9 сентября радиолюбитель Игорь Савельев поймал сигналы с пропавшего самолета «Ан-2».

Вышло это так: в час ночи, любимое свое время, когда еще не тяжелеет голова, он сидел у себя в гараже, где была оборудована отличная любительская радиостанция с японской комплектацией, с позывным R9C8WN, где R обозначала Россию, 9 — Свердловскую область, 8W — город Пышва, а что обозначала N, вам пока знать не надо.

В час ночи на частоте 145,17, которая на его памяти сроду не использовалась, он услышал громкий и трагический женский голос, сказавший ему:

— Отец, молись за меня.

МЧС располагалось на улице имени пыжвинского уроженца, чекиста Журавлева, в одном сталинском доме с управлением ФСБ. Был вторник, Савельев работал с трех, почему и мог засиживаться ночью в гараже, — и, толком не выспавшись, к десяти утра с записями сигналов на флешке пошел докладывать. Дежурный выслушал его без эмоций и отвел к начальнику поисково-спасательной службы.

— Кгхм, — сказал тот. — Ну, вы оставьте, я послушаю, конечно.

— Но там… там действовать надо, — неуверенно предложил Савельев. Он не умел давить на собеседника, тем более военного.

— Если надо, будем действовать, — объяснил начальник. — Вам спасибо, дальше нам видней.

— Я просто хотел… как-то поучаствовать, возможно…

— Ну зачем же вы будете участвовать? — спросил начальник со снисходительной интонацией родителя, отговаривающего ребенка трогать каку. — И вообще. Вот вы радиолюбитель. Скажите, какая рация будет работать три месяца спустя?

— Два, — поправил Савельев.

— Ну два. Уже ходили тут люди, родные. Им кто-то из пассажиров с мобильника позвонил. Позвонил и молчит. Если бы они были живые, они бы звонили, так? А если они не звонят, то это мишка, значит, перевернул кого-то и мобильник включил. Как вы себе представляете, что два месяца нет сигналов, и вдруг есть на неизвестной частоте?

— Может быть, они починили рацию, — предположил Савельев.

— Они ее два месяца там чинили, так? В летнее время, в сравнительной близости от колхоза, они ее там чинили, вместо чтобы идти к людям? Сорок или сколько там, семьдесят километров, три дня пути даже с ранеными, они ее там чинили, питались святым духом, а в колхоз не пришли? Это я не понимаю тогда. Разве что у них ум отшибло совершенно.

Савельев молчал. Рациональной версии у него не было.

— Ну я буду слушать, в общем, — пообещал поисковик.

— Я только хотел сказать, — не отставал Савельев, понимая, что вопрос о его участии решится сейчас, дальше будет поздно. Во всех разговорах с начальством надо решать проблему с самого начала, дальше она застынет, как бетон, и будет не пробиться. — Я хотел бы участвовать. Я поймал сигналы, имею право.

— Это все решим. Надо вообще смотреть, какая там экспедиция, какой колхоз и что. Мы вокруг Перова смотрели, вы что же думаете. Летали там, видели все. Если бы что-то было, уже бы мы их давно. Но там никаких следов. Вообще голо.

Почему-то поисковику хотелось избавиться от Савельева как можно скорей. У него, как у большинства русских людей на должности, явно было дело поважней профессии, кроссворд, может быть, или чат, и этому делу он немедленно хотел предаться, а Савельев отвлекал его со своими поисками, с сигналами от чиновников, которых давно медведи съели, — сначала съели, а потом позвонили родне и молча признались, так и так.

— Мне когда зайти? — спросил Савельев.

— Через неделю вам зайти, тут же надо экспертизу и все.

— Неделю?! — взвился Савельев. — Там минуты на счету, они уже молиться просят!

— Тут знаете сколько просят молиться? — странно спросил поисковик. — Каждый второй.

Савельев вышел из МЧС под колкий дождь в крайнем недоумении. Эмчеэсник меньше всего был похож на офицера чрезвычайной службы. Ему явно хотелось замотать сигналы, и это совсем не совпадало с тем, что говорили об их доблестном, авантюристическом ведомстве. Их называли единственными пристойными силовиками. Какую экспертизу сигналов могли они растянуть на неделю, чего искать? Савельев не знал, куда теперь податься, — разве что в ФСБ по соседству, — но вариантов не было, не самому же переться в колхоз. На следующую ночь он засел ловить сигналы, но ничего не было. Другие любители, с которыми он поделился открытием, энтузиазма не выказали.

— Там давно разрядилось бы все, — сказал коллега из Тбилиси.

— Но кого я поймал-то?

— Кого угодно. Дураков много.

— Вообще на «Анах» как раз РСИУ стоит, — вспомнил Савельев. — В диапазоне от 100 до 150.

— Да ладно, — отмахнулся коллега. — Это тебе сосед навел.

