимися волнениями в Египте.

В ответ Нур ад-Дин обвинил Саладина в измене, он пригрозил прийти с войском в Египет. Саладин собрал своих ближайших соратников, среди которых был и его отец Айюб, и стал советоваться с ними, как быть. Отец обратился к Саладину с горячей речью: «Я твой отец, и если здесь есть тот, кто тебя любит и желает тебе добра, так это я. И все же знай, что если Нур ад-Дин придет, ничто не сможет помешать мне пасть перед ним ниц и целовать землю у его ног. Если он прикажет мне отрубить тебе голову моей саблей, я сделаю это. Потому что эта земля принадлежит ему. Ты напишешь ему следующее: “Я узнал, что ты желаешь направить войска в Египет, но тебе не нужно этого делать; эта страна — твоя, и тебе достаточно прислать мне коня или верблюда, чтобы я явился к тебе смирный и покорный”».

А наедине Айюб сказал своему сыну: «Клянусь Аллахом, если Нур ад-Дин попытается забрать у тебя хоть пядь земли, я буду биться с ним до смерти. Но зачем тебе показывать свою гордость открыто? Время на твоей стороне, позволь провидению вершить дело!» Саладин согласился с отцом и послал в Сирию письмо с изъявлением покорности. Похоже, Нур ад-Дин лишь пугал Саладина, не собираясь направляться в египетский поход. Правитель Сирии понимал, что войско Египта, пожалуй, сильнее его собственного и есть риск, что его эмиры перейдут на сторону Саладина.

Вот что об этих событиях пишет Баха ад-Дин: «В году 586 (1172–1173 гг.) он (Салах ад-Дин) пошел во главе своей армии на ал-Керак и аш-Шауба, решив начать с этих мест, потому что они находились ближе всего к Египту и были расположены на дороге, ведущей в эту страну. По этой причине они являлись препятствием для путников, направлявшихся в Египет. Ни один караван не мог пройти по этой территории, если султан не выезжал, чтобы сопроводить его лично. Таким образом, его задача состояла в том, чтобы сделать дорогу более свободной и более простой, установить сообщение между двумя странами, чтобы путешественники могли приезжать и уезжать, не наталкиваясь ни на какие препоны. В году 586 он отправился, чтобы взять эти населенные пункты в осаду, и участвовал во многих боевых столкновениях с франками. В Египет он вернулся, не достигнув никаких успехов в этом походе. Тем не менее награда за этот поход осталась в руках Аллаха. В месяце зу-л-када того же года (в июне — июле 1173 г.) Нур ад-Дин взял Мараш, а месяц спустя овладел Бехнесой».

Возникли проблемы и в Судане. Летом 1172 года нубийская армия осадила Асуан. На помощь губернатору Асуана пришел брат Салах ад-Дина — Туран Шах. Несмотря на то, что нубийцы были разбиты, они вернулись в 1173 году. На этот раз египетская армия в отместку захватила нубийский город Ибрим.

Вот что писал Баха ад-Дин о событиях в Асуане: «Ал-Кинд был одним из египетских чиновников. Он сумел бежать и укрепился в Асуане, где приступил к подготовке заговора. Он собрал войско из чернокожих и заставил их поверить в то, что он собирается сделать себя повелителем страны и восстановить правление местных. Эти люди были одержимы желанием плести интриги, и в их глазах те вещи, которые он замышлял, выглядели сущими пустяками. Когда ему удалось собрать великое множество людей и чернокожее войско, он пошел на Кус и подчиняющиеся ему окрестные области. Султан, которому доложили об этом, послал против мятежников могучее, хорошо вооруженное войско, составленное из людей, которые, зная красоту и благо Египта, боялись его лишиться. Во главе этого войска он поставил своего брата ал-Малика ал-Адиля Сейф ад-Дина, который вышел навстречу врагу, разбил его в яростном бою и убил великое множество противников. Тем самым зло было искоренено, а восстание подавлено. Это произошло 7 дня месяца сафар, в году 570 (7 сентября 1174 г.). Таким образом, основы власти султана были значительно укреплены и обновлены — хвала Аллаху!»

Как писал Р. Ирвин, «Саладин неоднократно заявлял о своей верности Hyp ад-Дину, но на деле практически не помогал ему ни деньгами, ни войском, о которых тот постоянно просил».

Нур ад-Дин не предпринимал никаких шагов против Египта, но просил вернуть 200 тыс. динаров, которые он выделил на армию Ширкуха. Саладин заплатил 60 тыс. динаров, а остальную часть долга — драгоценностями и товарами.

Саладин, понимая, что рано или поздно столкновение с Нур ад-Дином или его преемниками в Сирии неизбежно, решил укрепить свои позиции. Он послал одного из своих братьев, Туран Шаха, в Йемен с задачей завоевать эту горную страну к юго-западу от Аравии. Оккупация Йемена прошла успешно и не встретила сопротивления.

Баха ад-Дин утверждал: «В году 569 (1173–1174 гг.) султан увидел силу своей армии, многочисленность и мужество своих собратьев. Он также услышал, что некий человек по имени Абд ан-Наби ибн Махди провозгласил себя повелителем Йемена и крепостей в этой стране и что он велел произносить хутбу с упоминанием его собственного имени, заявляя, что его владения будут простираться по всей земле и что ему суждено обрести верховную власть.

Султану посоветовали послать против этого человека старшего из его братьев, Шамс ад-Даулу ал-Малика ал-Муаззама Туран Шаха, благородного, возвышенного эмира, выделявшегося редкостными чертами характера. Я слышал, как султан восхвалял благородный нрав и замечательные качества своего брата, «в которых он превосходит меня», как он говаривал. Туран Шах отправился в Йемен в месяц ражаб 569 г. (в феврале 1174 г.), и его руками Аллах даровал нам власть над этой страной. Он [Туран Шах] убил еретика (хариджита), захватившего там власть, сделал себя повелителем большей части страны и одарил дарами и подарками великое множество людей».

В то же время Саладин стремился максимально отсрочить прямое военное столкновение с Нур ад-Дином. Он знал, что сирийские эмиры становятся все более своевольными, да и сам Нур ад-Дин старше его на 22 года, а значит, имеет все шансы умереть раньше. И тогда его держава наверняка распадется и отдельные эмиры станут для Саладина легкой добычей.

В июле 1173 года, меньше чем через два года после событий у Шаубака, произошел аналогичный случай. Саладин отправился в поход на восточный берег Иордана. Нур ад-Дин выступил ему навстречу с войском. Саладин опять поспешил вернуться в Египет, сообщив, что его отец находится при смерти. Айюб как раз в это время впал в кому в результате падения с лошади 31 июля. Он умер 9 августа 1173 года. Нур ад-Дин, понимая, что у него не осталось влияния в Каире, готовился к захвату Египта».

Вот что пишет Баха ад-Дин по поводу смерти отца Саладина: «По возвращении из похода, еще не достигнув Мисра, султан получил известие о кончине своего отца, Наджм ад-Дина. Он был очень опечален, что не был рядом с ним в его последние минуты. Наджм ад-Дин умер, упав с лошади; он очень любил скакать во весь опор и играть в поло. Он играл в него с таким увлечением, что видевшие его говорили: «Этот человек точно погибнет, упав с лошади». Он умер в Мисре (Каире) в 569 г. (1172–1173 гг.).

Но тут правитель Сирии внезапно серьезно заболел, по-видимому, очень тяжелой формой ангины. Его врачи прописали ему кровопускание, но он отказался. «Человеку шестидесяти лет кровь не пускают», — сказал он. Пробовали другие средства, но ничто не помогло. 15 мая 1174 года в Дамаске было объявлено о смерти Нур ад-Дина Махмуда, святого князя, моджахеда, объединившего мусульманскую Сирию и создавшего предпосылки для объединения арабского мира против крестоносцев. Во всех мечетях по вечерам собирались, чтобы читать стихи из Корана в его память. Саладин, хотя и соперничал с Нур ад-Дином, стал продолжателем его дела. Ходили слухи, будто он отравил Нур ад-Дина, но это предположение кажется невероятным, поскольку султан Египта не имел своих людей в ближайшем окружении владыки Сирии, да и симптомы болезни Нур ад-Дина не указывают на отравление.

Вот что пишет о смерти Нур ад-Дина Баха ад-Дин: «Асад ад-Дин, Нур ад-Дин умер от воспаления горла, которое врачи не сумели вылечить. Он скончался в среду, 11 дня месяца шаввал 569 г. (15 мая 1174 г.) в дамасском замке. Преемником его стал сын ал-Малик ас-Салих Исмаил. Салах ад-Дин рассказал мне следующее: “Мы получили сведения, что Нур ад-Дин выразил намерение пойти походом на нас, в Египет, и некоторые члены нашего совета считали, что мы должны выступить против него и открыто порвать с ним. Они сказали: «Мы пойдем в поход против него во всеоружии и изгоним его отсюда, если услышим, что он намеревается вторгнуться на нашу землю”. Я был единственным, кто возразил против этой идеи, сказав: “Мы даже думать не должны о таких вещах”. Споры среди нас не прекращались до тех пор, пока мы не получили известие о его смерти».

Важнейшая функция, которую приходилось исполнять султану, была судебная. Баха ад-Дин свидетельствует: «Наш султан был справедливым, милостивым, сострадательным и готовым прийти на помощь слабым против сильных. Каждый понедельник и четверг он сидел на людях, верша правосудие, и при этом присутствовали законники, кади и люди, сведущие в законах. Выслушивали всех, кто стал жертвой несправедливости, — великих и малых, старух и слабых. Он занимался этим не только тогда, когда находился в городе, но и во время путешествий; и он всегда собственноручно принимал подносимые ему петиции и делал все возможное, чтобы положить конец тем безобразиям, о которых в них сообщалось. Ежедневно он собирал множество таких документов и открывал двери правосудия (для жалобщиков); он никогда не прогонял тех, кто приходил к нему, чтобы пожаловаться на причиненные обиды или потребовать возмещения причиненного ущерба. Ежедневно днем или вечером он проводил час со своим секретарем и писал на каждой петиции тот ответ на нее, который подсказывал ему Аллах».

Согласно Имад ад-Дину, прежде чем Салах ад-Дин покинул Египет в 1174 году, он стал отцом пятерых сыновей. Аль-Афдал, его старший сын, который родился в 1170 году, и Усман, который родился в 1172 году, сопровождали Салах ад-Дина в Сирию. Третий сын, Аль-Захир Гази, стал впоследствии правителем Алеппо. Мать Аль-Афдала родила еще одного ребенка в 1177 году. Согласно Калга-шанди, двенадцатый сын родился 1178 году, и в то же время в списке Имад ад-Дина он выступает в качестве седьмого ребенка. Вдова Нур ад-Дина, Исмат аль-Дин Хатун, вышла замуж за Саладина в сентябре 1776 года. Гази и Дауд были рождены в 1173 и 1178 году. Мать Исхака, родившегося в 1174 году, также родила еще одного сына в июле 1182 года.

Баха ад-Дин утверждал: «Султан испытывал нежную привязанность к своим маленьким детям и все же он по своей воле покинул их и довольствовался тяжкой, трудной жизнью, хотя в его власти было поступить иначе».

Неизвестно точно, сколько именно было детей у Саладина, равно как и сколько у него было жен и наложниц. Дочери восточных монархов вообще редко попадали на страницы исторических хроник, равно как и их жены. Всего же у Саладина было, по некоторым оценкам, четыре или пять официальных жен, от которых он имел не менее 17 сыновей и как минимум одну дочь.

Викарий страсбургского епископа Герхард Страсбургский в 1175 году был послан германским императором Фридрихом Барбароссой к Саладину. Он так описал столичный город Каир: «другой значительный город, Каир, где находится резиденция султана, дворцы его и вельмож, а равно и казармы. Этот город, населенный войском, лежит на Ниле. Здания его весьма роскошны и стоят того, чтобы их посмотреть. Он окружен стеной и лежит среди прекрасных садов. В нем живут сарацины, иудеи и христиане, и каждая народность имеет свое богослужение. Христианских церквей много.

С милю от этого города находится бальзамический сад, занимающий собой около полудесятины. Бальзамное дерево равняется трехлетней виноградной лозе, а листья такие же, как у трилистника. Когда приспевает время в мае, дерево надрезается по способу, известному тем, которые ходят за ним. Вследствие того из дерева начинает сочиться каплями клейкое вещество, его собирают в стеклянные сосуды и держат так шесть месяцев, прикрыв сверху голубиным калом; потом его варят и очищают, после чего жидкость отделяется от густой массы.

Этот сад орошается источником и не допускает для своего употребления никакой другой воды. Заметим, что бальзам не растет нигде в целом мире, кроме этого места. К тому источнику удалилась некогда Св. Дева с нашим Спасителем, спасаясь от преследований Ирода, и долгое время укрывалась там, омывая в воде того источника пеленки ребенка, как то требовалось вследствие его человеческого естества. По этой причине и до настоящего дня этот источник пользуется у сарацин особым почтением, и всякий раз, когда они омывались в нем, они приносили с собой восковые свечи и курения. В день Богоявления туда собирается множество народа из окрестностей, чтобы окунуться в источник.

Сарацины верят в то, что Св. Дева зачала Иисуса Христа от ангела, родила и после пребыла девой. Но, говорят они, этот святой сын Девы был только пророком, и Бог чудесным образом взял его на небо с душой и телом. Они празднуют и его рождество, но отрицают то, что он сын Божий, что он был крещен, распят, умер и погребен. Далее, они уверяют, что не мы, а они следуют учению Христа и апостолов, ибо они обрезаны. Также они веруют в апостолов и пророков и чествуют некоторых мучеников и исповедников Христа.

В Каире находится старая и высокая пальма, которая, когда Св. Дева, проходя мимо нее с нашим Спасителем, хотела достать с нее плод, сама собой наклонилась и после снова выпрямилась. Сарацины, видя то, позавидовали Св. Деве и надрезали дерево в двух местах; но в ту же ночь дерево исцелилось и стояло по-прежнему; до сих пор на нем сохранились следы тех надрезов. Эту пальму сарацины считают святой и каждую ночь освещают ее лампадами.

Есть много и других мест в Египте, где пребывала Св. Дева и которые чтятся и сарацинами, и христианами…

Сарацины верят, что дождутся рая на земле. Тот же рай, в который они вступают по смерти, имеет, по их представлению, четыре реки; одна течет вином, другая молоком, третья медом и четвертая водой. Там, говорят они, растут всякого рода плоды; там можно будет есть и пить все что угодно, и каждый получает ежедневно новую жену; если же кто пал в сражении от руки христианина, то ему даются в раю каждый день девять жен. На мой вопрос, что делается с теми женщинами, которые были уже один день женой, никто не мог дать удовлетворительного ответа…»

Родственники и соратники Нур ад-Дина опасались, что теперь Саладин вторгнется в Сирию. Они постарались задержать отправку сообщения о смерти властителя Дамаска и Алеппо в Каир. Но Саладин, имевший друзей повсюду, послал в Дамаск голубиной почтой искусно составленное письмо: «От нашего заклятого врага нам пришла весть о владыке Нур ад-Дине. Если, упаси Аллах, это известие правдиво, нужно прежде всего избежать того, чтобы в сердцах установилось разделение и безрассудство возобладало в умах, ибо только враг извлечет из этого пользу».

Вражда, вызванная возвышением Саладина, стала непримиримой. В окружении Нур ад-Дина имя Саладина не произносили, а вместо него говорили «выскочка», «неблагодарный», «изменник» и «наглец». Но одиннадцатилетний наследник Нур ад-Дина, ас-Салих, не был серьезным соперником Саладину.

Как отмечает Р. Ирвин, «после смерти Hyp ад-Дина в 1174 году Саладин вошел в Сирию и занял Дамаск, сместив законного наследника — сына султана. Став правителем Египта и Дамаска, Саладин посвятил себя созданию империи, которой должны были бы править члены его клана. Он должен был, по возможности, удовлетворить всех своих родичей, выделив каждому собственный удел. Эта империя создавалась за счет мусульманских соседей Саладина — северной Сирии, Ирака и Йемена. (Однако ему не удалось, несмотря на неоднократные попытки, завладеть Мосулом, которым правил наследник Занги.) На протяжении всего правления Саладина львиная доля его доходов уходила на удовлетворение нужд родственников и приближенных. Щедрость была одним из необходимых атрибутов средневекового мусульманского правителя».

Существует мнение, особенно среди мусульманских историков, что Саладин не стремился к власти и славе. И в поход в Египет он отправился вопреки своему желанию, и Фатимидов не хотел устранять, а когда все-таки вынужден был это сделать, то оказался наследником сокровищ самой богатой мусульманской династии. Это похоже на легенду, подобающую настоящему мусульманскому святому, бескорыстному и не тщеславному. Сам Саладин был непосредственно причастен к формированию этой легенды, никогда не показывая своего тщеславия, а наоборот, демонстрируя, что он всецело озабочен исламским благочестием и соблюдением исламских обрядов. В то же время христианские историки, для которых Саладин никогда не был святым, нисколько не сомневались в его изначальных честолюбивых замыслах. Они, правда, создали другой миф, о Саладине — благородном рыцаре, подобном королю Ричарду Львиное Сердце, но об этом мы подробнее поговорим далее.

Меньше чем через два месяца после смерти Нур ад-Дина, 11 июля 1174 года, от дизентерии скончался Амальрик I. Он завещал Иерусалимское королевство своему сыну Бодуэну IV, юноше тринадцати лет, больному проказой. Византийская армия была разбита в сентябре 1176 года иконийским сельджукским султаном Кылыч Арсланом II в битве у Мириокефалона. Таким образом, оба традиционных соперника Египта и Сирии были существенно ослаблены.

Летом 1174 года сирийские эмиры, объединившиеся в Дамаске вокруг молодого ас-Салиха, искали средства для борьбы с Саладином, не исключая союза с крестоносцами. Саладин направил им послание, где писал: «Если бы ваш покойный султан обнаружил среди вас человека столь же достойного доверия, как я, разве он не назначил бы его править Египтом, важнейшим из его владений? Если бы Нур ад-Дин не умер так рано, он поручил бы мне воспитание своего сына и заботу о нем. Я вижу, что вы ведете себя так, будто вы одни служили моему господину и его сыну. Но я скоро приду. Я завершу, дабы почтить память моего господина, деяния, которые оставят след в истории, и накажу всех вас за ваше беспутство».

Фактически это было объявление войны, с которой Саладин начал завоевание мусульманской Сирии. В момент отправки своего письма в октябре 1174 года он уже был на пути в Дамаск во главе семи тысяч всадников. Этого было слишком мало для осады Дамаска, но ас-Салих и его соратники предпочли бежать в Алеппо. Пройдя без боя через территорию государств крестоносцев, Саладин в конце октября достиг Дамаска, где люди, преданные его семье, поспешили открыть ему ворота.

Баха ад-Дин так описал поход на Дамаск: «По своей смерти Нур ад-Дин оставил правителем Дамаска своего сына, ал-Малика ас-Салиха Исмаила. Замок Алеппо был захвачен Шамс ад-Дином Али ибн ад-Дайей и Шадбахтом Али (ибн ад-Дайей), который, со своей стороны, лелеял честолюбивые намерения. Ал-Малик ас-Салих, покинув Дамаск, двинулся на Алеппо и прибыл к стенам города 2-го дня месяца мухаррам (3 августа 1174 г.). Его сопровождал Сабик ад-Дин (на самом деле Сад ад-Дин, титул Амира Умуштикин. — А. В.). Бадр ад-Дин выступил из города, чтобы встретить его, и захватил Сабик ад-Дина (по другим данным, наоборот, эмир Бадр ад-Дин был захвачен Сабик ад-Дином. — А. В.). Ворвавшись в крепость, ал-Малик ас-Салих захватил Шамс ад-Дина (ибн ад-Дайю) и Хасана, его брата, и отправил всех троих в тюрьму. В тот же день Ибн ал-Хашаб Абу-л-Фадл погиб во время беспорядка, охватившего город Алеппо. Говорят, что он был убит накануне ареста двух сыновей ад-Дайи, ибо это они были его убийцами.

Убедившись в достоверности сообщения о смерти Нур ад-Дина и зная, что юный эмир не годится для занятий государственными делами и проблемами, равно как и для того, чтобы изгнать из страны врагов Аллаха, султан стал готовить поход в Сирию, сердце всех мусульманских земель. Он выступил в поход с большим войском, оставив в Египте достаточную армию, чтобы защитить эту страну, поддерживать порядок и авторитет правительства. Вместе с ним пошли многие его родственники и челядь. И он разослал послания эмирам и жителям Сирии, сторонникам ал-Малика ас-Салиха, которые были разобщены и не имели четких планов. Каждый не доверял своему соседу, а некоторые были арестованы своими товарищами. Это вселило великий страх в остальных и отвратило сердца людей от юного эмира. Такое положение дел вынудило Шамс ад-Дина ибн ал-Мукаддама (Шамс ад-Дин ибн ал-Мукаддам, назначенный опекуном ас-Салиха, тревожился по поводу амбициозных планов, которые строил в Алеппо Амир Гумуштикин, и перешел на сторону Саладина, которому он сдал Дамаск. — А. В.) написать быстро передвигавшемуся султану, требования о передаче ему ал-Малика ас-Салиха. Тогда он бы лично занялся воспитанием эмира, управлением страной и наведением порядка. По прибытии в Дамаск он не встретил никакого сопротивления, и город достался ему во вторник, 30-го дня месяца раби II 570 г. (27 ноября 1174 г.). Он также захватил замок. Первый дом, в который он вошел, был дом, который ранее принадлежал его отцу. Горожане собрались, чтобы посмотреть на него и оказать ему радостный прием. В тот день он раздарил большую сумму денег и показал жителям Дамаска, что он так же рад видеть их, как и они — приветствовать его в своем городе. Затем он занял свои апартаменты в замке и тем самым установил свою власть над городом. Вскоре после этого он выступил на Алеппо. Дойдя до Эмессы, он занял позицию напротив города и занял его в месяце жумада I (декабре) 570 г. Он немедленно осадил и замок и в пятницу 30-го дня того же месяца впервые остановился в Алеппо…

Сейф ад-Дин, повелитель Мосула, узнав о случившемся, понял, что появился человек, которого следует опасаться, который обладает могуществом и огромным влиянием. Боясь, что, в случае если султан не встретит никакого противодействия, то овладеет всей страной и установит свою власть над ней, обретя верховную власть, он снарядил великое множество воинов и доверил командование этой могучей армией своему брату Изз ад-Дину Масуду. Войско выступило навстречу султану с намерением сразиться с ним и изгнать его из страны. Салах ад-Дин, проинформированный об их планах, покинул Алеппо в 1-й день месяца ражаб того года (26 января 1175 г.) и отошел в направлении Хамы. Дойдя до Эмессы, он осадил замок и овладел им. Изз ад-Дин пришел в Алеппо и, присоединив гарнизон города к своему войску, повел свое огромное войско дальше. Султан, зная, что это войско на марше, выступил навстречу ему и сошелся с ним у гор Хамы. Он желал по возможности уговорить предводителей заключить с ним мир, однако это ему не удалось. Они предпочли рискнуть сразиться с ним, надеясь достигнуть главной цели и исполнения своих желаний. Однако (Аллах) решает не так, как желают (люди); сражение состоялось, и Аллаху было угодно, чтобы войско (Мосула) было разбито наголову. Многие были захвачены в плен, но впоследствии султан даровал им свободу. Это случилось 19-го дня месяца рамадан 570 г. (13 апреля 1175 г.). После этой победы султан вторично разбил лагерь перед Алеппо, и население города было вынуждено отдать Салах ад-Дину Дал-Маарру и Кафр Таб, тем самым купив мир с ним. К концу года султан также овладел (крепостью) Барин…

В день, когда состоялось это сражение, Сейф ад-Дин осаждал в Синжаре своего брата Имад ад-Дина. Он был полон решимости отобрать у него город и заставить его вновь признать свое верховенство; ибо этот эмир поддерживал дружеские отношения с султаном и считал, что этого достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Сейф ад-Дин обложил его дворец плотным кольцом, привез баллисты, чтобы использовать их для пролома стен. Он уже был близок к успеху, когда ему доложили об исходе сражения. Опасаясь, как бы его брат не узнал об этом событии и не стал оказывать сопротивление с новыми силами, он предложил заключить мир, на что было получено согласие. Сразу же после этого он направился к Насибину, где приступил к сбору войска и выплате ему денег. Затем он двинулся к Евфрату, переправившись через него близ ал-Биры. Разбив лагерь на сирийском берегу, он отправил гонцов к Амиру Гумуштикину и ал-Малику ас-Салиху, выдвигая условия договора, на которых он мог бы присоединиться к ним. Амир Гумуштикин прибыл в его лагерь и вступил в переговоры, которые прерывались и возобновлялись столько раз, что Сейф ад-Дин многократно готов был возвратиться домой. Наконец была достигнута договоренность, что он побеседует с ал-Маликом ас-Салихом, и он направился в Алеппо. Когда он подошел к городу, юный эмир лично выехал навстречу ему, и встреча состоялась рядом с крепостью. Сейф ад-Дин обнял его, поднял на руки и заплакал. Затем он отослал его назад в крепость, а сам разбил лагерь рядом с источником, который называется ал-Мубарака («Благословенный»), и оставался там в течение некоторого времени, туда же ежедневно прибывал гарнизон Алеппо, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. В сопровождении группы всадников он посетил крепость и поел в ней (буквально: ел хлеб в ней). После этого он свернул лагерь и направился к Талл ас-Султан, сопровождаемый войсками из Диярбекра и великим множеством народа.

Пока султан дожидался подхода войск, призванных им из Египта, другие (сторонники ал-Малика ас-Салиха) не воспользовались временем ни для действий, ни для приготовлений, ничуть не догадываясь о том, что их небрежность окажется для них роковой. Когда из Египта прибыла армия, султан продолжил свой поход и дошел до гор Хамы. Другие, услышав о прибытии его войска, выслали лазутчиков и тайных агентов, от которых узнали, что султан двинулся с небольшой свитой в сторону Туркменского Колодца и что остальная часть армии разъехалась в разные стороны, чтобы напоить лошадей. Если бы Аллаху было угодно даровать им победу, то они бы должны были атаковать султана именно в этот момент; но свершилось предопределение Господне (Коран, 8:42). Поэтому они дали султану и его войскам время, чтобы напоить лошадей, сосредоточиться и подготовиться к бою, и на следующее утро выстроились на позициях, чтобы вступить в бой. Две армии сошлись утром в четверг, 10-го дня месяца шаввал 571 г. (22 апреля 1176 г.). Затем завязалась лютая битва, во время которой правое крыло армии Сейф ад-Дина, которым командовал Музаффар ад-Дин, сын Зайн ад-Дина, опрокинуло левый фланг войска султана. Тогда Салах ад-Дин лично возглавил атаку, обратил врага в бегство и взял в плен великое множество старших офицеров, а также Фахр ад-Дина Абд ал-Масиха (визиря). Он отпустил знатных особ на свободу. Сейф ад-Дин вернулся в Алеппо, взял деньги, которые оставил в городе, и переправился через Евфрат, возвращаясь на родину. Султан не стал преследовать беглецов. Он провел остаток дня в лагере противника, где обнаружил пожитки противников в том виде, в котором они их оставили, кухонную утварь, продукты, конюшни, полные лошадей, — все это было брошено. Он распределил коней и продукты среди своих офицеров и воинов и отдал шатер Сейф ад-Дина Изз ад-Дину. Затем, встав перед Мамбижем, к концу того же месяца он принял капитуляцию этого населенного пункта, после чего пошел на замок Изаз и осадил его в 4-й день месяца зу-л-када 571 г. (15 мая 1176 г.). Именно там исмаилиты (ассасины) совершили покушение на его жизнь, однако Аллах уберег его от их предательства и предал убийц в его руки. Это событие не поколебало его решимости; он оставался перед замком до тех пор, пока не захватил его 14-го дня месяца зу-л-хижжа (24 июня). В 16-й день того же месяца он прибыл под Алеппо и, некоторое время простояв лагерем под ним, окончательно уехал. Правители Алеппо прислали к нему одну из дочерей Нур ад-Дина, совсем юную девушку, просить, чтобы он собственноручно даровал им замок Изаз; он удовлетворил эту просьбу. К концу того же месяца его брат Шамс ад-Даула прибыл в Дамаск, возвращаясь из Йемена. Он оставался там в течение некоторого времени, а затем вернулся в Египет. Он умер в Александрии в 1-й день месяца сафар 576 г. (27 июня 1180 г.). Султан также вернулся в Египет, чтобы убедиться, что в стране все в порядке, и поддержать тех, кого оставил своими наместниками. Он направился в Египет в месяц раби I 572 г. (в сентябре — октябре 1176 г.), оставив своего брата Шамс ад-Дина своим наместником в Дамаске. Проведя некоторое время в Египте, восстановив порядок в ведении местных дел, исправив погрешности в управлении и набрав войско, он начал готовиться к военным действиям на территориях, захваченных франками, намереваясь проникнуть на морское побережье. В начале месяца жумада I 573 г. (в конце октября 1177 г.) он сразился с франками при Рамле, куда они выступили, чтобы преградить ему путь».

Свою власть в Сирии Саладин утверждал как мечом, так и благодаря дипломатическому искусству. Многие эмиры, сознавая, что малолетний султан Сирии, не имеющий авторитета в армии, не в состоянии противостоять Саладину, без боя переходили на его сторону.

В 1176 году Саладин возвратился в Каир после двухлетнего отсутствия и приказал начать строительство городской стены вокруг сооружавшейся тогда крепости на холме Мукатам. Для ее возведения использовался как местный песчаник, так и камни малых пирамид в Гизе. Для доставки гигантских глыб через Нил было построено 40 каменных арочных мостов. Они также соединили с сушей Александрию. Теперь можно было быстро доставить в столицу подкрепление, если бы Каир был атакован с востока.

Городскую стену длиной 19 километров при жизни Саладина так и не успели достроить.

В июле 1176 года Саладин, примирившись с ас-Салихом, женился на вдове Нур ад-Дина. Тем самым он он выступил как бы в роли преемника покойного султана.

В связи с захватом Саладином Дамаска Вильгельм Тирский писал: «Все соседние страны соединились под властью одного и идут против нас по его мановению, как один человек, хотя, быть может, и неохотно; но там нет никого, кто бы думал различно и безнаказанно смел ослушаться своего господина. Всем этим теперь владеет Саладин… человек низкого рода, из последней черни (насчет черни — явное поэтическое преувеличение, ведь отец Саладина был эмиром Баальбека. — А. В.), но счастье подняло его на высшую ступень могущества. Из Египта и окрестных стран он получает бесчисленное множество лучшего и чистейшего золота, называемого obryzum, а из других провинций он набирает несметные полки конных и пеших людей, жаждущих его золота, которых легко привлечь, если имеешь много денег».

Оставив гарнизон Дамаска под началом одного из своих братьев, Саладин пошел в центральную Сирию, где взял Хомс и Хаму. Все это время, как свидетельст вует Ибн аль-Асир, «Салах ад-Дин создавал впечатление, что действует от имени ас-Салиха, сына Нур ад-Дина. Он говорил, что его целью является защита страны от франков». Не желая выступать в роли узурпатора, Саладин действительно выдавал себя за защитника интересов ас-Салиха. Но, по словам Ибн аль-Асира, «этот юноша, говорил он, никоим образом не должен быть единоличным правителем. Ему нужен учитель, регент, и никто лучше меня не подходит для этой роли». Саладин посылал ас-Салиху письма, убеждая его в своей преданности, велел молиться за него в мечетях Каира и Дамаска и чеканить монеты с его именем.

Когда Саладин в декабре 1174 года подверг осаде Алеппо, чтобы, по его словам, «защитить ас-Салиха от пагубного влияния его советников», последний собрал людей города и обратился к ним с взволнованной речью: «Посмотрите на этого нечестного и неблагодарного человека, который хочет отобрать у меня мою страну, не боясь ни Аллаха, ни людей! Я — сирота, и я рассчитываю, что вы защитите меня из уважения к памяти моего отца, которого вы так любили». Жители Алеппо решили сопротивляться «предателю» до конца. Саладин, не желавший прямого столкновения с ас-Салихом, снял осаду. Вместо этого он решил провозгласить себя «султаном Египта и Сирии», чтобы не зависеть больше ни от какого сюзерена.

Советники ас-Салиха попытались решить проблему с помощью ассасинов. Шиитская секта ассасинов, возникшая в конце XI века, занималась убийствами видных суннитов и крестоносцев. По слухам, сектанты употребляли гашиш. Само слово «ассасин» («убийца») произошло от названия этого наркотика.

Рашид ад-Дин Синан, знаменитый «Старец горы», вождь ассасинов, обещал избавить их от Саладина, чтобы отомстить за гибель династии Фатимидов. Поэтому ассасины даже не потребовали платы за выполнение заказа, действуя исключительно из идейных побуждений.

Вот как описал ассасинов викарий страсбургского епископа Герхард Страсбургский, посетивший Ближний Восток в 1175 году: «Замечу еще: в области Дамаска, Антиохии и Алеппо живет в горах сарацинское племя, которое на своем языке называется гейссесины (ассасины), а у романских народов зовется людьми Горного Старца. Они не имеют никакой религии; едят свиное мясо, несмотря на запрещение его сарацинской верой, и живут со всеми женщинами без различия, не исключая матерей и сестер. Они населяют горы и считаются народом непобедимым, ибо имеют весьма крепкие замки. Земля их неплодородна, и они держатся скотоводством. У них есть свой повелитель, который держит в страхе всех соседних князей, как мусульманских, так и христианских, ибо он находит средства умерщвлять их удивительным образом. Вот как это делается у него. Этот князь имеет отличные замки, окруженные высокими стенами, сквозь которые можно проникнуть только через небольшую и заботливо охраняемую калитку. В этих замках он воспитывает с малолетства сыновей своих простолюдинов и приказывает обучать их различным языкам: латинскому, греческому, романскому, сарацинскому и еще некоторым другим. Воспитатели внушают им с раннего детства и до совершеннолетия, что они обязаны и словом, и мыслью безотчетно повиноваться своему повелителю; в этом случае он, имея власть над живущими богами, доставит им все утехи рая. Иначе, учили их, они невозвратно погибнут, если вздумают в чем-либо противоречить его воле. И удивительное дело: они живут с детства в таком заключении в этих замках, что не видят никого, кроме своих воспитателей, и ничего другого не слышат, пока не позовут их к князю для совершения убийства. Представ перед ним, они получают вопрос, намерены ли повиноваться его повелениям, чтобы достигнуть рая. Тогда они отвечают, как их тому учили, бросившись без дальнейших размышлений ему в ноги и с величайшей ревностью, что они готовы исполнить всякое его повеление. Тогда он дает им золотой кинжал и посылает, чтобы убить какого-нибудь князя по его указанию».

Первое покушение на Саладина произошло 11 мая 1175 года: 13 ассасинов проникли в лагерь Саладина и дошли до его шатра, но тут их заметил один эмир и преградил им путь. Он был тяжело ранен, но поднял тревогу. Подоспела стража, и после ожесточенной схватки ассасины были перебиты. 22 мая 1176 года, когда Саладин по-прежнему находился в лагере в окрестностях Алеппо, один из ассасинов внезапно появился в его шатре и нанес ему удар кинжалом в голову. Однако султан в целях предосторожности имел под чалмой кольчужную сетку. Горло тоже было прикрыто кольчужной сеткой. Тут подоспел один из эмиров и сбил с ног покушавшегося. В шатер вошли еще двое ассасинов, но были убиты подоспевшей стражей.

В отместку Саладин решил атаковать ассасинов в их логове и осадил крепость Массиаф, в центральной Сирии, стоявшую на вершине обрывистой горы. Ибн аль-Асир утверждает, что Синан прислал письмо дяде Саладина по материнской линии, угрожая убить всех членов семьи Саладина. Будто бы Саладин испугался и снял осаду Массиафа.

Сами же ассасины утверждали, будто Синан, находившийся вне стен Массиафа во время осады крепости, расположился вместе с двумя спутниками на вершине соседнего холма. Саладин приказал поймать их, но когда его воины попытались приблизиться к холму, они были парализованы какой-то неведомой силой. Якобы «Старец горы» велел им предупредить султана, что намерен встретиться с ним лично с глазу на глаз, и напуганные воины поспешили сообщить об этом Саладину. Последний приказал рассыпать вокруг своего шатра известь и золу, чтобы было видно любой след, а с наступлением темноты поставил для охраны стражей с факелами. Но глубокой ночью он внезапно проснулся и увидел неизвестного человека, который выскользнул из шатра и которого султан принял за Синана. Неизвестный оставил у ложа отравленную лепешку и записку со словами «Ты в нашей власти». Саладин закричал, но стражники уверяли, что ничего не видели. Вот тогда-то Саладин снял осаду и вернулся в Дамаск.

Он заключил с ассасинами негласное перемирие. Султан согласился не трогать их замки, а они в ответ перестали нападать на него и его близких.

Фактическое объединение Сирии и Египта после взятия Саладином Дамаска и его примирения с Ас-Салихом встревожило крестоносцев, заключивших союз с византийским императором Мануилом I Комнином. От последнего, однако, было мало толку, поскольку он еще не оправился от разгрома, учиненного ему тюрками-сельджуками. В Палестину прибыл новый отряд рыцарей во главе с графом Филиппом Эльзасским, при поддержке которого византийцы планировали высадиться в Египте. Однако Филипп под надуманным предлогом отказался идти в эту страну и вместо этого направился в Сирию.

Воспользовавшись моментом, Саладин двинул свои войска на оказавшуюся незащищенной Палестину. Король Болдуин IV Иерусалимский с 500 рыцарями укрылся в Аскалоне. Саладин сначала осадил эту крепость, но затем предпринял наступление на Иерусалим. Там началась паника. Король со своим небольшим отрядом отправился вдогонку и 25 ноября 1177 года неожиданным ударом разбил превосходящие силы противника, вынудив Саладина бежать в Египет. Как писал Мишо, «войскам Болдуина удалось одержать победу под Аскалоном и даже вынудить Саладина на двухлетнее перемирие, но это был их последний успех. Весьма им гордившиеся, христиане становились все более беспечными, в то время как Саладин, напротив, стал более осторожным и, обращая в свою пользу все промахи врагов, медленно, но верно расставлял им сети».

Баха ад-Дин так описывает битву при Рамле: «В тот день (т. е. в день Рамлы) мусульмане потерпели жестокое поражение. Вот объяснение, которое султан дал этому несчастью. “Наши войска были приведены в боевой порядок, и враг шел в наступление, когда нашим людям пришло в голову изменить позиции наших флангов, чтобы сзади они были защищены хорошо известным холмом в окрестностях Рамлы. Пока наши воины перестраивались, франки атаковали их и, по воле Аллаха, разгромили их. Поскольку рядом не было никакого укрепления, под защиту которого они могли бы отступить, мусульмане побежали в направлении Египта и, заблудившись, рассеялись по большой территории. Враги захватили великое множество пленников, среди которых был и факих Иса[6]. Это была крупная неудача, однако, слава Аллаху, Он возместил нам наши потери преимуществами знаменитого Хиттинского сражения”.

Четвертая битва при Рамле, или Битва при Монжизаре, которую мусульмане называют также сражением при Телль Ас-Сафите, состоялась 25 ноября 1177 года. 18 ноября Саладин пересек границу Иерусалимского королевства и двинулся к Аскалону. Узнав о выступлении Саладина, Болдуин IV вышел из Иерусалима с примерно 500 рыцарями и 1–3 тыс. пехоты, перемещавшейся вместе с конницей на верблюдах. У Саладина было от 20 до 26 тыс. войска, в том числе 8 тыс. мамлюков-кавалеристов и еще примерно 1 тыс. отборной личной гвардии из числа тюркской кавалерии. Остальную часть войска составляла малобоеспособная арабская пехота и столь же малобоеспособная легковооруженная бедуинская конница.

Мамлюки (или мамелюки) составляли профессиональную военную касту в Египте. Они покупались для нужд султана среди тюркских кочевых племен Центральной Азии и Восточной Европы, особенно среди кипчаков (куманов, половцев), а также среди кавказских народов. Иногда мамлюков называют воинами-рабами. Но, конечно, рабами в прямом смысле слова мамлюки не были, поскольку составить боеспособную армию из рабов нельзя. Они присягали только султану и лишь ему подчинялись. Они воевали за жалованье и часть военной добычи. Уже в XIII веке мамлюки свергли последнего из Айюбидов и установили собственную султанскую династию в Египте, а потом завоевали и Сирию. Мамлюки очень напоминали янычар в Османской империи. Кстати сказать, именно с помощью янычар османские султаны в XVI веке разбили мамлюков и завоевали Сирию и Египет.

Р. Ирвин так характеризует армию Саладина: «Армии, которые Саладин повел на латинские поселения, шли под лозунгами священной войны, но в их рядах не было газиев; войска Саладина в основном состояли из тюркских и курдских солдат-профессионалов. Для большинства офицеров (или эмиров) платой за службу были налоги с пожалованных им деревень, поместий или фактории и доля военной добычи. Немалую часть отборного войска Саладина составляли мамлюки, то есть солдаты из рабов (так было во всех средневековых мусульманских армиях). Численность армий Саладина в кампании против латинян увеличивалась и за счет наемников — бедуинов и туркменов, составлявших отряды легкой кавалерии и воевавших за долю добычи.

Отборные тюркские части были вооружены сложносоставными, выгнутыми назад луками длиною около 1 м. Как и английские большие луки (в человеческий рост), такой лук требовал от лучника специальных навыков и большой физической силы. Но в отличие от английского большого лука это было наступательное оружие кавалерии, обладающее большей поражаемостью и дальнобойностью. Однако вспомогательные отряды бедуинов и туркменов пользовались более простыми луками, стрелы которых не были так опасны: отсюда и рассказы об английских крестоносцах, наступавших в 1191 году на Арсуф и так плотно утыканных стрелами, что они напоминали собой ежей, хотя эти стрелы не наносили им почти никакого вреда. В близком бою мусульманские воины пользовались пикой, дротиком (коротким метательным копьем) или мечом. Большинство воинов было защищено только доспехами из толстой кожи, однако эмиры и мамлюки в пластинчатых или чешуйчатых кольчугах не уступали в снаряжении франкским рыцарям[7]. В XII–XIII веках в военной технологии мусульман не появилось каких-либо серьезных новшеств, если не считать усовершенствования снарядов для метания камней при осаде».

Считалось, что погибший во время джихада человек сразу возносится на небеса как мученик. Вот почему на призыв Саладина отвоевать Иерусалим у христиан отозвались не только профессиональные воины, но и обычные мусульмане.

Арабские кочевники-бедуины составляли легковооруженную кавалерию, задача которой состояла в проведении набегов и разведывательных действиях в тылах вражеских войск. Боевая ее ценность была невысока и они не могли на равных сражаться с туркополами — легкой кавалерией крестоносцев. Туркополы были детьми от смешанных браков византийского (греческого) и тюркского населения, сохранившими христианскую веру. Они были вооружены пиками и луками и имели легкие защитные доспехи.

Кроме того, в войско Саладина входили и воины-немусульмане. Армяне-христиане были просто наемниками. Греки-византийцы, захваченные в плен во время войн с Византией, порой насильственно рекрутировались в пехоту. Но нет данных, что греки и армяне участвовали в битве при Рамле в войске Саладина.

Но вернемся к битве при Рамле. Король успел занять Аскалон раньше султана. Саладин оставил небольшой отряд для блокады Аскалона, а с основными силами пошел к Иерусалиму, беспощадно грабя население. Он захватил Рамлу, осадил Лидду и Арзуф. В результате мусульманское войско было рассредоточено на довольно большой территории, чем и объяснялось его спешное перестроение в момент атаки крестоносцев. Такие перестроения войска того времени делали очень плохо и практически становились неуправляемыми.

Король тем временем попросил тамплиеров бросить Газу и идти к нему на помощь. Тамплиеры разбили отряд, блокировавший Аскалон. Объединенное войско бросилось в погоню за Саладином. Оно насчитывало до 500 рыцарей Болдуина (в том числе 300 рыцарей Иерусалима и 180–200 рыцарей Ибелина, сеньора Рамлы, присоединившихся к армии короля во время марша), до 130 тамплиеров, до 90 рыцарей-иоаннитов и примерно 50 рыцарей лейб-эскадрона Болдуина IV «Ожидающих благословенной смерти» (также из заболевших проказой, как и их король). Кроме того, с королем было 5–6 тыс. пехотинцев и до 1 тыс. всадников легкой кавалерии — туркополов.

Крестоносцы внезапно появились в тылу рассредоточенной и находившейся на марше огромной армии Саладина. Они ударили по войскам султана у холма Монжизар (Гезер) недалеко от Рамлы и привели их в полное расстройство. Личная охрана Саладина, прикрывавшая беспорядочное бегство, была полностью уничтожена. С Саладином в Египет ушло лишь 2,5 тыс. всадников. Остальная кавалерия была частью уничтожена, частью пленена, а пехота и бедуинская кавалерия — по большей части уничтожена, поскольку за пехотинцев трудно было рассчитывать получить выкуп.

Но король, потерявший в сражении 1100 убитых и более 750 раненых, сознавал, что у него слишком мало сил для завоевания Египта, и не стал преследовать Саладина через египетскую границу.

Как пишет Баха ад-Дин, ал-Малик ас-Салих «велел арестовать Амира Гумуштикина, который был истинным правителем всей страны, и велел ему уступить замок Харим. Когда тот отказался, он приговорил его к смертной казни. Услышав, что визирь мертв, франки осадили Харим, надеясь захватить его. Это произошло в месяц жумада II 573 г. (в ноябре-декабре 1177 г.). Гарнизон, который, с одной стороны, подвергался атаке франков, а, с другой стороны, испытывал угрозу со стороны армии ал-Малика ас-Салиха, заключил мир с ас-Салихом в последнюю декаду месяца рамадан (в середине марта 1178 г.). Когда франки узнали об этом, они убрались восвояси, отойдя от Харима, а ас-Салих вернулся в Алеппо. Он вновь оказался в центре раздоров, ибо некоторые его вельможи склонялись к поддержке султана. В 10-й день месяца мухаррам 576 г. (6 июня 1180 г.) он направил войско против Изз ад-Дина Килижа, поднявшего мятеж в Талл Халиде…

По возвращении в Египет после понесенного им поражения Салах ад-Дин оставался там до тех пор, пока не восстановил свое войско. Затем, узнав о печальном положении дел в Сирии, он решил вернуться туда и дать бой неверным. На этот раз прибыл посол от Килиж Арслана (эмира Конии), чтобы вести переговоры о мирном договоре и союзе с ним, а также пожаловаться на армян. Он немедленно решил атаковать Ибн Лавуна[8] и поддержать тем самым Килиж Арслана.

Когда он подошел к Кара Хисару, он разбил лагерь и соединился с войсками из Алеппо, посланными, чтобы воевать под его рукой. Действительно, по одной статье мирного договора, заключенного с Алеппо, ему должны были присылать войско всякий раз, когда оно требовалось ему для военного похода. Эта армия присоединилась к нему на берегах Нахр ал-Азрака (Гек-Су), протекающей между Бехнесой и Хисн Мансуром. Переправившись через эту реку, он подошел к Нахр ал-Асваду (Кара-Су), по которой проходит граница земли Ибн Лавуна, где он завладел (армянской) крепостью и сровнял ее с землей. После этого враги передали ему нескольких пленников в качестве платы за мир, и султан согласился отойти. Килиж Арслан предложил ему даровать мир всем жителям Востока (имеются в виду эмиры Мосула, провинций Месопотамии и Диярбекра. — А. В.). Салах ад-Дин согласился на это предложение и в 10-й день месяца жумада I 576 г. (2 октября 1180 г.) поклялся соблюдать условия этого договора, в который вошел Килиж Арслан, а также жители Мосула и Диярбекра. Этот договор был подписан на берегах Синжи, притока Евфрата. Затем султан вернулся в Дамаск, а оттуда — в Египет».

Но вскоре Саладину опять пришлось вернуться в Сирию. Ал-Малик ас-Салих Имад ад-Дин Исмаил умер в Алеппо в 1181 году, когда ему было всего 18 лет, назначив своим преемником двоюродного брата Изз ад-Дина, сына Кутб ад-Дина. Ходили слухи о том, что его отравил кто-то из сторонников Саладина.

Ибн аль-Асир так рассказывает о его последних минутах: «Когда его состояние ухудшилось, врачи посоветовали ему выпить немного вина. Он сказал: «Я не сделаю этого, не узнав мнение знатока закона». К его постели пришел один из самых уважаемых улемов и объяснил ему, что религия позволяет употреблять вино как лекарство. Ас-Салих ответил: “Неужели вы думаете, что если Аллах решил положить конец моей жизни, то он изменит свое мнение, увидев меня выпившим?” Религиозный деятель не нашел, что сказать. “В таком случае, — заключил умирающий, — я не желаю предстать перед моим творцом, имея в желудке запрещенный продукт”».

А Баха ад-Дин так пишет о кончине Ас-Салиха: «В году 577 (1181–1182 гг.) у ал-Малика ас-Салиха случился внезапный острый приступ колик (этот факт может указывать на отравление. — А. В.). Он заболел в 9-й день месяца ражаб (18 ноября 1181 г.), а в 13-й день того же месяца ему стало так плохо, что были затворены ворота крепости. Тогда он призвал к себе своих главных эмиров, одного за другим, и заставил их поклясться, что они примут Изз ад-Дина, эмира Мосула, в качестве своего господина. В 25-й день того же месяца (в декабре) он испустил свой последний вздох. Его смерть произвела глубокое воздействие на умы подданных. Как только ал-Малик ас-Салих скончался, к Изз ад-Дину Масуду, сыну Кутб ад-Дина, был срочно направлен гонец с донесением, в котором говорилось, что покойный эмир отказал свои владения ему, заставив всех людей присягнуть, что те примут его в качестве своего господина. Изз ад-Дин немедленно собрался в путь и ехал поспешно, опасаясь, что султан может занять город раньше него. Первыми из его эмиров в Алеппо вступили Музаффар ад-Дин, сын Зайн ад-Дина и повелитель Саружа. С ними прибыл чиновник, который должен был принять присягу у всех эмиров города. Прибыли они в 3-й день месяца шаабан (12 декабря 1181 г.). В 10-й день того же месяца Изз ад-Дин вступил в Алеппо, вошел в крепость и завладел казной и богатствами, хранившимися в ней. В 5-й день месяца шаввал (11 февраля 1181 г.) того же года он женился на матери ал-Малика ас-Салиха».

Но вскоре Изз ад-Дин, понимая, что ему не удержать Алеппо против воли Саладина, предпочел поменять Алеппо на земли своего брата, Имад ад-Дина. Согласно договору, заключенному 27 февраля 1182 года, Изз ад-Дин стал эмиром Синждра, а Имад ад-Дин — эмиром Алеппо.

Саладин 22 июня 1182 года прибыл в Дамаск, по пути безуспешно попытавшись отбить у крестоносцев Бейрут. В течение года он вооруженной силой принудил к покорности всех сирийских эмиров. 11 июня 1183 года капитулировал Алеппо.

Саладин добился от багдадского халифа признания его прав на Египет и Сирию. После того как тот объявил его султаном Сирии и Египта, Саладину не нужно было считаться опекуном ас-Салиха. Он изъял его имя с монет и официальных документов и заменил его своим собственным.

Саладин вошел в историю прежде всего как победитель крестоносцев и освободитель Иерусалима. Он провозгласил джихад (священную войну) против христиан. К тому времени Саладин завоевал области в Северной Африке, Йемен, подчинил Сирию и Северную часть Месопотамии.

После того, как практически все эмиры Сирии признали власть Саладина, султан получил возможность сформировать огромное войско и двинуть его против Иерусалимского королевства и других государств крестоносцев, которые как раз сотрясали раздоры.

По словам М. А. Заборова, «Франкский Восток, по существу, попал в окружение державы Салах ад-Дина. Все ее ресурсы султан, положивший начало династии Айюбидов, направил на борьбу с франками. Задавшись целью прежде всего уничтожить Иерусалимское королевство, он принес обет священной войны (джихада) против врагов ислама.

Вначале борьба с ними велась от случая к случаю. Еще будучи визирем, Салах ад-Дин в декабре 1170 г. совершил рейд на Газу, пограничную крепость Иерусалимского королевства; после этого египтяне овладели Айлой (Эйлатом) — портом в Акабском заливе Красного моря. В 1179 г. Фарук-Шах, военачальник Салах ад-Дина, в битве при Бельфорте нанес чувствительный урон силам иерусалимского короля Бодуэна IV. Отдельные отряды мусульман достигли Сайды и Бейрута. В 1180 г. флот султана, отбывший из Александрии, захватил у крестоносцев о-в Руад. Над Иерусалимским королевством все более сгущались тучи. Мусульманский реванш вступал в решающую фазу.

Крестоносные бароны понимали, к чему может привести дальнейшее наступление Салах ад-Дина. Уже в 1183 г. королевская курия в Иерусалиме постановила ввести всеобщий чрезвычайный налог: собранные средства должны были пойти на укрепление обороны от активизировавшихся «нехристей». Размер налога определялся стоимостью имущества, и платить его обязали всех — независимо от пола, религиозной и этнической принадлежности.

Деньги с крепостных поручалось собирать их сеньорам. В 1184–1185 гг. в Европу отправились в пропагандистско-вербовочное турне патриарх иерусалимский и оба великих магистра военно-монашеских орденов: они поехали просить о помощи против “неверных”.

Систематический натиск мусульман на владения франков развернулся со второй половины 80-х годов XII в. Отсутствие сплоченности среди крестоносных феодалов, целиком поглощенных мирскими заботами, распрями из-за земель и титулов, дипломатическими ухищрениями и интригами, позволили Салах ад-Дину в 1187 г. вторгнуться со своими войсками во внутренние области Иерусалимского королевства.

Ближайшим поводом для нападения послужила разбойничья выходка одного из видных франкских баронов — Рено Шатийонского. Это был беспардонный авантюрист, снискавший скандальную известность своими грабительскими «подвигами». Еще в 1155 г. он опустошил византийский Кипр. Затем этот сеньор выгодно женился на наследнице княжества Антиохийского и таким путем приобрел себе кое-какие владения на Оронте. Наконец однажды он попал в плен к Hyp ад-Дину, где пробыл 16 лет[9]. По возвращении Рено, чьи авантюристические склонности отнюдь не уменьшились, засел в замке Крак, что к востоку от Мертвого моря, и занялся грабежами купеческих караванов, проходивших мимо, благо крепость прикрывала пути из Сирии в Египет и в Хиджаз.

То ли в конце 1186 г., то ли в начале 1187 г. Рено Шатийонский вероломно, в нарушение условий действовавшего тогда перемирия между Египтом и Иерусалимским королевством (оно было заключено еще в 1180 г.), совершил налет на караван, направлявшийся с большими ценностями из Каира в Дамаск. Караван, в котором находилась сестра Салах ад-Дина, был дочиста ограблен. Султан, уязвленный вдвойне, тотчас потребовал от тогдашнего иерусалимского короля Ги Лузиньяна (1186–1190) возмещения ущерба, освобождения пленников и наказания грабителя. Король не рискнул, однако, ущемлять и подвергать унижению своего сильного, хотя и обнаглевшего вассала. Воспользовавшись отказом, Салах ад-Дин перешел к решительным фронтальным действиям против «врагов Аллаха». Сначала, ранней весной 1187 г., были опустошены районы крепостей Крак и Крак де Монреаль, двумя месяцами позже началась священная война против франков. Соединенные мусульманские войска — из Дамаска, Халеба, Мосула, месопотамских областей — сосредоточились в Раас аль-Ма и открыли военные действия.

Один за другим обрушились на Иерусалимское королевство чувствительные удары. В мае 1187 г. к северо-востоку от Назарета, в верховьях р. Крессон, был уничтожен в бою большой отряд, состоявший в основном из орденских рыцарей; погиб сам великий магистр иоаннитов Рожэ де Мулен. 2 июля армия Салах ад-Дина взяла Тивериаду и окружила затем плотным кольцом крупные силы крестоносцев близ деревни Хаттин, между Назаретом и Тивериадским озером. Сюда, на возвышенность, крестоносцев привели — вопреки благоразумным советам графа Раймунда III Триполийского, видевшего стратегическую уязвимость этой позиции, — упорство великого магистра тамплиеров Жерара де Ридфора и горячность Рено Шатийонского, к мнению которых после долгих колебаний прислушался король Иерусалимский.

В кровавой сече, разыгравшейся 4 июля 1187 г., мусульмане победили. Сражение происходило в неблагоприятной для крестоносцев обстановке, при страшной жаре. Не хватало питьевой воды. Мусульмане везде подожгли траву и кустарник, так что рыцарей, выстроившихся на холме в три боевые колонны, окутали клубы поднимавшегося кверху дыма… Битва длилась чуть ли не семь часов кряду. Сотни рыцарей и тысячи пеших воинов пали на поле боя. Король Ги Лузиньян, великий магистр тамплиеров Жерар де Ридфор, коннетабль Амори Лузиньян, многие знатные бароны — Гилельм Монферратский и другие — попали в плен к Салах ад-Дину. Лишь несколько сот человек спаслись бегством в Тир и укрылись за его стенами…»

После поражения при Хиттине большинство крепостей крестоносцев сдалось без боя. Так случилось, например, в Наблузе, Хайфе и Назарете, все жители которых ушли в Тир или Иерусалим. Единственный серьезный бой случился в Яффе, где пришедшая из Египта армия под командованием аль-Аделя, брата Саладина, столкнулась с ожесточенным сопротивлением. Когда городом удалось овладеть, аль-Адель увел все население в рабство. Ибн аль-Асир рассказывает, что он сам купил на рынке Алеппо молодую франкскую пленницу, которую привезли из Яффы:

«У нее был годовалый ребенок. Однажды он упал и расцарапал лицо. Она разразилась рыданиями. Я попытался утешить ее, говоря, что рана несерьезна и что не стоит плакать из-за такой мелочи. Она ответила мне: «Я плачу не из-за этого, а из-за несчастья, которое обрушилось на нас. У меня было шесть братьев, они все погибли. Что же касается моего мужа и моих сестер, то я не знаю, что с ними стало». Из всех франков, живших на побережье, только люди из Яффы подверглись подобной участи».

Баха-ад Дин так рассказывает о событиях, последовавших за победой при Хиттине и предшествовавших взятию Иерусалима: «В воскресенье, в 25-й день месяца раби II (4 июля 1187 г.), султан прибыл к Тивериаде, и днем того же дня эта крепость сдалась ему. Он оставался там до вторника, а затем пошел на Акру. Он появился перед ней в среду, в последний день месяца раби II (8 июля). На следующий день, 1-го жумада, он начал атаку и взял город, освободив более четырех тысяч пленников, удерживавшихся в городе, и завладел всеми его сокровищами, запасами и товарами, которых было великое множество, ибо город этот являлся крупным торговым центром. Отряды войск были направлены на прочесывание Побережья, чтобы овладеть крепостями, замками и оплотами. Они взяли в свои руки Наблуз, а также Хайфу, Кайсарию, Саффурию и Назарет, ибо все эти населенные пункты остались свободными из-за смерти или взятия в плен бывших там франкских воинов. Султан создал правительство Акры и дал своим солдатам их долю трофеев и пленников. Затем он двинулся в сторону Тибнина и встал перед этим населенным пунктом в воскресенье, в 12-й день месяца жумада I (20 июля). Поскольку это была очень мощная крепость, он установил баллисты и в результате частых атак поставил ее на край гибели. Гарнизон состоял из людей боевых и сильных, очень преданных своей религии, поэтому держался он достаточно твердо; однако Аллах пришел на помощь султану, и в 18-й день месяца крепость была взята штурмом, а остатки гарнизона оказались в плену. Оттуда султан двинулся на Сидон, который был взят на следующий день после подхода к нему. Создав там постоянное правительство, он пошел на Бейрут и в 22-й день того же месяца занял позицию, приготовившись к атаке на этот город. Он установил баллисты, несколько раз предпринимал штурм города и продолжал штурмовать его до тех пор, пока в 29-й день не овладел им. Пока султан воевал под Бейрутом, отряд его армии взял Дубейл. Завершив освобождение этого региона от власти франкских захватчиков, он счел целесообразным пойти на Аскалан. Султан сделал было попытку двинуться на Тир, но отказался от нее, поскольку его войско было разбросано по прибрежным территориям, каждый солдат занимался своими интересами и армия в целом устала от бесконечных сражений и затяжной войны. Кроме того, все франки прибрежных областей сконцентрировались в Тире, поэтому он решил, что лучше всего пойти на Аскалан, город, который, как он предполагал, можно будет взять без труда. В 26-й день месяца жумада II (2 сентября) он разбил лагерь под этим городом, по пути взяв в руки несколько населенных пунктов, в частности, ар-Рамлу, Бейну и ад-Дарун. Были приготовлены баллисты, чтобы обрушить стены Аскалана, и в результате яростной атаки город удалось взять в последний день того же месяца. Султан оставался в лагере за пределами стен города, пока отряды его войск брали Газу, Бейт-Дибрин и ан-Натрун, покорившиеся без единого удара. Спустя тридцать пять лет после захвата Аскалана франками они освободили город в 27-й день месяца жумада II 548 г. (19 сентября 1153 г.)».

После короткого пребывания в Акре Саладин направился на север. Он подошел к Тиру, но решил не задерживаться у могучих стен этой крепости. 29 июля сдалась без сопротивления Сайда, за которой последовали Бейрут и Джубейль.

Затем султан вернулся к Тиру, где собрались все уцелевшие крестоносцы, но так и не осадил его. Это стало большой ошибкой, так как именно через Тир в дальнейшем прибыли в Палестину участники Третьего Крестового похода.

4 сентября капитулировал Аскалон, а потом Газу, оплот тамплиеров. Саладин направил нескольких эмиров своей армии в окрестности Иерусалима, где они овладели Вифлеемом. Султан направил жителям Иерусалима предложение сдаться без боя, причем жители, желающие выехать, смогут покинуть город со всем своим имуществом, культовые места христиан будут пользоваться уважением, и тем, кто захочет в будущем посетить их, не будут чиниться преграды. Но иерусалимцы решили защищаться.

Тогда Саладин обложил Иерусалим. Его оборону возглавил Балеан Ибелинский, правитель Рамлеха. Этот сеньор, по словам Ибн аль-Асира, имел у франков ранг почти равный королевскому. Он покинул Гиттин незадолго до поражения и потом бежал в Тир. Его жена находилась в Иерусалиме, и летом он попросил у Саладина разрешения отправиться на ее поиски, пообещав ехать без оружия и провести в Святом Граде не более одной ночи. Но в Иерусалиме его уговаривали остаться, поскольку только он мог воодушевить город на борьбу. Балеан, будучи человеком чести, не мог нарушить договор с султаном. Поэтому он лично встретился с Саладином, чтобы узнать, как ему поступить, и султан освободил его от данного обязательства и даже под охраной доставил его жену в Тир.

М. А. Заборов отмечал: «Победа при Хаттине явилась прелюдией к последовавшим затем главным успехам мусульман. Салах ад-Дин быстро завладел почти всеми прибрежными городами к югу от Триполи: Акрой, Бейрутом, Сайдой, Яффой, Кесарией, Аскалоном. Иерусалим был отрезан от сообщения с Европой. Мусульмане захватили также важнейшие крепости крестоносцев южнее Тивериады, кроме Керака и Керака де Монреаль. Во второй половине сентября 1187 г. войска султана осадили Иерусалим. Его малочисленный гарнизон был не в состоянии отстоять город от натиска 60-тысячной армии противника. Видя бесполезность дальнейшего сопротивления, население после шести дней борьбы решило сдаться на милость победителя. 2 октября 1187 г. были открыты ворота, и мусульмане заняли город. Над ним горделиво реяло теперь желтое знамя султана.

Проявив государственную мудрость, Салах ад-Дин обошелся с Иерусалимом и его жителями — не в пример крестоносным захватчикам, вырвавшим город из-под власти Египта около столетия назад, — гораздо мягче. Не было ни бессмысленных жестокостей, ни разрушений. Правда, за свою «милость» султан назначил довольно высокую цену, но тем не менее жителям-христианам разрешалось в течение 40 дней покинуть Иерусалим, уплатив выкуп: с каждого мужчины — 10 золотых, с каждой женщины — 5, с ребенка — 1 золотой. Около 20 тыс. бедняков не смогли собрать выкупных денег. Тамплиеры и госпитальеры, располагавшие средствами, отказались предоставить их для выкупа бедноты: они-де не вправе распоряжаться переданными им на хранение чужими деньгами. Только угроза возмущения заставила орденских рыцарей раскошелиться — они уплатили 14 тыс. золотых за 7 тыс. бедняков (выкуп за двух женщин или десятерых детей приравнивался к сумме, которую требовалось внести за одного мужчину). Около 15 тыс. человек так и не сумели выкупить и они были проданы в рабство.

Сравнительная мягкость поведения египетского полководца, проявленная им после взятия Иерусалима, послужила, между прочим, причиной того, что впоследствии на Западе история Салах ад-Дина обросла всевозможными легендами, в которых рассказывалось о его необыкновенном благородстве. В действительности умеренность Салах ад-Дина диктовалась соображениями политического порядка: ведь ему предстояло включить территорию государств крестоносцев в состав египетской державы, и свирепость торжествующего победителя могла бы только повредить в этом деле».

Укрепления Иерусалима были мощными, но ряды защитников ограничивались горсткой рыцарей и несколькими сотнями ополченцев. Окружение Иерусалима началось 20 сентября. Через шесть дней Саладин, ставший лагерем на Оливковой горе, приказал готовиться к последнему штурму. 29 сентября удалось пробить брешь в крепостной стене. Видя, что продолжать бой бесполезно, Балеан предложил переговоры о капитуляции. Саладин потребовал немедленной сдачи без всяких условий.

Как сообщает Ибн аль-Асир, «Балеан настаивал на гарантии сохранения жизни жителям, Саладин не обещал ничего. Балеан старался смягчить его позицию, но все было напрасно. Тогда он обратился к нему с такими словами: “О султан, да будет тебе известно, что в этом городе находится множество людей, число которых знает только Бог. Они не спешат участвовать в бою, ибо надеются, что ты сохранишь им жизнь, как ты это сделал для других; они любят жизнь и ненавидят смерть. Но если мы увидим, что смерть неизбежна, тогда, клянусь Богом, мы убьем наших детей и наших жен, мы сожжем все, что имеем, мы не оставим вам в качестве добычи ни одного динара, ни одного дирхема, ни одного мужчины и ни одной женщины, которых вы бы смогли увести в рабство. В заключение мы разрушим святыню Гроба Господня, мечеть Аль-Акса и другие места, мы убьем пять тысяч мусульманских узников, находящихся у нас в плену, и потом уничтожим всех верховых и вьючных животных. И, наконец, мы выйдем и будем сражаться с вами не на жизнь, а на смерть. Никто из нас не умрет прежде, чем убьет многих из вас”.

Саладин спросил у своих советников, может ли он отказаться от клятвы взять город мечом, чтобы избежать разрушения исламских святынь. Советники ответили утвердительно, но потребовали выкупа за свободу: десять динаров за мужчину, пять за женщину и один за ребенка. Балеан согласился, но оговорил возможность освободить семь тысяч бедняков, не способных платить выкуп. После этого защитники Иерусалима сложили оружие.

В пятницу, 2 октября 1187 года, на 27-й день месяца раджаб 583 года хиджры, в день, когда мусульмане празднуют ночное путешествие Пророка в Иерусалим, Саладин торжественно вступил в Святой город. Не было ни убийств, ни грабежей. Несколько фанатиков потребовали разрушить храм Гроба Господня в отместку за злодеяния, совершенные франками, но Саладин запретил это делать и подтвердил, что христиане могут совершать сюда паломничество, когда захотят. Крест, установленный над Храмом в скале, был снят; и мечеть Аль-Акса, переделанная в церковь, опять стала мечетью после того, как ее стены были окроплены розовой водой.

Крестоносцы тем временем продавали свое имущество, главным образом православным и яковитам-монофизитам, а также евреям, поселенным в Иерусалиме Саладином.

Аль-Адель, брат Саладина, отпустил без выкупа тысячу иерусалимцев. Затем по просьбе католического патриарха было отпущено еще семьсот, а по просьбе Балеана — пятьсот. Саладин также объявил, что без выкупа могут уйти все пожилые пленники, а также отцы семей, оказавшихся в плену. Вдовам и сиротам крестоносцев он не только дал свободу без выкупа, но и одарил их подарками.

Между тем патриарх Иерусалима выехал из города в сопровождении множества повозок, нагруженных золотом, коврами и всеми видами самого ценного имущества. Имад ад-Дин аль-Асфагани был возмущен: «Я сказал султану: «Этот патриарх везет богатства, которые стоят не меньше двухсот тысяч динаров. Мы разрешили им увозить свое добро, но не сокровища церквей и монастырей. Их нельзя отдавать!» Но Саладин ответил: «Мы должны точно соблюдать подписанные нами соглашения, тогда никто не сможет обвинить правоверных в нарушении договоров. Напротив, христиане будут везде вспоминать о благодеяниях, которыми мы их осыпали».

Патриарх заплатил десять динаров, как все остальные, и даже воспользовался охраной, чтобы добраться до Тира.

В пятницу, 9 октября, через неделю после победы, в мечети аль-Акса кади Дамаска Мохаеддин Ибн аль-Заки произнес проповедь: «Слава Аллаху, даровавшему исламу эту победу и вернувшему этот город в лоно веры после векового проклятия! Слава воинству, которое он избрал для этого завоевания! И слава тебе, Салах ад-Дину Юсуфу, сыну Айюба, вернувшему этому народу его поруганное достоинство!»

Секретарь Саладина Имад ад-Дин аль-Исфахани так описал взятие Иерусалима: «В пятницу, 20 числа месяца раджаб (25 сентября, султан с севера подошел к городу и разбил лагерь, перекрыв дороги франкам, оставив им открытой лишь дорогу к смерти. Он построил метательное орудие, чтобы излить потоки ужаса на проклятого врага, и вынудил его укрыться за стенами крепости, откуда тот не осмеливался больше выйти. За крепостной стеной его ждала смерть, несчастья и гибель души. Тамплиеры стонали, бароны низвергались в ад, госпитальеры возносили к небу проклятия, «братьев» неминуемо ждала смерть. Ничто не могло защитить от летевших с неба камней; огонь желания обжигал сердца сражающихся, лица воинов были обращены на оружие, пыл боя терзал их сердца, руки сжимали вынутые из ножен мечи, грудь теснило от желания дойти до конца, камни, летевшие из метательных орудий. ударялись в крепостные стены и ломали зубцы бойниц… Огненные смерчи обрушивались с неба, скалы вырастали из земли, все вокруг тонуло в вихре искр! Ничто не могло сравниться с бедствиями, наносимыми метательными орудиями, уничтожающими все на своем пути, со звуком, сопровождающим полет камней, и грохотом, с которым они приземлялись…

Враг был сломлен, его ряды разбиты, ров перейден и начата атака: победа приветствовала мусульман, а неверных встречала смерть. В обороне была пробита брешь, и сложное стало простым. Были приложены все усилия, и цель была достигнута; те, кто упорно сопротивлялся, был ранен, преграда преодолена, дело закончено. Опасаясь полного разгрома, противник отступил. Город перешел к мусульманам, и защита неверных была сокрушена. Тогда Ибн Барзан пришел к султану и попросил сохранить жизнь его людям. Султан отказался: «Ни гарантий, ни милости вам! Наше единственное желание видеть ваше вечное унижение. Завтра мы силой захватим город, убьем и возьмем вас в плен, мы прольем кровь ваших мужчин, а женщин и детей отправим в рабство».

Поскольку он не хотел даровать им жизнь, они смиренно умоляли его и заставили страшиться последствий такого поспешного решения: «Если мы утратим надежду сохранить наши жизни, боясь всего по вашей воле, откажемся от всякой надежды, если мы будем убеждены, что более нет выхода, ни мира, ни здравия, ни милости, ни благородства, тогда мы пойдем на смерть и дорого возьмем за наши жизни…

Прежде чем погибнуть, каждый из нас поразит десятерых, рука врага не коснется нас, не получив прежде смертельного удара. Мы сожжем дома, мы разрушим мечеть. И мы навлечем на вас позор за наше рабство. Мы снесем мечеть Омара и заставим вас страдать от этой потери; мы умертвим всех пленных мусульман, а их у нас тысячи, так как всякий знает, что мы не терпим бесчестия и что мы поборники чести. Добро наше мы уничтожим, чтобы оно не попало к вам в руки, детей наших мы убьем, и они сами будут умолять нас о смерти. Какую выгоду извлечете вы от отказа, потеряв всякую выгоду? Сколько разочарований породила надежда на успех, в то время, как зло может быть исправлено только миром! Сколькие пустившиеся в путь во мраке сбились с пути в ночи до наступления рассвета!»

Тогда султан созвал совет и пригласил на него военачальников победоносных войск, чтобы посоветоваться и узнать их мнение, открытое или тайное; он пригласил их, чтобы узнать их сокровенные мысли, выяснить самые секретные планы, он хотел знать, что они думают, он просил их высказаться о наиболее подобающем решении, обсуждая с ними условия мира…

После установления размера дани в пятницу, 27 числа месяца раджаб (2 октября), они под давлением сдали нам город, как отдают полученное нечестным путем добро, а не дань. В городе было более 100 000 человек, в том числе женщины и дети. Повсюду закрыли ворота, и наместники проходили по домам, собирая дань. У каждых ворот стояли эмир и военачальник. Они вели счет входящих и выходящих: кто платил, тот мог выйти, кто не мог выплатить долг, попадал в тюрьму…

Франки начали продавать свое имущество, извлекая из тайников ценные вещи, которые они продавали на рынках за очень маленькую цену.

Великий патриарх забрал все, что было в храме Гроба Господня: слитки из золота, золотую и серебряную ткань. Также он забрал все ценные металлы и ткани из церкви Воскресения. Тогда я сказал султану: «Это огромные богатства, размер которых, видимо, достигает 200 000 динаров; им дали согласие на вывоз имущества, но не того, что находится в церквях и монастырях. Нельзя допустить, чтобы они остались в руках этих злодеев». Но он ответил мне: «Если мы используем договор им во вред, то нас обвинят в нарушении данного нами слова, так как сути дела никто не будет знать: будет лучше в точности выполнить данное им обещание. Таким образом, никто не сможет обвинить верующих в нарушении условий договора. Напротив, христиане объявят о благодеяниях, которыми мы их щедро одарили. Так они оставят все тяжелое и унесут с собой все легкое и ценное, стряхнув пыль со своего наследства и грязь с храма Гроба Господня».

Когда Иерусалим был очищен от грязи поганых франков и скинул одеяние унижения, вернув себе достоинство, христиане, заплатив условленную сумму, отказались уходить и молили, чтобы им позволили остаться и не обращались с ними грубо. Они не щадили себя в работе и не жалели своих сил, принимая с готовностью любую новую возложенную на них обязанность…

Они оказались в полной зависимости и обратились за покровительством к мусульманскому государству. Христиан использовали в качестве слуг и служащих, выполнявших ничтожные поручения. И к этому последнему испытанию они относились как к благу».

Таким образом, милосердие, проявленное Саладином к жителям Иерусалима, было вызвано не прирожденным гуманизмом султана (он и слова-то такого наверняка не знал), а элементарным политическим расчетом. Особо следует подчеркнуть, что защитники города практически вынудили Саладина сохранить им жизнь, угрожая в противном случае, что они все погибнут, предварительно разрушив город, так что армия султана не получит ни добычи, ни святынь.

Бернард Казначей так описывает взятие Иерусалима Саладином: «Когда графиня узнала, что король взят и христиане поражены, она сдала Саладину Тивериаду. В тот же день Саладин отправил часть своих рыцарей к Назарету, и город сдался. В среду он пошел к Аккону, и тот сдался; оттуда к Тиру, но Саладин не хотел начинать осады, потому что там заперлись рыцари, ушедшие с поля сражения. При этом случае Балиан Ибелин просил у Саладина охранную грамоту для пути в Иерусалим, чтобы оттуда привести королеву, свою жену и своих детей. Саладин дал ему то охотно, но с условием, чтобы он не оставался в Иерусалиме долее одной ночи и не воевал против него.

Когда Балиан прибыл в Иерусалим, городское население встретило его с радостью, дало по этому случаю праздник и просило его именем Бога взять на себя его защиту и управление. Он отвечал, что не может, ибо дал клятву Саладину, что останется только одну ночь. Патриарх ему отвечал: «Государь, я разрешаю вас от греха и клятвы, данной вами Саладину; знайте, что больше греха сдержать ее, чем нарушить; будет великий стыд и вам, и вашим наследникам, если оставите Иерусалим в настоящем его положении, и никогда на земле не будет вам никакой чести». Тогда Балиан обещал остаться. Жители города дали ему вассальную присягу (homage) и признали его своим государем. В Иерусалиме оставалась еще королева, жена короля Гвидо, но спасшихся после битвы было всего два рыцаря. Тогда Балиан Ибелин возвел в рыцари 50 сыновей горожан; и знайте, что город был так переполнен женщинами и детьми, убежавшими туда при известии о плене короля и поражении христиан, что по размещении их по домам, сколько то было возможно, другие должны были оставаться на улицах. Тогда патриарх и Балиан открыли памятник Гроба, покрытый серебром, и обратили все это в монету, для раздачи рыцарям и пехоте. И каждый день рыцари и простые воины ходили по стране около города и закупали съестные припасы, предвидя близкую осаду.

Впрочем, остановимся говорить об Иерусалиме и обратимся к Саладину, который стоял подле Тира. Саладин полагал, что пока находятся в Тире те рыцари, ему не удастся ничего сделать. Потому он пошел дальше и осадил город Сайетт (Saida, Sidon), отстоящий на шесть миль от Тира. При этом он взял город Габул, а потом замок Батрий. Из этого-то замка происходила та дама, которую граф Триполи не соглашался выдать за Герара Рошефор, который с досады вступил в Тампль: отсюда произошла та вражда, которая погубила страну. Когда граф Триполи узнал, что Саладин вступил в его землю, он пустился морем вместе с князем Антиохии и со всеми рыцарями и удалился в Триполи; но он недолго жил по своем прибытии туда и, как говорят, умер от печали, оставив свои владения сыну, князю Антиохии, который с того времени сделался графом. Когда Райнольд Сидонский и начальник Тира увидели, что все рыцари удалились и что у них осталось мало людей и мало пищи, они пригласили к себе Саладина и обещали сдать ему Тир. Саладин, услышав о том, пришел в великую радость; он избрал одного рыцаря и отправил с ним свое знамя, чтобы водрузить его на башне; но начальник отвечал, что он не смеет сделать того, опасаясь жителей города, но как только явится Саладин, он водрузит его знамя и удержит. Рыцарь возвратился и донес о том Саладину. Тогда Саладин поспешно отправился к Тиру; но Бог еще до его прибытия послал городу помощь, не желая его погубить; Господу было угодно удержать Тир за христианами, чтобы у них оставалось хоть немного земли».

Тир спасло прибытие Конрада Монферратского, сына маркграфа Монферратского, находившегося в плену у Саладина. Он прибыл в Тир еще до прихода Саладина, отказался сдать ему город и возглавил его оборону.

Бернард Казначей свидетельствовал: «Когда Саладин увидел, что ничего нельзя сделать с Тиром, он удалился, осадил Цезарею и взял ее; оттуда пошел к Яффе и взял ее; потом подошел к Аскалону и осадил его; но город оказался хорошо укрепленным, и Саладин не мог его взять так легко, как он прежде думал. Тогда он пошел в Дамаск, чтобы привести в лагерь иерусалимского короля. После прибытия его Саладин сказал жителям Аскалона, что если они желают сдать ему город, то он даст свободу им и королю. Король переговаривался со своими людьми, находившимися в городе, и объявил им, что он не желает сдачи Аскалона для себя, ибо это было бы жаль сделать для одного человека: но он просил их именем Бога, если они не будут в состоянии держаться и сдадутся, то пусть это устроят так, чтобы и он получил свободу. Тогда граждане собрались, совещались и объявили, что они не видят ниоткуда себе помощи, а потому лучше сдать город для спасения жизни и имущества, нежели умереть от голода или быть взятыми силой. Они и сдали город Саладину на следующих условиях: им и их имуществу обеспечивается независимость, и Саладин обязуется доставить их безопасно на землю христиан. Король был освобожден вместе с другими девятью, которых он выберет в темнице; но король должен был остаться в заключении до конца марта, а Аскалон сдался в конце августа предшествовавшего года.

Овладев Аскалоном, Саладин отправил короля в Наплузу (Naples) и предложил королеве, его жене, отправиться туда же, потому что он не желал бы видеть ее в Иерусалиме во время осады. Когда королева узнала о том, она отправилась к королю в Наплузу и оставалась там до тех пор, пока Саладин не овладел Иерусалимом. В день взятия Аскалона к Саладину явились посланные из Иерусалима, которых он пригласил для переговоров о сдаче города, если то будет возможно. Это происходило в пятницу, и солнце около девятого часа так изменилось, что казалось — наступила ночь. Тогда Саладин сказал гражданам Иерусалима, что они сами видят, что вся Сирия, кроме Тира и Иерусалима, завоевана, а потому, сдав ему город добровольно, они поступят благоразумно. Я забыл вам сказать, что в день взятия Аскалона Саладину сдались и все его окрестные замки. Граждане Иерусалима отвечали ему, что, если то угодно Богу, они никогда не сдадут города. «А я вам говорю, — возразил Саладин, — что вы это сделаете. Я очень верю, что Иерусалим — Божий дом; такова наша вера. Я неохотно приступаю к осаде Божьего дома и не возьму его приступом, если возможно сделать то же по договору и согласию. Я вам дам 30 тысяч византинов (besans), если вы обещаете сдать Иерусалим. Вы можете идти на пять миль в сторону, куда пожелаете, и можете пахать землю в 5 милях от города; я вам доставлю столько съестных припасов, сколько их нигде нет по такой дешевой цене. Предлагаю вам перемирие до Пятидесятницы; и когда это время наступит, защищайтесь, если получите откуда-нибудь помощь; но если никто не придет к вам, сдайте город, и я прикажу отвести вас в целости на христианскую землю со всем имуществом». Но они отвечали, что, если угодно Богу, они никогда не сдадут города, где Господь претерпел смерть и пролил за нас свою кровь. Когда Саладин увидел, что они не уступают ему города миролюбиво по договору, он поклялся, что возьмет его не иначе, как силой.

Пока Саладин стоял перед Аскалоном, Балиан Ибелин просил его именем Бога дать охранную грамоту его жене и детям для препровождения их в Триполи; сам же он не может выполнить условий, предписанных Саладином при отъезде его в Иерусалим, ибо за ним так строго наблюдают, что нет возможности уйти. Саладин владел тогда всем королевством, за исключением Иерусалима, Тира и Керака. Керак никогда не был им осаждаем, но после завоевания страны, спустя два года, голод принудил его жителей к сдаче. Прежде, чем решиться на то, они продали сарацинам своих жен и детей для покупки съестных припасов, и в замке не было ни одного животного, ничего другого, чем они могли бы питаться. Саладин был очень обрадован, когда они сдались, он выкупил жен и детей, проданных ими, и возвратил им все; сверх того дал им большую награду и приказал отвести их в христианскую землю. Он поступил так потому, что они столь хорошо и честно защищали замок, пока могли, не имея владетеля. В среду вечером Саладин отправился из Аскалона для осады Иерусалима; на следующий день он обложил город от женской больницы прокаженных (maladerie, то есть malum Lazari, болезнь Лазаря) до мужской и ворот Св. Стефана. Но до начала осадных действий он предложил жителям сдать город на условиях, высказанных им под Аскалоном; если же они не согласятся, то пусть знают его клятву в случае приступа овладеть городом не иначе, как силой. Жители Иерусалима отвечали, что он может делать что хочет, но они не уступят города. Тогда Саладин приказал изготовиться к приступу. Жители также вооружились и вступили в битву с сарацинами, но сражение недолго продолжалось, ибо утреннее солнце било прямо им в глаза, и они отступили в ожидании вечера, когда возобновился приступ до самой ночи. Так Саладин действовал 8 дней, и сарацины не могли загнать христиан в город, ибо они целый день оставались за городом, даже два-три раза гнали сарацин до самих палаток. С этой же стороны сарацины не могли поставить ни камнеметательных машин, ни других осадных орудий. Тогда сарацины начали нападать на христиан следующим образом: они не беспокоили их до девятого часа дня, а после того солнце становилось за спиной сарацин и в лицо христианам, также и пыль; тогда только турки шли на приступ, имея в руках лопатки, которыми они подбрасывали на воздух песок и пыль, летевшие в глаза и лицо христианам. Когда сарацины убедились, что они ничего не могут сделать с этой стороны, они переменили место осады и обошли город с другой стороны, от ворот Св. Стефана до ворот Иосафата и аббатства Масличной горы, откуда они могли видеть все, что делается в городе, за исключением узких переулков.

Эта перемена произошла в пятницу. Когда осада повелась с этой стороны, христиане были до того стеснены, что не могли делать вылазок, ибо на всем этом пространстве у них не было ни ворот, ни закрытых ходов (posternes), которыми можно было бы выйти в поле, за исключением хода Магдалины, которым сообщались между двух стен. В день перемены плана осады Саладин устроил камнеметательную машину, которая в тот же день пустила семь раз камни в городскую стену; ночью прибавили орудий, так что на следующий день уже было до 12 машин, укрепленных балками. Утром Саладин, вооружив своих рыцарей, повел их тремя отрядами на приступ; они держали перед собой щиты. Стрелки шли позади и пускали стрелы градом, так что в городе не нашлось человека, который осмелился бы показаться на стенах. Турки дошли до рвов и, спустив туда копачей (mineurs), приставили лестницы к стенам. В два дня они подкопали стены на 15 локтей (toises). Подкопав и подперев стену бревнами, они подожгли ее, и подкопанная часть стены обрушилась в ров. Христиане не могли вести контрмины (мiner encontre), ибо опасались камней и стрел, которых они бы не выдержали. Тогда христиане собрались для совещания, как поступить; они явились к патриарху и к Ибелину и говорили им, что они предпочитают идти ночью для нападения на лагерь и умереть в честном в бою, нежели быть взятыми в городе и постыдно умерщвленными. Они видели, что нет возможности выдерживать дольше, что дальнейшая защита не послужит ни к чему и лучше уже умереть там, где Христос претерпевал за нас смерть, нежели сдать город. Граждане, рыцари и простые воины согласились с этим решением, но патриарх предложил противное: «Господа, я вполне одобрил бы это, ежели бы не было ничего другого; но если мы погубим себя и вместе с собой других, которых могли мы бы спасти, то в таком случае тот план нехорош: на каждого человека в городе приходится до 50 женщин и детей; если же мы падем, то сарацины захватят их и не убьют, а обратят в веру Магомета, и они будут потеряны для Бога; если же, с Божьей помощью, кто-нибудь из нас мог бы ходатайствовать перед сарацинами так, чтобы мы могли выйти и скрыться в христианской земле, то такой исход дела казался бы мне лучшим, нежели подверженная случайностям битва».

Все согласились с этим советом и просили Балиана Ибелина идти к Саладину и спросить, каковы его условия. Он пошел и начал переговоры, но, пока они говорили о сдаче города, турки сделали приступ, притащили лестницы и поставили их к стене. От десяти до двенадцати знамен уже развевались на стене, и неприятель даже успел войти проломом в город. Саладин, увидев своих людей и знамена на стенах, сказал Балиану: «К чему вам предлагать и рассуждать о сдаче города, когда мои люди готовы и без того войти туда? Теперь поздно: город уже мой».

Но едва он выговорил это, как наш Господь вдохновил такой отвагой христиан, находившихся на стене, что они оттеснили и сбросили турок со стен на землю, даже загнали их за ров. Саладин, видя то, смешался и опечалился; а Балиану приказал возвратиться и прийти завтра, когда он охотно выслушает все, что бы он ни пожелал. Скажу вам еще, что ночью из метательной машины камень ударился с такой силой о палисад окопов, что этот палисад обрушился с великим шумом; стража в лагере и городе начала кричать от страха: «Измена, измена!» В городе думали, что сарацины ворвались, а в лагере полагали, что христиане уже в лагере.

Иерусалимские дамы (les dames) взяли чаны и, поставив их на площади перед Лобным местом, наполнили холодной водой; погрузив туда своих дочерей, они отрезали им косы и бросили прочь. Священники, монахи и монахини ходили босоногими процессией по городским стенам и носили перед собой Святой Крест, который имели сирийцы. Священники несли на головах corpus Domini (тело Христово); но Господь наш Иисус Христос не хотел внять им, сколько они ни молились; ибо грязная и вонючая роскошь и распутство не допускали молитвы подняться к Богу. Наш Господь не хотел более терпеть их и до того вымел город от жителей, что в нем после не осталось ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, кроме двух пожилых людей, которые также не долго жили после того».

Балиан встретился с Саладином, настаивая на свободном пропуске всех жителей, а Саладин требовал со всех выкуп, по 20 ливров с мужчины, 10 — с женщины и 5 — с детей. Балиан, возвратившись в город, объявил волю султана, и было решено для выкупа бедных взять английские сокровища в Госпитале.

По словам Бернарда Казначея, «Балиан отправился в третий раз к Саладину, и тот спросил его, зачем он пришел. «Государь, — сказал Балиан, — я пришел к вам за тем же, о чем и прежде просил». Саладин ему отвечал, что он остается при прежних условиях, а если они не приняли их, то и он ничего не переменит, ибо город и без того в его руках. «Государь, — сказал Балиан, — именем Бога, возьмите с бедных более умеренный выкуп, и если я буду в состоянии, то сделаю, что вам заплатят все, ибо из 100 не найдется двух, которые могли бы заплатить».

Тогда Саладин отвечал, что, во-первых, для Бога, а потом и для него он будет довольствоваться более умеренным выкупом, и назначил для мужчин 10 ливров, для женщин — 5 и для детей — один. Так был определен выкуп для тех, которые могут его внести; все же остальное их имущество, движимое или другое какое-нибудь, они имеют право забрать с собой, и никто им в том не воспрепятствует. Тогда Балиан сказал снова Саладину: «Государь, вы определили выкуп богатых; теперь назначьте что хотите для бедных, ибо в городе будет до 20 тысяч человек, которые не в состоянии заплатить того, что следует с одного человека. Ради Бога, будьте уверены, и я буду хлопотать в Тампле, Госпитале и у граждан, чтобы все бедные были выкуплены». Саладин охотно согласился быть менее требовательным, и обещал за 100 тысяч византинов отпустить всех бедных.

«Государь, — заметил Балиан, — когда все зажиточные выкупятся, то не лучше ли взять с них половину выкупа, который вы требуете с бедных?» Саладин не согласился. Тогда Балиан подумал, что ему невыгодно говорить о выкупах всех вместе, но лучше сговориться на определенную часть, а потом с Божьей помощью для остальных еще что-нибудь выторговать. Потому он спросил Саладина, а за сколько бы он отпустил 7000 человек. Саладин отвечал: «За 50 тысяч византинов. — Государь, — возразил Балиан, — это невозможно; Бога ради, будьте умеренны». Наконец они договорились так, что за 7000 будет заплачено 30 тысяч византинов и двух женщин считать за одного мужчину; то же и в отношении десятерых детей. Когда все было устроено, Саладин дал время для продажи и заклада имущества, чтобы внести выкуп. Срок был назначен в 50 дней, и всякий, кто к этому времени окажется в городе, будет принадлежать Саладину со всем своим имуществом. Саладин обещал, когда христиане выйдут за город, он прикажет отвести их в целости на христианскую землю: все имеющие оружие должны вооружиться, и если разбойники или воры нападут на них, то пусть они защищаются и охраняют проходы, пока не пройдут через них все безоружные. Когда все было таким образом определено, Балиан простился с Саладином и вернулся в город. Патриарх пригласил тамплиеров, госпитальеров, горожан для слушания договора Балиана с Саладином. Все собрались, и Балиан рассказал им все, как было. Они одобрили образ его действий, ибо он не мог поступить лучше. Тогда отправили к Саладину ключи от города, и он, получив их, выразил великую радость и возблагодарил Бога. Он послал стражу в башню Давида и приказал поставить на ней свое знамя, ворота же городские запереть все, кроме одних: а именно ворот Св. Давида. При них были поставлены рыцари и простые воины, чтобы никто из христиан не мог выйти, и там же входили и выходили сарацины для покупки того, что христиане имели продать. Сдача Иерусалима произошла в пятницу, в день св. Лежье (St. Legier), который бывает во второй день октября, в год от воплощения Господня 1187-й.

Когда Саладин совершенно укрепил башню Св. Давида и городские ворота, он приказал кричать по городу, чтобы христиане несли выкуп в башню Св. Давида и вручали его тем лицам (baillis), которые им для того поставлены, и чтобы никто не ждал срока 50 дней, ибо всякий с того времени будет принадлежать телом и имуществом Саладину, кого найдут еще в городе. Патриарх и Балиан отправились в Госпиталь и, взяв оттуда 30 тысяч византинов для выкупа 7000 бедных, отнесли эту сумму в башню Св. Давида. Когда 30 тысяч византинов были уплачены, они созвали граждан города и после того, взяв с каждой улицы двух выборных (prodomes, то есть prudhommes), известных им лично, заставили их поклясться всем святым, что они не прикроют ни мужчины, ни женщины и без ненависти и пристрастия спросят под присягой у каждого, что он имеет; принудив при этом поклясться, что никто не удержит для себя больше, нежели сколько ему нужно для возвращения в христианскую землю (то есть на Запад), на остальное же выкупят бедных людей. Затем составили поименный список бедных каждой улицы и, смотря по положению каждого, выбирали одного предпочтительно перед другим. Так составилось 7000 человек, и их вывели за город. После того патриарх и Балиан созвали тамплиеров, госпитальеров, граждан и просили их именем Бога позаботиться о выкупе бедных людей, остававшихся в Иерусалиме; они помогли, но не так, как то следовало бы, ибо у них не было страха лишиться имущества, так как Саладин обеспечил их в том; на отобранное у бедных, выведенных за город, когда при осмотре у них было найдено больше, чем им нужно на дорогу, они выкупили еще нескольких бедных, но я не скажу вам числа выкупленных таким образом.

Теперь я опишу, каким образом Саладин расставил стражу в Иерусалиме, чтобы сарацины не могли причинять оскорблений христианам, находившимся в городе. На каждой улице было поставлено по два рыцаря (то есть мусульманских) и десять простых воинов для охранения города, и они так хорошо исполняли свое дело, что никто не слыхал, чтобы христианам сделано было какое насилие; по мере того, как выкупившиеся выходили из Иерусалима, они располагались перед лагерем сарацин менее чем на расстоянии полета одной стрелы. Саладин приказал ограждать днем и ночью христианский стан, чтобы им не делалось никаких оскорблений и чтобы мошенники не могли туда проникнуть. Когда заплатившие выкуп вышли за город, в Иерусалиме оставалось еще много бедных. Сальфедин пришел к Саладину, своему брату, и сказал ему: «Государь, я помогал завоеванию страны и народа, а потому прошу вас: дайте мне тысячу рабов из оставшихся в городе». Саладин спросил, что он хочет с ними делать, а тот отвечал, что намерен поступить с ними, как ему будет угодно. Саладин дал ему требуемое и приказал своим людям отсчитать тысячу рабов; так и было сделано. Когда Сальфедин получил тысячу бедных, он освободил их для Бога. Тогда и патриарх просил Саладина дать и ему во имя Бога бедных, которые не могут выкупиться; он дал ему 700. Патриарх освободил их. Потом Балиан попросил себе бедных у Саладина; и он дал ему 500. Балиан освободил их. Тогда Саладин сказал своим людям: «Сальфедин, мой брат, сделал милостыню; патриарх и Балиан то же самое; теперь и я хочу сделать свою милостыню». Тогда он приказал своим людям открыть проход Св. Ладра и объявить в городе, чтобы все бедные выходили, повелев при этом заключить в темницу таких, при обыске которых будет найдено то, чем они могли выкупиться; старых людей вывести за город, а юношей и молодых женщин поставить между двух стен. Осмотр и вывод продолжались от восхода солнца до заката, и они были выпущены через проход. Такую милостыню оказал Саладин бесчисленным бедным. После того сосчитали оставшихся, и их оказалось 11 тысяч. Патриарх и Балиан пришли к Саладину и просили его именем Бога взять их самих в заложники и освободить остальных бедных, пока христианство не выкупит их. Саладин отвечал, что он не хочет иметь двух человек за 11 тысяч и чтобы они больше не говорили ему о том; и они не говорили больше.

Саладин сделал еще одну великую любезность (un grant courtoisie), когда дамы из горожанок и дочери рыцарей, убежавшие в Иерусалим, мужья которых были взяты или убиты в сражении, выйдя из Иерусалима после выкупа, пришли к Саладину и умоляли его о пощаде (crier li merci). Саладин, увидя их, спросил, кто они, и ему отвечали, что это жены и дочери рыцарей, убитых или взятых в сражении, тогда он обратился к ним с вопросом, чего они желают; они ему говорили, что просят его именем Бога сжалиться над ними, бароны которых (то есть мужья и отцы) в темнице, а земли утрачены; и да поможет им в том Бог. Когда Саладин увидел их плачущими, он возымел великую жалость и приказал им справиться, живы ли их господа (seignors), и выпустить всех, которые окажутся в темницах; и всех, кого нашли, выпустили. После того он приказал щедро наградить из своего имущества тех дам и девиц, которых отцы или господа умерли; одним было дано больше, другим меньше, смотря по состоянию. Им дали столько, что они прославили перед Богом и добрыми людьми (au siecle du bien) благодеяние, оказанное им Саладином.

Когда все христиане, имевшие право уйти из Иерусалима, вышли, мусульмане изумлялись, не понимая, откуда могло взяться столько народу, и говорили Саладину, что из города выходит такое множество христиан, что они не могут вместе идти. Саладин разделил их на три части: тамплиеры должны были вести одну часть, другую — госпитальеры, и Балиан с патриархом — третью. Когда они были разделены таким образом, он дал каждому отделу по 50 рыцарей (мусульман), чтобы охранять их до самой христианской земли. И я расскажу вам, как они их вели и охраняли. Двадцать пять рыцарей ехали впереди; пообедав, они ложились спать и днем давали корм лошадям; поужинав же, садились снова на лошадей и шли всю ночь с христианами, чтобы сарацинские воры не пробрались в их среду. Ехавшие же сзади, когда видели мужчин, женщин или детей уставших, спешивали своих оруженосцев и сажали уставших до пристанища, а детей брали к себе и помещали впереди или сзади на лошадях. Когда они останавливались для отдыха, то ужинали, ложились спать, и на следующий день авангард менялся с арьергардом. В опасных местах они вооружали христиан и приказывали им охранять проход, пока не пройдут все. Во время стоянок местные жители приносили им пищу в таком количестве, что христиане имели всего в изобилии.