Остальные тоже не верили, и Савельев не стал распространяться о сигналах. Еще три ночи он их ловил безрезультатно, а на четвертую, когда до визита в МЧС оставалось всего два дня, в час ночи женский голос — не тот, прежний, трагический, а совсем еще детский, — вдруг сказал ему на той же частоте:

— Господи, и что будет, и как же я света не увижу.

— Алло! — заорал Савельев, но его явно никто не слышал. Это была непостижимая односторонняя связь.

Он слушал частоту до утра, переключался, курил и вдруг поймал себя на том, что ему страшно было бы выйти из гаража на улицу. Собственно, он никуда и не собирался, но когда обычно шел из гаража в дом — на рассвете или перед рассветом, — никакого страха не чувствовал, а тут, когда мир оказался населен непостижимыми несчастными голосами, несущими смешную и притом трагическую чушь, — ему стало не по себе. Тем более что он всегда знал о двойном дне простых вещей. Вот есть эфир, все знают и никто не понимает, что это такое. Савельев догадывался, что он как-то связан с эмоциями, а именно с грустью, как кислый вкус связан с электричеством. Пробуя языком батарейку — такое практиковалось во времена плоских батареек и электрических конструкторов, — мы чувствуем кислоту, а если не чувствуем, она разряжена; так же и эфир был непостижимым образом связан с печалью, она была разлита в мире и лучше всего передавалась. Эта мысль казалась бредом и самому Савельеву, но мало ли что казалось бредом наивным людям прошлого. Короче, ему было страшно, потому что невидимые люди вокруг него сильно страдали по непонятной причине. Так что в МЧС он пошел в понедельник, днем раньше, чем было ему назначено.

Поисковика не было, убыл — может, уже искал? Эта мысль была печальна, Савельев сам надеялся найти Марину Лебедеву, но если ищут — пускай. Дежурный, однако, сказал, что поисковик в школе, инструктирует детей насчет мер предосторожности перед туристическим фестивалем «Пыжвинская осень», будет через полтора часа. Он приехал через два, отынструктировав детей, видимо, до взаимной тошноты. При виде Савельева он широко заулыбался, словно теперь, после расшифровки и экспертизы, не было в МЧС гостя дороже.

— А, любитель! — крикнул он, заметив Савельева в коридоре. — Заходи давай.

Он вошел в кабинет, скинул куртку, уселся на стул и потер руки.

— Искатель, — сказал он. — Находитель.

Савельев не понял этой игривости.

— Ну чего там? — спросил он. — Ищете?

— Хо-хо, — сказал поисковик. — «Ищем»! Какое «ищем»? Звуковой эффект, отражение. Бывает. Это соседи твои по телефону говорят или теща.

— У меня нет тещи, — тупо возразил Савельев.

— Нет, так будет, — странным веселым голосом пояснил эмчеэсник.

Савельев никак не мог понять, с чего он так веселился.

— Я вообще-то перворазрядник, — сказал он обиженно, — скоро кандидат. И я никогда не слышал таких отражений.

— Ну а наши слышат, — радостно сказал поисковик. — Проверили и прослушали, ты что, все по первому разряду, как у тебя. Это отражение, вроде как оазис. Кто-то говорит, а к тебе занеслось. А это, может, вообще в Москве разговаривают или на Дону какой-то казачий атаман.

— Медведи на Дону?

— А что, и на Дону бывают. Степной медведь бурый, подхорунжий. Но про «Ан-2» ты забудь. Никакого отношения к «Ан-2», и там вообще другие люди были. Голосовая экспертиза имеется, я акт тебе могу предъявить.

— Хотелось бы, — возвысил голос Савельев.

— Чего хотелось бы?

— Голосовой акт.

— Ну я приготовлю тебе, — уже скучнее сказал поисковик. — Ты нудный какой-то, Савельев. Вот ты смотри. Ведь я же не говорю тебе, что ты сам все это записал. Я доверяю, так и ты доверяй. А между прочим, я мог бы тебя уже отправить, — он показал вверх, на третий этаж, где сидело ФСБ. — Уже я мог бы тебя туда. Сам знаешь, сейчас все эти ваши радио… Ты перерегистрацию прошел?

— Какую перерегистрацию? — Савельев даже отшатнулся.

— Ну какую-нибудь. Обязательно должна быть новейшая перерегистрация, а ты окажешься непрошедший. Или еще чего, они там найдут. Тебе надо?

В мозгу Савельева роились версии одна причудливей другой: поиск выявил секретные результаты, или все чиновники погибли и это надо скрыть, или крушение было подстроено ФСБ и раскрылось по чистой случайности, благодаря его радиолюбительству, или пропавшее чиновничество чем-то провинилось, так что теперь и черт бы с ним. Он привлек внимание к этой истории, а поисковику это было совсем некстати.