Патриарх и Балиан оставались последними, в надежде выпросить у Саладина остальных христиан. Саладин приказал конвоировать христиан таким образом, пока они шли по его стране, до владений графа Триполи; когда же они прибыли в Триполи, то граф Триполи приказал запереть ворота и не впускать никого; даже выслать своих рыцарей в поле, чтобы отнять у них то имущество, которое им представил Саладин. Большая часть бедных удалилась в земли Антиохии и Армении; другие остались у Триполи и после были впущены туда. Но жители Аскалона не нашли себе приема в окрестных замках, и потому пошли на зимовку в Александрию; когда христиане приблизились к Александрии, паша (bailli) устроил им стан, окружил его и приказал охранять, чтобы с ними не произошло какого-нибудь бедствия. Так они благополучно провели зиму до марта, когда они пустились морем в христианскую землю.

При этом я расскажу вам, как поступали с ними в Александрии. Сарацинские старшины (prodome, то есть prudhommes) города Александрии выходили ежедневно за город и награждали христиан деньгами и хлебом. Богатые же люди, имевшие довольно денег, закупили товары, поместили их на корабли и, отправившись за море, нажились. Вот что с ними приключилось: в Александрии зимовало 38 кораблей пизанских, генуэзских, венецианских и других наций, делавших большие закупки к марту. Когда наступил март и те, которые наняли корабли, сели на них, осталось, по крайней мере, тысяча христиан, которые не могли ни нанять кораблей, ни купить съестных припасов для помещения на них. Хозяева кораблей пришли к александрийскому паше для уплаты ему того, что следовало, и просили возвратить им паруса и рули, желая при первой хорошей погоде и ветре выйти в море. Паша же отвечал им, что они не получат от него ни рулей, ни парусов, пока не поместят на корабли всех бедных христиан. Но они отказывались, говоря, что бедные не имеют ничего, чтобы заплатить за переезд и купить съестные припасы. «Что же вы хотите сделать?» — спросил паша. Они отвечали, что оставят их и не возьмут на корабли. Тогда паша спросил их, христиане ли они, что они подтвердили. «Как же, — продолжал паша, — вы хотите оставить их в рабстве у Саладина? Это невозможно, вы должны их взять с собой. И вот как я поступлю в этом случае, для Бога и для них: я дам им столько хлеба и воды, сколько им нужно, а вы посадите их на корабли; иначе я не отдам вам ни рулей, ни парусов». Когда мореходы увидели, что им нечего делать, они согласились. «Но вы дайте мне клятву, — сказал паша, — призвав всех святых, что вы отвезете их как следует в христианскую землю и не высадите их за то, что я принудил вас, иначе, как вместе с богатыми людьми, и не причините им никакого зла; если же я узнаю, что вы поступили с ними дурно, то я отомщу на купцах вашей земли, которые явятся в нашу страну». Так отправились в безопасности те христиане, которые, пройдя сарацинскую землю, пришли на зиму в Александрию. Теперь расскажу я вам о Саладине. Саладин, овладев Иерусалимом и отправив первый отряд христиан с тамплиерами, не хотел оставить города прежде, нежели он будет сам в Тампле для молитвы, и до выхода из города всех христиан. Он послал в Дамаск привести достаточное количество розовой воды, чтобы омыть Тампль до своего входа в него; говорят, что с этой целью прибыли четыре или пять верблюдов, тяжело навьюченных. Но прежде, чем Тампль был омыт розовой водой и он вошел в него, было приказано сбросить на землю большой золоченый крест, помещенный над Тамплем. Сарацины, опутав веревками, волокли его до ворот башни Давида, там они разбили его на куски и, когда тащили, сопровождали крест страшными криками; я не утверждаю, что это было сделано по приказанию Саладина. Когда храм был омыт, Саладин вошел в него и возблагодарил Бога за то, что он передал в его руки свой дом. После того он отправил часть своей армии для осады Тира. Другая же часть оставалась перед Иерусалимом, пока не вышли из города все христиане, которые должны были выйти. Наконец, и сам он отправился к армии, которую послал против Тира».

В латинском сочинении «Завоевание Святой земли Саладином» так описано взятие Саладином Иерусалима: «Святой город Иерусалим был осажден 20 сентября. Он был со всех стороны окружен неверующими, которые выпускали по нему стрелы. Стрельба сопровождалась бряцанием ужасного оружия, пронзительными звуками труб и отвратительными выкриками. Город был поднят создаваемым варварами шумом. Жители стали кричать: “Истинный Святой Крест! Гроб Господа нашего! Спасите город Иерусалим и его обитателей!”

Потом началось сражение. Обе стороны бились храбро. Мы не станем перечислять все турецкие атаки, которые не прекращались в течение двух недель и совершенно измотали христиан… Все это время казалось, что Господь заботится о городе. Кто может сказать, почему один человек, который был ранен, умирает, а другой спасается? Стрелы сыпались дождем, так что невозможно было высунуть из-за укрытия даже палец. Раненых было столько, что все лекари города занимались только извлечением разных метательных снарядов из тел пострадавших. Сам я был ранен в лицо стрелой, которая ударила меня в переносицу. Деревянную часть вынули, а металлический наконечник остался в моем теле до сих пор. Жители Иерусалима храбро сражались неделю, а враг в это время расположился напротив башни Давида.

Саладин видел, что не может добиться успеха и покорить город. Поэтому он и его помощники принялись кружить вокруг города и выискивать слабые места. Они хотели найти такое место, где можно будет установить осадные машины, не опасаясь отпора христиан, и откуда ему будет легче нападать на город… На рассвете определенного дня египетский царь (то есть Саладин) приказал без шума перенести лагерь. Он велел ставить палатки в Иосафатской долине, на Масличной горе (горе Олив) и на горе Радости, а также на других возвышенностях региона. Когда утром жители Иерусалима открыли глаза и рассеялась тьма, они увидели, что сарацины собирают палатки, словно готовятся уйти. Горожане возликовали и сказали: «Король Сирии бежит, потому что не может уничтожить город, как того хотел». Когда же стало известно истинное положение дел, радость сменилась плачем и причитаниями.

Тиран сразу приказал строить машины и баллисты. Он также велел собирать ветки оливковых и других деревьев и складывать их в кучи между машинами и городом. В тот вечер он приказал армии взяться за оружие, а инженерам следовать со своими железными инструментами, так чтобы раньше, чем христиане успеют опомниться, они уже все оказались под стенами города. Жесточайший из тиранов также собрал до десяти тысяч конных рыцарей с луками и копьями, чтобы блокировать горожан, если они попытаются напасть. Он поместил еще десять тысяч или даже больше людей, до зубов вооруженных луками и стрелами, под прикрытием щитов. Остальные остались с ним у машин.

Когда все было сделано, на рассвете они начали ломать угол башни и атаковать соседние стены. Лучники пускали стрелы, а те, кто был у машин, целеустремленно забрасывали город камнями.

Горожане ничего подобного не ожидали и оставили городские стены без стражи. Утомленные и измученные, они спали до самого утра, ибо, «если Господь не охранит города, напрасно бодрствует стража» (Псалом 126, 1). Когда поднялось солнце, те, кто спал в башнях, были разбужены шумом, создаваемым варварами. Когда они увидели, что происходит, то были охвачены ужасом и страхом. Словно безумные, они стали кричать в городе: «Спешите, жители Иерусалима! Торопитесь! Помогите! Стены уже проломлены! Чужаки входят в город!» Они делали все, что могли, но им не удавалось прогнать сирийцев со стен ни копьями, стрелами и камнями, ни расплавленным свинцом и бронзой.

Турки непрерывно швыряли камни. Между стенами и внешними укреплениями они бросали камни и так называемый греческий огонь, который поджигал дерево, камни и все, чего касался. Повсеместно лучники выпускали стрелы без меры и без конца, а другие смело ломали стены.

А жители Иерусалима держали совет. Они решили, что все, у кого есть лошади и соответствующее оружие, должны выйти из города через ворота, ведущие на Иосафатскую долину. Тем самым с Божьей помощью они смогут оттеснить врага подальше от стен. Но этим планам помешали турецкие всадники, которые нанесли жителям Иерусалима решающее поражение…

Халдеи (мусульмане) яростно сражались в течение нескольких дней и одержали победу. К этому времени было убито столько христиан, что стены защищали не более двадцати или тридцати человек. Во всем городе невозможно было найти человека, который осмелился бы остаться на страже ночью даже за плату в сто безантов. Собственными ушами я слышал голос глашатая между стеной и внешними укреплениями, который обещал от имени владыки патриарха и городской знати, что, если найдется пятьдесят храбрых мужчин, которые добровольно вооружатся и останутся ночью охранять угол башни, который уже был сломан, они получат пять тысяч безантов. Желающих не нашлось[10].

Тем временем к сирийскому королю были посланы легаты. Его просили смирить свой гнев и принять их в качестве послов, как он поступал с другими. Он отказался и, как утверждают, дал следующий ответ: «Я часто слышал от наших мудрецов, факихов, что Иерусалим может быть очищен только кровью христиан, и хочу посоветоваться с ними об этом». Так что послы вернулись ни с чем. Тогда послали других, Балиана и Ренье Неапольских и Томаса Патрика, с предложением ста тысяч безантов. Саладин не принял их, и они тоже вернулись ни с чем. Их послали обратно, требуя, чтобы Саладин сказал, какого соглашения он хочет добиться. Если это возможно, жители Иерусалима согласятся, если нет — будут стоять насмерть.

Саладин держал совет, после которого изложил следующие условия для жителей Иерусалима: каждый мужчина старше десяти лет должен заплатить ему выкуп десять безантов, женщины — пять безантов, мальчики моложе семи лет — один. Тот, кто пожелает, будет освобожден после уплаты выкупа и сможет уйти и унести свои пожитки. Горожане, которые не примут этих условий, или те, у кого нет данной суммы, становились военной добычей и подлежали умерщвлению мечами. Это соглашение удовлетворило владыку патриарха и всех, у кого были деньги…

В пятницу 2 октября оно было зачитано на улицах Иерусалима, так что каждый в течение сорока дней должен был позаботиться о себе и заплатить Саладину выкуп за свою свободу. Когда люди услышали эти условия, толпы людей в городе подняли крик и плач: «Горе нам, бедным людям! У нас нет золота! Что нам делать? Кто бы мог подумать, что такое зло могло быть совершено христианами?»…

Но, увы, руками преступных христиан Иерусалим был отдан нечестивым. Ворота были закрыты, возле них поставлена стража. Факихи и кадисы, исполнители греховного заблуждения… пришли для молитв и религиозных обрядов сначала в храм Господа нашего, который они назвали Бейтхалла и в котором они совершают богослужения. Они верили, что очищают его, и нечистыми и ужасными воплями осквернили его. Они кричали грязными губами мусульманскую заповедь: «Аллах акбар!»

Наши люди удерживали город Иерусалим более восемидесяти лет… Саладин очень быстро завоевал почти все Иерусалимское королевство. Он возвеличил закон Магомета и показал, что на этот раз он превзошел христианскую религию».

Саладин победным маршем прошелся по Палестине, которую некому было защищать. Ему сдались почти все крепости, а последний порт христиан Тир спасся только благодаря прибытию из Европы маркграфа Конрада Монферратского с сильным отрядом. 20 сентября 1187 года султан осадил Иерусалим. Защитников не хватало, продовольствия тоже, стены сильно обветшали, 2 октября город сдался.

Баха ад-Дин так описал взятие Иерусалима (Аль-Кудса): «Освободив Аскалан и районы вокруг Иерусалима (Аль-Кудса), султан направил всю свою энергию на подготовку похода для освобождения этого города. Он собрал различные отряды своего войска, разбросанные по прибрежным районам, которые вернулись, нагруженные трофеями и добычей, а затем повел их на Иерусалим, крепко надеясь, что Аллах поддержит и направит его. Ему хотелось максимально воспользоваться открывающимися перед ним возможностями и войти в дверь успеха, отворяющуюся перед ним, следуя совету Пророка, который сказал: «Тот, перед кем отворяется дверь успеха, должен воспользоваться своим шансом и войти в нее, ибо он не ведает, когда эта дверь может оказаться закрытой для него». В воскресенье, в 15-й день месяца ражаб в году 583 (20 сентября 1187 г.), он занял позицию к западу от этого города. В городе было полно воинов, и пеших, и конных, и их численность, по самым скромным подсчетам, превышала шестьдесят тысяч[11], а кроме того, были еще женщины и дети. Султан решил, что лучше встать севернее города, и направил баллисты против его стен. Обладая прекрасными лучниками, он так плотно осадил город, что саперы смогли пробить брешь в стене, выходящей на Вади Жаханнам. Враги Аллаха заметили, что им угрожает беда, которой не избежать, и по разным признакам им стало понятно, что истина одолеет ложь и город перейдет в руки мусульман. Сердца их исполнились ужаса, когда они думали о своих самых сильных воинах, которые либо погибли, либо попали в плен, или об их укреплениях, разрушенных либо взятых в руки мусульманами. Ожидая, что участь их братьев постигнет и их и что им суждено погибнуть от сразившего их меча, они ухватились за единственный выход и попросили заключить с ними договор, который сохранил бы им жизнь. После того как гонцы сделали несколько рейсов между договаривающимися сторонами, соглашение было подписано, и в пятницу, в 27-й день месяца ражаб (2 октября 1187 г.), султан стал властелином Иерусалима. Это произошло в ночь вознесения (Святого Пророка на небеса), события, о котором было сказано в Коране (17:1). Какое чудесное совпадение! Аллах позволил мусульманам вернуть себе город в ознаменование годовщины полуночного путешествия их Святого Пророка. Воистину, это знак, свидетельствующий о том, что то было угодно Всемогущему Аллаху; и эта великая победа было доказательством (Ислама) для множества народа — ученых мужей, дервишей и факиров, — которые пришли туда, привлеченные известиями о победах султана и успехах в прибрежных землях, а также о том, что султан намерен пойти освобождать Иерусалим. Поэтому все мужи сведущие (в законах) и из Египта, и из Сирии, пришли, чтобы присоединиться к султану; не было ни одного известного ученого, который не оказался бы в лагере. Все громко восхваляли Аллаха, провозглашая Его единственность и могущество. В день капитуляции в городе прошла торжественная пятничная молитва, и хатиб прочел проповедь. Огромный крест, который франки установили над Куббат ас-Сахра, был снесен. Это благодаря султану увенчало великолепную победу Ислама. Главное условие договора состояло в том, что каждый мужчина обязывался уплатить за себя выкуп размером в десять тирских динаров; за женщину полагалось пять динаров; а за детей, и мальчиков, и девочек, — всего по одному динару.

Каждый, уплативший за себя выкуп, отпускался на свободу. Аллах, по милости Своей, освободил всех мусульман, общим числом свыше трех тысяч человек, томившихся в плену в этом городе. Султану досталось все богатство, и он распределил его между эмирами и воинами. Он также выделил долю для законников, ученых-богословов, дервишей и других людей, собравшихся в его лагере. По его распоряжению все, кто уплатил за себя выкуп, были отправлены туда, где могли найти пристанище, т. е. в город Тир. Мне рассказывали, что, когда султан уезжал из Иерусалима, он не увозил с собой ничего из тех богатств, которые ему достались, а они достигали двух тысяч двухсот динаров. Он покинул город в пятницу, в 25-й день месяца шабан (30 октября). Прочно утвердив свою верховную власть над Иерусалимом и Побережьем, султан решил идти на Тир, ибо знал, что если отложит это предприятие, то будет очень трудно добиться успеха в его реализации. Сначала он отправился к Акре, где остановился, чтобы проверить состояние дел в городе, а затем, в пятницу, в 5-й день месяца рамадан (8 ноября 1187 г.), выступил к Тиру. Оказавшись в пределах видимости из города, он разбил лагерь, ожидая подхода военной техники. Еще только приняв решение об этом походе, он послал к своему сыну ал-Малику аз-Захиру, приказывая присоединиться к нему. Он оставил эмира в Алеппо для защиты этой части Сирии, пока сам занимался освобождением Побережья. Аз-Захир прибыл в лагерь в 18-й день рамадана, и его отец был очень рад его прибытию. В 22-й день того же месяца, как только были доставлены баллисты, передвижные башни и другая военная техника, султан занял позиции перед городом и, окружив его плотным кольцом, начал стремительный штурм. Египетский флот, который он призвал себе на помощь, блокировал город со стороны моря, а армия окружила его на суше. Брат султана, ал-Малик ал-Адил, которого он оставил улаживать дела в Иерусалиме, получил распоряжение присоединиться к нему и прибыл в лагерь в 5-й день месяца шаввал (8 декабря). Отряд войска, отправленного султаном на осаду Хунейна, принял капитуляцию этого города в 23-й день того же месяца».

Французский историк Жозеф Рено так описал взятие Иерусалима по мусульманским источникам: «В 583 г. эгиры (сентябрь 1187 г.) после победы над христианами при Тивериаде и после завоевания почти всех городов Палестины, кроме Иерусалима и Тира, Саладин, хотя и решился напасть прежде на Иерусалим, но долго в этом колебался. Наконец письмо одного мусульманина, находившегося в плену в св. городе, рассеяло его опасения. Письмо состояло из трех стихов, где пленник говорил следующим образом об Иерусалиме:

О властитель, ниспровергший знамена креста!

Сам святой город приходит к тебе с жалобой на свою несчастную долю:

Все мечети, говорит он, уже очищены; я один, несмотря на всю славу, остаюсь замаранным грязью.

После этого приглашения Саладин более не колебался. Историк Имад ад-Дин (секретарь Саладина, родом из Испании) рассказывает, что к Саладину явился астролог и объявил, что если верить его звезде, то он возьмет Иерусалим, но это будет стоить ему глаза. Он отвечал: «Если мне нужно для того совершенно ослепнуть, то я и тогда пожелаю овладеть городом». Так он оставил окрестности Аскалона и направился к святому городу. Это произошло в середине месяца реджеба, или 21 сентября. «В то время, — говорит Ибн-Алатир, — в Иерусалиме находились патриарх города, стоявший выше короля, и Балиан, сын Басрана (Ибелин), владетель Рамлы, спасшийся после битвы при Тивериаде и который по своей храбрости и своему сану был близок к королевскому достоинству. Там пребывали и другие воины, успевшие уйти с поля битвы, равно и христиане из Аскалона и соседних городов, подчинившихся власти мусульман. Все предпочитали смерть рабству, все готовы были пожертвовать жизнью, имуществом и семьей для спасения святого города. При приближении мусульманской армии один эмир подошел слишком близко, вследствие чего был схвачен христианами и изрублен вместе со своей свитой, но скоро собралась и вся мусульманская армия. Первые пять дней Саладин занимался изучением местности и приисканием более выгодного места».

Имад ад-Дин прибавляет, что султан в один из этих дней собрал около себя своих эмиров и сказал им: «Если Аллах окажет нам милость и дозволит изгнать врага его святого дома, то какой радостью исполнимся мы! С какими благодарениями мы обратимся к нему! Вот уже более 80 лет, как святой город находится во власти неверных, и Аллаху воздается нечестивое поклонение. Давно уже властители мусульманские стараются освободить его; но им не удавались их намерения; Аллах сохранил эту славу для Айюбидов, чтобы склонить к ним сердце мусульман. Употребим же все усилия к завоеванию Иерусалима. Мечеть Аль-Акса, находящаяся там, построена неверными; она была местопребыванием пророков и служит местом покоя святых и целью пилигримства небесных ангелов; там произойдет всеобщее воскрешение мертвых и последний суд; туда стекутся все избранники Господа; там хранится камень недосягаемой красоты, с которого Магомет поднялся на небо: там блистала молния, светились мистерии ночи и выходило пламя, освещавшее вселенную.

Между прочими вратами св. города стоят и врата Милосердия; кто входит этими вратами, делается достойным рая. Там и трон Соломона, часовня Давида и Силоамский источник, подобный райской реке. Храм Иерусалимский принадлежит к числу тех трех мечетей, о которых Магомет говорит в Алкоране. Нет сомнения, что Аллах возвратит нам его в лучшем виде, потому что ему сделана честь быть упомянутым в той священной книге».

Когда окончены были все приготовления, вслед за тем началась и сама осада. «Иерусалим, — говорит Ибн-Алатир, — был городом весьма укрепленным. Нападение началось с севера, близ ворот Алеуда или Колонны, недалеко от Сионского храма. Именно там находилась ставка султана. Машины были устроены ночью, а приступ произошел на следующий день, 20 реджеба. Франки обнаружили сначала большую храбрость. С обеих сторон смотрели на эту войну как на священную. Не было надобности в убеждении со стороны предводителей для воодушевления войск: все бесстрашно защищали свой пост, все нападали, не думая об отступлении. Осажденные делали вылазки ежедневно и спускались в равнину.

Во время одного приступа был убит знатный эмир, и мусульмане, бросившись вперед, как один человек, для отомщения его смерти, обратили христиан в бегство; потом они приблизились ко рвам укрепления и сделали пролом. Стрелки, расставленные по соседству, сбивали христиан стрелами с укреплений и прикрывали рабочих. В то же время готовили подкоп; когда все было сделано, подложили бревен и зажгли их. Ввиду такой опасности вожди христиан решились сдаться. К Саладину были отправлены важнейшие из граждан, и он им отвечал: «Я поступаю с вами так, как христиане поступили с мусульманами, когда взяли святой город, то есть я прикажу убить мужчин, а остальных обращу в рабство; одним словом, воздам злом за зло». При таком ответе Балиан, сын Басрана, начальствовавший в Иерусалиме, просил охранную грамоту, чтобы самому вести переговоры с султаном. Его просьба была исполнена. Он явился к Саладину и сделал ему мирные предложения. Саладин оставался непреклонным, и он унизился до просьбы и мольбы. Но увидев, что султан не обращает ни на что внимания, он отложил в сторону кротость и сказал: «Знай же, султан что мы бесчисленны, и одному Богу известно, сколько нас. Жители не хотят бороться только потому, что надеются на сдачу, как то было допущено многим другим. Они не хотят смерти и желают жизни, но если смерть сделается неизбежной, то клянусь Богом: мы умертвим наших жен и детей; мы истребим все имущество, не оставив вам ни одной монеты. Вы не найдете ни женщин для рабства, ни мужчин для цепей. Мы разрушим мечеть Аль-Акса и другие святые места. Мы перережем всех мусульман, которые в числе пяти тысяч находятся у нас в плену. Мы не оставим ни одного вьючного животного. Мы выступим против вас: мы будем драться, как дерутся, защищая жизнь. Много падет ваших на каждого из нас. Мы умрем свободными или со славой восторжествуем».

После этих слов Саладин совещался с эмирами, которые подали голос в пользу сдачи на условиях. «Христиане, — говорили они, — должны выйти из города пешими и не уносить с собой ничего, не показав нам. Мы будем рассматривать их как своих пленников, и пусть они выкупаются за определенную цену». Саладин совершенно согласился с этим. Было условлено с христианами, что каждый горожанин, бедный или богатый, заплатит за себя 10 золотых монет, женщины — пять и дети обоего пола — две. Сроком уплаты этой дани назначили 40 дней. После же того все, не взнесшие деньги, будут обращены в рабов. Но заплатив дань, каждый получает свободу и может идти куда пожелает. Относительно бедных жителей города, число которых было определено приблизительно до 18 тысяч, Балиан обязался внести за них 30 тысяч золотых монет. После заключения таких условий святой город открыл свои ворота, и мусульманское знамя водрузилось на его стенах. Все это происходило 24 реджеба (начало октября 1187 г.)» (значит, осада Иерусалима продолжалась всего 4 дня).

Вслед за тем Саладин вступил с войсками в Иерусалим. «Этот день, — говорит Имад ад-Дин, — был днем торжества для мусульман. Султан приказал устроить за городом палатку для принятия поздравлений от вельмож, эмиров, софи и законников. Сам он восседал скромно, но сохраняя всю важность; радость блистала на его лице, ибо он надеялся снискать великую славу за овладение святым городом. Двери его ставки были открыты для всех, и он оказывал при этом великую щедрость. Около него стояли чтецы и произносили правила закона; поэты пели свои стихи и гимны. Повсюду читали манифест, объявлявший о таком счастливом событии; трубы звучали; глаза всех были наполнены слезами радости; сердце каждого в уничижении приписывало успехи Аллаху; все уста славословили Бога».

Люди ученые и набожные толпами стекались из соседних стран, чтобы быть свидетелями взятия Иерусалима. Все эти правоверные выражали свою радость каждый по-своему. Историк Эмадеддин, находившийся в Дамаске по болезни, рассказывает, что он при первом известии об осаде Иерусалима вдруг почувствовал себя здоровым и поспешил туда, чтобы разделить всеобщую радость. Он прибыл на следующий день после сдачи. Так как он славился красноречием, то его друзья толпились около него с просьбой написать им письма, которые они желали отправить родственникам и приятелям. В один первый день он написал 70 таких писем. Обстоятельство, особенно возбуждавшее энтузиазм мусульман, по свидетельству самих арабских писателей, состояло в том, что день взятия Иерусалима был именно тот самый день, когда, по всеобщему верованию, Магомет чудесно поднялся на небо, сопровождаемый ангелом Гавриилом…

В числе удалившихся из города был также и патриарх; он уносил с собой все золотые и серебряные украшения с Гроба Господня. Видя то, говорит султану: «Тут будет вещей больше чем на 200 тысяч золотых монет: мы обеспечили христианам их собственность, но не украшения церквей». — «Пусть, — отвечал султан, — иначе они обвинят нас в вероломстве; они действуют не по договору, но за то мы вынудим их восхвалять кротость нашей религии».

Вследствие того с патриарха, как и со всех других, взяли 10 золотых монет. Христиане, имевшие чем заплатить, выходили друг за другом из города. Ибн-Алатир жалуется при этом на жадность эмиров и лиц им подведомственных, которые, вместо того чтобы представить эти деньги султану, укрыли часть их в свою пользу. «Если бы они оставались верными долгу, — говорит историк, — то казна была бы полна. В городе считали христиан, способных носить оружие, до 60 тысяч, кроме женщин и детей. Действительно, город был велик и население его увеличилось еще жителями Аскалона, Рамлы и других соседних мест. Толпы наводняли улицы и церкви, едва можно было отыскать себе место. Доказательством такой многочисленности служит то, что весьма многие заплатили дань и получили свободу. Вместе с ними удалились 18 тысяч бедных, за которых Балиан внес 30 тысяч золотых; и несмотря на то, оставалось 16 тысяч христиан, которые по неимению чем выкупиться были обращены в рабство. Этот факт я заимствую из официальных списков, которые не оставляют никакого сомнения. Присоедините к тому большое число жителей, ушедших обманом, не заплатив дани: одни тайно спустились по веревке со стен; другие купили себе мусульманские одежды и вышли без всякой дани. Наконец, некоторые из эмиров объявили многих христиан своей собственностью (то есть жителями принадлежавших им поместий) и взяли их выкуп в свою пользу. Одним словом, в казну попала самая ничтожная часть дани…»

Христиане, удаляясь, имели право идти куда угодно: одни отправились в Антиохию и Триполи, другие — в Тир; некоторые же пошли в Египет, чтобы в Александрии сесть на суда и отплыть на запад. По свидетельству историка «Александрийских патриархов», Саладин обнаружил при этом случае большое великодушие. Он дал удалившимся конвой с целью охранять их на пути; те же, которые в числе 500 отправились через Александрию, были освобождены от всех расходов. Так как в Александрии не нашлось в то время корабля, готового к отплытию, то они ждали целых шесть месяцев. Саладин приказал доставлять им все нужное и заплатил даже за дорогу, чтобы, как он говорил, они остались им довольны. По его же приказанию правитель Александрии и его чиновники оказывали им всевозможное внимание до самого отъезда.

Относительно христиан, оставшихся в Иерусалиме, особенно греческого исповедания, которых вовсе не беспокоили, мы читаем у Имад ад-Дина, что они сохранили свое имущество под условием взноса ежегодной дани сверх общего выкупа. Только четыре латинских священника получили право оставаться для служения в храме Гроба Господня, не платя притом никакой дани. «Некоторые из ревностных мусульман, — говорит Имад ад-Дин, — советовали Саладину разрушить храм, полагая, что если Гробница Мессии будет истреблена и плуг пройдет по тому месту, где стоял храм, то христиане лишатся предлога к пилигримству; но другие предпочитали сохранить этот религиозный памятник, ибо не храм, но Лобное место и гробница привлекали христиан, и потому, если бы землю поднять на небо, то и тогда они не перестали бы стекаться в Иерусалим. Они ссылались также и на то, что халиф Омар в первые века исламизма, овладев Святым городом, позволил христианам оставаться и оказал уважение храму Гроба Господня».

После того Саладин занялся возобновлением мечетей и между прочим открыл в Аль-Аксе (мечеть Омара) мираб, которую тамплиеры застроили стеной и обратили в хлебный магазин, а по словам других — в отхожее место. Саладин отстроил мираб просторно и удобно, чтобы мусульмане могли там предаваться молитве. Там же была поставлена кафедра.

«Мираб, — говорит Имад ад-Дин, — был очищен: пол покрыли прекрасными коврами; к потолку привесили лампады и читали там слова, нисшедшие с неба (Алкоран). Так возвратилась истина, и ложь была обращена в бегство; Алкоран восторжествовал, Евангелие изгнано. Совершались все наши обряды; молились за калифа и султана; на всех сходило благословение, и печаль удалилась. Скрытое сделалось явным; древние учреждения восстановлены; стихи Алкорана читаются вслух; знаки нашей религии водружены на своем месте. Звучит голос, призывающий на молитву; колокола замолкли. Изгнанная вера возвращается в свое убежище: дервиши, люди набожные, великие и малые, все спешат поклониться Аллаху; с высоты кафедры раздается голос, напоминающий правоверным о дне воскресения и последнего суда».

Последними словами Имад ад-Дин намекает на церемонию, которая происходила в мечети в первую пятницу по взятии города. Известно, что пятница у мусульман есть, по предписанию, день молитвы; известно также и то, что в этот день после службы проповедник восходит на кафедру, чтобы обратиться к молельщикам с назиданиями. Но вот как говорит о том наш автор, очевидец рассказа: «Султан, по словам Имад ад-Дина, не назначил еще никого для проповеди; многие говорили себе: ”Если бы Аллах удостоил меня почетного звания имама! Если бы мне досталось такое счастье на этот день, а после все равно, кто будет имамом за мной”. В пятницу рано утром все спрашивали: ”Кого назначит султан проповедником?” Мечеть была полна; собравшиеся ожидали с нетерпением; глаза всех были устремлены на кафедру, слух напрягался, сердце билось сильнее; слезы лились. Недоставало мест для множества присутствующих; все говорили: ”Счастлив тот, кто дожил до дня восстановления исламизма! Какое дивное торжество! Какое блестящее собрание! Как достославно быть имамом в подобный день! Как знаменито царство Айюбитов! Найдется ли в странах мусульманских собрание, подобное нынешнему, которое было бы столь почтено Аллахом?”

Наконец султан повелел кади, Могиэддину Абулмаали Магомету, сыну Цеки, отправить должность катиба, или проповедника. Это возвещение покрыло внезапным путом чело тех, которые ожидали для себя этой же почести. Что касается до меня, то я подал кади черную одежду, полученную мной в дар от халифа. Кади взошел на кафедру; речь, произнесенная им, вызвала наше изумление; обороты его речи были находчивы и легки: он переходил от молитвы к убеждению, от убеждения к молитве; он представил все преимущества и святость Иерусалима; говорил об очищении мечети, упомянув коротко о бегстве священников и о молчании колоколов. В своей молитве он помянул халифа и султана и закончил из Алкорана тем стихом, который предписывает правосудие и добрые дела. После окончания проповеди он сошел с кафедры и исполнил молитву в мирабе, начав ее словами: ”Во имя милосердного Аллаха!”

После того молился султан; присутствовавшие, став около него рядами, делали обеты за вековечность его славы. Лица всех были обращены к Кибле, в сторону Мекки; руки подняты к небу. Султан слышал, как молились за него…»

После восстановления мираба мечети Аль-Акса Саладин приказал поместить там следующую надпись золотыми буквами: «Во имя милосердного Аллаха! Этот святой мираб был восстановлен, и мечеть Аль-Акса, дело благочестия правоверных, возобновлена повелением слуги и друга Аллаха Иосифа сына Айюба, победоносного Малек Нассера Салах ад-Дина, когда Аллах отверз врата святого города, в 583 году. Он молил Аллаха ниспослать ему благодать, силой которой он пребудет к нему благодарным, и сделать его участником своей благости и милосердия».

По свидетельству Имад ад-Дина, Саладин устроил в церкви Св. Анны училище факиров из секты Шафеи (шафиитов). Дом патриарха, близ храма Гроба Господня, был отдан одной общине софи. Султан приписал к обоим этим учреждениям значительные доходы; подобное же было сделано в пользу других мусульманских общин. Саладин устроил в Иерусалиме также училище для юношества».

М. А. Заборов так писал об успехах Саладина, последовавших за взятием Иерусалима: «Овладев Иерусалимом и прекратив сопротивление последних крестоносных рыцарей во внутренней Палестине, Салах ад-Дин, однако, безуспешно пытался взять Тир, обороной которого руководил итальянский маркиз, прибывший в середине июля 1187 г. из Константинополя, Конрад Монферратский. Город был блокирован мусульманами и с суши и с моря (из Акры приплыл египетский флот), но в начале января 1188 г. мусульманам пришлось отступить. Не удалось им подчинить и главные центры господства крестоносцев на севере — Триполи, на выручку которого подоспела норманнско-сицилийская флотилия (около полусотни судов) пиратского адмирала Маргаритона, и Антиохию, хотя большая часть графства Триполи и княжества Антиохийского подверглась оккупации. К ноябрю 1188 г. сдался гарнизон Крака, в апреле — мае 1189 г. — Крака де Монреаль. Последним пал замок Бельвуар. Отныне Иерусалимское королевство почти полностью находилось в руках Салах ад-Дина. За крестоносцами остались лишь города Тир и Триполи, несколько мелких укреплений и мощная крепость иоаннитов Крак де Шевалье».

Между тем 29 октября 1187 года папа Григорий VIII призвал к организации нового Крестового похода, причем это случилось даже раньше, чем он узнал о захвате Иерусалима Саладином. Папа также призвал паству отказаться от мяса по пятницам на пять лет во искупление грехов, которые привели к падению Святого города.

Третий крестовый поход начинался как поход трех королей: германского императора Фридриха I Барбароссы, английского короля Ричарда I Львиное Сердце и французского короля Филиппа II Августа. В связи с третьим крестовым походом французский король Филипп II Август издал специальный ордананс (указ) о «Саладиновой десятине, где говорилось: «Все те, которые не отправляются в Крестовый поход, обязуются представить в этот год, по крайней мере, десятину со всех своих доходов, исключая духовных монастыря Сито (Cistersienses) и ордена шартрезов (Cartusii) или фонтевристов (Fons Eureldinus, близ Сомюра) и прокаженных, но только относительно их собственного имущества. Никто не может налагать руки на коммуны, кроме сюзерена, которому принадлежит коммуна. Во всяком случае тот, кто имел права на какую-нибудь из коммун, сохранит их по-прежнему. Тот, кто имеет право высшего суда в какой-нибудь земле, будет собирать и десятину с той земли. Да будет ведомо, что те, которые платят десятину, должны вносить ее со всей движимости и своих доходов, не вычитая долгов, в которые они могли войти прежде. По взносе десятины они могут уплачивать свои долги из остатка. Все миряне, как военные, так и другие, будут взносить свою десятину под присягой и под страхом анафемы, а клерики — под угрозой отлучения. Некрестоносный воин отдает крестоносному сюзерену, по отношению к которому он считается обязательным вассалом (homo ligius), десятину как со своей собственной движимости, так и с того феода, который получен им от него. Если он не имеет такого феода, то платит своему обязательному сюзерену с одной собственной движимости, а со своих феодов взносит тому, от кого их получил. Если кто не имеет никакого обязательного сюзерена, то он доставляет десятину со своей движимости тому, в чьем феоде живет. Если какой-нибудь сборщик десятины найдет в имении того, от кого получается десятина, вещи, принадлежащие другому, и если владетель может то доказать, то сборщик не должен удерживать таких вещей. Крестоносный воин, будучи законным наследником, сыном или зятем некрестоносного воина или вдовы, получит десятину со своего отца или матери. Никто не может наложить руки на имущество архиепископов, епископов, капитулов или церквей, стоящих в непосредственной зависимости от них, кроме архиепископов, епископов, капитулов и церквей, находящихся в феодальной зависимости. Епископы, собирающие десятину, вносят ее тем, кому они должны. Всякий крестоносец, который ввиду подати или десятины не захочет уплатить ее, будет принужден тем, кому он должен внести и кто распорядится с ним по своей воле; кто принудит такого силой, не будет отлучен за то. Бог да вознаградит всякого, кто благочестиво внесет свою десятину».

Кроме того, участники Третьего Крестового похода из Франции получали двухлетнюю беспроцентную отсрочку по долгам. Многие рыцари надеялись покрыть долги будущей военной добычей.

Аналогичные указы о десятине на Крестовый поход издали германский император Фридрих II Барбаросса, английский король Генрих II Плантагенет и другие монархи помельче. Английский король, правда, в Палестину не попал, поскольку внезапно умер 6 июля 1189 года, только что завершив междоусобную войну со своим сыном Ричардом, которого поддерживал французский король. Накануне, 4 июля, был заключен мир, по которому Ричард был провозглашен наследником английского престола и должен был отправиться в крестовый поход вместе с двумя королями. Поскольку Генрих умер, его сын был провозглашен королем под именем Ричарда I. За свою отвагу он получил прозвище Ричард Львиное Сердце и стал самым опасным из всех врагов Саладина. Как ни странно, но слухов об отравлении короля Генриха не возникало, поскольку он был, по тогдашним меркам, стар (56 лет) и болен.

Однако перед тем как отправиться в крестовый поход, европейские монархи попытались, хотя бы формально, решить дело с мусульманами миром, благо, сам Саладин предложил им это. Он готов был беспрепятственно пропускать христианских паломников к Святым местам, но ни на какие другие уступки не шел. В 1188 году германский император Фридрих II Барбаросса написал Саладину, отвечая на его послание: «Фридрих, Божьей милостью император римлян, всегда августейший, великий победитель врагов империи, счастливый покровитель христианства, — Саладину, главе (praesidi) сарацин, мужу знаменитому, который по примеру фараона будет вынужден оставить преследование Божьих детей. Мы получили с живейшим удовольствием грамоту, писанную вами, и наше величество находит ее достойной ответа. Ныне, так как вы осквернили Св. землю и так как защита города Иисуса Христа составляет нашу обязанность как главы империи, то мы извещаем вас, что если вы не оставите немедленно этой земли и не дадите нам должного удовлетворения, то мы, вспомоществуемые святостью Христа, предпримем войну со всеми ее случайностями и отправимся в поход в ноябрьские календы. Мы с трудом поверили бы, что события древней истории могут быть вам неизвестны, а если вы их знаете, то почему вы действуете так, как будто они неизвестны вам? Знаете ли вы, что обе Эфиопии, Мавритания, Скифия, земли, населенные парфянами и запечатленные кровью нашего Красса; что Аравия, Халдея и в особенности Египет, где великий Антоний — о горе! — дозволил поработить себя нечестивой любви Клеопатры; одним словом, что все эти земли зависели от нашей империи? Можете ли вы не знать, что Армения и другие бесчисленные страны подчинялись нашему господству? Короли их, кровью которых так часто обагрялся меч римлян, знали хорошо про то; и вы также с Божьей помощью поймете, что могут наши победоносные орлы, что могут полки многочисленных народов; вы испытаете на себе ярость тех тевтонов, которые ходят в оружии даже во время мира; вы познакомитесь с обитателями Рейна, с юношеством Истрии, которое не знает бегства; с баваром высокого роста; с жителями Швабии, гордыми и хитрыми; с жителями Франконии, всегда осмотрительными; с саксом, который играет мечом; с народами Турингии и Вестфалии; с быстрым брабанцем; с лотарингом, который не знает мира; с беспокойным бургундом, с обитателями Альп; с фризом, который ловко поражает дротиком; с богемцем, который с радостью принимает смерть; с болонами (поляками), более свирепыми, чем звери их лесов; с Австрией, Истрией, Иллирией, Ломбардией, Тосканой, Венецией, Пизой; в день, предназначенный для Рождества Христа, вы узнаете, что мы еще можем владеть мечом, хотя, по вашим словам, старость уже удручает нас».

Практически это было объявление войны. И Саладин вызов принял.

В ответном послании султан Египта и Сирии писал: «Королю, искреннему другу, великому и превознесенному Фридриху, королю Германии! Во имя милосердного Бога, милостью Бога единого, всемогущего, всевышнего, победоносного, вечного, царству которого нет конца. Мы возносим ему вечное благодарение, а милость его над всем миром: мы молим, да ниспошлет благодать свою на своих пророков и в особенности на нашего наставника и своего апостола (nuntium) пророка Магомета, которого он послал для установления истинной религии, долженствующей восторжествовать над всеми прочими религиями. Между прочим, мы сообщаем королю, мужу искреннему, могущественному, великому, другу возлюбленному, королю Германии, что к нам явился некто по имени Генрих, называя себя вашим послом, и представил нам какую-то грамоту, которую объявил вашей грамотой. Мы приказали прочесть грамоту и выслушали его самого и на то, что он сказал на словах, отвечали устно. Но вот и письменный наш ответ. Вы перечисляете нам всех тех, которые в союзе с вами пойдут на нас, и называете их и говорите: «…король такой-то земли и король иных земель, граф такой и граф этакой; и такие-то архиепископы, маркграфы и рыцари». Но если бы мы также захотели исчислить всех, которые служат нам, которые подчиняются нашим повелениям, которые повинуются нашему слову и которые сражаются под нашими распоряжениями, то не было бы возможности поместить всего того в нашей грамоте. Вы приводите имена христианских народов, но народы мусульманские гораздо и гораздо многочисленнее христианских. Между нами и христианскими народами, о которых вы говорите, лежит целое море; а между бесчисленными сарацинами и между нами нет никакого моря и никакого препятствия к соединению. Мы имеем в своем распоряжении бедуинов (Bedevini), которых одних было бы достаточно, чтобы противопоставить нашим врагам; у нас есть туркоманы; если мы их пошлем против своих врагов, они истребят их; мы имеем сельских жителей, которые, получив приказание, мужественно сразятся с людьми, вторгшимися в наши земли для разграбления их и завоевания. Это не все. У нас есть, кроме того, боевые солдаты (soldarii, то есть наемники), с помощью которых мы вступили в эту страну, завоевали ее и победили наших врагов. Эти храбрые люди, равно как и все языческие короли (reges paganissimi), не будут колебаться, если мы призовем их, и не станут медлить, если узнают нашу волю. И если, как говорит ваша грамота, вы соберетесь, если вы пойдете на нас, как то прибавляет ваш посол, то и мы пойдем вам навстречу, вспомоществуемые святостью Бога. Нам недостаточно того, что мы завоевали эту приморскую страну (Палестину и Финикию); если будет угодно Богу, мы переплывем моря и с Божьей помощью завоюем ваши земли: ибо, придя сюда, вы будете должны привести с собой все свои силы и явиться в сопровождении всего своего народа, так что в вашем государстве не останется никого для защиты. Когда Господь в своем всемогуществе даст нам победу над вами, нам ничего не останется, как идти, опираясь на силу Божию и его волю, чтобы овладеть вашими землями. Уже два раза все христиане соединялись против нас, нападая на Вавилонию (Египет): в первый раз они угрожали Дамиетте и во второй раз — Александрии; между тем в ту эпоху христиане еще были владетелями Палестины и Финикии. Но вы знаете, в каком положении и в каком жалком вид христиане возвратились из того и другого похода. Теперь, напротив, эта страна в нашей власти. Господь наделил нас провинциями; он отодвинул наши пределы в ширину и в длину: он отдал нам Египет с прилежащими землями, страну Дамаска, Финикию (maritimam Jerusalem), Палестину (Gesire) с ее замками; страну Эдессы (terram Roasiae) со всем принадлежащим ей и царство Индию (то есть счастливую Аравию) со всем принадлежащим ему; и все это, по милости Бога, находится в наших руках, и князья мусульманские повинуются нам. Если мы дадим приказание им, они не откажутся исполнить его; если мы попросим багдадского халифа (Calephum de Baldac) — да сохранит его Господь — прийти к нам, он встанет с престола своей империи и поспешит нам на помощь. Святостью и могуществом Бога мы овладели Иерусалимом и его страной: в руках христиан остаются три города — Тир, Триполи и Антиохия, которые не замедлят подчиниться нашей власти. Если вы решительно хотите войны и если, с Божией помощью, мы покорим все христианские города, то мы выступим вам навстречу, как о том сказано выше в нашей грамоте. Если же, напротив, вы предпочитаете добрый мир, то отправьте начальникам тех трех городов приказание выдать нам их без всякого сопротивления, а мы возвратим вам святой крест; дадим свободу всем пленным христианам, находящимся в наших владениях; допустим одного вашего священника при Гробе, возвратим аббатства, существовавшие до Первого крестового похода (in tempore paganissimo) и окажем им покровительство; дозволим приходить пилигримам в течение всей нашей жизни и будем иметь с вами мир. Итак, в случае если грамота, доставленная нам Генрихом, есть действительно грамота короля, то мы написали эту грамоту в ответ на то; и да наставит нас Бог своим советом и своей волей! Грамота сия писана в год от пришествия пророка нашего Магомета 584. Слава единому Богу! И да сохранит Бог пророка нашего Магомета и его род.

От победоносного царя, возвещателя истины, знамени правды, правителя мира и религии, султана сарацин и язычников, служителя двух святых домов и проч. и проч.».

Монархи крупнейших государств Западной Европы, Англии, Франции и Германии, хотя и собрались все вместе в Третий Крестовый поход, но решили идти разными маршрутами. Первым в мае 1189 года выступил германский император Фридрих Барбаросса. Он двигался по суше, захватив по пути сельджукскую столицу Конью (Иконию) в Малой Азии, где погиб во время переправы через горную речку. Французский и британский король, в отличие от германского императора, предпочли более привычный путь морем и более или менее благополучно добрались до Палестины.

Автор анонимной «Истории похода императора Фридриха» утверждал, что гибель императора «так потрясла всех, так все были охвачены сильным горем, что некоторые, мечась между ужасом и надеждой, кончали с собой; другие же, отчаявшись и видя, что Бог словно не заботится о них, отрекались от христианской веры и вместе со своими людьми переходили в язычество».

Часть германских рыцарей морем из портов Малой Азии вернулась на родину, другая продолжила поход по суше в Антиохию, где летом 1190 года многие погибли от чумы. Оставшиеся в живых осенью подошли к Акре, осажденной крестоносцами.

Французский историк Ж. — Ф. Мишо отмечает: «Прежде чем выступить, Барбаросса отправил послов к византийскому императору и иконийскому султану, прося о пропуске через их земли. Направил он также послание Саладину, угрожая войной в случае удержания им Иерусалима и других христианских городов. Сделав этот демонстративный жест, Фридрих поднял свою стотысячную армию в Регенсбурге, благополучно прошел Венгрию и Болгарию и прибыл в Византию раньше, чем Ричард и Филипп отплыли в Святую землю».

Мишо утверждал, что византийский император Исаак Ангел, «с одной стороны, обещал немцам благожелательный прием в своих владениях, с другой — тут же заключил союз с Саладином. Одновременно он отдал приказ своим администраторам и военачальникам мешать продвижению крестоносцев и при каждом удобном случае расстраивать их ряды. Фридриха он величал не иначе, как своим вассалом, а патриарх проповедовал в Святой Софии истребление латинян. Впрочем, все это продолжалось лишь до тех пор, пока Барбаросса не разгадал игры византийца и, в свою очередь, не показал зубы. После того как немцы несколько раз обратили греков в позорное бегство, картина резко изменилась: Исаак струсил и сбавил тон. Теперь Фридрих из вассала был превращен в «победоносного императора», и ему было дано даже более, чем он просил. Вместо того чтобы, как прежде, требовать от него заложников, Исаак сам дал их ему; он обязался кормить армии крестоносцев, терпеливо сносил их насилие, посылал Барбароссе ценные подарки и без сопротивления предоставил ему весь свой флот для переправы на другой берег.

Султан Иконийский, подобно Исааку Ангелу, не сдержал своего обещания и, вместо того чтобы беспрепятственно пропустить немцев через свои земли, встретил их возле Лаодикеи войском, готовым к битве. Однако он тут же поплатился за свое предательство: крестоносцы наголову разбили его армию, и от нее остались лишь груды трупов, усеявшие предгорье Тавра.

Уверовав, что небо покровительствует их оружию, немцы еще более ободрились и пошли на штурм Икония, который увенчался полным успехом. Это окончательно смирило султана и заставило его снабдить непрошеных гостей продовольствием и всем остальным, что было им необходимо.

С той поры немецкие рыцари везде сеяли ужас. Они поражали всех своей сплоченностью и дисциплиной, а эмиры, посланные донести о их прибытии Саладину, восхваляли их неукротимую храбрость в сражениях, терпеливость в бедственных положениях и выносливость в походе.

И вдруг это многообещающее начало оборвалось неожиданным и печальным концом. Армия крестоносцев, перейдя Тавр, спустилась в живописную долину горной речки Селеф. Окончилась дождливая зима, цвела благоуханная весна. Свежесть и прозрачность воды неудержимо манила. Император решил искупаться…

Дальнейшее историки рассказывают по-разному. Одни говорят, что старого императора намертво сковал холод воды, но, когда его вытащили, он был еще жив; другие утверждают, что его увлекло сильное течение к дереву, о которое он разбил себе голову; наконец третьи уверены, что он просто хотел переплыть реку, бросился в нее в доспехах и с конем и камнем пошел ко дну (в холодной воде у пожилого императора могло остановиться сердце. — А. В.). Так или иначе, но великий полководец, победитель многих народов, предписывавший свою волю папам и королям, внезапно умер, так и не увидев Святой земли».

10 июня в сильную летнюю жару Фридрих Барбаросса купался в небольшой речке у подножия горы Тавр и, став, вне сомнения, жертвой сердечного приступа, утонул, по утверждению Ибн аль-Асира, «в том месте, где вода едва доходила до бедра. Его армия рассеялась, и Аллах таким образом избавил мусульман от злодейства германцев, которые среди франков являются особо многочисленными и упорными».

После этого армия Барбароссы распалась. Многие феодалы со своими отрядами вернулись обратно. По словам Мишо, «битвы, которые пришлось им вскоре выдержать, голод, нужда и болезни сократили численность немецкого ополчения до пяти-шести тысяч бойцов. Когда эти жалкие осколки еще недавно великой армии проходили через Сирию, молва, опережая их прибытие, внушила христианам, осаждавшим Птолемаиду, скорее ужас, нежели радость».

О походе Фридриха Барбароссы подробно написал монах Арнольд Любекский: «В Троицу подошли к Иконию, главному городу турок, и подкрепили себя кореньями, отрытыми в окрестностях, так что души их наслаждались, как в раю. Когда, таким образом, проголодавшийся Божий народ порядочно подкрепил себя пищей и думал, что наконец после тяжких трудов наступит теперь благодетельный отдых и невзгоды войны сменятся радостью мира, сын неправды, сын Саладина, зять султана (Иконийского), приказал сказать императору: «Если ты желаешь иметь свободный проход через мою страну, то должен мне заплатить за каждого из своих по одному византийскому золотому. В противном случае знай, что я нападу на тебя с оружием в руках и самого тебя с твоими людьми, или умерщвлю мечом, или заберу в плен». На это отвечал император: «Неслыханное дело, чтобы римский император кому-нибудь платил подать: он привык более требовать от других, чем вносить, получать, но не давать; но так как мы утомлены, то, чтобы мирно продолжать наш путь, я охотно готов заплатить по так называемому мануилу (мелкая монета с изображением византийского императора Мануила). Если же он не захочет и предпочтет напасть на нас, то пусть знает, что с большой охотой сразимся с ним за Христа и желаем с любовью к Господу или победить, или пасть». Мануилы же принадлежали к разряду самой дурной монеты и не имели в себе ни чистого золота, ни чистой меди, но составлялись из смешанной и ничтожной по цене массы. Посланный возвратился к своему повелителю и передал слышанное.

Между тем император собрал умнейших людей в войске и изложил им все дело, чтобы решить сообща, как действовать. Все сказали в один голос: «Вы отвечали превосходно и как то подобает императорскому величию. Знайте, что и мы не думаем об условиях мира, ибо нам ничего не остается, как выбор между жизнью и смертью, победой или потерей дела». Такая твердость весьма понравилась императору. С рассветом дня он поставил войско в боевой порядок. Сын его, герцог Швабский, стал впереди с отборнейшими воинами, а сам император с остальным войском взял на себя обязанность отражать нападение неприятеля на тыл.

Правда, воины Христа были сильны более мужеством, нежели числом, но тот, кто воодушевлял мучеников, вдохновил их твердостью. Неприятель терпел поражение со всех сторон, и павшим не было числа: трупы валялись кучами. Вход в город был прегражден множеством павших стен; но одни убивали, другие оттаскивали убитых. Наконец наши ворвались в город и избили в нем всех жителей. Спаслись только те, которые укрылись в замке, стоявшем у города. Победив таким образом неприятеля, они оставались в городе три дня. Тогда султан отправил к императору знатного посла с подарками и приказал сказать: «Ты сделал хорошо, что пришел в нашу страну; если же ты не был принят сообразно с твоими желаниями и высоким достоинством, то это доставляет тебе славу, а нам стыд. Та великая победа составит для тебя вечное воспоминание, а для нас срам и позор. Будь вполне уверен, что все случившееся произошло без моей воли; я лежу больной и не могу справиться ни с собой, ни с другими. Потому прошу тебя, сжалься надо мной, возьми заложников и все, чего потребуешь, но затем оставь город и расположись лагерем по-прежнему в садах».

Чтобы кончить это дело скорее, император вместе со своими оставил город, отчасти и потому, что он получил все желаемое, а отчасти и воздух, зараженный трупами убитых, побуждал также удалиться. После заключения мира ратники Христа весело потянулись по своей дороге и не были более преследуемы неприятелем. Они прошли страну Армению и достигли р. Салеф (Каликадн), при которой лежит укрепление того же названия. После прибытия на то место государь император по случаю великой жары и грязи от пыли захотел выкупаться в реке и освежиться. Река была неширока, но, стесненная горами, она имела быстрое течение.

Между тем как прочие переходили вброд, он, несмотря на возражение многих, пустился верхом вплавь, полагая таким образом переправиться на другой берег; но сила течения сбила его и увлекла против желания; таким образом, он был поглощен волнами, прежде чем окружавшие могли подать ему помощь (10 июня 1190 г.). Это событие опечалило всех и все оплакивали его в один голос: «Кто будет теперь утешать нас во время странствования? Наш защитник умер. Теперь мы будем блуждать, как овцы посреди волков, и никто не защитит нас от их зубов». Так сетовал народ, плача и вздыхая. Сын же императора (Фридрих Швабский) утешал их, говоря: «Хотя мой отец умер, но должно мужаться и не падать духом в печали, тогда явится и помощь от Господа». Так как он во всем держал себя благоразумно, то после смерти отца все подчинились его власти. Затем он собрал около себя всех, которые остались — а многие разошлись, — и отправился к Антиохии. Там встретил его с почетом антиохийский князь и вручил ему город, так что он мог им распоряжаться как угодно. На город часто нападали сарацины, и потому он не надеялся сохранить его за собой. В то время, когда герцог Фридрих оставался там некоторое время для отдыха, проголодавшееся его войско начало упиваться вином и предалось без меры городским наслаждениям, так что между ними открылась смертность от избытка, бо́льшая той смертности, которую прежде причинял недостаток.

Между тем как в простом народе умирали многие от невоздержанности, знатные люди погибали от жары. Так скончался Готфрид, епископ Вюрцбургский, муж деятельный и благоразумный, который по милосердию Божию руководил всем этим странствованием, и перешел из здешнего мира в небесную отчизну. Тогда герцог, оставив в Антиохии 300 человек, потянулся с прочими в Аккон (Птолемаида), где он и нашел большую христианскую армию, занятую осадой этого города. Его прибытие воодушевило немцев, находившихся в лагере, хотя он привел с собой всего 1000 человек. Но в то время, когда он готовился вступить в борьбу с неприятелем, его постигла преждевременная смерть (20 января 1191 г.). Так кончилось это предприятие, не принеся, по-видимому, никаких результатов. Некоторые были тем крайне огорчены и говорили, что то, что было несправедливо начато, не может иметь благополучного конца».

Таким образом, после гибели Фридриха Барбароссы практически выбыло из строя германское рыцарское войско — самое дисциплинированное и боеспособное в армии Третьего Крестового похода.

Баха ад-Дин, не скрывая злорадства, пишет о печальной судьбе армии императора Фридриха Барбароссы и его самого: «Мы постоянно получали сообщения о перемещениях короля германцев, который только что вторгся во владения Килиж Арслана. Мы слышали, что навстречу ему выступило великое множество туркмен, намеренных не дать ему переправиться через реку; однако у них не было вождя, который бы направлял их действия, и при виде размеров идущей на них армии они не сумели выполнить свою задачу. Килиж Арслан притворился, что воюет против короля, хотя на самом деле у него с ним были хорошие отношения. Как только король вступил на его земли, он открыто проявил свои чувства, прежде сохраняемые в тайне, и стал соучастником его планов, предоставив ему заложников, которые должны были оставаться у короля до тех пор, пока проводники Килиж Арслана не проведут армию германцев во владения Ибн Лауна (Рупена, внука Левона).

Во время похода войска терпели жестокие лишения; у них кончилось продовольствие, и пала бо́льшая часть обозных животных. Поэтому им пришлось побросать значительную часть своего багажа, а также часть кирас, шлемов и оружия, так как не на чем было их везти. Говорят, они сожгли множество подобных вещей, чтобы те не достались мусульманам. В таком плачевном состоянии они дошли до города Тарсус, затем остановились на берегу реки и приготовились к переправе через нее. Внезапно король решил переплыть реку и, несмотря на то что вода была очень холодной, прыгнул в нее. Он был уставшим от пережитых испытаний и тревог и в результате заболел, и болезнь эта стала причиной его смерти. Когда король понял, что дела его плохи, он передал власть сыну, сопровождавшему его в этом походе. После смерти короля его вельможи решили выварить его тело в уксусе и в ларце отвезти его кости в Иерусалим, чтобы можно было их там похоронить. Сын занял место короля, несмотря на некоторое противодействие, ибо большинство дворян склонялось в пользу старшего сына короля, унаследовавшего отцовское королевство (имеется в виду император Генрих VI. — А. В.); однако армию все-таки возглавил младший сын, так как он находился на месте. Узнав о постигших армию бедствиях и опустошениях, которые произвели в ее рядах голод и смерть, Ибн Лаун отступил и не присоединился к ней; во-первых, он не знал, как повернется дело, а во-вторых, они были франками (т. е. католиками), а он — армянином. Поэтому он заперся в одной из крепостей, чтобы не связываться с ними.

Султан тем временем получил послание от католикоса, т. е. главы армян, повелителя Калат ар-Рума, крепости на берегах Евфрата. Вот перевод этого послания: «С самыми сердечными благими пожеланиями католикос сообщает следующие подробности для сведения нашего повелителя и господина, султана, могучего в помощи, вновь сплотившего верующих, высоко поднимающего знамя справедливости и благосклонности, являющегося процветанием (Салах) мира и веры (ад-Дин), султаном Ислама и мусульман, — да продлит Господь его процветание, увеличит его славу, сохранит его жизнь, навсегда укрепит его Удачу и приведет его к цели всех его желаний! Я пишу касательно короля германцев и того, что он делал со времени своего появления. Оставив свои владения, он держал свой путь по территории венгров и принудил их короля признать его верховенство. От него же он силой получил столько денег и воинов, сколько посчитал нужным; затем он вторгся в страну предводителя византийцев, взял и разграбил несколько его городов и утвердился в них, изгнав из них население. Он вынудил короля румов явиться и признать его своим синьором; он взял в заложники сына и брата короля, а также около сорока самых доверенных друзей этого правителя; он также взял с него контрибуцию в виде пятидесяти центнеров серебра, а также шелковых тканей без счету. Он захватил все его корабли, чтобы переправить всю армию с того берега (Геллеспонта) вместе с заложниками, которых собирался удерживать, пока не вторгнется во владения Килиж Арслана. Он продолжил свой поход, и в течение трех дней туркмены-аваджи имели дружеское общение с ним, снабдив его баранами, телятами, лошадьми и другими необходимыми вещами. Затем им представилась возможность напасть на него, и к ним присоединились подошедшие со всех сторон войска; после этого они напали на короля и преследовали его в течение тридцати трех дней. Когда он достиг Конии, Кутб ад-Дин, сын Килиж Арслана, собрал свои войска и пошел на него. Последовало кровопролитное сражение, в котором король захватил правителя в плен и полностью разгромил войско Конии. Затем он продолжил наступление и шел до тех пор, пока не показался этот город. Мусульмане в великом множестве вышли, чтобы противостоять ему, однако он раскидал их и вошел в город, где убил множество мусульман и персов и оставался в течение пяти дней. Килиж Арслан предложил ему заключить мир, и король согласился, получив от него двадцать заложников из числа местной знати. Затем он вновь продолжил поход, последовав совету Килиж Арслана и выбрав дорогу, ведущую на Тарсус и ал-Миссис; но прежде, чем вступить в эту страну, он направил вперед гонца с посланием, в котором говорилось, кто он такой и что намерен предпринять; он также приводил рассказ о том, что происходило на его пути сюда, заявляя, что намерен пройти через их землю — если не как друг, то как враг. В результате к нему был послан мамлюк Халтам, через которого было передано разрешение на проход через территорию, которого требовал король. Этого офицера, везшего ответ на (королевское) послание, сопровождало несколько знатных людей. Согласно данным им указаниям, они должны были попытаться уговорить короля вернуться во владения Килиж Арслана. Когда их привели к великому королю, они вручили ему ответ и одновременно сообщили, что главная цель их миссии заключается в том, чтобы уговорить его уйти. Тогда король собрал все свои войска и занял позицию на берегу реки. После еды и сна у него возникло желание выкупаться в прохладной воде, что он и сделал. Но, по промыслу Аллаха, едва он вошел в реку, его поразила серьезная болезнь, вызванная холодностью воды, в которую он погрузился, и в течение нескольких дней он и умер (по другой версии, Барбароссу унесло течением, и он сразу же утонул. — А. В.). Ибн Лаун направлялся навестить короля, когда встретил своих послов, покинувших лагерь (германцев) сразу же после этого происшествия (смерти короля). Когда он узнал от них о случившемся, он уехал в одну из своих крепостей и крепко заперся в ней. Король назначил своим преемником сына еще тогда, когда начинал поход, и, несмотря на некоторые возникшие затруднения, тот сумел занять отцовское место. Узнав о бегстве посланцев Ибн Лауна, он послал за ними и вернул их обратно. А затем обратился к ним с такими словами: «Мой отец был стариком и стремился войти в вашу страну только потому, что желал совершить паломничество в Иерусалим. Теперь господином стал я, столько выстрадавший за время этого похода. Поэтому если Ибн Лаун не подчинится мне, я завоюю его владения». Тут Ибн Лаун понял, что ему придется подчиниться и лично навестить короля, ибо у того была огромная армия; он недавно видел ее и подсчитал, что состояла она из сорока двух тысяч всадников, вооруженных всеми видами оружия, а также из неисчислимого множества пеших воинов. Это была масса людей, представителей разных народов, производившая удивительное впечатление; они строго исполняли свой долг и соблюдали железную дисциплину. Каждый, кто навлекал на себя их немилость, бывал убит, точно овца. Один из их вождей немилосердно избил своего слугу, и совет священнослужителей призвал его к ответу. Это было преступление, каравшееся смертью; и судьи единодушно вынесли смертный приговор. Великое множество людей пробовали заступиться за него перед королем, но правитель стоял на своем, и этот вождь поплатился за свое преступление жизнью. Эти люди отказывают себе в каких бы то ни было развлечениях. Если кто-то из них развлекается, другие сторонятся и осуждают его. Все это потому, что они скорбят о судьбе Святого Города. Надежный источник сообщил мне, что некоторое время назад кое-кто из них поклялся вовсе не носить одежды, прикрывая тело только лишь кольчугой; это, впрочем, было запрещено их начальниками. Терпение, с которым они переносят страдания, трудности и усталость, поистине безгранично. Ваш покорный слуга (буквально: мамлюк) посылает вам этот отчет о положении дел. Когда произойдет что-то новое, по воле Божьей, он сообщит вам об этом. Это письмо католикоса». Это слово означает «наместник». Автора письма звали Бар Кри Кур бин Басил. Когда султан узнал наверняка, что король германцев вторгся в земли Ибн Лауна и идет на владения мусульман, он созвал эмиров и советников своей империи, чтобы выслушать их мнение о том, как ему следует поступить. Все сошлись на том, что часть армии следует отправить в области, граничащие с линией перемещения врага, а султану следует остаться с остальной частью армии, чтобы бороться с врагом, стоящим лагерем (у Акры). Первым из эмиров в поход выступил Наср ад-Дин, сын Таки ад-Дина и повелитель Мамбижа. За ним отправился Изз ад-Дин ибн ал-Мукаддим, повелитель Кафра, Табы, Барина и других городов. Мужадд ад-Дин, повелитель Баальбека, последовал за ним, а затем отправился Сабик ад-Дин, повелитель Шейзира. Затем в путь тронулись курды из племени барукия, входившие в войско Алеппо, а за ними — войска из Хамы. Ал-Малик ал-Афдал, сын султана, также выступил в поход, а за ним последовал Бадр ад-Дин, правитель (шихна) Дамаска. За ними двинулся ал-Малик аз-Захир, сын султана; он был направлен в Алеппо, чтобы следить за продвижением неприятеля, собирать информацию и защищать окрестные регионы. Затем пошел ал-Малик ал-Музаффар (Таки ад-Дин, племянник султана и повелитель Хамы), которому было поручено защищать области вокруг его города и следить за германцами, когда они будут проходить мимо этих мест.

Этот эмир отбыл последним; он выступил в ночь на субботу, 9-й день жумада I 586 г. (14 июня 1190 г.). Уход этих войск сильно ослабил правый фланг, который они в основном составляли; поэтому султан велел ал-Малику ал-Адилю перейти на правый край правого фланга и занять позицию, освобожденную Таки ад-Дином. Имад ад-Дин был поставлен на левый край левого фланга. Как раз в это время в армии началась эпидемия, и Музаффар ад-Дин, повелитель Харрана, пострадал от болезни, но выздоровел; затем заболел ал-Малик аз-Зафир, но он тоже поправился. Заболело великое множество людей, полководцев и других; но, хвала Аллаху, болезнь проходила в легкой форме. Та же эпидемия поразила и армию врага, но там она распространилась и протекала более тяжело, унося множество жизней. Султан оставался на своей позиции и следил за действиями врага.

Сын короля занял место своего отца, но его поразила тяжкая болезнь, которая вынудила его задержаться в стране Ибн Лауна. Он оставил при себе двадцать пять рыцарей и сорок храмовников (дави), отправив остальную часть армии вперед — занять дорогу на Антиохию. Поскольку его войско было очень многочисленным, он разделил его на три части. Первая, под командованием графа, занимавшего среди них видное положение, проходила рядом с замком Баграс, когда местному гарнизону, в котором было всего несколько человек, силой и хитростью удалось захватить две сотни ее солдат. После этого они сообщили, что враг измотан, страдает от болезни, что у него всего несколько лошадей и вьючных животных и что запасы продовольствия и оружия у них на исходе. Наместники, поставленные султаном в различных городах Сирии, проинформированные о таком положении дел, снарядили войска, чтобы посмотреть, что делает враг. Эти воины натолкнулись на большой отряд (германцев), которые вышли из лагеря на поиски продовольствия; они стремительно атаковали германцев, и те потеряли более пятисот человек убитыми и захваченными в плен. Так, по крайней мере, сообщали в депешах наши писцы.

От католикоса прибыл второй гонец, и султан принял его; я присутствовал при этой встрече; он сообщил нам, что, хотя германцев и очень много, они очень ослаблены, ибо у них почти не осталось лошадей и припасов, а большая часть их вещей перевозится на ослах. «Я занял позицию на мосту, по которому им предстояло пройти, — рассказывал он, — чтобы хорошенько их рассмотреть, и увидел, как мимо меня проходило великое множество людей, но практически все они были без кирас и без копий. Я спросил, почему они в таком виде, и получил ответ: «Мы несколько дней прошли по болезнетворной равнине; у нас закончились запасы продовольствия и дрова, и нам пришлось сжечь большую часть нашего добра. Кроме того, смерть унесла многих из нас. Нам пришлось убивать и есть своих лошадей и жечь копья и припасы, так как у нас не было дров».

Граф, командовавший их авангардом, умер, когда они добрались до Антиохии. Нам стало известно, что Ибн Лаун, узнав о том, что их армия находится в полном изнеможении, преисполнился надеждой воспользоваться своим преимуществом и, зная, что король болен и оставил себе всего нескольких воинов, задумал завладеть его сокровищами Нам сказали, что эмир Антиохии также узнал об этом и отправился к королю германцев, чтобы познакомиться с ним и привезти его в город с целью присвоить себе его сокровища, если тот умрет, находясь в городе. Новости о врагах приходили постоянно, и мы знали, что среди них свирепствует эпидемия, которая все больше и больше подрывает их силы».

Борьба с Третьим Крестовым походом стала для Саладина настоящей войной на истощение, и он потратил на нее все доходы казны и военную добычу. Это, в частности, стало главной причиной, почему правление Саладина не было ознаменовано реализацией масштабных строительных проектов, а затягивание войны вызвало ропот эмиров, которые не могли воспользоваться своей добычей. По словам аль-Кади аль-Фадила, Саладин «потратил доходы с Египта на завоевание Сирии, доходы с Сирии на захват Месопотамии, а доходы с Месопотамии — на покорение Палестины». Султану становилось все труднее содержать большие армии. А владельцы иктов — земельных наделов, жаловавшихся за военную службу, стремились на месте наблюдать за сбором урожая в деревнях, с которых они собирали налоги, что также ослабляло армию. Также и родственников Саладина больше интересовали собственные поместья, а не борьба с крестоносцами.

«Салах ад-Дин, — писал Ибн аль-Асир, — никогда не выказывал твердости в своих решениях. Когда он осаждал какой-нибудь город и его защитники сопротивлялись некоторое время, он охладевал и снимал осаду. А ведь монарх не должен поступать так, даже если судьба ему благоприятствует. Лучше иногда потерпеть неудачу, оставшись твердым, чем иметь успех и затем расточить плоды своей победы. Ничто лучше не иллюстрирует эту истину, нежели поведение Салах ад-Дина в отношении Тира. То, что мусульмане потерпели неудачу перед этим городом, исключительно его вина».

Тут надо сказать, упреки Саладину по поводу отказа от осады Тира сразу после победы при Хиттине совершенно справедливы. Если бы он сразу же после победы под Хиттином озаботился не захватом Иерусалима, а ведением правильной осады Тира, куда собрались все остатки войска Иерусалимского королевства, то он имел бы все шансы взять город еще до подхода подкреплений во главе с Конрадом Монферратским. И тогда участникам Третьего Крестового похода действовать было бы гораздо труднее, поскольку они лишились бы базы на палестинском побережье, и им пришлось бы с боем отбивать какой-то порт, занятый сильным мусульманским гарнизоном. А Иерусалим от султана все равно бы никуда не делся.

Тир Саладину взять не удалось, поскольку крестоносцы господствовали на море. Баха ад-Дин так описывает гибель египетского флота под Тиром: «Флотом этим командовал некий человек по имени ал-Фарис Бадран, отважный и искусный мореплаватель. Абд ал-Мухс — главный флотоводец — велел кораблям соблюдать бдительность и осторожность, чтобы враг не мог улучить возможности причинить им вред; однако моряки проигнорировали этот совет и ночью не стали выставлять надежную стражу. Поэтому флот неверных вышел из Тирской гавани, неожиданно напал на них, захватил пять кораблей и двух капитанов, а также убил великое множество мусульманских моряков. Это случилось в 27-й день месяца шаввал (30 декабря 1187 г.). Султан был сильно огорчен случившимся, и, поскольку уже начиналась зима и шли сильные дожди, войска больше не могли продолжать сражение. Он собрал эмиров на военный совет, и те посоветовали ему свернуть лагерь, чтобы дать солдатам небольшую передышку и подготовиться к возобновлению осады некоторое время спустя.

Он последовал совету и отошел, разобрав баллисты и увезя их с собой. То, что невозможно было увезти, он приказал сжечь. Султан отбыл во 2-й день месяца зу-л-када того же года (3 января 1188 г.) Затем он распустил отряды, из которых состояло его войско, и позволил им разойтись по домам. Сам же со своим собственным войском расположился в Акре и оставался там до 584 г. (начала марта 1188 г.)».

Как пишет М. А. Заборов, «известие о падении Иерусалимского королевства, докатившись до Западной Европы, произвело впечатление громового удара. Папа Урбан VIII, узнав о случившемся, умер от потрясения. Его преемник Григорий VIII энцикликой от 29 октября 1187 г., разосланной из Феррары, призвал католиков к новому крестовому походу. Он предписал им еженедельный пост по пятницам в течение пяти лет, и на то же время всем вменялось в обязанность дважды в неделю полностью воздерживаться от мясной пищи. Проповедь крестового похода — ее особенно энергично вел кардинал Энрико из Альбано — подхватил и следующий папа, через два месяца сменивший Григория VIII, Климент III. Необходимо было поддержать стремительно падавший престиж папства. Для возбуждения религиозного энтузиазма наиболее преданные слуги апостольского престола из числа кардиналов приняли обет обойти пешком всю Францию, Англию и Германию.

Третий Крестовый поход состоялся в 1189–1192 гг. В нем участвовали почти исключительно рыцари и крупные феодалы западноевропейских стран. К концу XII века рыцарство превратилось в основную массовую силу крестоносного движения. Активную роль в Третьем Крестовом походе играли также феодальные государства, в политике которых к этому времени значительное место приобрели торговые интересы на Востоке…

Но если религиозные побуждения рыцарства шли на убыль, то одним из важнейших постоянных внутренних стимулов крестовых походов с конца XII в. стало стремление западноевропейских государств к господству на Средиземном море. Внешне это стремление в известной мере сплачивало рыцарство Запада, противопоставляло страны Европы Востоку. Однако оно же порождало и вражду между самими западноевропейскими государствами. Фиктивное, по существу, еще в первых крестоносных предприятиях пресловутое «единство западного мира», которое столь усердно подчеркивают буржуазные, в особенности католические, исследователи второй половины XX в., старающиеся таким образом удревнить истоки «атлантизма» и представить имеющей вековые традиции «западную христианскую цивилизацию», во второй половине XII в. явно рушится. На первое место в крестовых походах выдвигается принимающее порой ожесточеннейший характер соперничество западноевропейских государств в борьбе за экономическое, военное, политическое преобладание на Средиземном море. Все это отчетливо сказалось во время Третьего Крестового похода».

Вряд ли справедливы утверждения насчет глобальных геополитических интересов формирующихся феодальных европейских государств, будто бы собиравшихся установить свою гегемонию в Средиземноморье. Да и религиозная мотивация участников Третьего Крестового похода оставалась достаточно высокой. К неудаче же похода, вернее, к тому, что он не выполнил всех своих задач и так и не освободил Иерусалим, привели растущие противоречия между европейскими государствами, прежде всего между Англией и Францией, причем касавшиеся их европейских, а отнюдь не далеких заморских владений. Именно эти противоречия заставили английского и французского королей отправиться на родину, так и не освободив Иерусалим. Случайная гибель императора Фридриха Барбароссы, вызвавшая распад германской армии, самой боеспособной из всех крестоносных сил, столь же неблагоприятно повлияла на исход Третьего Крестового похода.

По мнению М. А. Заборова, «поддержку крестоносный клич Рима получил главным образом в феодальных кругах — отчасти среди мелкого и среднего рыцарства, в правящих сферах западных королевств, а также у патрициата североитальянских городов. Уже в 1188 г. в Сирию двинулись флотилия норманнско-сицилийского пиратского адмирала Маргаритона… и несколько десятков галер из Пизы и Генуи.

В Англии, Франции и Германии стали формироваться сухопутные силы. Взять крест решили государи этих стран — Генрих II Плантагенет, Филипп II, впоследствии прозванный Августом, и император Фридрих I Барбаросса. У каждого из них имелись свои особые причины участия в походе.

Генрих II (1154–1189) на протяжении всего своего правления стремился доставить Анжуйской державе устойчивые позиции в Средиземноморье. Вскоре после Второго Крестового похода, в 1152 г., он женился на разведшейся со своим мужем Людовиком VII Алиеноре Аквитанской и таким образом присоединил к старым владениям Плантагенетов во Франции — графствам Анжу и Мен — еще и герцогство Аквитанию, в пределах которого находился Марсель. Герцогство это играло значительную роль в левантийской торговле, с которой была связана и сама Англия. Английские корабли обычно плыли в Средиземное море либо вдоль берегов Франции и Испании — к Гибралтару, либо открытым морем до Бордо; там их груз переносили на речные барки, направлявшиеся по Гаронне к Тулузе. Здесь английские товары перегружали на вьючных животных, которые доставляли их в Нарбонну, где груз принимали уже корабли, державшие курс на Александрию и сирийские порты. Этот-то путь и проходил через герцогство Аквитанское.

Неудивительно, что Генрих II старался обеспечить влияние Англии во всех странах, прилегающих к Средиземному морю. Важным средством его средиземноморской политики являлись династические браки. В эту «брачную дипломатию» он втянул чуть ли не всех своих детей. Одну из дочерей, Алиенору, король выдал за кастильского короля Альфонса VIII, другую, Иоанну, — за короля Сицилии Гилельма II (брак оказался бездетным, так что в Сицилии не было английского наследника на ее трон); старшего сына, Ричарда, Генрих II сосватал дочери Санчо VI, короля Наварры, принцессе Беренгарии.

Далеко не чужд был Генрих II и расчетам на овладение самим Иерусалимским королевством. Туда тоже тянулись родственные нити Анжуйского дома Плантагенетов: ведь король иерусалимский Фулько (1131–1143), он же граф Анжу, чей сын Жоффруа Плантагенет в свое время взял в жены дочь английского короля Генриха I Матильду, приходился дедом Генриху II. Недаром английский король, многое сделавший для укрепления политической централизации в стране, вместе с тем всегда выказывал внимание и к заморским владениям своих родичей. Не раз он передавал крупные денежные суммы для защиты Святой земли от «неверных» и еще до падения Иерусалима договаривался то с Людовиком VII, то, позднее, со своим зятем Гилельмом II Сицилийским о крестовом походе. Генрих II, давно вынашивавший идею установления всемирного владычества англо-французской державы Плантагенетов, тотчас согласился принять участие в крестовом походе, клич к которому бросил Рим, поскольку успешная война на Востоке сулила значительное расширение сферы влияния Анжуйской державы на Средиземном море.

Усилия папства оказали воздействие и на другого тогдашнего государя, носившегося с планами всемирного владычества, — германского императора Фридриха I Барбароссу (1152–1190), того самого, который, еще будучи герцогом Швабским, участвовал во Втором Крестовом походе. Плачевный опыт ничему не научил этого крайне воинственного и агрессивно настроенного правителя…

Участие Фридриха I в Третьем Крестовом походе логически вытекало из всей прежней захватнической политики Штауфенов на юге Европы. Почти половину своего царствования Фридрих I Барбаросса провел в войнах за установление господства над городами Ломбардии. Он потерпел там поражение. Разгромленный союзом городов в битве при Леньяно в 1176 г., император вынужден был капитулировать затем и перед папским престолом, подписав в 1177 г. унизительный для себя Венецианский мир. Оправившись от поражения, Фридрих I направил свои взоры в сторону Южной Италии и Сицилии. Он ясно понимал значение Сицилии в левантийской торговле и те выгоды, которые сулило обладание этим островом. Через него шел кратчайший путь из Европы в Северную Африку. В удобных сицилийских гаванях — Мессине, Палермо, Катании — останавливались все корабли западных стран, плывшие с грузом в Левант и обратно. Господство над Сицилией давало ее властителям крупные источники пополнения казны, а многие заинтересованные государства попадали в зависимость от этих государей. Чтобы прибрать Сицилию и Южную Италию к своим рукам, Фридрих I, подобно Генриху II, пустил в ход дипломатию династических браков: в 1186 г. в Милане была торжественно отпразднована женитьба его сына и преемника, впоследствии императора Генриха VI, на наследнице сицилийского трона Констанции. Этим актом Фридрих Барбаросса обеспечивал переход Сицилии к династии Штауфенов. Наконец, в авантюристических проектах германского императора важное место занимала Византия — «маленькая Греция», как пренебрежительно именовал Фридрих I уцелевшие обломки Восточноримской империи. Его придворный историограф епископ Оттон Фрейзингенский в биографии Фридриха I, приходившегося ему племянником, упоминает, в частности, о том, что государь неоднократно называл себя «владыкой мира» и открыто заявлял о своем твердом намерении раздвинуть границы Германской империи до пределов старой Римской империи.

Хотя инициатива крестового похода исходила от недавнего политического противника Штауфенов — папы, тем не менее поход на Восток представлял — так по крайней мере могло казаться — благоприятный случай для реализации бредовых универсалистских проектов Барбароссы. Фридрих I положительно отнесся к папской затее: феодальные круги преимущественно Южной Германии, устремлениями которых во многом определялась его политика, были непосредственно заинтересованы в завоеваниях на Востоке. Вот почему Фридрих I, невзирая на свой возраст, в конце марта 1188 г. на Майнцском гофтаге принял крест.

Третьим государем, который также изъявил желание отправиться за море, был французский король Филипп II (1180–1223). Францию это предприятие занимало, конечно, гораздо меньше, чем Англию и Германию. Монархии Капетингов в те времена вообще принадлежало весьма скромное место в политических играх Запада. Унаследовав трон от Людовика VII, Филипп II являлся лишь номинальным сюзереном своего куда более могущественного вассала и непримиримого врага — Генриха II Плантагенета. Территория французского королевства сводилась, собственно, к домену короны, так что практически Филипп II тогда еще и наполовину не был государем Франции. Ее западными, приатлантическими областями владели английские короли, они же графы Анжуйские, от них частью зависели и южные земли страны (Тулузское графство); другая часть французской территории — королевство Арелат, или Бургундия, — была подвластна Германской империи.

Поступления из королевского домена, со всех сторон отрезанного от моря, были более чем скромными, и как раз это толкнуло Филиппа II к участию в крестовом походе. Смолоду король был изворотливым и ловким политиком, умевшим использовать обстоятельства. Поход на Восток рисовался ему подходящим способом поправить дела королевской власти, повысить ее престиж внутри страны и на международной арене, накопить силы и средства, нужные для того, чтобы нанести сокрушительный удар по главному врагу — Плантагенетам — и приступить к решению основной задачи, стоявшей перед Капетингами, — собиранию французских земель.

В январе 1189 г., встретившись близ Жизора, недавние противники обменялись поцелуем мира: нужно было обеспечить спокойствие в своих государствах на время похода. Оба короля условились об одновременном и совместном отправлении в путь. Примеру королей последовали их вассалы по обе стороны Ла-Манша. Было принято решение о том, что французы нашьют себе на платье красные, англичане — белые, фламандцы — зеленые кресты. Уже начались сборы к походу, как вдруг между королями вновь разразилась война. Поводом к ней явилось то, что старший сын Генриха II, Ричард, граф Пуату и герцог Аквитании, отказался жениться на сестре Филиппа II Алисе, якобы соблазненной английским королем. Филипп II, мастер политических интриг, сумел восстановить сына против отца, та и другая стороны схватились за мечи, крестовый поход задержался. 6 июля 1189 г. Генрих II умер. Его сменил на троне Ричард, позже получивший прозвище Львиное Сердце и ставший главным героем Третьего Крестового похода».

Следует подчеркнуть, что по сравнению с предыдущими Третий Крестовый поход отличался наилучшей подготовкой в военном отношении. Его участниками были либо рыцари, либо воины-профессионалы, в том числе пехотинцы, хотя и не имевшие рыцарского звания, но имевшие средства на приобретение оружия и доспехов. Нередко средства на экипировку представляли крупные светские феодалы и епископы, а духовно рыцарские ордена содержали собственные войска.

Баха ад-Дин так вспоминал о борьбе Саладина с крестоносцами после взятия Иерусалима, но еще до прибытия в Палестину участников Третьего Крестового похода: «В начале того года он обратил свой взор в сторону крепости, которая по-прежнему оставалась в руках франков, и подумал, что было бы лучше всего выбить их из нее, чтобы подорвать моральный дух гарнизона Тиры. В течение первой декады месяца мухаррам (2–12 марта 1188 г.) он разбил лагерь перед Каукабом. С этого укрепления он начал, потому что войска, дислоцированные в этом районе, чтобы препятствовать вторжениям, подверглись внезапному ночному нападению франков. Султан выступил из Акры лишь со своими собственными войсками и встал перед городом; остальную армию он отпустил. Его брат ал-Адил вернулся в Египет, а его сын аз-Захир — в Алеппо. Во время марша они сильно страдали от холода и снега, но, считая необходимым отомстить за своих солдат, он разбил лагерь перед крепостью и в течение некоторого времени устраивал острые атаки на нее. Именно в этом месте мне выпала честь быть представленным ему. В 583 г. я совершил паломничество в Мекку и оказался в том месте, где Ибн ал-Мукаддам был смертельно ранен при Арафате в тот самый день, когда паломники посещают эту гору… По возвращении из паломничества я двинулся по дороге в Сирию, намереваясь пойти в Иерусалим и посетить (местопребывание) Святого Пророка (Куббат ас-Сахра) и (гробницу) патриарха Ибрахима (в Хевроне). Я вышел из Дамаска и направился в Иерусалим. Когда султан узнал о моем прибытии, он решил, что я приехал с посольством от правительства Мосула. Он призвал меня к себе и принял со всевозможными почестями. Уйдя от него, я собирался выехать в Иерусалим, но тут один из его офицеров передал мне распоряжение вновь встретиться с султаном по моем возвращении из этого города. Я решил, что он желает передать со мной какое-то важное сообщение для правительства Мосула, и, возвращаясь из Иерусалима, прибыл к нему как раз в тот день, когда была снята осада Каукаба. Султан понял, что ему потребуется гораздо большее войско, чтобы ослабить этот город, ибо он был очень хорошо укрепленным, с достаточным запасом всего необходимого на случай осады, а гарнизон его состоял из сильных воинов, которых пока пощадила война. Он вступил в Дамаск в 6-й день месяца раби I (5 мая 1188 г.), как раз в тот день, когда я прибыл туда, возвращаясь из Иерусалима. Шестнадцать месяцев султан не был в Дамаске. На пятый день после прибытия он услышал, что франки движутся на Жубейл, намереваясь неожиданно напасть на этот город. Едва получив это известие, он, не теряя ни минуты, выступил из города и пошел к Дубейлу, рассылая во все стороны гонцов, чтобы собрать войска. Когда франки узнали, что он вступил на тропу войны, они оставили свою попытку. В то время султан получил сообщение, в котором говорилось, что Имад ад-Дин (Занги, сын Маудуда, эмира Мосула) и Музаффар ад-Дин с войсками Мосула только что подошли к Алеппо, чтобы встать под его руку и принять участие в священной войне. Тогда он пошел на Хисн ал-Акрад, направляясь к северной части Побережья (приморским районам Верхней Сирии).

В первый день месяца раби I (30 мая 1188 г.) он занял позицию на холме перед крепостью и направил гонцов к ал-Малику аз-Захиру и ал-Малику ал-Музаффару, приказывая им соединить свои войска и занять позицию под Тизином, чтобы прикрыть территории вокруг Антиохии. Войска из восточных областей собрались в месте, где стоял лагерь султана, и встали под его руку. Там я и встретился с ним, собираясь отправляться в Мосул. Когда я предстал перед султаном, он, казалось, был очень рад, что вновь видит меня, и оказал мне самый любезный прием. Во время моего пребывания в Дамаске я сочинил трактат об усердии на пути Аллаха, в который включил все законы и обычаи, каким-либо образом имеющие отношение к нему. Я подарил ему эту книгу, и он с удовольствием принял ее и часто обращался к ней. Я продолжал просить о разрешении тронуться в путь, но он всегда удерживал меня и в то же время постоянно приглашал меня к себе. Он даже публично хвалил меня, отзываясь обо мне очень лестно, как мне рассказывали присутствовавшие при этом люди. Султан оставался на том же месте в течение всего месяца раби II (июня), и в течение этого месяца ходил на крепость, осадив ее на день, чтобы оценить ситуацию. Он думал, что у него нет времени на осаду этого места, а поскольку к тому времени созванные им войска собрались под его знаменем, он отправил два отряда в районы в окрестностях Триполи. Им было приказано собирать провиант и утверждать военную мощь своей страны, и он предложил пустить трофеи на нужды своей армии. В конце этого месяца султан издал следующий приказ: «Мы собираемся войти в прибрежные районы; там мало продовольствия, и, поскольку противник будет встречать нас на своей территории, мы со всех сторон будем окружены врагами. Поэтому вам придется запастись провизией, которой хватило бы на один месяц». Затем султан велел факиху Исе сообщить, что не намерен разрешать мне возвращаться в Мосул. Поскольку Аллах наполнил мое сердце великой любовью к этому эмиру с того самого момента, как я впервые увидел его, а также потому, что я видел его преданность усердию на пути Аллаха, я согласился остаться. И поступил на службу к нему в первый день месяца жумада I 584 г. (28 июня 1188 г.); в тот же день султан начал поход в прибрежные территории.

Все, о чем я до сих пор поведал, основано на том, что мне рассказывали особы, достойные доверия, бывшие свидетелями описанных ими событий. Далее я буду писать только о том, чему был свидетелем сам, или о том, что слышал от людей, достойных доверия, чьи слова показались мне столь же правдивыми, как то, что я вижу собственными глазами. Аллах по Своей милости да поможет нам!

В пятницу, в 4-й день месяца жумада I, султан построил свои войска в боевой порядок и двинулся на врага. Каждая часть армии занимала особое указанное ей место: правый фланг под командованием Имад ад-Дина Занги шел в авангарде; затем следовал центр; после — левый фланг, которым командовал Музаффар ад-Дин, сын Зейн ад-Дина. Багаж везли в центре, и он ехал с армией. Достигнув назначенного места, мы остановились и провели ночь на территории врага. На следующий день султан продолжил поход и остановился на ночлег у ал-Ураймы («маленькой песчаной дюны»), но не продемонстрировал воинственных намерений; а в 6-й день того же месяца (3 июля) он вышел к Антарсусу (Тортозе). Он не намеревался останавливаться в этом месте, так как целью похода являлась Дибла, но Антарсус показался столь легкой добычей, что было решено атаковать его. Султан призвал правый фланг и приказал ему занять позицию на берегу (с одной стороны города), а левый фланг он поставил на берегу по другую сторону. Сам он занял позицию между ними, чтобы армия полностью окружила город с суши, а оба фланга упирались в море. Город Антарсус был построен рядом с морем и защищен двумя могучими башнями, похожими на замки. Султан подъехал вплотную к городу и дал приказ к началу штурма. Войска взялись за оружие (буквально: «надели кирасу войны») и так яростно пошли на штурм, что вскоре городской гарнизон выбился из сил. Еще до того как были расставлены шатры, мусульмане поднялись на стены по приставным лестницам и взяли город штурмом. Победители взяли в трофеи все, что находилось в городе, и людей, и добро, и покинули его, уводя за собой множество пленников и везя несметные богатства. Слуги, в обязанности которых входило расставлять шатры, побросали работу и приняли участие в собирании трофеев в городе.

Султан сказал: «Сегодня ночью, если такова будет воля Аллаха, мы будем ужинать в Антарсусе», — и его слова сбылись. Ликующий, он вернулся в свой шатер, и мы явились к нему, чтобы поздравить с успехом. Затем, по своему обыкновению, он приказал подать еду, и каждый вкусил ее; в дальнейшем он осадил две башни. Музаффар ад-Дин, которому султан поручил разобраться с одним из этих укреплений, беспрестанно атаковал его, пока оно не превратилось в развалины, и взял в плен ее гарнизон. Султан приказал разрушить стены башни до основания и каждому из эмиров велел выполнить определенную часть этих земляных работ. Пока они занимались этим делом, войска начали осаждать вторую башню, которая была весьма надежным укреплением, будучи построена из прочного камня; в ней оборонялись все рыцари и пехотинцы этого города; она была окружена рвом, заполненным водой, и в ней находились грозные арбалеты, поражавшие людей на большом расстоянии, тогда как у мусульман не было поражающих (противника) на большом расстоянии орудий. Султан оставался здесь до 14-го дня того месяца, а затем двинулся на Жиблу. По дороге он встретился со своим сыном ал-Маликом аз-Захиром, которого вызвал из Табрина и который привел с собой все войска, дислоцированные в том регионе.

Султан прибыл под Жиблу в 18-й день месяца жумада I, и не успел он развернуть свое войско к бою, как город оказался его. В нем были жители-мусульмане с кади, который решал их споры, и ему было доверено управление городом. Этот чиновник не оказал никакого сопротивления султану, но франки удерживали замок. Султан провел одну атаку на замок, чтобы дать гарнизону повод сложить оружие, и в 19-й день того месяца (16 июля 1188 г.) замок пал. Он оставался в Жибле до 23-го дня, когда двинулся на Лаодикию и на следующий день встал под этим населенным пунктом. Это, как хорошо известно, красивый город, радующий взгляд; в нем есть знаменитая гавань и два замка, расположенные рядом друг с другом на холме, возвышающемся над городом. Султан сразу же окружил и город, и оба замка, но не стал вводить войска между городом и горой. Затем последовал мощный приступ, наши воины яростно штурмовали город, и с обеих сторон воздух сотрясали вопли и крики. Так продолжалось до конца дня, т. е. 24-го дня того месяца, и город был взят, хотя замки все еще держались. Трофеи были огромными, поскольку это был торговый город, в котором находилось много сокровищ и товаров. Ночные сумерки заставили прекратить бой. Утром в пятницу приступ возобновился, и в северной части была пробита брешь. Брешь, как мне говорили, была шестьдесят локтей в глубину и четыре локтя в ширину. Затем воины поднялись на холм и, приблизившись к стене, начали яростный штурм. Бой не стихал ни на минуту, и обе стороны метали друг в друга камни. Когда в гарнизоне увидели, с какой яростью атакуют его наши воины и как близко они подошли, то предложили сдаться. Это произошло в пятницу, во 2-й день того месяца. Султан принял предложение осажденных и дал разрешение кади Жиблы пойти к ним и составить договор. Он никогда не отказывался принять условия осажденных, если те желали капитулировать. Затем усталые осаждающие вернулись к своим шатрам. На следующий день, в субботу, ранним утром, кади отправился к осажденным франкам и помог им составить условия договора. По нему им и их семьям с имуществом позволялось беспрепятственно покинуть крепость, но они должны были оставить победителям все свои запасы зерна, все средства ведения войны: оружие, лошадей, военную технику. И при этом им было дозволено оставить себе достаточное количество животных, чтобы они могли спокойно уехать. К концу дня победное знамя Ислама взвилось над стеной этого укрепления. Мы оставались там до 27-го дня того месяца.

Покинув Лаодикию, султан направился на Сахиун в 29-й день месяца жумада I, окружил его своим войском, установив шесть баллист, чтобы пробить бреши в его стенах. Сахйун — весьма неприступная крепость, расположенная на крутом склоне горы. Ее защищают широкие ущелья устрашающей глубины; однако с одной из сторон ее единственной защитой является искусственный ров глубиной примерно в шестьдесят локтей, выдолбленный в скале. В этой крепости было три линии укреплений, один вал защищал примыкающую к ней территорию, второй — защищал замок, а третий — цитадель. На вершине цитадели находилась высокая башня, которая, как я видел, упала на землю при приближении мусульман. Наши воины восприняли это как доброе предзнаменование и были уверены в победе. Штурм крепости велся яростно и со всех сторон одновременно, и ал-Малик аз-Захир, повелитель Алеппо, привел в действие свою баллисту. Он установил ее напротив укрепления, почти рядом со стеной, но на другой стороне ущелья (вади). Камни, посылаемые этой машиной, всегда попадали в цель. Эмир продолжал обстреливать крепость до тех пор, пока не проделал в стене отверстие, достаточно широкое для того, чтобы солдаты могли вскарабкаться на вал. В пятницу утром, во 2-й день месяца жумада II, султан приказал идти на приступ, веля воинам, командовавшим баллистами, вести обстрел без передышки. Затем поднялись громкие крики и устрашающий шум — это наши люди возглашали тахлил и такбир. Час спустя мусульмане поднялись на вал по приставным лестницам и хлынули во внутренний двор. Я видел, как наши воины хватали горшки и ели только что приготовленную пищу, не прекращая сражаться. Люди во внутреннем дворе отступили в цитадель, побросав все, и все, что было ими оставлено, тут же было взято в трофеи. Осаждающие окружили стены цитадели, и гарнизон, полагая, что им уготована смерть, запросил пощады. Как только об этом доложили султану, он исполнил их мольбу и позволил им уйти со своими пожитками, но потребовал, чтобы за каждого мужчину был заплачен выкуп в размере десяти золотых монет, пяти золотых монет за каждую женщину и по две золотые монеты за каждого ребенка (точно такой же, как и в Иерусалиме. — А. В.). Затем он завладел крепостью и оставался в ней, пока его войска брали несколько других, в частности ал-Абд, Фиху, Блатанис (Платаний) и др. Эти замки и мелкие крепости сдались посланцам (султана).

Потом султан отправился в поход, и в 6-й день месяца жумада II мы прибыли к Бикасу, могучей крепости, построенной на одном из берегов Оронта, от подножия которой начинается маленький ручей. Армия разбила лагерь неподалеку от реки, а султан с небольшим отрядом воинов подъехал поближе к крепости. Она стоит на высокой горе, господствующей над Оронтом. Армия султана окружила ее со всех сторон, и осада была такой упорной, что в 9-й день того же месяца по милости Аллаха крепость была взята штурмом. Весь гарнизон, кроме тех, кто умер во время штурма, оказался в плену, и в городе было собрано много трофеев. Неподалеку от Бикаса находилось другое, более скромное, подчиненное этой крепости укрепление, куда можно было попасть по мосту. Называется оно аш-Шуфр. Добраться до этого укрепления было чрезвычайно трудно, потому что к нему не поднималось ни одной дороги. Султан приказал со всех сторон обстрелять его из баллист, а поскольку гарнизон не мог рассчитывать на помощь, они предложили сдаться на определенных условиях. Это случилось в 13-й день того же месяца. Получив трехдневную передышку, чтобы за это время пришло разрешение на сдачу от правительства Антиохии, они затем передали замок султану. Его знамя было водружено на цитадели в пятницу, в 16-й день того же месяца. Затем Салах ад-Дин присоединился к обозу и направил своего сына ал-Малика аз-Захира брать крепость Сарманию. Аз-Захир начал столь мощный приступ, что защитники дрогнули, и ему удалось взять крепость в пятницу, 23-й день того же месяца. Поскольку взятие Диблы, Сарманийи и других крепостей каждый раз происходило в пятницу, было ясно, что Аллах услышал молитвы совершающих пятничный намаз мусульман и благосклонно взирал на действия султана, поскольку доброе дело, совершенное в этот день, отмечается двойной наградой. Эта череда побед, одержанных по пятницам в течение нескольких недель, вещь столь необычная, что является беспримерной в истории.

Сопровождаемый эскортом легкой конницы, султан затем двинулся на Бурзи, очень мощную и практически неприступную крепость. Она была построена на утесах высокой горы, а ее неприступность вошла в поговорку и у франков, и в мусульманских странах. Со всех сторон ее окружали лощины, а их глубина доходила до пятисот семидесяти локтей. Намерение султана взять эту крепость в осаду окрепло после того, как он увидел ее; он приказал обозу выдвинуться вперед и остановил его и войско у подножия горы, на которой было построено это укрепление. Случилось это в 24-й день сего месяца.

В 25-й день, очень рано, он быстро поднялся на гору, а за ним последовали его солдаты с баллистами и осадными машинами. Окружив замок, султан пошел на приступ со всех сторон, днем и ночью безостановочно обстреливая стены из баллист. В 27-й день месяца он разделил свое войско на три части, каждая из которых должна была ежедневно сражаться определенное время, а остальное время — отдыхать. Тем самым он обеспечил непрерывность штурма. Имад ад-Дин, эмир Синжара, возглавлял первую смену воинов; они сражались изо всех сил до тех пор, пока для них не наступило время отдыха, и люди отошли и стали готовиться для новой схватки. Султан лично возглавил вторую смену, появляясь верхом на коне в разных местах и подбадривая своих воинов. Они шли в атаку, как один человек, с громкими криками бросаясь на стену со всех сторон. Менее чем через час они поднялись на стену по приставным лестницам и ворвались в замок, взяв его штурмом. Гарнизон попросил принять его капитуляцию, однако франки в крепости уже были в наших руках. Но не поможет им уверование их в то время, когда они почувствуют силу наказания Нашего согласно установлению Аллаха относительно рабов Его, и тогда окажутся неверные в убытке (Коран, 9:85). Все имущество в крепости было взято как трофеи, а все захваченные люди взяты в плен. Там укрывалось великое множество людей, Бурзия была одной из их наиболее знаменитых крепостей. Наши войска вернулись к своим шатрам, нагруженные трофеями, и султан присоединился к Обозу, преисполненный радости и удовольствия. Правителя крепости, человека, занимавшего высокое положение среди франков, и семнадцать членов его семьи привели к султану. Султан сжалился над ними и, даровав им свободу, отослал их к повелителю Антиохии, который приходился им родственником. Тем самым он попытался расположить к себе этого правителя. Далее Салах ад-Дин пошел к Железному мосту, где оставался в течение нескольких дней, а затем он направился на Дирбисак. В пятницу, в 18-й день месяца ражаб (12 сентября 1188 г.), он прибыл к этой крепости, расположенной неподалеку от Антиохии, и мощно атаковал ее баллистами, взяв в плотную осаду. Он столь удачно проделал подкоп под одну из башен, что она рухнула. Осажденные поставили воинов защищать пролом, чтобы не допустить нашего проникновения на территорию крепости, и их воины стояли в самом проломе, мешая нашим воинам войти в это место. Я сам видел их и заметил, что как только кого-то из них убивали, то его место занимал другой. Они стояли неподвижно, точно настоящая стена, не имея никакой защиты. Хорошо понимая безвыходность своего положения, они обратились с просьбой принять их капитуляцию и получили разрешение отступить в Антиохию. По одному из условий договора они должны были оставить в крепости все, кроме той одежды, которая была на них. В 22-й день месяца ражаб над замком было поднято мусульманское знамя. На следующий день султан уехал, передав этот населенный пункт (в качестве удела) Сулейману ибн Жандару.

Баграс, могучий замок, расположенный ближе к Антиохии, чем Дирбисак, имел хорошие запасы продовольствия и большой гарнизон. Армия разбила лагерь на соседней равнине, и несколько отрядов легковооруженных воинов были отправлены, чтобы окружить крепость. В то же время мы были обязаны выставить авангард в направлении Антиохии, чтобы защитить себя от нападения и не допустить, чтобы жители этого города захватили нас врасплох. Отряд подошел к воротам Антиохии на такое короткое расстояние, что никто не мог покинуть город без того, чтобы его не заметили. Я пошел с этим отрядом и остался на несколько дней, чтобы посмотреть город и посетить гробницу Хабиба ан-Нажжара, похороненного там святого человека. Баграс подвергся столь мощной атаке, что, с разрешения правительства в Антиохии, его гарнизон сдался, и во 2-й день месяца шабан (26 сентября) мусульманское знамя взвилось над башнями крепости.

Вечером того же дня султан вернулся в лагерь и там получил известие о том, что жители Антиохии просят о мире. Султан, учитывая усталость армии и трудности, которые она преодолела, а также беспокоясь по поводу повторяющихся требований Имад ад-Дина, повелителя Синжара, который упорствовал в своем желании вернуться домой, заключил мирный договор с Антиохией — не касавшийся других оккупированных франками городов — на условии, что все удерживаемые в городе пленные мусульмане будут освобождены. Этому миру суждено было продолжаться семь месяцев, а по истечении срока он перешел в руки султана, пока к нему не подоспела помощь извне. Затем султан отправился в Дамаск, по пути, следуя просьбе сына, ал-Малика аз-Захира, заехав в Алеппо и прибыв туда в 11-й день месяца шабан. Три дня он прожил в замке, а сын принимал его с величайшей пышностью. Каждый солдат получил подарок из рук этого молодого правителя, который, по щедрости своей, растратил то, что султан предназначал для Дамаска. Его племянник, ал-Малик ал-Музаффар Таки ад-Дин, выехал встречать его и проводил его в замок Хама, где для него была приготовлена великолепная трапеза и он внимал представленным ему суфиям. Султан провел там одну ночь и подарил принимавшему его хозяину города управление над Жиблой и Лаодикией. Затем он продолжил свой путь по дороге, ведущей через Баальбек, и остановился на день на равнине близ этого города. Там он совершил полное омовение, после чего отправился дальше в Дамаск и прибыл в этот город за несколько дней до начала месяца рамадан. Он считал, что (в месяц, предназначенный для поста) нужно продолжать сражаться с неверными захватчиками; полагал, что обязан делать это при всякой возможности, и, кроме того, в окрестностях Хаурана по-прежнему оставалось несколько крепостей, которые угрожали этому региону и которые предстояло взять. Среди них были Сафид и Каукаб. Поэтому, хотя султан и соблюдал пост, счел необходимым обратить свой взор на эти два населенных пункта и завладеть ими.

В один из первых дней месяца рамадан (в конце октября) султан выступил из Дамаска, направляясь на Сафад. Его не удерживала мысль о том, что он расстается с семьей, детьми и домом в месяц, когда все, независимо от того, где они находятся, стремятся вернуться в лоно семьи и ради этого пускаются в далекие путешествия. Истина заключается в том, что султан пошел на такие лишения, чтобы заслужить славную награду — Твою благосклонность (о Аллах!). Сафад — весьма неприступная крепость, местность вокруг которой вся изрезана (глубокими) ущельями. Армия взяла эту крепость в кольцо и привела в действие баллисты. Это было в месяц рамадан; шел сильный дождь, и земля превратилась в грязь, однако это не умалило решимости султана. Поскольку тогда я был на дежурстве, то провел ночь в его шатре. Он только что определил позиции, на которых предстояло возвести пять баллист, и сказал: «Я не лягу спать до тех пор, пока все не будет готово».

Он выделил определенное количество рабочих для сбора каждой из баллист, и его гонцы постоянно сновали взад и вперед, следя за тем, как идут дела, и сообщая султану о том, как продвигается работа. Так продолжалось до рассвета. К тому времени работа была завершена, и оставалось лишь приладить к баллистам ханазиры. Я воспользовался этой возможностью, чтобы поведать ему известный хадис, приводимый в собраниях подлинных хадисов, сказав, что обещанное в этом хадисе относится к его случаю. Текст гласит: «Святой Пророк сказал: “Два глаза никогда не увидят адского огня: глаз, который недреманно служил Аллаху, и глаз, который плакал из страха перед Ним”».

Штурм Сафада продолжался непрерывно до тех пор, пока крепость не пала. Она капитулировала в 1-й день месяца шаввал (6 декабря 1188 г.). В течение месяца рамадан султан овладел ал-Кераком, причем командование крепости сдало ее при условии, что их повелитель будет отпущен на свободу. Он был взят в плен в Хиттинском сражении.

Затем султан двинулся на Каукаб, разбил лагерь на горном плато и окружил крепость легковооруженными войсками. Он подошел к городу так близко, что стрелы и дротики осаждаемых перелетали то место, где он находился. Построенная из камней и глины стена служила идеальным укрытием для тех, кто находился за ней, поэтому никто не мог выйти из своего шатра без доспехов. Дождь лил не прекращаясь, и грязь стала такой густой, что было практически невозможно передвигаться ни пешком, ни на коне. Мы ужасно страдали от сильнейшего ветра и дождя, а также от близости врага, который со своих позиций с неизбежностью контролировал наш лагерь, убивая и раня великое множество наших воинов. Султан был исполнен решимости взять замок, поэтому он проводил эту операцию так, чтобы дать саперам возможность проделать пролом в стене.

Враги — да не сбудутся их надежды! — поняли, что им не выстоять, и запросили пощады. Султан даровал им те милости, о которых они просили, и овладел этим местом в 15-й день месяца зу-л-када (5 января 1189 г.). Багаж, остававшийся на плато, из-за грязи и ветра был переправлен в горы. В течение остальной части этого месяца его брат, ал-Малик ал-Адил, несколько раз встречался с ним по личным делам. В начале месяца зу-л-хижжа (21 января 1189 г.) он распустил собранное им войско и отправился в Иерусалим со своим братом, чтобы проводить ал-Малика и посетить святые места в этом городе. Оттуда его брату предстояло тронуться в обратный путь в Египет. Именно тогда, на гребне своих успехов, Саладин стал мечтать о всемирной мусульманской империи. Баха ад-Дин в другом месте его биографии вспоминает: «В месяц зу-л-када 584 г. (в декабре 1188 — январе 1189 гг.) он взял крепость Каукаб (Бельфор) и тотчас же позволил своим воинам вернуться домой. Ал-Малик ал-Адил направился обратно в Египет, возглавив войско, выставленное этой страной, и его брат-султан проводил его до Иерусалима, чтобы попрощаться с ним в этом городе и поприсутствовать на празднике жертвоприношения.

Мы поехали с ним. После того как он посетил праздничную молитву, ему пришло в голову отправиться в Аскалан вместе с египетским войском, а затем, расставшись с ним, вернуться по дороге, идущей вдоль берега, чтобы осмотреть прибрежные земли до самой Акры и, по мере продвижения, восстановить в них порядок. Мы пытались отговорить его от этой задумки, указывая, что после расставания с войском у него останется лишь очень малое число воинов, тогда как в Тире собрались франки, из-за чего он подвергал себя очень большой опасности. Султан не обратил никакого внимания на наши возражения, но направился в Аскалан, где попрощался со своим братом и египетским войском. Мы, являясь его свитой, отбыли с ним к Побережью и двинулись по дороге на Акру. Шел дождь, на море бушевали волны, похожие на горы, как сказал Всевышний (Коран, 11:44). Это был первый раз, когда я увидел море, и оно произвело на меня такое впечатление, что если бы кто-нибудь сказал мне: «Пройди по морю всего одну милю, и я сделаю тебя повелителем мира», то я бы отказался. Я взирал на тех, кто выходил в море, чтобы заработать несколько кусочков золота или серебра, как на безумцев и укрепился в правильности мнения тех ученых, которые говорят, что нельзя рассматривать свидетельские показания человека, который совершает плавание по океану. Таковы были мысли, пришедшие мне в голову при виде бушующего моря и размеров катившихся по нему волн. Пока я был погружен в подобные размышления, султан обратился ко мне и сказал: «Хочешь, я что-то тебе скажу?» — «Очень», — ответил я. «Итак, — сказал он, — когда с Божьей помощью мы одержим победу на этом берегу, я намереваюсь поделить земли и дать (моим наследникам) мои последние наставления; затем, попрощавшись с ними, я бы вышел в море и плыл, преследуя [франкских захватчиков] от одного острова к другому до тех пор, пока на земле не осталось бы ни одного упорствующего в безбожии или пока я не умер бы, стремясь к этой цели». Эти слова произвели на меня тем большее впечатление, что так резко контрастировали с испытываемым мною самим, и я сказал: «Мой повелитель, нет в мире человека отважнее тебя, как нет в мире того, кто был бы столь тверд в решении поддерживать истинную веру». — «Почему ты так говоришь?» — спросил он. Я ответил: «Что касается смелости, то я вижу, что моему покровителю неведом тот страх, которое море вызывает у других; а что до твоего желания служить истинной вере, то я вижу, что моему покровителю недостаточно изгнать врагов Аллаха из одного конкретного места, но что тебе хотелось бы очистить весь мир от непокорных Ему и воюющих против Него. Не позволишь ли мне теперь поведать тебе, о чем я сейчас думал?» Он велел, чтобы я рассказал, и я описал ему те чувства, которые меня посетили. Затем я добавил: «Разумеется, намерения моего покровителя прекрасны. Посади на корабли свое воинство, и пусть плывут; но ты, столп и оплот Ислама, не должен подвергать себя такой опасности и рисковать своей жизнью». Он ответил: «Какая смерть, спрашиваю я тебя, является самой славной?» — «Смерть на пути Аллаха», — ответил я. «В таком случае, — отозвался он, — я устремляюсь к порогу самой славной из смертей». Таким образом, у Саладина вроде бы тоже была мечта о всемирной империи, где не будет места христианам и другим иноверцам, но никаких шагов для ее практической реализации он так и не успел предпринять. Вероятно, султан сознавал утопичность таких мечтаний в конкретных условиях конца XII века, когда он и с крестоносцами до конца совладать не мог. Они прибыли в Иерусалим в пятницу, в 8-й день зу-л-хижжа, и присутствовали на общей молитве в Куббат ас-Сахра аш-Шарифа. В день великого праздника, в воскресенье, они вновь молились там. В 11-й день того же месяца султан направился в Аскалан, чтобы проинспектировать положение дел в этом городе, и провел там несколько дней, наводя порядок во всем и устраивая все так, как считал нужным. Затем он двинулся на Акру, выбрав дорогу через прибрежные земли, намереваясь проинспектировать города, через которые ему предстояло проехать, и укрепить их воинами и запасами. Он прибыл в Акру и провел в этом городе большую часть месяца мухаррам 585 г. (февраль-март 1189 г.). Он оставил наместником Баха ад-Дина Каракуша[12], велев ему восстановить укрепления и неусыпно следить за этой работой. С ним он оставил Хусам ад-Дина Бишара. Затем, выехав в Дамаск, он прибыл в тот город в 1-й день месяца сафар 585 г. (21 марта 1189 г.).

Султан оставался в Дамаске до месяца раби I (19 апреля 1189 г.), когда получил послание от халифа ан-Наср ли-Дини-Ллах, который назначал своего сына своим преемником и потому послал распоряжение, приказывая, чтобы его имя было внесено в хутбу. Султан выполнил этот приказ, а затем решил идти на Шакиф Арнун (Бельфор), очень мощную крепость неподалеку от Баниаса. Он вышел из Дамаска в 3-й день вышеозначенного месяца и сделал привал на Фулусском (или Калусском) лугу (марж). В субботу утром он покинул это место и направился к лугу Баргус, где оставался до 11-го дня того месяца, поджидая свои войска. Отряды подходили один за другим. Затем он выступил на Баниас, а оттуда прошел до Марж Уйун; прибыл туда и разбил там лагерь в 17-й день. Эта равнина находится так близко от Шакиф Арнуна, что султан ежедневно выезжал с нами, чтобы осмотреть крепость. Тем временем в лагерь со всех сторон приходили войска и подвозился провиант. Повелитель Шакифа, зная, что эти приготовления сулят ему неизбежную погибель, решил договориться с султаном и избавить себя от опасности. Он выехал из крепости и явился к входу в шатер султана прежде, чем мы узнали о его прибытии. Султан допустил его к своей особе и принял с великим почетом и всеми знаками внимания. Этот человек занимал высокое положение среди франков и отличался острым умом. Он знал арабский язык и мог объясняться на нем; он разбирался и в истории. Я слышал, что в его свите был мусульманин, в чьи обязанности входило читать ему и разъяснять прочитанное. Его манеры были поистине очаровательными. Он предстал перед султаном, трапезничал с ним, а затем, в частной беседе, заявил, что он — его слуга (мамлюк) и сдаст ему крепость, не утруждая его сражением. В качестве условия он выдвинул предоставление ему убежища в Дамаске, ибо в дальнейшем не сможет жить среди франков, а также определенного дохода, который позволил бы ему и его семье жить в выбранном городе.

Он добавил, что желал бы, чтобы ему разрешили остаться там, где он есть, и что в течение трех месяцев с того дня, когда он произнес эти слова, он явится и будет служить султану; это время требовалось ему для того, чтобы вывезти свою семью и слуг из Тира. Султан согласился на все его предложения, и с тех пор этот франк часто бывал у султана. Он спорил с нами по поводу нашей религии, и мы увещевали его, чтобы показать ему тщету его убеждений. Он говорил очень хорошо и выражал свои мысли с великой скромностью и учтивостью.

В месяц раби I (в апреле-мае) мы получили известие о взятии аш-Шубака. Этот город в течение целого года был осажден большим войском, отправленным туда султаном, и гарнизон капитулировал, когда у него иссякли запасы продовольствия. Султан обещал отпустить на свободу короля (Иерусалимского) на условиях передачи ему Аскалана, а поскольку этот король заставил своих офицеров сдать этот город и потребовал освободить его, султан позволил ему отбыть из Антарсуса, где его держали в качестве пленника. В то время мы стояли лагерем рядом с Хисн ал-Акрад.

Среди условий, которые он выдвинул королю, было обещание, что тот никогда не станет воевать против него и всегда будет считать себя слугой (мамлюком) и рабом своего освободителя. Король — Аллах да проклянет его! — нарушил свое слово и собрал войско, с которым потребовал сдачи ему Тира. Поскольку он не смог войти в этот город, то разбил лагерь за пределами его стен и вступил в переговоры с маркизом (Монферратским), который был там [властителем] в то время. Маркиз, человек, проклятый Аллахом, был важной персоной, отличался рассудительностью и энергией, решительностью и религиозным фанатизмом. Он ответил королю: «Я — всего лишь наместник заморских королей, и они не уполномочили меня передавать этот город тебе». После длительных переговоров было достигнуто соглашение о заключении союза против мусульман и объединении войска Тира с войсками других городов, занятых франками. Армии короля пришлось остаться за воротами Тира.

В понедельник, в 17-й день месяца жумада I вышеуказанного года (3 июля 1189 г.), султан получил от авангарда известие о том, что франки только что прошли по мосту, расположенному на границе между землями Тира и Сидона. Мы обнаружили их на территории, принадлежащей последнему. Султан оседлал своего коня, и жавуш (офицер-глашатай) призвал (к оружию). Кавалерия оседлала коней, чтобы присоединиться к авангарду, но к тому времени, как они прибыли, дело уже было сделано.

А произошло вот что. Когда бесчисленное войско франков перешло через мост, мусульманский авангард налетел на них и яростно атаковал, сразив великое множество и ранив вдвое больше того, а третьих сбросив в реку, где они утонули. Таким образом Аллах пришел на помощь Исламу и мусульманам. Никто из последних не был убит, за исключением одного из мамлюков султана по имени Айбек ал-Ахраш, которому посчастливилось пасть смертью храбрых. Он был очень храбрым, смелым и опытным воином. Под ним была убита лошадь, и он при этом прижался спиной к скале и сражался до тех пор, пока его колчан не опустел; затем он отбивался мечом и убил нескольких врагов; однако в конце концов он погиб под натиском многочисленных противников. Султан был сильно опечален потерей такого отважного слуги. После этого он вновь выехал в сопровождении отряда легкой конницы и направился в лагерь, который был по его приказу разбит неподалеку от этого места.

Султан остался в этом лагере, и в 19-й день (жумада I) он выехал, чтобы, по своему обыкновению, осмотреть позицию противника. Несколько пехотинцев, добровольцев и слуг последовали за ним и, несмотря на его прямые приказы и обещание поколотить их, отказались возвращаться. Он боялся, как бы с ними не случилось ничего дурного, так как по тому месту, куда они направлялись, было сложно проехать, а для пешего человека там не было никакой защиты. Эти люди бросились к мосту и стали стрелять из луков по врагам, а некоторые из них переправились по мосту на другую сторону реки. Затем завязалась яростная схватка, ибо незаметно для себя они оказались окружены группой франков. Враги, уверенные, что им некого бояться, кроме этой горстки смельчаков, дружно набросились на них. Султан об этом не знал. Он был далеко от того места, где разгорелся бой, и с ним не было армии, ибо в тот день он выехал без войска, готового ринуться в бой, а только на разведку, согласно своему ежедневному обычаю. Поняв по клубам пыли, что впереди идет бой, он послал сопровождавший его отряд, чтобы привести назад этих смельчаков. Воины отряда увидели, что дело приняло очень скверный оборот и что франки — хозяева положения ввиду численного превосходства. Враги одержали полную победу над пехотинцами, а затем яростный бой разгорелся между ними и этим отрядом. Некоторые пехотинцы были убиты, других захватили в плен. Число тех, кто стал мучеником, пав смертью храбрых на поле боя, составило сто восемьдесят человек. Со стороны франков было много убитых и утонувших. Среди погибших был и предводитель германцев, их важная персона. Среди мусульманских мучеников, имена которых можно назвать доподлинно, был Ибн ал-Бассару, прекрасный молодой человек редкостного мужества. Его отец, отправляя сына на богоугодное дело, не пролил ни слезинки. Так мне говорили те, кто видел это своими глазами. Из всех сражений, свидетелем которых я был, больше не было ни одного, где бы франкам удалось владеть преимуществом. Никогда за все это время не погибало от них столько мусульман.

После того как на мусульман обрушился этот необычайный удар, султан созвал своих эмиров и посоветовался с ними по поводу случившегося. Было решено, что им следует перейти через мост, напасть на франков и не прекращать сражение до тех пор, пока все враги не будут убиты. Враг только что вышел из Тира и занял позицию неподалеку от моста, находящегося чуть больше чем в фарсанге (к северу) от города. Султан, решив атаковать их, сел на коня утром в четверг, в 17-й день месяца жумада I, и повел вперед свои войска и добровольцев, а также всех, кто находился в лагере. Когда арьергард двинулся вперед, он встретился с авангардом, возвращающимся к своим шатрам. Когда этих людей спросили, почему они оставили свои позиции, те ответили, что франки ушли в Тир либо для того, чтобы укрыться за его стенами, либо для того, чтобы окопаться на соседней равнине. «Когда мы услышали об этом, — говорили они, — мы повернули назад, ибо поняли, что авангард там больше не нужен». Получив это известие, султан решил идти на Акру, чтобы проверить те части укреплений, которые было приказано восстановить, и поспешить с завершением этих работ. По прибытии в Акру он восстановил порядок и приказал особенно надежно восстановить крепостные валы. Затем, велев гарнизону проявлять предельную бдительность и быть настороже, он вернулся к армии, которая тем временем стояла лагерем на Марж Уйун, и там он дожидался, пока истечет время, отпущенное им повелителю аш-Шакифа, — этому проклятому Аллахом человеку.

В субботу, в 6-й день месяца жумада II (22 июля 1189 г.), султан получил информацию о том, что отряд вражеских пеших воинов, осмелев, идет на гору Тибнин, чтобы нарубить дров. Поскольку султан все еще думал о недавнем бедствии, постигшем мусульманскую пехоту, то решил устроить засаду, надеясь, что франки попадутся в ловушку. Он знал, что за отрядом следует отряд рыцарей, призванный защищать его, и он расставил силки, в которые должны были попасться и те, и другие. Он велел, чтобы маленький гарнизон, находившийся у Тибнина, выслал свой небольшой отряд, чтобы атаковать вражеских пехотинцев, а затем, едва те увидят, что на них несется вражеская конница, отойти в заранее указанное место. Это должно было произойти утром в понедельник, в 8-й день месяца жумада II. Он также велел гарнизону в Акре преследовать врага и совершить набег на их лагерь, если враги попытаются пойти на выручку своим товарищам.

Очень рано в понедельник султан выехал с отрядом своих легковооруженных телохранителей к тому месту, в которое по его указанию должны были отступить его воины. Он ехал до тех пор, пока не миновал Тибнин, а затем разделил свое войско на восемь частей, отобрав из каждой части примерно по двадцать всадников, известных своей отвагой и сидевших на резвых конях. Он велел этому отборному отряду показательно отступить точно к тому месту, где была устроена засада. Так и было сделано. Однако воины султана увидели перед собой практически все силы франков, ибо те, проведав о том, что происходит, выступили в боевом порядке во главе со своим королем. Между этой армией и мусульманским отрядом завязалась ужасная схватка, потому что мусульмане были слишком горды, чтобы отступать перед франками; чувство чести побудило их нарушить приказ султана и вступить в бой с вражеским войском, несмотря на то что самих их было очень мало. Битва продолжалась до конца дня понедельника, и ни один из мусульман не вернулся в лагерь, чтобы сообщить о случившемся.

Султан узнал о бое только тогда, когда тот почти закончился, и, поскольку приближалась ночь, он выслал лишь несколько отрядов, зная, что уже слишком поздно для серьезной битвы и что возможность застать врага врасплох упущена. Франки, увидев приближение первого подкрепления, испугались и стали отступать.

Весь день обе стороны сражались яростно. От одного из бывших там (ибо сам я там не был) я слышал, что франки потеряли убитыми более десяти человек, а мусульмане — шестерых, двое из которых входили в авангард, а четыре — во вспомогательные арабские войска. В числе последних был эмир Рамил. Этот предводитель своего племени был прекрасным молодым человеком с добрым нравом. Под ним был убит конь, и его двоюродный брат одолжил ему своего, но и тот был убит. Этот молодой человек, как и трое его сородичей, сначала попал в плен. Но когда франки увидели, что к мусульманам идет подкрепление, они убили своих пленников, чтобы их не отбили.

С обеих сторон в тот день было великое множество раненых, и людей, и коней. В этом бою произошло удивительное событие: один из султанских мамлюков был так изранен, что упал среди мертвых и всю ночь истекал кровью. Утром во вторник товарищи хватились его, а не сумев найти, доложили об этом султану. Тот приказал вновь начать его поиски, и его обнаружили лежащим среди мертвых тел в описанном выше состоянии. Воина отнесли в лагерь и заботились о нем так тщательно, что Аллах вернул ему здоровье.

В среду, в 4-й день месяца, султан вернулся в лагерь. После этого по армии прошел слух, что повелитель аш-Шакифа попросил отсрочку только для того, чтобы обмануть нас, и поступает не по чести. Многое указывало на то, что он старался лишь выиграть время, желая пополнить запасы в своем замке и укрепить его ворота. Султан счел необходимым занять позицию на горном плато, чтобы иметь возможность более пристально наблюдать за этим городом и предотвратить поступление в него резервов и продовольствия. В качестве предлога он сделал вид, что желает укрыться от установившейся тогда великой жары и нездорового воздуха того луга. Шел 12-й день того месяца, и в начале второй четверти (предыдущей) ночи он поднялся на гору, а как только забрезжил рассвет, повелитель аш-Шакифа увидел, что мусульманский лагерь оказался прямо у него под боком. Часть армии, как и прежде, осталась на марже. Видя войска в такой близости от себя и зная, что дарованная ему отсрочка истечет к концу жумада II, иными словами, через несколько дней, он тешил себя надеждой, что, навестив султана, сможет уговорить его дать ему еще немного времени. Исходя из того, что он знал о характере султана и его учтивости, он воображал, что ему будет дарована подобная милость. Поэтому он отправился к султану, чтобы засвидетельствовать свое почтение, и предложил сдать ему город, добавив, что вскоре наступит роковой день и что ему безразлично, перейдет он к султану сегодня или завтра. Он также прикинулся, что некоторые члены его семьи еще не уехали из Тира и что они сделают это через несколько дней. Проведя у султана весь день, к ночи он вернулся в замок. Султан не показал ему своих чувств, но принял его так же, как в прошлый раз, ибо желал точно выполнить обязательства, накладываемые на него данной отсрочкой. Через несколько дней, когда срок истекал, христианин еще раз прибыл из своего замка и, удостоившись личной беседы с султаном, попросил дать ему еще одну отсрочку сроком на девять месяцев, чтобы в целом она составила год. Султан понял, что этот человек желает обмануть его, но, боясь вспугнуть противника отказом, он отложил свой ответ до следующего дня. «Мы подумаем об этом, — сказал он, — мы обсудим это с нашим советом и известим тебя о нашем решении». Затем он приказал, чтобы для гостя поставили шатер рядом с его собственным шатром, и, хотя продолжал оказывать ему великие почести, велел тайно следить за обитателем этого шатра. Обсуждение данного вопроса и обмен информацией между сторонами заняли все время до истечения отсрочки. Затем султан потребовал передачи ему города, открыто сказав: «Ты всегда хотел обмануть нас, ты восстановил крепость и наполнил ее свежими припасами». Тот все отрицал, а затем договорился с султаном, что каждый из них назначит доверенного человека и эти двое отправятся в замок, чтобы принять его капитуляцию и на месте убедиться, восстановлены его укрепления или нет. Когда же назначенные люди подошли к крепости, гарнизон отказался удовлетворить их требования, и посланцы отметили, что ворота в стене были недавно отремонтированы. Поэтому были изданы приказы о том, чтобы строго охранять (главного обманщика), и теперь его сторожили в открытую и не допускали к султану. Ему сообщили: «Отсрочка закончилась, ты должен безоговорочно сдать крепость». Он еще раз попробовал воспользоваться их доверчивостью и увильнуть от прямого ответа, а затем отправил своего доверенного слугу к людям в замке, приказывая сдать город. Однако те самым категорическим образом отказались выполнить этот приказ. «Мы — слуги Магистра, — заявили они, — а не твои». В замке выставили стражу, чтобы никто не мог ни войти в замок, ни выйти из него. В 18-й день жумада II христианин признал, что время отсрочки истекло, и сказал, что сам пойдет в замок и проследит, чтобы тот был сдан. Он сел на своего мула и пустился в путь в сопровождении нескольких наших офицеров.

Приехав в аш-Шакиф, велел своим людям сдать замок, но получил отказ. Затем вышел священник, который поговорил с ним на их языке, и с этого момента люди в замке стали оказывать еще более решительное сопротивление. Было решено, что начальник велел священнику вдохновлять их в упорстве. Остаток дня он провел, рассылая сообщения людям в замке, а поскольку те не обращали на них ни малейшего внимания, его доставили обратно в лагерь. В тот же вечер его отправили в замок Баниас, где должны были содержать как узника. Армия окружила аш-Шакиф и плотно осадила его.

Повелитель замка оставался в Баниасе до 6-го дня месяца ражаб. Султан очень достойно обошелся с этим человеком, из-за которого он и его армия потеряли три месяца, когда они ничего не смогли сделать. Пленника доставили обратно в лагерь, и в ночь его прибытия в ход были пущены ужасные угрозы, чтобы заставить его подчиниться, но этого не случилось. На следующий день султан велел перенести свой шатер на плато и поставить его в таком месте, откуда он мог бы видеть замок лучше, чем с предыдущего места, и куда не доходили накрывавшие равнину туманы, которые уже начинали сказываться на его здоровье».

Но это были последние успехи Саладина в борьбе с крестоносцами. Победить объединенные силы ведущих стран Западной Европы, пришедшие на помощь остаткам крестоносцев в Палестине, султан не мог.

В августе 1189 года иерусалимский король, изменив своему слову, возглавил осаду Акры. И ему на помощь стали высаживаться тысячи и тысячи крестоносцев из Европы. «После падения Иерусалима, — писал Ибн аль-Асир, — франки стали носить черную одежду и отправлялись за море, чтобы просить помощи во всех странах, и особенно у Великого Рима. Чтобы побудить людей к мщению, они носили рисунок, изображавший Мессию, да снизойдет на него мир, залитого кровью, и рядом — нещадно бьющего его араба. Они говорили: «Посмотрите! Вот Мессия, а вот Мухаммед, мусульманский пророк, который убивает его!» Взволнованные франки собирались в поход, включая женщин, а те, кто не мог пойти, оплачивали расход тех, кто шел сражаться вместо них. Один из вражеских пленников рассказывал мне, что он единственный сын своей матери, которая продала дом, чтобы снарядить его. Религиозные и душевные побуждения франков были таковы, что они оказывались готовы преодолеть невероятные трудности, чтобы добиться своего».

Акра находилась на полуострове, имевшем форму носа: на юге располагался порт, на западе — море, а с севера и востока город прикрывали две мощные стены, сходившиеся под прямым углом. Крестоносцы обложили стены, но в тылу у них была армия Саладина, безуспешно пытавшаяся атаковать крестоносцев. Скоро султан понял, что одолеть крестоносцев, к которым постоянно прибывали подкрепления из Европы, ему на этот раз не удастся.

Когда Саладин прибыл к Акре, город уже был полностью окружен крестоносцами. Султан, в свою очередь, попытался окружить крестоносцев, но вскоре понял, что эта задача невыполнима, поскольку рыцари постоянно получали сильное подкрепление и продовольствие на кораблях, прибывавших в Тир, а достаточно сильного флота для блокады Тира у Саладина не было. А в октябре Саладину стало известно о том, что император Священной Римской империи Фридрих I Барбаросса движется на Сирию во главе огромной армии, поскольку объявлен Третий Крестовый поход.

Весной 1190 года у Акры создалась патовая ситуация, облегчавшаяся для Саладина тем, что Барабаросса погиб и его армия фактически распалась.

Однажды обе стороны при осаде Акры решили устроить поединок между детьми. Два мальчика вышли из города, чтобы померяться силами с двумя юными крестоносцами. В пылу борьбы один из мусульманских мальчиков прыгнул на своего соперника, опрокинул его и схватил за горло. Видя, что он может его убить, крестоносцы подошли и сказали ему: «Остановись! Теперь он твой пленник, и мы хотим его выкупить». Он взял два динара и отпустил противника. На этот раз все было безобидно и обошлось без жертв.

С Запада приходило все больше кораблей, и блокада Акры ужесточалась. Дважды египетскому флоту, насчитывавшему не более 50 кораблей, удавалось прорваться в гавань, но он нес при этом очень большие потери, а осажденные все сильнее страдали от голода. В июле 1190 года Саладин приказал подготовить в Бейруте большое судно, наполненное хлебом, сыром, луком и баранами, которое хитростью, выдав себя за корабль крестоносцев, смогло проникнуть в Акру. Но дважды такую уловку повторить не удалось, а привезенное продовольствие было каплей в море, принимая во внимание длительность осады. А прорвать блокаду армия султана так и не смогла.

Джеймс Брандедж так описал первые боевые действия участников Третьего Крестового похода: «Начиная с 1189 года город Акру осаждали рыцари и солдаты, оставшиеся в Латинском королевстве. Все надеялись, что захват Акры станет первым шагом к возврату христианам Святой земли. Но только осада велась не столь успешно, как хотелось бы, и после полутора лет сражений город все еще держался. Столь длительное сопротивление, по крайней мере частично, объяснялось географическим положением города. Он располагался на побережье чуть ниже Тира, имел отличную гавань и очень сильные укрепления, являясь, по сути, неприступным, пока его жители контролировали море, по которому в город доставлялись продовольствие, материалы и подкрепления. Более того, Саладин вскоре после начала осады перевел свое войско в непосредственную близость от города, так что осаждающим приходилось иметь дело и с гарнизоном города, и с полевой армией, которая постоянно угрожала христианским рыцарям, мешала доставлять продовольствие и подкрепление. Прибытие в апреле 1191 года французской армии и флота несколько разрядило обстановку. Теперь был необходим быстрый подход англичан».

Задержка с взятием Тира оказалась для Саладина роковой. Там успели высадиться отряды европейских крестоносцев и приступили к осаде мусульманского гарнизона в Акре. Но до прибытия под Акру Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце со своими армиями борьба там шла с переменным успехом, не давая решающего перевеса ни одной из сторон. Вблизи Акры встал Саладин со своим войском, не позволяя крестоносцам бросить все силы на штурм Акры. Но и прорвать кольцо осады он не мог.

Баха ад-Дин пишет: «Нам сообщили, что франки Тира совместно с армией короля идут на ан-Навакир, направляясь к Акре. Мы также узнали, что отряд франков высадился на берег близ Искандарии, где и укрепился, потеряв несколько человек в схватке с мусульманской пехотой.

Когда султан услышал, что франки идут на Акру, он сильно обеспокоился; однако он не стал торопить своего отбытия, поскольку маневр этот, скорее всего, был уловкой, призванной заставить его отойти от аш-Шакифа. Поэтому он оставался на прежнем месте, ожидая развития событий. Вечером 12-го дня месяца ражаб (26 августа 1189 г.) гонец привез известие о том, что франки продолжают свой поход и только что сделали привал у Айн Бассы, выслав авангард в аз-Зиб. Это известие показалось султану настолько серьезным, что он написал всем соседним правителям, веля им идти с войсками к тому месту, где стояла его армия. Почти тотчас же он направил им и другие, еще более срочные, чем предыдущие, письма, приказывая, чтобы обозы были отправлены этой же ночью. К утру следующего дня, 13-го дня месяца ражаб, султан уже был на пути в Акру, следуя по дороге через Тибериаду, потому что другой пригодной для прохождения армии дороги в этом районе не было. Вместе с тем он велел небольшому отряду двинуться по Тибинской дороге, чтобы следить за передвижением неприятеля и через регулярные промежутки отсылать ему сведения об этом. Мы дошли до ал-Хулы к полудню; там остановились на час, а затем вновь тронулись в путь и шли всю ночь. На следующее утро, в 14-й день месяца, мы достигли населенного пункта под названием Минйа. Там мы узнали, что франки встали под Акрой в понедельник, в 13-й день месяца (27 августа). Султан выслал повелителя аш-Шакифа в Дамаск, сурово выбранив его за предательство. Затем, сопровождаемый небольшим отрядом, он отправился в долину Саффурия, чтобы встретить отряд, который двигался окружным путем по Тибинской дороге, с приказом ждать его здесь. Султан отдал распоряжение о том, чтобы и обоз ожидал его в этом же месте. И продолжал ехать вперед до тех пор, пока в районе ал-Харрубы не показался неприятель. Тогда он отправил к Акре один из отрядов, которому удалось пробраться в город незаметно для врага. Султан продолжал посылать отряды один за другим, до тех пор, пока в городе не оказалось полно воинов и всевозможных припасов. Затем он перегруппировал свое войско для ведения боевых действий, разделив его на правый фланг, центр и левый фланг, и выступил на ал-Харрубу, до которой добрался в 15-й день. Оттуда он проследовал к Талл Кисан, находящемуся у входа в долину Акры, и там его войска остановились в предписанном им порядке. Левый край левого фланга упирался в берег Нахр ал-Халв, а край правого фланга разбил лагерь рядом с холмом (талл) ал-Айадия.

Мусульманская армия окружила неприятеля с суши и заняла все дороги, которые вели к вражескому лагерю. И численность ее увеличивалась благодаря подходу новых сил. Авангард всегда располагался поблизости от врагов, и лучники постоянно изводили их, осыпая стрелами. Франки были блокированы на суше со всех сторон, и никто не мог к ним приблизиться, не будучи убитым или раненым. Свой лагерь они разбили с одной стороны Акры, и королевский шатер был поставлен на Талл ал-Мусаллийин, Холме Молящихся — холме, который поднимается неподалеку от городских ворот. У них было две тысячи конных и тридцать тысяч пеших воинов. Я не встречал никого, кто приводил бы меньшие данные относительно их численности, хотя, с другой стороны, многие полагали, что их было еще больше и что к ним постоянно прибывало подкрепление по воде. Между армией франков и нашим авангардом постоянно вспыхивали бои, так как они упрямо лезли на рожон. Мусульмане рвались идти вперед и атаковать врага, но султан сдерживал их. Из различных мусульманских областей продолжали прибывать новые силы, прибывали и эмиры из разных краев. Первым прибыл Музаффар ад-Дин, великий эмир, сын Зайн ад-Дина, а за ним прибыл ал-Малик ал-Музаффар, повелитель Хамы…

Число франков возрастало до тех пор, пока их не оказалось достаточно, чтобы блокировать город и не позволять никому ни входить, ни выходить из него. Акра была полностью окружена в четверг, последний день месяца ражаб (13 сентября 1189 г.). Султан, понимая серьезность положения, был встревожен; он старался изобрести способ прорваться через это кольцо, чтобы доставить в осажденный город продовольствие и подкрепление. Он призвал эмиров и государственных советников на обсуждение своего плана, который заключался в том, чтобы взять врагов в полное кольцо (как по суше, так и по морю, разорвав их осаду Акры). На совете было решено напасть на франков всеми нашими силами и одолеть их, чтобы расчистить проход. Утром в пятницу, в 1-й день месяца шабан 585 г. (14 сентября 1189 г.), султан привел свою армию в движение, она шла боевым порядком, поделенная на правый фланг, левый фланг и центр. Приблизившись к неприятелю, войско яростно налетело на него. Атака началась после часа пятничной молитвы, чтобы нам помогли молитвенные обращения мусульман, совершающих пятничный намаз. Было предпринято несколько жесточайших атак, и битва с переменным успехом свирепствовала до самой ночной темноты, которая заставила сражающихся прекратить бой. Обе стороны провели ночь в боевой готовности, и каждая армия ожидала нападения противника.

Утром в субботу войска были приведены в боевую готовность, и султан направил отборный отряд на берег с северной стороны города. Вражеский стан до этого места не доходил, но незанятая территория удерживалась взводами легкой конницы. Наши воины атаковали и разгромили их, сразив великое множество врагов. Те, кому удалось избежать смерти, кинулись к себе, и мусульмане преследовали их до самого лагеря. Так удалось открыть проход в город, и его стены были освобождены от ворот башни под названием Калат ал-Малик и до ворот, перестроенных Каракушем и носящих его имя. Теперь, когда путь оказался свободен, поставщики провианта зашли в город со своими товарами, и по одному человеку, мужчина или женщина, могли спокойно пройти в город, ибо мусульманский авангард стоял между дорогой и вражеским лагерем, полностью блокируя последний. В тот же день султан отправился в Акру и поднялся на стену, откуда мог осмотреть вражеский лагерь, раскинувшийся у стен города. Мусульмане предавались ликованию, видя, что Аллах пришел им на помощь.

Получив известие о том, что франки собираются атаковать Акру, султан призвал к себе эмиров и советников, чтобы посовещаться с ними относительно того, как ему поступить. В тот момент он находился в Марж Уйуне. И считал, что будет лучше всего атаковать врага и не дать ему встать у города, «ибо, — сказал он, — в случае, если их пехота будет прикрывать их стеной, они окопаются за ней настолько, что мы не сможем добраться до них, и тогда они смогут взять город». Совет не разделял этого мнения. «Пусть занимают эту позицию, — говорили султану, — и собирают войска; мы за день разрубим их на куски». Однако события показали, что султан был прав. Я сам слышал его слова и был свидетелем тому, что случилось после. И это то, о чем Святым Пророком сказаны следующие слова: «Среди моих людей есть такие, которые могут принимать решения и говорить, и Умар из их числа».

Возглавляемый султаном гарнизон произвел вылазку, благодаря чему франки были со всех сторон окружены мусульманами. Маневр этот был произведен после полуденной молитвы. Затем мусульмане прекратили сражение, чтобы напоить лошадей и немного отдохнуть; разрешение выйти из боя они получили на условии, что вернутся и продолжат сражаться, как только немного отдохнут. Однако, поскольку времени у них было немного, а их одолевала усталость, в тот день они на свои посты не вернулись, а улеглись спать, думая, что завтра, в воскресенье, набросятся на противника и дадут ему генеральное сражение. Франки оставались под защитой своего лагеря, и не было видно ни единого человека. Утром в воскресенье, в 3-й день месяца шабан (16 сентября 1189 г.), армия султана приготовилась к сражению и, окружив врага, приступила к штурму лагеря. Эмирам и большей части воинов было приказано спешиться, чтобы они могли бить франков даже внутри их шатров. Все было готово, когда некоторые эмиры посоветовали отложить полное наступление до утра понедельника, 4-го дня шабана, и перевести пехотинцев в Акру, чтобы те могли пойти в атаку вместе с гарнизоном города; в этом случае они ударили бы в тыл врагу, а мусульмане, находившиеся за пределами города, сели бы на коней и обрушились на лагерь со всех сторон одновременно.

Султан лично вел армию в бой и принимал активное участие в сражениях; он всегда был в гуще сражения. Воистину, в своей тревоге и желании помочь он был похож на мать, у которой похитили дитя. Один из его врачей рассказывал мне, что с пятницы до воскресенья он практически ничего не ел, до такой степени его мысли были заняты сражением. План атаки был реализован, но враг в лагере продолжал отчаянно сопротивляться. Сражение длилось до пятницы, 8-го дня месяца шабан; это было подобно базару, где каждый продавал свою жизнь, стремясь извлечь величайшую выгоду (заслужить рай); это было подобно небу, проливающемуся дождем, каждая капля которого была головой предводителя или командира.

В 3-й день месяца шабан (21 сентября 1189 г.) вражеская пехота и конница, развернувшись в цепь на вершине горы, покинули лагерь и медленно, без какой-либо спешки, двинулись в нашу сторону. Внутри образованного пехотой внешнего кольца, точно окруженные стеной, они шли до тех пор, пока не достигли шатров нашего авангарда. Заметив неприятеля, мусульманские воины предупредили друг друга, тяжелая конница приготовилась к атаке, и султан воскликнул: «Вперед, за Ислам!» Конные воины вскочили в седла, пехотинцы не менее ретиво рванулись в бой, причем молодые были исполнены такой же решимости, что и ветераны; все дружно налетели на врага и погнали его назад. Неверные сомкнули ряды, и начался ближний бой на мечах; те, кто в нем уцелел, получили ранения; те, кто был убит, остались лежать на земле; раненые спотыкались о мертвых, и каждый думал только о себе. Те враги, которым удалось уцелеть, бежали в свой лагерь и отсиживались там несколько дней. Воистину, они думали только о том, как избежать смерти и оградить себя от опасности.

Теперь, когда дорога на Акру была защищена от нападений отрядов крестоносцев, мусульмане свободно входили в город и выходили из него; я тоже отправился в город. Как и все остальные, я поднялся на стену и оттуда стал швырять в неприятеля всем, что попадалось мне под руку. Бой продолжался и днем, и ночью до 11-го дня месяца шабан (24 сентября). Затем, намереваясь расширить кольцо, в котором оказались франки, чтобы выманить их в такое место, где можно было бы всех истребить, султан приказал перевезти обоз на холм ал-Айадия, расположенный напротив Талл ал-Мусаллийян, с которого можно было следить и за Акрой, и за вражеским лагерем…

Мы получили известие, что из вражеского лагеря вышел отряд, чтобы поискать продовольствия на берегах реки. И султан отправил отряд арабов, чтобы те устроили засаду и неожиданно напали на врага. Арабов он выбрал, потому что они стремительно скачут на лошадях и потому что он им доверял. Вышедшие из лагеря франки и не подозревали ни о каком нападении, когда арабы набросились на них, сразив великое множество врагов и многих захватив в плен. Когда солдаты привели их к султану, он пожаловал им [арабам] почетные одежды и щедро вознаградил их. Это было в 16-й день месяца. Вечером того же дня произошла яростная схватка между врагом и гарнизоном, во время которой обе стороны потеряли множество воинов. Военные действия продолжались еще долго, и ни один день не проходил без того, чтобы кто-то не был убит, ранен или захвачен в плен. Воины обеих сторон настолько привыкли друг к другу, встречаясь в бою, что иногда мусульманин и франк выходили из боя, чтобы поговорить. Иногда противники собирались вместе, пели и танцевали, до такой степени они узнали друг друга, а затем вновь продолжали воевать.

Однажды солдаты противоборствующих сторон, уставшие от постоянных битв, сказали друг другу: «Сколько времени мужчины могут сражаться, не позволяя юношам получить свою долю удовольствия? Давайте организуем борьбу между двумя отрядами молодежи, одним с вашей стороны, другим — с нашей». Тогда из города были приведены подростки, чтобы вступить в борьбу с подростками франков. Отряды вступили в яростное сражение, и один молодой мусульманин, схватив молодого неверного, поднял его в воздух и швырнул оземь, тем самым сделав пленником. Некто из франков выкупил пленника за две золотые монеты. «Он — твой пленник», — сказал он победителю и потому отдал две золотые монеты в качестве выкупа за него. Это очень необычное событие, из таких, которые случаются очень редко.

Тогда же прибыл корабль, груженный лошадьми для франков; одно из животных прыгнуло в море и поплыло в городскую гавань, попав в руки мусульман, несмотря на все усилия франков направить лошадь в другую сторону. В среду, в 21-й день месяца (4 октября 1189 г.), армия франков пришла в необычное оживление: кавалерия и пехота, ветераны и новобранцы — все выстроились в линию за пределами лагеря, разделившись на центр и правый и левый фланги. Их король находился в центре; перед ним держали Евангелие, защищенное шелковым пологом, который поддерживали за углы четыре человека. Правое крыло франков вытянулось вдоль всего левого крыла мусульман; а их левое крыло аналогичным образом выстроилось против нашего правого. Они занимали гребень гор, их правый фланг упирался в реку, а левый — в море.

Султан велел своим глашатаям прокричать по рядам мусульман: «О Ислам и армия, за слуг Единственного Бога!» Воины вскочили на коней, исполненные решимости собственной жизнью заплатить за место в раю, и застыли против своих шатров. Правый фланг тянулся до моря, а левый упирался в реку, подобно флангам армии франков.

Султан велел своим войскам разбивать лагерь в соответствии с боевым порядком, по отдельности правому флангу, левому флангу и центру, чтобы в случае тревоги им не пришлось маневрировать, чтобы выйти на предписанные позиции. Сам султан занял позицию в центре; его сын ал-Малик ал-Афдал находился справа от центра; следующим стоял его сын ал-Малик аз-Зафир, брат ал-Афдаля; далее располагалось мосульское войско под командованием Захир ад-Дина Ибн ал-Буланкири; затем — войско из Диярбекра, которым командовал Кутб ад-Дин ибн Нур ад-Дин и повелитель Хисны (Хайфы); далее находился Хусам ад-Дин ибн Лажин, повелитель Наблуса; затем — Каймаз ан-Нажми, таваши (евнух), он был в самом конце правого фланга с великим множеством воинов. На другом конце правого фланга, упиравшегося в море, стояла армия ал-Малика ал-Музаффара Таки ад-Дина и его личное войско. На левом фланге, в той части, которая была ближе всего к центру, сначала стоял Сейф ад-Дин Али ал-Маштуб, великий князь и предводитель курдов; затем — эмир Али с отрядами мехрани и хаккари (курдских племен); далее находился Мужахид ад-Дин Береткаш, возглавлявший войска Синжара и отряд мамлюков; затем следовал Музаффар ад-Дин, сын Зайн ад-Дина, со своим личным войском и армией, находившейся под его командованием. В самом левом конце левого фланга находились старшие офицеры отряда мамлюков Асада (созданного Асад ад-Дином Ширкухом), а именно Сейф ад-Дин Иазкуж, Арслан Буга и многие другие испытанные воины Асада, чья смелость вошла в поговорку; факих Иса и его сподвижники находились в центре, которым командовал этот предводитель.

Султан лично обошел ряды войска, вдохновляя людей на битву, подбадривая их перед боем и убеждая их в том, что угодная Аллаху религия одержит победу. Враг продолжал наступать, и мусульмане продолжали идти навстречу до четвертого часа после восхода солнца. Затем левый фланг франков налетел на наш правый, и ал-Малик ал-Музаффар выставил против него свой авангард. Завязался бой, шедший с переменным успехом. Продолжался он до тех пор, пока ал-Малик, находившийся на правом краю правого фланга на берегу моря, не увидел, что число врагов огромно, и не отступил назад. Таким маневром он надеялся увлечь противника подальше от основной части главной вражеской армии и затем нанести ему решающий удар. Султан, заметив это перемещение, решил, что эмир не может удержаться на своей позиции, и направил ему на помощь несколько батальонов из центра. Тем временем левый фланг врага попятился назад и занял позицию на вершине возвышающегося над морем холма. Увидев оттуда, что батальоны, посланные султаном, отделились от центра, враги воспользовались ослаблением этого участка нашего фронта и атаковали правый фланг центра одновременным ударом пехоты и конницы. Я сам видел, как пехота шла в атаку, не отставая от рыцарей, которые, в свою очередь, не опережали ее и в какой-то момент даже оказались позади нее. Главный удар в этой атаке пришелся на войско Диярбекра, которое не было готово противостоять такому напору; поэтому оно попятилось и обратилось в беспорядочное бегство. Паника распространялась, и большая часть правого крыла перешла в беспорядочное отступление. Франки преследовали беглецов до самой ал-Айадии и окружили эту гору, при этом один отряд их воинов поднялся до шатра султана и убил одного из его водоносов. В тот день смертью храбрых погибли Исмаил ал-Мукаббис и Ибн Раваха. Левый фланг удерживал позицию, ибо вражеская атака не нанесла ему ущерба. В течение всего сражения султан переезжал от отряда к отряду, подбадривая людей, обещая им великолепные награды и настраивая их на продолжение битвы во имя Аллаха. «Вперед! — кричал он. — За Ислам!» В его свите осталось только пять человек, но он продолжал переезжать от отряда к отряду, от одного ряда к другому. Затем султан отъехал к подножию горы, на которой были раскинуты его шатры. Бежавшие продолжали отступать до самой ал-Фахваны, перейдя через мост в Тивериаде, а некоторые добежали до самого Дамаска. Вражеская конница гнала наших людей до ал-Айадии; затем, увидев, что отступающие уже добрались до вершины горы, враги прекратили преследование и вернулись к своей армии. На обратном пути они столкнулись с ватагой слуг, погонщиков мулов и конюхов, которые пытались бежать на обозных мулах, и убили некоторых из этих людей; достигнув входа на базарную площадь, они совершили новые убийства, хотя при этом и сами понесли существенные потери, ибо там было множество наших воинов, и все они были хорошо вооружены. Франки, добравшиеся до шатров султана на горе, его в них не обнаружили, но убили там трех вышеупомянутых мусульман. Затем, видя, что левый фланг мусульман удерживает позиции, они поняли, что мы вовсе не разгромлены, и спустились с горы, чтобы соединиться со своей основной армией.

Султан оставался у подножия горы в сопровождении всего нескольких человек и пытался собрать своих воинов и вновь отправить их на бой с врагом. Люди, которых ему удалось собрать, рвались напасть на франков, спускавшихся с горы; однако султан приказал им оставаться на месте, и они оставались до тех пор, пока враг не оказался к ним спиной, направляясь на соединение со своим основным войском. Тут султан бросил свой боевой клич, и его воины накинулись на вражеский отряд, сразив некоторых из них. Тогда и остальные мусульманские воины, видя, что франки могут стать их легкой добычей, в великом множестве накинулись на них и атаковали до тех пор, пока те не приблизились к своей основной армии. Когда в основном войске франков увидели, как их солдаты бегут под натиском большого количества мусульман, то решили, что весь отряд, ушедший в атаку, уничтожен и от него не осталось никого, кроме этих беглецов. Думая, что и их самих ждет такая же участь, франки побежали врассыпную, а наш левый фланг начал их преследовать; в тот же момент ал-Малик ал-Музаффар ударил войсками правого фланга. Мы вновь перешли в наступление, подходя со всех сторон и приветствуя друг друга. Аллах посрамил шайтана, приведя к торжеству истинную веру. Наши воины не переставали крушить и рубить, разить и ранить до тех пор, пока франкские беглецы, которым удалось спастись, не достигли основной части своего войска. Мусульмане атаковали лагерь, но были отброшены назад несколькими батальонами, оставленными там противником на этот случай и теперь выступившими навстречу.

Солдаты валились с ног от усталости и обливались потом. Сразу после того, как был возвещен час молитвы аср, наши воины прекратили бой и вернулись к своим шатрам, с радостными криками перейдя через долину, усеянную мертвыми телами и залитую кровью. Султан вернулся в свой шатер и принял офицеров, которые сообщили ему имена тех, кого не досчитались. В рапортах сообщалось, что смертью храбрых погибли сто пятьдесят безвестных юношей; среди знаменитых воинов, павших смертью мучеников, были Захир ад-Дин, брат факиха Исы. Я наблюдал за Факихом, когда тот принимал соболезнования от своих друзей. Он выслушивал их слова с улыбкой, говоря, что они ему не нужны. «Сегодня, — сказал он, — день радости, а не печали». Захир ад-Дин в бою упал с лошади; те, кто находился рядом с ним, помогли ему вновь сесть в седло, и несколько его родственников также погибли смертью храбрых, защищая его. В тот день также погиб и эмир Мужалли. Таковы были потери мусульман; с другой стороны потери проклятого врага оценивались в семь тысяч человек; однако я наблюдал позже, как переносили их тела, чтобы сбросить их в море, и я не видел, что число погибших было столь велико.

В то время, когда мусульмане обратились в беспорядочное бегство, оставленные в лагере слуги, видя, что шатры брошены, стали обыскивать и грабить их. Действительно, шатры остались совершенно незащищенными, так как часть армии бежала, а другая была занята сражением. И вот слуги, думая, что армия полностью разбита и что враг захватит все имущество, оставленное в лагере, прибрали к рукам все, что только сумели найти, утащили огромное количество денег, одежды и оружия. Эта беда была хуже поражения. Султан, вернувшись в лагерь и увидев следы паники и грабежа, принял решительные меры, чтобы справиться с этим несчастьем. Прежде всего он написал письма и послал людей, чтобы догнать и вернуть слуг-мародеров и тех, кто бежал с поля боя. Эти посланцы настигли их на Фикском подъеме. Они остановили беглецов, крича: «Назад, в атаку! Спасайте мусульман!» Таким образом им удалось вернуть людей обратно в лагерь. Султан приказал отобрать у лагерных слуг все украденное и разложить перед его шатром; там было разложено все, до одеял и седельных сумок. Затем султан сел у шатра, а мы собрались вокруг него, и он предложил тем, кто мог определить свое добро, поклясться в том, что оно принадлежит ему, и забрать его. В продолжение всего этого султан демонстрировал твердость и добродушие, безмятежное спокойствие и проницательность ни разу не изменили ему. Его вера в Аллаха никогда не была поколеблена.

Враги, со своей стороны, вернулись к себе в лагерь, потеряв храбрейших из своих воинов и оставив на поле могущественнейших из своих вождей. Султан прислал из Акры несколько подвод, чтобы собрать тела погибших франков и сбросить их в море. Один из руководивших этой операцией воинов рассказывал мне, что число погибших на левом фланге неприятеля превысило четыре тысячи сто человек; однако он не мог сказать, сколько их погибло на правом фланге и в их центре, потому что оттуда тела свозил к реке другой человек.

Остатки врагов засели в своем лагере и стали готовиться к обороне, не обращая ни малейшего внимания на мусульманские войска. Многие [мусульмане из лагеря] в панике бежали; в лагерь вернулись только те, кто был известен по именам, потому что страшились наказания; однако все прочие бежали без оглядки. Я присутствовал при том, как султан собрал все украденное и вернул вещи их законным владельцам. Это случилось в пятницу, в 23-й день месяца шабан; людей собралось как на большом базаре, где единственным товаром была справедливость; никогда еще не собиралось вместе такое множество людей. Когда последовавшая за битвой суматоха улеглась, султан, опасаясь, как бы источаемые трупами миазмы не повредили здоровью его воинов, приказал отвести обоз в ал-Харрубу. Этот населенный пункт находился недалеко от поля боя, однако дальше того места, на котором они стояли.

Шатер султана был поставлен неподалеку от обоза, а авангарду было велено занять то место, где накануне находился лагерь. Это произошло в 29-й день месяца. На следующий день султан призвал к себе эмиров и советников, среди которых был и я; он призвал всех слушать его внимательно и сказал: «Во имя Аллаха! Хвала Аллаху! Да снизойдет благословение Аллаха на Его Посланника! Враги Аллаха и нашего народа вторглись к нам и попирали своими ногами землю Ислама; однако уже теперь мы видим предвестие нашего торжества над ними, если такова будет воля Аллаха. Врагов осталось совсем немного; теперь настало время уничтожить их полностью. Аллах свидетель, что в этом состоит наш долг. Вам известно, что единственное подкрепление, на которое мы можем рассчитывать, это войско, которое ведет к нам ал-Малик ал-Адил. Враг жив; если мы оставим его в покое и он останется здесь до той поры, когда море станет пригодно для судоходства, он получит мощное подкрепление. Я придерживаюсь мнения, и оно кажется мне наиболее правильным, что нам следует немедленно атаковать врага, но пусть каждый из вас выскажется по этому поводу». Эта речь была произнесена в 13-й день тишрйн ал-аввал солнечного года (13 октября). Совет разделился во мнениях, последовала оживленная дискуссия; наконец, было решено отвести армию в ал-Харрубу. «Войска останутся там, — говорили они [члены совета], — на несколько дней, чтобы дать людям возможность восстановить свои силы, ибо все они устали от тяжести оружия. Отдохнув, они обретут прежнюю силу. Отдых надо дать и лошадям. Люди пятьдесят дней провели с оружием в руках и в седле; лошади тоже участвовали в сражениях и нуждаются в отдыхе. После того как все отдохнут, наш боевой дух повысится; ал-Малик ан-Насир придет к нам и поможет и словом, и делом; мы сможем вернуть всех дезертиров и заново набрать пехоту, чтобы повести ее на вражеских пехотинцев». Султан в продолжение дискуссии испытывал серьезное недомогание, вызванное тяжестью доспехов, которые он носил в течение длительного времени, кроме того, его угнетала тревога; в конце концов он дал уговорить себя и принял совет приближенных. В 3-й день рамадана к обозу [в Харрубе] присоединилась остальная часть войска. Султан в ту же ночь последовал за ним и оставался там, поправляя здоровье и собирая войска в ожидании своего брата ал-Малика ал-Адиля, прибывшего в 10-й день того месяца.

В начале месяца рамадан 585 г. (октября 1189 г.) султан получил письма из Алеппо, от своего сына ал-Малика аз-Захира — Аллах да приумножит его славу! В письмах тот сообщал как о не подлежащем сомнению факте, что король германцев во главе огромного войска идет на Константинополь, намереваясь вторгнуться в мусульманские земли. Эта новость необычайно встревожила султана, и он решил, что долг его состоит в том, чтобы призвать всех на священную войну с захватчиками и сообщить о происходящем халифу. Выполнение этой миссии он доверил мне, приказав отправляться к повелителям Синжара, Жазиры, Мосула и Ирбиля и призвать каждого из них прибыть лично и дать бой неверным. Он также поручил мне заехать в Багдад и сообщить новость халифу, чтобы убедить его прийти к нам на помощь. Тогда халифский престол занимал ан-Наср ли-Дини-Ллах Абу л-Аббас Ахмад, сын ал-Мустади би-Амр Аллаха. Я отправился в это посольство в 11-й день месяца рамадан, и по милости Аллаха мне довелось увидеться со всеми, передать им послания и из их собственных уст услышать обещания оказать нам действенную помощь. Первым в поход выступил Имад ад-Дин Занги, повелитель Синжара, сделавший это до того, как истек тот год. Его двоюродный брат Синжар Шах, повелитель Жазиры, лично возглавил поход своей армии. Повелитель Мосула отправил своего сына Ала ад-Дина Хуррам Шаха, а повелитель Арбиля также лично возглавил свое войско.

По прибытии в Багдад я явился в диван халифа, сообщил ему о цели своего приезда, в соответствии с данными мне инструкциями, и он дал мне самые щедрые обещания. В четверг, в 5-й день раби I 586 г. (12 апреля 1190 г.), я вернулся в распоряжение султана, опередив выступившие в поход войска, и сообщил ему о положительных ответах, данных мне правителями, и о том, что они готовятся присоединиться к нам. Это известие султан принял с огромным удовлетворением.

В месяц сафар (март — апрель) того года султан выехал из лагеря на охоту. На душе у него было совершенно спокойно, потому что войска уже стояли на некотором расстоянии от неприятеля. Увлекшись охотой, султан заехал дальше, чем предполагал, а франки, которым сообщили, что мусульмане не выставили бдительный дозор, решили, что им подвернулась отличная возможность совершить неожиданное нападение на них. Они собрали свои войска и выступили; однако ал-Малик ал-Адил, заметив их намерение, призвал всех взяться за оружие. Наши воины вскочили в седла и обрушились на врага со всех сторон, вступив в рукопашный бой. Многие из врагов были убиты, некоторые получили ранения, но мусульмане не потеряли ни одного из своих великих воинов, за исключением Аргиша, одного из мамлюков султана. Этому офицеру, отличавшемуся набожностью и отвагой, посчастливилось умереть смертью храбрых. Узнав о том, что происходит, султан бросил охоту и вернулся к своему войску; однако все уже закончилось, и обе стороны разошлись по своим лагерям. Предприняв неудачную попытку, враг отступил, понеся серьезные потери. Хвала Аллаху! Он — податель всякой милости. Я не был свидетелем этого боя, находясь в то время в поездке.

Ранее описанные сражения я видел так близко, как только может видеть сражение человек моих занятий; что до остальных, то они были описаны мне с такими подробностями, что я все равно что видел, как они проходили.

В этом последнем бою произошло любопытное событие: некий человек по имени Кара Сонкор, один из мамлюков султана и отважный воин, убил нескольких врагов, но товарищи убитых устроили ему западню. Часть их спряталась, а остальные вышли, чтобы их было видно. Мамлюк бросился преследовать их, но затаившиеся налетели на него со всех сторон и взяли в плен. Один схватил его за волосы, а другой вознамерился отрубить ему голову своей саблей. Однако удар обрушился на того, кто удерживал мамлюка, и этот человек лишился руки до запястья; пленник же выскользнул и сумел благополучно добраться до своих. Франки бежали за ним, но не смогли догнать…

В воскресенье, в 15-й день месяца раби I (22 апреля 1190 г.), франки, составлявшие гарнизон аш-Шакифа, поняли, что ничто не спасет их от судьбы, уготованной Аллахом, и что в случае, если город будет взят штурмом, им отрубят головы. Поэтому они предложили сдать крепость. Произошло несколько встреч для обсуждения условий капитуляции; поскольку франки знали, что их повелитель подвергнется очень суровому наказанию, они согласились сдать крепость на условии, что ему будет предоставлена свобода и что всем находившимся в крепости будет позволено свободно уйти. Однако при этом они должны были оставить в замке все собранные богатства и запасы. Повелитель Сидона, сопровождаемый всеми бывшими в аш-Шакифе франками, направился в Тир. Султан понимал, насколько для франков было важно владеть (Акрой), в связи с чем их внимание и было всегда приковано к этому городу; поэтому он воспользовался преимуществами зимнего сезона, когда корабли не ходят по морю, чтобы перебросить в этот город такое количество продовольствия и других всевозможных припасов, а также военной техники и воинов, чтобы, если такова будет воля Аллаха, суметь обеспечить его безопасность. Он также отправил гонца в Египет с приказами своим наместникам создать флот, способный перевозить большое количество людей. Затем он отправился в Акру и, к досаде врагов, вступил в город с великой пышностью. После чего распустил войска, чтобы они могли отдохнуть и восстановить силы до окончания зимы, а сам остался перед лицом врага с небольшим отрядом воинов. Земля, разделявшая армии, в этот сезон на столь большую глубину превратилась в жидкую грязь, что они не могли совершить нападение друг на друга.

Султан не упускал ни единой возможности доставить в Акру продукты, разные припасы, оружие и войска; когда с окончанием зимы и открытием морского судоходства вновь наступил сезон сражений, он разослал гонцов во все соседние страны, призывая прислать ему войска. Получив первое подкрепление, мусульманская армия подошла поближе к врагу и разбила лагерь на Талл Кисан. Это произошло в 18-й день раби 1586 г. (25 апреля 1190 г.). Султан разделил войско на правый фланг, левый фланг и центр и поставил своего сына ал-Малика ал-Афдаля в той части правого фланга, которая была ближе к центру.

Войска и вспомогательные отряды прибывали один за другим. Из Багдада приехал посол с поручением от халифа. Это был молодой человек из семьи, ведущей свой род от Мухаммада. Он прибыл с группой людей, искусных в метании [горшков с зажигательной смесью из] сырой нефти, а также с двумя повозками этого горючего вещества. Кроме того, этот посланник халифа сообщил о том, что султан может одолжить у торговцев сумму в двадцать тысяч золотых монет в счет расходов на войну с захватчиками с передачей ответственности за долг августейшему двору (т. е. отдавать долг следовало позже халифу). Султан принял все, что ему доставил посол, но отказался брать в долг, чтобы он не лег тяжестью на провинции, которые были в его управлении.

В тот же день султан узнал, что франки собираются штурмовать город, — подойдя на близкое расстояние, они окружили его. Поэтому он вскочил на коня и пошел на них (повел войска), чтобы таким маневром отвлечь их внимание от города. Завязавшийся бой упорно продолжался до самого наступления темноты, заставившей противников разойтись. Обе стороны вернулись в свои лагеря. Султан видел, что, хотя армия мусульман и собралась [в достаточном количестве], ее лагерь находится слишком далеко от врага, и чувствовал, что город может быть легко взят приступом; поэтому он перевел армию и весь обоз на Талл ал-Ажжул. Сделано это было в 25-й день того же месяца. Утром того дня из города выбрался человек и доставил письма, в которых говорилось, что враг заполнил часть рва и, по всей видимости, готов начать штурм города. Тогда султан разослал послания тем частям, которые еще не подошли к местам дислокации, требуя, чтобы они ускорили свое продвижение; затем он привел свои войска в боевой порядок и подошел поближе к врагу, чтобы отвлечь его внимание от города и переключить его на себя. На рассвете в пятницу, в 27-й день месяца раби I 586 г. (4 мая 1190 г.), ал-Малик аз-Захир Кийс ад-Дин Гази, повелитель Алеппо, с одним лишь маленьким отрядом сопровождения примчался, чтобы повидаться со своим отцом, султаном. Свое войско он поставил лагерем на некотором расстоянии от армии султана. На следующий день он засвидетельствовал свое почтение султану и, удовлетворив его желание увидеться с ним, вернулся к своей армии и привел ее в общий лагерь. Это войско было так прекрасно снаряжено и вооружено, что один его вид наполнил радостью сердца воинов армии султана. Султан, выехавший из своего лагеря, чтобы встретить его, получил возможность провести ему смотр на равнине. Затем он подвел войско совсем близко к неприятелю, чтобы вид множества столь хорошо снаряженных воинов Аллаха наполнил сердца врагов страхом и сознанием силы мусульман.

Под конец дня Музаффар ад-Дин, сын Зайн ад-Дина, сопровождаемый свитой из нескольких человек, ненадолго заехал в лагерь султана, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Затем он вернулся к своему войску и на следующий день привел его в лагерь султана. Осмотрев и это войско, султан также остановился с ним на виду у противника, а затем отослал его на отведенные позиции. И всякий раз, когда новое подкрепление прибывало к месту дислокации, он обязательно проводил смотр войску и сначала подводил его поближе к врагу, а уже потом отсылал назад, в лагерь, и кормил людей; кроме того, поскольку все эти воины были ему незнакомы, он осыпал их подарками, чтобы завоевать их любовь. И люди после этого уходили, очарованные знаками его милости, и разбивали шатры в отведенном для них месте.

Враги построили три башни из дерева и железа и обшили их шкурами, пропитанными уксусом, чтобы нельзя было поджечь их горящими предметами, которые бросали в них осажденные. Эти башни были огромными, как горы; мы видели их с того места, где находились; они возвышались над стенами города. Башни стояли на колесах, и в каждой, судя по сообщениям, могло находиться более пяти сотен воинов; крыши у них были широкие и построены таким образом, чтобы на них можно было везти по одной баллисте. Вид этих сооружений произвел глубокое впечатление на осажденных мусульман, наполнив их неописуемым страхом и лишив всякой надежды отстоять город. Все было готово, и осаждающим оставалось лишь подкатить свои башни поближе к стенам.

Тут султан, размышлявший о том, как лучше предать их огню, собрал своих метателей сырой нефти и пообещал им награду деньгами и подарками, если те сумеют успешно справиться с этой задачей. Среди присутствовавших при этом находился некий молодой человек, уроженец Дамаска, занимавшийся изготовлением котлов. Он сказал, что знает способ поджечь эти башни, и если его пошлют в город, снабдив определенными материалами, им поименованными, то он попробует сделать то. Ему дали то, о чем он просил, и, нагруженный этой поклажей, отправился в город. Там он сварил нужные вещества в сырой нефти и разлил горящую смесь в медные горшки. В тот самый день, когда ал-Малик аз-Захир, повелитель Алеппо, сын султана, прибыл в лагерь, тот человек швырнул свой огненный горшок в одну из башен, и постройка немедленно загорелась, превратившись в гигантский пылающий костер. Мусульмане подняли громкий крик, прославляя единственно истинного Господа (тахлил и такбир), и едва не обезумели от радости. Пока мы, ликуя, наблюдали за горящей первой конструкцией, тот человек швырнул второй горшок в другую башню, и она сразу же загорелась, как и первая. Обе армии [внутри города и снаружи] подняли крик, и их возгласы поднимались к небесам. Не прошло и часа, как тот человек поджег и третью башню, вспыхнувшую огнем. Не могу описать удовольствие, с которым вся наша армия взирала на то, как она горит.

К концу дня султан сел на коня, и войска сделали то же самое в том порядке, в котором были расставлены: правое крыло, левое крыло и центр. Наша армия приблизилась к франкам, надеясь выманить их из лагеря и дать бой; однако враги не пожелали покидать свои шатры, и наступившая ночь не позволила армиям начать битву. Наши люди приписали это (уничтожение башен) прибытию ал-Малика аз-Захира и ниспосланной ему удаче; его отец, султан, возрадовался тому, что у него такой необыкновенный сын, и твердо уверовал, что случившееся есть свидетельство удачи, которая всегда сопутствует добродетельному сердцу. Султан ежедневно появлялся на виду у врагов, надеясь выманить их на бой, но те не отходили от своего лагеря. Тем временем к мусульманам продолжали подходить новые подкрепления.

В 23-й день месяца раби II (30 мая 1190 г.) эмир Имад ад-Дин Занги, сын Маудуда и повелитель Синжара, с великой пышностью прибыл в лагерь в сопровождении великолепно во всех отношениях экипированной армии. Султан хотел принять его со всеми почестями и выстроил свои войска в боевом порядке, чтобы выйти навстречу и приветствовать его. Кади и (государственные) секретари первыми из нашей армии предстали перед эмиром; затем настала очередь сыновей султана, а после и самого султана, который немедленно отвел гостя туда, откуда он был прекрасно виден неприятелю, и, постояв там с эмиром некоторое время, привел его обратно в лагерь и пригласил в свой шатер. В честь прибывшего султан устроил великолепный пир и подарил ему редкостные и диковинные подарки, которые я не в силах описать. Он велел принести для эмира отдельную подушку и положить ее рядом с его собственной, а пол шатра был устлан шелком, чтобы гость ступал по этой ткани. Затем султан приказал разбить для эмира шатер на левом крае левого фланга, рядом с рекой.

В 7-й день следующего месяца в лагерь прибыл Синжар Шах, повелитель Жазиры, сын Сейф ад-Дина Гази ибн Маудуда ибн Занги. Он прибыл во главе великолепно экипированного войска. Султан принял его с великим почетом в своем шатре, а затем велел поставить для него шатер рядом с шатром его дяди, Имад ад-Дина. В 9-й день того же месяца было получено известие о прибытии Ала ад-Дина Хуррам Шаха, сына Масуда, эмира Мосула; он представлял своего отца, войско которого привел к султану. Салах ад-Дин выразил великую радость, узнав о его приближении, и выехал, чтобы приветствовать его. Он помог прибывшему спешиться и отвел в свой шатер, где подарил ему великолепный подарок; затем он велел поставить для него шатер между шатрами его собственных сыновей, ал-Малика ал-Афдаля и ал-Малика аз-Захира.

В тот же день (12 июня), в полдень, мы увидели в море множество парусов. Султан ожидал прибытия флота из Египта, ибо по его приказу тот должен был быть снаряжен и отправлен к нему. Сам султан и бывшие при нем дежурные офицеры вскочили на коней, а войска были приведены в боевую готовность, чтобы атаковать неприятеля, если тот попытается помешать их флоту. Франки, со своей стороны, приготовились противодействовать ему, и их корабли были готовы сразиться с приближающимся мусульманским флотом. Враги были исполнены решимости не допустить их в гавань. Когда флот франков вышел в море, султан атаковал их на суше, а наши воины вышли на берег, чтобы подбодрить мусульманский флот и помочь экипажам кораблей. Две эскадры сошлись на море, а две армии начали бой на суше; огонь войны вспыхнул, и языки его пламени разгорелись; между двумя флотами состоялся яростный бой, закончившийся нашей победой над врагами. Одна из вражеских галер была захвачена, кроме того, мы захватили корабль, шедший из Константинополя. Наш победоносный флот вошел в гавань, приведя с собой ряд каботажных судов, груженных продуктами и всевозможными запасами. Прибытие флота существенно облегчило положение людей в городе и полностью восстановило их уверенность в своих силах, ибо плотная осада, которой они подверглись, довела их до крайности.

За пределами города сражение между двумя армиями бушевало до наступления ночи, когда противники разошлись по своим лагерям. Враги понесли крупные потери убитыми и ранеными, ибо им пришлось сражаться в трех разных местах. Горожане яростно атаковали их, чтобы не дать им помешать мусульманскому флоту, два флота сражались друг с другом, а мусульманская армия била врагов на суше, и во всех случаях победа досталась нам.

Вслед за этими событиями, в течение последней декады месяца жумада I, в лагерь с большим и прекрасно экипированным войском прибыл Зайн ад-Дин, повелитель Арбиля. Этого полководца звали Юсуф ибн Али ибн Бектикин. Султан встретил его с великим почетом и с радушным гостеприимством принял в своем шатре; затем он велел поставить для него шатер рядом с шатром Музаффар ад-Дина (чтобы два брата оказались вместе) …

Ал-Малик ал-Адил сразился с неприятелем на берегу моря. В среду, в 20-й день месяца жумада II (25 июля 1190 г.), враги узнали, что наша армия лишилась нескольких отрядов и что наш правый фланг сильно ослаблен из-за отхода войск, пришедших из разных областей, по которым намеревался пройти враг (германцы). Поэтому они (франки) решили выйти (из своих полевых укреплений) и напасть на наше правое крыло, застав нас врасплох. Однако напрасно они лелеяли подобные надежды. Сразу после полудня франки построились, разделившись на правое крыло, левое крыло и центр, и ринулись вперед. Их было много, и поэтому они думали, что наше правое крыло, где стоял ал-Малик ал-Адил, не сможет дать им отпор. Когда наши увидели, что враги наступают боевым порядком, раздался призыв взяться за оружие, и люди выбежали из шатров, точно львы, выскакивающие из своих логовищ. Султан вскочил на коня и вскричал: «Вперед, за Ислам!» Наши всадники вскочили на коней, отряды быстро заняли свои позиции.

Я видел султана, когда он только что вышел из шатра; при нем было всего несколько офицеров. Некоторые еще не успели сесть на коней, когда он уже прискакал, взволнованный, как мать, потерявшая своего единственного сына. Он приказал бить в его барабан, а эмиры приказали бить в барабаны там, где находились. Теперь все уже были на конях; однако к этому времени франки напали на правое крыло и оттеснили наше войско до самого шатра ал-Малика ал-Адиля. Они хватали все, что находили в шатрах и на площади перед лагерем, грабя и убивая направо и налево. Добравшись до складского шатра, они растащили часть хранившейся там снеди. Когда ал-Малику ал-Адилю доложили о происходящем, он вышел из своего шатра и сел на коня, приказав бывшим рядом с ним воинам правого фланга сделать то же самое. Евнух (таваши) Каймаз ан-Нажми и другие герои Ислама, не менее храбрые, чем он, последовали его примеру. Он был наготове, выискивая возможность неожиданно напасть на врага, и вскоре таковая представилась. Охваченные жадностью франки занимались разграблением лагеря, таща на себе предметы обстановки, фрукты и другое продовольствие. Когда он увидел, что ни на что другое неприятель не обращает внимания, он приказал своим воинам идти в наступление и сам понесся вперед, а за ним бросились воины, остававшиеся на правом фланге. Весь правый фланг участвовал в бою, когда подошедшие позднее мосульские войска обрушились на франков, словно львы на свои жертвы. Аллах отдал врага в их руки. Франки были полностью разгромлены и без остановки бежали до своего лагеря, а карающий меч Аллаха обрушивался на них, отделяя души от тел, а головы — от плеч. По облаку пыли, поднявшемуся в ходе сражения, султан понимал, что происходит в лагере его брата, и сердце его пылало, переполняемое любовью к брату и тревогой за всех братьев по вере, и рвалось на помощь защитникам религии Аллаха. Несущиеся крики взывали к воинам: Вперед, за Ислам, о поборники единого Господа! Враги Аллаха отданы в наши руки. В своей алчности они осмелились проникнуть в ваш лагерь». Его мамлюки, друзья и личная гвардия откликнулись на этот призыв; к нему присоединилось мосульское войско под командованием Ала ад-Дина, сына Изз ад-Дина, а затем и египетская армия, возглавляемая Сонкором ал-Халиби. Один за другим подходили другие отряды, и каждый храбрый воин откликался на призыв товарищей.

Султан занял свою позицию в центре [правого фланга], опасаясь, как бы враг не ударил по этому месту, — ведь ему было известно, что эта часть армии была ослаблена отводом великого множества войск. Поскольку отряды подходили один за другим, сражение шло без перерыва, и не прошло и часа, как мы увидели наших врагов поверженными после [кары этой], подобно рухнувшим стволам пальмовым, дуплистым изнутри (Коран, 69:7). Вся земля между лагерем ал-Малика ал-Адиля и лагерем франков, расположенными на расстоянии фарсанга или более того друг от друга, была усеяна трупами. Мало кому из них удалось избежать смерти. На своем муле я проехал по морю крови, пытаясь сосчитать количество убитых, но их было столько, что я не смог сосчитать[13]. Я заметил два женских трупа. Кто-то говорил мне, что видел четырех женщин, участвовавших в бою, и две из них были захвачены в плен. Число захваченных в плен в тот день было весьма незначительным, так как султан приказал своим войскам разить смертным боем всех, кто попадется им под руку. Сигнал тревоги дошел до левого фланга лишь после того, как битва закончилась, до того большим было расстояние между их лагерем и ареной сражения. Этот бой произошел между зухром и асром (между полуденной и предвечерней молитвами). Поражение, нанесенное врагу, было так велико, что, говорят, некоторые мусульмане, преследовавшие франков, даже проникли в их лагерь. Султан, видя, что удача на его стороне, велел своим воинам прекратить преследование. В ходе этого сражения мусульмане потеряли лишь десятерых воинов, и это были обыкновенные бойцы. Когда воины Аллаха, расквартированные в Акре, увидели, что случилось с неприятелем, они совершили вылазку и напали на вражеский лагерь.

Завязалась отчаянная битва, в которой победа досталась мусульманам. Ворвавшись во вражеский лагерь, они разграбили шатры, захватили нескольких женщин, а также изрядное количество обстановки, даже горшки, в которых в то время готовилась пища. Об этой победе мы узнали из письма, доставленного из города.

В самом деле, этот день для неверных был полон горечи. Разные источники приводят разные сведения касательно числа погибших неверных: кто-то называет цифру восемь тысяч, другие — семь. Сам я видел пять рядов тел, тянувшихся от лагеря ал-Адиля до самого лагеря неприятеля. Я встретил образованного человека, одного из наших воинов, который ходил по этим рядам, подсчитывая мертвых, и спросил, сколько он насчитал. Он ответил: «Пока что четыре тысячи шестьдесят». К этому времени он закончил подсчет трупов в двух рядах и занимался подсчетом их в третьем ряду, но в тех рядах, которые ему еще предстояло пройти, мертвые тела лежали еще плотнее. Эта среда стала днем самой блистательной победы, которую только мог одержать Ислам.

На следующий день, 21-й день месяца (26 июля), в час молитвы аср, на дромадере прискакал гонец из Алеппо, который находился в пути целых пять дней. В доставленном им послании сообщалось, что большое вражеское войско, часть той армии, которая пришла с севера, вторглось на мусульманскую территорию, намереваясь подвергнуть разграблению все, что попадется им под руку, и что войска Алеппо выступили из города, чтобы отрезать им путь к отступлению, так что лишь очень немногим из них (грабителей) удалось остаться в живых и спастись бегством. Эта новость была доставлена сразу же после завершения битвы. Ее объявили под звуки литавр и к великой радости, о чем мусульмане и вели переговоры, ликуя при мысли, что они одну за другой одерживают блистательные победы. К концу того же дня с аванпоста прибыл Каймаз ал-Харрани, сообщивший нам, что враг, обессилевший до крайности, выразил желание, чтобы султан прислал своего представителя, уполномоченного на ведение переговоров о мире. С этого момента и до прибытия графа по имени Кантхари (граф Анри) (Анри де Труа, граф Шампанский) враги Аллаха не смели расправить крылья. Это был один из франкских королей и правителей. Он прибыл морем с несколькими кораблями, нагруженными деньгами и разными припасами, едой и оружием, с великим множеством воинов. Его появление укрепило надежды, мужество в осаждающих и до такой степени придало им смелости, что они отважились на внезапное ночное нападение на мусульманскую армию. Они настолько открыто говорили об этом, что об их планах узнали пришлые люди, которым было разрешено пройти в их стан, а также лазутчики (султана). Поэтому султан созвал своих эмиров и советников, чтобы решить, как им следует поступить. Обсудив несколько планов, они в итоге пришли к решению расширить кольцо, отойдя подальше от города, чтобы выманить осаждающих из лагеря, а затем, когда те отойдут на некоторое расстояние от него, Аллах предаст их в руки мусульман. Такое решение понравилось султану, ибо Аллаху было угодно, чтобы ему было по душе предписанное судьбой. Затем он со всем своим войском направился к горе Харруба. Это случилось в 27-й день месяца жумада II (1 августа). На только что покинутой им позиции султан оставил лишь около тысячи всадников в качестве авангарда; эти воины по очереди стояли в дозоре. Мы продолжали получать письма из Акры и посылали ответы на них в город; их доставляли с помощью голубей, пловцов или построенных на скорую руку лодок, которые направлялись к Акре ночью, прокрадываясь в гавань незаметно для осаждающих. Мы также постоянно получали донесения о действиях врагов, наступавших с севера; они остро нуждались и в лошадях, и в продовольствии, несли большие людские потери и страдали от болезней. Вся армия смогла дойти до Антиохии, но не могла снабдить себя лошадьми. Мы также узнали, что наши соратники в Алеппо заняты перехватом тех вражеских отрядов, которые отправлялись на поиски травы или дров, а также захватывали каждого, кто рискнул в одиночку выйти за пределы своего лагеря…

Некоторое время спустя франки с новыми силами возобновили осаду Акры, подойдя вплотную к городу. Они получили подкрепление благодаря прибытию графа Анри (Шампанского) с десятью тысячами воинов. По морю к ним прибыло и другое подкрепление, что позволило им восстановить пошатнувшийся дух; и они начали яростное наступление на город. Враг, почувствовав себя сильнее — вновь сильнее из-за продолжавших прибывать подкреплений, — опять преисполнился решимости захватить город. Неприятель получил баллисты и установил их вокруг города с разных сторон, ведя обстрел стен день и ночь, ибо как только обслуживавшие баллисты расчеты уставали, им на смену заступали новые. Таким образом, бомбардировка продолжалась без передышек. Это было в месяц ражаб (в августе 1190 г.). Люди в городе, чувствуя, как на них наседает враг, дали волю той религиозной гордости, которую может внушить только Ислам. В этот период их предводителями были, во-первых, правитель города, специально назначенный для осуществления его обороны, и во-вторых, комендант городского гарнизона. Правителем был великий эмир Баха ад-Дин Каракуш, комендантом — великий эмир Хусам ад-Дин Абул-Хейжа. Хусам славился необыкновенной щедростью и отвагой; он пользовался великим почетом среди своего собственного народа (курдов), а планы, им разрабатываемые, свидетельствовали о его внутренней силе и стойкости. Эти два предводителя сошлись на том, что стоит попытаться совершить общую вылазку за пределы городских стен и, воспользовавшись беспечностью врага, напасть на него, когда он будет меньше всего этого ожидать. Ворота города распахнулись, и из всех них одновременно хлынули осажденные, которые прорвались внутрь вражеских рядов до того, как неприятель успел понять, что произошло.

Мусульмане атаковали неверных, которые, видя, что на их лагерь совершено нападение, не подумали о том, чтобы охранять и защищать свои баллисты, и поэтому поджигатели сумели полностью выполнить стоявшую перед ними задачу. Не прошло и часа, как все баллисты были подожжены и сгорели дотла. Во время этой операции было уничтожено семьдесят вражеских всадников и были захвачены пленные. В числе последних оказался один из вражеских военачальников; взявший его в плен воин не знал, каков ранг пленника, и понял, что захватил одного из вражеских главарей, только после окончания сражения, когда франки стали выяснять, жив их соотечественник или погиб. Узнав же, кто его пленник, и боясь, как бы его не отбили силой, воин казнил его. Франки предложили большую сумму в качестве выкупа за этого человека (его тело) и настаивали на своем с величайшей назойливостью до тех пор, пока наконец им не сбросили его труп (с городской стены). Когда они убедились, что тот мертв, они повалились на землю и стали посыпать себе головы пылью. После этого события их пыл поугас. Они так и не назвали нам имя убитого предводителя. Мусульмане же с этого времени утратили всякий страх перед своими врагами, а арабы взяли за обычай совершать вылазки в их лагеря, чтобы вести диверсионную деятельность, уводя в плен всех или убивая тех, кто подворачивался им под руку.

Графом была построена огромная баллиста, которая, как мы узнали от лазутчиков и людей, имевших разрешение бывать во вражеском лагере, обошлась ему в пятнадцать сотен золотых монет. И механизм этот, готовый к тому, чтобы его подкатили к городской стене, не сгорел во время вылазки осажденных, потому что находился на некотором расстоянии от города, куда наши люди не дошли. Однако в ночь на 15-й день месяца шабан (17 сентября) из города вышла группа поджигателей и воинов, которые до того хорошо продумали свои действия, что сумели подобраться и к этой баллисте, предав ее огню. Видя, как она горит, воины обеих армий подняли великий крик, и казалось, что враг парализован свершившейся катастрофой; когда вдали от города вспыхнул пожар, враг решил, что на него нападают со всех сторон. Таким образом Аллах значительно увеличил силы мусульман. От пожара на огромной баллисте занялась вторая, не столь огромная, стоявшая поблизости от нее, и она также была уничтожена. Франки — да ослабит их Аллах! — блокировали гавань Акры, чтобы воспрепятствовать проходу в нее мусульманских судов. В результате в городе воцарился великий голод; поэтому группа мусульман села на большой корабль в Бейруте, погрузив на судно четыре сотни мешков с зерном, груз сыров, лука, баранов и другие съестные припасы. Они оделись в одежду франков и даже сбрили бороды, чтобы больше походить на врагов; они также поместили свиней на корабельном мостике, чтобы те бросались в глаза, а также установили кресты в хорошо заметных местах. Затем этот корабль направился к городу, словно плыл издалека, и оказался в окружении вражеских кораблей. К нему приблизилось несколько шлюпок и галер. Сидевшие в этих судах люди говорили им: «Похоже, вы направляетесь к городу», ибо принимали их за своих соотечественников. Люди же с корабля отвечали: «Как, вы хотите сказать, что еще не захватили его?» — «Нет, — говорили им, — пока еще нет». — «Прекрасно, — отзывались переодетые мусульмане, — мы везем продовольствие для армии (франков); но следом за нами плывет еще один корабль, гонимый тем же попутным ветром; вы должны предупредить его, чтобы он не заходил в гавань». На самом деле за ними следовал корабль франков, направлявшийся к вражескому лагерю. Сидевшие в лодках люди, посмотрев в указанном направлении, увидели корабль и направились к нему, чтобы предупредить об опасности. Поэтому — хвала Аллаху! — мусульманский корабль смог беспрепятственно продолжить плавание, воспользоваться благоприятным ветром и войти в гавань. Его прибытие вызвало великое ликование в городе, ибо население ощущало уже приближение голодной смерти. Произошло это в последнюю декаду месяца ражаб (в конце августа — начале сентября).

Во время этой осады произошло весьма любопытное и примечательное событие: мусульманин по имени Иса регулярно добирался до города вплавь, доставляя письма и деньги, спрятанные в поясе. Он проделывал это ночью, пользуясь беспечностью врагов, и иногда даже подныривал под их суда и выныривал с другой стороны. Однажды ночью он надел на шею цепочку, к которой были прикреплены три кошеля с тысячью золотых монет и связкой писем для армии, и с этим грузом пустился в очередной заплыв к городу. Однако с ним случилась беда, и он погиб. В течение некоторого времени мы не знали, что с ним произошло, ибо птичка, которую он выпускал, чтобы дать нам знать, что добрался до города, не вернулась. По этому признаку мы заподозрили, что он, наверное, погиб. Несколько дней спустя люди, оказавшиеся на берегу в пределах города, обнаружили тело утопленника, выброшенное волнами на берег. Они осмотрели его и обнаружили, что это Иса-пловец. Они нашли на его теле деньги и письма, которые были завернуты в промасленный шелк. Золото было использовано на выплату денег войскам. Никогда прежде мы не слышали, чтобы мертвец доставлял доверенные ему письма. Это событие также произошло в последнюю декаду месяца ражаб (в конце августа — начале сентября).

Враг [во время этой осады] подтащил несколько баллист для обстрела городских стен, и камни, выпускаемые из этих орудий, разрушали укрепления. Возникло опасение, что стена может не выдержать. Поэтому защитники города взяли две большие стрелы, такие, которыми стреляют из больших аркбаллист, раскалили докрасна их наконечники и выстрелили ими по баллистам. На одной из них начался пожар. Враги тщетно пытались погасить пламя, которое раздувалось сильным ветром. Затем был произведен выстрел по другой баллисте, и она тоже была подожжена. Жар был таким сильным, что никто не смел приблизиться, чтобы прекратить распространение огня. Для мусульман это был великий день; они предались ликованию, а неверные погрузились в мрачные раздумья о постигшей их неудаче.