— Но люди же, — начал он, понимая всю бесполезность спора.

— Ну люди, да, — сказал поисковик. — Везде люди. Радиопередача «В гостях у сказки». Ты только знаешь что, искатель? Ты не рассказывай много про это дело. С тебя смеяться будут, как ты голоса слушаешь. От меня тебе благодарность, от всех нас, и будь спокоен.

— Хорошо, — сказал Савельев очень спокойным голосом. Сестры и пациенты, сколько-нибудь его знавшие, поняли бы, что этот спокойный голос ничего хорошего не предвещает, но эмчеэсник с ним не работал и в людях не разбирался.

Теперь надо прояснить связь между Игорем Савельевым и пропавшей руководительницей «Местных» Мариной Лебедевой, двадцатилетней активисткой-общественницей, улетевшей с компанией больших боссов якобы встречаться с массами, а на деле париться в баньке. Вся верхушка перовского отделения «Инновационной России» явилась в шесть вечера на аэродром и потребовала борт. Председателю ИР Дронову в Перове не принято было отказывать, но начальник аэродрома Крючников заартачился. Он сказал, что нет летчика. «Вызови!» — заорал Дронов, который явно был уже хорош, хоть прямо об этом не писали. Дронов был человек таинственный, появился в Перове недавно, и знали о нем только то, что в Москве у него паутина высших связей. Савельев ничего о нем не знал и не интересовался.

Крючников вызвал пилота, но тот отказался взлетать, упирая на технику безопасности: в «Ан-2» ни при какой погоде нельзя запускать больше двенадцати человек, а этих было тринадцать, и все, кроме Марины, грузные. Дронов опять заорал, и Крючников на собственный страх и риск сказал пилоту: не связывайся. Тяжело разогнавшись, они улетели в долгий зеленый закат, и больше их никто никогда не видел.

Фотографию Марины Лебедевой Савельев увидел на следующий день в перовской газете «Глобус». Есть женщины, заставляющие нас вспоминать, как мы живем, и сразу представлять другую жизнь, которая тут же начинает казаться реальной. Всякий спросил бы: что делать ангелу в «Инновационной России»? Но где же и быть ангелу, как не в аду, на переднем крае борьбы? Марина Лебедева принадлежала к тому типу святых, которые раздают себя всем, потому что мужчина никакой святости, кроме блуда, не понимает. Савельев сразу в ней увидел эту жертвенность, которую изображают столь многие — но понимающий человек разберется с первого взгляда. Он понимает, где шлюха с запросами, а где ангел с печальным детским ртом углами вниз, полуприкрытыми глазами и выражением сладостной обреченности. Савельев сразу понял, что найдет и спасет Марину Лебедеву, и потому в душе не очень удивился, поймав сигналы.

Он знал, что даже там, в дымной сырости начальственной баньки, Марина Лебедева будет двигаться среди жирных мохнатых тел как сияющий ангел; и в тайге станет наложением рук укрощать голодных медведей, и когда увидит его — в первых рядах спасателей, — немедленно все поймет и останется с ним. Савельев не полюбил бы другую. Вот почему из МЧС он направился в «Глобус» и попросил пятидесятилетнего рослого очкастого ответсека, похожего на советского агронома, принять от него информацию.

Ответсек сам его слушать не стал, а откомандировал на третий этаж к корреспонденту Вадиму Тихонову, специалисту по скандалам и происшествиям. Тихонову было двадцать четыре года, и по меркам «Глобуса» он был человек опытный. К двадцати шести годам журналисты либо переезжали в Екатеринбург, либо уходили на телевидение, либо выбирали литературу и спивались. Других путей из «Глобуса» не было. Можно было, конечно, пробиться в ответсеки, но нынешний явно не собирался умирать, да и как посмотришь на него — за что бороться-то? Раньше был еще вариант с политтехнологией, но тогдашние политтехнологи исчезли как класс, а новых набирали уже не снизу. Тихонов понимал, что года через два ему придется менять профессию, поэтому к обычной самоуверенности провинциального новостника в его случае добавлялась легкая тревога, а так как он не пил сильно, по-настоящему, — глушить ее было нечем. Свежий человек мог принять ее за любопытство и даже азарт, но коллегам все было ясно. Сейчас Тихонов выслушивал слезную жалобу пенсионера Блинова. Сын Блинова взял на себя вину за ограбление магазина, хотя был, разумеется, почти не виноват. Он поступил благородно. Сажать его вообще не следовало, тем более что и украли они всякой ерунды тысяч на тридцать, но он сел, оказался в колонии под Перовом и погиб там во время пожара. Теперь со старика Блинова требовали компенсацию, потому что загорелись личные вещи осужденных, якобы по вине Блинова-сына, который погиб и потому не мог оправдаться. Весь ущерб списали на него, и Блинов-отец должен был теперь выплатить сто двадцать тысяч рублей, которых у него не было. Он не понимал, как возможна такая ужасная, библейская, иовская несправедливость: сначала у него несправедливо посадили сына, потом сын погиб и теперь был посмертно должен. Тихонов все это выслушивал по седьмому разу. Ему казалось, что комната пропиталась запахом горелого зэковского имущества. Вероятно, так пахло в аду. Тихонов представил себе, как выглядела бы книга Иова в русском варианте.