Король германцев (на самом деле Фридрих, герцог Швабский. — А. В.), вступив в Антиохию, захватил этот город, отобрав его у истинного повелителя. Сначала он стал демонстрировать свою власть, принудив повелителя исполнять его приказания; затем с помощью уловок и предательства захватил замок и разместил в нем свои сокровища. В 25-й день месяца ражаб он двинулся на Акру во главе своего войска и последователей и, пройдя через Лаодикию, вышел к Триполи. Маркиз, повелитель Тира, один из самых коварных и влиятельных франкских правителей, покинул место, где они стояли лагерем, и двинулся навстречу ему. Именно наущения этого маркиза явились причиной того, что иностранные государства решили отправиться сражаться с нами. Он велел нарисовать огромную картину, изображающую город Иерусалим; на ней можно было увидеть Кумаму, цель их паломничества, сооружение, по отношению к которому они питали величайшее благоговение, ибо считается, что в этом храме находилась гробница Мессии, в которую он был помещен после того, как его распяли на кресте. Эта гробница является главным объектом их паломничеств, и они верят, что ежегодно в день одного из их праздников на нее сходит небесный свет. На той картине был изображен у гробницы конь, на котором был верхом мусульманин, и конь на картине мочился на гробницу. Маркиз отправил эту картину за море, велев показывать ее на всех рыночных площадях, повсюду, где собирались люди. Священники во власяницах носили ее с печальными стенаниями; и эта картина воздействовала на людские сердца, ибо эта [гробница] — стержень их веры; и лишь Аллаху ведомо, сколько человек пришли в волнение [и решили отправиться к Иерусалиму]. Среди них оказался и король германцев со своим войском. Маркиз, как главный подстрекатель к этой войне, выехал вперед, чтобы приветствовать его, вдохнуть в него мужество и помочь ему в пути. Он повел его по дороге, шедшей вдоль берега моря, чтобы избежать нападений со стороны мусульман, которые остановили бы его повсюду, отправься он через районы Алеппо и Хамы; в этих землях слово правды (религиозное рвение мусульман) всех подняло бы на борьбу с ним. Более того, он подвергся бы опасности быть атакованным нашими предводителями. Ал-Малик ал-Музаффар, повелитель Хамы, выступил против него во главе собранного им крупного войска. Он подошел к германцам, и его авангард ударил по ним с обоих флангов. Если бы и ал-Малик аз-Захир со своей армией успел подойти вовремя, то судьба германцев была бы решена; но для срока каждого — писание [свое] (Коран, 13:38). Источники противоречат друг другу касательно численности армии германцев, но из писем одного нашего военного я узнал, что, по его подсчетам, их осталось пять тысяч, пеших и конных, тогда как, согласно всем источникам, в момент, когда эта армия выступила в поход, в ней было двести тысяч человек. Когда германцы выступали из Лаодикии, направляясь на Жиблу, они бросили примерно шестьдесят лошадей, настолько измученных усталостью и голодом, что от них только и осталось, что кожа да кости. Они продолжали поход, а мусульмане преследовали их по пятам, постоянно подвергая разграблению их обозы, убивая и захватывая в плен их воинов. Так продолжалось до тех пор, пока германцы не достигли Триполи. Султан получил известие об их приближении рано утром во вторник, в 8-й день месяца шабан 586 г. (10 сентября 1190 г.). Он выслушал эту новость с великим спокойствием, не изменив позы, в которой сидел, и не желая отвлекаться от дела, которым занимался. Ему необходимо было охранять и защищать город Акру; следить за действиями осаждающих; снаряжать небольшие отряды, чтобы совершать неожиданные набеги на противника, не давать ему ни минуты покоя ни днем, ни ночью. Он всегда полагался на Аллаха, лишь у Него ища поддержки, и всей душой заботился о нуждах своих воинов, а также щедро одаривал всевозможных факиров, богословов, глав религиозных общин, улемов, а также ученых, прибывавших к нему в гости. Новость (о появлении германцев) произвела на меня огромное впечатление, но когда я пришел в шатер султана и увидел его спокойствие и уверенность, я вздохнул с облегчением и ощутил, что при нем Ислам и его последователи одержат славную победу. Во вторую декаду месяца шабан (в середине сентября) Баха ад-Дин Каракуш, в то время бывший правителем Акры, и Хусам ад-Дин Лулу, казначей и командующий флотом, прислали султану письмо, сообщая, что продовольствие в городе на исходе и что его хватит лишь до 15-го дня месяца шабан. Они сообщали также, что скрывают эту информацию от гарнизона, чтобы люди не впадали в уныние. Однако к тому времени султан уже отправил гонцов в Каир, веля снарядить три корабля и отправить их в Акру с грузом продовольствия, боеприпасов и всего, что может потребоваться осажденному городу; этих припасов должно было хватить для того, чтобы осажденные продержались в течение зимы. Три судна вышли из Египта, прошли морем и прибыли в Акру вечером накануне 15-го дня месяца шабан. Когда они подошли к Акре, в городе не было и дневного запаса продовольствия. Их атаковал вражеский флот. Мусульманская армия высыпала на берег, громко взывая к Аллаху, Единому и Всемогущему. Молясь Аллаху, воины обнажали головы, прося Его спасти корабли и позволить им войти в гавань. Султан стоял на берегу с несчастным видом, наблюдая за сражением и умоляя Аллаха о помощи, в душе его бушевала неописуемая буря чувств. Египетские корабли оказались в гуще сражения, их атаковали со всех сторон; однако благодаря защите Всевышнего подул сильный ветер, и они благополучно вошли в гавань под яростные вопли одной стороны и восторженные приветствия другой. Гарнизон встретил их и принялся разгружать доставленные на них припасы; ночью весь город был охвачен великой радостью. Корабли прибыли в понедельник, в 14-й день месяца шабан. В 22-й день месяца шабан враг снарядил множество лодок, чтобы начать осаду Мушиной башни, построенной на скале у входа в гавань и со всех сторон окруженной морем. Она защищает гавань; любое (входящее в гавань) судно, прошедшее мимо нее, оказывается защищенным от вражеских атак. Осаждающие стремились завладеть этой башней, чтобы взять порт под свой контроль и иметь возможность блокировать его для (мусульманских) судов, тем самым прекратив поставки припасов в город. С этой целью они соорудили башенки на вершинах мачт своих кораблей и наполнили их вязанками хвороста, намереваясь подплыть вплотную к Мушиной башне, поджечь свои башенки, а затем сбросить их на уступы Мушиной башни. После этого они намеревались истребить ее гарнизон и завладеть башней. Одна лодка была наполнена горючим материалом, который следовало подбросить в огонь, едва башня загорится. Еще одно судно осаждающие подготовили, намереваясь направить его в гущу стоявших в гавани мусульманских кораблей, чтобы устроить на них пожары и уничтожить как их, так и находящийся на них провиант. На третьем корабле был устроен навес, который должен был защищать находившихся под ним воинов от стрел и метательных снарядов, изрыгаемых боевыми машинами. Сразу после поджога (башни) эти воины, согласно данным им указаниям, должны были укрыться под этим навесом, чтобы стать недосягаемыми для метательных снарядов. Они развернули (первый) корабль носом к башне, надеясь на то, что ветер будет попутным. Затем они подожгли брандер, который должен был направиться в гущу мусульманских судов, а также башенки на первом судне, которое должно была погубить защитников Мушиной башни; они дополнительно полили их сырой нефтью, но тут по воле Аллаха ветер переменился и нарушил их планы. Они попытались потушить огонь на подожженном ими корабле, но тщетно, и весь безбожный экипаж погиб. Направленный на мусульманские корабли брандер загорелся, но наши товарищи перескочили на борт этого судна и завладели им. В экипаже корабля с навесом часть людей, исполнившись страха, пожелали развернуться обратно; по этому поводу начались споры, и в начавшейся суматохе и панике корабль перевернулся. Поскольку никто не смог выбраться из-под навеса, все находившиеся на борту утонули. Эти события были явными проявлениями воли Аллаха, великими чудесами веры, угодной Аллаху, и свидетельством ее торжества.

Продолжим повествование о короле германцев. Он остановился в Триполи, чтобы дать войску время для отдыха и восстановления сил, и направил под Акру гонца, чтобы сообщить, что вскоре присоединится к осаждающим. Однако поскольку теперь маркиз, повелитель Тира, стал главным и доверенным советником короля, они восприняли это сообщение без особой радости, ведь король Жоффруа (Ги де Лузиньян), который благодаря своему войску был главным в прибрежных регионах и слово которого было решающим на всех советах, ясно понимал, что прибытие германцев лишит его той власти, которой он тогда обладал. В последнюю декаду месяца шабан Фридрих, герцог Швабский, полководец армии германцев, снарядил корабли, согнав их из других мест, ибо понимал, что если они двинутся не по морю, а по суше, то их ждет верная смерть, поскольку наши люди удерживали все дороги, которыми он мог воспользоваться. Затем, погрузив на корабли своих воинов, лошадей и припасы, он направился на соединение с армией франков. Не успел он выйти в море, как поднялся ужасный ветер, и его флотилия чуть не погибла в волнах, налетавших на корабли со всех сторон. Три грузовых судна затонули, а остальные вернулись в порт, чтобы дождаться, пока задует более благоприятный ветер. По прошествии нескольких дней они вновь вышли в море, воспользовавшись попутным ветром, и благополучно добрались до Тира. Маркиз и король остались в Тире, послав остатки своих войск на соединение с армией, стоявшей лагерем под Акрой. В 6-й день месяца рамадан (7 октября) король германцев выступил из Тира с небольшой свитой и на закате того же дня прибыл в стан франков. Лазутчики и люди, которым разрешалось бывать в лагере, донесли нам об этом событии. Прибытие короля оказало большое влияние как на осаждающих, так и на осаждаемых. Стремясь отметить свое прибытие каким-нибудь военным подвигом, через несколько дней он обратился к франкам с речью, упрекая их в столь длительном бездействии и указывая, насколько лучше было бы встретиться с мусульманами в открытом бою. Королю указали на опасности подобного шага, но он заявил, что непременно нужно совершить вылазку и напасть на мусульманский авангард, по его словам, «хотя бы для того, чтобы проверить его силу и посмотреть, на что он способен». После этого он пошел в атаку на авангард, и большая часть франков последовала за ним. Они пересекли равнину, лежавшую между занимаемым ими холмом и холмом ал-Айадия, где размещался наш авангард. На этой позиции по очереди стояли разные подразделения нашей армии, и в тот день была очередь личной гвардии султана. Заметив приближение врага, они стали ждать, пока тот подойдет вплотную, а затем дали ему ощутить вкус смерти. Как только султан узнал о происходящем, он вскочил на коня и, сопровождаемый великим множеством мусульман, поехал к горе Кисан. Заметив этот маневр, враги отступили, потеряв несколько человек убитыми. Раненых было великое множество. К заходу солнца они вернулись в свой лагерь. Ночь положила конец сражению. С нашей стороны было двое убитых и очень много раненых. Однако враги Аллаха были посрамлены.

После этого король германцев задался целью завоевать Акру и предпринял все меры, чтобы город находился в сплошной блокаде. Он приказал изготовить необычные военные машины, весьма странные сооружения, ужасный вид которых внушал гарнизону страх за безопасность города. Среди этих новых изобретений был поставленный на колеса и покрытый железными пластинами механизм, на котором могло разместиться великое множество воинов. У него была огромная голова на мощной железной шее, и эта голова должна была наносить удары по стенам. Назывался этот механизм тараном. Для его перемещения требовалось великое множество людей, и он должен был бить в стену с такой силой, что та неминуемо должна была бы обрушиться. Другой механизм имел вид крыши, под которой могло укрыться несколько человек; у него была вытянутая передняя часть, похожая на лемех плуга. Первый из этих механизмов мог бы разрушить башню одним своим весом; второй — весом и заостренной формой. Этот второй механизм именовался кошкой. Что касается мантелетов и огромных штурмовых лестниц, то их число не поддавалось счету. Еще у них был огромный корабль, на котором находилась башня с подъемным мостом, который, подойдя к стене, можно было опустить при помощи особого механизма, чтобы воины ворвались по нему в город, подвергающийся нападению. Враги намеревались провезти эти механизмы мимо Мушиной башни и воспользоваться ими по назначению.

Когда враги закончили сборку машин, они стали подтаскивать их к городу, намереваясь обрушиться на него со всех сторон одновременно. Гарнизон демонстрировал все ту же непоколебимую отвагу и, сражаясь на пути Аллаха, был готов оказать отчаянное сопротивление. В понедельник, в 3-й день месяца рамадан вышеупомянутого года (4 октября), в наш лагерь прибыли великолепно снаряженные и дисциплинированные сирийские войска под командованием ал-Малика аз-Захира, сына султана и повелителя Алеппо. Этого эмира сопровождали Сабик ад-Дин, повелитель Шейзира, и Мужадд ад-Дин, повелитель Баальбека. Султан, несмотря на плохое самочувствие, вызванное приступом желчной лихорадки, сел на коня и выехал им навстречу. Этот день во многих отношениях был праздничным. Враги в великом множестве приблизились вплотную к городу; население, гарнизон и самые мудрые мусульманские вожди позволили им сделать подобное; когда же те алчно вонзили в город свои когти и подтянули свои военные машины прямо к его стенам, спустив некоторое количество людей во рвы, тогда и только тогда осажденные обрушили на них стрелы из арбалетов, камни из баллист, стрелы из луков и различные горящие предметы и вещества; затем они широко распахнули ворота и хлынули из них, готовые отдать жизнь за Аллаха. Они набрасывались на врагов со всех сторон, неожиданно нападали на тех, кто находился во рву. Аллах вселил страх в сердца врагов, и те беспорядочно бросились к своему лагерю, ибо потеряли огромное количество убитыми и ранеными; многие из спустившихся в ров также лишились жизни. Видя, что осаждающих охватила паника, мусульмане бросились к тарану и сумели его поджечь, залив сырой нефтью и забросав пылающими факелами. И тогда громко зазвучали такбир и тахлил. Таран горел столь яростным пламенем, что оно перебросилось на кошку, которая сгорела дотла. Мусульмане прикрепили к пылающему тарану цепи с железными крюками на концах и втащили его в город. Он был построен из толстых балок. Его заливали водой, и за несколько дней он совершенно остыл. Мне говорили, что на изготовление этого механизма пошло сто сирийских кинтаров, а в каждом кинтаре содержится сотня ратлей. Один сирийский ратл равен четырем с половиной багдадским ратлям. Голову машины доставили султану и положили перед ним. Я сам ее видел и трогал; она была сделана в виде огромной оси жернова. Думаю, что под ударами этого механизма рухнуло бы все что угодно. Для Ислама это был радостный день. Обманувшийся в своих ожиданиях враг оттащил от города все уцелевшие механизмы и не предпринимал никаких новых попыток штурма.

Султан был исполнен радости в связи с прибытием его сына ал-Малика аз-Захира, ибо расценивал это как залог успеха. В самом деле, второй раз прибытие ал-Малика совпало с победой в сражении. В среду, в 15-й день месяца рамадан, наши товарищи вырвались из (гавани) города на нескольких галерах и внезапно атаковали корабль, приготовленный к штурму и захвату Мушиной башни. Они забросали его сосудами с сырой нефтью, корабль загорелся, и пламя пожара взметнулось высоко. Это происшествие сильно опечалило и разгневало короля германцев. В четверг 16-го дня почтовый голубь доставил нам послание из Алеппо, к которому было приложено еще одно, отправленное из Хамы. В письме нам сообщали, что правитель, повелитель Антиохии, выступил со своими войсками в поход против мусульманских деревень, расположенных неподалеку от его города.

Военачальники и войска, служившие ал-Малику аз-Захиру, отслеживали его передвижения и устроили несколько засад, о которых враг не подозревал, пока не подвергался нападению и не был порублен мечом; они убили семьдесят пять (захватчиков) и взяли пленных. Сам повелитель Антиохии укрылся в местечке под названием Шиха, откуда бежал в свой собственный город.

В течение второй декады этого месяца во время бури на берег выбросило два корабля, которые шли к врагам. На них находились мужчины, женщины, дети и огромное количество зерна и овец. Оба корабля попали в руки к мусульманам. Враг только что сумел захватить один из наших кораблей, везших в Акру воинов и деньги, но захват этих двух судов сгладил неприятное впечатление, произведенное на наших воинов потерей корабля, и сполна компенсировал неудачу. С того времени лазутчики и люди, которых враги допускали в свой лагерь, регулярно сообщали нам новости, и мы знали, что осаждающие вознамерились дать мусульманам генеральное сражение в открытом бою. Как раз тогда султан был болен, страдая от желчной лихорадки; поэтому он счел, что ему лучше всего отвести армию к горам Сифрам. В 19-й день рамадана он лично отправился туда и занял позицию на вершине горы, а войска разбили лагерь на вершинах холмов, где не было жидкой грязи, и начали готовиться к зимовке. В тот же день перенесший подряд две лихорадки и чувствовавший себя очень скверно Зайн ад-Дин Юсуф, сын Зайн ад-Дина (Али) и повелитель Ирбиля, попросил разрешения вернуться к себе домой. Не получив его, он упросил, чтобы его отпустили в Назарет. Там он провел несколько дней, поправляя здоровье; однако состояние его продолжало ухудшаться день ото дня, и он скончался в ночь на вторник, 28-й день месяца рамадан (29 октября 1190 г.). Его брат Музаффар ад-Дин присутствовал при его кончине. Все оплакивали судьбу молодого эмира, почившего в столь юном возрасте и так далеко от дома. Султан назначил Музаффар ад-Дина правителем Ирбиля, а в обмен получил Харран, Эдессу, Сумейсат и прилегающие к этим городам земли. Однако он также отдал ему и город Шахр Зур. Скрепив договоренность клятвой, он велел ал-Малику ал-Музаффару Таки ад-Дину Умару, сыну его брата Шахиншаха (“Князя князей”), занять позицию, которую прежде занимал Музаффар ад-Дин, чтобы заполнить брешь, образованную в результате [его отбытия в связи с] кончиной его брата. Музаффар ад-Дин оставался в лагере до тех пор, пока не прибыл Таки ад-Дин. Таки ад-Дин прибыл в 3-й день месяца шаввал (3 ноября) вместе с Муазз ад-Дином.

Муазз ад-Дин по прозванию Синжар Шах («Царь Синжара») был сыном Сейф ад-Дина Гази, сына Маудуда и внука Занги. В те времена, о которых мы ведем речь, он был правителем Дазиры. Мы уже сообщали о дате его приезда для участия в священной войне против захватчиков. Усталый, измученный, измотанный длительностью своего пребывания в осаде, он несколько раз посылал гонцов и письма султану, прося того разрешить ему вернуться домой. Султан отказывал ему в его просьбе, потому что, хотя франки и присылали теперь гонцов, жаждая заключения мира, он не мог сократить численность своего войска до того, как окончательно выяснится, удастся ли заключить мир или же боевые действия продолжатся. Синжар Шах между тем продолжал упорствовать в своей просьбе и в день окончания поста 586 г. (1 ноября 1190 г.) на заре он появился у входа в шатер султана и потребовал, чтобы его пропустили внутрь. Султан отказался принять эмира, ввиду болезни, которая причиняла ему страдания и подрывала его здоровье; однако Муазз ад-Дин настаивал на своем до тех пор, пока ему не было дозволено войти. Он почтительно предстал перед султаном и прямо попросил отпустить его. Султан еще раз объяснил причины своего отказа, добавив при этом: «В такое время мой долг состоит в том, чтобы собирать войска, а не распускать их». Тогда эмир опустился на колени, чтобы поцеловать ему руку, как это делают на прощание, и тотчас же вышел из шатра.

Он направился прямо к своим войскам и приказал бросить пищевые котлы со всей едой, которая в них находилась, свернуть шатры и следовать за ним. Когда об этом безрассудном поступке сообщили султану, он приказал направить беглому эмиру письмо следующего содержания: «Несколько раз ты умолял меня о заступничестве и говорил, что испытываешь страх перед некоторыми членами своей семьи, которые, как ты говорил, намерены напасть на тебя и отобрать у тебя твой город. Я удовлетворял твои просьбы, предоставляя тебе и заступничество, и поддержку. С тех пор ты наложил руки на добро твоих подданных; ты проливал их кровь, навлекал на них бесчестье. Несколько раз я посылал к тебе, предупреждая о необходимости воздерживаться от подобных поступков, но ты не обращал внимания на мои советы. Затем, когда началась эта война, от исхода которой во многом зависит будущее нашей религии, ты явился сюда со своей армией, откликнувшись, как тебе и людям известно, на мое приглашение. Спустя некоторое время ты стал вести себя беспокойно, поднимал суматоху, а потом постыдно уехал, не дождавшись результата нашей войны с врагом. Теперь можешь поступать по своему усмотрению; ищи себе другого защитника и как хочешь защищай себя от тех, кто может на тебя напасть. Я больше не стану заботиться о твоих делах». Это письмо было послано с гонцом, пустившимся в путь на дромадере и настигшим беглеца неподалеку от Тивериады. Эмир ознакомился с содержанием письма, но не придал ему значения и поехал дальше. Ал-Малик ал-Музаффар Таки ад-Дин, которому было приказано занять место Музаффар ад-Дина, об отъезде которого мы поведали выше, встретился с этим эмиром на горе Акаба Фикия и, видя, как тот спешит и по какой-то причине испытывает неудовольствие, спросил его, что произошло. Эмир рассказал ему о том, что случилось, жалуясь, что султан не дал ему ни почетных одежд, ни разрешения на отъезд.

По этому признаку ал-Малик ал-Музаффар сразу же догадался, что эмир не только отбыл без разрешения султана, но и действовал вопреки его воле. Поэтому он сказал: «Лучшее, что ты можешь сделать, — это вернуться к исполнению своего долга в лагере и дождаться, пока султан тебя не выслушает. Ты еще очень молод и не подумал о последствиях своего поступка». Эмир ответил, что не может вернуться, на что Таки ад-Дин повторил: «Возвращайся, или я верну тебя силой; у тебя не будет ни минуты покоя, если ты уедешь таким вот образом». Эмир упорствовал и очень грубо отвечал ал-Музаффару, но тот все-таки сказал: «Хочешь ты того или нет, но ты вернешься». Таки ад-Дин был человеком очень решительным, готовым на крайние меры и никого не боявшимся. Поэтому эмир вернулся с ним, прекрасно понимая, что если он этого не сделает по собственной воле, то будет остановлен и принужден вернуться насильно. Когда они подъехали к лагерю, ал-Малик ал-Адил вышел встречать Таки ад-Дина, чтобы оказать ему почет, а поскольку мы находились в его свите, то видели, что Таки ад-Дин привез с собой Муазз ад-Дина. Два эмира (ал-Адил и Таки ад-Дин) направились в шатер султана и уговорили его простить ал-Муазза. Тот настолько боялся за свою жизнь, что просил и получил разрешение поставить свой шатер рядом с шатром Таки ад-Дина и оставался на этом месте до тех пор, пока не настало время уезжать.

Дядя вышеупомянутого молодого эмира, Имад ад-Дин, постоянно обращался с просьбами позволить ему вернуться домой, сетуя на суровость зимы, к которой он оказался не подготовленным. Султан отказывал ему, ссылаясь на то, что переговоры о мире, которые он вел с неприятелем, еще не завершились, а также потому, что, в случае их благополучного исхода, он хотел обсудить условия перемирия со своим советом, на котором следовало бы присутствовать и Имад ад-Дину. Тогда этот эмир потребовал предоставить ему зимние шатры, но не смог их получить; он просил дать ему денег, но и в этом ему было отказано. Между султаном и этим эмиром постоянно сновали гонцы, но султан всегда находил веский предлог для оправдания своих отказов. Я лично принимал участие в этих переговорах. Имад ад-Дин решил уйти столь твердо, что это не поддается словесному описанию; однако султан не менее твердо был намерен удержать эмира до тех пор, пока не станут ясны результаты переговоров с неприятелем. Имад ад-Дин дошел до того, что направил султану формальный запрос о возможности своего отбытия, написанный им собственноручно. За учтивыми выражениями этого письма чувствовалась обида. На обратной стороне петиции султан начертал своей рукой: «Хотел бы я знать, что ты выиграешь, утратив мою поддержку». После получения такого ответа Имад ад-Дин воздержался от дальнейших просьб.

Нас постоянно снабжали информацией о действиях врага. Он жестоко страдал от нехватки продовольствия, ибо на землях, занятых им, свирепствовал голод, а теперь он начался и в лагере. Скудность продовольствия достигла такой степени, что в Антиохии стоимость мешка зерна взлетела до девяноста шести тирских динаров. Однако это лишь укрепило упрямство осаждающих. И все-таки неопределенность положения и страдания от нехватки продовольствия, усугублявшиеся с каждым днем, заставили многих перейти к нам, чтобы спастись от мук голода. Остальные, окрыленные мыслью о том, что болезнь султана не позволяет ему подняться с постели, покинули лагерь и пешком, и на лошадях, прихватив с собой все, что могло позволить им продержаться. Вот что случилось в понедельник, в 11-й день месяца шаввал (11 ноября 1190 г.). Они (участники вылазки) направились к источникам, окопанным мусульманами ниже Талл Ажжуля, и по дороге разбили лагерь. С собой у них была еда, которой едва хватило бы на четыре дня. Когда султану донесли об их передвижении, он приказал авангарду идти, опережая их, до самого Талл Кисана. К этому времени враги уже поднялись на холм ал-Айадия. Они остановились недалеко от родников примерно в четыре часа дня и остались там на ночлег. В течение ночи наш авангард бдительно следил за их биваком. На заре следующего дня султан получил от авангарда сообщение о том, что враг готовится продолжить поход; но он еще вечером распорядился, чтобы обоз отошел к Назарету и ал-Кеймуну. Наш обоз был отправлен, но войска не сдвинулись с места, и я был среди тех, кто оставался с султаном. Затем армия была приведена в боевой порядок — разделена на правый фланг, левый фланг и центр; султан вскочил на коня, и его воины по сигналу глашатая (“жавиш”) также вскочили на коней. Армия продвигалась до тех пор, пока не дошла до одного из холмов ал-Харрубы, где мы и остановились. Правый фланг продвинулся еще немного вперед, до самой горы; затем в движение пришел левый фланг, самая левая часть которого в итоге уперлась в речку неподалеку от морского берега. Командирами правого фланга были ал-Малик ал-Афдал, повелитель Дамаска и сын султана; ал-Малик аз-Захир, повелитель Алеппо и тоже сын султана; ал-Малик аз-Зафир, повелитель Босры, сын султана; Ала ад-Дин Хуррам Шах, сын Изз ад-Дина, повелителя Мосула; а также его брат ал-Малик ал-Адил. Далее стоял Хусам ад-Дин Ибн Лажин; потом Каймаз ан-Нажми, евнух; Изз ад-Дин Журдик (в прошлом один из мамлюков Нур ад-Дина); Хусам ад-Дин Бишара, повелитель Баниаса; Бадр ад-Дин Делдарим и несколько других эмиров. Левым флангом командовали Имад ад-Дин Занги, повелитель Синжара, и его племянник Муазз ад-Дин, повелитель Жазиры; а на самом краю левого фланга стоял его племянник ал-Малик ал-Музаффар Таки ад-Дин. Имад ад-Дин Занги, который был слишком болен, чтобы стоять на своем посту, отошел с обозом; однако его войско осталось с армией. На левом фланге можно было увидеть Сейф ад-Дина Али ибн Ахмада ал-Маштуба во главе племен михрани и хедккари; с ним были эмир Хуштарина и некоторые другие эмиры. Халка (гвардия) султана стояла в центре. По приказу султана каждое подразделение выделило по группе метких стрелков, которые должны были присоединиться к авангарду и окружить врага. Несколько батальонов были спрятаны за холмами, в надежде, что у них будет возможность совершить неожиданное нападение на франков. Вражеский отряд продолжал движение, несмотря на то, что был полностью окружен нашими стрелками; они шли по восточному берегу реки, пока не дошли до ее истока. Там они развернулись и, перейдя на западный берег, сделали привал на возвышенности, разбив свои шатры. Их лагерь, начинаясь на холме, тянулся вдоль реки. В течение дневного перехода они потеряли много людей убитыми и ранеными. Если кто-то из их воинов был ранен, они поднимали его и несли с собой, а также хоронили убитых, поэтому мы не могли определить количество их потерь. Они сделали привал днем во вторник. Тогда наши войска отошли от них, чтобы занять благоприятные для сопротивления и обороны позиции. Султан отдал левому флангу приказ обратиться лицом к врагу, упираясь своим флангом в море, а правый фланг был поставлен лицом к реке, так что его самая правая часть упиралась в ее восточный берег. Тем временем наши меткие стрелки не давали врагу покоя, непрерывно осыпая его градом стрел. Так прошла вся ночь. Султан, сопровождаемый нами, его свитой, поднялся на вершину горы ал-Харруба и разместился в небольшом шатре; сопровождающие его также разместились в маленьких шатрах вокруг него, на самом виду у врага. Новости о неприятеле поступали каждый час до самого рассвета, и на следующий день, а это была среда, 13-й день месяца шаввал (13 ноября 1190 г.), султану сообщили, что враги седлают коней. Поэтому он безотлагательно вскочил на коня, поднял свои войска и двинулся к тем холмам ал-Харрубы, которые находились ближе всего к неприятелю и с которых он мог наблюдать за всеми нашими действиями. Несмотря на болезнь и физическую слабость, сердце султана было исполнено такой же решимости, как всегда. Затем он отдал войскам приказ о наступлении, велев взять противника в тесное кольцо и атаковать со всех сторон; частям, находившимся в резерве, было приказано держаться поблизости, не далеко, но и не рядом, чтобы в любой момент суметь прийти на помощь сражающимся. Так продолжалось до полудня, когда враги приготовились покинуть западный берег реки и перейти на другую ее сторону, чтобы вернуться в свой лагерь; в этот момент они были стремительно атакованы со всех сторон, за исключением стороны реки. Завязалась лютая битва, в которой неприятель понес тяжкие потери, по своему обычаю похоронив убитых и унеся с собой раненых. Штандарт франков, водруженный на древке высотой с минарет, был установлен на повозке, которую тянули мулы; у него было белое поле с красными пятнами; на верху древка был крест. Франки бешено защищали его, жертвуя жизнью. Их пехота образовала внешнее кольцо, подобное стене, прикрывавшей их конницу, и они с таким искусством стреляли из луков и арбалетов, что никто не мог ни приблизиться к ним, ни добраться до их конницы. Однако мусульмане не прекращали бить в барабаны и трубить в трубы, громко прославляя единственность и могущество Аллаха. Султан постоянно посылал подкрепление лучникам за счет резервов и войск, находившихся при нем, так что в конце концов с ним осталось совсем немного воинов. Враг продолжал наступать и после полудня, дойдя до начала Даукского моста. К этому времени вражеское войско было измучено жаждой, обессилело от усталости, в нем было множество раненых, и, кроме того, люди были крайне измучены жарой. В тот день мусульмане проявили великую доблесть, причем особенно отличились воины султановой халки (гвардии). В этом подразделении многие получили ранения; среди них Абар ат-Тавил («Долговязый»), проявивший величайшую отвагу в бою; Сейф ад-Дин Язкуж, получивший несколько ранений; великое множество раненых было среди мамлюков и воинов халки. Наши продолжали наседать на врага и после полудня, до тех пор, пока франки не дошли до Даукского моста и не перебрались по нему на другой берег, после чего разрушили мост, чтобы мусульмане не могли продолжать преследовать их. Султан вновь отошел к холму (талл) ал-Харруба, который охранял отряд его войск; ему постоянно докладывали о действиях врага. Вечером он принял решение атаковать остатки врага [в основном лагере]. И написал письмо горожанам, сообщая им о своем намерении и веля осуществить вылазку из городских ворот, как только он пойдет в наступление. Поскольку ответа на это письмо он не получил, то отказался от этой мысли. Утром в четверг, в 14-й день, узнав, что враг готовится выступить, султан оседлал коня, привел батальоны в боевой порядок и велел им вступать в бой только по его сигналу. Он опасался неожиданного нападения противника, подошедшего близко к его лагерю. Свои батальоны султан разместил на восточном берегу реки, чтобы в любой момент они могли перейти в наступление на врага и принудить его вернуться в свой лагерь. Среди предводителей франков в этом походе были граф Анри и маркиз. Сын короля германцев остался в лагере с большим отрядом воинов. Как только враг приблизился обратно к своему [основному] лагерю, остававшиеся в нем войска, исполненные жажды сражаться, вышли из лагеря [в помощь совершавшим вылазку] и вступили в сражение, напав на мусульманский авангард. В завязавшейся битве враг понес тяжелые потери убитыми и ранеными. Мусульмане потеряли пять человек убитыми, а франки в числе других лишились и одного знатного воина. Он ехал на огромном коне, покрытом кольчугой до самых копыт, и сам был облачен весьма необычным образом. Когда битва (буквально: «война») завершилась, его соотечественники пришли просить султана выдать им его тело. Тело было выдано, но его головы, которую франки также хотели получить, не смогли найти. Султан вернулся в свой лагерь и приказал доставить обоз, находившийся там, куда он его отправил. Враждующие стороны вновь заняли прежние позиции. Исцелившись от лихорадки, вернулся на прежнее место и Имад ад-Дин. Султан по-прежнему был очень болен, и его выздоровление замедлялось досадой, которую он испытывал из-за того, что франкам, совершившим эту вылазку, удалось ускользнуть от него. Он не мог принимать активного участия в сражениях, и я все время был свидетелем тому, как он проливал слезы досады. Я также присутствовал, когда одного за другим он отправлял на бой своих сыновей. Я присутствовал и тогда, когда кто-то сказал при нем, что воздух в долине Акры стал зловонным от великого множества непогребенных с обеих сторон. Услышав эти слова, он процитировал следующий стих, подразумевая самого себя: «Убей меня и Малика; убей Малика со мной». Этим он хотел сказать, что предпочел бы погибнуть, если бы с ним погибли враги Аллаха. Такой ответ произвел большое впечатление на всю мусульманскую армию.

В 22-й день месяца шаввал (20 ноября 1190 г.) султан, вознамерившись напасть на врага из засады, отобрал из своего войска хорошо вооруженных, храбрых и решительных воинов, которые все были обычными наездниками. Он приказал им ночью подойти к подножию холма, расположенного к северу от Акры, неподалеку от вражеского лагеря, и там спрятаться. Эту позицию во время названного его именем сражения занимал ал-Малик ал-Адил. Некоторым из воинов было велено показаться на глаза врагу и двинуться в сторону вражеского лагеря; после чего, как только они выманят неприятеля из лагеря, им следовало обратиться в бегство и присоединиться к своим товарищам. Ночью воины подошли к холму и спрятались. На следующий день, каковым была суббота, 23-й день сего месяца (23 ноября), сразу после восхода солнца несколько человек на добрых скакунах приблизились к вражескому лагерю и обрушили на франков град стрел. Враги, спровоцированные непрекращающимся обстрелом, вышли из лагеря, чтобы отомстить обидчикам силами двух сотен рыцарей, вооруженных до зубов и ехавших на конях в роскошных конских доспехах. Среди них не было ни одного пешего воина. Они направились к нападающим, предвкушая быструю расправу с таким маленьким отрядом. Заметив их приближение, наши с боем стали отступать в сторону засады. Как только франки достигли нужного места, сидевшие в засаде воины подняли страшный крик и набросились на них, точно львы на свою жертву. Сначала франки держались твердо и без страха сражались, затем они показали мусульманам спины, начав отступать; однако мусульмане, в чьей власти они находились, нападали на них с такой яростью, что некоторые из франков остались лежать распростертыми на земле, многие попали в плен, а мусульманам достались их кони и оружие. Когда известие об этом успехе достигло мусульманской армии, со всех сторон послышались возгласы тахлил и такбир («Нет бога, кроме Аллаха!» «Аллах Велик!»). Султан сел на коня и отправился встречать храбрецов, сражавшихся за веру. Я был в то время на дежурстве и поехал с ним. Мы доехали до холма Кисан, где встретили передовую часть отряда, и султан задержался там, чтобы дождаться остальных. Все поздравляли храбрецов и благодарили их за успешно выполненное поручение. Султан оглядел пленных и удостоверился в их знатности и положении. В числе пленных был предводитель отряда, посланный французским королем на помощь осаждающим; оказался среди них и королевский казначей. Вернувшись в ликующий лагерь, султан приказал привести пленников к нему. Он также велел глашатаю объявить, чтобы те, кто захватил пленников, лично предстали перед ним. Султан со всеми почестями принял всех пленников, пользовавшихся авторитетом и уважением среди своих соотечественников, и облачил их в почетные одежды. Предводителю войска французского короля он подарил первоклассный халат, опушенный мехом. А всем остальным, без исключения, даровал кожаные одежды, подбитые мехом, ибо они очень страдали от холода, который в то время был весьма суровым. Он приказал устроить для них пир, на котором все они вкушали яства, и велел разбить для них шатер неподалеку от своего собственного. Он постоянно выказывал им знаки великой милости, а иногда приглашал их предводителей к своему столу. По его приказу им были предоставлены лошади, чтобы они могли доехать до Дамаска, и к ним относились с величайшим уважением. Они получили разрешение написать своим друзьям и послать в лагерь (осаждающих) за своей одеждой и всеми другими необходимыми им вещами. Они воспользовались этой возможностью и отправились в Дамаск.

И вот наступила зима; море было бурным от штормов, поэтому можно было быть уверенными в том, что враг не осмелится дать генеральное сражение; мы также знали, что сильные дожди воспрепятствуют успеху врага в осаде города. Поэтому султан позволил войскам разойтись по домам, чтобы отдохнуть и дать лошадям восстановиться до того времени, когда наступит благоприятная пора для возобновления военных действий. Первым из предводителей отбыл Имад ад-Дин Занги, повелитель Синжара, о нетерпении которого по поводу отбытия мы уже рассказывали читателю. Он пустился в путь в 15-й день месяца шаввал (15 ноября 1190 г.). За ним в тот же день отбыл его племянник, Синжар Шах, повелитель Жазиры. Оба они перед отбытием получили столько знаков благоволения султана, таких как почетные одежды, богатые подарки и диковинные вещи, сколько до этого ни один правитель не оказывал какому-либо другому вождю. Ала ад-Дин, сын повелителя Мосула, двинулся в обратный путь в 1-й день месяца зу-л-када (30 ноября), получив почести, драгоценные подарки и редкостные и диковинные вещи. Ал-Малик ал-Музаффар Таки ад-Дин и ал-Малик аз-Захир отложили свое отбытие до следующего, 587 г. х. (1191 г.); последний покинул лагерь в 9-й день месяца мухаррам (6 февраля), а ал-Малик ал-Музаффар пустился в путь в 6-й день месяца сафар (2 марта). После этого в лагере с султаном осталось всего несколько эмиров и его особая халка (гвардия). В месяц зу-л-када предшествующего года султана посетил Зулфатдар. Его встретили с великим почетом и принимали в соответствии с его высоким званием; в день приезда гостя султан дал в его честь великолепный пир и беседовал с ним самым дружеским образом. Цель визита этого человека состояла в том, чтобы получить указ о восстановлении его прав собственности на провинции Нисиба и Кабур, которые прежде принадлежали ему и которых он был несправедливо лишен. Султан подписал указ о восстановлении его в правах, облачил гостя в почетные одежды и выказал ему все знаки благосклонности. Зулфатдар покинул нас, преисполненный радости и благодарности за милости султана.

Море сделалось очень бурным, и осаждающие, не имея из-за этого возможности использовать против города корабли, вытащили на берег все оставшиеся у них галеры. Тогда султан сосредоточил свое внимание на пополнении гарнизона Акры своими силами и на поставке в город военного снаряжения и продовольствия, товаров и денег. Он также предпринял меры, чтобы дать отставку офицерам, утомившимся от длительного заточения в городе и громко сетовавшим на свои страдания и усталость, ибо им приходилось быть начеку каждую ночь и непрерывно сражаться круглыми сутками. Начальником нового гарнизона он назначил эмира Сейф ад-Дина Али ал-Маштуба; и этот офицер вступил в город в 16-й день месяца мухаррам 587 г. (13 февраля 1191 г.). В тот же день вышедший в отставку комендант, эмир Хусам ад-Дин Абу л-Хейжа со своими товарищами и всеми прочими офицерами покинул замок, когда Сейф ад-Дин вступал в город во главе крупного отряда офицеров и других воинов. По приказанию султана каждый из отправлявшихся в город должен был взять с собой запасов на год.

Ал-Малик ал-Адил направился со своими войсками в Хайфу; этот населенный пункт находился на побережье, и оттуда он направлял в Акру суда, нагруженные припасами. Он оставался там, чтобы призвать добровольцев, желающих защищать Акру и охранять предназначенные для города военные и продовольственные грузы от возможных нападений врага. Семь кораблей, груженных зерном, припасами и деньгами, по приказу султана доставленных из Египта, были отправлены в Акру во 2-й день месяца зу-л-хижжа прошедшего года (31 декабря). Один из этих кораблей наскочил на скалу неподалеку от гавани, и весь гарнизон вышел на берег, чтобы попытаться спасти находившийся на нем груз. Враг воспользовался этой возможностью, пойдя во внезапную атаку на город со стороны суши. Неприятель вплотную подошел к городским стенам и стал подниматься на них по единственной приставной лестнице. Горожане тотчас же вернулись на стены и убили нескольких человек, вынудив неприятеля отказаться от своих намерений и отступить.

Вышеупомянутые корабли так швыряло ветром и волнами, что они наскакивали друг на друга и в результате потонули со всем грузом. При этом, говорят, погибло не менее шестидесяти человек. На этих кораблях находилось огромное количество зерна, которого хватило бы населению города на целый год. Несчастье нанесло большой удар по стойкости мусульман и вызвало великую досаду у султана. Это было первым предвестием грядущего падения города. В ночь на воскресенье, 7-й день месяца зу-л-хижжа (5 января 1191 г.), значительная часть стены обрушилась на внешние укрепления и также уничтожила их на этом участке; это был второй знак, предвещавший падение города. Воодушевленный этим событием, неприятель в великом множестве хлынул в образовавшуюся брешь; однако гарнизон оказал героическое сопротивление, закрыв пробоину живым щитом. Тотчас же были собраны все городские каменщики, мастера и рабочие, и пока они трудились, заделывая пролом и восстанавливая стену, их защищали от врагов лучники и стрелки, обслуживавшие баллисту. В несколько ночей работа была завершена, и стена стала прочнее, чем прежде.

К нам пришло просить безопасности великое множество франков, которых голод вынудил покинуть лагерь врагов. Эти люди говорили султану: «Если ты дашь нам корабли и более мелкие суда, мы будем защищать тебя от врагов с моря и будем делить добычу поровну между нами и мусульманами». Султан дал им барку, маленькое судно, на которое они и взошли; затем они совершили нападение на торговые судна, основной груз которых состоял из слитков серебра и серебряных изделий, предназначавшихся для вражеского лагеря. В результате короткой и ожесточенной схватки они взяли эти суда на абордаж, В 13-й день месяца зу-л-хижжа вышеупомянутого года (11 января 1191 г.) они доставили султану богатую добычу и захваченных ими пленников. Я присутствовал, когда они были допущены к султану, и среди доставленных ими вещей заметил серебряный столик, на котором была шкатулка, инкрустированная тем же металлом. Султан оставил все им, ничего не взяв для себя. Мусульмане ликовали.

Зима, сопровождавшаяся нескончаемыми дождями и частыми перепадами температуры, сделала равнину весьма нездоровым местом и стала причиной высокой смертности среди франков. Кроме того, скудость питания увеличивалась с каждым днем, а море, по которому им отовсюду доставляли провиант, было столь бурным, что исключительно затрудняло возможность судоходства. Каждый день в лагере умирало от одной до двух сотен человек; если верить некоторым донесениям, то смертность была еще выше. Сына германского короля сразила тяжкая болезнь, которая, наряду с тем недугом, который его подтачивал, стала причиной его кончины. Он умер в 22-й месяца зу-л-хижжа 586 г. (20 января 1191 г.). Франки горько оплакивали эту смерть и повсюду зажгли большие факелы, по два-три в каждом шатре. Из-за этого казалось, что весь их лагерь охвачен огнем. Когда мусульмане узнали о смерти этого принца, ликование их было сопоставимо по силе с горем, в которое были погружены франки. Враг лишился и другого предводителя, графа Кундбалийата. Граф Анри также заболел и одно время находился между жизнью и смертью. В 24-й день того же месяца мы захватили два их барка, экипажи которых насчитывали более пятидесяти человек, а в 25-й день нами был захвачен большой барк, на котором, помимо всего прочего, везли расшитое жемчугом одеяние, принадлежавшее королю (германцев?). Я слышал, что на борту этого корабля находился его племянник, сын его сестры, который попал в плен.

Асад ад-Дина… звали Ширкух; он был сыном Наср ад-Дина Мухаммада и внуком Асад ад-Дина Ширкуха старшего. Он правил Эмессой. Султан велел ему бдительно следить за франками в Триполи и защищать мусульман, живших в этой части страны. Получив информацию о том, что жители Триполи выгнали свой скот (лошадей, крупный рогатый скот и вьючных животных) пастись на равнину в окрестностях города, Ширкух составил план и выступил со своим войском, чтобы захватить этих животных. Он вышел из города втайне от неприятеля, напал на его стада и угнал четыреста лошадей и сотню коров и быков. Около сорока лошадей погибло, но остальные были пригнаны в Эмессу в хорошем состоянии. Домой наши люди вернулись, не потеряв ни одного человека. Султан получил письмо с донесением об этом успехе в 4-й день месяца сафар 587 г. (3 марта 1191 г.).

В предшествующую ночь один из кораблей противника был выброшен ветром на берег, и наши люди, видя постигшую его участь, налетели на него и захватили в плен весь его экипаж, весьма многочисленный. В ночь на первый день месяца раби I (29 марта) мусульмане Акры предприняли вылазку, убили великое множество осаждающих и захватили в плен около дюжины женщин из их лагеря. В 3-й день того же месяца авангард, который в тот день состоял из войск султановой гвардии (халки), подвергся яростной атаке большого вражеского отряда. В результате завязавшегося боя осаждающие потеряли несколько человек убитыми, среди которых, говорят, был один высокопоставленный франк. Мусульмане потеряли всего одного человека по имени Каракуш, слугу султана, который не однажды отличался исключительной храбростью. Султану сообщили, что часть вражеской армии часто пользовалась тем, что мы находимся далеко от их лагеря, — они выходили из лагеря и бродили по равнине; по этой причине в 9-й день месяца султан лично отобрал порядочное число воинов из рядов мусульманской армии, поставив над ними своего брата ал-Малика ал-Адиля, и велел им устроить засаду за холмом, в том месте, которое теперь носит имя этого эмира. Сам султан также укрылся за холмом ал-Айадия, взяв с собой некоторых эмиров из числа родственников, а именно ал-Малика ал-Музаффара Таки ад-Дина, Наср ад-Дина Мухаммада (сына Таки ад-Дина), ал-Малика ал-Афдаля (сына султана) и молодых эмиров — (его) сыновей, а именно ал-Малика ал-Ашрафа Мухаммада, ал-Малика ал-Муаззама Туран Шаха и ал-Малика ас-Салихда Исмаила. Среди сопровождавших султана людей в тюрбанах (факихов) были ал-Кади ал-Фадил и судейские чиновники; в их числе был и я. Небольшая группа наших воинов верхом на добрых конях приблизилась к врагу и осыпала его градом стрел, чтобы выманить на равнину; однако враг не желал покидать лагерь, вероятно, узнав от какого-нибудь предателя об истинной цели этого маневра. Однако этот день все равно принес нам некоторую радость, ибо султану доставили сорок пять пленников, захваченных под Бейрутом. В связи с этим событием я стал свидетелем великой, невиданной мягкости сердца султана. Среди пленников был престарелый мужчина, у которого совсем не было зубов и который передвигался с великим трудом. Султан спросил его через переводчика, почему, будучи в таком преклонном возрасте, он приехал в эту страну, находящуюся так далеко от его дома. Тот ответил: «До моего дома несколько месяцев пути; я приехал в эту страну только для того, чтобы совершить паломничество к церкви Воскресения» (ал-Кумама). Султан был так растроган его ответом, что вернул старику свободу и дал ему лошадь, чтобы тот добрался до вражеского лагеря. Младшие сыновья султана попросили разрешения отсечь головы захваченным пленникам, но он запретил им. Поскольку с этой просьбой они обратились через меня, то я попросил султана объяснить мне причину запрета, и он сказал: «Нельзя, чтобы они с младых ногтей привыкали проливать кровь и смеяться при этом, ибо они пока еще не познали разницы между мусульманином и неверным». Каковы же милосердие, мудрость и сдержанность этого правителя!»

По словам французского историка Жозефа-Франсуа Мишо, «в то время как в Европе велась проповедь нового Крестового похода, Саладин продолжал свой победный марш. Только Тир, к которому завоеватель дважды посылал флот и войско, продолжал держаться под руководством военачальника, успевшего прославиться на Западе и на Востоке. То был Конрад, сын маркиза Монферратского и зять Исаака Ангела, укрепивший и до этого неприступный город и отвечавший гордым отказом на все посулы и предложения Саладина. Под знаменами Конрада собрались многие храбрецы, еще остававшиеся в Палестине, и после ряда бесполезных атак не знавший поражений султан вынужден был отступить.

Не больше повезло ему и с графством Триполи, которое после смерти Раймонда стало достоянием Боэмунда Антиохийского. Все же остальные города и крепости на Оронте и близ него, в том числе и знаменитый Керак, бывший одной из причин начальной фазы войны, стали добычей мусульманской армии. После этой победы довольный Саладин решил наконец освободить от цепей иерусалимского короля, взяв с него клятву, что тот возвратится в Европу. Ги де Лузиньян клятвы, конечно, не сдержал. Некоторое время он скитался по своим сильно сократившимся владениям, а затем решил попытать счастья в каком-либо предприятии, которое объединило бы вокруг него разрозненные силы христиан. В качестве подходящего объекта он выбрал Птолемаиду, сдавшуюся Саладину вскоре после Тивериадской победы. Город этот, в разное время называвшийся Аккой, Акконом и Акрой (Сен-Кан д’Акр), лежавший на Восточном побережье Средиземного моря, неподалеку от Тира, был весьма удобной гаванью и отличался почти такой же неприступностью, как и его сосед. Высокие стены и башни, окружавшие город, дополнялись глубокими рвами, тянувшимися вдоль его сторон, не примыкавших к морю. Каменная плотина прикрывала гавань с юга и оканчивалась фортом, построенным на скале, прямо среди волн.

Когда в конце августа 1189 года Лузиньян осадил Птолемаиду, он обладал всего лишь девятью тысячами бойцов. Но вскоре к осаждающим стали с разных сторон прибывать отряды. Не остался в стороне и Запад: французы, англичане, руководимые архиепископом Кентерберийским, фламандцы во главе с прославленным воином Жаком Авенским, корабли из торговых городов Италии и даже люди далекого Севера — датчане. В то время когда монархи, принявшие на себя руководство походом, еще только готовились к отплытию, под Птолемаидой собралось до восьмидесяти тысяч христиан.

Извещенный об этих событиях, Саладин, прервав завоевание Финикии, повел свою армию под Птолемаиду и занял позицию на возвышенности, контролируя лагерь христиан, вследствие чего осаждающие, очутившиеся между городом и вражеской армией, сами оказались как бы в состоянии осады. После многих стычек, проходивших с переменным успехом, Саладину удалось пробиться к городу; он постарался воодушевить его защитников, оставил в крепости часть отборных воинов и вернулся в свой лагерь, поджидать флот из Египта.

Через несколько дней флот появился, но, к огорчению мусульман и к радости христиан, то были не египтяне, а очередная партия рыцарей с Запада и единоверцы из Тира, правитель которых пожелал участвовать в отвоевании Птолемаиды. Теперь, располагая достаточными силами на суше и на море, христиане решили дать генеральный бой Саладину. 4 октября они вытянулись против лагеря султана вдоль всей Птолемаидской равнины. На правом фланге находился король Гюи, впереди которого четыре рыцаря несли обтянутое тафтой Евангелие; он командовал французским ополчением и госпитальерами. В центре ландграф Тюрингский возглавил немецкие, пизанские и английские отряды. Левый фланг, упиравшийся в море и состоявший из венецианцев и ломбардцев, имел начальником Конрада Тирского. Резервный корпус составляли тамплиеры; охрана лагеря была поручена брату короля, Жофруа Лузиньяну, и Жаку Авенскому. В целом христианская армия представлялась столь организованной и компактной, что один из рыцарей не удержался от возгласа: «Здесь и без Бога победа наша».

Битву начали кавалеристы и стрелки короля. Внезапным и дружным ударом они смяли левый фланг армии Саладина и обратили врагов в бегство. Начавшаяся паника позволила христианам с ходу взять ставку Саладина, и сам он, покинутый гвардией, едва не погиб в общей свалке. Но крестоносцев погубила их обычная алчность. Овладев вражеским лагерем, они предались неудержимому грабежу, что сразу же нарушило общий порядок. Сарацины, заметив, что их больше не преследуют, соединились под знаменем своего вождя и бросились в атаку. Не ждавшие подобного оборота, христиане, нагруженные добычей, которую не хотелось упускать, обнаружили полную растерянность. Попытки отдельных вождей восстановить боевой порядок не имели успеха, и вскоре христианская армия рассеялась, неся большие потери. Одни тамплиеры пытались бороться, но и они были разбиты, а их гроссмейстер, захваченный мусульманами, по приказу Саладина был казнен.

Это жестокое поражение вновь прижало христиан к их окопам. Но и Саладин, потерявший многих воинов, покинул свой разгромленный лагерь, отошел от Птолемаиды и расположился на горной цепи Карубе. Обрадованные этим обстоятельством, поскольку теперь им никто не угрожал больше с тыла, крестоносцы вновь обратились к осаде города. Она затягивалась и была малоуспешной; мусульманам удавалось не только успешно обороняться от натиска врагов, но и уничтожать их осадные приспособления. А с приходом весны положение еще более осложнилось. Саладин, получивший внушительное подкрепление, спустился с гор и снова стал угрожать осаждающим. Война шла не только на суше, но и на море: между судами, нагруженными оружием и продовольствием для обеих сторон, шли ежедневные схватки; от победы или поражения зависели поочередно изобилие или голод в городе и лагере христиан.

Внезапно разнеслись слухи о приближении огромной армии крестоносцев во главе с самим императором Фридрихом Барбароссой. Саладин, обеспокоенный этим известием, решил предупредить немцев и отправил им навстречу значительную часть своего войска. Осаждающие тут же решили использовать раздробление сил врага, с тем чтобы разбить и отогнать армию мусульман с равнины под Птолемаидой обратно в горы. Завязалось второе крупное сражение в ходе этой войны; оно прошло точно по тому же сценарию, что и предыдущее. Сначала христиане нанесли сильный удар мусульманам и даже проникли в их лагерь. Затем, как обычно, они увлеклись грабежом, дали противнику время собрать силы и ответить контрударом, который привел к полному разгрому христиан. «Девять рядов мертвецов, — говорит арабский историк, — покрыли равнину, лежавшую между холмами и морем; в каждом же ряду было по тысяче воинов». К довершению горя побежденных и радости победителей, когда прибыли наконец ожидаемые немецкие крестоносцы, они оказались не великой армией под началом всемирно известного полководца, а горсткой жалких оборванцев, ведомых никому не известным сыном Барбароссы!

Между тем в христианском лагере начинал все острее чувствоваться голод. Пришлось убивать лошадей. Внутренности лошади или вьючного скота продавали за десять золотых, куль муки оценивался в несколько раз дороже. Совет баронов и рыцарей попытался было провести нормировку цен на продукты, привозимые в лагерь; но тогда продовольствие исчезло вовсе.

Владетельные князья, привыкшие к роскошным трапезам, занялись отыскиванием съедобных растений, чтобы ослабить муки голода. Несколько представителей знати, в том числе и ландграф Тюрингский, покинув лагерь крестоносцев, отбыли в Европу. Что же касается рядовых воинов, то многие из них, доведенные до отчаяния, переходили под знамя ислама. К этим бедам присоединился вечный спутник голода — повальные болезни. От гниющих трупов, которые никто не убирал, по всей равнине шел ядовитый смрад, распространявший заразу. Начался мор среди животных и людей, живо напомнивший мрачные картины зимы 1097 года под Антиохией. Эпидемия унесла ряд вождей, избежавших роковых случайностей войны, в числе прочих Фридриха Швабского[14], несчастного сына Барбароссы, тщетно пытавшегося повторить какой-либо из подвигов своего великого отца.

От эпидемии погибла и Сибилла, королева Иерусалимская, вместе со своими двумя детьми. И смерть эта тут же создала острую политическую проблему. По закону иерусалимский престол должен был перейти ко второй дочери покойного короля Амори, сестре Сибиллы Изабелле, и муж ее, Кофруа Торон, заявил о своих правах. Гюи Лузиньян, не желавший уступать, доказывал, что титул короля пожизненный и короны его никто лишить не может. А тут еще в общую распрю включился и Конрад Тирский, возымевший честолюбивое желание овладеть престолом эфемерного, но престижного королевства. Конрад завязал роман с Изабеллой, которая поспешила развестись со своим супругом и вступила в законный брак с героем Тира, у которого оказалось, таким образом, две жены: одна в Константинополе, другая — в Сирии. Подобный скандал не мог содействовать успокоению враждующих сторон, и, не имея возможности в нем разобраться, вожди решили вынести это дело на суд Ричарда и Филиппа, прибытия которых ожидали со дня на день».

Судя по сообщениям как мусульманских, так и христианских источников, сражение 4 октября 1189 года между армией Саладина и крестоносцами в стратегическом отношении закончилась вничью, хотя потери крестоносцев были чрезвычайно велики — около 4 тыс. убитых, и среди погибших был Великий магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор. Но и потери Саладина, чей лагерь оказался разграблен, были велики, и он не смог использовать свой тактический успех. Но его успехи кончились, когда под Акрой высадились главные армии Третьего Крестового похода.

В апреле 1191 года здесь появились войска французского короля Филиппа II Августа, а в июне того же года в Тире пристали к берегу галеры английского короля Ричарда I Львиное Сердце.

После завоевания Кипра король Англии прибыл под Акру, что привело к активизации боевых действий, поскольку он, пожалуй, был единственным настоящим полководцем среди тогдашних крестоносцев. «Итинерарий короля Ричарда» так рассказывает о его прибытии под Акру: «На рассвете якоря были подняты и флот короля Ричарда вышел в море. Вскоре… показался Сканделион. Затем, после того как флот прошел Казаль-Имберт, вдали стали видны самые высокие башни города Акры. Постепенно можно было разглядеть и другие городские оборонительные сооружения.

Акра была окружена со всех сторон. Ее осаждало множество людей, представителей всех христианских народов, какие только живут под небесами, людей, избранных из всех христиан, пригодных для войны и неустанного труда. Город был осажден уже давно, и христианам пришлось пережить немало бед. Они изнемогали от непосильного труда, нехватки продовольствия и разных неприятностей.

К тому же недалеко от них появилась бесчисленная армия турок, заполонившая горы и долины, холмы и равнины. Они везде ставили свои палатки, окрашенные в яркие цвета.

Наши люди также видели шатры Саладина и палатки его брата Сейф ад-Дина, а также Таки ад-Дина, шейха ислама. Последний надзирал над морем и фортом и часто устраивал мелкие и крупные нападения на христиан.

Король Ричард старался оценить размеры армий. Когда он вошел в порт, король Франции, его свита, командиры и лучшие воины вышли к нему. Они приняли короля с нескрываемой радостью, потому что очень ждали его прибытия.

Король Франции, не склонный более откладывать атаку, сообщил Ричарду, что сейчас самое подходящее время для нападения и что армии следует немедленно объявить о подготовке к атаке. Однако король Ричард возразил, что не собирается сейчас же начинать действовать, во-первых, потому, что совсем расхворался, а во-вторых, из-за отсутствия некоторых его людей, прибытия которых он ожидает на следующих кораблях. Также на этих кораблях должны привезти материалы для постройки осадных машин.

Однако король Франции не желал отказываться от своих планов. Он приказал глашатаям объявить армии о предстоящей атаке. В понедельник после дня памяти св. Иоанна Крестителя осадные машины короля Франции были готовы, и он приказал людям вооружаться. Там можно было видеть непостижимое множество народа с оружием. Было столько блестящих кольчуг и сверкающих шлемов, так много благородных коней, избранных рыцарей и смелых оруженосцев, так много самых разных знамен, что столько никогда никто и не видывал. Пока люди строили баррикады и организовывали свою защиту против нападения турецкой армии, вооруженные рыцари приблизились к городским стенам и начали стремительную атаку, забрасывая защитников города камнями и другими метательными снарядами. Когда турки поняли, что окружены, они подняли такой шум — люди кричали, ревели трубы, — что их вопли, должно быть, достигли звезд. Воздух был наполнен грохотом, таким, какой следует после вспышки молнии. Одних офицеры назначили бить в котлы и горшки, других — бить в барабаны и производить шум любыми другими способами и разжигать дымные костры. Так они уведомили Саладина, что его армия, как и было условлено, должна прийти на помощь.

Увидев и услышав все это, передовая армия начала атаковать наших людей группами. Турки собирали любой подручный материал, которым могли накрыть баррикады, чтобы через них было легче перебраться и напасть на христиан. Только это у них не получилось. Жоффруа де Лузиньян[15], очень достойный рыцарь, дал им отпор и быстро отбросил их с баррикад, которые они заняли. Размахивая обоюдоострым мечом, он сбил больше десяти врагов, и никто из тех, кого он ударил мечом, не остался в живых. Многих он взял в плен. Он был ловким и решительным, и все говорили, что никто со времен рыцарей Оливера и Роланда не был столь достоин высших похвал. Он отвоевал одну из баррикад, хотя и с большим трудом, поскольку там было очень много турок, которые ему упрямо сопротивлялись. Они сражались долго. Потом к обеим сторонам присоединились другие участники, и схватка стала всеобщей. Звенело оружие, лилась кровь. Те, кто сражался против города, после баррикад яростно атаковали городские стены, но были вынуждены отступить и вскоре отказались от атаки. Они не могли одновременно атаковать город и удерживать оборону перед лицом турецкой атаки за городскими стенами. Многие франки были убиты мечами, камнями, метательными снарядами баллист и греческим огнем. Была великая скорбь среди людей со слезами и причитаниями… После того как франки опустили оружие, турки стали отвратительно насмехаться над нашими людьми, говоря, что франки не способны довести до конца дело, которое начали. Они продолжали метать греческий огонь и мало-помалу уничтожили осадные машины, так же как и другие военные сооружения, которые французский король изготовил с такой тщательностью.

Из-за этого французский король исполнился такой ярости и возмущения, что впал в меланхолию и, в смятении и безысходном отчаянии, даже не садился на коня…

А король Ричард еще не оправился от болезни. Он очень хотел участвовать в событиях и смог помочь захвату города. Он позаботился, чтобы его люди атаковали город так, чтобы по возможности, милостью Божьей, дело было сделано в соответствии с его клятвой. Под его руководством соорудили решетчатый навес (обычно называемый «серклея»). Он был прочным, со множеством соединений, и, когда его со всем старанием собрали, Ричард велел отнести его ко рву за городом. Когда его самые искусные баллистарии заняли позиции, он велел вынести себя на шелковых носилках для того, чтобы сарацины трепетали от его присутствия. Его баллиста, с которой он обращался с большим искусством, начала действовать, и многие были убиты копьями и метательными снарядами, которые он выпустил. Его люди также сделали подкопы к башне, по которой вели огонь осадные машины. Они отыскали фундамент башни и разбили часть его. Потом они заполнили образовавшуюся полость лесом и подожгли его. После этого бесконечные удары камней, летящих из осадных машин, разрушили башню.

Король поразмыслил о больших трудностях осады и агрессивности противников. Он решил, что, поскольку в деловом мире любая работа спорится, если велико мастерство людей, ее выполняющих, ему лучше воздействовать на людей наградами, чем приказами командиров. Действительно, кого не привлекает запах денег?

Король велел глашатаям объявить армии, что любой, кто вынет камень из стены рядом с упомянутой выше башней, получит две золотые монеты. Потом он обещал три монеты, а затем и четыре. Так что, сколько бы камней тот или иной солдат ни вынул из стены, он получал по четыре золотые монеты за каждый. И можно было видеть, как молодые солдаты бегут к стене, а за ними храбро следуют другие. Они хотели заслужить и похвалу, и награду. Даже под градом вражеских стрел они продолжали разбирать стену. Однако многие были ранены и выведены из строя. Другие, опасаясь смерти, держались подальше от опасности. Но были и такие, кто храбро теснил турок со стены, и некоторые из этих людей не были защищены ни щитами, ни кольчугами. Стена была очень высокой и широкой. Однако смелые люди преодолевали страх и разбирали массивную стену…

Саладин решил, что дальнейшая задержка может стать опасной. Поэтому он согласился на требование осажденных [позволить им сдаться]. К этому его склонили эмиры, сатрапы и могущественные друзья, среди которых были родители, родственники и друзья осажденных… Он также подумал о женах осажденных и горе их семей, которых они не видели три года, пока длилась осада. Он сказал, что скорее потеряет город, чем преданных людей.

Князья Саладина убедили его в этом, и, чтобы его последнее государство не было хуже первого (Матф. 12:45), он согласился на заключение мира на лучших условиях, каких только можно будет добиться. Поэтому было объявлено, что они согласятся на заключение мира на лучших условиях. Когда посланники [из гарнизона города] объявили решение Саладина и его советников, осажденные возликовали. Их представители вышли из города к нашему королю. Через переводчика они предложили сдать город Акру, свободно и добровольно, отказаться от Святого Креста и двухсот христиан, которых они взяли в плен, и еще отдать пятьдесят человек.

Когда наши люди нашли эти условия неприемлемыми, мусульмане предложили две тысячи благородных христиан и пять сотен менее значительных пленных, которых Саладин разыщет в своих владениях. Турки должны покинуть город, не взяв с собой ничего, кроме своей одежды. Они должны оставить оружие, продовольствие и все остальное. Более того, в качестве выкупа за своих пленных они должны отдать две сотни тысяч сарацинских талантов королю. Чтобы обеспечить выполнение этих требований, они отдадут в заложники самых благородных и важных турок, каких только найдут в городе.

Наши короли посовещались со своими советниками и друг с другом относительно того, следует ли принять условия. Общее решение было таково, что условия должны быть приняты. Были даны клятвы, и соглашение изложено в письменной форме. Затем, когда заложники были переданы, турки покинули город с пустыми руками.

В пятницу после праздника св. Бенедикта (т. е. 12 июля) заложники, в число которых входили самые богатые и важные эмиры, были доставлены и приняты. Было условлено, что Святой Крест будет доставлен в конце месяца, так же как и пленные, которых пока собирали. Когда слухи об этих договоренностях, касающихся сдачи города, стали известны, невежественная толпа пришла в ярость. Но умные люди исполнились радости, поскольку быстро и без опасностей достигли цели, которой перед этим не могли достичь так долго.

Тогда глашатаи объявили, что всем запрещается словом или делом оскорблять турок или наносить вред побежденным людям. Также нельзя было метать снаряды в разрушенные стены или в турок, которые могут быть замечены на фортификационных сооружениях. В тот решающий день честность турок была безукоризненной, так же как велика была их храбрость, поскольку они были очень искусны в военном деле. Теперь же, когда они покидали город, их провожали любопытные взгляды христиан, которые восхищались их военной доблестью. Их походка, когда они появились на выходе из города практически с пустыми руками, была полна достоинства. Они были побеждены, но не покорены своими противниками. Хотя крайняя нужда довела их почти до нищенства, они не были сломлены терзающим их беспокойством, не были угнетены и утратой своего имущества. Их сила духа не исчезла, даже наоборот, они выглядели победителями. Однако их лживый суеверный культ развратил этих людей. Их непростительная ошибка превратила их в идолопоклонников.

Когда все турки покинули город, христиане по приказу двух королей открыли ворота и свободно вошли. Они ликовали, пели и танцевали. Они славили Всевышнего и возносили ему благодарственные молитвы, поскольку возвеличил Господь милость свою (Лука, 1:58) на спасение своим людям. На стенах и башнях были подняты королевские флаги. Город был поровну разделен между двумя королями. Пропорционально распределялось оружие и продовольствие. Пленные высокого ранга были разделены по жребию… Король Франции в числе прочего приобрел величественный дворец тамплиеров со всем, что в нем было. Король Ричард получил королевский дворец, куда отправил королев с детьми и слугами. Таким образом, каждый из королей мирно обеспечил свое положение. Армия разместилась по всему городу. После длительной осады наши люди наконец смогли отдохнуть и насладиться миром. В ночь после того, как мы вошли в город, Саладин, опасаясь наших людей, снялся с места, где раньше был его лагерь, и расположился на горе, находящейся в отдалении».

Падение Акры стало поворотным пунктом всей кампании. После падения Акры Саладин больше не одержал ни одной победы над крестоносцами. Очевидно, султан был потрясен тем обстоятельством, что, находясь совсем рядом с Аккрой со всей своей армией, он так и не смог предотвратить захват города крестоносцами. Вероятно, сдача Акры оказало и деморализующее влияние на его войско. Причина поворота в ходе войны заключалась как в значительном увеличении численности крестоносцев, так и в появлении на сцене настоящего полководца в лице Ричарда Львиное Сердце.

Взятие Акры послужило для Филиппа Августа достаточным предлогом, чтобы заявить, что его миссия выполнена, и вернуться во Францию. В «Итинерарии короля Ричарда» утверждается: «Когда стало известно, что желание французского короля вернуться на Запад непоколебимо и он не поддастся ни на уговоры, ни на слезные мольбы, французы по возможности отказывались подчиняться ему и отвергли своего господина. Они призывали на голову человека, собиравшегося уезжать, все беды, какие только могли произойти в этой жизни. Тем не менее король собрался в путь со всей возможной поспешностью. Вместо себя на Святой земле он оставил герцога Бургундского. Он попросил короля Ричарда предоставить в его распоряжение несколько галер, и Ричард великодушно приказал, чтобы ему отдали две самые лучшие. Неблагодарность Филиппа позднее стала очевидной.

Король Ричард предложил французскому королю соглашение о взаимном доверии и безопасности. Этим королям не нравилась вражда, и хотя они стремились к взаимной любви, этого было недостаточно, чтобы исключить страх. Король Ричард очень хотел заключить пакт, поскольку его нередко беспокоил страх. Он потребовал, чтобы французский король поклялся хранить доверие и пообещал, что, сознательно или злонамеренно, не посягнет на земли короля Ричарда или земли его соратников, пока Ричард будет в Крестовом походе. Но если окажется, что король Ричард виновен в чем-то недостойном, он будет призван французским королем в течение сорока дней после своего возвращения домой, чтобы исправить содеянное, что бы это ни было. И он будет предупрежден французским королем, прежде чем монарх помыслит о мести. Французский король поклялся в этом и обещал королю Ричарду, что будет неукоснительно соблюдать все условия. Он оставил в качестве заложников герцога Бургундского и графа Генриха и еще пятерых человек или даже больше, чьи имена неизвестны. Насколько верным клятве был французский король, хорошо известно каждому. Едва возвратившись домой, он возбудил недовольство в стране, а в Нормандии начались беспорядки. Что еще можно сказать? В общем, король Франции уехал из армии в Акре. Его не благословляли, а только проклинали и желали самого худшего.

В день праздника поклонения честным веригам св. Петра король Франции поднялся на борт корабля и отплыл в Тир. Большая часть его армии осталась с королем Ричардом».

Баха ад-Дин подробно описал события, связанные с прибытием под Акру французского и английского монархов: «Ал-Малик ал-Адил, утратив всякую надежду выманить врага из лагеря на равнину, вечером вернулся в лагерь. И вот море вновь сделалось судоходным, небо стало ясным и пришло время прибытия подкрепления для обеих армий, чтобы они могли продолжать войну. Первым к нам присоединился Илм ад-Дин Сулейман Ибн Жандар, эмир на службе у ал-Малика аз-Захира. Это был старик, покрывший себя громкой славой, прославившийся мудростью своих советов и отвагой, которую он проявил во множестве сражений. Султан был очень высокого мнения об этом предводителе, одном из его старых соратников. Следующим прибыл Мужадд ад-Дин, сын Изз ад-Дина Фахр Шаха, повелитель Баальбека. Одно за другим прибывали мусульманские войска из разных частей страны. Враги, со своей стороны, использовали любую возможность, чтобы дать знать нашему авангарду о том, что вскоре к ним прибудет король Франции. Этот монарх занимал очень высокое положение среди франков; он требовал, чтобы его почитали самые могущественные из их правителей; по приезде короля все силы осаждающих должны были перейти под его руку, и все были готовы признать его верховенство. Наконец этот король прибыл с шестью кораблями, груженными провизией и таким количеством лошадей, которое он счел необходимым захватить. Его сопровождали высшие офицеры. Прибыл он в субботу, в 23-й день месяца раби I вышеупомянутого года (20 апреля 1191 г.).

Король привез с собой большого белого сокола (буквально: «воздушного змея»), очень крупного и редкостной породы. Никогда мне не доводилось видеть подобного красавца. Король привез для него множество припасов и очень его любил. Однажды этот сокол вспорхнул с его руки и улетел, и как хозяин его ни призывал, он не возвратился, а полетел дальше и опустился на стену Акры. Наши люди поймали сокола и доставили его султану. Бегство сокола к мусульманам вызвало великое ликование, а его поимка казалась им добрым предзнаменованием. Франки предложили тысячу динаров в качестве выкупа за птицу, но мы даже не удостоили их ответа.

После этого прибыл граф (Филипп) Фландрский, пользовавшийся у франков большим почетом и известностью. Это он осадил Хаму и Харим в год (когда мы потерпели поражение у) Рамлы. В 12-й день месяца раби II мы получили письмо из Антиохии, в котором говорилось, что отряд франков-дезертиров, которому были переданы барки, чтобы они громили франков на море, высадился на острове Кипр в некий праздничный день. Большое число жителей находилось в церкви, расположенной рядом с побережьем. Пираты приняли участие в богослужении, а потом напали на паству, пленив всех — и женщин, и мужчин, а вместе с ними и священника. Они погрузили их на свои суда и увезли в Лаодикию. Они также захватили богатую добычу. Говорят, что каждому участнику этой операции досталось по четыре тысячи серебряных монет в качестве его доли добычи. Вскоре после этого, в 17-й день месяца раби II, в наш лагерь прибыл Бадр ад-Дин, шихна (правитель) Дамаска. Наши люди напали на отару овец, принадлежавшую врагам, и увели двадцать голов; за ними погнались пешие и конные воины, но им так и не удалось вернуть свою собственность.

Король Англии был очень сильным, бесстрашным и решительным человеком. Он прославился во многих сражениях, продемонстрировав величайшее бесстрашие во всех военных походах, в которых принимал участие. Он был ниже рангом, чем король Франции (поскольку являлся его вассалом владельца ряда земель во Франции. — А. В.), но превосходил его по богатству, и был более знаменит из-за своих войн и смелости. О нем говорили, что по приезде на Кипр он решил не двигаться дальше до тех пор, пока не завоюет остров и не подчинит его своей власти. Поэтому, высадившись на Кипре, этот король начал военные действия, а правитель острова собрал великое множество людей, чтобы оказать сопротивление завоевателю, отчаянно защищая свою территорию. Тогда король Англии запросил помощи франков, находившихся под Акрой, и король Жоффруа прислал ему своего брата во главе ста шестидесяти рыцарей (имеется в виду король Ги де Лузиньян, которого Баха ад-Дин ошибочно именует Жоффруа. По данным некоторых христианских хронистов, король Ги и сам отправился на Кипр, а не ограничился отправкой своего брата Жоффруа. — А. В.). При этом основные силы франков оставались под стенами Акры, ожидая исхода военных действий между двумя сторонами.

В последний день месяца раби II мы получили письмо из Бейрута, в котором нам сообщали о захвате пяти транспортных судов, принадлежавших флоту короля Англии, которые были нагружены мужчинами и женщинами, продовольствием и дровами, военными машинами и другими грузами, среди которых было и сорок лошадей. Это была большая удача мусульман и повод для великой радости. В 4-й день месяца жумада I враг атаковал город, установив на позиции семь баллист. Из Акры поступали письма, в которых нас умоляли срочно прислать подмогу и отвлечь внимание врага на себя, чтобы ему пришлось прервать осаду. Поэтому султан сообщил своим войскам, что намерен подойти ближе к неприятелю и более плотно окружить его лагерь. На следующий день, осуществляя эту задумку, он расставил войска в боевом порядке и послал разведчиков, чтобы определить точное местоположение врага и узнать, не выставлены ли в траншеях невидимые издали посты. Вернувшись, разведчики донесли, что в траншеях никого нет. Тогда султан с несколькими друзьями и мамлюками поехал в сторону траншей и поднялся на холм, называемый Талл ал-Фудул[16], который располагался неподалеку от вражеского лагеря и с вершины которого он мог видеть все, что в нем происходило. Теперь он мог четко понять, какие баллисты уже введены в действие, а какие пока не используются. Затем он вернулся в наш лагерь. Я сопровождал его (в этой поездке).

На следующее утро лазутчики принесли ему трехмесячного младенца, которого они похитили у матери. В войске мусульман было несколько лазутчиков, в задачу которых входило похищение людей из лагеря противника. Во время одной из ночных вылазок они захватили трехмесячного младенца и принесли его в шатер султана, так как существовало правило, по которому они обязаны были доставлять все взятое у врага к повелителю, и тот своей властью отдавал это в их руки. Мать ребенка, обнаружив его исчезновение, всю ночь провела в рыданиях и стенаниях, повсюду ища помощи. Когда франкские командиры узнали о случившемся, они сказали этой женщине: «Султан очень сострадателен; мы позволим тебе покинуть лагерь и отправиться к нему, чтобы попросить вернуть твоего ребенка; он обязательно отдаст его тебе». После этого она вышла из неприятельского лагеря, направилась к (мусульманскому) авангарду и рассказала свою историю. Мусульмане доставили ее к султану, который в это время сидел в седле, сопровождаемый свитой, в число которой входил и я. Женщина распростерлась на земле перед султаном и стала плакать и стонать.

Узнав о причине ее горя, султан был растроган до слез и велел принести ребенка. Когда ему сообщили, что ребенка продали на базаре, он приказал возместить покупателю его стоимость и забрать дитя. Он оставался на месте до тех пор, пока ребенка не принесли и не отдали несчастной матери, которая, заливаясь слезами, прижала его к своей груди. Это было столь трогательное зрелище, что все присутствовавшие расчувствовались до слез. По приказу султана женщину и ее дитя посадили на кобылу и доставили во вражеский лагерь. Вот еще один пример нежности, которая была характерна для султана в отношении ко всему роду человеческому. Великий Аллах, сотворивший его милостивым, даруй ему щедрую долю Твоего милосердия и Твоего величия и любви к людям! Даже его враги свидетельствовали о его доброте и мягкосердечии, о чем говорят нижеследующие поэтические строки:

В тот же день в лагерь прибыл Захир ад-Дин ибн ал-Буланкари, один из главных эмиров Мосула. Он оставил службу правителям этого города и пожелал вступить в армию султана. Вскоре после того, как Салах ад-Дин вернулся в лагерь, он услышал, что враг возобновил наступление на Акру. Поэтому он оседлал коня и направился к городу, но увидел, что сражение закончилось прежде, чем он подоспел, ибо наступление ночи разделило сражавшихся.

Утром во вторник, в 9-й день месяца жумада I (4 июня), султан услышал, что франки установили баллисты и яростно наседают на город. Поэтому он приказал глашатаю (жавишу) призвать (воинов к оружию), а затем сел на коня и начал наступление на ал-Харрубу во главе своей пехоты и конницы, воины которой, не теряя времени, оседлали коней вслед за ним. Затем султан усилил авангард высланным вперед отрядом. Поскольку осаждающие не пожелали выйти из лагеря, но продолжали штурмовать город, он напал на их лагерь, полностью окружив его, и вступил в рукопашный бой с франками. Наступление продолжалось и после полудня, когда враг, расставшись с надеждой взять город, приостановил действия в этом направлении и франки, атаковавшие город, вернулись в лагерь. Султан укрывался от солнца в маленьком шатре, поставленном для него поблизости, и после полуденной молитвы он около часа провел в нем, отдыхая.

Предварительно к авангарду было отправлено подкрепление, а войскам султан приказал вернуться в лагерь, чтобы немного отдохнуть. В это время я был на дежурстве. Пока мы восстанавливали силы, от авангарда прибыл гонец, сообщивший, что едва враги увидели, как войска султана отошли, они возобновили штурм города, причем стали делать это еще более яростно, чем прежде. Султан отдал приказ вернуть войска обратно, указав полкам двигаться один за другим туда, где скопились силы врага, и во всеоружии оставаться там на ночь. Сам он остался на месте, чтобы разделить с ними тяготы. К концу дня, то есть вторника, я покинул шатер Ултана и вернулся в лагерь, так как время моего дежурства закончилось. Султан провел ночь с войсками, которые сохраняли боевой порядок. Ночью один из наших полков выдвинулся к траншеям противника, чтобы воспрепятствовать его выходу из лагеря. На следующее утро в среду, в 10-й день месяца (5 июня), султан занял позицию лицом к врагу на холме ал-Айадия, разместившись в маленьком шатре, установленном для него в качестве убежища. В течение всего дня он руководил постоянным, упорным наступлением на осаждающих, чтобы связать им руки и не допустить их нападения на город; он все время расхаживал по рядам, убеждая бойцов отважно сражаться с захватчиками и суля им конечный успех. Враги, видя ярость его атаки, задумались о безопасности собственного лагеря; чтобы не допустить его захвата, они приостановили штурм города, занявшись обороной траншей и шатров. Тогда султан вернулся в свой лагерь, разбитый на холме ал-Айадия, оставив отряды следить за вражескими траншеями и ежечасно сообщать ему о том, что там происходит. Нам уже сообщали о той энергии, с которой враг осуществлял натиск на город и пытался засыпать рвы. Доходило до того, что христиане забрасывали ров трупами своих лошадей и даже бросали в него тела своих мертвецов. Все это стало нам известно благодаря письмам, которые мы постоянно получали от наших братьев по вере, находившихся в городе. Осажденные воины разделились на четыре группы: первая спускалась в ров, чтобы разрубать на части трупы сброшенных в него животных, чтобы их было легче уносить; второе подразделение выносило эти части и сбрасывало их в море; третье постоянно обстреливало врага из луков, защищая первые два подразделения и обеспечивая им возможность справляться со своей задачей; четвертая группа занималась баллистами и защищала стены. Гарнизон был настолько измучен напряженной работой и усталостью, что одолевал султана бесконечными жалобами. В самом деле, ему доставалось больше, чем когда-либо какому-либо другому воинскому подразделению, и здесь не спасало никакое мужество. И все же гарнизон держался с великим терпением, а Аллах с теми, кто умеет терпеть.

Между тем султан не прекращал атак на врага. Он сражался с ним днем и ночью, либо сам, либо силами своих офицеров и сыновей, чтобы отвлечь внимание франкских захватчиков от города и заставить их ослабить осаду. И все-таки баллисты осаждающих были установлены для обстрела Айн ал-Бакара, и камни из этих орудий день и ночь сыпались на город, и было ясно видно, какой урон они нанесли (большой) башне. Как только враг начинал подготовку к возобновлению штурма города, султан начинал наседать на траншеи с другой стороны. Наконец из лагеря франков вышел некий человек, ища, с кем бы ему переговорить. Султану сообщили об этом, и он распорядился: «Скажите ему, что если они хотят обратиться с просьбой, то пусть пришлют к нам одного из своих людей; нам, со своей стороны, не о чем их просить, и у нас нет никаких дел к ним».

Обе стороны продолжали сражаться, когда прибыл король Англии. Король Англии прибыл в лагерь франков в субботу, в 13-й день месяца жумада I (8 июня 1191 г.), завершив завоевание Кипра и одержав верх над его правителем. С королем прибыли двадцать пять галер, полные воинов, оружия и провизии. Все это вызвало такую радость у франков, что в ту ночь в их лагере заполыхали огромные и страшные факелы — верный признак того, что они получили весомую поддержку. Их вожди часто хвастались, что король Англии придет им на помощь, и грозили нам его прибытием; и теперь, по сообщениям людей, которые часто бывали в их лагере, они надеялись, что с того самого момента, как он высадится на берег, он поможет им добиться успехов в осаде города. Этот правитель и в самом деле по праву славился разумом и большим опытом, великим бесстрашием и неутолимым тщеславием. Поэтому, узнав о его прибытии, мусульмане были охвачены тревогой и опасением. Между тем султан бестрепетно воспринял эту новость, ибо он полагался на милость Аллаха и Его защиту и, воюя с франками, демонстрировал чистоту своих помыслов.

В 16-й день к городу подошел огромный корабль, на борту которого находились военные машины, оружие, продовольствие и большой отряд воинов из Бейрута. Этот корабль был снаряжен в Бейруте по приказу султана и приплыл оттуда с великим множеством воинов на борту и приказом прорвать блокаду и войти в гавань Акры. На борту находилось шестьсот пятьдесят воинов. Английский король напал на это судно, послав свои галеры для его захвата. Галеры, которых, как мне говорили, было до сорока, окружили корабль, и начался отчаянный бой. Провидению было угодно, чтобы ветер стих. В этом бою враг потерял нескольких воинов. Но экипаж нашего судна не мог справиться с превосходящими вражескими силами, и, видя, что поражение неизбежно, капитан Якуб, уроженец Алеппо, отважный и опытный воин, сказал: «Именем Аллаха! Мы умрем достойной смертью, и они не получат ничего, что находится на этом корабле!» — и сделал пробоины в бортах корабля. Все, что находилось на борту: люди, военные машины, продовольствие и т. д., — не доставшись врагу, пошло ко дну. Мусульмане были очень опечалены известием об этой катастрофе, но султан воспринял это известие с редкостным спокойствием, полностью принимая волю Аллаха, ибо ведь Аллах не пренебрегает воздаянием добродеющих (Коран, 9:120)».

Тут мы прервем повествование главного биографа Саладина. Неизвестный английский хронист, автор «Итинерария короля Ричарда», сопровождавший Ричарда Львиное Сердце в крестовом походе, рассказывает о том же морском сражении короля Англии с мусульманами под Акрой в 1191 году, которое описал с противоположной стороны Баха ад-Дин: «Флот английского короля после овладения Кипром направился к Акре, осажденной крестоносцами, и близ этого города встретил мусульманский корабль. Король, заметив корабль, приказал Петру из Бара, начальствовавшему на одной из галер, отправиться узнать, кто на нем. Петр донес, что ему отвечали, будто бы этот корабль принадлежит королю Франции. Ричард тотчас же подошел к кораблю, но, слыша на нем нефранцузский язык и не замечая знака христиан, был изумлен при ближайшем рассмотрении и величиной, и прочностью постройки судна, на котором возвышались три большие мачты. Бока его были выкрашены зеленым и желтым цветами, и он, по-видимому, был наполнен всякого рода провизией. Кто-то, видевший в Бейруте, как его нагружали, уверял впоследствии, что на нем помещалось всякого рода оружие, тяжестью на 100 верблюдов, а именно: пращи, луки, копья и т. п. Кроме того, на нем находилось бесчисленное количество провизии, множество сосудов с греческим огнем и двести штук самых ядовитых змей, предназначенных на погибель христианам (думаю, что насчет змей хронист позволил себе поэтическую вольность, тем более, что змеи с равным успехом могли жалить и мусульман. — А. В.). На корабле присутствовали семь эмиров (здесь эмир, очевидно, в значении «полевой командир», а не правитель какой-либо области. — А. В.) и до 80 отборных турок. Для лучшего осведомления о нем к нему начали приближаться и другие галеры; им отвечали, что это генуэзцы и идут в Тир; но такие ответы вызывали большие подозрения, и один из наших галерных начальников уверял, что корабль — сарацинский, и вызвался доказать то, хотя бы предприятие стоило ему жизни. Король приказал ему следовать на веслах, и, когда галера подошла близко, экипаж корабля на приветствия английских моряков отвечал залпом стрел. Заметив это, король дал распоряжение напасть на корабль; стрелы полетели с обеих сторон. Так как ветер был ничтожен, то ход корабля уменьшился; но наши галеры хотя и окружили его отовсюду, не могли ничего сделать: так прочна была его постройка и так упорно и отчаянно защищались сарацины. Наши, не имея сил одолеть противника, начали ослабевать в нападении. Непобедимый Ричард, которого отвага ничем не могла быть охлаждена, кричал изо всех сил: «Неужели вы дадите кораблю уйти, не коснувшись его? О срам! После стольких побед вы уступаете теперь трусливо! Нельзя отдыхать в виду неприятеля, посланного вам судьбой. Знайте, что вы будете повешены на крестах или наказаны унизительной смертью, если дадите уйти неприятелю». Англичане, почувствовав отвагу, приблизились к кораблю и, забросив веревки на руль, пытались задержать ход; другие же при помощи этих веревок успели даже перескочить на борт. Турки, сопротивляясь с упорством, перерубили одним руки, другим ноги и голову и побросали в море. Англичане, пылая местью, пошли с яростью на приступ, сцепились с кораблем и напали на турок, которые продолжали упорную защиту; воодушевленные отчаянием, они всеми силами давали отпор нападающим. Тогда англичане, бросившись на нос корабля, привели турок в беспорядок; но они, соединившись и став тесно друг с другом посередине корабля, решились храбро умереть или отразить неприятеля. Это были все молодые люди, хорошо вооруженные и привыкшие к военному делу. Долго боролись с обеих сторон; падали и христианские, и мусульманские воины. Между тем турки, сражаясь постоянно с отчаянием, принудили англичан отступить и очистить корабль. Тогда последние, возвратившись на свои галеры, оцепили его со всех сторон и искали нового и более удобного места для приступа. Король, видя опасность, которой подвергались его люди, и невозможность покорить турок, сохранив в то же время корабль с оружием и припасами, которыми он был нагружен, приказал своим галерам разбить корабль своими железными шпорами. Галеры, приступив к такому маневру, ударили изо всей силы в бок корабля и пробили его; он пошел немедленно ко дну. Турки, спасаясь от погибели, бросились в волны, но наши одних перебили, других утопили. Король спас 35 человек, между которыми были эмиры и люди, искусные в построении машин; все же остальные погибли; оружие, змеи и весь груз утонул. Сарацины, смотревшие с высоты соседних гор и бывшие свидетелями такого поражения, отправились, исполненные печали, донести о том Саладину».

Принципиальная разница между рассказами Баха ад-Дина и автора «Итинерария короля Ричарда» о морском сражении у Акры в одном. Биограф Саладина настаивает, что мусульмане сами пробили борта своего корабля, чтобы он пошел ко дну и не достался «неверным» со всем своим ценным грузом, на 700 с лишним лет предвосхитив хорошо знакомый всем нам подвиг «Варяга» и «Корейца». Английский же хронист настаивает, что борта сарацинской галере пробили моряки-крестоносцы, когда отчаялись захватить ее. В данном случае больше доверия вызывает свидетельство автора «Итинерария короля Ричарда», поскольку очень трудно вообразить, как мусульмане, находясь на судне, могли бы быстро проломить борта своего корабля, чтобы он мгновенно затонул. Ведь кингстонов на галерах не было, как не было еще и пороха, чтобы взорвать судно. А вот греческий огонь, если верить английскому хронисту, на сарацинской галере был (хотя это, может быть, такая же фантазия, как и змеи). И его-то как раз мусульмане могли бы использовать для сожжения своего корабля, если действительно хотели его уничтожить. Но, скорее всего, они до последнего надеялись прорваться в осажденную Акру, чтобы помочь своим единоверцам, поэтому топить корабль пришлось крестоносцам. Более вероятной кажется версия намеренного потопления корабля крестоносцами, когда они отчаялись захватить его.

Баха ад-Дин продолжал: «Враг построил огромную башню высотой в четыре этажа; первый этаж был деревянным, второй — свинцовым, третий — железным, а четвертый — медным. Башня была выше городской стены, и на ней размещались воины и оружие. Эту башню подкатили к стене так, что, насколько мы могли судить с того места, где находились, между ней и крепостным валом оставалось расстояние примерно в пять локтей. Осажденные начали забрасывать башню горящей нефтью, и так продолжалось и днем, и ночью, до тех пор, пока, по милости Аллаха, эта конструкция не оказалась объятой пламенем. Этот успех компенсировал потерю бейрутского корабля, погибшего в тот же день.

В пятницу, в 19-й день месяца, враг начал энергичный штурм города, идя на него великими силами. Однако гарнизон заранее условился с султаном, что в городе забьют в барабан, когда враг пойдет в наступление, и вот раздались звуки барабана. На них ответил барабан султана, и армия, оседлав коней, налетела на лагерь, ударив по врагу с тыла. Несколько мусульман спрыгнули в траншеи, ворвались в шатры и похитили котлы для приготовления пищи и все, что в них было. Часть добычи, захваченной в лагере, была доставлена султану и при мне разложена перед ним.

Наши воины устроили пир своим мечам (поя их кровью врагов) до тех пор, пока нападавшие на город не догадались, что их лагерь подвергся нападению. Тогда, отказавшись от штурма города, неприятель развернулся, чтобы дать бой нашей армии. В этой местности началась новая битва, которая длилась до полудня, после чего сражавшиеся разошлись по своим лагерям, одинаково измученные усталостью и жарой. В понедельник, в 23-й день, из города вновь послышались тревожные удары барабана, и султан ответил на них так же, как накануне. В последовавшем сражении враг обрушил на город всю свою ярость, полагая, что мы не посмеем напасть на его лагерь; однако мусульманские войска заставили врага осознать его заблуждение. Мусульмане вновь ворвались в шатры неприятеля и вернулись с богатой добычей. Осаждающие были предупреждены сигналами тревоги и вернулись в лагерь, чтобы противостоять нашим воинам, которых они в великом множестве обнаружили в пределах лагеря, обнесенного рвами и стенами. Последовала жестокая схватка, в которой были убиты двое мусульман и многие получили ранения. В этот день произошло весьма примечательное событие. В то самое утро для участия в священной войне прибыл один старец, уроженец Мазандарана, который, увидев, что идет бой, получил от султана разрешение принять участие в этом сражении; он яростно налетел на врагов и тут же принял мученическую смерть.

Итак, когда франки обнаружили, что мусульмане проникли за пределы их траншей и стен (т. е. на территорию лагеря), их охватила злость, франкские всадники вскочили на своих коней и, сопровождаемые пехотинцами, вылетели за пределы траншей, атаковав мусульман. Наши войска держались стойко, не отступая со своих позиций; обе стороны сошлись в отчаянной схватке. Враги, видя спокойную отвагу, которую демонстрировали мусульмане, воспользовались паузой в бою, чтобы получить разрешение султана на то, чтобы прислать ему посла. Этот гонец сначала направился к ал-Малику ал-Адилю, который вместе с ал-Маликом ал-Афдалем доставил его к правителю. Тогда он передал ему послание, смысл которого заключался в том, что король Англии желает встретиться с султаном. Султан без колебаний тут же дал следующий ответ: «Королям не принято встречаться без достижения предварительных договоренностей; ибо после того, как они побеседуют и явят друг другу знаки взаимного доверия, естественного в подобных обстоятельствах, им будет зазорно воевать друг с другом. Поэтому совершенно необходимо сначала провести предварительные переговоры и чтобы в качестве посредника между нами выступил надежный толмач, который бы объяснял каждому из нас слова другого. Как только будут проведены предварительные переговоры, встреча состоится, если такова будет воля Аллаха».

В субботу, в 28-й день месяца, вражеская конница и пехота совершили вылазку из лагеря и напали на подразделение нашей армии, стоявшее лагерем на берегу моря к северу от города. Как только султану стало известно об этом, он вскочил в седло, войска последовали его примеру, и между двумя армиями завязался бой. С нашей стороны погибли несколько бедуинов и курдов, а враг понес великие потери. К султану доставили одного пленника в полном боевом облачении и верхом на коне. Сражение длилось до наступления темноты, которая разделила воюющие стороны.

В воскресенье, в 29-й день, вдоль берега Нахр ал-Халв в наступление двинулся крупный отряд врагов и напал на часть нашего авангарда. Завязался жаркий бой, во время которого один из мусульман был захвачен в плен и убит, а затем сожжен. Мусульмане тоже, захватив в плен одного из врагов, казнили его, а тело его было предано огню. Я лично видел пламя одновременно полыхавших костров.

Мы постоянно получали известия от находившихся в городе; они умоляли нас отвлечь внимание врага на себя, жалуясь, что им приходится сражаться и днем, и ночью. Они также сообщали нам, что силы у них на исходе, потому что они вынуждены постоянно находиться на стенах, чтобы отбивать атаки врага, ставшие непрерывными после прибытия короля Англии. После этого этот правитель (т. е. Ричард) заболел болезнью, которая едва не свела его в могилу; король французов также выбыл из строя, но это лишь увеличивало самонадеянность и упрямство осаждающих.

У сестры английского короля было двое слуг — тайных мусульман, которых она приняла на службу в Сицилии; ее муж ранее был королем этого острова, а после его смерти ее брат, проезжая через Сицилию, забрал ее с собой и препроводил к армии. Двое этих слуг бежали в мусульманскую армию. Султан принял их очень милостиво и одарил знаками своей благосклонности.

Маркиз (Конрад Монферратский) опасался, что если он останется (там, где он находился), то его захватят в плен, а Тир вернут бывшему королю, захваченному в плен султаном, чтобы компенсировать ему пребывание в заключении, которому он подвергся, защищая мечом дело франков. Уверенный в том, что дела будут развиваться именно таким образом, в понедельник, в 30-й день месяца жумада I, маркиз бежал в Тир. Чтобы вернуть его, вдогонку были направлены священнослужители, но он не пожелал выслушать их и на корабле отправился в Тир. Отъезд маркиза оказался большой потерей для франков, ибо он был здравомыслящим, опытным и смелым.

В 30-й день месяца жумада I в лагерь прибыл отряд из Синжара под командованием Мужахид ад-Дина Биринкаша, религиозного и сведущего человека, всеми силами стремящегося принять участие в войне с захватчиками. Султан вышел встретить гостя и оказать ему почести; он принял его в собственном шатре и осыпал знаками почтения, после чего отвел его отряду позицию в левом крыле армии. Прибытие этого предводителя вызвало у султана величайшее удовольствие. Затем прибыло мощное войско, часть египетской армии под командованием Илм ад-Дина Куржи Сейф ад-Дина Сонкора, давдара (государственного секретаря) и ряда других лиц высокого звания. Затем во главе войск Мосула прибыл Ала ад-Дин, повелитель этого города. Султан приветствовал его в ал-Харрубе, приняв с величайшими почестями. Это войско оставалось в том месте до следующего утра, т. е. 2-го дня месяца жумада II; затем его предводитель устроил смотр своему войску на виду у врага, и султан также принял участие в смотре. Ала ад-Дина сначала разместили в шатре султана; Салах ад-Дин послал ему самые великолепные дары и облек его самыми высокими званиями, соответствовавшими рангу столь великого правителя. Затем он отвел ему позицию на правом фланге армии. В 3-й день того же месяца из Египта прибыл второй отряд. В это время франки были так озабочены ухудшением состояния здоровья английского короля, что даже на некоторое время прекратили попытки штурма города. Это была милость, ниспосланная Аллахом, ведь осажденный гарнизон был измотан до крайности и находился на последнем издыхании, поскольку баллистам удалось разрушить стены до такой степени, что они стали не выше человеческого роста. Тем временем арабские лазутчики (состоявшие на службе у султана) тайно прокрадывались в лагерь франков и похищали их добро. Они захватывали пленников без единого удара, и вот каков был способ их действия: прокравшись в шатер человека, когда тот спал, и приставив кинжал к его горлу, они будили его и знаками показывали, что стоит тому подать голос, как он будет убит; затем человека выводили за пределы лагеря и вели в расположение нашей армии. Пленник не осмеливался и рта раскрыть. Подобное совершалось множество раз.

Когда один за другим прибыли военные контингенты из всех уголков страны, мусульманская армия обрела полную силу. Выше я рассказывал о том, что король Англии прислал посла, чтобы договориться о встрече с султаном, и что султан нашел предлог отказать в ней. Некоторое время спустя прибыл тот же самый посланец, вновь доставивший точно такое же сообщение. Сначала он поговорил с ал-Маликом ал-Адилем, и этот эмир передал его сообщение султану. Было решено, что король должен иметь разрешение на оставление (своего лагеря) и что встреча должна произойти на равнине, причем король и султан должны быть окружены армиями, и что двух государей должен сопровождать переводчик. Посланец вернулся к королю с этим ответом, и из-за недуга, который терзал его повелителя, прошло несколько дней, прежде чем он прибыл вновь. После этого распространился слух, что (франкские) правители явились (к королю) и выразили свое крайнее неодобрение в связи с его намерением встретиться с султаном на том основании, что это может подвергнуть опасности дело франков. Тем не менее вскоре после этого (к нам) вновь прибыл все тот же гонец, доставивший следующее послание: «Не верьте слухам, распространяющимся относительно причин отсрочки встречи с моей стороны: лишь я один отвечаю за свои действия, я — хозяин собственных поступков, и никто не может меня принудить. Однако в течение последних нескольких дней я не мог заниматься никакими делами по причине моей болезни; только из-за нее мне пришлось отложить нашу встречу. Согласно обычаю, оказавшиеся рядом друг с другом короли обмениваются подарками и дарами. У меня есть дар, достойный того, чтобы его поднесли султану, и я прошу разрешения прислать его».

Ал-Малик ал-Адил дал на это следующий ответ: «Он может прислать свой дар при условии, что примет равноценный дар от нас». Посланец согласился на это условие и добавил: «Нашим даром могут стать заморские соколы, но сейчас они слабые, и было бы замечательно, если бы вы прислали нам несколько птиц, диких и домашних; мы скормили бы их нашим соколам, и они бы ожили, тогда мы могли бы доставить их вам».

Ал-Малик ал-Адил, прекрасно знавший, как следует разговаривать с ними, ответил в шутливом тоне: «Полагаю, королю самому необходимы куры и дичь, и это — уловка, с помощью которой он желает их получить». Разговор продолжался в течение некоторого времени, и наконец посланец спросил: «Что вы хотите получить из наших рук? Имеете ли вы что-нибудь сказать? Скажите, чтобы мы знали, чего вы хотите». Ал-Малик ответил так: «Не мы обратились к вам, но вы пришли к нам; если у вас есть что сказать, то говорите и излагайте нам вашу точку зрения; мы готовы вас выслушать». На этом беседа завершилась, и следующее известие поступило лишь в 6-й день месяца жумада II, когда к султану прибыл посол английского короля и привез с собой мусульманина-египтянина, который долгое время провел в плену. Султан, которому этот человек был передан в качестве подарка, принял его с великой лаской и множеством знаков благоволения. Посол получил почетные одежды и вернулся к своему господину. Цель этих частых визитов посла состояла в том, чтобы убедиться в наших настроениях и узнать, намерены мы сопротивляться или пойти на уступки; мы, со своей стороны, принимали послания врага по той же причине.

Враг продолжал попытки взять город штурмом и постоянно обстреливал городские укрепления из баллист до тех пор, пока каменная кладка стен не была разрушена. Население города было измучено усталостью и длительным пребыванием начеку, ибо людей было очень мало, и зачастую они лишь ценой огромных усилий выстаивали против многочисленного противника и в условиях постоянной бомбардировки. Многие по нескольку ночей подряд не имели возможности сомкнуть глаз, не отдыхая ни днем ни ночью, а осаждающие, взявшие их в кольцо, были в великом множестве и могли сменять друг друга в наступлении на город. Уменьшившийся гарнизон был вынужден разделиться на отряды, чтобы защищать стены и рвы, следить за баллистами и кораблями и галерами. Когда врагу стало известно о том печальном положении дел, о том, до какой степени пострадали городские укрепления, то он начал штурмовать город со всех сторон; отряды противника сменяли друг друга, не допуская перерывов в боевых действиях, и в бой шли свежие силы, тогда как уставшие получали передышку. В 7-й день месяца они возобновили атаку с великой яростью, обрушив на стены города все свои силы, пешие и конные. В качестве меры предосторожности они выставили людей на стенах, защищавших их траншеи, и держали там войска и днем, и ночью.

Как только султан узнал о том, что затевается (о положении дел он узнал и из донесения очевидца, и по бою барабана, каковой был условным сигналом, известным гарнизону и ему), он сел на коня и повел свое войско на врага. В тот день произошел лютый бой между двумя армиями; султан, не ведающий покоя, как мать, оплакивающая утрату ребенка, появлялся то здесь, то там, переезжая от одного отряда к другому и вдохновляя своих воинов сражаться за Аллаха. Мне говорили, что в тот день ал-Малик ал-Адил дважды лично атаковал неприятеля. Султан, в глазах которого стояли слезы, перемещался от одного отряда к другому, восклицая: «Вперед, за Ислам!» Чем больше он смотрел в сторону города и видел, каким испытаниям подвергаются горожане, каковы их ужасные страдания, тем чаще он атаковал врага с удвоенной силой и призывал своих воинов сражаться. В тот день он совершенно ничего не ел и выпил лишь несколько чашек (некоего) питья, которое прописал ему его врач. Я не участвовал в том сражении, так как приступ болезни удержал меня в моем шатре на ал-Айадийи, но с этого места я наблюдал за происходящим.

Ночью, после завершающей ночной (ал-иша) молитвы, султан вернулся в лагерь. Он был ужасно усталым и пребывал в печальном и раздраженном состоянии. Он уснул, но сон его не был спокойным. На заре он приказал бить в барабан. По этому сигналу войска стеклись со всех сторон и разбились на эскадроны, готовые возобновить вчерашнее сражение. В тот самый день мы получили из города письмо, в котором говорилось следующее: «Мы доведены до такой крайности, что у нас нет иного выхода, как сдать город. Если завтра, в 8-й день, вы ничего не сделаете для нашего спасения, мы предложим капитуляцию и не будем выдвигать никаких условий, кроме сохранения нам жизни». Это было самое грустное известие, какое только могли получить мусульмане. Этот удар поразил их в самое сердце, ибо под Акрой были собраны все войска Побережья, Иерусалима, Дамаска, Алеппо, Египта и других мусульманских стран. Более того, город удерживали самые известные в армии эмиры, храбрейшие защитники Ислама, такие как Сейф ад-Дин Али ал-Маштуб и Баха ад-Дин Каракуш, командовавшие цитаделью с самого начала осады. Султан, пораженный ударом, подобного которому ему никогда прежде не доводилось получать, страдал так ужасно, что мы боялись за его жизнь. Тем не менее он безостановочно молился Аллаху, умоляя Его о помощи и выказывая удивительное спокойствие и смирение, сочетаемые с решимостью продолжать священную войну против захватчиков, а ведь Аллах не пренебрегает воздаянием добродеющих (Коран, 9:121).

Полагая, что было бы лучше всего атаковать вражеский лагерь и ворваться в него, султан приказал всем своим войскам взяться за оружие; его воины вскочили на коней, конница сплотилась с пехотой; однако в тот день наш план не удался. Воистину, враги стояли сплошной стеной под прикрытием укреплений, они защищали себя оружием, арбалетами и стрелами. Некоторые (из наших воинов) перебрались через траншеи, но противник яростно сопротивлялся, и они не смогли выбить его с занимаемых им позиций.

Один из мусульман, преодолевших траншеи, сообщил, что видел некоего человека, франка огромного роста, который в одиночестве стоял на вершине укрепления, и при этом собственными силами удерживал мусульман на большом расстоянии; его товарищи, слева и справа от него, передавали ему камни, которые он обрушивал на наших воинов, когда те приближались к укреплению. «В этого человека, — говорил очевидец, — попало более пятидесяти стрел и камней, но ничто не отвлекло его внимания от его действий. Он продолжал сражаться и отгонять наступающих до тех пор, пока не сгорел заживо от бутыли с нефтью, брошенной в него нашими пиротехниками». Один очень мудрый старик из числа наемников был среди тех, кто в тот день пытался преодолеть вражеские траншеи. «За их укреплением, — говорил он мне, — находилась женщина, закутанная в зеленую накидку, которая стреляла из деревянного лука, ранив своими стрелами нескольких наших воинов. Наконец она была сметена нашими превосходящими силами; мы сразили ее и принесли султану лук, из которого она стреляла, и султан был сильно поражен». Битва свирепствовала в течение всего дня и завершилась лишь с наступлением ночи. Яростные атаки, которым враг подвергал город, и великая численность войск, наступавших со всех сторон и постоянно сменяемых товарищами по оружию, до такой степени подорвали силы гарнизона, несшего потери и в пешей силе, и в коннице, что мужество почти оставило осажденных. Перед ними стояла тень неминуемой смерти: они чувствовали, что не смогут долго сопротивляться, когда враги уже укрепились в их рвах и заняли внешнюю стену. Они подвели под нее подкоп и наполнили его горючим материалом, который затем подожгли и тем самым уничтожили куртину внешней стены. После этого враги хлынули в образовавшийся пролом, хотя при этом и потеряли сто пятьдесят человек убитыми и захваченными в плен. Среди пленников оказались шесть офицеров, один из которых крикнул: «Не убивайте меня, и я заставлю франков отступить»; но один курд, находившийся рядом с ним, набросился на него и заколол. Такая же участь постигла и остальных пятерых. На следующий день франки кричали (нашим воинам), чтобы они сохранили жизнь шести пленным офицерам, обещая взамен сохранить жизнь всему гарнизону; однако из города ответили, что уже слишком поздно.

Это страшно опечалило осаждающих, и на три дня они прекратили штурм города. Мы также слышали, что Сейф ад-Дин ал-Маштуб лично ездил к королю франков, предводителю осаждающих, с предложением сдать город и что он обратился к нему со следующими словами: «Мы брали ваши города, и даже тогда, когда мы брали их штурмом, по обычаю мы соблюдали условия, выдвинутые побежденными, и давали им возможность уехать туда, где они желали найти приют, относясь к ним по-доброму. Поэтому мы сдадим вам город, если вы примете наши условия». На это король ответил: «Те, кого вы захватывали, были нашими слугами и рабами; и вы тоже наши рабы. Я решу, как мне поступить». Нам сообщили, что после этого ал-Маштуб заговорил с чувством собственного достоинства и произнес длинную речь, в которой, среди прочих, сказал такие слова: «Мы скорее пойдем на смерть, чем сдадим город, и ни один из нас не умрет, прежде чем не сразит пятьдесят ваших лучших воинов». Потом он удалился и вернулся в город с этими новостями. Некоторые из осажденных были до такой степени напуганы ответом короля, что захватили судно и в ночь с 8-го на 9-й день покинули город и присоединились к мусульманской армии. Наиболее влиятельными из этих людей были Ибн ал-Жавали, Арсал и Сонкор ал-Вашаки. По прибытии в лагерь двое последних испугались гнева султана и спрятались так искусно, что их не смогли найти. Однако Ибн ал-Жавали был обнаружен и посажен в тюрьму (Зеред-хана).

На следующий день султан сел на коня, намереваясь совершить внезапное нападение на врага, и приказал воинам взять лопаты и другие инструменты, чтобы забросать траншеи; однако войска не оправдали его надежд, не поддержав его и отступив.

Ему кричали: «Ты погубишь весь Ислам, и в этом нет ничего хорошего!» В тот же день от короля Англии прибыли три посланника, попросившие у султана фруктов и льда. Они добавили, что на следующий день прибудет глава госпитальеров для обсуждения возможности заключения мира. Султан не рассердился, но оказал им достойный прием и позволил пройтись по базару, раскинувшемуся рядом с лагерем. Они уехали тем же вечером и вернулись к себе. В тот же день султан приказал Сарим ад-Дину Каймазу ан-Нажми возглавить атаку на вражеские траншеи. К Каймазу присоединились несколько курдских эмиров со своими отрядами, в том числе ал-Жанах, брат ал-Маштуба. Как только они достигли стен перед траншеями, Каймаз воткнул в землю древко своего знамени и защищал его в течение значительной части дня. В разгар боя подошел Изз ад-Дин Журдик ан-Нури со своим войском; все его воины спешились и приняли активное участие в сражении.

В пятницу, в 10-й день месяца жумада II (5 июля), враг тихо сидел в своем лагере, а мусульмане взяли его в оцепление. Наши отважные товарищи провели ночь в седле, при полном вооружении, надеясь, что их товарищи в Акре поддержат их, атаковав какую-либо часть вражеского лагеря, и что им удастся пробиться в него с обеих сторон, поддерживая друг друга. Таков был составленный ими план, и они были готовы осуществить его любой ценой; однако в ту ночь осажденные никак не могли совершить вылазку, ибо один из их слуг дезертировал, перейдя на сторону врага, и выдал задумку гарнизона. Поэтому франки бдительно стерегли город и с неослабным вниманием отслеживали любое действие гарнизона. В ту же пятницу три посланника из лагеря франков имели беседу с ал-Маликом ал-Адилем, но после часовых переговоров вернулись обратно, не придя ни к какой договоренности. К концу дня вся мусульманская армия находилась на равнине и была во всеоружии; так прошла ночь.

В субботу все войско франков начало готовиться к сражению, и охватившая их лагерь великая суета заставила нас поверить, что они намерены сразиться с нами в открытом бою. Пока войска выстраивались в линию, примерно сорок человек выехали из ворот, над которыми развевался флаг, и крикнули отряду мамлюков: «Позовите сюда ал-Адля аз-Зейдани, вольноотпущенника султана и правителя Сидона!» Когда этот человек подошел к ним, они вступили в переговоры по поводу вывода гарнизона из Акры; однако ими были предъявлены такие требования, что суббота прошла, а решение так и не было принято.

В воскресенье, в 12-й день месяца, прибыли письма, в которых говорилось: «Мы поклялись умереть вместе; мы будем сражаться, пока не умрем, и не сдадим город до тех пор, пока живы. Вы, со своей стороны, должны сделать все, чтобы связать силы врага и не дать ему атаковать нас. Поскольку мы исполнены решимости, то не унизьте себя перед врагом и не покажите себя трусами. Мы приняли свое решение». Человек, который вплавь добрался до нас с этими письмами, сказал, что франки приписали услышанный ими ночью великий шум прибытию в Акру большого отряда и считают, что он все еще находится в городе. «Поэтому, — сказал этот человек, — к стене подошел один франк и окликнул одного из стоявших на стене воинов, сказав ему: «Заклинаю тебя во имя твоей веры сказать мне, сколько людей прибыло в город прошлой ночью», т. е. в ночь на субботу. Ибо ночью без всякой причины поднялся великий шум, который разбудил обе армии. Человек, к которому он обратился, ответил, что прибыла тысяча конных воинов. «Нет, — ответил франк, — их было меньше, я сам их видел; они были одеты в зеленое». Прибытие отрядов (из различных мусульманских областей), подходивших один за другим, позволило нам немного отвлечь внимание врага от города, который находился на грани падения. Стены были пробиты во множестве мест, но осажденные возвели стены за старыми укреплениями и продолжали отважно сражаться, стоя на них. Во вторник, 14-й день месяца, в лагерь прибыл Сабик ад-Дин, повелитель Шейзира, а в среду, 15-й день месяца, прибыл Бадр ад-Дин Дилдарим с большим туркменским войском, которое он нанял на деньги, данные ему султаном. В четверг, 16-й день месяца, прибыл Асад ад-Дин Ширкух. Франки стояли на своем; они не желали ни заключать мир, ни принимать капитуляцию гарнизона, если все пленники, находящиеся в руках мусульман, не будут отпущены на свободу и если все прибрежные города не будут переданы христианам. Было предложено сдать город и отдать франкам все, что в нем было, за исключением населения, но они отвергли это предложение. Затем, в дополнение к прежним условиям, им был предложен крест распятия, но они упорствовали в своих требованиях и вели себя крайне надменно. С нашей стороны были проявлены все дипломатические ухищрения; (в этих переговорах) они использовали все свои хитрости; но задумал для них Аллах Свой ход. Ведь делает Он ход наилучший против тех, кто козни строит (Коран, 3:42).

В пятницу, в 17-й день месяца жумада II, из города вплавь выбрался гонец, доставивший письма. В них нам сообщали, что гарнизон доведен до крайности и слишком слаб, чтобы защищать пролом, который к тому времени стал очень большим; люди видели перед собой призрак смерти и боялись, что все будут преданы мечу в случае взятия города штурмом. Поэтому они заключили мирное соглашение, по которому город и все, что в нем находилось — военные машины, припасы и корабли, — должно было достаться франкам, которые, кроме того, должны были получить двести тысяч золотых монет (динаров) и пятьсот незнатных пленников, а также сто знатных пленников, которые будут указаны франками; осажденные также обещали отдать крест распятия. Как только эти условия будут приняты, мусульманам с женами и детьми предстояло в целости оставить город, взяв с собой принадлежащие им деньги и личное имущество. Кроме того, франки настояли на выплате четырех тысяч золотых монет маркизу, потому что этот договор был заключен благодаря его посредничеству. Когда султан ознакомился с содержанием писем, доставленных из города, он выразил крайнее неудовольствие. Новость произвела на него глубочайшее впечатление, и он созвал совет, чтобы сообщить своим приближенным о случившемся и посовещаться с ними, как ему поступить. Советники разделились во мнениях, и султан отверг оба предложенных ими плана. Исполненный тревоги, в ту ночь он отправил пловца обратно в город, снабдив его посланием, в котором выражалось официальное неодобрение договора, содержащего подобные условия. Он по-прежнему пребывал в этом состоянии (тревоги), когда мусульмане вдруг увидели, как над стенами города взмыли знамена неверных, поднялись кресты и личные штандарты (их предводителей), а на укреплениях заполыхали факелы. Это было в пятницу, в 17-й день месяца жумада II 587 г. (12 июля 1191 г.).

Франки дружно подняли великий крик радости, а мусульмане были потрясены этим ужасным ударом, и сердца верующих в единого Бога преисполнились горя. Тогда люди читали мудрые слова Корана: «Мы приходим в этот мир от Аллаха и к Нему возвращаемся», и лагерь [мусульман] наполнился плачем и стенаниями. Каждое сердце горевало сообразно степени веры, и каждый человек страдал от этого несчастья сообразно степени своей веры. И они неожиданно для себя обнаружили, что [без одобрения султана] оказался исполнен договор между городом и франками, и маркиз въехал в город с королевскими штандартами, и в тот же день установил их там, где прежде развевались знамена Ислама; один он укрепил на замке, один на минарете пятничной мечети, один — на башне Сражения. Всем мусульманам было велено собраться в одной определенной части города. В это время мне довелось быть на дежурстве в шатре султана, и, видя, что он страдает, я попытался утешить его всеми подобающими для такого случая способами, умоляя его подумать о будущем (других) городов на Побережье и о самом Иерусалиме, а также о том, как освободить мусульманских пленников из Акры. Это было в ночь на субботу, 18-й день месяца. Наконец он решил, чтобы войска мусульман покинули то место, где находился их лагерь, поскольку больше не было никакого смысла держать врага в окружении; поэтому он велел ночью отправить багаж в то место у Шефраама, где стоял ранее. Сам он остался на прежнем месте с небольшим конным отрядом, чтобы следить за действиями противника и за судьбой населения. В течение всей этой ночи, до самой зари, наши войска снимались с места и уходили; однако султан все еще питал надежду, что по милости Аллаха франки, опьяненные своим успехом, выйдут на открытую местность и нападут на него. В этом случае у него была бы возможность налететь на них и отомстить им за все то зло, которое они ему причинили, при этом предоставив Аллаху решать, кому Он дарует победу. Однако франки не сделали ни одного шага в его сторону, они занимали Акру и обустраивались в городе.

Султан оставался в этом месте до утра 19-го дня, а затем отправился туда, где находился багаж. В тот день (из города) вышли (три франка), которых сопровождал казначей, который прибыл, чтобы говорить от имени Баха ад-Дина Каракуша. Они прибыли за инструкциями относительно денег и пленников, оговоренных в условиях договора. Их приняли с почестями, и они остались на ночь, а в 21-й день месяца отправились в Дамаск, также по делу, связанному с пленниками. Султан тоже направил своего посла к франкам, чтобы получить информацию о последних событиях, а также узнать, какой срок будет отпущен для того, чтобы выполнить условия договора, которые должны были лечь в основу перемирия.

В последний день вышеозначенного месяца франки вышли и, следуя вдоль берега моря до северной части города, вытянулись в длинную линию, причем и их пехота, и их конница были приведены в боевой порядок. Авангард сообщил султану об этом маневре, и он, приказав бить в барабан, вскочил на коня и отправил значительное подкрепление авангарду. Сам он остался позади, чтобы дать мусульманским войскам время оседлать коней и собраться. Как только подкрепление добралось до авангарда, мусульмане вступили в яростную схватку с врагом. Авангард сразу же пошел в наступление и заставил отступить вражеский отряд, находившийся прямо перед ним, сметя неприятельскую конницу. После этого конница бросила пехоту и пустилась в бегство. Беглецы думали, что в тылу авангарда должна быть засада; поэтому они бросились прямиком в свой лагерь, а наш авангард насел им на пятки, убив около пятидесяти человек и продолжая преследование до самых вражеских траншей. В тот же день послы франков, уехавшие в Дамаск, чтобы узнать о положении находящихся там христианских пленников, увезли с собой четырех из главнейших. К вечеру прибыли люди, которым было поручено подготовить список мусульманских пленников, удерживаемых в Акре. Обе стороны продолжали обмениваться гонцами до 9-го дня следующего месяца.

В тот день Хусам ад-Дин Хусейн ибн Барик ал-Махрани выехал (из Акры) с двумя офицерами короля Англии. Он объявил, что король Франции отправился в Тир и что они прибыли, чтобы обсудить вопрос о пленных и взглянуть на крест распятия, если таковой находится в мусульманском лагере, или узнать, не увезли ли его в Багдад. Крест был им показан, и когда они его увидели, то проявили наиглубочайшее благоговение, простершись перед ним на земле так, что их лица уткнулись в пыль, и раболепно кланяясь ему. Они сообщили нам, что франкские правители приняли выдвинутое султаном предложение, в соответствии с которым он брался передать им то, что было обозначено в договоре, в три приема с интервалами в один месяц. После этого султан направил в Тир гонца с богатыми подарками, великим множеством благовоний и красивых одежд в качестве дара королю Франции. Утром 10-го дня месяца ражаб Ибн Барик и его спутники вернулись к английскому королю, а султан с его личными друзьями и войсками гвардии направился к холму рядом с Шефраамом. Остальное войско устроилось как можно удобнее в месте, отделенном от прежнего лагеря султана одной лишь равниной. Между двумя армиями постоянно сновали гонцы, которым было поручено вести переговоры об условиях долговременного перемирия. Так продолжалось до тех пор, пока мы не собрали нужную сумму денег и ряд пленников, которых, в соответствии с требованиями франков, должны были передать им по истечении первого срока. Итак, мы должны были передать им крест распятия, сто тысяч золотых монет (динаров) и шестнадцать сотен пленных. Представители франков, которым было поручено проверить, что мы действительно подготовили требуемое для первой выплаты, доложили, что все условия нами выполнены, только пленников, которых они особо перечислили по именам, еще не удалось собрать вместе. Поэтому они затягивали переговоры до истечения первого периода. В тот день, а это был 18-й день месяца ражаб, франки прислали за тем, что им причиталось, и султан ответил им следующим образом: «Вы должны выбрать одно из двух: либо вернуть нам наших товарищей и принять от нас то, что вам причитается за этот период, и мы дадим вам заложников в обеспечение нами условий следующей выплаты; или же принять отправляемое нами сегодня и прислать нам заложников, которые будут удерживаться до тех пор, пока вы не вернете нам захваченных вами в плен». Послы ответили: «Мы не сделаем ни того ни другого; пришлите нам выплату, срок которой настал, и примите нашу торжественную клятву в том, что ваши товарищи будут вам возвращены». Султан отверг это предложение, ибо знал, что если он отдаст им деньги, крест и пленных, а наши люди останутся в плену у франков, то не будет никакой уверенности в том, что враг не совершит вероломно предательства, которое нанесло бы тяжкий удар по Исламу. Когда король Англии увидел, что султан мешкает с выполнением вышеупомянутых условий, он повел себя предательски по отношению к пленным мусульманам. Ранее он обещал сохранить им жизнь, если они сдадут город, добавляя, что отпустит их на свободу и позволит уйти с женами и детьми, захватив с собой все движимое имущество, если султан пришлет то, по поводу чего была достигнута договоренность. Если бы султан не выполнил эти условия, то им предстояло бы стать рабами. И вот король нарушил сделанные им торжественные обещания, открыто проявив намерения, которые прежде скрывал; он совершил то, что намеревался совершить, как только получит деньги и взятых в плен франков. Так говорили впоследствии люди из его народа. Во вторник, 27-й день месяца ражаб, в четыре часа пополудни король выступил из лагеря со всей армией франков — пехотой, конницей и легковооруженными воинами — и прошел до источников у подножия холма ал-Айадия, куда заранее были доставлены его шатры. Как только франки вышли на середину равнины между этим холмом и Талл Кисаном, где стоял авангард султана, они вывели мусульманских пленников, которым в тот день Аллахом было суждено принять мученическую смерть, общим числом более трех тысяч человек. Все они были связаны веревками. Франки дружно налетели на них и хладнокровно истребили их мечами и копьями. До этого авангард предупредил султана, что враги сели на коней, и он послал подкрепление, но подошло оно уже после окончания массового убийства. Как только мусульмане увидели, что творят с пленными, они атаковали франков, и в результате последовавшего за этим боя, продолжавшегося до наступления темноты, разделившей сражающихся, с обеих сторон были убитые и раненые. На следующее утро наши люди вышли, чтобы осмотреть место этой бойни, и нашли всех принявших мученическую смерть за свою веру мусульман распростертыми на земле. Некоторых они узнали. Это стало для них ужасным горем. Враг пощадил только важных персон и тех, кто был достаточно сильным и мог работать. Эта дикая резня объяснялась множеством причин. Согласно некоторым из них, пленные были убиты в отместку за смерть тех, кто ранее был убит мусульманами; согласно другим, английский король, собиравшийся в поход для захвата Аскалана, считал неразумным оставлять в Акре такое большое количество пленных. Аллах ведает, какова была истинная причина».

Надо сказать, что в данном случае Баха ад-Дин лукавит. Саладин не собирался возвращать ни Животворящий Крест, которого у него просто не было, ни пленных, которые, скорее всего, были убиты или умерли еще до того, как поступило предложение об обмене. Султан просто тянул время, сознавая, что Ричард не рискнет оставить несколько тысяч пленных мусульман в Акре без охраны, сопоставимой по численности с количеством пленных, а без нескольких тысяч своих воинов, которых пришлось бы оставить для охраны пленных, английский король не рискнул бы выступить в поход на юг.

Ричард настаивал на скорейшем освобождении пленников и доставке Животворящего Креста. Он решил быстро развить свой успех, и у него не было времени возиться с пленными, как и Саладин четырьмя годами ранее, когда он один за другим захватывал города крестоносцев. Но султан предпочитал пленных отпускать, а Ричард решил большинство пленных уничтожить в отместку за истребление пленных тамплиеров и госпитальеров после битвы при Хиттине. Две тысячи семьсот пленников были собраны перед стенами Акры вместе с примерно тремя сотнями женщин и детей из их семей. Связанные веревками, они были зарублены крестоносцами.

А вот как осада Акры выглядит с христианской точки зрения. Бернард Казначей следующим образом описывает войну Ричарда Львиное Сердце с Саладином: «Когда король Ричард завоевал остров Кипр и захватил в плен императора (одного из Комнинов, бежавшего из Константинополя от жестокостей Андроника и провозгласившего себя императором на о. Кипр), он повелел тамплиерам охранять этот остров и намеревался отдать им его совершенно; они говорили, что не возьмут острова, но будут его охранять. После того король пошел далее по морю и увез с собой императора, его жену и дочь. Таким образом он прибыл к городу Акре (8 июня 1191 г.). Король Франции (Филипп II) узнал, что приехал король Англии и что он уже женат; хотя это обстоятельство оскорбляло его[17], тем не менее он вышел к нему навстречу и был столь вежлив (be si grant cortoisie), что сошел с коня и, как говорят, взял жену короля Ричарда на руки и перенес ее с лодки на берег. После прибытия и король Ричард, и король Франции ежедневно подступали к Акре.

При одном таком штурме французам случилось ворваться силой между двух стен; при этом был убит маршал Франции. Осада продолжалась уже более года, и турки терпели большой недостаток в людях и в съестных припасах; они просили Саладина подумать о их освобождении, ибо не могли долее держаться. Саладин понимал хорошо, что осажденные сильно терпели, и это огорчало его. Он просил обоих королей вступить с ним в перемирие, пока он успеет переговорить с жителями города, и дать ему для того один день. В течение этого перемирия был заключен мир на следующих условиях. Саладин сдает Акру королю Франции и обещает выдать ему Святой Крест и выпустить на свободу по одному христианину за каждого сарацина в городе, а за эмиров и знатных людей дать приличный выкуп. Для возвращения Креста и для уплаты выкупа был назначен день. Когда мир был заключен, христиане вступили в Акру и посадили сарацин в темницу. Король Франции получил замок Акры и поставил там свой гарнизон; король Англии поместился в доме тамплиеров. Так была взята и сдалась Акра, в год от воплощения Господня 1191-й (13 июля).

Граждане Акры и те, которые имели там собственность до завоевания города сарацинами, отправились по своим домам и хотели удержать их за собой; но наемные всадники (вероятно, участники Третьего Крестового похода из числа крестоносцев, прибывших из Европы; не исключено также, что речь идет о туркополах. — А. В.), овладев их собственностью, не возвращали ее, ибо они ничего не желали знать и притом завоевали ее у сарацин. Граждане Акры явились к королю Франции и молили о пощаде, прося не дозволять грабить их, ибо они не закладывали и не продавали своей собственности, но сарацины отняли ее у них; так как Господь Бог возвратил эту собственность христианам, то было бы несправедливо лишить их ее, и просили его именем Бога оказать им защиту. Король сказал, что он сделает это охотно. Он пригласил короля Англии и баронов войска. Когда они собрались, король предложил им, сообразно с просьбой граждан Акры, возвратить им их наследие; потом он говорил им, что они пришли в эту страну не для того, чтобы приобретать дома и наследия, но чтобы помочь стране и вручить ее христианам; а так как они завоевали страну, то он держится того мнения, что по справедливости не следует терять имущество тем, кому оно принадлежит: таков был его совет. Все согласились с этим и объявили, что так должно поступить. Таким образом, оба короля и все прочие постановили, что всякий, кто может доказать надлежащим свидетельством свои права на наследство, получит его. Потом было постановлено, что рыцари, овладевшие домами в Акре, будут жить вместе с теми, кому они принадлежат, и занимать часть дома, пока рыцарям будет то угодно (такое соседство, прежних владельцев явно не порадовало, но это было по крайней мере лучше, чем ничего. — А. В.).

Когда наступил тот день, в который Саладин должен был выдать Святой Крест королю и заплатить выкуп за эмиров, находившихся в Акре, султан просил короля Франции назначить ему другой день, так как он не успел еще приготовить всего; король согласился. Когда наступил и этот день, Саладин опять ничего не прислал и просил новой отсрочки (очевидно, Саладин находился в крайне затруднительном положении. Если пленных христиан султан еще мог собрать, то Животворящего Креста у него просто не было. А этот Крест для Ричарда и остальных крестоносцев значил даже больше, чем освобожденные пленные. Признаться же в том, что мусульмане уничтожили (или утратили по халатности) одну из главнейших святынь христианского мира, Саладин никак не мог. Такое признание настроило бы против него всех христиан и толкнуло бы новых рыцарей в ряды крестоносцев. И после такого признания английский король вряд ли бы смог заключить перемирие с султаном, поскольку это вызвало бы гнев всего его войска. — А. В.). Король рассердился, видя, что султан обманывает его таким образом; он назначил ему снова день и объявил, что если он не представит всего, что должен представить, то всем сарацинам, находящимся в Акре, будут отрублены головы. Когда наступил назначенный срок, султан опять ничего не сделал. После того король приказал взять сарацин, кроме эмиров (в данном случае, вероятно, офицеров из высшего командного состава, за которых рассчитывали получить выкуп или обменять на своих знатных пленников. — А. В.), и отвести их в укрепление Акры, где им отрубили головы. Он пощадил эмиров, потому что война не была еще окончена, и с целью обмена, если попадется в плен какой-нибудь барон. Одну половину этих эмиров держал при себе король Франции, а другую — король Англии. Когда Саладин сдал Акру, он удалился в свою страну и, отправив людей к Аскалону, завоеванному им у христиан, приказал срыть этот город из опасения, чтобы христиане не осадили его».

Как пишет Мишо, «оба короля не слишком спешили, поглощенные другими заботами. Погрузив… свои войска на корабли, один — в Марселе, другой — в Генуе, они почти одновременно прибыли на Сицилию, где в это время шла междоусобная война. После смерти короля Сицилийского Гильома его наследница Констанция вышла замуж за германского императора Генриха VI и предоставила ему свои права на наследие отца. Но побочный брат Констанции, Танкред, используя свою популярность среди населения, бросил в тюрьму вдову покойного короля Иоанну и силой оружия захватил власть на острове. Прибытие вождей крестоносцев в Мессину сильно обеспокоило Танкреда. В лице Филиппа он боялся союзника Генриха VI, в лице Ричарда — брата вдовствующей королевы. Покорностью и угодливостью он сумел расположить к себе французского короля, но Ричард, умаслить которого было гораздо труднее, потребовал приданого королевы Иоанны и овладел двумя фортами мессинской крепости. Англичане вступили в схватку с воинами Танкреда, и вслед за этим знамя английского короля взвилось над Мессиной. Последнее обстоятельство глубоко возмутило Филиппа, считавшего Ричарда своим вассалом по землям во Франции, и он потребовал снятия знамени. Ричард, снедаемый яростью, все же уступил».

Крестоносцы все прибывали и прибывали. В апреле 1191 года король Франции Филипп Август высадился со своими войсками в окрестностях Акры, а вслед за ним, в начале июня, прибыл его злейший соперник в Европе английский король Ричард Львиное Сердце.

Тридцатитрехлетний рыжеволосый гигант Ричард, слывший умелым воином, способным в бою одолеть любого из тюркских эмиров, и опытным и талантливым полководцем, навел на мусульман уныние. Победа над Ричардом, возглавившим небывало сильное войско крестоносцев, казалась труднодостижимым делом. Король сразу завязал переговоры с Саладином. Но параллельно стал готовиться к штурму Акры, население которой голодало.

По утверждению Мишо, французский король в лагере крестоносцев под Акрой «был встречен как Божий ангел; присутствие его оживило храбрость и надежды христиан, уже два года бесплодно стоявших под Птолемаидой. Благодаря столь значительному подкреплению и всеобщему энтузиазму, который оно вызвало, теперь христиане, казалось бы, без большого труда могли овладеть желанным городом. Но этого не произошло.

Руководствующийся более духом рыцарственности, чем политическими соображениями, Филипп не пожелал в отсутствие Ричарда браться за дело; это повышенное благородство оказалось губительным, поскольку дало время мусульманам хорошо подготовиться и, в свою очередь, дождаться подкреплений.

Между тем в данный момент положение Саладина было неблестящим. Всю зиму провел он на горе Карубе. Постоянные боевые схватки, недостаток продовольствия и болезни ослабили его армию. Он и сам свалился от недуга, который врачи не умели лечить и который мешал ему следовать за воинами на поля сражений. Он снова и снова обращался за помощью в соседние регионы, а имамы во всех мечетях призывали правоверных подняться за дело ислама. И вот в то время как Ричард из своих соображений медлил в пути, новые толпы готовых биться за веру стекались со всех сторон в лагерь «друга и знамени Пророка», как величали Саладина во всех проповедях.

По выходе из Мессины английский флот был рассеян бурей, и три корабля погибли у берегов Кипра. С великим трудом собрав остальные суда, король подошел к бухте Лимасса, но местный властитель — то был некий Исаак из фамилии Комнинов, присвоивший пышный титул «император», — отказал Ричарду в приеме. Чтобы усмирить подобного «императора», много времени не понадобилось. Заковав его в серебряные цепи, Ричард потребовал от жителей Кипра половину их имущества и вступил во владение островом, переименовав его в «королевство».

Нельзя не отметить, что Кипрское королевство оказалось самым устойчивым из всех владений крестоносцев: оно просуществовало более трехсот лет. Под шум победных восторгов Ричард отпраздновал в Лимассоле свою свадьбу с Беранжерой (Беренгарией) и только после этого отправился в Палестину, волоча за собой пленного Исаака, а также его дочь, которая, по слухам, стала опасной соперницей новой королевы.

Прибытие английского короля под Птолемаиду было встречено всеобщим ликованием и фейерверком. И это не казалось удивительным: с присоединением англичан осажденный город увидел перед своими стенами все самое отборное, что имела Европа среди полководцев и рядовых воинов. Видя башни Птолемаиды и лагерь христиан, где были построены дома, разбиты улицы и двигались несметные толпы, можно было подумать, что перед тобой два соперничающих города, готовые к войне друг с другом. В христианском стане говорили на стольких языках, что у мусульман не хватало толмачей для допроса пленных. Каждый из народов имел не только свой язык, но и свой характер, свои нравы, свое оружие; и лишь во время битвы все воодушевлялись единым рвением и жаром. Присутствие двух монархов подняло общий боевой дух, и осажденный город не смог бы долго держаться, если бы несогласие, вечный враг христиан, не вступило в их лагерь вместе с Ричардом.

Филипп не мог без досады слушать нескончаемые восхваления английского короля в связи с приобретением Кипра, тем более что Ричард отказал ему в половине завоеванного, хотя согласно договору в Везиле был обязан это сделать. Армия Ричарда оказалась много большей, чем армия Филиппа, и оплачивалась она щедрее — богатства Кипра дали для этого необходимые ресурсы; это больно било по самолюбию французского короля, завидовавшего вассалу, превосходившему его не только храбростью, но и могуществом. Возобновились прежние споры о иерусалимском престоле. Филипп принял сторону Конрада; этого стало достаточно, чтобы Ричард вступился за права Лузиньяна. Все войско крестоносцев тотчас разделилось на две части: на одной стороне оказались французы, немцы, тамплиеры, генуэзцы; на другой — англичане, пизанцы и госпитальеры. И взаимная рознь, нарастающая с каждым днем, едва не дошла до драки с оружием в руках. Где уж тут было до совместной борьбы с сарацинами! Когда Филипп шел на приступ, Ричард пребывал в бездействии в своей палатке, и осажденные постоянно имели против себя только половину крестоносцев. В результате, несмотря на то что армия осаждающих более чем удвоилась, она стала менее опасной для мусульман.

В довершение этих бед оба короля вдруг опасно заболели. И злобная недоверчивость их была столь велика, что каждый обвинял другого в посягательстве на свою жизнь! Саладин, более великодушный, посылал своим коронованным врагам фрукты, прохладительное питье и даже врачей. Но и это лишь увеличивало вражду: каждая партия упрекала монарха противной стороны в предательских сношениях с врагом!

Только выздоровление, сначала Филиппа, затем и Ричарда, вывело крестоносцев из состояния летаргии и на время успокоило это неизбывное соперничество. В отношении династического спора было принято компромиссное решение: Ги де Лузиньян сохранял королевский титул, а наследовать ему должны были Конрад и все его потомство. Установили также порядок и очередность, которую оба монарха должны были соблюдать в руководстве осадными операциями и борьбой с армией Саладина. И тут-то выяснилось, что упущенное время никогда не проходит бесследно.

Мусульмане сумели максимально использовать междоусобные распри своих врагов. Подойдя к стенам Птолемаиды, осаждающие встретили такое сопротивление, которого никто не ожидал, даже удвоение их армии и полное согласие руководства не сразу принесли плоды. Дважды крестоносцы ходили на приступ и оба раза ни с чем возвращались назад. А сколько еще жарких схваток и битв произошло после этого! Но никакие препятствия не могли остановить вдруг пробудившуюся решимость христиан. Когда их деревянные башни и тараны превращали в груды золы, они рыли подкопы, настилали холмы, достигавшие уровня стен крепости, атаковали главные башни. Неся большие потери, отрезанные от помощи извне, осажденные пали духом, и комендант крепости предложил Филиппу Августу капитуляцию на условиях сохранения жизни и свободы всем обитателям Птолемаиды.

Но теперь, чувствуя свою силу, вожди крестоносцев проявили неуступчивость. От их имени Филипп заявил, что капитуляция может быть принята лишь при условии возвращения мусульманами Иерусалима и всех других завоеванных ими городов. Подобное требование, — а выполнение его было не в их власти, — повергло в уныние эмиров осажденного города. Переговоры продолжались и в конце концов, после новых штурмов и неудавшейся попытки осажденных тайно выйти из города, завершились соглашением о сдаче на более реалистических условиях. Мусульмане должны были вернуть христианам Животворящий Крест и тысячу шестьсот пленных, а также уплатить вождям двести тысяч золотых; гарнизон же и все население Птолемаиды оставались во власти победителей до окончательного выполнения обязательств побежденных.

Когда Саладин в своем лагере узнал об этой договоренности, он созвал эмиров, чтобы принять окончательное решение. Но было поздно: над городом уже развевалось знамя христиан.

Так завершилась осада Птолемаиды, длившаяся около трех лет и стоившая крестоносцам больше мужества и крови, чем было бы потребно для завоевания всей Азии: более ста тысяч христиан пали жертвами меча и болезней. По мере того как прославленные армии, прибывшие с Запада, погибали под стенами города, их сменяли новые, которые ожидала та же участь. Лишь превосходство флота христиан спасало положение: не сумей европейские суда пробиться через барьер у Птолемаиды, осаждающие бы неизбежно погибли от голода.

Во время этой продолжительной осады обнаружились некоторые новшества. Усовершенствовались средства защиты и нападения. Армиям не нужны были больше, как это случалось прежде, небесные посланцы и видения для поддержки боевого духа. Но религиозный фанатизм по-прежнему сохранялся. Если иерусалимский король велел нести перед собой Евангелие, то Саладину предшествовал Коран, из которого он перед битвой читал целые главы. Каждая из армий издевалась над обрядами и святынями противника, клялась отомстить за святотатство и в исступлении веры истязала пленных; во имя веры, как это бывало и прежде, к баталиям присоединялись женщины и дети. Однако иногда неистовства священной войны временно затихали. На Птолемаидской равнине устраивались празднества и турниры, на которые христиане приглашали сарацин; победителю устраивали триумф, побежденный должен был выкупать свою свободу. На этих ратных гуляньях звучала музыка, и франки танцевали под звуки восточных мелодий, а мусульмане отплясывали под пение менестрелей. Превращаясь за долгое время осады в подлинный европейский город, лагерь крестоносцев приобретал все его блага в виде ремесел, искусств, рынков, но и все пороки в виде людских скоплений, воровства, разврата.

Под стенами Птолемаиды был заложен еще один духовно-рыцарский орден. Группа дворян из Любека и Бремена основала общество для лечения и поддержки людей Севера. Вскоре к ним присоединилось еще несколько десятков немцев. Новое странноприимное братство получило имя Тевтонского ордена.

Еще до выполнения условий капитуляции Филипп Август и Ричард разделили между собой продовольствие, военное снаряжение и богатства Птолемаиды, к великому неудовольствию всех остальных крестоносцев, считавших себя вправе получить часть добычи. При этом если французский король пытался сгладить подобный настрой мягкостью обращения, то монарх Англии, напротив, упоенный победой, всячески афишировал грубость и несправедливость не только по отношению к мусульманам, но и среди своих соратников. Так, Леопольд, герцог Австрийский, проявивший чудеса доблести, был глубоко оскорблен тем, что Ричард приказал сбросить в ров знамя, воздвигнутое этим князем на взятой им башне; затаив обиду, герцог проявил благоразумие и удержал своих воинов от решения дела оружием. Конрад Тирский, также неоднократно выделявшийся подвигами во время осады, не желая терпеть самовластия и наглости Ричарда, покинул войско крестоносцев и вернулся в свой город.

Подобные же настроения, давно обуревавшие и французского короля, теперь достигли кульминации, поскольку Ричард своей показной щедростью явно пытался соблазнить его войска. Не желая терпеть всего этого и считая свою миссию в Палестине выполненной, а также чувствуя сильное недомогание, Филипп решил возвратиться во Францию, где видел больше возможностей отомстить сопернику. Английский король, предвидя подобный оборот, взял с него клятву не посягать на спорные земли в Европе до своего возвращения. Впрочем, Ричард не удерживал Филиппа, напротив, всячески показывал радость, что остается единоличным хозяином положения. Покидая Палестину, французский монарх оставил английскому королю десять тысяч пехотинцев и пятьсот конных рыцарей, начальство над которыми передал герцогу Бургундскому.

Прошло более месяца со дня капитуляции Птолемаиды, а условия ее все еще не были выполнены. Несмотря на неоднократные напоминания и требования Ричарда, Саладин не возвращал ни пленных, ни Животворящего Креста, ни обещанных червонцев — он не желал усиления своих врагов. Христианским вождям надоело ждать, и они пригрозили султану умерщвлением гарнизона и жителей взятого города. Когда и это не помогло, взбешенный Ричард приказал вывести две тысячи семьсот пленных мусульман на равнину перед городом, и здесь на глазах Саладина и его армии все они были перебиты. Этот варварский акт, в котором историки обвиняют исключительно английского короля, в действительности был решен на общем совете баронов. Кроме того, по некоторым данным, Саладин еще до этого расправился с пленными христианами. Характерно, что сами мусульмане упрекали не столько Ричарда в убийстве их братьев, сколько Саладина, не пожелавшего их спасти, выполнив условия договора».

Как утверждал неизвестный автор «Итинерария», «король Ричард ждал истечения срока, о котором была достигнута договоренность между ним и турками, как уже упоминалось ранее. А пока осадные машины и баллисты складывались для перевозки. Даже после того, как установленный сарацинами срок возвращения Святого Креста и освобождения пленных истек, он ждал еще три месяца, чтобы убедиться, останется ли Саладин верным договоренности или нарушит ее. Король Ричард думал, что, поскольку Саладина, похоже, договоренность совершенно не волнует, возможно, Господь устроит так, что может получиться даже нечто лучшее. Да и, возможно, сарацинам действительно нужно дополнительное время для выполнения своих обязательств.

Можно было часто слышать, как христиане интересуются новостями о возвращении Святого Креста. Однако Господу не было угодно, чтобы крест был возвращен в то время из-за освобождения тех, кому была обещана свобода в обмен на это возвращение. Наоборот, он желал их гибели. Один человек говорил другому: «Крест прибыл». Другой человек говорил кому-то еще: «Его видели в сарацинской армии». Но все они ошибались.

Саладин ничего не сделал для возвращения Святого Креста. Он даже отказался от заложников, которые были гарантом его возвращения. Он надеялся, что, используя Святой Крест, сможет добиться больше уступок в переговорах. Саладин посылал подарки и гонцов к королю, выигрывая время лживыми и умными словами. Он не выполнил ни одного из своих обещаний, но, умело пользуясь льстивыми и лукавыми речами, долгое время отвлекал короля…

Позднее, когда установленный срок уже давно истек, король Ричард понял, что Саладин очерствел сердцем и больше не тревожится о судьбе своих заложников. Он собрал на совет самых мудрых и могущественных людей, и те решили, что больше не будут ждать зря и пленных следует обезглавить. Правда, они решили отделить самых знатных людей на случай, если их выкупят или их можно будет обменять на других христианских пленных.

Король Ричард всегда надеялся одержать полную победу над турками, сломить их наглую гордыню, низвергнуть мусульманские законы и защитить христианство.

В пятницу после празднования Успения Богородицы он приказал, чтобы две тысячи и семь сотен захваченных турецких заложников были выведены из города и убиты. Не теряя времени, его помощники выполнили приказ. Они были счастливы, потому что, Божьей милостью, смогли отомстить за смерть множества христиан, которых эти люди убили своими мечами, стрелами и баллистами».

Оценивая казнь мусульман в Акре, надо иметь в виду, что предводители крестоносцев, санкционируя убийство заложников, были уверены, что те христианские пленники, на которых их хотели обменять, уже казнены Саладином. Так ли это было на самом деле, мы, вероятно, никогда достоверно не узнаем.

Итак, 11 июля 1191 года, после двух лет осады, на стенах Акры вновь взвилось знамя с изображением креста. М. А. Заборов так описывает штурм Акры и сопутствовавшие ему политические разногласия в лагере крестоносцев: «Прибывший лишь 7 июня к Акре Ричард Львиное Сердце поддержал притязания своего родича Ги Лузиньяна, а Филипп II — маркиза Монферратского. Когда один король предложил в военном совете пойти на приступ крепости, другой воспротивился этому: победа, достигнутая по инициативе Ричарда I, не устраивала Францию. Все же мнение Ричарда восторжествовало: 11 июля 1191 г. был предпринят общий штурм, и на следующий день город, обессиленный долгой осадой, сдался крестоносцам. Чтобы спасти свой гарнизон, Салах ад-Дин согласился уплатить большой выкуп и пойти на ряд других уступок: он освободил из плена ранее захваченных им франков и вернул католикам особо почитавшуюся ими религиозную реликвию — так называемый Честной, или Животворящий Крест (в действительности Крест так и не был возвращен, поскольку он, скорее всего, был безвозвратно утрачен еще в 1187 году в ходе битвы при Хиттине. Тогда его то ли закопал в землю кто-то из рыцарей, чтобы святыня не попала в руки мусульман, то ли, что более вероятно, Животворящий Крест достался кому-то из мусульманских воинов, который, не придав ему значения как важного средства давления на крестоносцев, просто изрубил святыню «неверных» на мелкие куски. Также не был освобожден никто из пленников-христиан. — А. В.).

Менее чем через месяц после взятия Акры Филипп II, сказавшись больным, отбыл в Тир, а оттуда в начале августа 1191 г. направился через Италию во Францию. Пока английский король воевал с «неверными» в Святой земле, его французский союзник спешил укрепить позиции Капетингов дома: Филипп II обрушился на континентальные владения Плантагенетов. Предварительно он заключил союз против Ричарда с его младшим братом, графом Иоанном (впоследствии — король Иоанн Безземельный), правившим Англией в отсутствие короля. Более того, в декабре 1191 г. Филипп II встретился в Милане с императором Генрихом VI (наследником Барбароссы. — А. В.) и договорился с ним о совместных действиях против Ричарда. По словам английского хрониста Роджера из Ховдена, «французский король добился от римского императора обещания, что тот возьмет в плен английского короля, если он будет возвращаться из Палестины через подвластные императору земли…

Трижды и безрезультатно пытался Ричард I подойти к Иерусалиму. Главное же внимание крестоносцев было сосредоточено на отвоевании у Египта прибрежных городов. Однако из попыток взять Яффу и Аскалон тоже ничего не вышло (в действительности и тот, и другой город были заняты крестоносцами в ходе Третьего Крестового похода, но по условиям перемирия Аскалон был возвращен Саладину, хотя его укрепления и были срыты. — А. В.). Когда возникла угроза для этих городов, Салах ад-Дин распорядился просто разрушить их, так что крестоносцам достались только груды развалин (на которых они, однако, с завидной быстротой возвели новые укрепления, так что Ричард Львиное Сердце даже безуспешно требовал от Саладина компенсации за отстроенный Аскалон, который вернули мусульманам. — А. В.).

За время пребывания на Востоке Ричард прославил свое имя отнюдь не тем, что ему приписывают панегирически настроенные хронисты вроде Амбруаза из Эврэ, равно как и современные англо-американские апологеты, а грабежами и невероятными жестокостями, которые он творил совершенно хладнокровно (тут следует признать, что грабежи и жестокости в равной мере были свойственны обеим сторонам конфликта. — А. В.) …

В конце концов, когда военные силы крестоносцев — среди баронов не прекращались раздоры — были основательно истощены в войнах с Салах ад-Дином, Ричард I, начавший всерьез тревожиться за свои дела на родине (дело было не в истощении сил крестоносцев, которого не было, а в обострении отношений с французским королем, отъезде французских крестоносцев из Палестины и обострении англо-французских противоречий в борьбе за земли Плантагенетов во Франции. — А. В.), вступил в переговоры с противником и 2 сентября 1192 г. подписал с ним мир. По условиям договора за крестоносными сеньорами сохранялась узкая прибрежная полоса от Тира до Яффы. Иерусалим оставался под властью Египта (все-таки не Египта, а основателя династии Айюбидов Саладина, который как султан правил не только Египтом, но и Сирией, Йеменом, частью Ирака, Аравии, Иордании и Палестины. — А. В.). Салах ад-Дин согласился лишь на то, чтобы паломники и купцы в течение трех лет посещали город. Конечно, для западных стран прибрежная территория, включая Тир, Сайду, Тортозу и другие гавани, имела гораздо более важное значение, чем Иерусалим или Назарет, расположенные вдали от берега. Обладание береговой полосой в первую очередь служило интересам левантийской торговли. В этом смысле Ричард I добился даже некоторого успеха (особенно с учетом того, что он захватил Кипр. — А. В.). Однако такой успех, устраивая в известной мере торговых людей Северной Италии, не мог считаться достаточным с точки зрения Рима: потеря Иерусалима была столь серьезной неудачей, что примириться с нею папству представлялось невозможным».

Следует обратить внимание на то, что по мере все новых и новых успехов крестоносцев росли и разногласия в их лагере. И этим в дальнейшем блестяще воспользовался Саладин.

Через два дня после взятия Акры крестоносная армия покинула город и пошла вдоль берега на юг. Армия Саладина следовала по пятам. Английский король покинул Акру и пошел со своими войсками вдоль побережья на юг, сопровождаемый флотилией крестоносцев, которая подвозила войскам все необходимые припасы и эвакуировала больных. Саладин пошел параллельно ему через внутренние земли. Стычки между мусульманами и христианами происходили, но ни одна из сторон не получила решающего перевеса. Саладин сознавал, что у него не хватит сил отвоевать у крестоносцев побережье. Он стремился лишь не допустить противника к Иерусалиму, потеря которого была бы трагедией для ислама. Султан старался сохранить моральный дух своих войск, на который падение Акры подействовало самым прискорбным образом. Саладин подчеркивал, что он и его народ находятся у себя дома, тогда как для крестоносцев крестовый поход — лишь экспедиция, которая скоро закончится. Ведь король Франции уже отбыл на родину, не пробыв в Палестине и ста дней.

После этого крестоносцы двинулись на юг, разбивая один за другим отряды противника. Тут-то и проявились недостатки армии Саладина, состоявшей из подневольных людей. Султан в сердцах говорил: «Мое войско ни на что не способно, если я не поведу его за собой и не буду каждый миг присматривать за ним». Арабская пехота вообще не стоила почти ничего. Да и тюркская кавалерия хорошо сражалась лишь тогда, когда был успех и можно было рассчитывать на богатую добычу. В поражении мамлюкская конница, как правило, не проявляла стойкости. У рыцарей такого не было: каждый из них знал, за что сражается, и чувствовал себя свободным человеком, сражаясь до конца даже в безнадежной обстановке.

Чтобы помешать Ричарду захватить все палестинское побережье, Саладин с 20-тысячной армией 7 сентября 1191 года преградил королю дорогу у крепости Арсуф. Здесь снова проявилось превосходство европейской тактики: рыцари смогли построиться в боевой порядок. Прорвать бронированные когорты крестоносцев мусульманские всадники оказались бессильны. Крестоносцы, несмотря на сильное давление, удержали свои позиции и одержали победу, опрокинув строй неприятеля.

Здесь сказалось преимущество вооружения и тактики крестоносцев. Даже сравнительно небольшой отряд закованных в латы конных рыцарей был способен прорвать фронт мамлюкской конницы. Пробив вражеский боевой порядок в одном месте, рыцари расстраивали его и беспощадно истребляли всех попадавшихся им тюркских кавалеристов. Затем в преследование бросались конные арбалетчики. Длинные рыцарские копья, равно как и луки и арбалеты крестоносцев, пробивали доспехи даже мамлюкских офицеров, тогда как мамлюки имели лишь короткие пики, заимствованные ими у европейцев, но не способные пробить рыцарскую броню. Также луки и арбалеты мусульман были менее мощные, чем у крестоносцев, и не пробивали доспехи рыцарей даже на близком расстоянии. Нередко рыцарь был весь утыкан стрелами, как еж, но не имел при этом никаких ранений. Он мог в одном сражении уничтожить десятки неприятелей. Успех дела порой решал даже очень небольшой отряд рыцарей, как это случилось, например, в следующей битве при Яффе, когда Ричард буквально с горсткой рыцарей сломил сопротивление армии Саладина и обратил ее в бегство. Также и пехота крестоносцев, имевшая доспехи, при благоприятных условиях без большого труда расправлялась с арабским пешим ополчением.

Потеряв 7000 человек убитыми и неизвестное число пленными, армия Саладина отступила. После этого король без боя занял Яффу и Аскалон и готовил поход на Иерусалим. Но споры Ричарда и Филиппа спасли Саладина от катастрофы.

Из Арсуфа крестоносцы направились в Яффу, которую взяли и укрепили. Они надеялись, что Яффа станет базой для наступления на Иерусалим. С наступлением зимы 1191/92 года активные боевые действия прекратились. Зимой воины Ричарда заняли и заново укрепили Аскалан.

Баха ад-Дин так рассказывает о битве при Арсуфе: «В 29-й день месяца раджаб все франки оседлали коней и свернули шатры, погрузив их на вьючных животных; затем они переправились через реку и стали лагерем на западном берегу, рядом с дорогой, ведущей к Аскалану. Если это войско выказывало намерение пойти вдоль берега моря, то английский король отправил остальную часть своих людей обратно в Акру, где восстановил повреждения и вернул ее крепостным укреплениям прежнюю прочность. В составе армии, которая двинулась в этот новый поход, находилось великое множество знатных лиц, предводительствуемых лично королем Англии. На заре первого дня месяца шабан враг развел костры, как поступал всегда, намереваясь выступить из лагеря. Авангард сообщил султану о том, что франки готовятся пуститься в путь, и он тотчас же приказал грузить вещи, а воинам — ждать; так его воины и поступили. Из-за этого многие люди и базарные торговцы лишились множества товаров и добра, ибо у них не хватало лошадей и вьючных животных, чтобы перевезти все свое имущество. Каждый из воинов мог увезти столько, сколько ему хватило бы на месяц, но у торговцев было столько добра, что для его перевозки каждому потребовалось бы сделать несколько рейсов. А поскольку франки были очень близко и, к тому же, после занятия Акры стали очень сильны, никому нельзя было отставать. Когда вражеская армия выступила в поход, почти совсем рассвело. Выступили враги несколькими самостоятельными подразделениями, каждое из которых было способно к самозащите, и двинулись они вдоль берега моря. Султан отправил подкрепление своему авангарду и направил на врага значительную часть своего войска. Произошел жаркий бой, и сын султана, ал-Малик ал-Афдал, прислал гонца, чтобы сообщить отцу, что он отсек одну из вражеских частей так, чтобы она не могла получить никакой поддержки со стороны остальных, и что его воины атаковали ее столь успешно, что она была вынуждена отойти в направлении своего лагеря. «Если бы мы действовали все вместе, — сообщал он, — мы захватили бы всех их в плен». Тогда султан послал к пескам мощный отряд и лично возглавил его. По дороге мы (я был с ним) встретили ал-Малика ал-Адиля, брата султана, и от него узнали, что вышеупомянутое подразделение сумело соединиться с тем, которое двигалось впереди него, и что главные силы врага переправились через реку Хайфы, а затем остановились, чтобы подождать подхода тех частей, которые шли последними. Он добавил, что преследовать их бесполезно и что мы лишь измотаем силы наших воинов и бессмысленно растратим стрелы. Когда султан убедился в правильности этого мнения, он отказался от преследования и направил отряд к обозу, чтобы помочь отставшим присоединиться к тем, кто оказался впереди, и защитить их от мародеров и нападений врага. Сам он направился к ал-Кеймуну, куда добрался к вечеру того же дня.

Первый привал. Для него была поставлена только внешняя часть шатра, стена из цельного длинного куска ткани. Затем султан послал за своими главными военачальниками и накормил их, а после стал советоваться с ними о том, как следует поступить. Так как я был на дежурстве, я присутствовал на этом собрании.

На этом совете было решено, что войско должно выступить на следующее утро. Линия войск уже была выставлена вокруг франков, чтобы ночью следить за их передвижениями. Рано утром во 2-й день месяца шабан султан послал обоз вперед, оставаясь на прежнем месте до тех пор, пока ему не доложат о действиях неприятеля. Поскольку известий не было, он выступил в поход, едва рассвело, вслед за обозом, и через некоторое время сделал привал в деревне под названием ас-Саббагин, надеясь там получить информацию о франках. Он оставил эмира Журдика стоять лагерем неподалеку от неприятеля. Там же остановились на ночлег те войска, которые подошли туда друг за другом. Поскольку султан не получал никаких разведывательных данных, он вновь тронулся в путь и нагнал обоз в местечке под названием Уйун ал-Асавид.

Второй привал. Когда мы прибыли в это место, то увидели несколько шатров. Узнав, что эти шатры принадлежат ал-Малику ал-Адилю, султан направился к ним и провел около часа с этим эмиром; затем он пошел к своему собственному шатру. На месте этого привала совершенно не было хлеба, а цены на продовольствие выросли до таких размеров, что за четверть мерки ячменя платили серебряную монету, а за фунт сухих лепешек — две серебряные монеты. Султан оставался там до полудня, а затем сел на коня и поехал в ал-Малаху. Он выехал вперед, чтобы удостовериться, подходит ли рельеф местности для генерального сражения, и проехал по землям Кайсарии до того самого места, где начинались леса. Вернулся в лагерь султан весьма усталым вскоре после времени ночной молитвы. Я спросил его, получил ли он какие-либо известия о врагах, и он ответил: «Я слышал, что до сегодняшнего вечера, 2-го дня шабана, они остаются в Хайфе; мы подождем здесь, пока не появятся новости, а затем решим, как нам лучше поступить». Он провел ночь на Талл аз-Залзала до утра, надеясь, что получит разведывательные данные о действиях врага.

Затем глашатай (жавиш) объявил, что будет проведен смотр, и войска, оседлав коней, построились в боевом порядке. Было уже позднее утро, когда султан сумел передохнуть, позавтракать и принять своих эмиров. Посоветовавшись с ними по поводу того, что ему следует делать, он вознес полуденную молитву; после этого он принимал посетителей в своем шатре до наступления часа ночной молитвы и выплачивал компенсации тем, кто лишился коней и другой собственности. Эти выплаты варьировались в размерах от сотни до ста пятидесяти золотых монет, иногда были большими, иногда — меньшими. Я никогда не видел человека более добросердечного и более довольного тем, что он в состоянии делать подарки. С наступлением ночи было решено отправить обоз вперед, к Маждал Яба.

Третий привал. Султан оставался на прежнем месте с небольшим отрядом легкой конницы и не трогался в путь до следующего утра, 4-го в том месяце. Он сел на коня и поехал к истоку реки, которая течет в сторону Кайсарии, и там сделал привал. В этом месте нам пришлось заплатить по четыре серебряные монеты за ратл (фунт из двенадцати унций) сухих лепешек и по две с половиной серебряные монеты за полкварты меры ячменя; хлеб невозможно было достать ни за какие деньги. Султан пошел в свой шатер и немного перекусил, а после полуденной молитвы сел на коня и проехался по дороге, по которой должен был проследовать враг, чтобы найти подходящее место для генерального сражения. Вернулся он лишь к часу аср (предвечерней молитвы). После этого в течение часа он давал аудиенцию, затем немного отдохнул и вновь вскочил в седло, отдав приказ продолжить поход и велев сложить свой шатер. К вечеру все шатры были свернуты.

Четвертый привал. Армия пришла к холму, находившемуся за тем, который мы только что покинули. Пока мы были в этом месте, к султану доставили двух франкских захватчиков, взятых в плен авангардом. Он велел обезглавить их, и многие были бы рады изрубить их своими мечами, чтобы утолить жажду мести [по убитым вероломно мусульманам]. Ночь султан провел в этом месте и оставался там в течение утра следующего дня, ибо все еще не получил разведывательных данных о продвижении врага.

Так как войска испытывали острую потребность в продовольствии и фураже, султан велел, чтобы ночью доставили обоз. Затем, в обычное для него время, он выехал в сторону врага, чтобы осмотреть Кайсарию. В лагерь он вернулся около полудня. Мы только что узнали, что враг еще не выступил из ал-Малахи. К султану привели еще двоих пленных франкских захватчиков, попавших в плен на флангах вражеской армии. Их также казнили, ибо султан был страшно разгневан массовым истреблением пленников из Акры. Затем, немного отдохнув, после полуденной молитвы он устроил аудиенцию. Я находился при нем, когда к нему привели рыцаря-франка, явно важную персону — одежда пленника указывала на то, что он занимает высокое положение среди врагов. Призвали переводчика, чтобы можно было допросить этого человека о врагах, и мы спросили его, какова стоимость имевшихся в их распоряжении продовольственных припасов. Он ответил, что в первый день, когда они вышли из Акры, человек мог утолить голод за шесть гроатов (кератов), но цены начали расти, и теперь то же количество еды стоило уже восемь гроатов. Тогда его спросили, почему армия так подолгу стояла на каждом из привалов, и он ответил, что они дожидались прибытия флотилии, которая должна была доставить людей и продовольствие. Затем пленника спросили о потерях, понесенных ими убитыми и ранеными в день, когда они выступили в поход, и он ответил, что потери были велики. Когда его спросили о том, сколько лошадей было убито в тот день, он сказал, что их было убито около четырех сотен. Затем султан приказал отрубить ему голову, но запретил рубить на куски его тело. Пленник спросил, что сказал султан, а когда ему объяснили, переменился в лице и сказал: «Но я дам за себя одного из взятых в плен в Акре». Султан, да смилостивится над ним Аллах, ответил: «Но это должен быть эмир». — «Я не могу освободить эмира», — ответил франк. К нему проявили интерес из-за его благих нравов. И в самом деле, мне никогда не доводилось видеть человека, который был бы так правильно сложен, имел такие изящные конечности и держался бы с такой учтивостью. Поэтому султан отложил исполнение отданного им приказа, велел заковать пленника в цепи и упрекнул его в предательстве, совершенном его соотечественниками, убийстве пленных. Тот признал, что это было ужасное деяние, и сказал, что один лишь король задумал и приказал осуществить это зверство. После асра султан, по своему обыкновению, выехал на коне, а по возвращении приказал казнить этого пленника. Затем к нему привели еще двух пленных, которых он также приговорил к смерти. Он переночевал в этом месте, а на рассвете следующего дня ему сообщили, что франки движутся на Кайсарию и что их передовые части приближаются к городу; поэтому он подумал, что будет лучше отойти, освободив дорогу противнику, и занять другую позицию.

Пятый привал. Султан перешел со своими войсками в место, расположенное рядом с холмом, на котором мы стояли, и после того, как были поставлены шатры, отправился изучать район, через который должен был пойти враг, надеясь найти подходящее место для генерального сражения. Он вернулся к полудню и призвал к себе своего брата ал-Малика ал-Адиля и Илм ад-Дина Сулеймана ибн Жандара, чтобы посоветоваться с ними о том, как ему поступить. Затем он выкроил несколько минут для отдыха, и когда раздался призыв к молитве зухр (полуденной), он совершил ее. После этого он вновь сел на коня и отправился разыскивать новости о враге. Приведенные к нему двое франков были казнены по его приказу; и та же участь постигла двух других франков, приведенных к нему вскоре после этого. К концу дня султан велел казнить еще двоих, которых привели к нему позднее. Вернувшись из поездки, он присутствовал на молитве магриб, а затем, по своему обыкновению, дал аудиенцию. После этого он призвал к себе своего брата ал-Малика ал-Адиля и, велев всем прочим удалиться, говорил с ним один на один до весьма позднего часа. На следующий день глашатай возвестил о проведении смотра, но только одной лишь гвардии. Султан выехал в сторону врага и остановился на (одном) из холмов, возвышающихся над Кайсарией, городом, в который враг вошел в пятницу, 6-й день месяца шабан. Он пребывал там в течение утра, а затем сделал привал и накормил своих офицеров. Потом вновь вскочил в седло и навестил своего брата; после полуденной молитвы он немного отдохнул, а затем провел аудиенцию. Во время этой аудиенции к султану привели четырнадцать пленных франков и женщину из того же народа, которая была дочерью вышеупомянутого рыцаря. При ней была женщина-мусульманка, ее пленница. Султан приказал освободить мусульманку, а остальных отправил в тюрьму. Их доставили из Бейрута, откуда вместе с другими привезли на корабле. Все пленники были казнены в субботу, в 7-й день месяца шабан. Султан остался на своей позиции, постоянно выискивая возможность напасть на вражеские войска на марше.

Шестой привал. Утром 8-го дня султан, по своему обыкновению, сел на коня и выехал из лагеря, а по возвращении получил от брата известие о том, что враг готовится выступить. В течение ночи войска оставались на своих позициях в окрестностях Кайсарии. И султан велел принести еду, чтобы люди поели. После этого прибыл второй гонец, который сообщил, что враг выступил в поход, и султан велел бить в барабан, а сам сел на коня и возглавил конницу. Затем он выступил из лагеря, и я сопровождал его до тех пор, пока он не приблизился к армии франков и не выстроил свои войска в линию вокруг противника, дав сигнал к началу сражения. Лучники были поставлены впереди, и стрелы, выпускаемые обеими сторонами, падали градом. Враг уже развернулся в боевой порядок; пехота, встав перед конницей, держалась могучей стеной, и на каждом из пехотинцев была куртка из толстого войлока и кольчуга, такая густая и прочная, что наши стрелы не произвели на них никакого действия. Они же стреляли по нам из своих огромных арбалетов, раня мусульманских лошадей и их всадников. Я видел некоторых (из франкских воинов) с торчащими из них от одной до десяти стрел, но, несмотря на это, они продолжали наступать обычным темпом, не покидая рядов. Их пехота была разделена на два подразделения, одно из которых стояло перед конницей; второе же не принимало участия в сражении и спокойно отдыхало на берегу моря. Когда подразделение, принимавшее участие в сражении, выбилось из сил от ран, другое подразделение пришло ему на смену, а первое отправилось отдыхать. Конница находилась в центре и не меняла этого положения, за исключением тех случаев, когда получала приказ идти в атаку. Она была разделена на три подразделения. В первом, образовывавшем авангард, находился бывший король Жоффруа (на самом деле — Ги де Лузиньян. — А. В.), за которым следовали все войска прибрежных стран, оставшихся верными ему; короли Англии и Франции ехали в центре, а сыновья повелительницы Тивериады находились в арьергарде с подразделением (госпитальеров). В центре их армии находилась повозка, на которой была установлена башня высотой с минарет, и с ее вершины развевался штандарт этих воинов. Такова была диспозиция их армии, виденная мною собственными глазами и описанная пленными франками и торговцами, которые часто бывали в их лагере. Их войска продолжали наступать в описанном выше порядке, постоянно находясь в боевой готовности.

Мусульмане обстреливали неприятеля со всех сторон, чтобы не давать ему покоя и вынудить пойти в атаку; но противники твердо предохранялись и берегли свои души; медленно шли своим путем, а их корабли сопровождали их по морю вдоль берега, и таким образом они добрались до места своего привала. Они никогда не совершали длинных переходов, потому что были вынуждены щадить пехоту, ибо те воины, которые не были задействованы в сражениях, обычно несли на себе поклажу и шатры, поскольку у них было мало вьючных животных. Посмотри-ка на терпение этих людей, которые безропотно несли свое тяжкое бремя, подчиняясь чужим решениям и не получая от этого никакой личной выгоды. Они разбили лагерь на дальнем от Кайсарии берегу реки.

Седьмой привал. На заре 9-го дня султану сообщили, что враг уже в седле и готов выступить в поход. Поэтому он оседлал коня, созвал свои эскадроны и отправил вперед лучников. Пока султан шел в атаку, лучники окружили врага со всех сторон и постоянно осыпали его стрелами, но это не производило никакого впечатления на противника. Три подразделения, на которые была разделена армия, как было описано выше, двинулись вперед, и если бы одно из них не сумело оказать нам сопротивления, ближайшее подразделение пришло бы ему на помощь. Они помогали друг другу, а мусульмане, окружив их со всех сторон, энергично нападали на них. Султан лично вел вперед свои батальоны, и я видел, как он, сопровождаемый только лишь двумя юношами, каждый из которых вел в поводу лошадь, едет верхом между стрелками обеих армий, а вражеские стрелы несутся над его головой. Он спешил от одного эскадрона к другому, вдохновляя их на наступление и приказывая им наседать на врага, вступая с ним в ближний бой.

Возгласы тахлила и такбира («Нет Бога, кроме Аллаха!» и «Аллах — Величайший!») сливались с рокотом барабанов и ревом труб. Но враг стоял твердо, не дрогнув и не свернув в сторону. Несколько раз мусульмане атаковали франков, и ряд воинов и коней получил ранения от стрел, выпущенных из самострелов и посылаемых в них пехотой. Мы продолжали окружать их, нападая и атакуя до тех пор, пока они не дошли до реки, именуемой Нахр ал-Касаб, где разбили лагерь. Время шло к полудню, и жара стояла невыносимая. Наши войска прекратили атаки и отошли, понимая, что им не добиться никакого преимущества над врагом, когда тот стоит лагерем. В тот день Ислам лишился одного из своих отважнейших поборников, человека по имени Ийаз ат-Тавил, («Долговязый»), одного из мамлюков султана. Он участвовал в сражении и убил нескольких храбрейших из вражеских всадников, которые вышли из рядов и участвовали в единоборстве на пространстве между двумя армиями. Ийаз провел несколько боев с отборнейшими из них, и через некоторое время франки стали избегать его. Однако он продолжал состязаться с ними в силе до тех пор, пока наконец его лошадь не пала под ним и сам он не сложил голову (за веру) на поле брани. Мусульмане были ужасно опечалены его смертью. Его похоронили на холме, что над ал-Биркой, местом, где сливаются воды множества речек. Султан приказал оставить поклажу на ал-Бирке, а по прошествии часа аср он велел накормить людей и дал им час на отдых. Затем он двинулся вдоль Нахр ал-Касаб и вновь остановился, пройдя некоторое расстояние вверх по течению реки, устроив в этом месте водопой, тогда как враг устроил водопой ниже по течению, совсем недалеко от того места, где находились мы. На этом привале цена на кварту ячменя поднялась до четырех дирхамов (серебряных монет), но мы нашли изобилие хлеба по цене полдирхама за фунт. Султан остался там, ожидая, когда франки двинутся дальше и у него появится новая возможность атаковать их. Однако, поскольку они провели ночь в своем лагере, мы также остались на том месте, где находились.

Подразделение мусульманской армии, которому было поручено наблюдать за передвижениями вражеской армии, вступило в схватку с нашими противниками, которые также выехали на разведку. Как только нашим людям удалось приблизиться к франкам, они набросились на них и вступили с ними в яростный бой. Во время этого сражения враги потеряли значительное количество погибшими, но, поскольку к ним на подмогу пришел другой отряд франков, увидевший, что происходит, и бросившийся на помощь, они удерживали свои позиции и продолжали сражаться. Мусульмане потеряли двоих и взяли в плен троих франков, которые были доставлены к султану. Когда он приступил к их допросу, они заявили, что два бедуина, приходившие к английскому королю в Акре, сообщили ему, что мусульманская армия очень мала, и именно эта информация побудила его начать кампанию. Они добавили: «Вчера вечером — они имели в виду вечер понедельника, — увидев, сколько у мусульман эскадронов и что сражаются они очень упрямо (и приняв в расчет, что в его армии было около тысячи человек раненых, а некоторые убиты), сегодня днем он был вынужден остаться в лагере в том же месте, чтобы дать войскам передышку. Затем, когда он подумал о только что состоявшемся сражении и о численности мусульман, с которыми ему предстояло сражаться, он велел привести к нему тех бедуинов и приказал обезглавить их». В течение всего этого дня, а это был вторник, 10-й день месяца шабан (3 сентября 1191 г.), мы оставались на наших позициях, потому что враг остался на своих.

Восьмой привал. К полудню того же дня султан решил выйти навстречу врагу. Наши воины выступили под грохот барабанов и направились в Арсуфский лес, имея приказ остановиться на холме посреди него, недалеко от деревни, именуемой Дейр ар-Рахиб. Ночь настигла их неожиданно, и войска заплутали в чаще, поэтому султану пришлось оставаться на прежнем месте до утра среды, 11-го дня месяца, чтобы собрать заблудившихся. Затем он выехал на поиски благоприятного места для сражения. Весь день он оставался на занятой им позиции, и ему сообщили, что враг остается на берегах Нахр ал-Касаб, дожидаясь подкрепления, которое должно было быть прислано из Акры на восьми больших кораблях. Мусульманские аванпосты, расставленные вокруг армии франков, постоянно держали нас в курсе событий и вступили в схватку с вражескими фуражирами, во время которой обе стороны потеряли по нескольку человек убитыми. Враг сообщил нашему авангарду, что хочет поговорить с нами, и просил, чтобы мы прислали кого-нибудь для переговоров. Поэтому Илм ад-Дин Сулейман ибн Жандар, который в тот день командовал гвардией, послал человека, чтобы узнать, чего они хотят. Тот узнал, что они желают поговорить с ал-Маликом ал-Адилем. С разрешения султана этот эмир выехал к авангарду и провел там вечер, поговорив с посланниками. Вот каковы были их предложения в кратком изложении: «Война между нами продолжается длительное время, и обе стороны потеряли в ней многих отважных воинов. Сами мы пришли лишь для того, чтобы помочь франкам в прибрежных районах; заключите с ними мир, и пусть обе армии вернутся в свои страны». Утром в четверг, в 12-й день месяца, султан направил письмо своему брату с просьбой: «Постарайся затянуть переговоры с франками и задержать их там, где они сейчас находятся, пока мы не получим туркменское подкрепление, которое ожидаем». И действительно, в это время оно было совсем близко. Когда король Англии узнал, что на аванпосты прибыл ал-Малик ал-Адил, он послал к нему, чтобы попросить о встрече с ним. Ал-Адил согласился, и два правителя встретились, причем каждого сопровождала великолепная свита. Сын Хонфери, человек, занимавший высокое положение в колониях Побережья, выступал в качестве переводчика. Я имел возможность увидеть этого молодого человека в день заключения мира; поистине, он был славным молодым человеком, но борода у него была сбрита по обычаю его народа. Король Англии первым начал беседу, выразив свое желание заключить мир, и ал-Адил ответил: «Если ты желаешь достигнуть мира и хочешь, чтобы я поговорил об этом с султаном, ты должен сообщить мне свои условия». — «В основу договора, — сказал король, — должно быть положено следующее: вы должны вернуть нам все наши территории и уйти в свои земли». Ответ был резким, завязался спор, в заключение которого каждый вернулся в свой лагерь. Когда султан увидел, что враг выступил, он отправил обоз, но сам остался на прежнем месте, чтобы привести войска в боевой порядок. Мелкие вещи уже были отправлены, и настала очередь отправлять тяжелые, когда султан отдал приказ вернуть обоз; однако с наступлением темноты людьми овладело беспокойство, продолжавшееся всю ночь. Тогда султан призвал к себе брата, чтобы узнать, что произошло между ним и королем, и имел с ним беседу с глазу на глаз. Это было в ночь на пятницу, 13-й день месяца. Враг возобновил поход и разбил лагерь в другом месте, которое называлось ал-Бирка и с которого было видно море. В пятницу утром султан выехал, чтобы получить известия о франках. Во время поездки к нему доставили двух людей, взятых в плен авангардом, и он приказал отсечь им головы. Убедившись, что враг в тот день не намерен покидать лагерь, он спешился и поговорил со своим братом о нежелании врага покидать лагерь, а также обсудил с ним меры, которые им следовало предпринять. Ночь он провел на том же привале.

В субботу, в 14-й день месяца шабан (7 сентября 1191 г.), султану сообщили, что враг идет на Арсуф. Поэтому он сел на коня и привел свои войска в боевой порядок, исполненный решимости дать бой противнику. Стрелки, выдвинутые каждым подразделением, вышли первыми и обрушили град стрел на врага, который приближался к рощам и садам Арсуфа. Мусульманские войска досаждали неприятелю со всех сторон. Половина их, предводительствуемая султаном, шла в наступление, а другая оставалась на месте, готовая прикрыть их в случае отступления. Они яростно атаковали врага; стрелки сеяли смерть и раны. Врагу пришлось поспешить вперед, чтобы постараться достигнуть такого места, где он мог бы остановиться и разбить лагерь, а затем неприятель обнаружил, что находится в самом уязвимом положении и в полном нашем распоряжении.

Султан переезжал от правого фланга к левому, вдохновляя воинов сражаться за веру. Я несколько раз видел его, сопровождаемого всего двумя юношами, каждый из которых вел в поводу коня; я встречал и его брата, который обходился такой же малой свитой, и оба они видели, как вражеские стрелы ложатся слева и справа от них. Благодаря действиям мусульман продвижение врага все больше замедлялось, и мусульмане тешили себя надеждой на легкую победу, когда первые ряды вражеской пехоты достигли леса и садов Арсуфа.

Затем вражеская конница образовала единый отряд и, понимая, что их может спасти только невероятное усилие, решила пойти в атаку. Я сам видел, как их рыцари собрались все вместе посередине защитного кольца пехоты; они приготовили свои копья, громко закричали, и ряды пехоты расступились, пропуская их; они вылетели вперед, атакуя в разные стороны (Атака была начата стоявшими в тылу госпитальерами, и постепенно к ней присоединилась вся кавалерия. Согласно «Итинерарию короля Ричарда», у Ричарда было 100 000 воинов, разделенных на пять полков. В авангарде находились храмовники; далее следовали анжуйцы и бретонцы; далее следовало войско короля Гвидо (Ги) де Лузиньяна и итинерарвойско пуату; затем — норманны и англичане, окружавшие телегу со штандартом; последними были госпитальеры. На левом (восточном) фланге находился Генрих Шампанский (граф Анри де Труа). По другим данным, 40 или 50 тыс. крестоносцев противостояли 50–60 тыс. мусульман. Есть также данные, что крестоносцев было всего 20 тыс., в том числе 4 тыс. рыцарей, 2 тыс. туркополов и 14 тыс. пехотинцев. — А. В.). Один отряд ударил по нашему правому флангу, другой — по нашему левому флангу, третий ударил в центр. Я находился в центре, и когда эта часть войска бежала в величайшем волнении, мне пришло в голову, что я могу найти укрытие на левом фланге, который был ближайшим ко мне. Однако, добравшись до него, я увидел, что и он охвачен смятением и бежит быстрее других. Тогда я направился к позиции султана, которая всегда служила местом сбора для остальных. Там осталось всего семнадцать воинов — все остальные были заняты боем; но знамена по-прежнему реяли, а барабан продолжал бить.

Когда султан увидел, что случилось с рядами мусульман, он вернулся к своей позиции, и с ним было то самое небольшое количество воинов. Он остановился там и, видя, что вся окрестность наполнена отступающими мусульманами, приказал безостановочно бить в барабаны и созывать к нему всех, кого он видел отступающими. В общем, люди продолжали отступать; когда враг пошел в атаку, они дрогнули, когда же враг остановился, опасаясь засады [мусульмане], тоже остановились и вступили в сражение с ним. Во время второй атаки они продолжали сражаться, даже отступая, и остановились, едва их прекратили преследовать; а во время третьей атаки, когда враги дошли до вершин холмов и возвышенностей, оказавшихся на их пути, наши воины вновь начали отступать, и вновь, увидев, что враги остановились, они остановились тоже. Все те, кто видел, что эскадрон султана по-прежнему стоит на своем месте, и слышал бой барабанов, стыдились сбежать с поля боя и, боясь последствий, шли к султану и присоединялись к войску. Теперь в центре собралась группа воинов, а враг, достигший вершин холмов, остановился и развернулся в обратную сторону.

Султан, со своей стороны, встал в центре эскадрона и проявил такую энергию, собирая отступавших воинов, что ему в конце концов удалось вновь собрать вместе всю армию. Враг, опасаясь, что в лесу может быть устроена засада, отошел к месту своего привала, и султан вновь занял часть возвышенности у края леса, куда и созывал свои войска; не имея шатра, в котором можно было бы укрыться, он стоял в тени, отбрасываемой куском ткани.

Я был рядом с ним, пытаясь утешить его, но он не желал меня слушать — до такой степени он был занят событиями, разыгравшимися в тот день; впрочем, когда мы предложили ему поесть, он немного поел. Он и далее оставался в этом месте, ожидая, когда приведут коней, уведенных довольно далеко на водопой, и пока мы ждали, он велел привести к нему раненых, чтобы утешить их и проследить, чтобы их раны были перевязаны. Он отдавал собственных коней тем, кто лишился своих.

В тот день обе стороны потеряли многих убитыми и ранеными. Среди тех предводителей, которые стойко держались, главными были ал-Малик ал-Адил, Каймаз ан-Нажми, евнух, и ал-Малик ал-Афдал, сын султана. Ал-Афдал атаковал врага с такой яростью, что бывшая у него на лице опухоль прорвалась и лицо его оказалось залитым кровью, но он переносил это с редкостным терпением. Эскадрон из Мосула проявил величайшую храбрость, а его командир, Ала ад-Дин, удостоился благодарности султана. Наши люди отправились на поиски товарищей и нашли многих павшими смертью храбрых на поле брани. Были обнаружены тела знатных особ, например, тело Шахсана, великого эмира (курдов), вождя, славившегося своей отвагой; тело Каймаза ал-Адили, также знаменитого; и тело Лифуша, отважного офицера, чья смерть глубоко огорчила султана. У нас было множество раненых воинов и лошадей, и враг, со своей стороны, также понес великие потери. Мы захватили в плен только одного из врагов, которого привели к султану и отсекли его голову по повелению [султана]. Мы также захватили четырех лошадей неприятеля. Затем султан приказал отправить обоз к (реке) ал-Аужа, и я получил от султана разрешение следовать за ним и раньше султана прибыть на место, которое он указал для развертывания лагеря. Я оставил его, когда он сидел, ожидая, когда соберутся войска и когда поступят разведывательные данные о враге, разбившем лагерь неподалеку от Арсуфа.

Девятый привал. Я пустился в путь после полуденной молитвы и, достигнув переправы, увидел, что обоз добрался до того берега Аужи и стоит на красивом, поросшем травой месте. Султан прибыл в этот лагерь к концу того же дня, а пока воины стояли все вместе перед мостом, он занял позицию на холме, возвышавшемся над рекой; затем, вместо того чтобы вернуться в лагерь, он отправил глашатая, чтобы объявить войскам приказ вновь переправиться через реку и подойти к тому месту, где находился он. Лишь Аллаху ведома глубина горя, которым было наполнено сердце султана после этого сражения; все наши воины были изранены, одни получили физические раны, другие — душевные.

В 15-й день месяца шабан (воскресенье) султан приказал бить в барабан и сел на коня; затем, во главе всей армии, он прошел тот же путь, что и накануне, и ринулся в наступление на врага. Подойдя к Арсуфу, он построил свои эскадроны в боевом порядке, надеясь выманить франков с их позиций и получить возможность атаковать их. Однако в тот день они не стали выходить, будучи усталыми и сильно страдая от ран. Султан стоял лицом к ним до вечера, а затем отступил к тому месту, где лагерь стоял в предыдущую ночь. На следующее утро, в 16-й день месяца, он вновь приказал бить в барабан и выехал во главе армии в сторону врага. По дороге он услышал, что неприятель движется на Яффу. Он приблизился к ним, расставил войско в боевой порядок и выслал вперед стрелков. Мусульманская армия полностью окружила врага и обрушила на него такой град стрел, что они закрыли небо, как туча, ибо наши воины атаковали врага со всей яростью, распаленной ненавистью. Султан надеялся, что это вынудит противника пойти в наступление, чтобы его люди получили возможность напасть на них, предоставив Аллаху присуждать победу тому, кому Он соизволит. Однако франки не пошли в наступление; они сдерживались, всегда находясь за спинами пехоты, и продолжали идти вперед своим обычным походным порядком. Двигаясь таким образом, они подошли к Ауже, на берегах которой выше по течению находился наш лагерь, и встали ниже нас по течению. Часть их войска переправилась на западный берег, а остальные остались на восточном берегу. Когда наши люди увидели, что франки готовятся разбивать лагерь, они повернули назад, султан вернулся к обозу и, добравшись до своего шатра, поел. Затем к нему доставили четырех франков и [франкскую] женщину, захваченных арабскими лазутчиками, и он велел держать их под бдительным присмотром. Остаток дня он провел, составляя послания в провинции, в которых приказывал прислать ему новые отряды. Ему доложили (в тот же день), что при Арсуфе враг потерял множество лошадей, ибо арабы, прошедшие по полю, где состоялась битва, насчитали более ста коней. Затем он отправил обоз в Рамлу, и я поехал туда впереди него. Сам он провел ночь в том месте, где мы стояли лагерем.

Десятый привал. В 17-й день месяца, сразу по окончании утренней молитвы, султан двинулся к Рамле с легким обозом. К нему привели двух попавшихся в плен врагов, которым он повелел отсечь головы.

Посланный авангардом гонец сообщил ему, что франки выступили из Яффы; тогда он дошел до Рамлы, где к нему привели еще двух франков. Когда этих пленников допрашивали о передвижениях вражеской армии, они заявили, что их соотечественники, вероятно, останутся в Яффе на несколько дней, так как намереваются повысить обороноспособность города и доставить в него обильные припасы и множество воинов. Поэтому султан созвал членов своего совета и поинтересовался их мнением по поводу того, что лучше: срыть стены Аскалана или же оставить его в том виде, как есть. Все единодушно решили, что следует оставить в арьергарде часть армии под командованием ал-Малика ал-Адиля, чтобы бдительно отслеживать все передвижения врага и постоянно доносить о них султану, а самому султану следует отправиться к Аскалану и срыть его стены до того, как он попадет в руки франков. Ибо враг, уничтожив гарнизон города, мог бы превратить его в свой опорный пункт для нападения на Иерусалим и тем самым перерезать всякое сообщение с Египтом. Султан стремился не допустить этого, и, зная, что мусульмане не сумеют удержать город, и хорошо помня об Акре и участи, постигшей ее гарнизон, и, кроме того, твердо полагая, что его воины остерегуться запереться в городе, он заявил, что хочет взять под свою руку все имеющиеся в армии войска и сосредоточить все внимание на обороне Иерусалима. Поэтому было решено, что стены Аскалана должны быть срыты. С наступлением вечера султан отправил в путь весь тяжелый груз и приказал своему сыну ал-Малику ал-Афдалю выступить в полночь и последовать за обозом. Сам он пустился в путь в среду утром, и я сопровождал его.

Одиннадцатый привал. К полудню среды, 18-го дня месяца шабан, султан добрался до местечка Ябна, где дал своим людям время отдохнуть, а затем вошел на земли города Аскалана. Его шатер уже был поставлен на некотором расстоянии от города, и он переночевал в нем, хотя спал очень мало, ибо ему не давала покоя мысль о том, что необходимо снести этот город. Я оставил его после полуночи, но на рассвете он вновь призвал меня к себе и принялся обсуждать со мной свои планы. Затем он послал за своим сыном ал-Маликом ал-Афдалем, чтобы посоветоваться с ним по этому вопросу, и они говорили долгое время. Когда я был на дежурстве в его шатре, он сказал мне: «Аллах свидетель, я бы скорее лишился всех своих детей, чем сбросил хотя бы один камень из городских стен, но такова воля Аллаха; это необходимо для дела Ислама, поэтому я обязан сделать это». Он обратился за советом к Аллаху, и Аллах дал ему понять, что необходимо уничтожить укрепления города, поскольку мусульмане не могли защитить его. Поэтому он послал за Илм ад-Дином Кайсаром, правителем города, одним из его основных мамлюков и весьма рассудительным человеком, и тот велел собрать весь городской рабочий люд. Я лично видел (этого офицера) расхаживающим по базарной площади и переходящим от шатра к шатру, чтобы нанять рабочих. Он отвел каждой группе работников определенную часть укреплений; каждому эмиру с группой воинов была поставлена задача уничтожить определенную куртину или башню. Когда эти люди вошли в город, там поднялись великие стенания и плач, ибо город радовал глаз и сердце своим видом. Стены его были мощными, здания — красивыми, и находился он в красивейшем месте. Население было потрясено известием о том, что их город подлежит сносу и что им придется оставить свои дома; они громко стенали и тут же принялись распродавать все, что не могли унести с собой, за одну серебряную монету отдавая то, что на самом деле стоило десяти серебряных монет, и даже продавая десять куриц за один дирхам. Великое горе обуяло город; жители направились в лагерь со своими женами и детьми, чтобы продать домашний скарб. Одни отправились в Египет, другие — в Сирию; многим пришлось идти пешком, так как у них не было денег, чтобы приобрести животных, на которых можно было бы пуститься в путь. Это было печальное время, в течение которого происходили грустные вещи».

Бернард Казначей так рассказывает о победе короля Ричарда под Арсуфом: «Вскоре после того умер Филипп, граф Фландрии, а Филипп, король Франции, тяжко заболел; но едва он начал выздоравливать, как приказал изготовить галеру, сел на нее (3 августа) и жив и здоров прибыл во Францию (27 декабря 1191 г.). Вместо себя он оставил герцога Бургундии вместе со своими людьми и со своей казной; некоторые говорили, что граф Филипп, умирая, призвал короля и предложил ему удалиться, так как поклялись его умертвить. Другие же уверяют, что он возвратился из-за графства Фландрия, которое уходило из его рук и было дано им в приданое за своей племянницей; король боялся, чтобы граф Геннегау не овладел Фландрией. Мы не будем более говорить о короле Франции, который прибыл жив и здоров и вернулся через Рим, посетив апостола; скажем о том, что случилось с королем Англии и баронами, оставшимися в Акре. Королю Ричарду дали знать, что сарацины очистили Иерусалим и что он может легко овладеть городом, если отправится туда без обоза и не останавливаясь. Он известил о том герцога Бургундии и баронов Франции; они же определили идти к Иерусалиму и оставить в Акре сильный гарнизон. Нагрузив корабли съестными припасами, они отправили их к Яффе (Иоппе); оттуда пошли далее и расположились в пяти милях от Иерусалима, при городе, который называется Бетанополис. Там они устроились в боевом порядке и назначили авангард и арьергард: король Ричард стал в авангарде, а герцог Бургундии — в арьергарде.

Когда места были распределены таким образом, каждый удалился в свою квартиру. Но герцог Бургундский много размышлял сам с собой и, размыслив, позвал баронов Франции и сказал им: «Господа, вы знаете, что наш государь, король Франции, возвратился, и что цвет его королевства остался здесь, и что король Англии, по сравнению с нами, имеет мало людей; если мы пойдем на Иерусалим и овладеем городом, то не скажут, что мы его взяли, а скажут, что король Англии взял его; это будет великий стыд для Франции и великий упрек, и скажут, что король Филипп убежал и что король Ричард взял Иерусалим, и это послужит навеки упреком Франции». Многие согласились с ним, к его удовольствию, но нашлись и такие, которые не согласились. Герцог Бургундии приказал французам вооружиться и возвратился в Акру. Некоторые из баронов, любившие короля Англии, дали ему знать, что французы возвратились в Акру. Когда король услышал о том, он вернулся в Яффу, снабдил ее людьми и припасами и прибыл в Акру к герцогу Бургундскому. Вскоре после того герцог умер.

Между тем Саладин собрал армию и осадил Яффу. Жители Яффы, видя себя осажденными, послали к королю Ричарду просить о помощи, ибо они не могли устоять против такой большой армии. Когда король Ричард услышал о том, он дал знать баронам Франции, что Яффа осаждена, и спрашивал их, пойдут ли они с ним; они отвечали, что пойдут всюду, где святое христианство нуждается в их помощи. После того они устроили свои полки и отправились на помощь Яффе. Король Ричард сказал баронам Франции, чтобы они шли безопасно сухим путем, а он отправится морем, с целью прибыть скорее к замку, пока они будут идти со своей стороны. Король вооружил галеры и отправился в путь со своими людьми; они плыли днем и ночью и таким образом прибыли к Яффе. Когда они были перед Яффой, замок был уже взят, и сарацины вязали христиан, чтобы увести их в свой лагерь. Когда король Ричард увидел, что замок взят, он сошел на берег, повесил щит на шею и в руки взял датскую секиру; овладев замком, он убил всех сарацин, а остальных преследовал до самого лагеря.

Перед лагерем он и его люди остановились на холме. Саладин спрашивал своих воинов, почему они бегут; они отвечали, что король Англии был в Яффе, полонил и убил многих из его людей и овладел замком. Саладин спросил, где же он; они отвечали: «Государь, вот он на холме со своими людьми». — «Как! — воскликнул Саладин, — такой король стоит пешим посреди своих людей! Это неприлично». Тогда Саладин отправил ему коня и поручил вестнику сказать, что такое лицо, как он, не должен оставаться пешим посреди своих людей в столь великой опасности. Вестник исполнил все, что приказал ему его властитель. Он явился к королю и предоставил ему коня от имени Саладина. Король поблагодарил его и потом приказал одному из своих воинов сесть на коня и проехаться перед ним. Всадник дал коню шпоры и хотел его повернуть, но не мог, и конь унес его против воли в лагерь сарацин. Саладин был весьма пристыжен этим обстоятельством и отправил к нему другого коня. Король Ричард вернулся в Яффу.

Саладин не трогался в этот день до следующего утра. Король Ричард за подвиги, которые он совершил там, и в других местах, и при замке Даруне, отнятом им у сарацин, наводил страх на всю страну язычников, и иногда случалось, как говорят, когда дети сарацин плакали, матери их говорили: «Молчи, здесь король Англии», и когда какой-то сарацин ехал на борзом коне, который, увидя свою тень, стал пятиться назад, сарацин, пришпорив его, сказал: «Не думаешь ли ты, что король Ричард спрятался в этом кустарнике?»

Когда Саладин узнал, что христиане приближаются к Яффе сухим путем, он снял осаду, выступил им навстречу и нашел их перед замком Арсуром (Арсуфом). Там они сошлись и сразились. Христиане понесли бóльшую потерю, нежели сарацины, но во всяком случае они отправились в порядке и прибыли в Яффу, где находился король Ричард. В том деле был убит Яков из Авеня, добрый рыцарь».

Ричард, отправляясь в поход, учел печальный опыт Ги де Лузиньяна перед битвой при Хиттине, и запасся пресной водой и продовольствием, а также предпочитал совершать короткие переходы — от одного водного источника до другого. Мишо так описывает битву при Арсуфе: «Для христиан-победителей после многомесячных трудов и лишений наступило короткое время отдыха и благоденствия. Изобилие продовольствия, кипрского вина и продажных женщин, собравшихся со всех ближайших мест, заставили крестоносцев временно забыть о цели их похода. Не без сожаления покидали они город, на взятие которого затратили столько сил и который в уплату предоставил им все удовольствия восточной цивилизации. В назначенный день стотысячная армия Ричарда направилась к Кесарии, куда прибыла после шести дней утомительного пути, проходя не более трех лье в день. Вдоль побережья ее сопровождал флот, нагруженный продовольствием и боевыми машинами. Саладин преследовал христиан, атакуя их то с флангов, то с тыла и безжалостно умерщвляя всех отставших. Ричард попробовал вступить в переговоры с братом Саладина, Малек-Аделем, предлагая мир в обмен на Иерусалим. Малек-Адель ответил на это, что последний из бойцов Саладина погибнет прежде, чем мусульмане откажутся от завоеваний, сделанных во имя ислама. Ричард поклялся, что добудет силой то, чего Саладин не захотел отдать добром, и приказал продолжать поход.

Выйдя из Кесарии, крестоносцы двинулись вдоль узкой равнины, изрезанной ручьями и болотами, имея справа от себя море, слева — Наплузские горы, охраняемые мусульманами. Выйдя к Арсуру, они увидели перед собой огромное войско. То была двухсоттысячная армия Саладина, преградившая дальнейший путь и готовая к смертельной схватке. При виде врага Ричард построил свою армию в пять рядов и приказал ждать сигнала к бою. Но все началось без сигнала. Пока проходила подготовка крестоносцев, множество мусульман, спустившись с гор, окружили строившихся и ударили по их арьергарду. Иоанниты отразили первый натиск, а затем в битву включились все силы крестоносцев на пространстве от моря до горной цепи. Король Ричард, устремляясь в те места, где нужна была его помощь, устрашал врагов силой своих ударов и своим свирепым видом. Вскоре земля покрылась разодранными знаменами, переломанными копьями, брошенными мечами; сарацины, не выдержав бешеного натиска франков, отступили по всему фронту.

Не веря своей победе, христиане занялись ранеными и сбором оружия, покрывавшего все поле боя. И тут на них снова бросились враги, возглавляемые самим Саладином. Не ожидая этого, крайне утомленные предыдущей схваткой, франки были готовы отступить; но появление Ричарда, который, по выражению летописца, «косил неверных, как жнец колосья», снова решило исход боя. Когда же гордые двойной победой христиане двинулись к Арсуру, мусульмане напали на них в третий раз и с тем же результатом. Ричард с горсткой рыцарей гнал их остатки до Арсурского леса и мог бы полностью уничтожить, если бы не побоялся засады.

Под Арсуром погибли более восьми тысяч мусульман, в том числе тридцать два эмира; христианская же армия всего потеряла около тысячи человек. В числе погибших оказался доблестный воин Жак Авенский, о котором скорбела вся армия; в ходе боя он потерял ногу, потом руку, но продолжал сражаться и умер со словами: «Ричард, отомсти за меня!»

Арсурская битва, очевидно, могла бы решить участь всего Крестового похода: выиграй ее Саладин, христиане потеряли бы Сирию (скорее, только Палестину и Ливан, поскольку в глубь Сирии крестоносцы вряд ли бы рискнули двинуться. — А. В.); если же христиане правильно бы воспользовались своей победой, они могли вырвать и Сирию и Египет из-под власти мусульман. Но этого не произошло. Использовать плоды своей блестящей победы крестоносцам, как обычно, помешало отсутствие согласованных действий. Одни из вождей, во главе с герцогом Бургундским, считали, что, пользуясь растерянностью мусульман, следует сразу же идти на Иерусалим; другие, возглавляемые английским королем, придерживались иного взгляда. Дело в том, что, вспоминая с ужасом осадное сидение в Птолемаиде, Саладин и его эмиры не желали более запираться в крепостях; но еще менее желая отдавать укрепления противнику, они решили разрушать все, что оставалось после их отступления. И партия противников немедленного похода на Иерусалим считала, что прежде нужно восстановить разрушенные крепости, чтобы не оставлять их в непотребном виде у себя в тылу. Поскольку эта партия была многочисленнее, мнение Ричарда восторжествовало. Вместо того чтобы идти на Иерусалим, он повел войска к Яффе.

Так как, покидая Яффу, Саладин разрушил и срыл ее стены, Ричард приступил к их восстановлению, а это было дело небыстрое. Поэтому он вызвал сюда королеву Беранжеру, Иоанну, свою сестру, и дочь пленного Исаака Комнина. Сложился как бы небольшой двор со всеми придворными развлечениями, тем более что пышная осень с ее роскошными плодами давала для этого достойную раму. Иерусалим уходил в небытие…

Во время пребывания в Яффе Ричард чуть не попал в руки врагов. Однажды, охотясь близ города, он утомился и заснул под деревом. Разбуженный криками, король увидел себя окруженным сарацинами; плен казался неминуемым. Положение спас французский рыцарь Гильом де Пратель, который сумел отвлечь врагов криком: «Я король! Спасите жизнь мою!»

Преследователи бросились на рыцаря, и подлинный король сумел ускользнуть. Позднее он выкупил Прателя, и десять пленных эмиров, данных в обмен за простого рыцаря, не показались Ричарду слишком дорогой ценой.

Покинув Яффу, крестоносцы не искали новых битв и, проходя по стране, разоренной войной, старались восстановить и укрепить брошенные Саладином форты и цитадели. Тем не менее отдельные стычки все время имели место, и Ричард неизменно выходил из них победителем. Но внутреннее состояние крестоносцев оставалось непростым. Французы во главе с герцогом Бургундским крайне неохотно подчинялись англичанам, а Конрад Тирский даже заключил с Саладином тайное соглашение против Ричарда. Английский монарх, впрочем, знал об этом и, в свою очередь, вел переговоры с Малек-Аделем, повторяя обещание вернуться в Европу, если мусульмане возвратят Иерусалим и древо Животворящего Креста. Поскольку это предложение по-прежнему не проходило, он выдвинул и другое, удивившее весьма многих.

Сватая Малек-Аделю свою сестру, вдову сицилийского короля Иоанну, Ричард предлагал вручить этой паре под покровительством Саладина и своим управление Иерусалимским королевством. Идея эта показалась дикой как христианскому, так и мусульманскому духовенству, и думать серьезно о ее реализации не приходилось, хотя сам Саладин отнесся к ней с интересом. Все эти переговоры имели своим единственным результатом обвинения в отступничестве от Креста, которые посыпались на короля со всех сторон. Стремясь оправдаться, Ричард приказал обезглавить всех мусульман, находившихся у него в плену, и громогласно заявил о своем желании незамедлительно идти на Иерусалим. Но желание это так и осталось неосуществленным. Саладин, узнав о намерениях крестоносцев, бросил большие силы на укрепление Святого города. Стены, башни, рвы тщательно ремонтировались и обновлялись. Все дороги, ведущие к Иерусалиму, были взяты под контроль мусульманской конницей. Между тем начиналась зима с ее ливнями и холодами. С продовольствием дело обстояло не блестяще. Сухопутную армию продолжал кормить флот, постоянно подвозивший припасы с Запада. Но удаление от побережья грозило отрывом от кораблей, а следовательно — неизбежным голодом. Все это заставило совет вождей, вопреки пылкому нетерпению рядовых воинов, снова отказаться от немедленного похода на Иерусалим и сосредоточить внимание на Аскалоне, остающемся ключом и к Палестине, и к Египту».

По этому поводу Баха ад-Дин писал: «Франкские завоеватели — да ослабит их Аллах и да приведет к поражению — разбили лагерь в Бейт Нубе (Бетноблем), населенном пункте, расположенном примерно в дне пути от Иерусалима. Султан находился тогда в Иерусалиме, он выставил аванпосты и послал людей следить за всеми вражескими перемещениями. Он постоянно получал известия о франках, об их упрямом намерении подойти к Святому городу, взять его в осаду и начать обстреливать снарядами (канабил) [из баллист]. Поскольку это вызвало великий испуг среди мусульман, он созвал своих эмиров, сообщил им о беде, грозящей правоверным, и спросил их, правильно ли оставаться в городе. Все они выказали учтивость [и смелость], но внутри у них было иное, чем внешне. Они единодушно заявили, что нет пользы от присутствия султана в Иерусалиме и это даже может обернуться опасностью для Ислама; они сами останутся в городе, а он пойдет с отрядом воинов и окружит франков, как это было сделано при Акре. Возглавив эту армию, он должен был ошеломить врага и отрезать его от запасов продовольствия; а они тем временем должны были удержать город и отражать атаки. На этом совет закончился и все разошлись. По окончании совета султан непременно решил остаться в городе, так как прекрасно знал, что, если он покинет Иерусалим, там никто не останется. После того как эмиры разъехались по домам, от них прибыл гонец, который сообщил ему, что они останутся в Иерусалиме, если только он оставит во главе их своего брата ал-Малика ал-Адиля или одного из своих сыновей. Он понял, что это сообщение означает, что они не желают оставаться в городе, его сердце захлестнула горечь, и он не знал, что ему предпринять. В ту же ночь, а это была ночь на пятницу, я находился по долгу службы в его покоях и должен был пребывать на своем посту с вечера до рассвета. Стоял сезон дождей, и с нами не было никого третьего, кроме Бога. Мы строили планы, обсуждали последствия каждого плана; однако в конце концов, видя, до какой степени он охвачен беспокойством, я встревожился за его здоровье. Поэтому я умолил его прилечь и, если удастся, немного поспать. Он ответил: «Тебе, наверное, тоже хочется спать», — и поднялся (чтобы удалиться). Вернувшись к себе, я посвятил время до зари, когда прозвучал призыв к молитве, кое-каким делам личного характера. Поскольку обычно я совершал утреннюю молитву вместе с ним, я прошел в покои и застал его совершающим омовение. «Я глаз не сомкнул», — сказал он. Я ответил, что знаю об этом. «Каким образом?» — спросил он. Я ответил: «Потому что я сам не спал из-за того, что у меня не было времени». Затем мы совершили молитву и занялись тем, что нам предстояло сделать. Наконец я сказал: «У меня есть идея, и неплохая, если такова воля Аллаха!» Он спросил: «Что же это за идея?» Я отвечал: «Поддержка — от Аллаха, обратись к Нему и доверься Его милости, и ты будешь избавлен от этого несчастья». — «Так как же мы должны поступить?» — осведомился он. Я ответил: «Сегодня — пятница; мой покровитель совершит ритуальное омовение, прежде чем направится днем в мечеть ал-Акса, и, по обычаю, помолится в этом святом месте, месте ночного путешествия Пророка. Ты поручишь доверенному слуге тайно раздать милостыню; затем ты сотворишь молитву из двух ракатов между азаном и икамой и в земном поклоне обратишься к Аллаху с просьбой о помощи. Есть достоверный хадис по этому поводу. Мой покровитель скажет про себя: “О Аллах! Я исчерпал все земные способы защитить религию, какие только были в моем распоряжении. Мне ничего не осталось, кроме как искать опору в Тебе, вверить себя в Твою власть и положиться на Твою милость. На Тебя одного я уповаю, Ты — лучший из хранителей. Будь уверен, что Господь слишком великодушен, чтобы отвергнуть твой призыв». Он поступил в точности, как я посоветовал, и я, как обычно, молился рядом с ним. Когда он совершал два раката между азаном и икамой, совершая земные поклоны, я заметил, как слезы капают на его седеющую бороду, а с нее — на молитвенный коврик; однако я не слышал, что он сказал. День подходил к концу, когда прибыл гонец с донесением от Изз ад-Дина Журдика, командовавшего в то время авангардом; в донесении говорилось, что франки охвачены великой тревогой; что сегодня их воины сели на коней и выехали на равнину; что они стояли там до полудня, а затем все вдруг вернулись в лагерь. Утром в субботу прибыло другое донесение того же содержания. Днем прибыл шпион, сообщивший, что меж франков возникли разногласия, что [король] французов заявил о совершенной необходимости осадить Иерусалим, тогда как английский [король] и их сторонники не хотели рисковать делом крестоносцев, отправляя войска в гористую местность, где они будут практически лишены воды, ибо султан велел уничтожить все колодцы в окрестностях города. А также что их вожди покинули лагерь, чтобы, по своему обыкновению, провести совет, ибо у них был обычай, согласно которому вопросы войны обсуждались на совете, во время которого они сидели верхом. А еще он сообщил, что они решили передать вопрос на рассмотрение десяти человек, которых они выбрали из своего числа, и поступить так, как те решат. Утром в понедельник гонец привез благую весть о том, что враг свернул лагерь и направляется к Рамле. Таков пример великой веры султана в Бога. Я сам был тому свидетелем».

Как отмечает Мишо, «покидая Аскалон, мусульмане сровняли город с землей. Ричард отдал приказ восстановить укрепления города. Для этой цели были употреблены прежде всего тысяча двести христиан, освобожденных крестоносцами в ходе последних боев[18]. Но этого оказалось мало. Тогда Ричард потребовал, чтобы все крестоносцы, включая знатных баронов, взялись за кирпичи и цемент, сам первый подав пример. Среди вождей начался ропот. «Я не плотник и не каменщик», — заявил Леопольд Австрийский на упрек Ричарда. «Мы приехали в Азию не строить Аскалон, а освобождать Иерусалим», — вторили ему другие. Герцог Бургундский, уже до этого пытавшийся занять независимую позицию, теперь покинул армию и отбыл в Тир; за ним последовали многие французы. Разлад между английским королем и Конрадом Тирским перешел в открытую вражду. Встреча обоих соперников с целью урегулировать противоречия лишь подлила масла в огонь; взаимные оскорбления и угрозы сделали примирение невозможным. А тут еще все осложнилось событиями в Птолемаиде. Пизанцы и генуэзцы, остававшиеся в освобожденном городе, затеяли ссору, приведшую к крови. Конрад, приняв сторону генуэзцев, поспешил к ним на помощь, рассчитывая овладеть городом. Только оперативность Ричарда, который быстрым маршем опередил соперника, заставила маркиза Тирского и верных ему людей отступить во владения Конрада.

Между тем вскоре после Пасхи к Ричарду прибыли его сторонники из Англии с известием, что младший брат короля Иоанн поднял смуту в стране. Обеспокоенный Ричард сообщил другим вождям, что будет вынужден их покинуть и вернуться в Англию. Он обещал оставить в Палестине две тысячи отборных пехотинцев и триста конных рыцарей. Выразив сожаление по поводу его отъезда, бароны снова подняли старый вопрос о короле иерусалимском, который должен был остаться в Палестине за главного. Ричард предоставил им возможность выбора, и большинство высказалось за Конрада Тирского. Весьма неприятно пораженный этим, король, однако, не стал возражать и отправил в Тир своего племянника Анри, графа Шампанского, с тем чтобы известить вновь избранного. Конрад не мог скрыть удивления и бурной радости; но насладиться королевским достоинством ему так и не удалось: в разгар коронационных торжеств два молодых исмаилита, посланные Старцем Горы, смертельно ранили его своими кинжалами.

Смерть эта вызвала различные кривотолки. Обвиняли Саладина, якобы заказавшего Старцу двойное убийство — Конрада и Ричарда, которое исмаилиты выполнили лишь наполовину; но эта версия кажется абсурдной: непонятно, зачем Саладину было убивать своего верного и полезного союзника? Иные считали, что это месть графа Торонского за похищение Конрадом его жены и титула. Большинство крестоносцев, однако (а вслед за ними и многие историки), не сомневались в виновности Ричарда, которому была особенно выгодна эта смерть. Несмотря на то что героическое мужество английского короля не допускало и мысли о столь позорной мести, ненависть, возбужденная им к себе, заставляла поверить этому обвинению. Известие о гибели Конрада вскоре достигло Европы, и Филипп Август, якобы опасавшийся для себя подобной участи, стал повсюду появляться окруженный стражей; правда, предполагали, что здесь больше кокетства, нежели страха, равно как и желание показать папе, а также всему христианскому миру, что за чудовище английский король.

Анри Шампанский, вестник Ричарда, заменил Конрада в управлении Тиром и, вступив в супружество с вдовой убитого, стал новым королем Иерусалима, причем это обстоятельство оказалось одинаково полезно и англичанам, и французам, поскольку Анри состоял в близком родстве и с французским королем.

В это время Ричард, сражавшийся на равнинах Рамлы, совершал свои удивительные подвиги, снося до тридцати голов мусульман ежедневно. При известии, что его племянник избран иерусалимским королем, он передал Анри все города, отвоеванные у мусульман его оружием. Новый король отправился затем в Птолемаиду, где народ с восторгом приветствовал его как преемника царя Давида и доблестного Готфрида Бульонского. При этом никому и в голову не пришло вспомнить о Ги Лузиньяне, законно избранном иерусалимском короле и сопернике маркиза Тирского; считая его абсолютно бездарным, его просто не принимали в расчет».

Бернард Казначей так рассказывает об убийстве маркиза Монферратского: «После того случилось, что караван сарацин шел из Египта, в Дамаск. В караване слышали, что Саладин стоит перед Яффой, и потому сарацины двигались без боязни и расположились в пяти милях от Яффы. Королю Ричарду дали знать, что идет богатый караван и что он, овладев им, приобретет большие богатства. Король вооружил своих людей, захватил караван и привел его в Яффу; после того он собрал баронов армии и сказал им, что намерен идти, взять и укрепить Аскалон и что если этот город будет укреплен, то страна найдет в нем гораздо лучшую защиту. Они отправились туда и взяли Аскалон, поставили в нем хороший гарнизон и овладели двумя ближайшими замками: Газой и Даруном. Король Англии и бароны остались там, потому что эта страна считалась здоровее других…

В это же время случилось, что к городу Тиру прибыл купеческий корабль из страны ассасинов. Маркиз Тира (Конрад Монферратский, носивший титул короля иерусалимского) имел надобность в деньгах; он послал на корабль и приказал взять на нем столько имущества, сколько будет угодно. Купцы сошли на берег и жаловались маркизу, что их ограбили; они молили именем Бога возвратить принадлежавшее им. Маркиз отвечал, что он лишил их не всего имущества и удерживает для себя только остальное. Но они говорили, что будут жаловаться своему властителю, если он не хочет их удовлетворить; на это маркиз отвечал, что они могут действительно жаловаться. Купцы возвратились, рассказали своему властителю об убытке и пожаловались. Когда государь ассасинов услышал это, он потребовал от маркиза возвратить имущество его людей; маркиз отвечал, что не отдаст. Государь ассасинов потребовал вторично того же, говоря, что в противном случае ему будет худо; маркиз отвечал, что не отдаст.

Тогда государь ассасинов повелел двум из своих людей идти в Тир, чтобы умертвить маркиза. Они отправились. Прибыв в Тир, они приняли христианство, и один из них поселился у маркиза, а другой у Балиана Ибелина, женатого на королеве Марии и жившего в Тире. Случилось, что вечером маркиза отправилась в баню; маркиз не хотел есть до ее возвращения; видя, что она остается слишком долго, он почувствовал голод. Тогда он сел на коня вместе с двумя рыцарями и отправился на квартиру епископа Бове, чтобы поесть с ним. А епископ поел еще до его прибытия. Тогда он вернулся домой. Въехав в узкую улицу, близ менового двора, он увидел, что с одной стороны и с другой показались два человека. При его приближении они выступили к нему навстречу, и один из них подал письмо; маркиз принял, но другой вытащил нож и ударил его так, что он пал мертвым. Так рассказывают туземцы о его смерти (29 апреля 1192 г.). Говорят, что король Англии действовал руками ассасинов и что он послал также во Францию умертвить короля Филиппа II; быть может, что это несправедливо, но королю Франции донесли, будто король Англии имел такое намерение. Король Филипп был очень испуган и приказал охранять себя; долгое время к нему не допускали никого, кто не был хорошо известен. Во время умерщвления маркиза король Англии находился в Акре. Когда он узнал, что маркиз убит, он поспешно сел на коня и явился в Тир, приведя с собой своего племянника, Генриха Шампанского; именно вследствие того и составилось дурное мнение о его участии в убийстве маркиза: ибо маркиз был убит во вторник, а в следующий четверг Ричард женил Генриха Шампанского на вдове маркиза».

Следует подчеркнуть, что, наряду с версией конфликта из ассасинскго каравана и версией о том, что убийц маркиза Монферратского нанял король Ричард (в пользу этого было также длительное отсутствие маркизы в день убийства), нельзя сбрасывать со счетов и версию о том, что с убийцами маркиза договорились люди Саладина, который не мог простить ему спасение Тира, что имело важное значение для последующей войны с участниками Третьего Крестового похода.

По словам Мишо, «новые послы, прибывшие с Запада, взбудоражили Ричарда известием о продолжающихся смутах в Англии и о том, что французский король, вопреки своим клятвам, угрожает Нормандии. Это казалось тем более прискорбным, что в Палестине счастье начало улыбаться крестоносцам: стихли их междоусобия, а победы Ричарда заставили призадуматься Саладина. Все вожди собрались и дали клятву: уедет ли король или останется — продолжать поход. Это решение было принято с энтузиазмом армией. Но общая радость словно не касалась Ричарда. Он задумывался и уединялся; решимость соратников словно наводила на него тоску, они же боялись потревожить короля вопросом или сочувствием».

Победа при Арсуфе не была в полной мере реализована крестоносцами прежде всего из-за растущих внутренних разногласий в их лагере, начавшейся борьбе как за палестинские, так и за европейские земли. Вождям крестоносцев становилось все очевиднее, что поход пора заканчивать и что Иерусалим так и останется недосягаемой целью. Саладин же осознал, что военной победы над крестоносцами ему не одержать, и тоже стремился к переговорам.

Весной 1192 года переговоры Саладина и Ричарда продолжались, чередуясь с отдельными боевыми схватками. В это время английский король начал получать тревожные известия о действиях его брата Иоанна и французского короля Филиппа Августа. Стало ясно, что Ричарду придется вернуться в Европу, чтобы разобраться с французским королем и приструнить брата. Саладин несколько раз атаковал Яффу, и однажды чуть не взял город, но вернувшийся Ричард отбил нападение.

Ричард, как и Саладин, стремился к компромиссному миру. Но при этом в ходе переговоров тоже вел свою игру. Он пытался наладить с аль-Адилем особые отношения и настроить его против Саладина. Но из этого ничего не вышло. Султан, в свою очередь, пытался отколоть от армии крестоносцев маркиза Конрада Монферратского, не без оснований подозревавшего, что Ричард хочет забрать его владения.

В 1192 году, как мы уже говорили, английский король предложил заключить брак между своей сестрой и аль-Адилем, младшим братом Саладина, которых предполагалось короновать в качестве короля и королевы Иерусалима. Таким образом была бы создана прочная основа для мира между христианами и мусульманами. Саладин неожиданно принял это предложение, рассчитывая, что католическая церковь никогда не санкционирует брак христианки и мусульманина без перемены веры. Ричард сделал вид, что пытался уговорить свою сестру стать женой аль-Адиля, но ответила отказом. Вся эта комбинация затевалась в расчете отколоть от Саладина его брата и перетянуть его на сторону крестоносцев, соблазнив иерусалимской короной.

Король пригрозил султану, что, если они не договорятся в ближайшее время, он будет еще раз зимовать в Палестине. Но Саладин не принял эту угрозу всерьез, будучи прекрасно осведомлен о положении в лагере крестоносцев. Он добивался ухода крестоносцев из Аскалона, который мог послужить для них базой для будущего похода в Египет.

Баха ад-Дин следующим образом описывает события, предшествовавшие битве при Яффе, состоявшейся в начале августа 1992 года, и саму эту битву: «Султан, которому помогал его сын ал-Малик ал-Афдаль, проводил время, собирая рабочих и вдохновляя их на хорошую работу, ибо он прекрасно понимал, что стоит франкам услышать, чем он занимается, как они явятся, чтобы помешать ему осуществить его намерения. Войска, измученные усталостью, как физической, так и моральной, переночевали в своих шатрах. Той же ночью прибыл гонец от ал-Малика ал-Адиля, который сообщил, что он имел беседу по этому поводу с послами франков и также беседовал по этому поводу с сыном Хонфери, прибывшим навестить его и просившим сдать франкам все города в прибрежных регионах. Султан, войска которого были утомлены и измучены постоянными сражениями и боевыми действиями, не говоря о лишениях, которые они терпели, был склонен принять это предложение и написал ал-Адилю, чтобы тот вступил в переговоры по этому поводу, делегировав ему все полномочия в выборе условий, которые покажутся ему наилучшими. В 20-й день месяца шабан султан с раннего утра занимался тем, что поторапливал работы по уничтожению укреплений и отправлял на стены новых рабочих. Чтобы подбодрить их, он отдал им все зерно, которое было припасено и которое, как ему было ясно, он не сможет увезти с собой; кроме того, времени было мало, и он боялся нападения со стороны франков. По его приказам были подожжены все дома и другие городские постройки, а население принудили пожертвовать всем имуществом, которое еще у него оставалось, поскольку люди не могли унести его с собой. Мы постоянно получали разведывательные данные о действиях врага; в настоящее время они были поглощены восстановлением (укреплений) Яффы. Ал-Малик ал-Адиль сообщал в письме, что враг не знает о том, что мы занимаемся уничтожением (укреплений) города (Аскалана). «Мы стараемся как можно дольше затягивать переговоры с этими людьми, — сообщал эмир, — и мы будем тянуть, чтобы дать вам время разрушить город». По приказу султана все башни были наполнены дровами и подожжены. Утром 11-го дня он выехал наконец из лагеря, чтобы поторопить рабочих с выполнением их задачи. Он следил, чтобы они усердно занимались разборкой укреплений, и периодически посещал их, чтобы следить за тем, как они работают. Поэтому вскоре он так заболел, что в течение двух дней не мог ни ездить верхом, ни принимать пищу. Постоянно поступали известия о неприятеле, о стычках с ним, иногда заканчивавшихся победами, иногда — поражениями. (Тем временем) султан продолжал торопить с разрушением [укреплений] города и перенес лагерь ближе к его стенам, что позволяло слугам, погонщикам верблюдов и ослов и всем, кто находился в лагере, участвовать в работах. Поэтому вскоре стены были частично уничтожены, хотя они и были построены самым прочным образом и имели толщину от девяти до десяти локтей, в зависимости от места. Один из каменщиков при мне сообщил султану, что (стена) одной из башен, сносом которой он занимался, имела толщину, равную длине копья. В течение всего месяца шабан разбор построек и пожары ровняли город с землей. В конце месяца прибыло послание от Журдика, в котором сообщалось, что враги начали совершать вылазки из Яффы и делать набеги на соседние области. Это известие вселило в султана надежду на то, что он сможет покарать завоевателей. Он решил идти на них и застать их врасплох, оставив в Аскалане саперов и конный отряд для их защиты. Однако затем он решил, что будет лучше отложить выступление до тех пор, пока не будет сожжена башня Госпитальеров, сооружение, которое позволяло господствовать над морем и по мощи не уступало замку. Я был в этой башне и обошел ее всю; она была построена столь прочно, что кирки рабочих не оказывали на нее никакого воздействия, и людям пришлось поджечь ее, чтобы сделать каменную кладку более податливой, а уже потом разламывать ее с помощью орудий. В 1-й день рамадана султан передал выполнение этой задачи под контроль своего сына ал-Малика ал-Афдаля и его офицеров. Я видел, как они носили дрова, чтобы поджечь башню. Она горела два дня и две ночи. В тот день султан не выезжал на коне, чтобы пощадить свои силы; я тоже был сломлен недомоганием, что не позволило мне находиться при нем. Несмотря на задуманные им важные дела, он трижды за день присылал ко мне, чтобы осведомиться о моем здоровье.

Султан выступил в полночь 2-го дня рамадана, чтобы избежать дневного зноя и как можно больше сберечь силы. К полудню он достиг Ябна и спешился, чтобы отдохнуть в шатре своего брата (ал-Адиля), а также получить от него информацию о неприятеле. Он пробыл там час, а затем поехал к своему собственному шатру, где провел ночь. На следующий, 3-й день месяца, он рано выступил на Рамлу, прибыв туда к полудню. Там он занял позицию с тяжелым обозом таким образом, чтобы это свидетельствовало о его намерении оставаться здесь в течение некоторого времени. Затем он расположил войско в боевом порядке, разделив его на правый фланг, левый фланг и центр; после этого он накормил людей и немного отдохнул сам. Между намазом зухр и намазом аср он посетил Лидд[19] и, заметив, что местная церковь является очень укрепленным зданием, велел снести ее, как и замок Рамлы. В тот же день несколько групп работников приступили к исполнению этого приказа. Вся солома и зерно, запасенные там в правительственных житницах, были розданы народу. Населению было приказано переселиться в другие населенные пункты, и в этом населенном пункте остались лишь очень немногие.

Работники трудились до вечера, когда и сам султан вернулся в свой шатер. На следующий день, 4-й день месяца рамадан, он вновь заставил людей трудиться на обеих площадках, поручив присматривать за ними надсмотрщикам, которым было велено подгонять их с выполнением порученного дела. Он посещал работы каждый вечер и повелевал подавать еду после молитвы магриб; затем, когда все прерывали пост, люди разбредались по своим шатрам.

Как-то султану пришла в голову идея посетить Иерусалим, и он тайно, в сопровождении малой свиты, отправился осмотреть состояние города, повелев своему брату ал-Малику ал-Адилю занять его место во главе армии и подгонять работы по сносу укреплений. С наступлением ночи султан выехал на Бейт-Нубу, где остановился до наступления дня. Сразу после утренней молитвы он направился в Святой Город (Аль-Кудс), куда прибыл в 5-й день месяца. Остаток дня он посвятил оценке состояния города, его укреплений и гарнизона, запасов продовольствия, оружия и так далее. В тот же день слуги евнуха Каймаза привели к нему двух перехваченных ими христиан с письмами правителя (вали), адресованными султану. В этих письмах, написанных всего несколькими днями ранее, перечислялись все потребности города в зерне, оружии и гарнизоне. Султан ознакомился с ними и приказал обезглавить всех, имеющих отношение к этому делу. Он продолжал осмотр города до 8-го дня месяца, в полдень которого покинул его, отдав приказы о починке крепостных сооружений; переночевал он в Бейт-Нубе, а утром пустился в обратный путь к своему войску. В тот же день [в ставку султана] приехал Изз ад-Дин Кайсар Шах, повелитель Малатии, сын Килиж Арслана; он прибыл, чтобы просить у султана поддержки против своего отца и братьев, пытавшихся отобрать у него город. Ал-Малик ал-Адиль выступил из Лидды, чтобы встретить его, и принял гостя с великим почетом. Шатер для него поставили рядом с Лиддой.

В тот же день вражеские фуражиры высыпали на равнину и были атакованы нашим авангардом. Как только враг узнал об этом, он отправил на подмогу своим отряд конницы, который также был атакован нашим авангардом. Один из захваченных в плен заявил, что с этим отрядом выезжал сам английский король и что один из мусульман собирался пронзить его копьем, но между ними встал один из франков, принявший смертельный удар на себя, сам же он (король) был ранен (христианские источники не подтверждают ранения Ричарда Львиное Сердце. — А. В.). По крайней мере, так нам было сказано, но правда известна одному лишь Аллаху.

В 9-й день рамадана султан вновь присоединился к армии, встретившей его всевозможными проявлениями ликования. Когда к нему явился сын Килиж Арслана, он спешился, чтобы встретить его, принял гостя со всеми почестями и пригласил в свой шатер.

Он неустанно требовал ускорить работу по сносу укреплений, которую распорядился выполнить. Между тем стали часто поступать разведывательные данные о неприятеле. Состоялось несколько сражений между франками и авангардом, а арабские лазутчики угнали несколько их лошадей и мулов.

Между тем маркиз прислал посла, чтобы передать, что согласен заключить с мусульманами мир при условии, что те сдадут ему города Сидон и Бейрут. В данных обстоятельствах он был готов пойти на открытый разрыв с франками, осадить Акру и отнять ее у них, при условии, что султан заранее одобрит выдвинутые им условия. Султан послал ал-Адиля ан-Нажиба (придворного), который доставил ответ, выражавший согласие султана принять предложение маркиза. Султан очень хотел, чтобы маркиз порвал с франками, ибо то был проклятый человек, которого приходилось основательно опасаться. Маркиз, со своей стороны, видел, что франки намеревались лишить его города Тира; поэтому он заперся в этом пункте, имевшем мощные укрепления. Ал-Адиль выступил в 12-й день месяца рамадан, сопровождаемый послом султана; предложение маркиза следовало принять при условии, что тот сначала открыто объявит войну франкам, напав на Акру, и, что, как только этот город будет взят, он освободит удерживаемых в нем пленников (мусульман), а также тех, кто находился в плену в Тире; тогда и только тогда султан передаст ему два города, о которых просил маркиз. Вечером того же дня посол, направленный королем Англии на переговоры о мире с ал-Маликом ал-Адилем, был доставлен к этому эмиру. В 13-й день рамадана султан решил, что необходимо отойти со своими войсками на соседние холмы, чтобы можно было отправиться с вьючными животными на сборы продовольствия, ибо Рамла, где мы были расквартированы, находилась слишком близко от франков, чтобы мы могли воспользоваться ими без риска, что они будут захвачены. Поэтому султан покинул это место и занял позицию на холме, примыкающем к холму ан-Натрун, взяв с собой тяжелый обоз и все войско, разумеется за исключением авангарда. Этот маневр был совершен после сноса укреплений Рамлы и Лидды. Как только новая позиция была занята, он обошел весь ан-Натрун, замок, знаменитый мощью и величиной своих укреплений, и после этого отдал приказ о сносе его укреплений, который был немедленно принят к исполнению.

Гонцы часто сновали между ал-Маликом ал-Адилем и английским королем. Послы короля заявляли, что их повелитель полностью доверяет ал-Малику ал-Адилю и всецело полагается на него в том, что касается условий заключения мира. После этого десять человек, отобранных франками, доставили ему такие удовлетворительные по содержанию послания, что он немедленно сообщил о них в письме султану. Это произошло в 17-й день месяца. Среди доставленных новостей было известие о смерти короля Франции, скончавшегося в Антиохии в результате поразившего его недуга. Нам также сообщили, что король Англии вернулся в Акру, получив от разведчиков данные о том, что маркиз вступил в переписку с султаном, нарушил данные королю обещания и предпринял наступление на Акру. Поэтому король поспешил обратно в город, чтобы положить конец этим переговорам и заставить маркиза присягнуть на верность их делу. После этого султан выехал к авангарду и, встретив в Лидде своего брата, расспросил его о полученных им новостях. Вечером, примерно в час молитвы аср, он вернулся в лагерь и к нему доставили двух франков, захваченных авангардом. Эти люди подтвердили известие о смерти французского короля и отбытии короля Англии в Акру[20].

Поскольку было необходимо проверить состояние Святого Города и его укреплений, ал-Малику ал-Адилю было приказано направиться туда. Это было в 29-й день месяца; он только что покинул авангард, услышав, что предводители франков отошли от того места, где находились мы, и немедленно тронулся в путь. В тот же день было получено послание от ал-Малика ал-Музаффара Таки ад-Дина, в котором сообщалось о смерти Кизила, сына Йилдигиза и правителя Персии; он погиб от рук собственных слуг, напавших на него. Сообщалось, что убийство было совершено по наущению его жены, которая примкнула к партии султана Тугрила. Это событие, происшедшее в первую треть месяца шабан того года, вызвало великую смуту в различных персидских провинциях. Ал-Адил вернулся из Иерусалима в 21-й день рамадана. В тот же день прибыло письмо из Августейшего суда (т. е. из суда халифа) относительно похода ал-Малика ал-Музаффара против ал-Хилата, выражающее большую заинтересованность в Бектимуре. В нем также содержалась просьба, касающаяся Хасана ибн Кафжака, которого удерживал в Арбеле в качестве пленника Музаффар ад-Дин, сын Зайн ад-Дина. Султана просили повелеть, чтобы ему вернули свободу. И еще в письме просили направить к халифу ал-Кади ал-Фадиля для разрешения различных вопросов и улаживания различных дел. Это письмо было передано для ознакомления ал-Кади ал-Фадилю с повелением написать Таки ад-Дину.

Во 2-й день месяца рамадан некоторые из наших лазутчиков доставили султану кобылу и мула, уведенных ими из вражеского лагеря, куда им удалось пробраться. Султан нанял на службу три сотни арабских лазутчиков, которые регулярно наведывались во вражеский лагерь и похищали имущество и лошадей; они также выкрадывали живых людей, действуя следующим образом: один из них заходил в шатер какого-нибудь франка, когда тот спал, и будил его, приставив нож к горлу. Когда проснувшийся видел грабителя, вооруженного ножом, он не осмеливался открывать рот и позволял вынести себя за пределы лагеря. Тем из них, кто все-таки осмеливался закричать, немедленно перерезали глотки; другие, оказавшись в подобных обстоятельствах, предпочитали плен смерти. Так продолжалось до тех пор, пока не был заключен мир.

В тот же день от авангарда прибыл гонец, сообщивший, что часть войска вышла из Акры и движется по равнине; авангард напал на них и взял в плен двадцать одного человека; эти пленники подтвердили сообщение о прибытии короля Англии в Акру и добавили, что тот был болен; гарнизон Акры, продолжали они, был очень слабым, продовольствия не хватало, не было денег.

В тот же день у вражеского лагеря причалил большой флот, который, по слухам, прибыл из Акры, и с ним вернулся король Англии и огромное войско, которое, по некоторым сообщениям, должно было составить гарнизон Аскалана; по другим сообщениям, оно должно было пойти на Иерусалим.

В 24-й день месяца вышеупомянутые пленники прибыли из аз-Зиба, и их появление стало для мусульман источником великой радости. В тот же день прибыл посланник, отправленный Кизилом незадолго до его смерти; другой же прибыл от его племянника Инажа. Вечером явился гонец от короля Англии, доставивший коня в качестве подарка ал-Малику ал-Адилю в ответ на те дары, которые он получил из его рук. Также в тот день до нас дошли слухи о смерти Хусам ад-Дина (Мухаммада ибн Умара ибн) Лажина, сына одной из сестер султана; он скончался в Дамаске в результате внезапно поразившей его болезни. Султан был весьма огорчен этой потерей. В тот же день он получил донесение от Самы (полководца), в котором говорилось, что правитель (Антиохии) совершил вторжение в земли Жиблы и Лаодикии и что его войска были разгромлены, а сам он был вынужден искать спасения в своем городе, лишившись великого множества воинов и потерпев сокрушительное поражение в своем намерении.

В 26-й день рамадана ал-Малик ал-Адиль, который в это время выполнял обязанности командира авангарда, получил от короля Англии предложение направить к нему гонца. Ал-Малик направил к нему ас-Сани ибн ан-Наххаля, приятного молодого человека, выполнявшего обязанности его секретаря. Встреча состоялась в Базуре, куда этот правитель прибыл с большим отрядом пехотинцев, который затем разошелся по равнине. Они провели порядочно времени, разговаривая о мире, и король произнес такие слова: «Я сдержу обещание, данное моему другу и брату», — подразумевая под этими словами ал-Малика ал-Адиля; затем король отослал гонца обратно с предложениями для нас.

Он также написал и передал с этим гонцом письмо, предназначенное султану, в котором были следующие слова: «Передай ему привет и скажи, что и мусульмане, и франки доведены до крайности; их города разрушены, а человеческие ресурсы и припасы обеих сторон исчерпаны. И если мы желаем поступить в этом вопросе правильно, нам нужно говорить только об Иерусалиме, кресте и земле. Что касается Иерусалима, то мы твердо намерены ни в коем случае не сдавать этот город, сражаясь за него до последнего человека; что до земли, то вы должны вернуть ее нам вплоть до той стороны реки Иордан; и, наконец, что касается креста, то для вас это всего лишь кусок дерева, но для нас он бесценен, и если султан милостиво передаст его в наши руки, мы заключим мир и получим возможность перевести дух после длительной усталости».

Ознакомившись с содержанием этого послания, султан созвал своих советников, чтобы посовещаться с ними о том, как ответить английскому королю. После чего написал ему так: «Иерусалим наш в той же степени, что и ваш, и нам он дороже, чем вам, ибо это то место, куда совершил путешествие наш Пророк, и то место, где собирались ангелы. Поэтому не думайте, что мы отдадим вам этот город или что мы позволим уговорить себя в этом вопросе.

Что касается земли, то первоначально она принадлежала нам, а вы пришли захватчиками, напавши на нас; если вам и удалось захватить ее, то только потому, что вы вторглись неожиданно, а также по причине слабости мусульман, которые раньше владели ею; пока длится война, Аллах не позволит вам поставить камень на камень (т. е. обустроиться) в этой стране. Мы же, слава Аллаху, питаемся с того, что принадлежит нам в этой земле, и имеем с нее доходы.

Наконец, что касается креста, то обладание им является нашим большим преимуществом, и мы не можем отдать его вам без выгоды для Ислама». Таков был ответ, который гонец повез королю Англии.

В последние дни месяца рамадан в лагерь явился Ширкух ибн Бахил, один из содержащихся в плену в Акре эмиров. Ему удалось спрятать под подушкой прочную веревку, а эмир Хасан ибн Барик припрятал вторую. Они договорились бежать вместе и выбрались из окна, расположенного в укромном месте, и спустились по веревкам с вершины первой стены. Ширкух вскарабкался на внешнюю стену и сумел беспрепятственно скрыться; но Ибн Барик, следовавший за ним, к несчастью, упал, так как веревка не выдержала его веса. Ширкух нашел его, оглушенного падением, и заговорил с ним, но тот не мог произнести ни слова в ответ; Ширкух потряс его, надеясь привести в чувство и забрать с собой, но все его усилия были напрасными. Понимая, что если он останется со своим товарищем, то оба они будут схвачены, он покинул его и, несмотря на сковывавшие его кандалы, бежал до тех пор, пока не достиг холма ал-Айадия. Солнце еще только вставало, поэтому он спрятался в том месте и оставался в укрытии до тех пор, пока совсем не рассвело. К тому времени он сумел избавиться от своих кандалов; и вот он вновь пустился в путь и, ограждаемый Аллахом, сумел благополучно достигнуть нашего лагеря. Ширкух предстал перед султаном и, среди прочего, сообщил ему, что эмира Сейф ад-Дина ал-Маштуба держат в заключении со строгим режимом изоляции и что тот попытался заплатить за себя огромный выкуп лошадьми, мулами и всевозможными ценными вещами. Он также сообщил, что английский король находился в Акре и забрал с собой все, что ему [королю] принадлежало: слуг, мамлюков и движимое имущество, ничего не оставив после своего ухода. Он добавил, что крестьяне (феллахи) с гор снабжают его продовольствием. Еще он заявил, что Тугрил, один из главных мамлюков султана и его меченосец, бежал ранее него.

В 29-й день рамадана ал-Малик ал-Адиль призвал к себе меня, а также Илм ад-Дина Сулеймана ибн Жандара, Сабик ад-Дина, повелителя Шейзира, Изз ад-Дина ибн ал-Мукаддама и Хусам ад-Дина Бишара. Он сообщил нам о предложении, сделанном английским королем его посланнику, которое заключалось в следующем: чтобы ал-Малик ал-Адиль женился на сестре этого правителя, которую тот, направляясь в Палестину, привез с собой из Сицилии после смерти ее супруга, короля этого острова; она должна была жить в Иерусалиме (английские источники ничего не сообщают о столь экстравагантном предложении, но, судя по всему, мусульманские историки его не выдумали. Другое дело, что в данном случае со стороны Ричарда могла иметь место тактическая уловка, и он на самом деле не предполагал, что такой брак может быть заключен. — А. В.), и ее брат был готов передать ему те города Побережья, которые ему принадлежали, а именно Акру, Яффу и Аскалан, а также относящиеся к ним земли; султан, со своей стороны, должен был подарить ал-Малику ал-Адилю все принадлежавшие ему города Побережья и провозгласить его королем этих регионов. Ал-Адиль должен был сохранить за собой все те города и наделы, которые тогда ему принадлежали; крест распятия должно было возвратить франкам; деревни и укрепления, принадлежавшие храмовникам и госпитальерам, должны были остаться их владениями. Всех пленных мусульман и франков следовало отпустить на свободу, а король Англии должен был взойти на корабль и вернуться в свою страну. Король полагал, что таким образом можно было бы прекрасно уладить все проблемы. Когда ал-Адиль узнал об этом, он поступил соответственно — призвал нас к себе и велел нам передать султану послание, которое он получил прежде него. Я должен был выступать в качестве главы посольства и сообщить султану о встрече с королем.

Если бы султан одобрил намеченный расклад и решил, что это может пойти на пользу мусульманам, я должен был бы призвать моих коллег в свидетели тому, что султан дал свое согласие и одобрение; а если бы он отклонил это предложение теперь, когда переговоры о мире приняли конкретные формы, я аналогичным образом должен был бы призвать их в свидетели его отказа.

Мы предстали перед султаном, и я заговорил, излагая все, что произошло во время нашей встречи; затем, в присутствии моих вышеозначенных коллег, я прочел письмо (ал-Малика ал-Адиля). Султан немедленно согласился на эти предложения, ибо прекрасно знал, что король Англии их не выполнит и что это всего лишь лукавство и насмешка с его стороны. По моей просьбе он выразил свое формальное согласие, трижды четко сказав «да» и призвав всех присутствовавших быть свидетелями его обещания. Получив его согласие, мы вернулись к ал-Малику ал-Адилю и сообщили ему обо всем, что случилось. Мои коллеги заявили, что я несколько раз предупреждал султана о том, что я должен засвидетельствовать его согласие и что он незамедлительно одобрил весь план. Таким образом, предложения английского короля можно было принять с полного одобрения султана.

Во 2-й день месяца шаввал (24 октября) от имени султана и ал-Малика ал-Адиля во вражеский лагерь был отправлен гонец. Едва узнав о его прибытии, король послал сообщить ему, что принцесса пребывает в страшном гневе, узнав о том, что ее намереваются выдать замуж, и что она формально отказалась вступать в брак, заявив, что никогда не станет женой мусульманина. Ее брат добавлял: «Если ал-Малик ал-Адиль согласится стать христианином, мы отпразднуем эту свадьбу». Тем самым он оставлял дверь открытой для дальнейших переговоров. Когда ал-Адиль получил это послание, он написал своему брату, сообщая ему о развитии событий. В 5-й день шавваля мы услышали, что мусульманский флот захватил несколько кораблей из Европы, на одном из которых, с крытой палубой, было более пятисот вражеских воинов. Все они были преданы мечу, за исключением четырех именитых особ. Эта новость доставила нам величайшую радость и была объявлена под звуки музыки. В 6-й день шавваля султан созвал своих главных эмиров и советников, чтобы посовещаться с ними о мерах, которые нужно будет предпринять, если неприятель развяжет военные действия; ибо к нам поступали все новые сообщения о том, что франки задумали выйти из лагеря и напасть на мусульманскую армию. Было решено, что лучше всего остаться на нынешних позициях и начать с отправки тяжелого обоза, что позволило бы оказаться готовыми к бою с франками в случае их нападения. Вечером того же дня в наш лагерь явились два сбежавших из армии франка и сообщили, что враг намерен выступить из лагеря силой более десяти тысяч конных воинов; однако они не знали, в каком направлении двинется это войско. Согласно утверждению одного из мусульманских пленников, которому удалось бежать, они сначала собирались идти на Рамлу, а там решить, куда двигаться дальше. Когда султан убедился в правдивости этой информации, он велел глашатаю возвестить приказ о том, чтобы войска взяли легкое оружие и выступили со знаменами, ибо он вознамерился встретить врага стоя к нему лицом в случае его появления; затем, в 7-й день месяца, он выступил и встал лагерем южнее церкви в Рамле, где и провел ночь.

Утром в 8-й день месяца шаввал наши войска построились боевым порядком, и ал-Малик ал-Адиль, назначенный командовать авангардом, выехал вперед, чтобы присоединиться к этой части войска, сопровождаемый всеми добровольцами, вызвавшимися пойти с ним. Среди них был отряд воинов, прибывших из Рума (Малой Азии) для участия в священной войне с захватчиками. Как только подразделение ал-Малика приблизилось к вражескому лагерю, мамлюки султана, полагаясь на свое мужество, своих превосходных коней и собственный опыт сражения с франками, бросились вперед и выпустили по врагу град стрел. Добровольцы из Малой Азии, введенные в заблуждение горячностью мамлюков, последовали их примеру. Франки, разозленные и раздраженные атакой с ближней дистанции, выехали из лагеря и с громкими криками сообща набросились на них. Спастись удалось только тем из наших, кого унесли от опасности кони или кому посчастливилось сохранить себе жизнь благодаря умению быстро бегать. Враги захватили множество пленников, потеряв трех человек убитыми. Затем франки перенесли свой лагерь в Базур, а султан в ту ночь до рассвета находился на месте их привала.

В 11-й день месяца султан выехал в сторону врага и, изучив его позицию, вернулся и поручил мне сказать ал-Малику ал-Адилю, что он желает видеть его вместе с Илм ад-Дином Сулейманом ибн Жандаром, Сабик ад-Дином ибн ад-Дайей и Изз ад-Дином ибн ал-Мукаддамом. Когда все они явились к нему, он приказал слуге удалить из окрестностей его шатра всех, кроме этих эмиров и меня. Затем он извлек из накидки письмо со сломанной печатью; когда он начал читать его, мы увидели, что по его щекам бегут слезы. Затем он дал волю своему горю и заплакал и застенал так, что мы также заплакали, хотя и не знали причины этого горя. Когда он сказал нам, что в этом письме сообщалось о смерти ал-Малика ал-Музаффара (которая произошла во время осады Маназгерда (ныне — Меласгерд), одного из древних городов Армении. — А. В.), мы вновь принялись дружно стенать и плакать.

Затем я обратился к нему и попросил его вспомнить о Всемогущем Аллахе и покориться тому, чтобы было предопределено и предрешено. Он ответил: «Прошу прощения у Аллаха», мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы возвращаемся (Коран, 2:151). «Мы должны держать эту новость в тайне, чтобы враг не узнал об этом, пока наступает на нас». Затем он приказал подать еду всем присутствовавшим, и после трапезы мы разошлись. Таки ад-Дин умер, возвращаясь из Хилата в Мийафарикин. Его тело было доставлено в этот город, а затем перенесено в мавзолей на территории медресе, ныне весьма известного, которое было основано в его честь неподалеку от Хамы. Я сам посещал его могилу. Он умер в пятницу, в 19-й день месяца рамадан (10 октября 1191 г.).

В 12-й день месяца шаввал султан получил письмо от своих офицеров в Дамаске, к которому было приложено послание из Багдада, направленное Августейшим судом. В нем содержались замечания по трем вопросам: во-первых, выражалось весьма сильное неодобрение поведением ал-Малика ал-Музаффара (Таки ад-Дина), который пошел на Бектимура, и официально говорилось о том, что диван халифа не будет приветствовать этого эмира; во-вторых, выражалось неодобрение поведению Музаффар ад-Дина, сына Зайн ад-Дина, который удерживал в плену Хасана ибн Кафжака, и повелевалось передать этого пленника ал-Кархани (властителю Киркука).

А с ибн Кафжаком случилось вот что: он пошел на город Урумия совместно с султаном Тугрилом, который посетил его с намерением заручиться его помощью после своего бегства из Персии. Сначала он оказал помощь султану и отдал ему в жены свою сестру, а затем, надеясь стать атабеком (опекуном) этого эмира и фактическим правителем этой страны, он двинулся на Урумию и, как говорят, предал мечу все ее мужское население, уведя в рабство женщин и детей. Он использовал в качестве своего опорного пункта укрепление ал-Кархани, откуда совершал нападения на караваны и грабежи в окружающей местности. Султан Тугрил, видя, что ибн Кафжак становится опасным, покинул его и вернулся в свою страну, а его бывший защитник продолжал бесчинствовать. Музаффар ад-Дин, повелитель Ирбиля, сумев завоевать доверие этого человека, заманил его в свой город, принял как близкого друга, а затем захватил его в плен. Когда ибн Кафжак обнаружил, что Музаффар ад-Дин захватил его владения, он написал в диван халифа, сообщая об этом и надеясь заручиться благосклонностью и милостью халифа, умоляя его вмешаться в происходящее.

В-третьих, в письме содержался приказ отправить послом в Багдад ал-Кади ал-Фадиля для достижения некоторых предварительных соглашений и получения от дивана информации по некоторым вопросам.

Султан ответил в следующих выражениях: «Во-первых, мы не давали никаких указаний в деле, по поводу которого вы сетуете. Эмир переправился через реку, чтобы собрать войска для борьбы против захватчиков и вернуться с ними; однако поскольку обстоятельства принудили его несколько задержаться, мы отправили к нему, приказывая ему вернуться; во-вторых, вас информировали о характере ибн Кафжака и его бесчинствах, и Музаффар ад-Дину было ведено захватить его с собой в Сирию, где он должен был выделить ему вотчину, чтобы тот мог отдать всю свою энергию борьбе с захватчиками; в-третьих, ал-Кади ал-Фадил, вероятно, не сможет отправиться к вам; он почти все время болеет и не имеет сил, необходимых для того, чтобы отправиться в Ирак». Таков был смысл этого ответа.

В 5-й день месяца шаввал нам сообщили, что в качестве посла маркиза, повелителя Тира, прибыл повелитель Сидона (Рено, ранее взятый Саладином в плен и отправленный в Дамаск. — А. В.). Мы уже часто вели с ним беседы, и он заявлял, что желает порвать с франками и объединиться против них с нами. Причиной этого раскола стала ссора между маркизом и другими франкскими предводителями в связи с его религиозным меркам и стал причиной великих разногласий. Маркиз, заботясь о своей личной безопасности, под покровом ночи бежал в Сидон, взяв с собой жену. Затем он обратился к султану, стремясь заручиться поддержкой этого правителя. Мусульманам был на руку разрыв маркиза с франками, ибо в его лице враги лишились наиболее энергичного предводителя, самого опытного воина и мудрейшего из советников. Когда султану доложили о прибытии его посла, он приказал оказать ему самый пышный прием. Для него был разбит шатер, в котором находились подушки и ковры, достойные королей и великих людей. По приказу султана ему предложили спешиться там, куда доставили багаж, чтобы он мог немного передохнуть перед беседой. В 16-й день месяца шаввал султан приказал своим телохранителям спрятаться в пещерах в окрестностях долины с отрядом арабов. Как только они заняли свои позиции, арабы, по своему обыкновению, начали охотиться на врагов, которые собирали в окрестностях лагеря фураж и дрова, выбирая наиболее благоприятный момент для нападения на них. Когда из лагеря вышел отряд вражеских фуражиров, арабы подвергли его яростному обстрелу. Те стали защищаться, а враги, услышав сигналы тревоги, послали конный отряд, чтобы атаковать арабов, которые дрогнули и отступили в ту сторону, где была устроена засада. Враг последовал за ними, полагая, что вскоре захватит их, но тут на него со всех сторон с оглушительными воплями из укрытий налетели пешие и конные мусульмане. Теперь для франков настала очередь отступать, и они обратились в бегство к своему лагерю. Едва услышав о нападении мусульман, их соотечественники отправили большой отряд на место событий. Сражение разгорелось вновь; бой стал нешуточным, и обе стороны понесли тяжкие потери. Несколько врагов получили ранения; мы также завладели несколькими пленными и лошадьми. Благодаря предпринятым султаном мерам это сражение завершилось (благополучным для нас исходом): он предвидел, что произойдет, и приказал Ахару Асламу, Сейф ад-Дину Язкужу и некоторым другим офицерам, на которых мог положиться, занять позицию в тылу у мусульман и оказать им поддержку. «Вступайте в бой, если увидите, что войскам в засаде приходится туго», — сказал он. Когда эмиры заметили, что вражеское войско имеет численное превосходство, они приказали своим пешим и конным воинам выдвинуться вперед. Как только франки увидели, что на них идут мусульманские батальоны, они повернули назад, к лагерю, а наши воины гнали их, наступая на пятки. Сражение закончилось почти сразу после полудня. В то утро я сопровождал султана, когда он выехал на коне, чтобы узнать о сражении, и мы встретили первых солдат, которые возвращались из боя. Все они оказались арабами, покинувшими поле боя до его окончания. Они вели пять захваченных ими лошадей. Между тем разведчики и гонцы постоянно держали нас в курсе происходящего: враги потеряли свыше шестидесяти человек убитыми; некоторые мусульмане получили ранения, а Ияс ал-Махрани, воин, прославившийся отвагой, пал в бою, покрытый ранами; два знатных франкских рыцаря были захвачены в плен, под наше покровительство перешли два франка со своими лошадьми и оружием. Султан вернулся в свой шатер, отдал этих лошадей тем, кто лишился своих, и приказал тщательно позаботиться о раненых. В конце этого дня ал-Малик ал-Адиль получил письмо от английского короля, который жаловался на засаду и просил о беседе.

В 18-й день месяца шаввал ал-Малик ал-Адиль присоединился к авангарду, где для его приема был разбит большой шатер. Он привез с собой всевозможные лакомства и деликатесы, различные напитки и красивые дары, достойные того, чтобы быть подаренными одним правителем другому. Когда он делал подобные подарки, никто не мог превзойти его в великолепии. Прибывшего короля Англии он принял с величайшим почетом в своем шатре; затем король отвел его в свои покои и велел подать еду, состоявшую из блюд, привычных для страны, которые, как он полагал, будут гостю наиболее по вкусу. Ал-Адиль отведал их, а король и его свита ели блюда, приготовленные ал-Адилем. Их встреча продолжалась большую часть дня, и они расстались с взаимными заверениями в абсолютной доброжелательности и искренней любви.

В тот же день король Англии попросил ал-Малика ал-Адиля обратиться к султану от его имени и попросить о встрече. Когда султану доставили послание, в котором говорилось об этом, он посовещался со своими советниками относительно того, как следует на него ответить. Ни одно из многочисленных высказанных мнений не совпадало с тем, которого придерживался султан, и он изложил свой ответ в следующих выражениях: «Для королей было бы позором сражаться друг с другом после того, как состоится встреча между ними. Пусть сначала будут улажены существующие между ним разногласия. Они смогут встретиться и поговорить о серьезных вещах лишь после того, как будут улажены эти проблемы. Кроме того, я понимаю твой язык не больше, чем ты понимаешь мой; поэтому нам понадобится переводчик, которому мы оба доверились бы в качестве нашего посредника. Как только будут улажены конкретные вопросы, мы встретимся и заложим основы для искренней дружбы между двумя государствами». Королю Англии очень понравился этот ответ, и он понял, что сможет добиться желаемого только в том случае, если учтет пожелания султана.

В 19-й день месяца шаввал султан устроил прием и приказал привести к нему повелителя Сидона, чтобы побеседовать с ним и узнать о цели его миссии. Я был при нем, когда к нему вошли посол и его свита. Султан оказал ему самый любезный прием, сказал несколько слов его свите, а затем приказал устроить для них великолепный пир. Посланники просили султана заключить договор с маркизом, повелителем Тира; в последнее время к его партии присоединились некоторые влиятельные предводители франков, такие как повелитель Сидона и другие известные предводители… Султан ответил, что он очень хочет заключить с ним мир, но при условии, что тот открыто и активно будет противостоять заморским франкам. Маркиза можно было побудить сделать такой шаг благодаря страхам, которые он испытывал, а также тому, как франки отнеслись к его женитьбе. Султан обещал заключить этот договор, но только при условии, что маркиз посеет раздор в среде франков и приведет к тому, что усилия одной партии будут сводить на нет усилия другой.

Вечером того же дня в лагерь султана с посланием от короля Англии прибыл сын Хонфери, один из больших правителей и сыновей правителей у франков. В его свите находился человек, про которого говорили, что ему сто двадцать лет. Послание короля гласило: «Мне нравится твоя искренность и стремление к дружбе. Ты сказал, что передал бы своему брату все прибрежные регионы, и я обеспокоен тем, что при разделе этой земли ты должен сделать выбор между ним и мной. Однако мы обязательно должны обладать частью Иерусалима (ал-Кудс аш-Шариф). Я желаю, чтобы ты поделил (землю) таким образом, чтобы ни твой брат не получал никаких упреков со стороны мусульман, ни я — со стороны франков». Султан сразу же ответил на это послание, обещая уладить все проблемы, и немедленно отпустил посла, доставившего ему послание, которое произвело на него глубокое впечатление. Как только тот уехал, он послал за депутацией, чтобы поговорить о пленных, о деле, которое следовало улаживать отдельно. Ему ответили, что в случае заключения мира все эти вопросы будут включены в договор; в противном случае о пленных не могло быть и речи. Задача султана состояла в том, чтобы не допустить заключения мира. Под занавес аудиенции, когда посланники удалились, султан обратился ко мне и сказал: «Если мы заключим мир с этими людьми, ничто не защитит нас от их предательства. Если я умру, то может оказаться сложным собрать армию, подобную моей, а тем временем враг может стать сильнее. Лучшее, что можно сделать, — это продолжать священную войну до тех пор, пока мы не прогоним всех их с Побережья либо пока не умрем, пытаясь сделать это». Таково было его личное мнение, но его убедили заключить мир.

В 11-й день месяца шаввал султан призвал к себе эмиров и государственных советников, чтобы изложить им предложения маркиза, которые он был весьма склонен принять. Следовало обсудить, стоит ли позволить ему овладеть Сидоном при условии, что он открыто порвет с франками и присоединится к нам в активном противостоянии им. Затем султан изложил предложения, сделанные королем Англии в качестве основы для договора. Он просил ряд городов в прибрежных регионах, перечисленных по названиям, предлагая отдать мусульманам холмистую местность, или же владеть этими городами пополам; в любом случае христианам следовало разрешить держать священнослужителей в монастырях и храмах Святого города. Король предоставлял нам выбирать между этими двумя вариантами, и совету предстояло решить, какой из них предпочесть. Затем он представил эмирам условия мирного договора, которые выдвигал король, и условия договора, к заключению которого стремился маркиз, предложив им высказаться по этому поводу и решить, что предпочтительнее — предложения короля или предложения маркиза. Он также велел им решить, на каком из выдвинутых королем предложений следует остановиться. Совет заключил, что если есть необходимость заключать мир, то следует заключать его с королем, поскольку невозможно рассчитывать на искренний союз между мусульманами и франками (в Сирии) и следует ожидать предательства с их стороны. Затем собравшиеся разделились во мнениях, и вопрос о мире обсуждался длительное время. Гонцы сновали взад и вперед, прежде чем удалось наконец согласовать предварительные условия договора. Главное условие состояло в том, что король должен выдать замуж свою сестру за ал-Малика ал-Адиля, при этом чете будут отданы во владение все города в прибрежных районах, независимо от того, принадлежат ли они мусульманам или христианам; первые должны были быть дарованы ал-Адилю от имени султана; последние должны были быть подарены принцессе от имени ее брата-короля. В своем последнем послании (ал-Адилю) король так выразился по поводу этого дела: «Все христиане подняли голоса против меня за то, что я вознамерился выдать сестру замуж за мусульманина без получения разрешения Папы, главы нашей религии. Поэтому я посылаю к нему посла и через шесть месяцев должен получить его ответ. Если он даст свое согласие, дело будет сделано; если нет, то я отдам тебе в жены дочь моего брата, ибо для этого разрешения Папы не требуется». В то же время враждебные действия продолжались, ибо казалось, что состояние войны стало необходимостью. Временами повелитель Сидона выезжал вместе с ал-Адилем, и они поднимались на какой-нибудь холм, чтобы осмотреть расположение войск франков. Всякий раз, когда враги видели их вместе, они предпринимали новые усилия для подписания мира, ибо они страшно боялись, что маркиз заключит мир с мусульманами и тем самым решительно подорвет силы франков. Такое положение дел сохранялось до 15-го дня месяца шаввал.

На следующую пятницу султан поднялся с намерением перенести лагерь на новое место. Он созвал своих советников и спросил у них, какой ответ следует дать на предложения врага; он изложил собранию различные поступившие к нему предложения и полностью проинформировал их о мотивах, которыми руководствовались франки, выдвигая свои предложения. Затем он представил послов заморских франков, а в качестве их переводчика выступал сын Онфруа. Он договорился с ними, чтобы на обратном пути их сопровождали два специальных уполномоченных, из которых один представлял бы его, а другой — ал-Малика ал-Адиля, человека, который был наиболее заинтересованной стороной в этом деле. В послании франков среди прочего говорилось, что если Папа одобрит данный брачный союз, то дело будет сделано; «если нет, то мы отдадим в жены ал-Малику ал-Адилю дочь брата короля. Она девственница, и если, по правилам нашей религии, разрешение Папы требуется для вступления в брак вдовствующей дочери короля, то для незамужних принцесс оно не является необходимым; семья может распоряжаться рукой девушки по своему усмотрению». На это последовал такой ответ: «Если можно получить разрешение на этот брак, то давайте выполнять достигнутые договоренности, ибо мы их не нарушим; если, однако, это невозможно, то вам не нужно выбирать нам другую женщину». На этом собрание завершилось. Затем послы отправились в шатры ал-Малика ал-Адиля, чтобы подождать посла, направляемого султаном к королю, которому требовалось время для подготовки к отъезду. Через некоторое время от авангарда прибыл гонец, сообщивший, что из города выступил значительный отряд пеших воинов, которые разбрелись по равнине без явных враждебных намерений. Султан уже уехал на холм ал-Дазар, и все сложили свои вещи и последовали за ним. Вскоре после полудня армия уже обосновалась в новом лагере. Как только франки узнали, что султан перешел на другую позицию, они дали сигнал к отступлению. После стали отходить на свои прежние позиции (Отход из Бейт Нубы начался в январе 1192 г. В то время Ричард был занят восстановлением Аскалана для будущего похода в Египет. В Аскалон он прибыл 20 января, а затем отправился в Акру. — А. В.). Уже установилась зимняя погода, шли проливные дожди; поэтому султан направился в Святой Город и распустил свои войска. Мы провели зиму в Иерусалиме. Враг отступил на свою территорию, король Англии вернулся в Акру, где пребывал в течение некоторого времени, оставив гарнизон в Яффе. Тем временем он прислал нам письмо, в котором говорилось: «Я жажду встретиться с ал-Маликом ал-Адилем, чтобы обсудить дело, которое будет одинаково выгодно обеим сторонам, ибо до меня дошли известия о том, что султан доверил ведение переговоров о мире моему брату ал-Малику ал-Адилю». Однако было решено, что ал-Адилю следует отправиться на сборы войск, которые тогда стояли в Гуре, Каукабе и других местах в этой части страны, и поэтому ему пришлось направить королю следующий ответ: «Мы провели много встреч, которые не принесли ничего хорошего ни одной из сторон. Нам нет смысла встречаться, если предлагаемая тобой встреча будет такой же, как предыдущие, и если ты не докажешь мне, что есть вероятность быстрого разрешения проблемы». Было также условлено, что ал-Адиль заключит мир, если сочтет это возможным, а если нет, то ему надлежало затянуть переговоры, чтобы дать время нашим войскам из провинции присоединиться к армии. Затем ал-Малик ал-Адиль пожелал, чтобы был составлен и доставлен ему документ, в котором бы оговаривались предельные уступки, на которые он мог бы пойти, чтобы прийти к окончательному соглашению. Согласно этому документу, различные города и области должны были быть поделены поровну и отойти пополам к каждой из сторон; и если бы король настаивал на том, чтобы Бейрут остался за ним, то пойти на это можно было лишь при условии, что его цитадель будет разрушена и не будет восстанавливаться, и то же самое относилось к ал-Кеймуну (или ал-Каюну), если бы они пожелали строить на скалах; крест распятия следовало передать им; надлежало также предоставить их священникам возможность находиться в храме Воскресения и разрешить посещать его их паломникам при условии, что те не будут иметь при себе оружия. Мы были вынуждены пойти на такие уступки из-за состояния нашего войска, измученного длительными военными действиями, жаждущего денег и тоскующего по давно покинутым домам, хотя были в нем и такие, которые следовали за султаном, не прося об отпуске.

Ал-Адиль выехал из Иерусалима днем в пятницу, в 4-й день месяца раби I 588 г. (20 марта 1192 г.). С дороги он написал нам из Кисана, сообщив, что (сын) Онфруа и министр королевского двора выехали встречать его с посланием от короля Англии. Король послал к нему, чтобы сказать: «Мы согласны на разделение территории. Каждая сторона оставит за собой то, что удерживает в настоящее время, а если одной из сторон принадлежит больше чем половина, то она должна будет дать другой стороне должное возмещение. Святой город будет принадлежать нам, но вам достанется Скала [Акса]».

Таково было содержание письма. Султан показал его эмирам, и один из них, Абу ал-Хейжа, заявил, что это весьма удовлетворительное предложение. Это мнение показалось остальным в точности совпадающим с мнением ал-Малика ал-Адиля, и они решили, что такое решение будет хорошим. Ал-Адилю был отправлен соответствующий ответ. В 11-й день месяца раби I Абу Бакр, министр королевского двора, находившийся в свите ал-Малика ал-Адиля, прибыл информировать нас о том, что король Англии отправился из Акры в Яффу и что ал-Малик ал-Адиль не видит необходимости в каких-либо дальнейших встречах с королем, если только не требуется обсудить какие-то новые условия. Министр двора добавил, что сам он несколько раз беседовал с королем, в результате чего этот правитель отказался от некоторых своих претензий и согласился на передачу нам Скалы (мечети Аль-Акса) и на то, чтобы цитадель осталась в наших руках, а остальное было бы поделено поровну (между франками и мусульманами); чтобы любой из особо упомянутых франков не оставался здесь и, наконец, чтобы деревни в окрестностях Святого города, а также сам город были поделены поровну. В 16-й день месяца раби I из Гуры вернулся ал-Малик ал-Адил. Он был принят султаном, которому сообщил все вышеприведенные сведения. К концу того же дня прибыл гонец, сообщивший, что франки напали на лагерь каких-то арабов в окрестностях ад-Даруна и захватили в плен несколько человек, также угнали около тысячи их овец. Султан был сильно раздосадован этим известием и послал против мародеров военный отряд, но тот не сумел их догнать.

Юсуф, слуга повелителя Сидона, прибыл, чтобы от имени маркиза вести переговоры о мире, и султан дал свое согласие, но только на следующих условиях: после ратификации договора маркиз должен был порвать с иноземными франками и в открытую выступить против них; ему также разрешалось оставить себе всю землю, которую он сумеет захватить у тех франков собственными силами, тогда как вся взятая нами земля аналогичным образом должна доставаться нам; жители любого города-колонии, который мы могли бы взять совместными усилиями, должны были доставаться маркизу, а нам бы доставались мусульманские пленники, которые могли находиться в этих франкских городах; маркиз должен был отпустить на свободу всех пленных мусульман, находившихся на подвластных ему территориях; если бы король Англии передал ему правление страной по какому-либо заключенному между ними соглашению, следовало соблюдать мир на условиях договора, заключенного между нами и королем Англии, не считая город Аскалан и области за его пределами; равнины должны были принадлежать маркизу, а то, что мы тогда занимали, — нам, а то, что находилось меж ними, следовало поделить пополам. Посланник уехал сразу после того, как ему сообщили эти условия. В понедельник, в 28-й день месяца раби I, в сопровождении отряда легкой конницы в лагерь прибыл Асад ад-Дин, сын Мухаммада и внук (великого) Ширкуха, который обогнал следовавшее за ним войско.

Этот эмир прибыл в Святой Город в четверг, в 1-й день месяца жумада II. Султан, который в это время находился со своим братом ал-Маликом ал-Адилем и увидел ал-Маштуба весьма неожиданно для себя, был очень обрадован и поднялся, чтобы заключить его в объятия. Затем он велел освободить помещение и завел с ним беседу, обсуждая то, чем занимается неприятель, и то, что они думают о мире, и в ходе этого разговора он узнал, что король Англии ничего не говорил по этому поводу. В тот же день султан отправил послание своему сыну ал-Малику ал-Афдалю, прося его переправиться через Евфрат и взять власть над областями, которыми овладел ал-Малик ал-Мансур, сын ал-Малика ал-Музаффара (Таки ад-Дина). Этот эмир, у которого были основания бояться султана, открыто выступил против султана; однако он доверял ал-Малику ал-Адилю и обратился к нему с просьбой заступиться за него перед султаном. Это произвело на султана весьма неблагоприятное впечатление; он был очень недоволен подобными сговорами между членами своей семьи, ибо он никогда не подозревал кого-либо из них в измене и никогда не требовал от них вассальной верности. По этой причине король Англии отложил заключение мира, ибо вызванный им раздор (в семье султана) мог внушить ему отвращение к войне и принудил бы его согласиться на те условия, которые бы он сам выдвинул. Поэтому султан велел ал-Малику ал-Афдалю вторгнуться в страну (мятежного правителя) и написал ал-Малику аз-Захиру, повелителю Алеппо, чтобы тот, в случае необходимости, пришел на помощь своему брату (ал-Афдалю) и снабдил его могучим войском. Ал-Афдаль отбыл со всеми почестями, а по прибытии в Алеппо был сердечно встречен своим братом аз-Захиром. Он устроил роскошный пир в его честь и передал ему бесценные подарки.

В 6-й день месяца раби I 588 г. (21 апреля 1192 г.) посол Юсуф вернулся, чтобы возобновить переговоры от имени маркиза. Он сказал: «Он намерен заключить соглашение между ним (маркизом) и франками; если это случится в ближайшее время, франки сядут на корабли и отправятся к себе на родину; поэтому в случае, если ты и впредь будешь медлить, то можешь считать, что никаких переговоров о мире и вовсе не было». Султана очень беспокоило то, что происходило на востоке, и он волновался, как бы (ал-Малик ал-Мансур) сын Таки ад-Дина, не заключил союз с Бектимуром, что помешало бы продолжению священной войны. Это заставляло его соглашаться с предложениями маркиза, ибо он полагал, что договор с ним пойдет ему на пользу. Поэтому он приказал составить соглашение, в котором были бы отражены вышеупомянутые условия, и этот ответ он передал послу Юсуфу, который отбыл в 9-й день того же месяца.

В 16-й день месяца раби II (1 мая 1192 г.) мы получили донесение от нашего посла, аккредитованного при дворе маркиза. В этом послании сообщалось, что этот правитель был только что убит, и Аллах направил его душу в адский огонь. Вот как об этом говорилось: «Во вторник, 13-й день месяца, он обедал с епископом и вышел из дома в сопровождении небольшой свиты. Затем на него набросились двое из его слуг и принялись наносить ему удары кинжалами до тех пор, пока он не испустил дух. Они были немедленно схвачены и подвергнуты допросу, на котором заявили, что были подкуплены английским королем. Затем, до той поры, пока об этом событии не станет известно христианским правителям, командование и защиту крепости возложили на себя два офицера маркиза. Дела были улажены, и в городе водворился порядок».

Когда эмиру стало известно о недовольстве султана, он направил гонца к ал-Малику ал-Адилю, умоляя его заступиться за него и попросить, чтобы ему дали либо города Харран, Эдессу и Сумейсат либо, если это не получится, города Хаму, Мамбиж, Саламию и Маарру, а также чтобы его назначили опекуном его младших братьев. Ал-Адиль несколько раз обращался к султану (в поддержку этих просьб), но не получил его согласия. В конце концов султан поддался на уговоры всех своих эмиров, которые постоянно заступались за этого эмира, так что он устыдился своего упрямства; поддавшись своей врожденной щедрости, он поклялся составить документ, по которому города Харран, Эдесса и Сумейсат переходили к ал-Мансуру. В этом документе говорилось, что молодой эмир станет владеть городами, о которых просил, с того момента, как пересечет Евфрат (и покинет Сирию); ему надлежало осуществлять опекунство над братьями и отдать (султану) все, что ему тогда принадлежало (в Сирии). Ал-Малик ал-Адил вызвался отвечать за должное исполнение указанных условий и попросил султана поставить (на документе) свою подпись. Султан отказался, а он настаивал. Тогда султан разорвал документ на мелкие клочки. Это произошло в 29-й день месяца раби II и положило конец переговорам. Я принимал участие в этом деле. Султан был возмущен мыслью о том, чтобы один из детей его детей (т. е. его внучатый племянник) посмел выступить с подобными притязаниями.

В 1-й день месяца жумада I из Константинополя прибыл посол, принятый с королевскими почестями и щедростью. В 3-й день месяца он предстал перед султаном и передал ему свое сообщение. Среди прочего он просил о том, чтобы, во-первых, крест распятия был передан ему; во-вторых, чтобы храм Воскресения и все другие церкви в Святом городе были переданы его священникам; в-третьих, чтобы два народа заключили наступательный и оборонительный союз. Он также просил содействия султана в военном походе против острова Кипр. Он пробыл у нас два дня, а затем уехал, сопровождаемый Ибн ал-Баззазом-египтянином, назначенным нашим послом. На каждое из предъявленных им требований был дан отрицательный ответ. Говорят, что грузинский царь предлагал двести тысяч золотых монет [динаров] за этот крест и что его предложение было отвергнуто.

После того как ал-Малик ал-Афдал направился в эту страну, ал-Малику ал-Адилю удалось смягчить сердце султана и выпросить прощение сыну Таки ад-Дина. Этого он достиг после многочисленных бесед на эту тему. Затем султан велел мне отправиться в путь и узнать, какого мнения придерживаются по этому поводу эмиры, служащие ал-Афдалю. Эмир созвал их к себе, и я сообщил собравшимся, для чего был прислан султаном. Тогда слово взял эмир Хусам ад-Дин Абу-л-Хейжа, и сказал следующее: «Мы — слуги и рабы султана. Может случиться так, что этот молодой человек из страха заключит союз с кем-то другим. Мы не сможем одновременно вести две войны, одну с мусульманами, а другую с неверными; если султан желает, чтобы мы сражались с мусульманами, он должен позволить нам заключить мир с неверными; тогда мы переправимся через Евфрат и будем сражаться, но только в том случае, если он согласится возглавить нас. С другой стороны, если он желает, чтобы мы продолжали священную войну с захватчиками, то пусть он простит мусульман и дарует им мир». Все присутствующие поддержали его ответ. Тогда султан смягчился и приказал составить новый документ, скрепил его клятвой и отправил его сын Таки ад-Дина, поставив на документе собственноручную подпись. Затем ал-Адиль попросил султана отдать ему те области (Сирии), которые все еще оставались владениями сына Таки ад-Дина после того, когда он заявил о своей независимости. Начались переговоры между двумя сторонами о том, что должно было достаться султану вместо тех областей, которые ему следовало отдать, и я выступал на них в качестве посредника. В конце концов было решено, что он (ал-Малик ал-Адиль) получит те области, о которых просил, но передаст (султану) свои владения в Сирии близ Евфрата. Замки ал-Керак, аш-Шубак и ас-Салт, регион ал-Балка, а также уделы, которыми этот эмир владел в Египте, оставались за ним, но он должен был передать султану ал-Жизу.

Кроме того, ему надлежало ежегодно поставлять султану шестнадцать тысяч мешков зерна, которое следовало доставлять в Иерусалим из ас-Салта и ал-Балка; урожай текущего года он мог оставить себе, за исключением урожая с земель, расположенных за Евфратом, которые должны были отойти султану. Салах ад-Дин подписал этот документ, и в 8-й день месяца жумада I (ал-Адиль) выехал довершить это дело с сыном Таки ад-Дина и успокоить этого эмира.

Франки — да будут они прокляты Аллахом! — увидев, что султан отвел свои войска, двинулись вперед и напали на ад-Дарун, надеясь захватить его. Правителем этого города был Илм ад-Дин Кайсар, и в этот момент город был в распоряжении его наместников. В 9-й день месяца жумада I (24 мая 1192 г.) вражеская пехота и конница начали решительный штурм города. Минеры из Алеппо, приданные аванпосту у Акры, были подкуплены английским королем, и теперь им удалось подвести под крепость подкоп и поджечь ее. После этого гарнизон запросил о перемирии, чтобы получить время на переговоры с султаном, но враг отверг эту просьбу и продолжал штурмовать город до тех пор, пока не захватил его. Те из гарнизона, которым по воле Аллаха суждено было принять мученическую смерть, погибли, а остальные были захвачены в плен. Предопределено веление Аллаха непреложному исполнению (Коран, 33:38). После захвата ад-Даруна, оставив в нем гарнизон из отборных воинов, франки покинули этот город и остановились в месте, называемом ал-Хаси, неподалеку от гор ал-Халил (Хевронских гор). Они прибыли туда в 14-й день месяца, провели там день, а затем, завершив приготовления, двинулись по направлению к укреплению, называемому Маждал Яба. Они вышли к этому месту легковооруженными, потому что оставили свои шатры в ал-Хаси. Гарнизон, оставленный султаном в Маждал Яба, выступил из укрепления и дал бой врагу, и в этой яростной битве был убит знаменитый меж франками граф. Мусульмане потеряли только одного человека; он спешился, чтобы подобрать свое копье, и пытался вновь вскочить на коня, который был очень беспокойным, когда франки набросились и убили его. Затем враги вернулись в свой лагерь, которого они достигли в тот же вечер, не сумев осуществить свой замысел, — хвала Аллаху!

В 16-й день месяца жумада I мы получили послание от эмира Хусам ад-Дина Бишара, уведомлявшего нас о том, что оставшийся в Тире гарнизон, насчитывавший сто пятьдесят всадников, был усилен пятьюдесятью воинами из Акры, после чего, в поисках добычи, совершил налет на мусульманскую территорию. Воины, оставленные для охраны этой части страны, набросились на захватчиков и убили пятнадцать человек, не потеряв при этом ни одного из своих. Планы врага были спутаны, и он был вынужден отступить. Видя, что вражеские войска начали совершать вылазки на открытую местность, султан разослал гонцов во все концы, призывая назад своих воинов. Первым из предводителей прибыл Бадр ад-Дин Дилдарим, который привел с собой великое множество туркмен. Султан вышел, чтобы встретить его, и принял гостя со всеми почестями. Затем, в 17-й день месяца жумада I, прибыл Изз ад-Дин ибн ал-Мукаддам с отличным войском и ладными военными машинами, чему султан был несказанно рад. Враг оставил ал-Хаси и разбил лагерь на развилке дорог, где одна дорога ведет к Аскалану, а другая — к Бейт-Жибрину и нескольким укреплениям, принадлежавшим мусульманам. Когда султану сообщили об этом, он приказал армии выступить на франков. Абул-Хейжа (по прозвищу) Толстый, Бадр ад-Дин Дилдарим и Ибн ал-Мукаддам выступили друг за другом во главе своих войск, однако сам правитель, страдавший от болезни, остался в Иерусалиме. Как только проклятые враги увидели подход мусульманской армии, они отступили с такой поспешностью, на которую только были способны, не нанеся ни единого удара. Затем из писем наших эмиров мы узнали, что франки идут в сторону Аскалана.

В субботу, в 23-й день месяца жумада I, из армии прибыл курьер, привезший известие о том, что враг выступил с кавалерией, пехотой и большим количеством сопровождающих и разбил лагерь на Талл ас-Сафия. Султан немедленно направил гонца в мусульманскую армию, предупреждая, чтобы они были настороже, и призывая эмиров к себе в Иерусалим на военный совет, чтобы решить, как следует поступить. В 26-й день жумада I франки оставили Талл ас-Сафия и заняли позицию севернее ан-Натруна. Отряд арабов-мусульман, совершивший рейд в окрестности Яффы, остановился на ночлег, чтобы поделить добычу, и был атакован вражескими войсками, не зная, что те выступили в поход. Все они были захвачены в плен, за исключением шести человек, которые бежали, чтобы сообщить султану о том, что произошло. Согласно донесениям наших лазутчиков и дозорных, враги стояли у ан-Натруна, ожидая припасы и военные машины, которые им понадобились бы при осаде. По получении всего необходимого они должны были сразу же выступить на Иерусалим. В среду прибыл посол от франков, сопровождаемый бывшим слугой ал-Маштуба, которого они удерживали у себя; он прибыл с поручением, касавшимся Каракуша и мира.

В среду, в 27-й день месяца раби I, франки оставили ан-Натрун и перенесли свой лагерь в Бейт-Нубу, на равнину (в деревню на равнине), находящуюся в дне пути от Святого Города. Получив это известие, султан созвал своих эмиров и провел с ними совет о том, как следует поступить. Было решено, что каждый из эмиров должен отвечать за оборону определенной части стены; что султан должен командовать в сражениях с врагом остальным войском, которое должно было быть легковооруженным. Каждое подразделение гарнизона, зная ту часть стены, которую ему предстояло защищать, должно было быть полностью готово дать отпор врагу. В случае необходимости эти войска должны были совершать вылазки за пределы города, однако во всех остальных случаях они должны были оставаться на своих постах. Всем эмирам были направлены воззвания, содержащие указания. Дорога из Яффы к вражескому лагерю была постоянно забита конвоями с продовольствием для франков, и султан велел авангарду использовать любую возможность для нападения на них. Бадр ад-Дин Дилдарим, который (в это время) был на посту во главе авангарда, отправил большое количество отборных воинов для организации засады по обеим сторонам дороги. Отряд вражеской конницы, сопровождавший обоз с провизией, напал на сидевших в засаде, полагая, что там находится лишь небольшой отряд мусульман. Последовало ожесточенное сражение, в котором перевес был на стороне мусульман, а враг потерял тридцать человек убитыми и множество людей захваченными в плен. Пленных отвели в Иерусалим, и они вошли в город в 19-й день жумада I, где их появление произвело глубочайшее впечатление.

Этот удар нарушил вражеские планы и придал новые силы авангарду, вдохновляя его даже на нападение на всю армию франков и занятие позиций в непосредственной близости от вражеского лагеря. Поскольку обозы продолжали идти, отряду наших воинов и многочисленному отряду арабов было велено устроить засаду. Появился обоз, сопровождаемый большим отрядом воинов, и арабы выдвинулись вперед, чтобы остановить его. Они были атакованы сопровождавшей обоз конницей и попятились назад, отступая к тому месту, где прятались мусульмане. Последние, а это были турки, выбежали из засады и налетели на врагов, убив несколько человек и захватив ряд пленных. Среди них самих было очень много раненых. Этот бой произошел в 3-й день месяца жумада II. Султан приказал египетской армии выступить в поход и быть постоянно начеку, когда она приблизится к врагу. Эти войска остановились на несколько дней в Билбейсе, ожидая, пока подойдут обозы. Затем весь караван двинулся в Сирию, не подозревая о том, что подлые арабы постоянно информируют врагов о его передвижении. Когда (король Англии) получил информацию о том, что караван находится неподалеку, он приказал своему войску смотреть в оба и быть наготове, а тысяча всадников выступила вперед, причем перед каждым конным воином шел один пеший. Таким образом они (это войско) дошли до Талл ас-Сафии, где остановились на ночлег; а он направился к ас-Сафии и приказал, чтобы множество (пехотинцев) сели на лошадей кавалеристов и со скоростью ветра следовали на восток от ал-Хаси. Султан, которому разведка донесла о передвижениях неприятеля, послал, чтобы предупредить караван об опасности. Это задание было поручено Ахару Асламу, Ал-Тунбе ал-Адили и другим выдающимся офицерам. Им было велено провести караван по пустыне и держаться в стороне от франков, ибо больше всего приходилось опасаться столкновения с ними. Они повели караван по той дороге, по которой только что проследовали сами, полагая, что там нечего опасаться, так как сами они благополучно проделали этот путь. Они также стремились проследовать по кратчайшей дороге. Когда они дошли до водопоя Ал-Куфл, всем было позволено разойтись, чтобы напоить животных. Враги, которые в это время находились у истока речки близ ал-Хаси, узнали об этом от арабов. Не теряя времени, они двинулись вперед и неожиданно обрушились на караван незадолго до рассвета.

Эмир Аслам посоветовал Фалах ад-Дину, родному брату ал-Малика ал-Адиля, командовавшему египетским войском, выступить в путь ночью и быстрым переходом добраться до вершины гор; однако тот не последовал этому совету, боясь, что в темноте караван может разбрестись. Он приказал, чтобы никто не трогался в путь до наступления утра.

Нам рассказывали, что когда об этом было доложено королю Англии, он не поверил, однако сел на коня и уехал в сопровождении арабов и небольшой свиты. Приблизившись к каравану, он переоделся в арабские одежды и объехал вокруг него. Увидев, что в лагере все спокойно и все крепко спят, он вернулся и приказал своим воинам седлать коней. На рассвете они врасплох обрушились на караван своей пехотой и конницей. Те (из египетского войска), которые считались мужественными воинами, были рады спасти свою жизнь благодаря своим быстроногим скакунам. Все люди побежали к каравану, преследуемые по пятам врагами, которые, завидев караван, развернулись, чтобы напасть на него, прекратив сражение с охраной. Изначально этот караван был разделен на три части. Первая из них, сопровождаемая отрядом арабов и войсками ал-Малика ал-Адиля, шла по ал-Керакской дороге; вторая, также сопровождаемая арабами, пошла по дороге, ведшей через пустыню; третья была захвачена неприятелем. Верблюды, тюки — все, что принадлежало путникам, и сами путники были захвачены и уведены врагами. Это было весьма постыдное дело; давно Ислам не знал столь серьезного поражения. (Между тем) в тот раз с египетской армией шли некоторые знаменитые предводители, такие как Кухсин ал-Даррахи, Фалак ад-Дин и сыновья ал-Жавили.

Согласно одному из полученных нами донесений, враг потерял около двух сотен конных воинов убитыми; согласно другому рассказу, его потери составили десять человек. Со стороны мусульман не пострадала ни одна из важных особ, за исключением Юсуфа, казначея и младшего сына ал-Давили. Обоз, принадлежавший султану и находившийся под охраной Айбека ал-Азизи, этот офицер оборонял с такой отвагой, что тот избежал несчастья, постигшего остальных. Это заметно увеличило благоволение к нему со стороны правителя.

Люди были рассеяны по пустыне, побросали все бывшие при них ценности, а он оказался счастливцем, которому удалось сохранить себе жизнь. Враги собрали все, что только смогли обнаружить: коней, мулов, верблюдов, всевозможные вещи — все, что имело хоть какую-то ценность, и принудили погонщиков и конюхов идти, ведя их же животных. Король выехал, чтобы присоединиться к войску, нагруженному трофеями; он остановился в Ал-Куфле, чтобы запастись водой, а затем направился к Ал-Хаси. Один из захваченных им в плен рассказывал мне, что в ту ночь среди франков распространился слух о приближении армии султана и они обратились в бегство, побросав свою добычу. Между тем в период их отсутствия нескольким пленникам-мусульманам удалось бежать, и человек, о котором я упомянул, был в их числе. Я спросил его, сколько, по его мнению, верблюдов и лошадей было захвачено врагом, и он ответил: «Около трех тысяч верблюдов и примерно столько же лошадей. Что до пленных, то их было пятьсот человек». Эта беда случилась во вторник, в 11-й день жумада II. Вечером того же дня я сидел в шатре султана, когда туда вошел один из молодых мамлюков с конюшни и сообщил о том, что произошло. Никогда султан не был так опечален и так встревожен. Я пытался успокоить и утешить его, но он едва слышал мои слова. А случилось вот что.

Ахар Аслам посоветовал каравану подняться на вершину холмов; однако его советом пренебрегли. Сам он с товарищами поднялся на горы и находился там в то время, когда было совершено внезапное нападение на караван. Враг не подозревал, что Аслам находится в горах, и в том месте, где он был, не появился ни один вражеский воин. Конница франков принудила мусульман вступить в жаркий бой, а пехота тем временем собирала имущество, оставленное нашими людьми без присмотра. Увидев, что конница франков находится на некотором расстоянии от подножия горы, на которой они находились, Ахар Аслам спустился вниз с бывшими при нем всадниками и внезапно напал на пехотинцев, убив нескольких человек и уведя часть вьючных животных. Мул, на котором прибыл гонец (доставивший это известие султану), был частью этой добычи. Затем враг отошел в лагерь (основной части вражеской амии), которого он достиг в 16-й день месяца жумада II, ставший для них днем великого торжества. После этого они вновь перенесли свои шатры на равнину Бейт-Нуба, а затем всерьез вознамерились пойти на Иерусалим. Их боевой дух повысился благодаря захвату столь богатой добычи, такого количества верблюдов и других вьючных животных, что позволяло им перевозить их всевозможные припасы. Они выставили военный отряд рядом с Лиддой, чтобы защитить дорогу, по которой должны были передвигаться обозы, и отправили графа Анри собирать вместе всех воинов, которые в то время находились в Тире, Триполи и Акре. Когда султан понял, что они намереваются идти на Иерусалим, он поделил стены на участки и поручил их оборону своим эмирам, велев подготовиться к осаде. Он также позаботился о том, чтобы отравить все источники воды в окрестностях Святого Города, засыпать ключи, разрушить резервуары и завалить колодцы; и проделал это столь энергично и столь тщательно, что во всей окрестности не осталось ни капли воды, пригодной для питья. Нельзя забывать о том, что бесполезно пытаться сооружать колодцы для питьевой воды в окрестностях Иерусалима, поскольку эта огромная гора состоит из наитвердейшей горной породы. Султан также направил гонцов во все провинции, приказывая выслать ему войска.

Когда ал-Малик ал-Афдаль получил приказ султана вернуться, он как раз прибыл в Алеппо. Он немедленно тронулся в путь, подавленный и обеспокоенный полученным посланием, и добрался до Дамаска. Там он остановился, выказывая свое недовольство тем, что не возвращался на службу к султану. Поступавшие новости о франках приняли весьма серьезный характер, и султан направил гонцов, чтобы велеть ему прибыть к нему. Ал-Афдаль не мог тянуть долее и выступил из города со своим войском, приведенным с востока (районов в окрестностях Евфрата), прибыв в Иерусалим в четверг, в 19-й день месяца жумада II. Султан выехал навстречу ему и спешился у ал-Азирии, чтобы встретить его и порадовать этим знаком почета. Затем ал-Афдаль занял позицию на горной цепи рядом с Иерусалимом, чтобы наблюдать за врагом. Под его командованием находились сын султана ал-Малик аз-Зафир и Кутб ад-Дин.

Вечером накануне четверга, 19-го дня жумада II, султан созвал к себе эмиров. На совет явились Абул-Хейжа Толстый, который передвигался с трудом и в шатре султана был вынужден сидеть в кресле, ал-Маштуб, офицеры, которые недавно служили под командованием Асад ад-Дина (Ширкуха), и все прочие предводители. Затем султан велел мне выступить перед ними, призывая продолжить священную войну с захватчиками, и я сказал им те слова, которым по этому поводу надоумил меня Аллах. Среди прочего я говорил: «Когда усилилась угроза, [нависшая над] Пророком [и мусульманами], его сподвижники принесли клятву, что будут сражаться за него до последнего. Вот нам пример, достойный подражания более всех других. Так давайте же соберемся у Скалы и поклянемся стоять друг за друга до последнего издыхания. Может быть, чистота наших намерений подарит нам радость увидеть врага обращенным в бегство». Все присутствовавшие одобрили мое предложение и пообещали исполнить его на деле. Султан некоторое время безмолвствовал, сидя в позе размышляющего человека, и все с уважением отнеслись к его молчанию; затем он произнес следующие слова: «Хвала Аллаху и благодать Его Пророку! Сегодня вы — армия и опора Ислама. Помните, что кровь мусульман, их ценности и их дети находятся под вашей защитой, и из всех мусульман именно вы должны выступить против этого врага. Если вы дрогнете — Аллах да не допустит такого! — они скрутят эту землю, как сворачивают свитки с письменами (Коран, 21:104), и вы будете в ответе за это, ибо это вы взялись защищать ее; вы получили деньги из общественной казны, и только от вас зависит безопасность мусульман по всей этой земле. Желаю вам удачи». Затем слово взял Сейф ад-Дин, который сказал: «Мой повелитель, мы — твои слуги и рабы. Ты был милостив по отношению к нам и сделал нас и великими, и могущественными, и богатыми; у нас нет ничего, кроме наших шей, и они — в твоих руках. Именем Аллаха! Ни один из нас не прекратит помогать тебе до самой своей смерти». Все присутствовавшие выразили сходные чувства, и их клятвы успокоили мысли султана и утешили его сердце. Затем он приказал подать обычную пищу, после чего офицеры удалились. Остаток четверга прошел в кипучей деятельности и подготовке. Вечером, как обычно, мы пришли на дежурство в шатер султана и просидели с ним часть вечера, но он был не таким жизнерадостным, как всегда. Мы вместе сотворили ночную молитву, что было для всех сигналом удалиться, и я уже выходил из шатра с остальными, когда он попросил меня остаться. Я остался, стоя перед ним, и он спросил, слышал ли я последнюю новость. Я ответил, что нет. Тогда он сказал: «Сегодня я получил информацию от Абу л-Хейжа Толстого о том, что к нему приходило множество мамлюков и что они не одобряют нашего намерения относительно осады и того, чтобы запереться в городе. Они говорили, что такое развитие событий не даст нам никаких преимуществ и что в случае, если мы запремся в цитадели, нас постигнет та же участь, которая постигла гарнизон Акры, тогда в результате все мусульманские земли достанутся врагу; что лучше рискнуть дать неприятелю генеральное сражение; в этом случае, если Аллах дарует нам победу, мы окажемся хозяевами всего, что в настоящее время принадлежит неприятелю; а в противном случае мы потеряем Святой Город, но сохраним армию; и что наши войска раньше защищали Ислам и не владея Святым Городом». Теперь же в султане проснулась такая любовь к Иерусалиму, которая превосходила все мыслимые пределы воображения; и это сообщение сильно огорчило его. Я был с ним весь вечер, и это был один из тех вечеров, которые мы провели на пути Аллаха. В доставленном ему послании был следующий отрывок: «Если ты желаешь, чтобы мы остались в Святом Городе, то ты должен остаться с нами или же поставить нашим командиром кого-либо из членов твоей семьи; ибо курды не будут подчиняться туркам, а турки точно так же никогда не станут подчиняться курдам».

Поэтому было решено, что султан оставит в Иерусалиме своего (внучатого племянника) Мажид ад-Дина, сына Фарух-Шахида и повелителя Баальбека. Сначала он предлагал, что сам запрется в городе, но был вынужден отказаться от этой мысли из-за того, что в этом случае над Исламом нависла бы великая опасность. На заре я застал его по-прежнему бодрствующим; это сильно обеспокоило меня, и я уговорил его прилечь хотя бы на час. Не успел я выйти от него, как услышал, что муэдзин призывает на молитву, и мне едва хватило времени, чтобы совершить омовение, ибо день уже начинался. Поскольку я часто совершал утренний намаз вместе с султаном, я вновь направился к нему и увидел, что он совершает омовение. После того как мы вместе помолились, я сказал: «Мне пришла в голову одна мысль; дозволено ли мне будет рассказать тебе, о чем я подумал?» Он разрешил. «Моего покровителя, — сказал я, — снедает беспокойство, твоя душа несет непосильный груз забот. Земные средства бесполезны; ты можешь лишь обратиться к Всемогущему Аллаху. Сегодня пятница, самый благословенный день недели, день, когда молитвы лучше всего бывают услышаны, а мы здесь находимся в самых благословенных местах. Пусть султан совершит омовение, а затем тайно раздаст милостыню, чтобы никто не знал ее источника; потом, между азаном и икамой, сотвори молитву из двух ракатов, всеми помыслами устремившись к Аллаху, поверив Ему все твои тревоги и признав, что ты не в силах выполнить то, за что взялся. Возможно, Аллах сжалится над тобой и ответит на твою молитву». А султан искренне верил во все положения вероучения и полностью следовал всем основам Ислама. Затем я вышел от него. Во время молитвы в мечети я молился подле него в Аксе, и он совершил два раката и пал ниц, тихо произнося слова молитвы; слезы капали на его молитвенный коврик. Затем члены щамаата (участники общей молитвы) разошлись. Вечером того же дня мы, как обычно, были на дежурстве при нем, и тут он получил послание от Журдика, который в то время командовал авангардом. В нем говорилось следующее: «Все вражеское войско выступило на конях и заняло позицию на вершине холма, после чего вернулось в лагерь. Мы направили лазутчиков, чтобы узнать, что именно происходит». Утром в субботу прибыло новое донесение, в котором говорилось: «Наш лазутчик вернулся и сообщил, что меж врагами возникли разногласия; одна часть хочет идти на Святой Город, а другая — вернуться в свою страну. Французы настаивают на том, чтобы наступать на Иерусалим: «Мы покинули нашу страну, — говорят они, — только ради Святого Города, и мы не вернемся до тех пор, пока не возьмем его». На это английский король отвечает: «Все источники вокруг города отравлены, поэтому там не будет ни капли воды; где, в таком случае, мы возьмем воду?» Ему сказали: «Мы будем пить из речки Наку, что в фарсанге от Иерусалима». — «Как мы будем поить животных?» — спросил король. «Мы разделим войско на две части, — ответили ему. — Одна будет ездить на водопой, а другая будет в это время оставаться рядом с городом, чтобы продолжать осаду, и мы будем ходить на водопой один раз в день». На это английский король ответил: «Как только часть армии поведет животных на водопой, гарнизон совершит вылазку из города и нападет на оставшиеся войска, чем погубит всех христиан». В итоге было решено избрать триста человек из числа знати, которые, в свою очередь, должны были избрать двенадцать человек из своего числа, а те — еще трех, чтобы окончательно решить этот вопрос. Они провели ночь, ожидая решения этих троих»[21].

Наутро следующего дня, 21-го жумада II, они свернули свой лагерь в соответствии с принятым решением, по которому им предстояло покинуть это место, и двинулись по дороге на Рамлу, т. е. начали отступать в том направлении, откуда пришли. Однако их войска, вооруженные до зубов, оставались на своих позициях до тех пор, пока не был отправлен весь обоз. Когда султану из нескольких разных источников сообщили о том, что враг вернулся в Рамлу, он выехал во главе своего войска, и все предались величайшему ликованию. Однако поскольку ему было известно о том, что у врага остались верблюды и другие вьючные животные, он тревожился за Египет, ибо король Англии и ранее неоднократно намеревался вторгнуться в эту страну.

Султан, тревоги которого улеглись после отхода врага, приказал привести к нему посла графа Анри, который прислал его, чтобы сообщить: «Король Англии отдал мне все земли на Побережье, и теперь они в моих руках. Теперь верни мне другие мои земли, и я заключу с тобой мир и буду как один из твоих детей». Эти слова привели султана в такую ярость, что он подумывал, не подвергнуть ли посла насилию. Он приказал ему подняться. Однако тот сказал: «Подожди и послушай то, что я скажу: граф желает знать, какую часть страны, которая сейчас находится в твоих руках, ты намерен передать ему?» Султан сделал выговор послу и приказал увести его. В 23-й день месяца жумада II он велел привести его к нему и обратился к нему с такими словами: «Все переговоры между нами должны быть ограничены Тиром и Акрой и должны проходить исходя из условий, принятых маркизом». После этого из лагеря франков прибыл ал-Хажиб Юсуф Сахиб ал-Маштуб; он заявил, что послан королем Англии и графом Анри и что король Англии, когда его совет удалился, обратился к нему с такими словами: «Скажи своему господину, что я больше не в состоянии продолжать и что самым лучшим для нас будет прекращение кровопролития. Однако не думай, что это из-за того, что я слаб; это для нашего общего блага. Выступи в качестве посредника между султаном и мной и не обманывайся тем, что я переношу мой лагерь; таран возвращается, чтобы нанести новый удар». Король направил с Юсуфом двоих воинов, которые выслушали слова ал-Маштуба. Данное посольство прибыло под предлогом переговоров об освобождении Баха ад-Дина Каракуша, однако истинной его целью был договор о мире. Юсуф сообщил нам, что франки покинули Рамлу, направившись в Яффу, и что они слишком устали, чтобы попытаться предпринять какие-то действия. Ал-Маштуба вызвали из Наблуса, чтобы выслушать это сообщение, и ответ был следующим: «Мы заключим мир с графом Анри как повелителем Акры, поскольку этот город был ему дарован; однако что касается остальной части страны, он должен позволить нам (достигнуть договоренности) с королем Англии». Султан оставил часть войска в окрестностях Акры, чтобы лишить врага возможности вторгаться в соседние земли. Однако в 22-й день месяца из города вышел отряд, намеревавшийся напасть на соседние области. Этот маневр не остался незамеченным мусульманами; они устроили засады в нескольких местах, и им удалось убить и захватить в плен значительное количество мародеров.

В пятницу, в 26-й день месяца, вернулся посол франков, сопровождаемый Юсуфом, которому в присутствии их повелителя было передано следующее послание: «Король Англии говорит: «Я стремлюсь заслужить твою дружбу и благосклонность; у меня нет желания быть фараоном, чтобы править этой страной, и я полагаю, что и ты к этому не стремишься. С твоей стороны неправильно желать, чтобы все мусульмане погибли, равно как и с моей стороны неправильно обрекать на гибель всех франков. И вот есть граф Анри, сын моей сестры, которому я передал во владение все эти области; рекомендую тебе его и его войско. Если ты пригласишь его сопровождать тебя в походе на Восток, он с удовольствием примет твое приглашение». Далее король говорил: «Во многих случаях изгнанные монахи просили тебя вернуть им церкви, и ты никогда не показал себя скаредным, а теперь я обращаюсь к тебе с просьбой отдать мне церковь. Обещаю тебе отменить все, что было тебе неприятно в моих прежних переговорах с ал-Маликом ал-Адилем, и оставить все мысли об этом. Не отдашь ли ты мне, в таком случае, голое место и остатки тамошней святыни?» После того как это послание было доставлено, султан созвал своих советников и спросил их, какой следует дать на него ответ. Они единодушно посоветовали ему пойти на уступки и заключить мир, ибо мусульмане были измучены усталостью и тревогой, а также испытывали острый недостаток в самом необходимом. Поэтому было решено, что следует отправить такой ответ: «Поскольку ты демонстрируешь такое доверие к нам, а на добро следует отвечать добром, то султан будет относиться к сыну твоей сестры как к одному из своих сыновей, в чем ты вскоре сможешь убедиться. Он дарует тебе самую крупную из всех церквей — церковь Вознесения (Кумаму) — и разделит с тобой остальную страну; города в прибрежных областях, которыми ты сейчас владеешь, останутся в твоем владении; укрепления, которые мы занимаем в холмистой местности, останутся нашими, а территория между побережьем и горами будет поровну поделена между нами; Аскалан и города помимо него должны быть разрушены и не будут принадлежать ни вам, ни нам. Если ты хочешь получить некоторые из соседних деревень, то ты их получишь. Самым горестным для нас было решение об Аскалане». В 28-й день месяца, а это был день его прибытия, посол отбыл, полностью удовлетворенный. После того как он вернулся к своим, мы услышали, что франки идут в сторону Аскалана, направляясь в Египет. Мы также приняли посла от Кутб ад-Дина, сына Килиж Арслана, который доставил следующее послание от своего повелителя: «Папа идет на Константинополь во главе бесчисленного войска; одному Аллаху ведомо, какова его численность». Тут посол добавил, что по дороге он убил двенадцать всадников. «Пришли ко мне того, — продолжал этот правитель, — кому бы я мог передать мое королевство, ибо у меня не хватает сил защитить его». Султан не поверил содержанию этого послания и не стал раздумывать над ним.

В 29-й день месяца к нам прибыл ал-Хажиб Юсуф Сахиб ал-Маштуб, сопровождаемый Жофруа, послом короля Англии, и сказал: «Король благодарит султана за его любезность и говорит: «Прошу твоего разрешения поселить двадцать моих воинов в цитадели Иерусалима, а также того, чтобы христиане и франки, проживающие в этом городе, не подвергались дурному обращению. Что касается остальной территории, равнины и низменности будут нашими; горные области — вашими». Посол сообщил нам, что по собственному соизволению и благожелательству к нам король оставил все претензии на Святой Город, за исключением лишь права совершать в него паломничества, но что он сказал все это не по причине свой слабости. Посол провел с нами весь понедельник, на который пришелся последний день месяца. Мы также узнали от него, что все (в лагере франков) хотят мира и что королю было совершенно необходимо вернуться в свою страну. В этот раз он привез султану подарок, состоявший из двух соколов. Султан созвал всех эмиров, чтобы посоветоваться с ними о том, какой ответ следует послать на это обращение. Было решено сообщить послу, что мы не можем даровать королю никаких прав в Иерусалиме, за исключением права совершать паломничество. Затем, когда посол стал настаивать на том, чтобы паломникам не надо было платить никаких налогов, ему дали понять, что соглашаются с ним по этому поводу. Что касается Аскалана и других мест, то ему сказали, что они должны быть снесены; а когда он заметил, что король потратил огромные деньги на восстановление укреплений, ал-Маштуб сказал султану: «Отдай ему нивы и деревни в качестве компенсации его потерь». Султан согласился; однако потребовал, чтобы ад-Дарун и другие укрепления были срыты, а принадлежащая этим городам территория была очищена от строений, чтобы ее можно было поделить поровну. Что касается других городов и подчиненных им областей, то они решили, что все те, которые находятся между Яффой и Тиром, отойдут франкам, добавив: «В каждом случае, когда мы не сможем договориться о праве владеть деревней, мы будем делить ее пополам». Таков был ответ, отправленный королю. Посол уехал во вторник, в 1-й день месяца ражаб, взяв с собой Юсуфа. Он высказал пожелание, чтобы с ним отправили кого-нибудь, чтобы подтвердить ратификацию мирного договора, как только будут достигнуты предварительные соглашения; однако султан отказался, сказав, что пришлет своего человека, как только договор будет со всей определенностью заключен. Он снабдил посла богатыми дарами для франков взамен присланных ему, ибо никто не мог превзойти его в том, что касалось подарков; его сердце было таким большим, а щедрость — столь великой.

Поздно вечером накануне 3-го дня месяца ражаб вернулись Юсуф и посол короля. Первый был принят султаном в тот же вечер и сообщил ему новости, а посол предстал перед султаном утром в четверг, в 3-й день. Он передал султану такое послание: «Король просит тебя дозволить ему сохранить эти три города в том виде, в котором они есть, и не сносить их; ибо какое значение они могут иметь в глазах такого могущественного властителя? Король вынужден настаивать на этой просьбе из-за упрямства франков, которые не соглашаются на то, чтобы их отдать. Он отказался от всех претензий на Иерусалим и не будет настаивать на том, чтобы там находились монахи или священники, за исключением церкви Воскресения. Поэтому в случае, если ты отдашь ему вышеупомянутые города, можно будет достигнуть мира по всем вопросам. Франки сохранят за собой все, что ныне принадлежит им от ад-Даруна до Антиохии, а вы сохраните за собой все, что находится в ваших руках; тем самым все может быть улажено, и король сможет уехать. Если мир не будет заключен, франки не допустят отъезда короля, а он не сможет им противостоять». Какой же хитростью обладал этот проклятый человек! Для достижения собственных целей он сперва прибегал к силе, а затем к гладким речам; и хотя ему было известно, что необходимо уехать, он продолжал придерживаться той же линии поведения. Лишь Аллах мог оградить мусульман от его козней; никогда среди наших врагов не было человека более коварного или смелого, чем он. Когда султан получил это послание, он призвал к себе эмиров и советников, чтобы обсудить, как ему следует ответить на него, и вот какой ответ они в конце концов дали: «Что касается населения Антиохии, то мы уже ведем с ними переговоры, непосредственно связанные с этим городом. В настоящее время там находятся наши послы, и если они вернутся с удовлетворительным ответом, то мы включим этот город в мирный договор; в противном случае он не будет в него включен. Что касается городов, которыми желает обладать король, то они не имеют для нас большого значения, однако мусульмане никогда не согласятся расстаться с ними. Что до укреплений Аскалана, то пусть король примет Лидду, город на равнине, который возместит ему понесенные им расходы». Посол был отпущен утром в пятницу, в 4-й день месяца ражаб. На следующий день к отцу в гости прибыл сын султана ал-Малик аз-Захир, повелитель Алеппо. Султан очень его любил и выказывал явное предпочтение этому сыну, ибо видел в нем все признаки баловня судьбы и человека, наделенного великими талантами, равно как и административными способностями. Поэтому он выехал, чтобы встретить его, и встретил у ал-Азирии, ибо молодой правитель ехал со стороны равнины Иордана. Увидев его, он спешился, чтобы почтить его, заключил его в свои объятия и поцеловал в лоб; затем он отвел ему дом госпитальеров в качестве резиденции. В 7-й день месяца Юсуф вернулся в одиночестве и сообщил, что король сказал ему: «Мы категорически не можем допустить, чтобы хотя бы один камень был выбит из укреплений Аскалана; мы не можем позволить, чтобы в этой стране о нас рассказывали подобные вещи. Что до границ страны, они четко определены и не вызывают споров». После этого султан стал готовиться к походу на врага, чтобы этим энергичным шагом показать ему, что исполнен решимости продолжать борьбу.

Султану сообщили, что франки покинули свой лагерь и движутся в сторону Бейрута; поэтому в 10-й день месяца ражаб он выступил из Иерусалима и сделал остановку в местечке, именуемом ал-Диб. На следующее утро, в 11-й день месяца, в Святой Город из страны, лежащей близ Евфрата, прибыл ал-Малик ал-Адиль. Он побывал в Сахре и вознес там молитву, после чего выступил на соединение с султаном. Этот эмир уже покинул ал-Жийб и находился в это время в Бейт-Нубе, откуда послал в Иерусалим, чтобы собрать войска. Я присоединился к султану в Бейт-Нубе, ибо я не был с ним в тот вечер, когда он подготовился к отъезду. В воскресенье, 13-й день месяца ражаб, он вступил в Рамлу и вскоре после полудня сделал привал на холмах между этим городом и Лиддой; там он провел остаток дня. На следующее утро, очень рано, легковооруженные войска выехали к Базуру и Бейт-Жибрину, угрожая Яффе, а затем вернулись к месту прежнего привала, где он провел остаток дня. Он собрал своих советников и по их единодушной рекомендации решил осадить Яффу.

Утром во вторник, 15-й день месяца раджаб, султан выступил на Яффу и разбил там лагерь незадолго до полудня того же дня. Его армия была разделена на три части так, что правый и левый фланги упирались в море, а сам султан оказывался в центре. Правым флангом командовал ал-Малик аз-Захир, левым — ал-Малик ал-Адиль; остальное войско стояло между этими двумя флангами. В 16-й день месяца армия начала штурм города, полагая, что он окажется легкой добычей. Султан привел свое войско в боевой порядок и приказал выдвинуть вперед баллисты и поставить их перед самыми слабыми участками стен, которые находились на стороне восточных ворот; затем он ввел в дело саперов, велев им проделать брешь в стене. Затем войска издали боевой клич; начался яростный штурм, а саперы стали делать подкоп под стену к северу от восточных ворот, к выступу куртины. Эта часть стены была разрушена мусульманами во время предыдущей осады, но франки восстановили ее. Саперы занялись подкопом, и все думали, что город падет в тот же день. Король Англии только что покинул Акру и направлялся в Бейрут, и именно известие о его передвижении побудило султана осадить Яффу. Упрямая борьба продолжалась до конца дня, враг держался стойко и оказывал решительное сопротивление, обескураживая осаждавших. Когда саперы уже завершали подкоп, осажденные нашли способ завалить его в нескольких местах; саперам пришлось поторопиться изо всех сил, чтобы спастись. Когда мусульманские войска увидели, что взять город будет непросто и что следует значительно увеличить участвующие в штурме силы, прежде чем у них появится надежда на успех, они начали ослаблять свои усилия. Затем султан принял достойное его решение и приказал вести подкоп под остальную часть куртины, от башни к воротам, и вести обстрел уже подкопанной части стены из баллист. Прошла треть ночи, прежде чем он вернулся в лагерь, находившийся на холме, откуда открывался вид на город, на небольшом расстоянии от него. К следующему утру были установлены две баллисты, а в течение дня удалось установить и третью. Султан встал, намеренный штурмовать город; однако он видел, что войскам не хватает энтузиазма, ибо они полагали, что устанавливаемые баллисты, скорее всего, в ближайшие дни не достигнут желаемого результата. Видя, что воины исполнены нерешительности и не слишком поддерживают его, он был вынужден вести их вперед и заставлять сражаться. Осада усиливалась, и гарнизон нес тяжелые потери. Как только наши воины увидели, что городу не избежать падения, они забыли обо всем, охваченные желанием завладеть им. Между тем среди осаждающих было немало раненных как стрелами, так и метательными снарядами, выпущенными из самострелов. Когда осажденные увидели, в каком положении они оказались, то направили к султану двух послов, чтобы вступить в переговоры о мире. Один из послов был (местным) христианином, другой — франком. Султан согласился принять капитуляцию города на тех же условиях и с выплатой такой же контрибуции, что и при взятии Святого города. Они согласились, но попросили о перемирии до субботы, 19-го дня месяца раджаб, сказав, что выполнят условия договора, если не получат помощь. Султан отказался ждать, и посол уехал. Осажденные предприняли вторую попытку получить отсрочку, но результат был прежним. Когда мусульмане увидели, что послы ездят то туда, то сюда, они утратили вдохновлявший их энтузиазм и стали сражаться в полсилы, не так энергично, как обычно. Однако к этому моменту саперы завершили подкоп, и султан велел им заполнить его горючим материалом, который и был подожжен, в результате чего половина стены рухнула. Враги заранее определили, в каком месте огонь вырвется наружу, и собрали за этим местом великое множество дров, которые подожгли, когда стена рухнула, и тем самым пресекли всякие попытки прорыва через образовавшуюся в стене брешь. Султан командовал штурмом с невообразимой энергией; но какие же они были хорошие воины! Какие бесстрашные и смелые! Несмотря на понесенные ими потери, они не забаррикадировали ворота, но без конца выходили на бой. Наши воины отчаянно сражались с ними до наступления темноты, которая положила конец бою. Было бессмысленно разжигать огонь в подкопах, подведенных под стены, которые все еще стояли, ибо в тот день мы не могли взять этот город. Султан пребывал в сильном раздражении и, раздираемый противоречивыми мыслями, жалел о том, что не принял капитуляции на оговоренных условиях. Он провел ту ночь в лагере и решил увеличить число баллист до пяти; они били по стенам, теперь уже ослабленным подкопами, огнем и действиями тех, кто был в осаде.

К утру пятницы, 18-го дня месяца ражаб, были установлены баллисты и собрано великое множество камней (чтобы метать их с помощью этих механизмов); их приходилось привозить из ущелий и других мест, расположенных на некотором расстоянии, ибо рядом с городом никаких камней не было. Камнями обстреливали ту часть стены, под которую был подведен подкоп; сам султан, а также его сын ал-Малик аз-Захир принимали активное участие в штурме города, а ал-Малик ал-Адил, командовавший войсками на левом фланге, наседал на город с противоположной стороны.

В то время ал-Адил был болен. Затем раздался боевой клич, забили барабаны, затрубили трубы, баллисты начали обстрел камнями, и враг понял, что со всех сторон его подстерегает катастрофа. Саперы усердно трудились, поджигая дрова в подкопах, и ко второму часу дня стена рухнула, и ее падение было подобно концу света. Когда раздался крик, возвестивший, что стена рухнула, его услышали все, и не было человека, который бы не бросился на штурм, хотя бы и мала была его вера, а сердца врагов затрепетали от ужаса. Воины рвались вперед; ни один из них не уклонился от боя; все были преисполнены решимости; все были охвачены жаждой умереть самой славной и благородной смертью.

Над рухнувшей стеной поднималась туча пыли и дыма, застилавшая небо так, что мерк свет дня, и никто не решался войти в пролом и начать борьбу с огнем. Однако когда туча рассеялась, стала видна стена из алебард и копий, возникшая на месте той, которая только что рухнула, и она закрывала брешь столь плотно, что сквозь нее не мог проникнуть даже взор, и тогда нам действительно открылось ужасное зрелище, свидетельствовавшее о непоколебимом упрямстве врагов, ибо они держались без страха, твердо, ни на минуту не теряя разум. Я сам видел двоих, стоявших на приступке крепостной стены и отгонявших всех, кто пытался проникнуть в пролом. Один был сражен камнем, пущенным из баллисты, и рухнул внутрь укрепления спиной вниз; товарищ тут же занял его место, несмотря на то что его ждала такая же участь, незамедлительно его и постигшая, так что только самый цепкий взор мог заметить, что он успел сменить своего товарища. Когда враги увидели, к чему идет дело, они направили к султану двух послов, чтобы просить сохранить им жизнь. Он ответил так: «Рыцарь будет обменен на (мусульманского) всадника, оруженосец — на легковооруженного воина, а пехотинец на пехотинца. Старики заплатят выкуп в том же размере, что заплатили его старики в Иерусалиме». Когда послы увидели, что битва в проломе становится все более ожесточенной, разгораясь жарче огня в самой жаркой печи, они попросили султана прекратить сражение, чтобы они могли вернуться в город. «Я не могу остановить сражающихся мусульман, — сказал он. — Возвращайтесь к своим и скажите им, чтобы они отступили в цитадель и сдали город мусульманам, ибо нет такой силы, которая помешала бы им захватить город». Послы вернулись с этим ответом, и враги отошли в цитадель Яффы, потеряв при этом некоторых воинов, убитых по ошибке. Наши ворвались в город с мечами в руках и захватили богатую добычу; склады с изысканными товарами, множество зерна, мебели и даже остатки трофеев от захвата каравана из Египта — все это попало в их руки. Перемирие было достигнуто на условиях, выдвинутых султаном. После полудня в пятницу — всегда благоприятный день — султан получил послание от Каймаза ан-Нажми, стоявшего неподалеку от Акры, чтобы защищать прилегающие к ней области от набегов ее гарнизона; этот офицер сообщал, что новости об осаде Яффы побудили короля Англии отказаться от намерения отправиться в Бейрут и что он решил прийти на помощь осажденному городу. По получении этого известия султан решил побыстрее завершить дело, настояв на капитуляции людей, которые не могли надеяться на избавление, ибо падение крепости казалось неизбежным. Более того, прошло много времени с тех пор, как нашим войскам удавалось разжиться трофеями, и поэтому они были настроены взять крепость штурмом. Я был среди тех, кто указывал на необходимость принудить врагов покинуть цитадель до того, как те получат подкрепление. Таково было и желание султана; однако его войска, измученные усталостью, ранами, жарой и дымом от пожара, передвигались с трудом и были не слишком расположены выполнять его распоряжения. И все-таки он не прекращал убеждать их до позднего вечера; затем, убедившись, что они слишком устали, чтобы сделать что-то еще, он сел на коня и уехал к своему шатру, поставленному неподалеку от обоза. Те из его офицеров, что были на дежурстве, последовали за ним, а я затем отправился спать в мой шатер, но не мог уснуть, так как мысли мои были порабощены страхом. На заре мы услышали звуки труб франков и поняли, что к неприятелю идет подмога. Султан немедленно послал за мной и сказал: «Действительно, по морю прибыла подмога, но на берегу стоит достаточно многочисленное мусульманское войско, которое не позволит врагу высадиться. Вот что мы должны сделать: иди и найди ал-Малика аз-Захира и скажи ему, чтобы он занял позицию перед юго-восточными воротами (города); ты должен пройти в крепость в сопровождении нескольких отборных воинов и вывести оттуда гарнизон; ты завладеешь всеми сокровищами и всем оружием, которые там находятся, и собственноручно составишь их список; этот документ ты отправишь ал-Малику аз-Захиру, который будет находиться за пределами города и передаст его мне». Затем он придал мне в помощь Изз ад-Дина Журдика, Илм ад-Дина Кайсара и Дирбаса ал-Махрани. И я отправился в путь, взяв с собой казначея Шамс ад-Дина. Когда я добрался до позиций, занимаемых ал-Маликом аз-Захиром, я застал его стоящим с авангардом на холме неподалеку от моря. Он спал в кольчуге (йелбе), укрывшись казагендом (подбитой курткой), со всем оружием наготове. Аллах да не оставит без награды славные деяния всех тех воинов, которые трудились на пути Ислама! Я разбудил его, и он встал, полусонный, и сел на коня. Мы вместе доехали до того места, где по указанию султана ему предстояло занять позицию, а по дороге он заставил меня объяснить ему мою задачу. После этого я въехал в Яффу, сопровождаемый моими людьми; мы проследовали к цитадели и передали франкам приказ покинуть это место. Они ответили, что выполнят его, и начали готовиться к уходу. Когда они уже собирались уйти, Изз ад-Дин заметил, что нам не следует разрешать им уходить до тех пор, пока в городе остаются люди; в противном случае они могли бы наброситься на франков и отобрать у них все что есть. Действительно, нашим войскам очень хотелось разграбить город. Тогда Журдик начал выгонять наших людей; однако поскольку они перестали быть управляемыми и разбрелись по разным местам, он не смог выгнать всех. И все же, несмотря на мои возражения, он продолжал бороться с их упрямством до тех пор, пока окончательно не рассвело. Видя, как бежит время, я сказал ему: «Придет подмога, и лучшее, что мы можем сделать, — это немедленно начать вывод людей из крепости; это было главной задачей, которую поставил перед нами султан». Когда он понял, почему я проявляю подобное нетерпение, он подчинился моему желанию. Мы заняли место у ворот крепости рядом с ал-Маликом аз-Захиром, и нам нужно было проследить, чтобы сорок девять человек с лошадьми и женами вышли из крепости и ушли. Однако в этот момент оставшиеся в крепости люди собрали все свое мужество и исполнились решимости противостоять нам. Те, которые вышли, считали, что им на выручку прибыло слишком мало кораблей и подмога не сможет облегчить то положение, в котором они оказались. Они не знали, что там был король Ричард со всем его войском; а поскольку приближался полдень и не было никаких признаков высадки франков на берег, то они опасались, что их товарищи, находившиеся на кораблях, не осмелятся высадиться, что их самих захватят в плен и предадут смерти. Вот почему некоторые из них вышли из крепости. Однако когда идущая на помощь флотилия подошла ближе и стало видно, что она состоит из тридцати пяти кораблей, то оставшиеся в крепости ощутили прилив мужества, и по многим признакам стало ясно, что они намерены возобновить военные действия. Один из них вышел, чтобы сказать мне, что они передумали; они вновь надели свои доспехи, взяли щиты и начали подниматься на стены, которые были только что заново возведены и не достроены до конца, из-за чего на них не было ни зубцов, ни брустверов. Видя, какой оборот принимает дело, я покинул пригорок, на котором занимал позицию и который был расположен в непосредственной близости от ворот цитадели, и направился к Изз ад-Дину Журдику, который стоял со своими подчиненными ближе к подножию холма. Я велел этому офицеру быть бдительным, рассказав о том, что осажденные передумали. Через несколько минут после того, как я выехал из города, направляясь к ал-Малику аз-Захиру, осажденные сели на коней и выехали из крепости. Они напали на отряд наших людей и выгнали их из города. Беглецы образовали такую давку в воротах, что некоторые из них уцелели только чудом. Часть людей из нашего лагеря оказалась в церквях — что они там делали, непонятно; франки ворвались в них и убили одних и захватили в плен других. Ал-Малик аз-Захир отправил ко мне гонца, чтобы сообщить отцу о происходящем, и как только султан услышал эти новости, он приказал глашатаю призывать людей к оружию. Барабаны забили сигнал к наступлению, и наши воины, сбежавшись со всех сторон, чтобы принять участие в сражении, ринулись в город и загнали врагов обратно в цитадель. Когда осажденные поняли, что у подмоги возникли проблемы с высадкой на берег, они подумали, что им не удастся избежать смерти; поэтому прислали своего старейшину и управляющего замком в сопровождении небольшого отряда охраны, чтобы принести свои извинения султану и попросить, чтобы им был дарован мир на прежних условиях. Для того чтобы попасть в наш лагерь, этим послам пришлось пробраться через самую гущу жаркого боя. Задержка при высадке подмоги была вызвана видом города: над каждым его кварталом развевались мусульманские знамена, и прибывшие опасались, что цитадель уже пала. Шум волн, вопли сражающихся и провозглашения тахлила и такбира («Нет Бога, кроме Аллаха!» и «Аллах — Величайший!») не позволили находившимся на кораблях услышать призывы их соотечественников. Гарнизон подвергся яростной атаке, и когда люди в цитадели увидели, что, несмотря на величину флотилии, прибывшие медлят с высадкой на берег, они почувствовали уверенность в том, что цитадель уже пала. Флотилия состояла более чем из пятидесяти судов, из которых пятнадцать были быстрыми галерами, и на борту одной из этих галер находился король. В этот момент один из осажденных положился на Мессию и прыгнул с крепости на пирс; он приземлился не разбившись, ибо пирс был песчаным. Затем он добежал до кромки воды и вскочил в присланную за ним галеру; она доставила его на борт королевской галеры, и этот человек объяснил королю, как обстоят дела. Как только король узнал, что цитадель еще держится, он поспешно высадился на берег, и люди с его галеры — а она была выкрашена в красный цвет, над ее палубой был установлен красный тент и реял красный флаг — первыми высадились на берег. Менее чем за час воины со всех галер высадились на берег, и это произошло на моих глазах. Затем они атаковали мусульман, разогнав их во все стороны и заставив уйти из гавани. Поскольку я был на коне, то галопом помчался к султану, чтобы доложить ему о происходящем. Я застал его за беседой с двумя послами, с пером в руке, готовым писать о своей милости к ним. Я шепотом сообщил ему о том, что случилось; тогда он, ничего не написав, обратился к ним и принялся говорить, отвлекая их внимание. Через несколько минут появилась группа мусульман, бежавших от врагов; он тотчас же дал команду своим войскам садиться на коней, велел арестовать послов, а обоз и припасы — отправить в Базур. Войска вступили в поход, бросив значительное количество тюков с добычей, захваченной в Яффе, которые они не могли увезти с собой. Тяжелый обоз был отправлен, а султан остался там, где был, проведя ночь на этом месте с отрядом легкой конницы. Король Англии вышел как раз на ту позицию, которую занимал султан при штурме города; а когда по его приказу из крепости вышел гарнизон и присоединился к нему, то он оказался во главе большого войска. С ними были многие из наших мамлюков, и он имел несколько бесед с ними. Абу Бакр, управляющий двором ал-Малика ал-Адиля, получил приглашение посетить (короля). С ним поехали Айбек, слуга ал-Малика ал-Азиза, Сонкор, один из слуг ал-Маштуба, и некоторые другие. Он также обнаружил несколько высокопоставленных мамлюков, к которым король относился с великой сердечностью и которые часто бывали у него по его приглашению. Он обнаружил там и нескольких наших эмиров, таких как Бадр ад-Дин Дилдарим и другие. Когда все явились к нему, он говорил не то в шутку, не то всерьез и среди прочего сказал: «Этот султан велик, в мусульманских землях нет никого, кто был бы величественнее и сильнее его. Отчего же, в таком случае, он ушел при первом моем появлении? Клянусь Богом! Я же был не вооружен и не готов к бою. На мне и сейчас та самая обувь, которая была на мне, когда я находился на корабле. Так почему же вы тогда отступили?» И вновь он сказал: «Великий и милостивый Боже! Я думал, что он не в состоянии взять Яффу за два месяца, а он сделал это за два дня!» Затем он обратился к Абу Бакру и сказал следующее: «Передай султану мой привет и скажи ему, что я именем Господа заклинаю его согласиться на мир, о котором прошу; необходимо положить конец такому состоянию дел; моя страна, что за морем, гибнет. Ни тебе, ни мне не будет проку, если такое положение вещей сохранится». Затем послы уехали, и Абу Бакр предстал перед султаном, чтобы сообщить ему о том, что было сказано королем. Это было вечером в субботу, в 19-й день месяца ражаб. Затем, посовещавшись с государственным советом, султан велел написать ответ королю, в котором говорилось следующее: «Ты начал с просьбы о мире на определенных условиях, и в то время вопросы о Яффе и Аскалане были главными; ныне Яффа лежит в руинах; можешь владеть территорией от Тира до Кайсарии». Абу Бакр отвез этот ответ королю и вернулся в сопровождении посла франков, который прибыл к султану, чтобы сказать: «Король посылает тебе такой ответ: среди франков есть обычай, по которому человек, кому даруется город, становится союзником и слугой того, кто его подарил; поэтому в том случае, если ты подаришь мне Яффу и Аскалан, войска, которые я оставлю в этих городах, всегда будут в твоем распоряжении, а если тебе потребуюсь я, то я поспешу прибыть к тебе и буду служить тебе, а ты знаешь, что я могу служить тебе». На это султан отправил следующий ответ: «Поскольку ты оказываешь мне такое доверие, предлагаю поделить эти города между нами. Яффа и все вокруг нее будет твоим, а Аскалан и все вокруг него будет моим». Два посла вернулись, а султан отправился к обозу в Базур, где был разбит лагерь. Затем он решил срыть этот пункт и оставил там своих саперов, чтобы они выполняли эту работу под защитой авангарда. В воскресенье, в 30-й день месяца раджаб, он прибыл в Рамлу, и там его посетил посол франков, явившийся в сопровождении министра двора Абу Бакра. По распоряжению султана посол был принят с великими почестями. Ему было поручено передать благодарность короля за уступку ему Яффы и возобновить просьбы, касавшиеся Аскалана. Он добавил, что в случае заключения мира в течение шести дней у короля не будет необходимости оставаться на зиму в Сирии, и он вернется в свою страну. Султан, не мешкая, ответил ему следующим образом: «Мы никак не можем отдать Аскалан, а король в любом случае должен будет перезимовать здесь. Ему прекрасно известно, что в случае его отъезда вся завоеванная им территория непременно окажется в наших руках; Бог даст, это случится даже в том случае, если он останется. И если он может перезимовать здесь, вдали от своего народа, в двух месяцах пути от своей страны, когда он все еще молод и находится в возрасте, который посвящают удовольствиям, то насколько проще оставаться здесь мне, и не только зимой, но и летом! Я — в сердце моей страны, окруженный челядью и детьми, и способен получить все, что захочу. Кроме того, я уже старик, меня более не привлекают удовольствия этого мира; я вкусил их сполна и навсегда отказался от них. На смену воинам, которые служат мне зимой, придут другие, которые будут служить летом. И, самое главное, я верю, что своими действиями я служу делу Аллаха. И не перестану до тех пор, пока Аллах не дарует победу тому, кому Он соизволит». Получив этот ответ, посол попросил разрешения посетить ал-Малика ал-Адиля, что ему было позволено. Он отправился к его шатру, находившемуся в тылу, потому что тот был болен, в местечке под названием Самвил, и посла сопровождало много народу. Вскоре после этого разведка донесла султану о том, что вражеское войско выступило из Акры, идя на помощь городу Яффа; поэтому он созвал своих советников и по их единодушному совету решил помешать врагу, и пока остальные отходили с обозом к горам, легковооруженные войска должны были пойти на франков и, если представится возможность, напасть на них, а если таковой не подвернется, то вернуться назад; это было бы лучше, чем дать франкам время собрать силы, пока наши люди отступают к горам, выглядя так, словно они бегут, тогда как сейчас они окажутся атакующей стороной. Вечером в понедельник, в 21-й день месяца ражаб, султан издал приказ об отводе обоза в горы. На следующее утро он с малым отрядом выступил в сторону Аужи и сделал привал на берегах реки, во время которого ему донесли, что вражеские войска вступили в Кайсарию. Это положило конец намерению совершить внезапное нападение на это войско; однако он узнал, что король Англии стоит за пределами Яффы с очень малым отрядом и что его лагерь состоит всего из нескольких шатров; поэтому он решил воспользоваться этой возможностью и неожиданно напасть на этот лагерь и тем самым частично реализовать свой план. Стремясь выполнить эту задумку, он тронулся в путь, едва начало смеркаться; перед ним ехали несколько арабов, выступавших в роли проводников, и он двигался всю ночь, ранним утром выйдя в окрестности лагеря. Когда он увидел, что лагерь состоит всего из нескольких шатров, у него родилась надежда, что он сумеет захватить его, атаковав врага с ходу. Однако перед лицом смерти франки проявили такую стойкость, что наши войска дрогнули, столкнувшись с их сопротивлением, и были вынуждены отступить и довольствоваться взятием лагеря в кольцо, пусть и на некотором расстоянии от него. По воле Аллаха я не присутствовал при этом сражении, оставленный с обозом по причине приступа болезни, которой я страдал; однако от одного из присутствовавших при этом я узнал, что вражеских всадников было, по самым смелым подсчетам, семнадцать, а по самым скромным — девять человек; вражеская пехота составляла до тысячи человек; согласно другим свидетельствам, пехотинцев было три сотни, а третьи вновь приводили более крупные цифры. Султан был весьма недоволен случившимся и переезжал от эскадрона к эскадрону, делая им самые щедрые посулы в случае, если они вновь пойдут в атаку; но никто не отозвался на его призывы, кроме его сына ал-Малика аз-Захира, который готовился атаковать врага, когда отец остановил его. Мне говорили, что в связи с этим случаем брат ал-Маштуба ал-Жанах сказал султану: «Пошли за своими слугами, которые били людей в день, когда мы взяли Яффу, и которые отняли у них взятое там добро». Следует отметить, что армия была сильно недовольна условиями капитуляции Яффы, ибо они лишали воинов трофеев. Когда султан понял настроение своих людей, ему стало ясно, что он не может просто так оставаться перед лицом этой горстки франков, ибо это нанесло бы тяжкий удар по его репутации. Присутствовавшие при этом люди уверяли меня, что в тот день король Англии с копьем в руке проехал вдоль всей линии своего войска справа налево, никто из наших воинов не вышел из рядов, чтобы напасть на него. Это разгневало султана, и он в ярости оставил поле боя, направившись в Язур, где остановился в среду, в 23-й день месяца ражаб. Наши войска провели ночь там, где находились, вступая в качестве авангарда. Утром в четверг султан поехал дальше и занял позицию в ан-Натруне, велев армии идти к нему. К вечеру четверга, 24-го дня ражаба, мы дошли до этого места и провели ночь, разбив лагерь в этом месте. На следующий день мы выехали, чтобы навестить его брата ал-Малика ал-Адиля, который по-прежнему был болен; затем он направился в Иерусалим и вознес пятничную молитву в этом городе. Он также проинспектировал различные проводившиеся в городе работы и дал указания относительно того, как их следует продолжать. После этого он покинул город и вернулся в лагерь в ан-Натруне, где провел ночь».

Чувствуется, что после тяжелого поражения в битве при Арсуфе Саладин утратил веру в то, что он когда-либо сможет победить Ричарда Львиное Сердце в открытом бою. Султан также больше не верил, памятуя печальный опыт обороны Акры, что мусульманские войска смогут успешно оборонять от крестоносцев палестинские крепости. Поэтому он предпочитал уничтожать стены этих крепостей, чтобы враг не мог использовать их в качестве опорных пунктов для похода либо на Иерусалим, либо в Египет. Войска Саладина значительно поредели от боевых потерь, болезней и дезертирства. Все острее проявлялось недовольство и своеволие эмиров. Отдельные удачи приносили мусульманам лишь столкновения небольших отрядов, причем обычно тогда, когда со стороны крестоносцев выступала пехота. Саладин не планировал нового большого сражения. По сути дела, битва при Яффе произошла случайно. Султан и осадил крепость только потому, что знал об отъезде Ричарда с основной частью войска и не предполагал, что тот успеет вернуться до падения Яффы. Мусульманская армия к тому времени основательно разложилась. Ее солдаты и офицеры не хотели идти в бой и занимались грабежом даже тогда, когда султан грозил за это смертной казнью.

Точная численность войск сторон в битве при Яффе неизвестна, но, судя по всем имеющимся данным, она была в несколько раз меньше, чем в битве при Арсуфе. Сказалось истощение сторон, смертность от болезней, большие потери мусульман в битве при Арсуфе и отбытие большей части крестоносцев в Европу. Чаще всего утверждается, что в битве при Яффе силы крестоносцев насчитывали не более 3 тыс. человек против примерно 10 тыс. кавалеристов, легких и тяжелых у Саладина, тогда как при Арсуфе, по разным оценкам, от 20 до 40 тыс. крестоносцев противостояли армии, насчитывавшей от 50 до 100 тыс. мусульман. Несомненно, армия, выставленная Саладином в битве при Арсуфе, была наибольшей по численности по сравнению со всеми другими битвами, в которых когда-либо участвовал султан. Для этого сражения Саладин мобилизовал все ресурсы своей империи. Заметим, что даже при численном превосходстве мусульман в 2–3 раза человека чаще всего победителями оказывались крестоносцы. В битве при Яффе они якобы потеряли лишь 2 человека убитыми и много ранеными, тогда как мусульмане только убитыми потеряли более 700 человек и пленными — не менее 800 человек. В сражении же при Арсуфе потери мусульман оцениваются в 7–8 тыс. убитых и неизвестное число пленных, а потери крестоносцев — в 700–1000 убитых.

После поражения при Яффе Саладину продолжать войну было бессмысленно, и он отступил в Иерусалим. Но и Ричард не мог воспользоваться плодами победы, поскольку торопился в Англию. У него даже не было времени и сил выторговать у Саладина Аскалон, а об Иерусалиме он уже и не помышлял.

Мишо так рассказывает о событиях, связанных с битвой при Яффе: «Начиналось лето. Армия стояла у Хеврона, в долине, где некогда родилась святая Анна, мать Марии. Однажды, когда король одиноко сидел в своей палатке, у входа появился пилигрим, бедный священник из Пуату, а по лицу его текли слезы. Ричард велел ему приблизиться и спросил о причине горя. Священник сказал монарху, что решение его покинуть Палестину огорчает всю армию и особенно тех, кто принимает близко к сердцу его славу; и современники, и потомки не простят ему, если он покинет дело христиан. Ричард выслушал говорившего, но ничего не ответил, лицо же его стало еще более пасмурным. На другой день он сообщил Анри и герцогу Бургундскому, что не вернется в Европу до Пасхи будущего года; глашатай объявил повсеместно это решение, одновременно призвав христианское воинство готовиться в поход на Святой город. Эта весть подняла настроение армии; прежние бедствия и печали были забыты; дух единства словно облагородил всех: богатые делились одеждой и припасами с бедными, кавалеристы предлагали своих лошадей для перевозки больных и раненых, все неустанно восхваляли Ричарда, и общее настроение, казалось, предвещало полную победу. Но состояться ей все же не было дано.

Крестоносцы подошли к подножию гор Иудеи, все ущелья которых тщательно охранялись войсками Саладина и сарацинами Наплузы и Хеврона. Саладин удвоил заботы об укреплении Иерусалима и всех подступов к Святому городу. Расположившись лагерем в Вифинополе, в семи милях к востоку от Иерусалима, Ричард, ко всеобщему удивлению, простоял здесь несколько недель. В этой связи нельзя не заметить, что всякий раз, когда христианская армия устремлялась к Иерусалиму, на короля вдруг нападала непонятная медлительность и осторожность; то ли он не хотел делить будущей славы с такими соперниками, как герцоги Бургундский и Австрийский, то ли был и вправду озабочен действиями врага, то ли просто проявлялось природное непостоянство его характера. Напротив, когда король устремлялся вперед, тормозить начинали те, кто недавно упрекал его за бездействие. Так и на этот раз герцог Бургундский и некоторые другие вожди, сначала требовавшие тщательной подготовки и неспешности в решениях, теперь поддерживали выкрики, раздававшиеся из недр армии: «Когда же наконец мы пойдем на Иерусалим?»

Ричард делал вид, что не замечает всего этого, но внутренне он разделял горе своего войска и проклинал свою странную судьбу. Однажды, увлеченный погоней за неприятелем, он доскакал до высот Эммауса, откуда был виден Святой город. Смотря на далекую панораму, король не мог сдержать слез и закрыл лицо щитом, словно стыдясь смотреть на уходящую цель всех своих предприятий.

Вскоре после этого он созвал совет, в который вошли пять тамплиеров, пять иоаннитов, пять французских баронов и пять палестинских князей. Несколько дней спорили эти господа, и мнения их разделились. Те, кто стоял за осаду Иерусалима, доказывали, что сейчас это более чем своевременно: бунты в Месопотамии против власти Саладина, его раздоры с багдадским халифом, наконец, боязнь мусульман после осады Птолемаиды запираться в большом городе сулят явный успех. Но противная сторона доказывала, что все эти известия — ловушка со стороны Саладина, в то время как недостаток воды в летнюю пору, отсутствие продовольствия в связи с удалением от побережья, наконец, узкие проходы среди скал, по которым пришлось бы следовать христианам и где несколько мусульман способны уничтожить целый корпус, обрекают предприятие на провал. Вторая точка зрения собрала больше сторонников; к ней молчаливо присоединился и король.

Возникает законный вопрос: о чем же думали крестоносцы, когда начинали свой поход? Разве все перечисленные препятствия не существовали раньше и разве остановили они войска Готфрида Бульонского? Невольно приходит на ум, что здесь были какие-то другие причины, скрытые от историка, который за отсутствием источников не в силах полностью поднять завесу над прошлым, со всеми чувствами, побуждениями и тайными действиями его героев.

Впрочем, остается очевидным, что все эти споры, колебания и решения отнюдь не мешали Ричарду продолжать свои подвиги. Именно в эти дни он с небольшим отрядом напал на богатый мусульманский караван с конвоем из двух тысяч бойцов; мусульмане не выдержали натиска и, по словам летописи, «разбежались словно зайцы, которых преследуют собаки».

Победители вернулись в лагерь, ведя за собой четыре тысячи семьсот верблюдов, множество лошадей, ослов и мулов, нагруженных богатыми товарами; все они были разделены поровну между теми, кто сопровождал Ричарда в его предприятии, и теми, кто оставался в лагере. Захват каравана произвел смятение в Иерусалиме и в армии Саладина, поднявшей ропот против своего вождя.

Не стремясь использовать эти столь благоприятные для них события, крестоносцы, следуя решению совета, снялись с лагеря, отошли от гор Иудейских и возвратились к морскому побережью. Вражда между англичанами и французами усилилась. Герцог Бургундский и Ричард язвили друг друга и обменивались сатирическими стихами; надежда на успешное завершение Крестового похода испарялась с каждым днем. А тут вдруг пришли тревожные сообщения из соседнего района. Саладин, усилив свои войска подкреплениями из Алеппо, Месопотамии и Египта, внезапно напал на Яффу и овладел всем городом, за исключением цитадели, где укрылся христианский гарнизон; но и она должна была капитулировать со дня на день. Узнав об этом, Ричард немедленно посадил солдат на корабли, прибыл в гавань Яффы, где никто его не ожидал, и точно ураган набросился на врагов. Сопровождаемый храбрейшими из своих воинов, он, не дожидаясь, пока корабли подойдут к молу, прыгнул в воду, достиг берега и выгнал сарацин из города, прежде чем они поняли, что произошло. Преследуя беглецов, отважный король рассеял их по равнине и разбил лагерь там, где только что был лагерь Саладина. Но этим дело не кончилось. Присоединив осажденный гарнизон, Ричард сумел собрать к вечеру не более двух тысяч бойцов. Враги учли это, и за ночь, пока победители отдыхали, подтянули свои разрозненные силы, которые теперь намного превосходили маленькую армию христиан. Рано утром раздались крики: «К оружию!» Ричард вскочил с постели, едва успел натянуть кирасу, его приближенные тоже оказались полуодетыми. И вот эти воины, с босыми ногами, некоторые — в одних рубашках, кинулись на врага. Под руками у них оказалось не более десяти лошадей; на одну из них вскочил король и очертя голову помчался впереди всех. Мусульмане, не ожидавшие подобного натиска, отступили. Воспользовавшись передышкой, король быстро построил своих воинов, и его маленькая армия сумела выдержать новую атаку семитысячного войска Саладина. Удивление и ужас распространились среди сарацин, когда этот неудержимый с несколькими рыцарями яростно врезался в их ряды и погнал перед собой. Прикосновения его меча были смертельны; он разрубал противника одним ударом и мчался дальше. Если для Готфрида Бульонского или императора Конрада III разруб «от плеча до седла» являлся уникальным ударом, то для Ричарда это была норма. Но вот запыхавшийся вестник объявил, что враг проник в город через другие ворота и избивает его защитников. Оставив свои войска биться с мусульманами на равнине, Ричард в сопровождении всего двух кавалеристов и нескольких арбалетчиков поворачивает к городу, спешит на помощь гарнизону, и один его яростный вид настолько устрашает турок, что те в страхе отступают; он летит за ними, убивает всех, кто попадается под руку и, выгнав врагов из города, снова возвращается на равнину, где кипит сражение. Здесь он так молниеносно вклинивается в толщу мусульман, что сопровождающие не поспевают за ним; он исчезает в толпе врагов и его уже считают погибшим… Когда после полной победы Ричард вернулся к своим, его не узнали: конь его был покрыт кровью и грязью, а сам он, по выражению очевидца, «весь пронзенный стрелами, напоминал подушечку, утыканную иголками». Эту невероятную победу одного человека над целым войском современники считали самым чудесным событием в летописях человеческого героизма.

Столько подвигов и славы должны были остаться бесплодными для Крестового похода! Герцог Бургундский, терзаемый завистью, удалился в Тир и отказался принимать участие в дальнейших боевых действиях. Немцы под предводительством Леопольда Австрийского покинули Палестину и отбыли в Европу, Ричард заболел и приказал перевезти себя в Птолемаиду; теперь, после столь невероятного подъема, он снова находился в очередном упадке и думал только о том, как возобновить переговоры с Саладином».

Что же касается мусульман, то они не могли прийти в себя от ужаса и изумления. Брат Саладина, Малек-Адель, и прежде восхищавшийся Ричардом, сразу после битвы отправил ему в подарок двух превосходных скакунов. Когда Саладин стал упрекать своих эмиров, что они в страхе бежали и были побеждены всего одним человеком, в ответ он услышал: «Да разве это человек? Никто не может выдержать его удара, встреча с ним смертельна и все его действия превосходят доступное разуму!»

Поражение в битве при Яффе показало Саладину, что его войско больше не может сражаться с крестоносцами, и даже не сможет защитить от них н и одну крепость. Никакой альтернативы скорейшему заключению перемирия больше нет. Мамлюки больше не могли противостоять рыцарям, да и вообще не хотели сражаться. Дальнейшее затягивание войны грозило возобновлением междоусобиц в Сирии.

Летом 1192 года, сразу после победы при Яффе, Ричард заболел и решил как можно скорее заключить мир с Саладином. В «Итинерарии короля Ричарда» говорилось: «Самочувствие короля быстро ухудшалось, и он отчаялся вновь обрести здоровье. Поэтому он очень боялся и за других, и за себя. Многие вещи не остались незамеченными его мудрым вниманием. Он долго думал и решил, что лучше заключить мир с Саладином, чем просто покинуть опустевшую землю, оставив дело незавершенным, как поступили уже многие, отбывшие на судах.

Король считал, что ничего лучшего сделать не сможет. Он потребовал, чтобы Сайф ад-Дин, брат Саладина, выступил в роли посредника и попытался составить приемлемые условия перемирия. Сайф Ад-Дин был необычайно либеральным человеком, и он уважал короля за его неизменную честность. Он предложил заключить мир на следующих условиях: чтобы Аскалон, который так долго угрожал империи Саладина, был разрушен и его никто не отстраивал заново в течение трех лет, начиная с будущей Пасхи, т. е. с 28 марта 1193 года. Но по прошествии трех лет Аскалон может получить тот, кто будет обладать большим могуществом и властью. Саладин позволил, чтобы Яффа была возвращена христианам. Они могли занять город и его окрестности, включая морское побережье и горы, мирно и свободно. Саладин согласился подтвердить нерушимый мир между христианами и сарацинами, гарантирующий обеим сторонам свободный проход и доступ ко Гробу Господню без взимания какой-либо дани и со свободой приносить предметы для продажи через любые земли и вести торговлю.

Когда эти условия мира были изложены в письменном виде и зачитаны, король Ричард согласился их соблюдать, потому что не мог надеяться на лучшее. Ведь он был болен, опирался лишь на скудную поддержку и находился не более чем в двух милях от стана врага. Кто станет утверждать, что Ричард должен был иначе отнестись к этому мирному соглашению, будет считаться отъявленным лжецом.

Так все было решено в минуту нужды. Король, доброта которого всегда была неисчерпаема, а теперь, когда трудностей стало больше, могла сравниться с Божьей, отправил легатов к Саладину. Легаты сообщили Саладину в присутствии многих его сатрапов, что Ричард действительно ищет этого мира на трехлетний период, так чтобы он мог вернуться в свою страну и, пополнив армию и казну, снова прийти и отобрать всю территорию Иерусалима у Саладина, если тот, конечно, окажет сопротивление. На это Саладин ответил через послов, что считает короля Ричарда таким славным, честным, великодушным и превосходным человеком, что, если эта земля будет потеряна в его время, он бы предпочел, чтобы она оказалась под властью Ричарда, нежели под властью любого другого князя, коих он повидал немало».

Вот что сообщает Баха ад-Дин о завершении мирных переговоров: «Первым из предводителей прибыл Ала ад-Дин, сын атабека, повелитель Мосула, который присоединился к нам примерно в полдень в субботу, в 26-й день месяца ражаб. Султан выехал вперед на довольно большое расстояние, чтобы встретить его, и приветствовал его со всевозможными почестями. Он привел его в свой шатер, где были сделаны великолепные приготовления для его приема. После того как этот правитель получил превосходный подарок, он удалился в свой шатер. В тот же день посол короля (Англии), сопровождаемый министром двора Абу Бакром, отправился в обратный путь в Яффу, везя с собой письмо, в котором ал-Малик ал-Адил представлял его королю в качестве своего доверенного лица. Вскоре после этого Абу Бакр вернулся и предстал перед султаном, сказав: «Король не позволил мне войти в Яффу, но выехал из города, чтобы встретиться со мной, и вот каковы были сказанные им слова: «Сколько еще я должен делать султану дружеские жесты, которые он отказывается принимать? Я более всего беспокоился о том, чтобы оказаться в состоянии вернуться в свою страну, но вот уже наступила зима и пошли дожди. Поэтому я решил остаться здесь и поэтому нам больше не придется обсуждать этот вопрос». В четверг, в 9-й день месяца шабан, прибыли египетские войска, и султан выступил из ан-Натруна, чтобы их встретить; их вел (его сын) ал-Малик ал-Мужахид Масуд. С ними были Мужадд ад-Дин Хилдири, Васиф ад-Дин Язкуж и все Асадиты (те, кто ранее были мамлюками Асада ад-Дина Ширкуха).

Они прибыли великолепным строем, с реющими флагами и знаменами; это был день ликования. Султан принял их сначала в своем шатре и устроил для них пир, после чего отправил их в отведенные для них места. Этот эмир получил обещанные ему города, и в субботу, в 11-й день месяца шабан, он прибыл в Самвил, где в то время находился ал-Малик ал-Адил, и спешился, чтобы навестить его. В тот же день ал-Адил написал султану, сообщая ему о прибытии родственника и прося его быть снисходительным к молодому человеку и оказать ему достойный прием. Услышав о приезде ал-Малика ал-Мансура, ал-Малик аз-Захир, со своей стороны, получил разрешение выехать для его встречи и посетить ал-Адиля, чтобы осведомиться о его здоровье. Он застал ал-Мансура стоящим лагерем у Бейт-Нубы; спешился перед его шатром, выразив величайшую радость при встрече. Это было в воскресенье. Он предложил ему следовать за ним, и, сопровождаемые легковооруженными войсками, оба они прибыли к шатру султана, где я в то время находился на дежурстве. Когда султан увидел ал-Мансура, он вышел вперед, чтобы приветствовать его, и заключил гостя в свои объятия. На глаза у него навернулись слезы, и все присутствующие тоже заплакали от умиления. Затем молодой эмир почувствовал себя совершенно непринужденно, потому что султан обратился к нему самым ласковым образом, расспрашивая о том, как прошло его путешествие. После этого он разрешил ему удалиться и определил его на ночлег в шатер его собственного сына ал-Малика аз-Захира.

На следующее утро, в понедельник, (ал-Мансур) вернулся к своим войскам, которые встретили его развевающимися флагами. Отличный вид этих воинов доставил султану величайшее удовольствие, и в тот же день — понедельник, 13-й день месяца шабан, он отвел им позицию близ Рамлы, неподалеку от авангарда нашей армии. Когда все войска собрались, султан созвал своих эмиров и обратился к ним со следующими словами: «Король Англии очень болен, и очевидно, что франки очень скоро сядут на свои корабли и вернутся в свою страну. К настоящему времени враги истощили свои ресурсы, и могучая власть Аллаха пригнула их к земле. Поэтому я считаю, что мы должны пойти на Яффу и, если представится благоприятная возможность, взять этот город в результате неожиданного штурма; если таковой не представится, мы совершим ночной переход и атакуем Аскалан; и тогда, если мужество не изменит нам, мы достигнем нашей цели». Совет одобрил этот план действий. Поэтому он приказал Таки ад-Дину Журдику и Жамал ад-Дину Фаражу, а также некоторым другим эмирам в четверг, в 16-й день месяца шабан, выступить на Яффу. Там им следовало занять такую позицию, словно они являются авангардом, и выслать разведчиков, чтобы определить реальные силы пехоты и конницы гарнизона. Тем временем король постоянно отправлял послания султану, прося фруктов и льда, потому что все это время он болел и желал груш и персиков. Султан всегда посылал ему просимое, надеясь, что благодаря этим частым посланиям получит нужные ему сведения. И он сумел выяснить, что в городе находятся самое большее три сотни рыцарей, но никак не менее двухсот; он также узнал, что граф Анри использует любую возможность, чтобы убедить французов остаться с королем, но они единодушно решили уехать за море. Кроме того, он узнал, что враги не занимаются стенами города, сосредоточив все внимание на приведении в порядок укреплений цитадели, и что король Англии выразил желание увидеться с министром двора Абу Бакром, с которым он очень подружился. Как только он получил надежное подтверждение этим сведениям, утром в четверг он двинулся к Рамле и к полудню того же дня разбил там лагерь. Затем он получил следующее донесение от отряда, который был послан вперед, чтобы овладеть территорией: «Мы совершили поход против Яффы, и против нас выслали лишь около трехсот рыцарей, большая часть которых ехала на мулах». Султан отправил им приказ оставаться там, где они находятся. Сразу после этого в лагерь прибыл министр двора Абу Бакр, который привел с собой королевского гонца, посланного поблагодарить султана за его доброту. Абу Бакр рассказал, что однажды, когда он оказался с королем наедине, тот сказал ему: «Попроси моего брата ал-Малика ал-Адиля подумать о том, как можно было бы убедить султана заключить мир, и попроси его высказать пожелание о том, чтобы мне был передан город Аскалан. Я уеду, а он останется здесь и с малыми силами завладеет всей остальной своей территорией, находящейся в руках у франков. Моя единственная цель заключается в том, чтобы удержать позицию, которую я занимаю среди франков. Если султан не откажется от претензий на Аскалан, то пусть (ал-Адил) найдет способ возместить мне суммы, потраченные на то, чтобы восстановить городские укрепления». Когда султан получил это сообщение, он направил министра двора и гонца к ал-Малику ал-Адилю, а также тайно послал к нему доверенного слугу, которому было велено сказать: «Если они откажутся от Аскалана, заключай мирный договор, ибо наши войска устали от долгой кампании и мы истощили наши ресурсы». Они отбыли в пятницу, в 17-й день месяца шабан.

После захода солнца, вечером в пятницу, 17-й день месяца шабан, прибыло послание от Бадр ад-Дина Дилдарима, стоявшего в это время с авангардом, в котором говорилось: «Из города к нам прибыли пять человек, один из которых, именем Гуат, является высокопоставленным слугой короля, и выразили желание поговорить с нами. Должны ли мы их выслушать или нет?» Султан отправил им свое разрешение, и в час последней вечерней молитвы в лагерь прибыл сам Бадр ад-Дин, чтобы сообщить нам, что король согласился отказаться от претензий на Аскалан, что он отказывается от своих претензий на компенсацию по этому поводу, а также что он испытывает самое искреннее желание заключить мир. Султан приказал, чтобы он повторил слова короля, а затем отправил к королю своего полномочного представителя. Тот должен был сказать: «Теперь, когда султан собрал вместе все свои войска, я не могу доставить ему никакого сообщения, не получив от тебя гарантий того, что ты сдержишь свое слово». Получив эти указания, Бадр ад-Дин уехал и написал обо всем происходящем ал-Малику ал-Адилю. В субботу, в 18-й день месяца шабан, мы получили от Бадр ад-Дина следующую информацию: «Я заручился королевским обещанием (буквально: рукой) через полномочного представителя; границы наших владений будут соответствовать тем, которые были определены прежним соглашением с ал-Маликом ал-Адилем». Министры султана (буквально: диван), созванные на совет, решили, что город Яффа с подчиняющимися ему территориями, за исключением Рамлы, Лиды, Йабны и Маждал Яба, должен быть передан королю; также ему отходила Кайсария с подчиняющимися ей территориями, за исключением Назарета и Саффурии. Это решение было зафиксировано в письменной форме. Султан отправил ответ на письмо Бадр ад-Дина, и Торонтаи, сопровождаемый послом короля, должен был доставить его этому эмиру. Тот посол прибыл в субботу днем для заключения мира с Бадр ад-Дином, и тот сказал послу: «Вот границы вашей территории. Если вы готовы заключить мир на этих условиях, то в добрый час. Вот моя рука в подтверждение наших обещаний. Пусть король пришлет (к султану) человека, уполномоченного поклясться (от его имени), и пусть это произойдет послезавтра. В противном случае мы сочтем, что вы лишь пытаетесь выиграть время, и прервем все наши переговоры». После того как они достигли согласия касательно условий, утром в воскресенье они вместе пустились в путь. В ту субботу, в 18-й день месяца шабан, после часа последней молитвы, султану доложили о возвращении Торонтаи и королевского посла. К султану был допущен только Торонтаи. Он рассказал, что, когда королю было доложено о содержании письменного решения совета, тот заявил, что он никогда не отказывался от компенсации (которую он требовал), тогда как люди, которые были посланы к Дилдариму, заявили, что он, вне всякого сомнения, отказался от нее. «Если так, — сказал король, — то я не нарушу своего слова. Скажите султану, пусть будет так; я принимаю условия договора, но полагаюсь на его щедрость и знаю, что если он сделает еще что-то, что пойдет мне во благо, то этому я буду обязан исключительно его великодушию». В тот вечер Торонтаи отправился за королевскими послами, которым пришлось дожидаться утра понедельника, чтобы быть принятыми султаном. Тогда они изложили все, на что соглашался их правитель, после чего удалились в свои шатры. Султан провел совет, на котором было принято окончательное решение и обговорены предварительные условия заключения договора. После последней вечерней молитвы понедельника подписано соглашение, по которому устанавливалось перемирие сроком на три года, начиная с даты подписания документа, т. е. со среды, 22-го дня месяца шабан 588 г. (2 сентября 1192 г.), а Рамла и Лидда передавались франкам.

Затем к королю был послан ал-Адил, которому были даны следующие инструкции: «Если сможешь уговорить (короля), чтобы он удовольствовался только одним из этих городов или согласился поделить их (между нами) поровну, то поступи так и не касайся вопроса о владении горной страной». Султан считал, что мир желателен, потому что его войска сильно устали и истощили свои резервы; он также знал, что они рвались домой, и не забывал о том нежелании повиноваться приказам, которое они продемонстрировали под Яффой, когда он повелел вслед им идти в наступление, а они отказались. Поэтому, думая, что они могут уйти, когда он будет нуждаться в них, он чувствовал, что обязан дать им достаточное время для отдыха, чтобы они забыли о том состоянии, до которого дошли к настоящему времени. Он также рвался приступить к осуществлению реформ в стране, а также снабдить Святой город всеми военными припасами, которые он только сможет достать, и получить время для того, чтобы привести в порядок его обороноспособность. По одной из статей договора Аскалан должен был быть разрушен, а наши воины должны были принять участие в сносе его стен с их воинами, ибо они боялись, что если мы получим город в его нынешнем виде, то не станем разрушать его оборонительные сооружения. Ал-Адил приступил к переговорам на этот счет и потребовал, чтобы в этот договор были включены все мусульманские земли; франки, со своей стороны, получили обещание, что в этот договор будет включен и повелитель Антиохии и Триполи, который ранее заключил с нами отдельный договор о мире. Когда эти предварительные переговоры завершились, послы уехали, получив намек на то, что им придется решить, заключать мир или продолжать войну. Ибо мы боялись, что эти переговоры окажутся такими же, как предыдущие, — всего лишь способом выиграть время, к которому прибегал король; а к этому времени его уловки были нам хорошо известны. В тот же день прибыл посол от Сейф ад-Дина Бектимура, повелителя Келата, доставивший сообщение о том, что его повелитель предлагал себя в распоряжение султана и обещал прислать ему войска. Также прибыл посол от грузин с инструкциями, касающимися мест для паломников из этого народа в Иерусалиме, которые они желали сохранить за собой. Они жаловались на то, что их обделили, и просили султана сжалиться над ними и отдать указанные места тем, кому они принадлежат. Повелитель Эрзурума также выразил готовность повиноваться султану, предлагая ему свои услуги. По прибытии ал-Адиля (в Яффу) его вынудили остановиться в шатре, разбитом за пределами города. Королю сообщили о его прибытии, и, хотя он и был сильно болен, он велел привести его к себе вместе с остальными. Когда ал-Адил передал ему проект договора, он сказал: «Я недостаточно здоров, чтобы прочесть его; но я торжественно заявляю, что заключу мир, и вот моя рука». Затем послы встретились совместно с графом Анри и сыном Барзана (Балиана II Ибелинского), а также с другими членами совета и сообщили им о положениях договора. Все условия были приняты, даже те, которые касались равного разделения Рамлы и Лидды, и было решено, что договор должен быть скреплен клятвой в среду утром. Франки заявили, что не могут поклясться на нем прямо сейчас, потому что они (в тот день) ели, а по их обычаю клясться можно было только после поста. Ал-Адил отправил гонца к султану, чтобы сообщить ему эту новость. В среду, в 22-й день месяца шабан, членов посольства пригласили к королю, и он дал им свою руку, а они, со своей стороны, принесли ему свою клятву; он извинился, что не приносит клятву, говоря, что короли никогда не поступают таким образом, и султан принял это заявление.

Затем все присутствующие поклялись вместе с графом Анри, сыном сестры короля, который должен был стать его преемником в Побережье, и Барзаном, повелителем Тиверии. Госпитальеры, храмовники и все предводители франков присоединились к этой клятве. Вечером того же дня послы султана пустились в обратный путь к своему господину и, сопровождаемые сыном Онфруа, сыном Барзана и некоторыми другими предводителями, прибыли в лагерь ко времени последней вечерней молитвы. Послы франков были встречены с великими почестями и размещены в специально разбитом для этого шатре соответственно их рангу. Затем ал-Адил предстал перед султаном и сообщил ему о том, что произошло. На следующее утро, в 23-й день месяца шабан, султану был представлен королевский посол, который, взяв его царственную руку, заявил, что принял мир на предложенных условиях. Затем он и его товарищи попросили, чтобы ал-Малик ал-Адил, ал-Малик ал-Афдал, ал-Малик аз-Захир, Али ибн Ахмад ал-Маштуб, Бадр ад-Дин Дилдарим, ал-Малик ал-Мансур и все прочие предводители, такие как Ибн ал-Мукаддам и повелитель Шейзира, чьи владения граничили с землями франков, принесли клятву, что будут соблюдать условия договора. Султан обещал отправить с ними своего порученца к вышеозначенным предводителям, чтобы принять их клятву. Он также поклялся (соблюдать мир) с повелителем Антиохии и Триполи, оговорив, однако, что эта его клятва не будет действительной в случае, если этот правитель не принесет аналогичную клятву мусульманам, в каковом он не будет включен в договор. Затем он велел объявить в лагере и на базарной площади о наступлении мира во всей земле и о том, что христианам дозволен свободный проход и проезд по мусульманским территориям, а мусульмане могут свободно посещать владения христиан. Было также объявлено, что теперь из Сирии была открыта дорога для хаджа (в Мекку) и что сам он принял решение совершить паломничество. Я присутствовал на совете, когда он принял это решение.

После этого он приказал отправить сотню саперов в Аскалан для уничтожения стен этого города; он поручил командовать ими высокопоставленному эмиру, которому было дано указание проследить за тем, чтобы франки ушли. Отряд франков должен был сопровождать саперов и оставаться с ними до тех пор, пока укрепления не будут снесены, ибо христиане боялись, что мусульмане не станут их сносить. Это был день ликования; лишь Аллаху ведомо, какая безграничная радость охватила оба народа. Впрочем, было известно, что султан заключил мир не совсем по своей доброй воле. По этому поводу он как-то сказал мне во время одной из наших бесед: «Я боюсь заключения мира и не знаю, что со мной будет. Враги увеличат свое войско, а затем выйдут за пределы земель, которые мы им оставляем во владение, чтобы захватить те, которые мы от них очистили. Вот увидишь, каждый из них построит крепость на вершине какого-нибудь холма; я не могу отступиться, но это соглашение погубит мусульман». Так он сказал, и впоследствии его слова сбылись; однако он понимал, что в данный момент лучше заключить мир, ибо войска утратили мужество и соревновались друг с другом в неповиновении. Аллах решил, что мир пойдет нам на пользу, потому что вскоре после утверждения этого договора султан умер; если бы он умер в разгар военных действий, Ислам оказался бы в величайшей опасности. Поэтому, по особому повелению Аллаха и в духе обычно сопутствовавшей ему удачи, султан сам сумел заключить мир.

В 25-й день месяца шабан султан повелел Илм ад-Дину Кайсару отправиться в Аскалан с отрядом саперов и каменщиков для уничтожения городских укреплений. Было условлено, что король отправит вместе с этим офицером людей из Яффы для наблюдения за ходом работ по срытию укреплений и уходом из этого населенного пункта находившихся в нем франков. На следующий день по прибытии они приготовились немедленно приступить к работе, однако гарнизон помешал их намерению, утверждая, что король задолжал им деньги и что они не покинут город, пока не получат того, что им положено. «Пусть он нам заплатит, — говорили они, — и мы уйдем из города; или, если хотите, можете заплатить нам сами». Однако прибыл офицер, которому король поручил принудить их покинуть город. Работы начались в 27-й день месяца шабан и велись беспрерывно. Он (король) написал своим людям, чтобы они приняли участие в уничтожении укреплений, и каждой из сторон был поручен снос определенной части стены. «Когда она будет снесена, — гласил приказ, — вам будет позволено уйти». В 29-й день месяца султан отправился в ан-Натрун, и две армии соединились. Группа мусульман отправилась в Яффу, чтобы сделать покупки в этом городе, а группа врагов (франков) отправилась в паломничество в Иерусалим. Султан открыл им дорогу (буквально: «дверь»); он даже отправил с ними охранников, чтобы защищать их в пути и проводить их назад в Яффу. Такие паломничества стали очень частыми, и султан поощрял их, ибо знал, что посетившие святые места франки норовят как можно скорее вернуться домой, а это избавляет мусульман от их присутствия, которое всегда являлось источником опасности.

Король (Англии) был весьма раздражен тем, что пилигримов было так много; он обратился к султану с просьбой создавать на их пути всевозможные препятствия, разрешая поход только тем, кто представит какой-либо условный знак или выписанный на его имя документ. Франки очень негодовали по этому поводу и из-за этого еще более стремились совершить паломничество. День за днем прибывали толпы людей — предводители, люди более низкого звания и переодетые дворяне. Тогда султан начал оказывать почетный прием избранным им паломникам; он принимал их за столом и вступал с ними в дружеские беседы, давая им понять, что тем самым навлекает на себя неудовольствие короля. После этого он давал им разрешение продолжить паломничество, объявляя о том, что он игнорирует полученный им запрет. Извиняясь за эти поступки, он направил королю следующее послание: «Здесь есть люди, которые прибыли издалека, чтобы посетить святые места, и наш закон запрещает чинить им препятствия». Вскоре после этого болезнь короля приняла столь серьезный характер, что распространился слух о его смерти. Тем не менее в ночь на 29-й день месяца он направился в Акру, сопровождаемый графом Анри и всеми остальными врагами, так что в Яффе остались лишь больные да старые.

Как только этот вопрос был улажен и договор подписан, султан дал войскам разрешение разойтись. Первым ушел контингент из Арбелы; он вступил в поход домой в 1-й день месяца рамадан. На следующий день ушло войско, присланное городами Мосул, Синжар и Хисн Кейфа. Султан объявил о своем паломничестве (в Мекку) и теперь всеми помыслами обратился к исполнению этого замысла. Это я в день заключения мира предложил ему отправиться в паломничество. Мои слова произвели на него глубокое впечатление; он издал приказ, чтобы все в армии, желавшие совершить паломничество, внесли свои имена в список, желая тем самым узнать, сколько людей будут сопровождать его. Были составлены перечни всего, что потребуется для путешествия, — а именно посуды, одежды, продовольствия и других вещей. Эти документы были отосланы в глубь страны, чтобы было приготовлено все необходимое. После того как султан распустил войска и узнал, что враг начал готовиться к возвращению домой, он решил вернуться в Иерусалим, чтобы отдать распоряжения о его восстановлении, а также подготовиться к совершению паломничества. Он выступил из ан-Натруна в воскресенье, в 4-й день месяца рамадан, и сначала отправился в Самвил, чтобы навестить ал-Малика ал-Адиля. Однако этого эмира там уже не было; он уже вернулся в Иерусалим, и я был с ним, будучи присланным к нему султаном, вместе с Бадр ад-Дином Дилдаримом и ал-Адилем. В течение некоторого времени ал-Малик ал-Адил был вынужден по причине болезни жить отдельно от своего брата, но теперь он почти выздоровел. Когда мы сообщили тому эмиру о том, что султан направляется в Самвил, чтобы навестить его, он сделал большое усилие воли и выехал с нами, чтобы встретить султана, которого мы встретили, едва доехав до Самвила и до того, как он спешился. Ал-Адил подъехал к нему, сошел с коня, поцеловал землю, а затем вновь сел в седло. Султан велел ему подъехать ближе и спросил, как он себя чувствует. Затем они вместе отправились в Иерусалим, куда прибыли к концу того же дня.

В пятницу, в 23-й день месяца рамадан, ал-Малик ал-Адил, после того как он ассистировал во время общей молитвы, получил разрешение султана отправиться в ал-Керак. Ему предстояло проинспектировать эту крепость, а затем направиться в земли восточнее (Евфрата), которыми султан доверил ему управлять. Он только что попрощался со своим братом и стоял лагерем у ал-Азирии, когда ему сообщили о прибытии к нему посла из Багдада. Поэтому он направил гонца к султану, чтобы сообщить об этом, говоря, что собирается принять посла, чтобы подтвердить суть своей миссии. В субботу, в 24-й день, он прибыл к султану и сообщил, что посол прибыл к нему от Ибн ан-Нафиза, назначенного помощником багдадского визиря. Он прибыл, чтобы доставить послание своего господина ал-Адилю, прося его употребить свое влияние на султана и уговорить его проявить уважение к халифу, а также выступить в качестве посредника между султаном и диваном халифа. Тот же посланец привез упрек султану за то, что тот медлил с отправкой послов на порог халифата, а также ему было велено потребовать, чтобы он прислал в диван халифа ал-Кади ал-Фадиля для завершения неких переговоров между султаном и диваном, которые до сих пор не увенчались успехом. (В связи с этим) диван сделал самые блестящие предложения ал-Малику ал-Адилю, обещая ему в случае успешно оказанной дивану услуги обеспечить ему величайшее влияние и давая другие посулы подобного характера. Когда ал-Адил разговаривал по этому поводу с султаном, он не выказал ни малейшего намерения отправлять посла за указаниями от дивана или сделать вид, что его хотя бы в малейшей степени беспокоит вмешательство халифа. Дискуссия прерывалась и возобновлялась не один раз; между ними состоялось несколько более или менее длительных бесед по этому поводу, прежде чем султан решил направить (в Багдад) ад-Дийа аш-Шахразури. Как только ал-Адил уладил это дело, он вернулся в своей лагерь в ал-Азирию и сообщил ответ султана — что он согласился направить посла в диван халифа. В (следующий) понедельник он направился в ал-Керак, а во вторник, в 26-й день месяца рамадан, в Багдад выехал ад-Дийа.

Утром 27-го дня ал-Малик аз-Захир — да приумножится его слава! — тронулся в путь, побывав в мечети Скалы, чтобы совершить молитвы и попросить милости у Аллаха. Он тронулся в путь, и я сопровождал его, и он обратился ко мне и сказал: «Я вспомнил кое-что, о чем мне необходимо поговорить с султаном». Поэтому он послал попросить разрешения явиться к своему отцу, и как только это разрешение было получено, он взял меня с собой на эту аудиенцию. Все прочие удалились, после чего султан обратился к нему со следующими словами: «Поручаю тебя Всемогущему Аллаху. Он — источник всякого блага. Исполняй волю Аллаха, ибо это — путь мира. Избегай кровопролития; не уповай на него, потому что пролитая кровь никогда не дремлет. Старайся завоевывать сердца твоих подданных и пекись обо всех их интересах, ибо ты поставлен Аллахом и мной именно для того, чтобы заботиться об их благе; старайся покорить сердца своих эмиров, министров и знатных людей. Я достиг своего нынешнего величия, потому что завоевал сердца моих людей с помощью мягкости и доброты. Никогда не замышляй дурного против людей, ибо нет того человека, которого бы пощадила смерть. Будь благоразумен в общении с другими, ибо (Аллах) не простит тебя, если они не простят; а что касается твоих отношений с Аллахом, то Он прощает кающихся, ибо Он — Милостив». Он дал еще несколько указаний, но это все, что я смог припомнить после того, как мы ушли от султана, ибо к тому времени, как мы вышли от него, уже прошла значительная часть ночи и начинала заниматься заря. Под конец он разрешил нам уйти и поднялся со своего места, чтобы попрощаться с эмиром; он отпустил его, поцеловав в щеку, и, возложив руку на голову сына, поручил его заботам Аллаха. Эмир отправился спать в деревянный альков, принадлежавший султану, и мы оставались у него до рассвета. Затем аз-Захир отправился в путь, и я проехал с ним некоторое расстояние, прежде чем мы попрощались; затем он продолжил свой путь, хранимый Аллахом. Вскоре после этого отправил свой обоз ал-Малик ал-Афдал, но дела, которые он вел с султаном при моем посредничестве, вынудили его задержаться до 4-го дня месяца шаввал. Он пустился в путь вечером того дня, ближе к середине ночи, получив выговор от султана. Вместо того чтобы поехать по дороге, идущей по долине Иордана, он пустился в путь по прямой, сопровождаемый легковооруженной свитой.

Во время своего пребывания в Иерусалиме султан был занят раздачей наделов, роспуском войск и подготовкой своего путешествия в Египет. Что до намерения совершить паломничество, то его осуществление пришлось отложить, поэтому он утратил возможность совершить самое полезное дело вовремя. Так он проводил время до тех пор, пока не узнал наверняка, что корабль, на который взошел король Англии, отчалил от берега, увозя его в его страну; это случилось в первый день месяца шаввал (10 октября 1192 г.). Тогда он принял решение проехать по прибрежным областям с малой свитой, чтобы проинспектировать приморские крепости и добраться до Дамаска через Баниас. Он предполагал пробыть в том городе всего несколько дней, а оттуда вернуться в Иерусалим, чтобы затем отправиться в Египет. Он намеревался проверить состояние этой страны, чтобы внести необходимые изменения в ее управление, а также осуществить различные меры на благо всему обществу. По его распоряжению мне предстояло оставаться в Святом Городе до его возвращения, надзирая за строительством больницы, возводимой по его распоряжению, и за завершением создания основанного им учебного заведения. Он выехал из Иерусалима в четверг, в 6-й день месяца шаввал, и я выехал с ним, чтобы проводить его, как я сначала думал, до ал-Биры, где он остановился, чтобы пообедать; затем он направился в Наблуз, и я проехал часть пути с ним. Султан остановился на ночлег, а затем двинулся к этому городу, куда прибыл в середине дня в пятницу, 7-й день месяца шаввал. Его вышла встречать толпа людей, чтобы пожаловаться на ал-Маштуба и тот деспотизм, с которым он ими управлял. Он решил разобраться в этом деле и поэтому остался в Наблузе до середины субботы, когда выехал в Сибастию, чтобы проинспектировать состояние этого города. Затем он поехал по дороге на Каукаб, куда прибыл в понедельник, 10-й день месяца. Он осмотрел крепость и приказал произвести необходимые восстановительные работы. Во вторник, в 11-й день месяца шаввал, засвидетельствовать султану свое почтение прибыл Баха ад-Дин Каракуш, которому вернули свободу. Его прибытие доставило султану величайшее удовольствие, и действительно, он многим заслужил благосклонность своего правителя и сослужил великую службу делу Ислама. Он получил его санкцию отправиться в Дамаск, чтобы достать деньги, потребные для назначенного за него выкупа, который, как мне сказали, составлял двести тысяч (золотых монет?). Когда султан был в Бейруте, его навестил правитель, повелитель Антиохии, прибывший приветствовать его и заручиться его благосклонностью. Он оказал ему почетный прием и гостеприимно принимал его, даровав ему земли ал-Умк — поля, ежегодно приносившие урожай стоимостью в пятнадцать тысяч золотых монет (динаров).

Ал-Маштуб был оставлен в Иерусалиме с другими эмирами, однако ему не было доверено управление этим городом; полномочия правителя были возложены на Изз ад-Дина Журдика, назначенного султаном по возвращении этого эмира в город после заключения мира. До того как назначить его на эту должность, султан поручил мне узнать, что думают по этому поводу ал-Малик ал-Адил, ал-Малик ал-Афдал и ал-Малик аз-Захир. Кроме того, Журдик был избран правителем голосами всех религиозных и справедливых людей, потому что это был человек, заслуживающий доверия и защищавший всех честных людей. В одну из пятниц, находясь в мечети Скалы и действуя по приказанию султана, я ввел Журдика в его должность. После завершения общей молитвы я облек этого эмира новым достоинством, горячо попросив его верой и правдой исполнять свои обязанности и сообщив ему о том, как высоко его ценит султан. Вступив в должность, он самым достойным образом справился со своими обязанностями. Ал-Маштуб остался в городе вместе с другими эмирами и умер там в воскресенье, в 23-й день месяца шаввал (1 ноября 1192 г.). Молитвы над его телом были вознесены в мечети Ал-Акса, и он был погребен в собственном доме».

Таким образом, убийство 2700 пленных тюркских воинов нисколько не помешало заключению перемирия. Человеческую жизнь, тем более простых солдат, тогда одинаково не ценили ни христиане, ни мусульмане. Только богатые и знатные могли рассчитывать на относительно безбедную жизнь в плену в надежде на щедрый выкуп.

В целом мир удовлетворил обе стороны. Крестоносцы сохранили контроль над побережьем, что обеспечило сохранение монополии западноевропейских купцов в левантийской торговле. Зато во владении Саладина остался Иерусалим с его святынями трех мировых религий. Также своей заслугой султан считал то, что ему удалось не отдать крестоносцам Аскалон и тем самым устранить непосредственную угрозу Египту.

Иерусалим в ходе кампании 1191–1192 годов не раз оставался практически беззащитным, однако король Ричард не спешил его занимать. Он понимал, что до тех пор, пока не уничтожена армия Саладина, удержать Святой Город не удастся, особенно теми силами, которые останутся в Палестине после того, как основная масса участников Крестового похода вернется в Европу.

Надо сказать, что крестоносцам объективно было очень трудно удержать Иерусалим. Вероятно, даже войска одного только английского короля при желании могли бы осадить и взять Иерусалим, особенно после того, как армия Саладина потерпела ряд неудач в полевых сражениях. Однако даже оставление в Иерусалиме сильного гарнизона отнюдь не гарантировало его удержания крестоносцами. Мощь Иерусалимского королевства и других латинских государств в Палестине была необратимо подорвана разгромом под Хиттином. Рыцарей и иных колонистов, желающих поселиться в Палестине, в наличии не было. И далеко не факт, что в Иерусалим в случае отвоевания его крестоносцами вернулось бы большинство изгнанных оттуда жителей. Не случайно никакого притока поселенцев не наблюдалось, когда Иерусалим вновь перешел под контроль германского императора Фридриха II Гогенштауфена, правда отлученного от церкви. А поскольку Иерусалим находился вдали от побережья, туда нельзя было быстро направить помощь из Европы. Поэтому после истечения любого следующего перемирия войска любого из преемников Саладина легко могли бы осадить и взять Иерусалим, и для спасения Святого Города потребовался бы новый крестовый поход. А учитывая напряженность в англо-французских отношениях из-за земель во Франции и конфликты германских императоров с римскими папами, шансов на то, что удастся организовать столь же мощный Крестовый поход, как предыдущий практически не было. Как мы знаем, участники следующего, Четвертого Крестового похода, вообще не дошли до Палестины, а предпочли разграбить столицу Византии Константинополь. Для того чтобы контролировать Иерусалим, крестоносцам надо было подчинить соседние мусульманские страны — Сирию и Египет. Но завоевать их не имело сил не только Иерусалимское королевство, но и ополчение главнейших европейских государств в ходе крестовых походов.

В момент перемирия крестоносцы находились в 20 км от Иерусалима, но не рискнули его осаждать, хотя он был практически беззащитен. Войско крестоносцев снабжалось по морю, поэтому ему трудно было действовать во внутренних районах Палестины, хотя во время похода по побережью такое снабжение гарантировало бесперебойное поступление воды, провианта и фуража. Аскалон, возвращенный Саладину, был полностью разрушен. Крестоносцы сохранили лишь прибрежную полосу от Тира до Яффы. Это были относительно скромные итоги самого мощного Крестового похода за всю историю. Можно сказать, что Саладин, хотя и потерпел тяжелые поражения от английского короля Ричарда Львиное Сердце, все же сумел остановить основные силы крестоносцев, которые, пусть и уступали его армии по численности, зато значительно превосходили ее в вооружении и уровне подготовки бойцов. Султану удалось настолько затянуть кампанию, что между крестоносцами возникли серьезные разногласия. Поэтому армия Ричарда таяла не столько от боевых потерь и болезней, сколько от того, что все новые отряды Христового воинства покидали Палестину и возвращались на родину, чтобы улаживать миром или мечом конфликты со своими соседями.

Французский историк Жорж Тат следующим образом подвел итоги Третьего Крестового похода: «Третий Крестовый поход уменьшил значимость победы Саладина, вынудив его смириться с существованием государства франков. Поход продемонстрировал военную мощь Европы и ее возможность переправить по морю значительный военный контингент. И наконец, он показал, что христианство Западной Европы все еще может мобилизовать свои силы для похода к Святой земле. Но в историческом масштабе победа, бесспорно, принадлежала Саладину: попытка Иерусалимского королевства и других латинских государств создать сильное государство на Востоке окончательно провалилась».

Вообще говоря, трудно назвать Саладина безоговорочным победителем. Ему удалось удержать Иерусалим, но не удалось сбросить крестоносцев в море, поскольку они удержали за собой основные порты на палестинском побережье. В то же время громадное напряжение сил в борьбе с Третьим Крестовым походом основательно подорвало мощь его империи и способствовало ее распаду вскоре после смерти великого султана. Также трудно считать Саладина особо выдающимся полководцем. На его счету лишь одна действительно крупная победа — в битве при Хиттине. Но она была одержана в условиях как минимум двукратного численного превосходства на стороне мусульман и лишь благодаря грубым ошибкам противника, не обеспечившего снабжение своей армии на марше к Тианотаде и принявшего бой в невыгодных для себя условиях. В то же время ранее, обладая более чем двукратным превосходством, Саладин был разгромлен при Рамле. Кроме того, он потерпел несколько чувствительных неудач в боях с армией Ричарда Львиное Сердце, хотя это и не было разгромом, как при Рамле. Но султану так и не удалось спасти осажденный гарнизон Акры, и, кроме Хиттина, он не одержал крупных побед над крестоносцами. Взятие Иерусалима, практически лишенного гарнизона, да и запасов продовольствия, к выдающимся военным достижениям отнести никак нельзя.

Что же касается междоусобных войн с египетскими, сирийскими и иракскими эмирами, то в них Саладин больше полагался на дипломатию, чем на силу оружия, а если сражения и случались, то он всегда имел значительный численный, да и качественный перевес, когда мамлюкам Саладина приходилось биться с арабско-бедуинским ополчением. Впрочем, и в отношениях с крестоносцами дипломатический талант Саладина сыграл значительную роль. Ведь султану удалось заключить с Ричардом достаточно выгодное для мусульманской стороны перемирие после того, как он потерпел от Ричарда два сокрушительных поражения — под Арсуфом и Яффой. Султан учитывал, что растущие противоречия толкают вождей крестоносцев к возвращению в Европу. Поэтому он считал, что время работает на него, и проявлял упорство в переговорах, хотя его армия тоже постепенно таяла и Саладин знал, что еще одной зимовки в Палестине она не выдержит.

Но, например, овладевая каким-нибудь городом или крепостью крестоносцев в период своего победоносного шествия по побережью после победы при Хиттине, Саладин позволял гарнизонам уходить в Тир, тем самым значительно затрудняя его последующую осаду. Так дипломатия вступала в противоречие с военной стратегией.

Великодушие султана в отношении побежденных — вещь, безусловно, похвальная. Его нежелание проливать без нужды кровь крестоносцев и своих мусульманских противников и стремление строго соблюдать взятые на себя обязательства выделяли Саладина среди как мусульманских, так и христианских правителей. Хотя случаи нарушения своих обязательств со стороны султана тоже были, и, как мы помним, его нарушение условий капитуляции Акры, предусматривавших возвращение христианских пленников и Креста Господня, имели самые трагические последствия для гарнизона крепости, почти полностью истребленного крестоносцами. Не исключено, что султан был зол на гарнизон, который капитулировал без его разрешения, и на самом деле его вполне устраивало, что большинство сдавшихся будет казнено по приказу короля Ричарда. Все равно казненных пленных до того никто выкупать не собирался. Зато после их казни Саладин мог быть уверен, что его воины будут сражаться до конца и постараются не попасть в плен. К тому же он теперь получил в свои руки благовидный предлог, чтобы истреблять пленных крестоносцев, что и делал неукоснительно после убийства пленников в Акре. Ведь почти все крестоносцы были профессиональными воинами, и после окончания войны, когда их должны были бы освободить из плена, они могли существенно увеличить военный потенциал латинских государств в Палестине. Вообще следует сказать, что самой незавидной была в то время участь в плену профессиональных воинов незнатного происхождения, за которых нельзя было надеяться получить хороший выкуп или обменять на какую-либо важную персону. Таких пленников чаще всего истребляли и христиане, и мусульмане, чтобы уменьшить военный потенциал противника и не обременять себя в походе заботой о пленных.

Неудачи Саладина в борьбе с крестоносцами также во многом определялись слабостью египетского флота (у сирийских эмиров флота вообще не было). Слабость мусульманского флота определялась крайней малочисленностью лично свободного мусульманского населения на территориях бывшего Арабского халифата. Все крестьяне и городские ремесленники жестко зависели от своих феодалов. А тюрки, зависевшие от своих вождей, но более свободные, чем арабские феллахи, были кочевниками и моря боялись. Поэтому моряков приходилось вербовать из преимущественно греческого и другого христианского населения империи Саладина (часть из завербованных во флот приняли ислам). Несвободного человека вербовать во флот рискованно, поскольку служить он будет до первого иностранного порта, в который вместе с другими такими же матросами-невольниками уведет судно при первой возможности, предварительно перебив начальство. В Европе же ситуация для развития мореплавания была гораздо благоприятнее. Там и в конце XII века существовало многочисленное лично свободное население (например, йомены в Англии, аналогичные сословия сельского населения в других странах, торговцы и ремесленники во всех европейских странах, почти все население Венецианской и Генуэзской торговых республик, чьи корабли и деньги играли исключительную роль в крестовых походах). Из этих лиц, а также из лишенных наследства рыцарей всегда можно было сколотить крепкие морские команды, не брезговавшие и пиратским промыслом, особенно против мусульманских судов. Саладин привел к Тиру всего 10 судов, 5 из которых вскоре потопили, а остальные ретировались в Бейрут. После этого о быстром взятии Тира пришлось забыть. Султан, демобилизовав половину своих войск, снял осаду Тира и прельстился легкой добычей, захватив неукрепленные или лишенные гарнизонов города крестоносцев на побережье. Но крестоносцы сохранили Тир, Триполи, Антиохию и еще несколько изолированных крепостей, что позволило им в последующем развернуть контрнаступление и осадить Акру. И именно прибрежную полосу они смогли удержать по условиям перемирия.

Бернард Казначей так писал о его заключении: «Король Ричард, женив своего племянника, графа Шампани, заметил, что рыцари и пилигримы начали возвращаться в свои земли и что немногие остаются в Святой земле. Тогда он сказал графу Генриху, что желает заключить перемирие с сарацинами, вернуться в свою страну и собрать деньги и людей, чтобы прийти к нему на помощь и поддержать при окончании срока перемирия. Граф ему отвечал, что ему это приятно, если он того хочет, но просил именем Бога не забыть его, ибо он сам видит, в каком положении находится страна. Так как граф Генрих оставался в Палестине, то ему следовало заключить перемирие; он обратился к Саладину. Саладин знал хорошо, что король Англии и пилигримы возвращаются домой и что только потому граф ищет перемирия. Вследствие того он отвечал графу, что он не даст ему никакого перемирия, если король не прикажет срыть стены Аскалона, Газы и Даруна, которые были им укреплены. Когда король услышал, что владения его племянника должны потерять такую землю, как Аскалон, он сказал графу Генриху: «Прекрасный племянник (biaus neveu), я не могу долее оставаться в этой стране. Срытие Аскалона не может удержать меня; я срою его, чтобы получить перемирие, но с Божьей помощью, если буду жив и здоров, я приведу с собою столько людей, что возвращу Аскалон и всю страну, и вы будете носить корону в Иерусалиме». Таким образом, перемирие было заключено под условием срытия Газы, Даруна и Аскалона. Когда договор был утвержден, Саладин сжалился над владетелями, которые жили еще в Палестине и которых он лишил наследия. Он дал владетелю Сидона хороший город, в четырех милях от Тира, называемый Серфент. Балиан Ибелин, женатый на королеве Марии, получил замок в пяти милях от Акры и зависящие от него земли; замок назывался Лакимонт. Владетелю Каифы была возвращена Каифа. Владетель Цезареи получил Цезарею. Владетель Арсура возвратил себе Арсур и зависящие от него земли. Графу Генриху Саладин отдал Яффу. Впоследствии граф Генрих, имея от своей жены трех дочерей, выдал их за трех сыновей коннетабля Амори (Hemeri), владетеля Кипра. Старший сын должен был жениться на старшей дочери, когда они оба придут в возраст; и старший из сыновей Амори объявит старшей из дочерей Генриха, что если кто-нибудь из них умрет, то тем не менее старший должен жениться на старшей. Он отдал Яффу королю Кипра вместе со своими дочерьми. Более он не мог ничего дать, ибо его жена имела от маркиза дочь, которая впоследствии… стала королевой. Король Кипра, получив Яффу, снабдил ее рыцарями, вооруженными людьми и припасами и сделался ее владетелем.

Когда король Англии заключил перемирие с сарацинами, он приказал изготовить корабли, нагрузить галеры съестными припасами и людьми и посадить на них свою жену и жену императора Кипра, который умер у него в плену, вместе с его дочерью и его людьми. После того он сказал магистру тамплиеров: «Магистр, я знаю, что меня не все любят, и если я переплыву море и узнают, что я нахожусь там, то мне никаким образом не удастся уйти от того, чтобы меня не убили или не взяли в плен. Потому я прошу вас, дайте мне нескольких из ваших военных братий и вооруженных людей, которые сели бы со мной на галеру. Когда мы будем далеко отсюда, они проведут меня, как брата-тамплиера, в мою страну». Говоря правду, король действительно нанес обиду нескольким тамплиерам перед Акрой, когда он туда прибыл, а также и герцогу Австрийскому… Магистр отвечал, что он исполнит его желание охотно, и тайно дал ему рыцарей и вооруженных людей, и они сели на галеру. Король простился с графом Генрихом, тамплиерами и туземцами и взошел на корабль. Вечером он пересел на галеру тамплиеров и простился со своей женой и людьми. Одни пошли в одну сторону, а другие в другую».

Саладин использовал внутренние распри крестоносцев с большой выгодой для себя. 2 сентября 1192 года он, несмотря на понесенные тяжелые поражения, подписал перемирие с крестоносцами сроком на три года, три месяца и три дня. Саладин сохранил внутренние области Палестины, включая Иерусалим, оставив крестоносцам почти все побережье, от Тира до Яффы. Результаты соглашения не удовлетворяли ни одну из сторон, но обе армии были уже предельно истощены.

В итоге крестоносцы сохранили за собой побережье от Тира до Яффы и признали власть Саладина над остальной Палестиной, включая Иерусалим. А Ричард и Саладин так и не встретились, вопреки тому, что происходит в романе Вальтера Скотта.

Французский историк Августин Тьерри так пишет о причинах, заставивших Ричарда Львиное Сердце заключить мир с Саладином: «В последнее время своего пребывания в Палестине Ричард узнал о том, что его брат Иоанн, граф Мортен (Безземельный), пользуясь его отсутствием, изгнал поставленного им в Англии наместника Вильгельма Лоншана (Longchamb), а французский король Филипп II Август объявил данную им присягу не враждовать против Англии недействительной. Такие известия из Европы заставили Ричарда, несмотря на клятву не оставлять Святой земли, пока он не съест последнего коня, заключить с Саладином перемирие на 3 года, 3 месяца и 3 дня и поспешить на родину для усмирения брата и противодействия козням соседа своего, Филиппа II».

Мишо следующим образом описывает заключение перемирия между Саладином и английским королем: «И христиане, и их враги были равно утомлены войной. Саладин, после неудачи под Яффой покинутый многими союзниками, опасался новых смут в своем государстве. Мир был одинаково желаем для обеих сторон, и неизбежность его становилась очевидной, тем более что приближалась зима, а с ней и трудности навигации.

И все же говорить о мире казалось неудобным. Остановились на перемирии. Его заключили на три года и восемь месяцев. Доступ в Иерусалим для христианских паломников был открыт, и сверх того за крестоносцами оставалось все побережье от Яффы до Тира. Аскалон, на который предъявляли одинаковые притязания и христиане, и мусульмане, поделить было невозможно, поэтому его решили снова разрушить. О Животворящем Кресте, на который Ричард неизменно выражал претензию при каждых переговорах, теперь не было сказано ни слова (очевидно, Ричард и другие вожди крестоносцев решили, что Креста в руках Саладина нет — он либо уничтожен, либо потерян. — А. В.). Главные вожди обеих армий должны были стать гарантами мира. В числе прочих не забыли и князя Антиохийского, который почти не участвовал в военных действиях, и Старца Горы, бывшего врагом как христиан, так и мусульман. Все они поклялись — одни на Евангелии, другие на Коране — свято соблюдать условия договора. Саладин и Ричард ограничились взаимным честным словом и пожатием рук уполномоченных сторон. Имя Гюи Лузиньяна не было упомянуто в договоре; этот государь имел какое-то значение лишь в короткое время распрей, которые сам же и вызвал; он был всеми забыт сразу же, как только крестоносцы нашли другие сюжеты для раздоров. Лишенный Иерусалимского королевства, он получил взамен нечто более реальное — королевство Кипрское; за него, правда, еще предстояло уплатить тамплиерам, которым Ричард его продал или заложил. Палестина осталась за Анри Шампанским, новым супругом соблазнительной для многих Изабеллы, которая была обещана всем претендентам на иерусалимскую корону и которая, по странности судьбы, дала трем мужьям право царствовать, сама не имея возможности получить престол.

Прежде чем возвратиться в Европу, крестоносцы разделились на несколько групп, чтобы совершить паломничество к святым местам. Несмотря на то что паломники были безоружны, мусульмане Иерусалима приняли их плохо, и Саладину стоило усилий не допустить эксцессов.

Ричард в Иерусалим не пошел: он был болен, а главное, считал при данных условиях это унизительным для себя. В Святой Город в качестве своего заместителя он направил епископа Солсбери. Отказался от посещения Гроба Господня и герцог Бургундский, а с ним и все французы, пребывавшие в Тире. Поскольку, готовясь к отплытию во Францию, герцог внезапно умер, англичане утверждали, что это кара Божия за его чванство и интриги.

Ричард, которому больше нечего было делать на Востоке и чьи мысли были уже на Западе, также собирался уходить. Когда он сел на корабль в Птолемаиде, провожающие плакали — они сознавали, что лишаются последней опоры. И он в свою очередь не мог сдержать слез; отплывая, он обратил взор к берегу и воскликнул: «О Святая земля! Поручаю народ твой Господу Богу, и да позволит Он мне вернуться и помочь тебе!»

Так закончился этот Крестовый поход, в котором весь вооруженный Запад только и смог, что завоевать Птолемаиду и разрушить Аскалон. Германия бесславно потеряла в нем величайшего из императоров и лучшую из армий, Франция и Англия — цвет своей военной знати. Европа имела тем больше оснований оплакивать понесенный урон, что в военном отношении поход этот был продуманнее и организованнее предыдущих: вместо уголовников и авантюристов под знаменем Креста шли люди наиболее прославленные и преданные идее. Они были лучше вооружены и обмундированы. Стрелки обзавелись арбалетами; их латы и щиты, обтянутые грубой кожей, не пропускали вражеских стрел. Воины глубже усвоили фортификацию и боевой строй, а три года кровавых битв закалили их и подчинили своим командирам, чего совершенно не знал феодальный Запад.

Но и враги христиан не теряли времени даром и имели ряд существенных преимуществ перед крестоносцами. Они уже не представляли собой той беспорядочной толпы, с которой встретились участники Первого Крестового похода. Кроме сабли теперь они взяли на вооружение пику; их кавалерия была многочисленнее и лучше европейской. Они превосходили франков в искусстве атаки и защиты крепостей[22]. Однако главное их преимущество, которое не изменилось по сравнению с прошлым и должно было сохраниться в будущем, обеспечивая им конечную победу, состояло в том, что они были у себя дома, под своим небом, в привычном климате, среди единоверцев, обладавших одним языком и сходными обычаями…

Имя Ричарда было на протяжении столетия ужасом Востока; даже много лет спустя после крестовых походов мусульмане употребляли имя его в поговорках как символ зла. Монарх этот не был чужд литературе и в качестве поэта занял место среди трубадуров. Но искусство не смягчило его характера; его свирепость, равно как и неустрашимость, дали ему прозвище Львиное Сердце, сохраненное историей. Непостоянный в своих наклонностях, он был подвержен частой смене страстей, намерений и правил, мог насмехаться над религией и жертвовать собой ради нее. То суеверный, то скептик, без границ в своей ненависти, как и дружбе, он был неумерен во всем и любил только войну. Страсти, кипевшие в нем, редко позволяли его честолюбию иметь одну цель, один определенный предмет; он не был способен управлять людьми, поскольку не мог управлять собой. Его безрассудство, тщеславие, сбивчивость замыслов лишили его плода собственных подвигов. Одним словом, герой этого похода был более способен изумлять, чем внушать уважение, и, по сути дела, должен принадлежать скорее рыцарским романам, нежели истории.

Саладин имел характер более ровный и более подходивший к ведению священной войны, чем у Ричарда. Он управлял своими намерениями и, владея собой, лучше умел командовать другими. Он не был рожден для трона и сел на него ценою преступления, но, добившись верховной власти, он распоряжался ею достойно и имел только две страсти: царствовать и добиваться торжества Корана. Во всем же остальном сын Айюба показывал благоразумную умеренность. Среди неистовств войны он дал пример миролюбия и добродетели. «Он осенил народы крылами своего правосудия, — говорит восточный летописец, — и подобно облаку низводил свои щедроты на города, ему подвластные».

Мусульмане дивились строгости его веры, постоянству в труде, расчетливости в войне. Его великодушие, милосердие, уважение к данному слову часто были восхваляемы христианами, которых он довел до таких бедствий своими победами, целиком уничтожив их могущество в Азии…

Английского короля по прибытии в Европу ожидала длительная неволя. Корабль, на котором он отбыл из Палестины, потерпел крушение и затонул у берегов Италии. Ричард, побоявшись идти через Францию, предпочел Германию. Несмотря на костюм простого паломника, монарх благодаря своей тароватости был узнан и, так как имел повсюду врагов, оказался в руках солдат герцога Австрийского. Леопольд не забыл и не простил обиды, нанесенной ему Ричардом при взятии Птолемаиды; объявив короля пленником, он тайно заключил его в один из своих замков…»

Действительно, в день сдачи Акры Леопольд V, герцог Австрийский, войдя в город, поднял над одной из башен свой флаг. Ричард, увидев это, приказал заменить его на английский, чем смертельно оскорбил герцога. Английский король был хорошим воином, но никаким дипломатом, за что и поплатился по пути на родину, когда австрийский герцог заточил его первоначально в замок Кюнрингербург, а затем передал его германскому императору Генриху VI, который содержал английского короля в крепости Трифельс. Ричарду инкриминировали его действия на Сицилии и захват Кипра. Короля Англии также обвинили в оскорблении знамен и герцога Австрии, в смерти Конрада Монферратского и попытке убить Филиппа Августа, хотя никаких доказательств ни тогда, ни в наше время представлено не было. И если участие Ричарда в убийстве герцога Монферратского еще можно допустить, то замысел убить Филиппа Августа кажется произвольной фантазией его обвинителей. Ричард отверг все обвинения и, по рассказу хрониста, его защита была столь убедительна, что он «заслужил восхищение и уважение всех». В общей сложности английский король пробыл в заключении год и месяц и был освобожден 2 февраля 1194 года за гигантский выкуп в 150 тыс. марок, что составляло двухлетний доход Английского королевства.

Вернувшись в Англию, Ричард вскоре начал войну с Филиппом Августом за земли во Франции. 26 марта 1199 года при осаде замка Шалю-Шаброль в Лимузене Ричард был ранен в шею выстрелом из арбалета французским рыцарем Пьером Базилем и 6 апреля скончался из-за заражения крови на руках своей 77-летней матери Элеоноры. Так умер самый опасный из противников Саладина.

О Ричарде Львиное Сердце современники говорили: «Все, что завоевала его храбрость, потеряла его неосмотрительность». О Саладине же можно сказать, что его осмотрительность и точный политический расчет позволили даже проигрыши на поле боя обратить в дипломатические победы.

Европейские мусульманские хронисты на все лады превозносят щедрость и милосердие Саладина, будто бы выделявшиеся на фоне того жестокого времени. Но тут надо сказать, что щедрость была одним из непременных атрибутов идеального монарха, как на Западе, так и на Востоке. Щедрость при этом не была простым пиаром. Здесь присутствовал и трезвый политический расчет: с помощью подарков и земельных пожалований покупалась лояльность вассалов.

Что же касается милосердия, то со стороны Саладина, равно как и других монархов того времени, как азиатских, так и европейских, это был в чистом виде пиар, совершенно не мешавший при желании жестоко расправляться с политическими соперниками или вражескими пленными. Разберем примеры щедрости и милосердия Саладина, приводимые, пожалуй, наиболее восторженным биографом великого султана. И он же — один из наиболее точных в плане достоверности сообщаемых фактов. В последние годы жизни Саладина он знал его лично и был близок к султану. Поэтому Баха ад-Дин сообщает либо то, что наблюдал сам, либо то, что сообщали ему внушающие доверие приближенные султана. Но даже сообщаемые им примеры щедрости и милосердия оказываются весьма показательными.

Баха ад-Дин вспоминал: «Наш султан был крайне снисходителен к тем, кто совершал ошибки, и очень редкими были случаи, когда он давал волю своему гневу. Я был на дежурстве при нем в Марж Уйуне незадолго до того, как франки напали на Акру, — Аллах да позволит нам освободить ее! У него был обычай ежедневно ездить верхом в час, отведенный для верховой езды; затем, по возвращении, он обедал в обществе всей своей свиты. А потом уходил в специально поставленный шатер, чтобы немного вздремнуть. После дневного сна он творил молитвы и на некоторое время уединялся со мной. В это время он читал некоторые фрагменты из сборника хадисов или труды по праву. С моей помощью он даже прочел труд ар-Рази, в котором этот ученый коротко излагает четыре раздела, составляющих науку юриспруденцию. Однажды, вернувшись в обычный час, он сидел во главе стола за трапезой, приготовленной по его приказу, и собирался уже уйти, когда ему сообщили, что приближается час молитвы. Он вернулся на свое место, сказав: «Мы совершим молитву, а потом ляжем». Затем он вступил в разговор, хотя выглядел очень утомленным. Он уже отпустил всех, кто был не на дежурстве. Вскоре после этого в шатер вошел один старый мамлюк, которого он высоко ценил, и передал ему петицию от имени тех добровольцев, которые сражались за веру. Султан ответил: «Я устал, отдай мне ее позднее». Вместо того чтобы подчиниться, мамлюк развернул петицию, чтобы султан ознакомился с ней, поднеся ее так близко, что лицо султана почти касалось документа. Его повелитель, увидев имя, значившееся в начале петиции, заметил, что такой человек достоин того, чтобы его благосклонно выслушали. Мамлюк сказал: «Тогда пусть мой повелитель начертает на петиции свое одобрение». Султан ответил: «Здесь нет чернильного прибора». Эмир сидел у самого входа в шатер, который был довольно большим. Поэтому никто не мог войти внутрь, но мы увидели чернильный прибор внутри шатра. «Он здесь, в шатре», — ответил мамлюк, словно предлагая своему повелителю самолично взять этот прибор. Султан обернулся и, увидев искомый предмет, воскликнул: «Именем Аллаха! Он прав». Затем, опершись на левую руку, он вытянул правую, дотянулся до чернильного прибора и поставил его перед собой. Пока он ставил благоприятную резолюцию на документ, я заметил ему: «Аллах сказал Своему Святому Пророку: …поистине, человек ты нрава великого (Коран, 68:4), и я не могу удержаться от мысли, что мой покровитель обладает таким же нравом, что и Пророк». Он ответил: «Дело того не стоит; я удовлетворил ходатайство, и это — достойная награда». Если бы подобное произошло с кем-либо из лучших простых людей, они рассердились бы. Где найти другого человека, который с такой мягкостью отвечал бы своему подчиненному? В этом, конечно же, ярчайшим образом проявились доброта и снисходительность, и Аллах не губит награды добродеющих (Коран, 9:121) …»

Совершенно непонятно, в чем тут заключается великодушие Саладина. Или, по мысли его биографа, султан должен был сразу же накричать на старого, заслуженного офицера, съездить по физиономии, а то, еще лучше, вообще приказать казнить незваного гостя, осмелившегося побеспокоить султана в неурочный час? Ведь ходатайство, с которым обратился старый мамлюк, как признает Баха ад-Дин, действительно заслуживало немедленного удовлетворения. Почему естественное поведение правителя обязательно должно считаться каким-то высшим проявлением милосердия? Тем более, если бы Саладин грубо обошелся с просителем, это наверняка вызвало бы ропот в армии, и так уставшей от многолетней борьбы с крестоносцами. Султану не было никакого резона злить своих верных мамлюков.

Далее Баха ад-Дин сообщает: «Брат короля франков (Вероятно, здесь речь идет о Генрихе Шампанском (граф Анри де Труа. — А. В.), да ослабит их Аллах, двигался на Яффу, ибо наши войска ушли оттуда, где находились противники, и вернулись в ан-Натрун. От того места до Яффы войско доходит за два или три обычных дневных перехода. Султан приказал, чтобы его войско шло в сторону Кайсарии, надеясь, что по дороге оно перехватит подкрепление, шедшее на подмогу франкам, чтобы изменить положение в свою пользу. Франки в Яффе заметили этот маневр, и король Англии, у которого было большое войско, посадил большую его часть на корабли и отправил в Кайсарию, опасаясь, как бы с подкреплением не случилось ничего дурного. Сам он остался в Яффе, зная, что султан со своей армией отступил. Когда султан достиг окрестностей Кайсарии, он обнаружил, что подкрепление уже там и находится под защитой городских стен, так что он ничего не мог поделать. Поэтому в тот же вечер, когда начали сгущаться сумерки, он возобновил марш, шел всю ночь и к рассвету неожиданно появился у Яффы. Король Англии стоял лагерем вне города, и при нем было всего лишь семнадцать рыцарей и около трехсот пеших воинов. При первой тревоге этот проклятый вскочил на коня, ибо он был смелым и бесстрашным, а также разбирался в военном искусстве. Вместо того чтобы отступить под защиту городских стен, он остался на своей позиции лицом к лицу с мусульманским войском, окружившим его со всех сторон, кроме как со стороны моря. Войско выстроилось в боевом порядке, и султан, стремясь как можно лучше использовать представившуюся ему возможность, отдал приказ идти в атаку; однако в этот момент один из курдов обратился к нему с величайшей неучтивостью, разгневанный малостью доли возможных военных трофеев. Султан подобрал поводья и отъехал прочь, словно человек, охваченный гневом, ибо он совершенно ясно понимал, что сегодня у его войска ничего хорошего не получится.

Оставив их там, он приказал свернуть разложенный для него шатер, и его воины были отведены со своих позиций. Они были уверены, что в тот день султан очень рассержен. Его сын Малик аз-Захир сказал мне, что на этот раз он был настолько испуган, что не посмел попасться отцу на глаза, хотя он и собирался пойти в атаку на врага и рвался в бой до тех пор, пока не получил приказ отойти. Султан, сказал он, продолжал отступление и не останавливался до тех пор, пока не добрался до Сазура (Он отступил только на 5,5 км), проведя почти весь день в пути. Там для него был поставлен маленький шатер, в котором он отдохнул. Войска также разбили лагерь в тех местах, где они останавливались ранее, и устроились на привал под легкими тентами, как обычно бывало в подобных случаях. Не было такого эмира, который не дрожал бы за свою судьбу, ожидая понести суровое наказание или получить разнос от султана. [ал-Малик аз-Захир] добавил: «У меня не хватило мужества, чтобы войти к нему в шатер, до тех пор пока он не позвал меня. Когда я вошел, я увидел, что он только что получил фрукты, присланные ему из Дамаска. «Пошли за эмирами, — сказал он, — пусть придут и полакомятся». От этих слов моя тревога улеглась, и я пошел за эмирами.

Они входили, трепеща, но он принял их с улыбкой и так милостиво, что они успокоились и почувствовали себя непринужденно. А когда они уходили от него, они были готовы идти дальше так, словно ничего не случилось».

Это опять-таки святочный рассказ, почти как в анекдоте про Ленина: «Ведь свободно мог бритвой по горлу полоснуть, но не полоснул! Какой человечный человек!» Просто в данном случае Саладин верно оценил психологическое состояние своей армии, крайне уставшей от войны. Казнь строптивого курдского эмира вряд ли бы погнала в бой тюркскую конницу. Скорее, она могла бы спровоцировать открытый бунт. Поэтому султан решил действовать не кнутом, а пряником, и милостиво угостил эмиров яствами со своего стола, продемонстрировав, что он зла не помнит. Правда, сражение под Яффой армия Саладина все равно проиграла.

А вот еще один пример, приводимый Баха-ад Дином: «Однажды, председательствуя в суде в Святом городе Иерусалиме, я увидел, как в суд вошел красивый старик, которого звали Умар ал-Хилати. Он был купцом и уроженцем Хилата. Этот старик передал мне заверенную претензию и попросил меня ознакомиться с ее содержанием. Я спросил, кто его ответчик, и он ответил: «Мой ответчик — султан; здесь вершится правосудие, и я слышал, что здесь вы не делаете различий между людьми». — «Почему же ты подаешь на него в суд?» — спросил я. Он ответил: «У меня был раб по имени Сонкор ал-Хилати, который до самой смерти оставался моей собственностью. В то время у него были большие денежные суммы, которые все принадлежали мне. Он умер, оставив эти деньги; их забрал султан, а я требую вернуть их мне как мою собственность».

Тогда я спросил его, почему он так долго медлил, прежде чем обратиться в суд, и он ответил: «Права не уменьшаются от того, что их предъявляют с отсрочкой; а это у меня заверенный документ, доказывающий, что тот раб являлся моей собственностью до самой своей смерти». Я взял документ и, прочитав его, увидел, что в нем содержится описание Сонкора ал-Хилати с примечанием, что его хозяин купил его в такой-то день такого-то месяца такого-то года у некоего купца из Арджиша (в Армении); я также выяснил, что этот мамлюк[23] оставался собственностью своего хозяина до такого-то года, а затем бежал от него и что свидетель, указанный в документе, не слышал, чтобы данный человек каким-либо образом перестал быть собственностью его хозяина. Документ был составлен совершенно правильно — все было на месте. Очень удивленный этим делом, я сказал старику: «Не полагается рассматривать обвинение в отсутствие стороны, против которой оно выдвигается; я сообщу султану и дам тебе знать, что он скажет по этому поводу».

Старик удовлетворился моими словами и ушел. В тот же день, оказавшись у султана, я ознакомил его с этим делом. Он подумал, что претензия совершенно абсурдная, и спросил, изучил ли я письменный документ. Я ответил, что его возили в Дамаск и предъявляли местному кади, который официально изучил его и приложил к нему свидетельство о том, что его засвидетельствовали своими подписями различные известные личности. «Прекрасно, — воскликнул он. — Пусть этот человек приходит, и я буду защищаться от его обвинений в соответствии со всеми правилами, установленными законом». Некоторое время спустя, когда мы остались с ним наедине, я рассказал ему, что этот старик постоянно приходил, чтобы поговорить со мной, и что совершенно необходимо назначить слушание по его делу. Он ответил: «Назначь адвоката, который будет моим представителем, а затем собери свидетельские показания; не разворачивай документ до тех пор, пока этот человек не придет сюда». Я сделал все, как он велел, а затем, когда явился истец, султан велел ему подойти ближе и сесть перед ним. Я находился рядом с повелителем. Затем он поднялся с дивана, на котором сидел, и, устроившись рядом со стариком, велел ему изложить суть дела. Соответственно, тот изложил свои претензии так, как это было описано выше, а султан ответил ему следующим образом: «Этот Сонкор был моим мамлюком; он никогда не прекращал быть моей собственностью до того момента, когда я дал ему свободу; он умер, и его наследники получили оставленное им наследство». Тогда старик сказал в ответ: «У меня в руке документ, подтверждающий правоту всего того, о чем я говорю. Соблаговоли развернуть документ и ознакомиться с его содержанием». Я развернул документ и увидел, что он подтверждает все положения жалобы. Султан, взглянув на дату составления документа, ответил: «У меня есть свидетели, которые подтвердят, что в указанное время Сонкор был моей собственностью и находился в Каире; за год до этого я купил его вместе с восемью другими, и он оставался моей собственностью до тех пор, пока я не даровал ему свободу».

Затем он призвал к себе некоторых из своих высших офицеров, подтвердивших, что дело обстояло именно так, как сказал султан, и что указанная им дата была правильной. Истец был загнан в тупик, и я сказал султану: «Мой господин! Этот человек поступил так только лишь для того, чтобы, оказавшись перед тобой, получить милость из твоих рук; и нехорошо будет, если он уйдет разочарованным». — «А! — воскликнул султан. — Это совсем другое дело». Тогда он приказал подарить старику роскошный халат и деньги, сколько именно, я не помню, но достаточные для того, чтобы покрыть его издержки.

Обратите внимание на редкостные и прекрасные качества, проявленные султаном в этом деле, на его снисходительность, его приверженность тому, что предписывается законом, способность смирить гордыню и щедрость, и притом тогда, когда он вполне мог подвергнуть человека наказанию».

В данном случае Саладин просто хотел продемонстрировать образ справедливого правителя, никогда не нарушающего закон. И наказывать старика-купца в данном случае не было никакого смысла, поскольку он на самом деле был добросовестным приобретателем, не знавшим, что его раб ранее уже был собственностью Саладина, а потом, вероятно, был похищен недобросовестными работорговцами. Так что у султана были все основания проявить свою щедрость, а заодно продемонстрировать публике, как он защищает права своих офицеров.

Баха ад-Дин приводит и другие примеры необычайной, по его мнению, щедрости султана: «Он раздавал [управление] целыми провинциями. Когда он взял под свою власть город Амид (Диярбакыр), он подарил его Ибн Кара Арслану, попросившему его об этом. Однажды в Иерусалиме я присутствовал при том, как перед отъездом в Дамаск он принимал великое множество послов и у него в запасе было слишком мало денег, чтобы сделать подарки послам. Я постоянно напоминал ему об этом, пока он в конце концов не продал для государственной казны (бейт ал-мал) одно из своих угодий, чтобы быть в состоянии раздать вырученные деньги в качестве подарков послам. Это было осуществлено с нашей помощью, и в итоге не осталось ни единого дирхама. Он одинаково свободно раздавал подарки и тогда, когда был в стесненных обстоятельствах, и тогда, когда наслаждался изобилием. Его казначеи всегда заботились о том, чтобы утаить от него некоторые денежные суммы на случай непредвиденных обстоятельств; ибо они знали, что стоит ему их увидеть, как он тотчас же потратит их. Однажды я слышал, как в разговоре он сказал по поводу одного из хадисов: «Возможно, в мире есть люди, которые ценят деньги так же, как прах под своими ногами». Он явно говорил о себе. Он всегда отдавал больше того, чем его просили. Я никогда не слышал, чтобы он сказал: «Мы уже ему давали». Он без конца делал подарки; тем, кому он уже делал подарки, он дарил новые, и при этом делал это с таким удовольствием, словно никогда прежде ничего им не дарил. Он всегда проявлял великую щедрость, даря во второй раз больше, чем человек получал от него в первый раз. Об этом было известно настолько хорошо, что люди пытались воспользоваться возможностью выманить у него деньги. Я никогда не слышал, чтобы он говорил: «Я уже несколько раз делал тебе подарки; сколько же раз мне придется давать тебе еще?» Большинство ответов на эти просьбы были написаны под мою диктовку, а иногда и мной собственноручно. Мне часто бывало стыдно за жадность, проявляемую теми, кто обращался к нему с просьбами; однако я всегда, не колеблясь, обращался к султану от их имени, зная, до какой степени он щедр и великодушен. Всякий, кто поступал к нему на службу, получал от него такие дары, что ему никогда не приходилось искать щедрости кого-то другого. Перечислить его дары и описать их разнообразные формы было бы поистине невыполнимой задачей. В разговоре по этому поводу я однажды услышал, как глава дивана заявил: «Мы вели учет количеству коней, подаренных им на одной только равнине Акры, и их число превысило десять тысяч».

Строго говоря, раздача земельных пожалований своим вассалам была основной функцией любого феодального правителя того времени, и никакой особенной щедрости тут не было. Зато ценно признание Баха ад-Дина о том, что фактически Саладин относился к государственной казне как к бездонной бочке, используя ее для финансирования военных походов и щедрых раздач народу, армии и своим эмирам. Такие раздачи также были традиционным атрибутом феодального правителя как на Востоке, так и на Западе. А вот то, что о наполнении казны Саладин никак не заботился и никаких экономических задач перед собой не ставил, привело к тому, что его империя оказалась эфемерной и распалась вскоре после его смерти, когда эмиры в Египте и Сирии фактически опять стали самостоятельными (в Египте новое объединение страны осуществили уже мамлюкские султаны, свергнувшие Айюбидов в середине XIII века). Никакого расцвета ремесла и торговли в правление Саладина не наблюдалось. Наоборот, постоянные войны, которые вел султан с сирийскими эмирами, а потом с крестоносцами, способствовали только упадку торговли. Впрочем, для султана, как и для практически всех мусульман того времени, подобные материи были несущественными, тем более что Коран, по сути, запрещал торговую прибыль. Главной целью для Саладина было освобождение Иерусалима (Аль-Кудса), и этой цели он достиг.

Бахи ад-Дин свидетельствует: «В году 584 (1188–1189 гг.) явился человек, бывший великим знатоком учения суфиев. Он был важной персоной, сыном повелителя Тебриза. Он отказался от отцовского титула, чтобы посвятить себя подвижничеству и добродетельным поступкам. Он только что совершил паломничество (хадж) и посетил Иерусалим; затем, осмотрев этот город и увидев в нем результаты трудов султана, он пожелал встретиться с ним. Он прибыл в лагерь и без доклада вошел в мой шатер. Я поспешил приветствовать его и спросил, что привело его в это место. Он ответил, что зрелище прекрасных и удивительных трудов султана породило в нем желание встретиться с ним. В тот же вечер я доложил о нем султану, и он приказал привести этого человека к себе. Из его уст он услышал хадис о Пророке и внимательно выслушал речи посетителя, который убеждал его вершить добрые дела. Этот человек провел ночь со мной в моем шатре, а после утренней молитвы уехал. Я заметил ему, что будет весьма неподобающим уехать, не попрощавшись с султаном, но он не прислушался к моим возражениям и осуществил свое первоначальное намерение. «Я достиг чего хотел, — сказал он, — в том, что связано с эмиром; я прибыл сюда только для того, чтобы навестить его и познакомиться с ним», — и с этими словами он отъехал. Через несколько дней султан осведомился о нем, и я рассказал ему о том, что произошло. Он был весьма раздосадован, что я не сообщил ему об отбытии гостя. «Как! — вскричал он, — ко мне прибывает такой гость, а ему позволяют уехать, не узнав, что такое моя щедрость?» Он был до такой степени недоволен моим поведением, что я написал Мухи ад-Дину, кади Дамаска, прося его разыскать этого человека и вручить ему прилагаемое письмо, написанное мной собственноручно. В этой записке я сообщал святому человеку о недовольстве, проявленном султаном, когда он узнал, что тот уехал, не повидавшись с ним вновь, и умолял его во имя нашей дружбы вернуться. Он прибыл, когда я меньше всего думал о нем, и я немедленно провел его к султану, который милостиво принял гостя, задержав у себя на несколько дней и отослав от себя заваленного подарками: красивым халатом, достойным ездовым животным, великим множеством одежды для членов его семьи, учеников и соседей. Он также дал ему денег на расходы во время путешествия. Даже впоследствии этот человек выражал великую благодарность султану и возносил самые искренние молитвы о сохранении его жизни».

Саладину явно хотелось произвести впечатление на известного богослова, как человеку, который когда-то хотел посвятить себя богословию. Поэтому он и отругал Баха ад-Дина, что тот не допустил к нему одного из видных суфиев.

Баха ад-Дин приводит пример милосердия и по отношению к пленным крестоносцам: «Однажды я находился при нем, когда к нему привели пленного франка. Этот человек был так напуган, что страх сквозил через каждую его черту. Переводчик спросил о причине такого страха, и Господь вложил такой ответ в уста этого несчастного: «Я очень боялся, прежде чем увидел его лицо, но теперь, когда я перед ним (перед султаном) и вижу его, я уверен, что он не причинит мне зла». Султан, тронутый этими словами, даровал ему жизнь и отпустил на свободу.

Я прислуживал повелителю во время одного из походов, предпринятых им на вражеские фланги, когда один из лазутчиков привел женщину, которая рвала на себе одежды, рыдала и непрестанно колотила себя в грудь. «Эта женщина, — сказал воин, — пришла от франков и попросила, чтобы ее провели к султану; вот я и привел ее сюда».

Султан через переводчика спросил, что случилось, и она ответила: «Прошлой ночью мусульманские лазутчики проникли в мой шатер и похитили моего ребенка, маленькую девочку. Всю ночь я искала помощи, и наши командиры посоветовали мне обратиться к королю мусульман. «Он очень милостив, — сказали они. — Мы позволим тебе отправиться к нему, чтобы ты попросила его вернуть тебе дочь». Итак, они позволили мне пройти сквозь их сторожевые посты, и ты — моя единственная надежда найти мое дитя».

Султан был тронут ее горем; его глаза наполнились слезами, и, действуя по подсказке своего великодушного сердца, он послал гонца на рыночную площадь лагеря, чтобы найти малышку и привести ее, заплатив за нее купившему ее столько, сколько тот сам заплатил за нее. Женщина явилась к нему ранним утром, и не прошло и часа, как гонец вернулся, неся на плече маленькую девочку. Как только мать увидела ее, она бросилась на землю, уткнувшись лицом в пыль и рыдая так, что все, кто ее видел, не могли удержаться от слез. Она подняла глаза к небу и начала говорить на своем языке что-то, что мы не поняли. Мы отдали ей дочь и посадили на лошадь, чтобы она вернулась во вражеский стан».

Что ж, султан мог позволить себе продемонстрировать милосердие по отношению к своим самым заклятым врагам — крестоносцам. Тем более если это касалось безвинной женщины и ее дочки-младенца. И отдельного рыцаря, взятого в плен, султан мог помиловать, особенно если почувствовал, что установил с ним некий душевный контакт (как Даву с Пьером Безуховым у Льва Толстого в «Войне и мире»). Но все это нисколько не мешало Саладину уничтожать почти всех попавших к нему в плен крестоносцев, особенно после резни гарнизона Акры, устроенной участниками Третьего Крестового похода.

Баха ад-Дин утверждал: «Султан очень не любил прибегать к телесным наказаниям своих слуг, даже если они обманывали его сверх всякой меры. Однажды в казну были положены два кошелька, набитые египетскими золотыми монетами; их украли, а вместо них подложили два кошелька, наполненных монетами из меди. Он ограничился тем, что уволил со своей службы всех, кто имел отношение к этому ведомству». Это лишь еще раз доказывает довольно безразличное отношение к финансовым вопросам.

Султан мог считать себя победителем. Он стал первым мусульманским правителем, который остановил крестоносцев.

Но, завершив войну с крестоносцами, Саладин чувствовал себя разбитым и слабым. Его одолели болезни. Харизма его поблекла после падения Акры и нескольких тяжелых поражений. Своеволие эмиров возросло, а войско уже не верило в его полководческий гений, как прежде. Все чаще Саладину приходилось обращаться за помощью к придворным врачам в Дамаске и в Каире. В Каире его пользовал знаменитый врач-иудей из Испании, известный под именем Мусы ибн-Маймуна, или Маймонида. В разгар войны с крестоносцами Саладин страдал от частых приступов малярии, которая была бичом обеих воюющих в Палестине армий.

Еще во время последней войны с крестоносцами Саладин страдал от тяжелой болезни. Его состояние также ухудшалось сообщениями о смерти любимых сыновей и племянников. Баха ад-Дин свидетельствует: «Я видел нашего султана на равнине Акры в ужасных страданиях от постигшей его болезни; все его тело покрылось сыпью из гнойников, от талии до колен, и это не позволяло ему сидеть (не исключено, что это был сифилис. — А. В.). Находясь в шатре, он не мог сидеть за столом. Поэтому он повелел раздавать всю приготовленную для него еду людям, которые там были. При этом его походный шатер стоял неподалеку от врага. Расставив армию в боевом порядке, поделив ее на центр, правый и левый фланги, он не покидал седла с раннего утра до дневной молитвы, проводя смотры своим отрядам, а затем, с третьего часа пополудни и до заката, вновь проводил время в седле. В течение всего этого времени он терпеливейшим образом сносил великую боль, которую причиняли ему болезненные нарывы. Я был потрясен этим, но он все время повторял: «Когда я в седле, то не чувствую боли, она возвращается только тогда, когда я схожу с коня». Какое доказательство благосклонности Аллаха!

Пока мы находились в ал-Харнубе, после того как султан был вынужден по причине болезни покинуть Талл ал-Хажл («Холм Куропаток»), франки получили известие о его отбытии и высыпали (из своего лагеря), надеясь нанести удар по мусульманам. Это был тот день, когда они обычно водили коней на водопой. Они дошли до источников (ал-Абар), расположенных в одном дне пути, у подножия Талл ал-Хажл. Султан отправил свой багаж назад, в сторону Назарета, и позволил Имад ад-Дину[24], повелителю Синжара, сопровождать его, поскольку этот властитель также был болен. Сам султан остался на месте. На следующий день, видя, что враги наступают на нас, он, больной, сел на коня и построил своих воинов для пресечения атаки. Ал-Малику ал-Адилю он поручил командовать правым крылом войска; (своему племяннику) Таки ад-Дину[25] он доверил командовать левым флангом; а в центре он поставил своих сыновей, ал-Малика аз-Захира и ал-Малика ал-Афдаля. Сам же он занял позицию, которая угрожала тылу противника. Как только он спустился с горы, к нему привели пленного франкского воина, и он повелел отсечь ему голову, поскольку этому франку предложили принять Ислам, но он упорствовал в своем неверии и отказался. Враги продолжали продвигаться к истоку реки, и, пока они наступали, султан совершил фланговый маневр, выйдя им в тыл, и отрезал им путь к лагерю. Время от времени он останавливался, чтобы сойти с коня и передохнуть в тени от куска ткани, который держали над его головой. Хотя солнце палило немилосердно, он не позволял расставить ему шатер, опасаясь, что врагам станет известно о его болезни. Франки, дойдя до истока реки, остановились, а султан занял господствующую позицию на возвышенности напротив них. Когда день подошел к концу, он приказал своим воинам вернуться на посты, которые они занимали в самом начале, и всю ночь быть во всеоружии. Сам он вместе с нами, бывшими при нем, отошел в тыл и велел поставить свой шатер на вершине холма. Его врач и я провели ночь, ухаживая за ним. Его сон, часто прерывавшийся, продолжался до рассвета. При звуке трубы он сел в седло и повел вперед свое войско, намереваясь окружить врага. Тогда вражеская армия [оставив надежду на атаку] начала отступать от западного берега реки к лагерю, и мусульмане в течение всего дня наседали на них. Вверив себя во власть (Господа), султан выслал вперед тех из своих сыновей, которые находились при нем, а именно ал-Малика ал-Афдаля и ал-Малика аз-Захира. Одного за другим он отправлял в бой своих приближенных, до тех пор пока рядом с ним не осталось никого, кроме его врача, меня, инспектора военных запасов и снаряжения и юных слуг, державших флаги и штандарты, — никого, кроме нас. Каждый, кто увидел бы эти знамена издалека, подумал бы, что под ними собралось великое множество людей. Враг продолжал свое отступление, скрывая потери. Каждый раз, когда человека убивали, они немедленно хоронили его, а своих раненых они уносили с собой, чтобы никто не мог определить, каковы понесенные ими потери (это обычные фантазии, направленные на то, чтобы объяснить отсутствие видимых доказательств того, что неприятель понес большие потери. Раненых отступающие еще могли забирать с собой, и то не всех. А уж захоронением убитых в разгар боя уж точно никто не занимался. — А. В.). Мы следили за каждым шагом этого отступления и видели, что противники ужасно измотались до того, как добрались до моста и сделали привал.

Каждый раз, когда они останавливались и спешивались, мусульмане отходили назад, так как стоило франкам образовать линию и встать плечом к плечу, как они становились способными энергично и эффективно отразить конные атаки. До вечера, до тех пор пока его войско воевало с врагом, султан находился в седле. Он приказал, чтобы и эта ночь прошла так же, как предыдущая. Мы вновь заняли наши прежние позиции и оставались на них до утра. В тот день наши войска начали докучать противнику, как и в предыдущий день, и заставили их, измотанных боями и людскими потерями, продолжать отступление к лагерю. Приблизившись к лагерю, враг получил подкрепление изнутри, которое позволило ему наконец убраться внутрь лагеря.

Я был при нем в тот день, когда он получил известие о смерти своего сына Исмаила, молодого человека в нежном цветении юности. Он ознакомился с содержанием письма, но никому ничего не сказал. Мы узнали о понесенной им утрате из другого источника. Его лицо не дрогнуло, когда он читал это послание, но в его глазах мы увидели слезы.

Как-то вечером, когда мы находились под стенами Сафада, укрепленного города, который он осадил, я услышал, как он сказал: «Сегодня мы не ляжем спать до тех пор, пока не будут установлены пять баллист», и он отрядил рабочих, чтобы собрать каждую из баллист. Мы с ним приятнейшим образом провели этот вечер, наслаждаясь упоительной беседой, и в течение всего этого времени к нему прибывали гонцы, один за другим, сообщая о том, как продвигается сооружение этих машин. К утру работа была завершена, и оставалось лишь приладить ханазир.

Я был при нем, когда он получил известие о смерти своего племянника, Таки ад-Дина. Тогда мы стояли лагерем с отрядом легкой конницы в окрестностях Рамлы, напротив франков. Их войска [расположились в Язуре] находились так близко от нас, что могли бы мгновенно добраться до нас, пусти они своих лошадей галопом. Он призвал к себе ал-Малика ал-Адиля, Илм ад-Дина Сулеймана, Сабик ад-Дина и Изз ад-Дина; затем он велел всем находившимся в шатре отойти на расстояние полета стрелы. После этого он достал письмо и прочел его, плача так, что присутствовавшие зарыдали вместе с ним, не зная причины его горя. Затем голосом, дрожащим от рыданий, он объявил им о смерти Таки ад-Дина. Он вместе с окружавшими его людьми вновь принялся оплакивать умершего, но я взял себя в руки и произнес следующие слова: «Просите прощения у Аллаха за то, что вы позволяете себе такую слабость; помните, где вы находитесь и что делаете. Прекратите рыдать и подумайте о чем-то другом». Султан ответил, вновь и вновь моля Аллаха простить его. Потом он попросил нас никому ничего не сообщать о случившемся. Затем, велев принести ему немного розовой воды, он промыл глаза и приказал подать еду, которую мы все поели. Никто не узнал о случившемся до тех пор, пока враг не отступил в направлении Яффы. Мы, соответственно, вновь отошли к Натруну, где оставили свой багаж».

Неудивительно, что после заключения перемирия с крестоносцами Саладин прожил недолго. Баха ад-Дин вспоминал: «Султан осмотрел все укрепления, которые принадлежали ему на Побережье, и приказал провести необходимые ремонтные работы; затем он сосредоточился на состоянии войск, составлявших их гарнизоны, и наполнил каждую из крепостей пехотой и конницей. Утром в среду, 26-й день месяца шаввал, он въехал в Дамаск и застал там ал-Малика ал-Афдаля, ал-Малика аз-Захира, ал-Малика аз-Зафира и своих младших детей.

Он любил жить в этом городе больше, чем где бы то ни было. Утром в четверг, 27-й день месяца, он провел публичный прием, на который мог прийти любой человек, желавший лицезреть его. К нему пропускали людей всех сословий, и поэты декламировали написанные в его честь стихи: «Он распростер крыла справедливости над всеми и пролил на свой народ дождь благодати из облаков своей необыкновенной щедрости и доброты». Ибо в назначенное время он давал аудиенции, на которых выслушивал жалобы подвергшихся притеснениям. В понедельник, в 1-й день месяца зу-л-када, ал-Малик ал-Афдал устроил великий пир в честь ал-Малика аз-Захира, прибывшего в Дамаск, узнав, что султан намерен задержаться в этом городе. Он остался там, надеясь, что ему выпадет удовольствие вновь увидеться со своим отцом; казалось, его благородное сердце чувствовало приближение смерти отца. В тот вечер он несколько раз возвращался, чтобы попрощаться с ним. Во время пира, данного ал-Афдалем в честь брата, он продемонстрировал величие и хороший вкус, достойный его благородного характера. Он воспринимал его как дань благодарности за великолепный прием, оказанный ему аз-Захиром во время его визита в Алеппо. На этой ассамблее присутствовали великие государственные мужи, как светские, так и духовные (буквально: повелители этого мира и сыновья последующего). Султан также получил приглашение ал-Афдаля и приехал, чтобы повеселить свое сердце. Так, по крайней мере, мне говорили.

Ал-Малик ал-Адил ездил проверить крепость Ал-Керак и отдать распоряжения по поводу ее усовершенствований, которые он считал необходимыми, после чего он вернулся в свои владения на Евфрате, и в среду, в 17-й день месяца зу-л-када, он въехал на территорию Дамаска. Султан выехал, чтобы встретить его, и дожидался его, охотясь в районах между Ибабом и ал-Касвой, и, встретившись, они вместе направились в Дамаск и въехали в сей город вечером в субботу, 21-й день месяца. Султан остался в Дамаске, охотясь в обществе своего брата и сыновей, развлекаясь в окрестностях Дамаска преследованием газелей. Казалось, это позволяет ему сбросить с себя постоянное напряжение, связанное с дневными заботами и ночными бдениями, что для него было совершенно необходимо. Однако он не думал, что во время охоты прощается со своими детьми и радостями охоты. Груз забот и ряд дел не позволяли ему помышлять о новой поездке в Египет. Я по-прежнему находился в Иерусалиме, когда получил письмо, в котором мне приказывалось присоединиться к нему. Дождь стоял стеной, а дороги так раскисли, что мне потребовалось девятнадцать дней, чтобы совершить эту поездку. Я выехал из Иерусалима в пятницу, в 23-й день месяца мухаррам 589 г., и прибыл в Дамаск только во вторник, в 12-й день месяца сафар, когда к городу, куда султан прибыл днем в понедельник, 11-й день месяца сафар, подходили первые паломники, так что мое появление оказалось отсроченным. В северной передней вокруг ал-Малика ал-Афдаля толпились эмиры и высокие должностные лица, дожидавшиеся аудиенции султана. Узнав, что я здесь, он приказал пропустить меня к нему прежде всех остальных для личной беседы и поднялся со своего места, чтобы приветствовать меня. Никогда прежде на его лице не было такой радости от встречи со мной; его глаза наполнились слезами, и он заключил меня в свои объятия. Аллах да смилуется над ним!

В среду, 13-й день месяца сафар, он послал за мной, и когда я пришел к нему, спросил, кто находится в передней. Я ответил, что там сидит ал-Малик ал-Афдал, ожидающий, когда ему будет дозволено засвидетельствовать свое почтение, а также множество эмиров и людей, которые пришли с той же целью; однако он послал Жамал ад-Дина Икбаля сказать им, что он не сможет их принять. На следующее утро он опять спозаранку прислал за мной, и я застал его сидящим в беседке в саду, окруженным младшими детьми. Он спросил, не ждет ли его кто-нибудь, а когда узнал, что прибыли послы от франков и ждут, когда он со своими эмирами и чиновниками их примет, он велел привести к нему послов. Там оказался один из его маленьких детей, эмир Абу Бакр, которого он очень любил и с которым играл. Как только ребенок увидел этих людей с их выбритыми подбородками, коротко подстриженными волосами и наряженными в странные одеяния, он испугался и заплакал. Султан извинился перед послами и отпустил их, не выслушав доставленного ими сообщения. Затем, как всегда, он ласково сказал мне: «Хлопотный день». Затем добавил: «Принесите нам то, что готово». Ему принесли рис, сваренный в молоке, и другие легкие закуски, и он поел, но без особого, как мне показалось, аппетита. В последнее время он не проводил приемов под предлогом, что ему тяжело двигаться; он и в самом деле страдал несварением желудка, вялостью и слабостью (не исключено, что у султана был брюшной тиф. — А. В.). Когда мы завершили трапезу, он спросил, что я слышал о хадже. Я ответил: «По дороге я встретил некоторых путников; если бы было не так много грязи, сегодня они уже были бы здесь; но они придут завтра». Тогда он сказал: «Если на то будет воля Аллаха, мы поедем, чтобы их встретить». И он приказал, чтобы дорогу, по которой они шли, очистили от воды, потому что в тот год погода была исключительно дождливая и по дорогам текли потоки воды. После этого я удалился, заметив, что он пребывает не в столь хорошем настроении, какое было мне знакомо. Рано утром в пятницу он выехал верхом на коне. Вскоре я последовал за ним с вьючными животными и догнал его как раз тогда, когда он встретился с паломниками. Среди паломников были Сабик ад-Дин и ал-Яруки, и эти шейхи пользовались колоссальным уважением. Затем к нам подъехал ал-Малик ал-Афдал, чтобы присоединиться к нему, и он отвел меня в сторону, чтобы поговорить со мной. В этот момент я заметил, что на султане не было его казаганда[26], без которого он никогда не выезжал верхом. Зрелище в тот день открывалось великолепное, ибо население города собралось в толпы, чтобы встретить султана и посмотреть на него. Я не мог больше сдерживаться и поспешил к нему, чтобы сказать, что он забыл надеть казаганд. Он вел себя так, словно очнулся от сна, и попросил принести ему это одеяние, но распорядителя его гардероба не нашли. Дело показалось мне очень серьезным. Я сказал себе: «Султан просит то, без чего он никогда не обходился, и не может это получить!» Я задумался и решил, что это дурной знак. Затем я обратился к нему и спросил, нет ли другого пути для возвращения в город, где было бы не так много народу. Он ответил, что есть, и свернул в проход между садами, ведущий в сторону ал-Муни. Мы последовали за ним, но на душе у меня было очень тревожно, ибо я сильно опасался за его здоровье. Когда мы подъехали к замку, он, как обычно, въехал в него по мосту, но это был последний раз, когда он по нему проехал».

Французский историк Мишо, опираясь на мусульманские источники и европейские предания, так описывает последние дни Саладина: «После перемирия с Ричардом Саладин удалился в Дамаск и наслаждался своей славой всего лишь год. История превозносит назидательный характер его последних дней. Он раздавал милостыню равно христианам и мусульманам. Перед смертью он приказал одному из придворных носить свое погребальное покрывало по улицам столицы, громко повторяя: «Вот что Саладин, победитель Востока, уносит от своих завоеваний». Этот эпизод, который приводят латинские хроники, мы даем не столько как исторический факт, сколько как великий урок морали и яркое выражение хрупкости человеческого величия».

Сразу после смерти Саладин превратился в легенду.

Баха ад-Дин так описал последнюю болезнь султана: «Вечером в пятницу у султана появилась страшная усталость, и незадолго до полуночи у него начался приступ желчной лихорадки, который был не внешним, но внутренним. Утром в субботу, в 16-й день месяца сафар 589 г. (21 февраля 1193 г.), из-за лихорадки он находился почти без сознания, хотя приступ удалось подавить. Мы с ал-Кади ал-Фадилем пришли навестить его и вошли в его комнату одновременно с его сыном ал-Маликом ал-Афдалем. У нас состоялся длинный разговор с ним; он жаловался сначала на тяжкую ночь, но она прошла, и казалось, что он получает удовольствие от беседы с нами. Беседа эта продолжалась до полудня, когда мы удалились, оставив с ним наши сердца. Он сказал, чтобы мы ушли и поели с ал-Маликом ал-Афдалем. Ал-Кади ал-Фадил не был привычен к подобному и поэтому вернулся (домой); я же, со своей стороны, прошел в большой южный зал и нашел там накрытый стол, за которым на отцовском месте сидел ал-Афдал. Поскольку мне невыносимо было видеть это зрелище, я удалился, даже не присев к столу; и некоторые другие, увидев на его месте его сына, восприняли это как дурное предзнаменование и проливали слезы при виде этого зрелища. С этого времени болезнь султана становилась все более и более серьезной, и мы никогда не пропускали и возможности навестить его и утром, и вечером. Ал-Кади ал-Фадил и я обычно заходили к нему несколько раз в день, когда боль, от которой он страдал, утихала и он мог нас принять. Более всего он страдал от своих мыслей. Одним из признаков, по которым мы догадались, что он расстанется с жизнью, было отсутствие его главного лекаря, который знал о состоянии его здоровья лучше, чем кто бы то ни было, и который всегда сопровождал его и в городе, и в его разъездах. На четвертый день болезни другие врачи пришли к заключению, что султану следует пустить кровь, и с этого момента ему стало гораздо хуже. Его состояние усугублялось усилением этой засушливости, и он дошел до крайней степени слабости. На шестой день мы усадили его, подложив ему под спину подушку; затем дали ему выпить чашку теплой воды, которая должна была подействовать в качестве смягчающего средства после принятого им лекарства. Он попробовал ее и сказал, что она слишком горячая; ему принесли другую чашку, но он сказал, что теперь вода слишком холодная, но при этом он не выказал ни раздражения, ни гнева, а только сказал: «О Аллах, неужто нет человека, который может принести воду нормальной температуры?» Мы с ал-Фадилем покидали его со слезами, струящимися из глаз, и он сказал мне: «Какую великую душу теряют мусульмане! Именем Аллаха, любой другой человек на его месте швырнул бы чашку в голову того, кто ее принес!» В течение шестого, седьмого и восьмого дней болезнь усиливалась, а затем мысли его начали путаться. На девятый день он впал в оцепенение и не мог принять принесенный ему лекарственный настой. Весь город пребывал в тревоге, и торговцы, движимые страхом, начали увозить с базаров свои товары; невозможно передать то горе и беспокойство, которые угнетали всех до единого. Каждый вечер мы с ал-Кади ал-Фадилем просиживали вместе первую треть ночи, а затем шли к воротам дворца; и если предоставлялась возможность, мы заглядывали к нему и тотчас же уходили, а если нет, то хотя бы осведомлялись о его состоянии. При выходе мы всегда видели людей, которые ждали, чтобы по выражению наших лиц догадаться о состоянии султана. На десятый день ему дважды ставили клистир, что принесло ему некоторое облегчение. Затем все с величайшей радостью узнали, что он выпил немного ячменного отвара. В тот вечер, как обычно, мы прождали несколько часов, а затем пошли во дворец, где встретили Замал ад-Даула Икбаля. На наш вопрос о самочувствии (султана) он вошел в помещение и передал нам слова ал-Малика ал-Муаззама Туран Шаха — Аллах да увеличит его могущество! — о том, что на обеих ногах видна испарина. Мы возблагодарили Аллаха за эту новость и попросили его ощупать другие части тела и сообщить нам, нет ли испарины и в других местах. Он выполнил нашу просьбу и сообщил нам, что испарина обильная. Тогда мы ушли, испытывая облегчение. На следующий день, а это был вторник, одиннадцатые сутки болезни и 26-й день месяца сафар, мы пришли к воротам, чтобы узнать новости. Нам сказали, что испарина была столь обильной, что промокли и тюфяк, и подстилки, и даже на полу были видны следы влаги; а поскольку сухость его тела повысилась, то врачи были поражены силой его организма.

Видя состояние своего отца и понимая, что надежды на его спасение нет, ал-Малик ал-Афдал со всей поспешностью заручился присягой народа на верность. С этой целью он провел прием во дворце Ридвана, называемом так потому, что в нем жил Ридван (один из прежних правителей Алеппо). Затем он призвал к себе кади и велел им составить краткий текст клятвы на верность султану до тех пор, пока он жив, а после его смерти — ал-Афдалю. Эмир объяснил народу, что болезнь султана приняла критический характер и никто не знает, что может случиться, поэтому необходимо сделать все для обеспечения перехода власти. Первым он получил присягу от Сад ад-Дина Масуда, брата Бадр ад-Дина Маудуда и шихны (правителя) Дамаска; тот принес присягу без колебаний и каких бы то ни было оговорок. Затем настала очередь Наср ад-Дина, правителя Сахиуна (рядом с Лаодикией), но тот выдвинул условие сохранить за ним крепость, находившуюся под его началом. Сабик ад-Дин, повелитель Шейзира, также принес клятву, однако не стал упоминать о разводе с женами; «ибо, — сказал он, — я никогда не приносил клятвы, содержавшей такое условие». Затем клятву принес Хаштар Хусейн ал-Хаккари (курд); за ним — Ануширван аз-Зарзари (еще один курдский эмир), который, впрочем, потребовал, чтобы ему был дарован достойный надел. Требуемую клятву также дали Алкан и Милкан (еще два курдских эмира). Затем был устроен пир, в котором приняли участие все собравшиеся, а после аср (молитвы) церемония принятия присяги продолжилась. Маймун ал-Касри — Аллах да будет милостив к нему! — и Шамс ад-Дин (Сонкор) — старший принесли присягу, но с условиями; они обещали, что никогда не поднимут меч ни на кого из братьев ал-Афдаля: «В противном случае, — сказал Маймун, — я отвечу головой». Сонкор сначала не желал приносить присягу; затем он сказал: «Я присягну на верность тебе в качестве правителя ан-Натруна, и при условии, что этот город останется за мной». Затем вперед выступил Сама и сказал: «Почему я должен приносить присягу? У меня нет надела». Затем с ним поговорили, и он присягнул, как другие, но при условии, что ему будет дарован достаточный надел. Айбек ал-Афтас — Аллах да смилуется над ним! — принес присягу с условием, что он получит желаемое, но при этом опустил положение о разводе с женами. Клятву принес и Хусам ад-Дин Бишар, лучший офицер из всех вышеперечисленных эмиров. На этой церемонии не присутствовал ни один египетский эмир, да этого и не требовалось. Прочих привели к присяге только для поддержания порядка, и формула их присяги малоизвестна. Текст клятвы был следующим: «Пункт 1. С этого момента и впредь, целенаправленно и неуклонно, клянусь в верности ал-Малику ан-Насиру (Салах ад-Дину) до тех пор, пока он жив, и я никогда не ослаблю своих усилий на поддержку его правления, посвящая мои жизнь и богатство, мой меч и моих воинов служению ему; я буду повиноваться его приказам и следовать его воле.

Затем я сохраню ту же верность его сыну, Али, и наследникам этого правителя. Беру Аллаха в свидетели, что буду повиноваться ему и поддерживать его правление и земли, посвящая мою жизнь и богатство, мой меч и моих воинов служению ему; я буду повиноваться его приказам и запретам и клянусь в том, что мои личные решения будут соответствовать этой клятве. Призываю Аллаха в свидетели моим словам».

В канун среды, 27-го дня месяца сафар 589 г., настал двенадцатый вечер болезни. Ему стало хуже, и силы покинули его; и с самого начала не было никакой надежды. Иногда он оставался с нами, иногда его сознание отключалось; но в ту ночь за мной прислали, а также прислали за ал-Кади ал-Фадилем и Ибн аз-Заки, и это случилось не в то время, когда мы обычно приходили к нему. Ал-Малик ал-Афдал пожелал, чтобы мы провели эту ночь с ним, но ал-Кади возразил против этого, потому что люди обычно ждали нашего возвращения из замка, и он боялся, что если мы не покажемся, то в городе может подняться тревога и начнутся беспорядки. Поэтому он полагал, что нам будет лучше уйти. Тогда ал-Афдал решил призвать к себе Абу Жафара, имама Келласы, человека, известного своей добродетелью, чтобы он находился в замке на случай, если в ту ночь Аллах призовет больного к Себе. Но он все еще жил, то приходя в сознание, то отключаясь, а ему повторяли утверждение Единства Аллаха. Мы с ал-Кади удалились, и оба были готовы умереть ради спасения его жизни. Всю ночь он провел в состоянии человека, направляющегося к Аллаху, и шейх Абу Жафар читал ему отрывки из Корана и напоминал ему о Всемогущем Аллахе. С девятого дня лихорадки султан бредил, и рассудок возвращался к нему лишь на краткие периоды. Впоследствии шейх рассказал нам следующее: «Я читал ему Божественное Слово: Он — Аллах, нет бога, кроме Него, ведающего сокровенное и очевидное (Коран, 59:22), и я слышал, как он — Аллах да смилуется над ним! — произнес: Воистину! И это тогда, когда он умирал, что было знаком милости к нему Аллаха. Хвала Аллаху за это!» Султан умер после часа утренней молитвы в среду, в 27-й день месяца сафар, в году 589 (4 марта 1193 г.). Ал-Кади ал-Фадил поспешно вернулся в замок до зари, когда он умирал, и я тоже пришел, но султан уже был мертв, и познал благодать Божью, и вошел в обитель Его милости и милосердия. Мне рассказали, что, когда шейх Абу Дафар читал из Божественного Слова: Нет бога, кроме Него. На Него уповаю я (Коран, 9:129), больной улыбнулся, лицо его просияло, и он с миром отошел к своему Господу. Никогда с тех пор, как Ислам лишился (четырех) первых халифов, никогда с того времени вера и правоверные не получали такого удара, какой обрушился на них в день смерти султана. Замок, город, весь мир погрузились в печаль, глубину которой мог измерить один лишь Аллах. Я часто слышал, как люди говорили, что они готовы отдать жизнь за тех, кто им очень дорог, но мне казалось, что это только слова, от которых весьма далеко до реальности; но я свидетельствую пред лицом Аллаха и уверен в том, что если бы в тот день нас спросили: «Кто готов пожертвовать собой во имя жизни султана?» — некоторые из нас пожертвовали бы. Затем ал-Малик ал-Афдал устроил прием в северном зале, чтобы выслушать соболезнования своих офицеров; однако он выставил стражу у входа в замок и впускал только эмиров высокого звания и обладателей [религиозного] знания. Поистине, это был печальный день; все до такой степени были погружены в печаль и тревогу, в слезы и сетования, что не думали ни о чем ином. Ни одного поэта не допустили в помещение, где проходила аудиенция, чтобы прочесть элегии; ни один проповедник не обратился с увещеваниями к народу. Дети султана вышли на улицы, вызывая всеобщие соболезнования, и это печальное зрелище было почти невыносимым для тех, кто его видел. Так продолжалось до полуденной молитвы; тем временем тело обмыли и завернули в саван. Мы были вынуждены взять деньги в долг, чтобы купить все необходимое для похорон, вплоть до вещей, которые стоили мелочь, например соломы, которую следовало смешать с глиной для изготовления кирпичей[27]. Факиху ад-Дулаи было поручено совершить омовение тела. Меня попросили проследить за совершением этой процедуры, но я был не в силах вынести этого зрелища. Когда закончилась полуденная молитва, были принесены похоронные носилки, накрытые куском полосатой ткани. Ал-Кади ал-Фадил позаботился о них и об одеждах, которыми следовало накрыть тело, и он постарался выбрать такие, которые подобали и соответствовали бы случаю. Когда толпа увидела похоронные носилки, поднялись горестные стенания и воздух содрогнулся от рыданий. Люди были так подавлены горем, что вместо слов полагающейся молитвы могли лишь стонать от горя. Кади Мухий ад-Дин ибн аз-Заки предстоял на молитве. Затем тело перенесли во дворец в саду, где султан жил во время своей болезни, и оно было погребено в западной Суффе (беседке). Султан был предан земле незадолго до часа молитвы аср. Аллах да благословит его душу и прольет свет на его могилу! Днем его сын ал-Малик аз-Зафир выехал в город, чтобы утешить народ и успокоить население, но люди плакали слишком сильно, чтобы думать о беспорядках и учинять волнения. Все сердца были разбиты. Все глаза были наполнены слезами, мало кто удерживался от плача. Затем все разошлись по домам, убитые горем, и вечером (на улицах) стало пустынно. Только мы навестили могилу, чтобы прочесть над ней отрывки из Корана, и тем самым растравили свое горе. Ал-Малик ал-Афдал провел весь день за письмами своему дяде (ал-Малику ал-Адилю) и братьям, уведомляя их о печальном событии и выражая им свои соболезнования. На следующий день он устроил аудиенцию, на которой принимал соболезнования народа, и ворота города были открыты для богословов и улемов.

Читались проповеди, но ни один поэт не прочел элегии, и вскоре после полудня собравшиеся разошлись. С утра до вечера люди толпами приходили к могиле, читая отрывки из Корана и прося Аллаха благословить его. Ал-Малик ал-Афдал провел остаток дня диктуя послания, которые предстояло отправить его братьям и дяде.

Так ушли в прошлое эти годы и люди, и кажется, что и эти годы, и люди были лишь сновидением».

Судя по всему, Саладин умер от какого-то заболевания внутренних органов, скорее всего печени. Характерно, что к присяге его старшему сыну эмиров начали приводить тогда, когда султан был уже на смертном одре, но еще не умер. При этом эмиры, присягая наследнику, связывали свою лояльность определенными условиями, а эмиров Египта даже не приводили к присяге. Фактически империя Саладина начала распадаться уже в последние дни его жизни.

Когда весть о болезни султана разнеслась по городу, жители Дамаска стали опасаться, что в их городе и в государстве начнется анархия. Из опасения грабежей с рынков увезли ткани.

Узнав о смерти Саладина, многие жители Дамаска направились к цитадели, но стражники не пустили их. Только великим эмирам и главным улемам было разрешено принести свои соболезнования старшему сыну султана аль-Афдалю. Он приказал построить мавзолей возле главной мечети, куда и перенес тело отца три года спустя.

Французский историк Жозеф Рено так охарактеризовал Саладина: «После возвращения Ричарда, английского короля, из Палестины на родину Саладин, не имея более причины опасаться христиан, отправился провести некоторое время в Дамаске. Он очень любил этот город (можно сказать, что он ощущал себя сирийским, а не египетским султаном. Шиитский в недавнем прошлом Египет так и не стал для него родным. — А. В.) и надеялся восстановить там свое здоровье, потрясенное боевыми трудами последних лет. Он хотел побыть немного в Дамаске и отправиться далее в Египет, где он не был целых 10 лет. Он выехал из Иерусалима, посетил по дороге Наплузу, Тивериаду и другие завоеванные им местности. После прибытия Саладина в Берит к нему явился на поклон Боэмунд, князь Антиохии. Султана тронуло особенно то, что Боэмунд посетил его по собственному побуждению, без всякого недоверия, без стражи, не требуя охранной грамоты. Чтобы выразить свое удовольствие, султан сделал ему отличный прием и подарил несколько деревень, соседних с его княжеством; прибывшие с ним владетели получили также от султана подарки.

Наконец он приехал в Дамаск и был встречен знаками всеобщего восторга. Жители при виде его выразили величайшую радость, и поэты написали по этому случаю множество стихов. Саладин немедленно занялся благосостоянием жителей и искоренил различные злоупотребления…

Между тем Саладин отправился со своим братом Малек Аделем на охоту. Его отсутствие продолжалось 15 дней; здоровье, по-видимому, восстановилось совершенно и он начал считать себя вне опасности, как вдруг снова заболел и умер…

Когда Саладин овладевал новой провинцией, он обнаруживал крайнюю расточительность, чтобы расположить в свою пользу большинство. Когда он вступил в Дамаск после смерти Нуреддина, он не взял ничего из его сокровищ для себя и разделил все между эмирами. Абульфараж подметил одну черту, которая весьма хорошо говорит о различии характера Саладина и Нуреддина. Саладин, говорит он, поручил эмиру Ибн Мукаддаму, одному из тех, которые помогли ему овладеть Дамаском, разделить между прочими эмирами и важнейшими из жителей города сокровища, накопленные Нуреддином: эмир опустил руку и начал с себя, но не смел захватить много. Саладин, удивленный тем, спросил его о причине, и тот отвечал ему, смеясь, что когда-то Нуреддин при разделе изюма, видя, как он много захватывает в руку, заметил, что таким образом не хватит на всех. Тогда Саладин возразил, что скупость придумана для купцов, а не для властителей, и что эмир может брать своей рукой, а если не хватит одной руки, то пусть берет двумя.

Саладин, по словам Абульфеды, имел кроткие нравы: он терпеливо выносил противоречие и оказывал снисходительность к тем, которые ему служили. Если что-нибудь его оскорбляло, он не показывал вида. Случилось в то время, когда он сидел, один из мамелюков бросил грубо своей обувью в голову товарища (а бросок башмака — это крайняя степень оскорбления для мусульманина. — А. В.), и башмак упал возле султана, но он отвернулся, как бы не замечая того. В разговоре Саладин был осторожен; его пример внушал то же самое другим, и никто не осмеливался в его присутствии марать честь другого…

Всякий раз, когда султаном овладевало честолюбие, он откладывал в сторону всякую правду и умеренность; история его войн представляет тому много доказательств, но вот еще один случай, тем более поразительный, что он относится к последнему году жизни Саладина и не оправдывается даже каким-нибудь жалким предлогом; мы заимствуем его у Ибн Алатира. «После заключения мира, когда король Англии (Ричард) отправился в свою страну и мусульмане могли предаться покою, Саладин призвал к себе в Дамаск брата Малек Аделя и сына Малек Афдала и сказал им: “Вот мы и освободились от франков; с этой стороны нет более никакой опасности. Куда устремить теперь наши силы?” Малек Адель предложил идти на покорение Келата в Великой Армении, владение которой было ему давно обещано, если страна будет завоевана. Малек Афдал, напротив, предлагал напасть на провинции Малой Азии, находившиеся тогда во власти детей Килидж Арслана, прежнего султана Икония. “Эта страна, — говорил он, — более важная, чем Келат, более населенная, более богатая и более легкая для завоевания; кроме того, там лежит дорога, по которой идут христиане, когда они отправляются сухим путем: овладев этой страной, мы загородим проход”. — “Какое малодушие, какая близорукость! — прервал султан. — Я беру на себя одного завоевание Малой Азии; а ты, брат, взяв часть армии и одного из моих сыновей, пойдешь покорять Келат. Когда я кончу свое дело, отправлюсь к вам, и мы вместе вторгнемся в Адербеджан по ту сторону Тигра и разрушим древнюю монархию персидских султанов”.

Нельзя предвидеть, чем кончились бы предприятия Саладина: приготовления были уже сделаны, назначено место для сбора, и в эту самую минуту умирает султан…»

В течение своего правления Саладин встретил только одно упорное сопротивление со стороны христиан, и именно западных. Потому он и считал своими врагами только франков; он называл их врагами Аллаха, и войну с ними — священной войной…

Итак, Саладин стремился ни к чему другому, как к покорению Франции, Италии и всего христианского мира…

Особенно замечательно при этом то обстоятельство, что ненависть Саладина к христианам продолжалась только до тех пор, пока они составляли независимую от него нацию. Но победив однажды христиан, он смотрел на них другими глазами. С коптами-христианами в Египте он обращался весьма благосклонно. Еще до Саладина египетские христиане занимали все места по части финансов, раздела земель и т. п.; монастыри были многочисленны и богато наделены; фатимидские халифы не только терпели их, но и оказывали им большое покровительство. Им можно было доверять тем более, что все они были якобиты, то есть секты Евтихия, и непримиримые враги константинопольских греков и западных христиан…

Саладин, достигнув власти, из угождения Нур ад-Дину возобновил древние указы против христиан: он приказал им носить особую одежду и пояс; запретил ездить на лошадях и мулах; одни ослы были им разрешены; они не допускались ни к какой общественной должности, не могли ни громко молиться в церквах и употреблять колокола, ни совершать на улицах процессии в Вербное воскресенье; стены церквей оставались закиданными грязью; кресты сбивались с куполов; самих христиан всячески преследовали, что заставило многих отказаться от религии. Но после смерти Нур ад-Дина Саладин, оставшись полновластным господином, прекратил преследования и возвратил всем свободу. Он не только дал христианам право занимать места, но даже его эмиры, братья, племянники, дети брали христиан на службу и делали их своими управителями, секретарями и поверенными.

Такое обращение расположило к нему весьма египетских христиан; и это обстоятельство в соединении с другими чертами его великодушия по отношению к враждебным ему христианам распространило славу султана на Востоке и Западе. Этим объясняются те великолепные и даже преувеличенные похвалы, которыми осыпают Саладина христианские писатели, и особенно итальянцы; эти похвалы доходят до того, что, может быть, трудно будет найти что-нибудь подобное у самих мусульманских авторов.

Вот каким образом выражается о Саладине один христианский писатель, копт, в своей арабской «Истории Александрийских патриархов»: «Саладин при всех своих договорах с франками оставался верным данному слову. Если сдавался город, он давал жителям свободный выход вместе с женами, детьми и имуществом. Относительно пленных мусульман Саладин предлагал христианам выкуп, превышающий их стоимость; если франки отказывались, он обыкновенно говорил: “Я оставляю вам ваших пленных, но обращайтесь с ними столь же хорошо, как я со своими”. Вследствие того многие христиане отсылали ему добровольно мусульманских пленных, и султан щедро вознаграждал их за то. Часто случалось, что осажденные неприятели после взятия города выходили из него в полном вооружении, в панцире, набедреннике и шлеме — одним словом, как бы они шли на битву. Видя их, султан сначала улыбался и потом плакал; он не только не делал им зла, но даже давал конвои для их охранения. Так действовал Саладин по отношению к своим врагам, сообразуясь с предписаниями Пятикнижия: “Если, когда ты сидишь, осел твоего неприятеля пройдет с проклажей, свалившейся на одну сторону, то встань и поправь поклажу на середину” или со словами Евангелия: “Любите врагов ваших; творите добро ненавидящим вас; благословляйте клянущих вас и молитесь за оскорбляющих вас”; одним словом, он приноровлялся ко многим другим местам подобного же содержания, которые мы опускаем для краткости. Таким образом, Саладин в своих действиях следовал этим обоим законам (то есть Ветхому и Новому Заветам), не зная их, и только по одному Божественному внушению. А потому он и умер спокойно на своем ложе и имел достохвальный конец, как сам, так и все его потомство…»

Но Имар ад-Дин, секретарь Саладина, восклицает: «С Саладином вымерли великие люди; вместе с ним перевелись и люди достойные; добрые дела уменьшились, злые увеличились, жизнь сделалась труднее; земля покрылась мраком; наш век должен был оплакивать своего феникса, и исламизм лишился последней опоры».

Несомненно, своей расточительностью (если называть щедрость своим истинным именем) Саладин сумел привлечь на свою сторону многих египетских и сирийских эмиров и тем обеспечил создание великой империи. Однако в результате к моменту его смерти казна была совершенно пуста. Своим детям он не оставил буквально ни гроша. По свидетельству Баха ад-Дина, «до самой смерти он не накопил столько денег, чтобы оказаться обязанным отдавать зякат (обязательную милостыню бедным. — А. В.); он тратил все свои средства на благотворительность. В казне человека, обладавшего таким огромным богатством, осталось всего сорок семь насрийских дирхамов и один-единственный тирский слиток золота. Он не оставил ни добра, ни дома, ни недвижимости, ни садов, ни деревень, ни пахотной земли, никакой иной собственности».

Естественно, с пустой казной нечего было думать о новых завоеваниях. Поэтому вызывают большие сомнения утверждения, будто султан умер в разгар подготовки нового военного похода на Багдад. Планы завоевать Багдад, самому стать халифом и объединить вокруг себя весь мусульманский мир у Саладина, вероятно, были. Однако к моменту его кончины они еще не находились в стадии практической реализации. А вот насчет грядущих походов в Италию, Францию и другие западноевропейские страны была лишь пустая похвала, призванная запугать вождей крестоносцев. Но они не испугались, поскольку не хуже Саладина знали, что бронированный рыцарский кулак сокрушает тюркскую и бедуинскую конницу, не говоря уже об арабской пехоте. Главное же — у Саладина не было флота, чтобы переправить свои войска в Западную Европу. Поэтому о завоевании Италии или Франции оставалось только мечтать.

Что же касается отношения к христианам, то Саладин, как и другие мусульманские правители, вынужден был терпеть их в своем государстве, поскольку христиане различных конфессий играли ведущую роль в торговле, а частично в мореплавании и ремесле. Но, конечно, султан никогда не руководствовался в своей деятельности христианскими идеалами, вполне ему чуждыми, а опирался лишь на голый политический расчет.

В истории Востока Саладин остался первым полководцем, который одержал победу над крестоносцами и отобрал у них Священный город Иерусалим. Благодаря этому он стал великим героем ислама. Повторить его достижение удалось только через три с половиной столетия османскому султану Сулейману Великолепному, одержавшему победы над европейскими армиями. В то же время в области законодательства, государственного строительства никаких достижений за Саладином не наблюдается. Он был всецело человеком войны, подчинившим ей всю свою жизнь.

Не был Саладин и великим полководцем. Он не изобрел никаких новых тактических приемов или стратегии, а в столкновениях с крестоносцами чаще терпел неудачи, чем одерживал победы. Однако Саладин стал первым султаном, реально объединившим, пусть на короткое время, Египет и Сирию и бросивший всю военную мощь этих стран на борьбу с западной опасностью.

В то же время Саладин проявил себя как очень искусный дипломат, может быть, первый настоящий дипломат в исламском мире. Ему удалось объединить вокруг себя египетских и сирийских эмиров не только благодаря военной силе, но и благодаря умению убеждать, идти на уступки, достигать компромисса в удовлетворении их требований. Саладину удалось ограничить своеволие местных правителей, но в то же время оставить в их руках достаточно власти и влияния, чтобы им выгоднее было быть под его началом, чем проводить самостоятельную политику. Саладин сумел использовать в объединительных целях лозунг джихада, направленный против крестоносцев. Но султану не нужна была власть ради власти. Власть нужна была ему для реализации одной священной цели — отвоевания Иерусалима у «неверных». Саладин на пути к достижению этой цели не останавливался перед преступлениями. На его совести — убийство последнего фатимидского халифа. Кроме того, его не без оснований подозревали в отравлении своего дяди Ширкуха, своего сюзерена Нур ад-Дина и его сына. Однако прямых доказательств того, что указанные лица в действительности умерли насильственной смертью, нет и, очевидно, уже никогда не будет. Равно как никогда не будет найдено доказательств причастности Ричарда Львиное Сердце к убийству маркиза Конрада Монферратского. Решение всех этих вопросов выходит за пределы возможностей исторической науки.

На совести Саладина также многочисленные убийства пленных христиан. Однако его противники крестоносцы также печально прославились убийствами пленных мусульман. В тот жестокий век подобные поступки были в порядке вещей и преступлениями не считались.

После смерти Саладина его империю разделили наследники: Аль-Азизу достался Египет, аль-Афзалю — Дамаск, аз-Захиру — Алеппо (Халеб). Но между наследниками вскоре начались войны. Так, Абу л-Хасан Али ал-Малик ал-Афдаль Нур ад-Дин вскоре был изгнан из Дамаска своим братом ал-Маликом ал-Азизом и дядей, ал-Маликом ал-Адилем. А Абу Бакр Мухаммад ал-Малик ал-Адил Сейф ад-Дин, брат Саладина, занимавший при нем должность вице-короля (правителя) Египта, в 1200 году низложил ал-Мансура, внука Саладина, и стал властелином Египта. В 1202 г. он завладел Алеппо и Сирией, а впоследствии и Месопотамией, Келатом и Йеменом. Но и эта империя оказалась эфемерной и распалась после его смерти в 1218 году, причем Абу Бакр, как и Саладин, завещал разделить свою империю между сыновьями. Наследники постепенно отошли от дел, передоверив их визирям и военачальникам, и предались пьянству и разврату, что только ускорило конец династии. По справедливому замечанию Жозефа-Франсуа Мишо, «после смерти Саладина произошло то, что было нормой для Востока: царство силы и абсолютной власти сменилось царством смут и мятежей. Великий завоеватель не оставил завещания (фактически он все же разделил свое огромное государство между сыновьями. — А. В.), и это сделало неминуемым распад его империи. Один из его сыновей захватил Египет, другой — Алеппо, третий — Дамаск; Малек-Адель, брат Саладина, стал хозяином Месопотамии, остальные эмиры, члены династии Айюбидов, присвоили те города, в которых прежде были наместниками. Вскоре вспыхнула распря между Афдалем, владевшим Дамаском, и Азизом, султаном Египта. Малек-Адель сначала попытался примирить племянников, а затем, став во главе египетских войск, вытеснил и изгнал из Дамаска Азиза и объединил под своей властью все наследие Саладина. Его успехам помогло и то, что христиане, как обычно, не использовав распрей среди врагов, своим неумным поведением лишь содействовали их новой консолидации».

Кстати сказать, можно заметить, что крестоносцы в своих войнах с мусульманами превосходили их в вооружении (как сухопутном, так и морском), уровне боевой подготовки и организации, но политическая раздробленность препятствовала их окончательной победе. По этой же схеме во многом развивались отношения между Западом и Востоком вплоть до наших дней. Запад превосходит мусульманский Восток в военных и гражданских технологиях и в боеспособности своих армий, но различия в политике западных стран препятствуют достижению всех намеченных целей в регионе.

Саладин, главный противник крестоносцев, пользовался все же большим уважением в христианской Европе за свои рыцарские качества: храбрость в бою и великодушие к побежденному противнику.

Салах ад-Дин был кумиром Саддама Хусейна, который, как и он, родился в Тикрите, на реке Тигр; при Саддаме в Ираке был культ Салах ад-Дина. Усама Бен Ладен тоже уподоблял себя новому Саладину. С правлением Саладина сравнивали свое правление президент Египта Гамаль Абдель Насер и президент Сирии Хафез Асад, отец нынешнего президента Башара Асада. Асад-старший в свое время мечтал о реставрации под своим началом сирийской части империи Саладина с включением Сирии, Ливана, Иордании, Ирака и территории Израиля, если удастся ликвидировать Израильское государство. Насер же мечтал, подобно Саладину, присоединить к Египту Сирию и Йемен. Только вот государственное ообъединение Египта и Сирии под названием Объединенная Арабская Республика просуществовала даже меньше, чем держава Саладина, — всего три года, с 1958 по 1961-й.

По мнению Р. Ирвина, «успехи Саладина обошлись мусульманам очень дорого, и его наследники не спешили продолжать ту же наступательную политику, которая могла бы принести им новые территории в Сирии и Палестине, но в то же время была чревата опасностью появления новых полчищ крестоносцев. После смерти Саладина империя была фактически поделена враждующими между собой его сородичами. Многие из них декларировали приверженность священной войне, как ее вели Занги, Hyp ад-Дин и Саладин, однако больше всего они были заняты борьбой за первые места в Айюбидской империи. К тому же некоторые из этих принцев были лишь ставленниками различных группировок, состоявших из тюркских офицеров или мамлюков. Время от времени то один, то другой из айюбидских принцев вступал в союз с франками из латинских поселений против своих родственников-мусульман…»

В правление брата Саладина Сейф ад-Дин аль-Адила, в мае 1218 года, армии Пятого Крестового похода высадились в дельте Нила к западу от Дамиетты. Однако действиями против крестоносцев руководил с самого начала сын Сайф ад-Дина аль-Камиль, который наследовал отцу после его смерти в августе того же года. В ноябре 1219 года крестоносцы захватили Дамиетту, но не рискнули сразу же пойти на Каир, чем обрекли себя на поражение. Родственники аль-Камиля из Сирии и Месопотамии послали войска на помощь Египту, и в конце концов крестоносцы сдали Дамиетту аль-Камилю в 1221 году.

В 1229 году аль-Камиль, власти которого угрожала коалиция враждебных родичей, сдал Иерусалим германскому императору Фридриху II Гогенштауфену, отлученному папой от церкви, что вызвало осуждение всего мусульманского мира, однако при этом его наиболее ярые критики — другие айюбидские принцы — сами при необходимости и к собственной выгоде заключали тактические союзы с христианами. Когда правитель Египта решил отдать франкам Иерусалим, все страны ислама потрясла буря возмущения. По Яффскому соглашению от 11 февраля 1229 года мечети Омара и Аль-Акса остались у мусульман, а Храм Гроба Господня был возвращен христианам.

Но уже в 1244 году хорезмийские тюрки, теснимые монголами, прибыли в Палестину и овладели Иерусалимом, который больше уже не вернулся в руки крестоносцев. К середине XIII века крестоносцы утратили почти все свои государства, включая Латинскую империю, созданную в 1204 году на месте Византии после захвата и разграбления ими Константинополя. Она пала под натиском византийцев в 1261 году, хотя отдельные осколки Латинской империи просуществовали до середины XV века. А последние владения крестоносцев в Палестине, Сирии и Ливане — Акра, Тир, Сидон, Бейрут и Тортоза пали в 1291 году. Попытка организовать новый крестовый поход в 1312 году провалилась. Никто из западноевропейских монархов в Святую землю не пошел. К тому времени наиболее анархический рыцарский элемент давно уже был из Европы убран и по большей части погиб в крестовых походах и последующих войнах с мусульманами. В Западной Европе возникли централизованные государства. Их короли вели теперь войны преимущественно друг с другом, равно как и со своими непокорными вассалами, и в этих войнах находило себе работу как оставшееся в Европе безземельное рыцарство, так и те рыцари, что были изгнаны мусульманами с Ближнего Востока. Теперь на эти многосударственные войны тратились все те гигантские ресурсы, которые прежде уходили на организацию крестовых походов. К тому же рыцари теперь вступали в основанные в Палестине духовно-рыцарские ордена, ставшими также крупными финансовыми учреждениями, деятельность которых выходила далеко за пределы Святой земли. В то же время результатом крестовых походов стало установление монополии в средиземноморской торговле купцов из Венеции, Генуи и других южно-европейских стран. Мусульмане же навсегда перестали играть сколько-нибудь значительную роль в средиземноморской торговле, что впоследствии предопределило внутреннюю слабость Османской империи. Слабость же государств крестоносцев, среди прочего, определялась тем, что что основным податным населением Иерусалимского королевства и вассальных по отношению к нему государств оставались мусульмане, ненавидевшие «франков». Государства крестоносцев в противостоянии с армиями мусульманских эмиров и султанов критически зависели от военной помощи из Европы, и когда такая помощь перестала поступать, их гибель была предопределена.

Крестьяне, активно участвовавшие в первых двух крестовых походах, куда их гнал голод и надежда на лучшую жизнь в Святой земле, в дальнейшем от участия в походах воздерживались. Благодаря развитию сельского хозяйства их уровень жизни несколько повысился, и голод стал случаться реже. Кроме того, судьба первых крестьян-крестоносцев, почти полностью погибших от болезней еще на пути к Иерусалиму, не вдохновляла последующие поколения на дальние путешествия. К тому же выяснилось, что плохо вооруженное и практически необученное крестьянское ополчение крестоносцев не может противостоять тюркской коннице.

Как писал советский историк Михаил Заборов, «знакомство с Востоком далее содействовало переменам в образе жизни сеньоров на Западе. Рыцарь-крестоносец, вернувшись домой, охвачен был новыми стремлениями, у него появились новые ценностные ориентации. Он был не прочь сменить грубое домотканое платье на мягкие и красивые восточные одежды; украсить стены своего замка коврами; заменить зеркала из отполированной бронзы или стали стеклянными. Почему было не пополнить простой деревенский стол изысканными блюдами восточной кухни, приправленными пряностями? Самому пить и при случае дать своим гостям после охоты отведать ароматного восточного вина? Почему было не блеснуть на турнире или во время придворной церемонии мечом с изящно отделанной инкрустацией рукоятью и ножнами из золота и слоновой кости? А что плохого в том, чтобы доставить соседу, с которым приятно провел день за пиршественным столом, корзину с редкостными фруктами, только что привезенными из-за моря?

Короче говоря, потребности феодалов выросли, а их структура изменилась, и в то же время все больше входило в обиход верное средство обеспечить удовлетворение новых потребностей — деньги».

Таким образом, крестовые походы в большей мере способствовали развитию товарно-денежных отношений в Западной Европе, чем на Востоке. При этом характерно, что с Востока в эпоху крестоносцев заимствовалось то, что относилось к сфере потребления, а не производства. Никаких технологий, касавшихся сельского хозяйства или военного дела, европейцы у мусульман не заимствовали, а в сфере ремесла заимствовали лишь технологии, касавшиеся производства украшений. И сельское хозяйство, и военное дело были развиты лучше, чем в исламских государствах Ближнего Востока. Европейские латы, копья, мечи, луки и арбалеты наголову превосходили мусульманские, что обеспечило крестоносцам перевес в сражениях. Европейские корабли были больше и надежнее мусульманских, и флот крестоносцев также превосходил флот Саладина. Еще немногочисленные города Западной Европы были прежде всего центрами ремесла и торговли, тогда как на Востоке города были прежде всего административными центрами. В Западной Европе торговля развивалась не только с заморскими странами, но и между европейскими регионами, и торговцы и ремесленники в большинстве своем представляли местные европейские нации, тогда как на Ближнем Востоке вся торговля и значительная часть ремесла были в руках немусульманского населения. В Западной Европе ремесло обслуживало нужды не только феодалов и богатых купцов, но и все большей части городского и зажиточного сельского населения, что способствовало развитию товарно-денежных отношений. А вот на Ближнем Востоке ремесло и торговля обслуживали, по сути, лишь верхушку правящего класса, а крестьянство все больше нищало. Это было предопределено паразитическим характером ближневосточных мусульманских государств, живших не за счет роста производства, а за счет завоеваний. Можно сказать, что на Западе в эпоху крестовых походов развивалось прежде всего производство, а на Востоке — потребление. И это различие в направлении развития привело к тому, что уже в XIX веке ближневосточные страны стали колониями и полуколониями европейских держав.

Саладину удалось остановить натиск крестоносцев и одержать над ними ряд побед не благодаря превосходству в собственно военной сфере. Здесь перевес по-прежнему оставался на стороне крестоносцев. Заслуга Саладина заключалась в том, что он мог на какой-то, пусть небольшой, период политически объединить мусульманский Ближний Восток и направить его на борьбу с крестоносцами. Тем самым он получил громадный численный перевес в военной силе, особенно по сравнению с армиями малонаселенных латинских государств Палестины. Этот перевес компенсировал качественный перевес крестоносцев в вооружении, тактике и уровне подготовки войск. На руку Саладину играло и то, что крестоносцы-интернационалисты, прибывавшие в Палестину только на время крестового похода, рассматривали свое пребывание здесь как кратковременную экспедицию, думая прежде всего о возвращении на родину. Это обстоятельство помогло Саладину, даже потерпев ряд тяжелых военных поражений, заключить с крестоносцами достаточно выгодный для себя компромиссный договор о перемирии, оставлявший Иерусалим в его власти.

Айюбидская империя после смерти Саладина быстро деградировала. Право первородства в ней не уважалось, и после смерти аль-Камиля в 1240 году султаном Египта стал его второй сын — Салих Айюб. Он временно занял Иерусалим в 1239 году, а в 1245 году присоединил к своим территориям Дамаск. В борьбе с другими айюбидскими принцами и христианами, удерживавшими побережье Палестины, Салих в основном полагался на полк мамлюков. Он покупал беспрецедентное число тюрков-кипчаков, захваченных в южнорусских степях, тщательно обучал их военному искусству и развивал у них культ верности султану. Когда в 1249 году армия Людовика IX высадилась в Египте, Салих Айюб умер в разгар организации обороны, и руководить войной против крестоносцев пришлось мамлюкским офицерам. В 1250 году мамлюки разбили французских крестоносцев при Аль-Мансуре, а несколько месяцев спустя эти же мамлюки убили Туран Шаха — сына и наследника Салих Айюба, что послужило началом десятилетней междоусобице в Египте и в Сирии между принцами-айюбидами, тюркскими и курдскими военачальниками и соперничавшими друг с другом группами мамлюков. Эта война закончилась лишь с вторжением в Сирию монголов. В 1256 году монголы под руководством Хулагу-хана, внука Чингиз-хана, заняли крепость шиитов-ассасинов Аламут, а в 1258 году разграбили Багдад. В январе 1260 года монголы перешли Евфрат и вторглись в Сирию. Айюбидский правитель Алеппо и Дамаска Насир Юсуф бежал, но был пойман и казнен.

В Египте султаном в это время был узурпировавший власть мамлюкский офицер Кутуз, который собрал под своим командованием отряды египетских и сирийских мамлюков и победил монголов в Айн-Джалутском сражении. Но тут Кутуза убил другой малюкский офицер Бейбарс и основал новую султанскую династию Египта и Сирии. Он смог удержать границу по Евфрату с монгольским государством Хулагидов.

Его наследники в 1291 году заняли Акру — последний оплот крестоносцев в Палестине. К тому времени Западная Европа уже полностью утратила интерес к крестовым походам. Оказалось, что монополию на средиземноморскую торговлю европейцы могут спокойно сохранять и без владения Иерусалимом и палестинскими и ливанскими портами. Достаточно, чтобы в них сидели европейские купцы: итальянцы, французы, фламандцы, немцы, англичане… Выяснилось, что мусульмане не имеют склонности к мореплаванию и торговле, которые в мусульманских государствах находятся главным образом в руках христиан. Здесь, среди прочего, играло свою роль то, что Коран фактически запрещал финансовые операции, без которых настоящая торговля немыслима. Кроме того, крестоносцы все-таки удержали ряд островов у азиатских берегов, которые стали базами для судов европейцев, прежде всего — выходцев из Генуэзской и Венецианской республик.

Латинское королевство дольше всех сохранялось на Кипре. Оно просуществовало до 1489 года, после чего было включено в состав Венецианской республики. Именно с Кипра королем Петром I в 1365 году была предпринята единственная достойная упоминания попытка отвоевать у мусульман свои земли. Крестоносцы успешно высадились в Египте, но ограничились лишь тем, что разграбили Александрию. Завершив это богоугодное дело, они как можно скорее вернулись на Кипр, чтобы по справедливости поделить добычу.

По словам Джеймса Брандеджа, «крестоносцы не достигли поставленных перед собой конкретных целей, но добились других, о которых и не мечтали. Национальные государства Запада, итальянский Ренессанс, абсолютная власть папства, капиталистическая экономика — все это в той или иной степени является наследием и продуктом средневековых крестовых походов».

Можно также сказать, что крестовые походы продлили существование не только Латинских государств на Востоке, но и Византийской империи. Иначе бы кто-нибудь из сельджукских султанов, не отвлекаясь на борьбу с крестоносцами, вполне мог захватить Константинополь уже в XIII веке. Кроме того, крестовые походы отсрочили вторжение мусульман в Центральную Европу, которое произошло лишь в XVI веке при османском султане Сулеймане Великолепном.

Баха ад-Дин Абу-л-Махасин Йусуф ибн Рафи ибн Тамйм. Саладин. Победитель крестоносцев. / Пер. с араб. — СПб.: ДИЛЯ, 2009.

Брандедж Дж. Крестовые походы. Священные войны Средневековья. / Пер. с англ. М.: Центрполиграф, 2011.

Заборов М. А. Крестоносцы на Востоке. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1980.

История Средних веков: Крестовые походы (1096–1291 гг.) / Сост. М. М. Стасюлевич. СПб.: Полигон; М.: АСТ, 2001.

Маалуф Амин. Крестовые походы глазами арабов. М.: Латтес, 2006.

Мишо Ж. — Ф. История крестовых походов. / Пер. с фр. М.: Вече, 2005.

Скотт В. Граф Роберт Парижский. Талисман. Л.: Лениздат, 1988.

Тат Ж. Крестовые походы. / Пер. с фр. М.: АСТ, 2003.

Gabrieli, Francesco; Costello, E. J. Arab historians of the crusades. London: Routledge & Kegan, 1984.

Gibb, H. A. R. The Life of Saladin: From the Works of Imad ad-Din and Baha ad-Din. Clarendon Press, 1973.

Gibb H. A. R. The Rise of Saladin // A History of the Crusades, vol. 1: The First Hundred Years. Ed. by Kenneth M. Setton. University of Wisconsin Press, 1969.

Gillingham, John. Richard I. Yale English Monarchs. New Haven: Yale University Press, 1999.

Hindley, Geoffrey. Saladin: Hero of Islam. South Yorkshire, England: Pen & Sword, 2007.

Husain, Shahnaz. Muslim heroes of the crusades: Salahuddin and Nuruddin. London: Ta-Ha, 1998.

Lane-Poole, Stanley. Saladin and the Fall of the Kingdom of Jerusalem. London: G. P. Putnams Sons, 1906.

Lyons, M. C.; Jackson, D. E. P. Saladin: the Politics of the Holy War. Cambridge University Press, 1982.

Nicolle, David. Saladin: The Background, Strategies, Tactics and Battlefield Experiences of the Greatest Commanders of History. London: Osprey Publishing, 2011.

Reston, Jr., James. Warriors of God: Richard the Lionheart and Saladin in the Third Crusade. New York: Anchor Books, 2001.

Визирь Саладина Абд ар-Рахим ибн Али ал-Лахми ал-Байсани ал-Аскалани (1135–1200), знаменитый своим красноречием и дипломатическим талантом.)]

Вес драхмы колеблется от 1,8 до 7 г.

Керак, стоявший на отвесной скале восточнее Мертвого моря, был сильно укрепленным замком, построенным королем Фульком примерно в 1140 г. Шубик, который франки называли Монреалем, был построен Болдуином I севернее Петры в 1116 г.

Передвижные башни, или осадные башни, привозились по частям, а затем собирались на месте. Их перевозили через крепостной ров, который перекрывали бревнами и фашинами. Башни защищали осадные машины, с помощью которых в стенах пробивали бреши. Кроме того, из башен делались подкопы. Осажденные делали все возможное, чтобы сжечь или перевернуть эти башни. Арбалеты при прямой наводке поражали насмерть с расстояния примерно 37–55 м, а при стрельбе под углом они били на 110–146 м.

Слово «бутса», мн. ч. — ботес, употребляется некоторыми арабскими историками для обозначения корабля больших размеров. Ал-Макризи упоминает о бутсе, на котором находилось 1500 человек.)

Этот законовед и воин в свое время помог Саладину собрать вокруг себя всех эмиров армии Нур ад-Дина в Египте, когда он был назначен визирем.

Это на самом деле далеко не так. Доспехи мамлюков не шли ни в какое сравнение с доспехами европейских рыцарей, да и кольчуги имели только мамлюкские командиры — не более сотни на 8-тысячное мамлюкское войско в битве при Рамле.

Ибн Лавун — Рупен (Рубен) II (1174–1185), внук Левона I (Льва), такавор, или барон, Малой Армении. Он вел успешные войны с византийцами, сельджуками и арабами и значительно расширил границы своего царства.

До 1176 г., когда был отпущен из плена за выкуп наследником Нур ад-Дина ас-Салихом.

Вряд ли все защитники Иерусалима были перебиты армией. Просто после того, когда защитники стрел стали подвергаться массированному обстрелу из луков, мало осталось охотников стоять на стенах даже за сравнительно приличную плату. Это, кстати сказать, доказывает, что угроза Балиана, что жители сожгут город и все до одного погибнут, если им не позволят сдаться на определенных условиях, была пустым звуком.

Здесь, очевидно, к воинам отнесено все мужское католическое население Иерусалима. Если же понимать под воинами вооруженных людей, хотя бы минимально обученных военному делу, то таких в городе в лучшем случае насчитывалось 2–3 тыс. человек. Не мог же король, отправляясь для генерального сражения с Саладином, оставить в Иерусалиме втрое больше воинов, чем взял с собой.

Баха ад-Дин Каракуш, евнух, был освобожденным рабом Ширкуха, по смерти которого он помог факиху Исе сделать Саладина визирем. Саладин сделал его своим наместником в Египте, и он построил крепость и стены, окружающие Старый и Новый Каир.

В письме архиепископа Кентерберийского, капеллана Болдуина, указывается, что в сражении 25 июня 1190 г. христиане потеряли 4000 человек.

Фридрих Швабский умер 20 января 1191 года от малярии.

Брат Иерусалимского короля.

Король Ричард I 6 мая 1191 г. разгромил Исаака Комнина, именовавшего себя императором Кипра, но сочтенного английским королем узурпатором; он был племянником Теодоры, супруги короля Иерусалимского Балдуина III.

Ричард женился на Беренгарии Наваррской, старшей дочери короля Наварры Санчо VI Мудрого, а на Наварру претендовал и французский король; главное же, Ричард еще с 1168 года был помолвлен с Элис Вексенской, сестрой Филиппа II Августа, и брак с Беренгарией был прямым вызовом французскому королю.

Такое постоянное разрушение, а потом возведение заново крепостных стен, которые вскоре опять приходилось разрушать, чтобы они не достались врагу, прекрасно символизирует тщету Крестовых походов, поскольку это предприятие, за редким исключением, не принесло практической пользы его участникам.

Согласно «Итинерарию короля Ричарда», Саладин срыл все замки на равнине или у подножия холмов, чтобы они не достались крестоносцам, которым затруднительно было действовать в горах.

Король Франции, который был болен, покинул Палестину 1 августа. Поездка Ричарда в Акру имела цель достигнуть соглашение с теми крестоносцами, которые поддерживали претензии Конрада Монферратского на корону короля Иерусалимского.

По решению совета, состоявшего из пяти французов, пяти храмовников, пяти госпитальеров и пяти нобилей Иерусалимского королевства, франки отступили от Бейт-Нубы 6 июля 1192 г. Совет рекомендовал напасть на Египет, а этого как раз и опасался Саладин, поскольку именно Египет был его главной базой.

Утверждение, что кавалерия Саладина превосходила кавалерию крестоносцев, представляется ошибочным. Лучше вооруженная и обученная, умевшая держать строй тяжелая рыцарская кавалерия неизменно побеждала в открытом бою мусульманскую конницу. Последняя была хорошим инструментом для внезапных набегов и ведения партизанской войны. Однако в Палестине, с ее пересеченной местностью и резкой нехваткой воды, продовольствия и фуража, отсутствовали условия для ведения такой войны.

«Мамлюк» в данном случае значит просто «раб», а не военнослужащий тюркской конницы, которым, как полагал истец, в дальнейшем стал Сонкор после бегства от купца.

Имад ад-Дин, сын Кутб ад-Дина, повелителя Мосула, около 1170 г. стал повелителем Синжара, древней Сингары, благодаря своему дяде, знаменитому Нур ад-Дину, и умер в этом городе в 1197 г.

Абу Саид Умар ал-Малик ал-Музаффар Таки ад-Дин был сыном Шахиншаха, старшего брата Саладина. Он был отважен, удачлив на войне, особенно отличившись в Хиттинском сражении. Он был повелителем Хамата (Хамаса, ныне — Хама), вице-королем Египта и правителем Месопотамии.

Род доспеха, вроде стеганой куртки, включавший в себя кроме кольчуги различные виды тканей и стеганую подкладку. Наружный слой казаганда, как правило, был богато украшенный тканью (нередко шелковой), в то время как кольчужная защита находилась в середине и не была заметна со стороны. Вероятно, отсутствие теплого казаганда привело к простуде, которая либо дала осложнение, либо способствовала обострению какого-то хронического заболевания.

Кирпичи нужны были для закладки ниши, в которую кладется тело умершего.