«1.7. Товарищи, товарищи, что же это делается, что это делается такое.

1.8. Взяли, посадили, не разобрались никто ничего, не рассмотрели ничего.

1.9. Потом объявляли взыскания, все время объявляли взыскания ему.

1.10. Теперь, когда сгорело, он виноват, а ведь все знают, что они сами подожгли.

1.11. Алтынов, Алтынов, все виноват Алтынов. Я знаю, он мне писал, что это все Алтынов, все, что выделяли, он расхищал, и он же у родственников вымогал.

1.12. Они вымогали с родственников за все — за телефонный звонок, за свидание, за посылку вымогали.

1.13. Что же это делается такое, товарищи, или никто уже не видит ничего.

1.14. Они сами подожгли, чтобы только наружу не вышло, мне сын писал, они за это сына.

1.15. И я же должен теперь, вы слышите, я же должен теперь.

1.16. Товарищи, товарищи, что же это такое.

1.17. Еще когда был ребенком, все время клеил фанерные корабли».

Тихонов понимал, что ему не следует выдумывать про себя эту книгу перовского Иова, но иначе он сошел бы с ума. Савельеву он обрадовался как родному. У него появился предлог выгнать Блинова. В деле Блинова нельзя было разобраться, мимо таких вещей можно было только проходить, стараясь не оглядываться. Они засасывали. Некоторые люди, хорошо знакомые репортеру Тихонову, не удержались и всосались таким образом — кто в помощь заключенным, кто в лечение больных детей, кто в раздачу сирот; невинный поиск смысла обернулся такой жизнью, в которой задуматься о смысле было уже некогда, то есть вопрос в принципе решался, но так же, как головная боль излечивается гильотиной.

— Я вам позвоню, — сказал он Блинову.

— Да я сам зайду, что вы будете беспокоиться…

— Нет, я позвоню, — железным голосом настоял Тихонов. Но внешность у него была неубедительная, малый рост, круглая голова, очки, — и ясно было, что Блинов придет уже назавтра и будет так ходить долго.

Савельев уселся и собрался рассказать про сигналы, но Тихонов его заговорщически прервал.

— Тсс, — сказал он. — Сейчас вернется.

— Кто?

— Этот. Они никогда с первого раза не уходят.

И точно — Блинов вернулся еще дважды, оба раза порываясь начать сначала — ему все казалось, что Тихонов не услышал, не захотел понять главное. После его второго ухода выждали минут пять.

— Ушел, — сказал Тихонов. — Рассказывайте.

Савельев рассказал про сигналы и обещал дать записи, чтобы их выложили на сайте «Глобуса».

— Интересно-то интересно, — сказал Тихонов. Он нравился Савельеву, потому что совсем не выделывался. У журналистов желание понтоваться проходит быстро, если только они не спиваются в писатели. — Но вот честно, Игорь, — если вы, допустим, спросите меня… Я не очень трусливый человек в принципе. Но заплатите вы мне миллион — я не полезу в «Инновационную Россию».

При всей своей аполитичности Савельев не удивился. Он готов был услышать что-то подобное. «Инновационная Россия» была не та сила, чтобы иметь с ней дело, даже если оно сводилось к спасению от голодных медведей.

ИРОС, как называла она себя (будто бы по созвучию с древнегреческим «герои»), была партией долгожданных хунвейбинов, на которых не потянули ни «Наши», ни «Молодогвардейцы», ни прочая шушера. Эти собирались не на Селигере, а на Валдае, как одноименный клуб. Попасть на их сборища не могла даже пресса, проваренная в кремлевском пуле до последней степени подлости. Сведения о них не публиковались, а разглашались, не распространялись, а просачивались, не навязывались, а дозировались. Спонсировал их глава крупнейшей монополии, не будем называть имен, седовласый голубоглазый знаток пяти языков, включая два древних, образцовый славянин, заставивший всех женатых сотрудников своей корпорации креститься, венчаться и поститься. После дискуссий об инновациях все предавались боевым искусствам. Ездили туда не прыщавые недоучки, а продвинутая молодежь плакатной внешности; обсуждалась не борьба с врагами, а стратегические планы. Единственный репортаж со съезда ИРОСа — проходил он, в виде исключения, в Москве, — прошел по «Вестям-24» и занял три минуты. Ясно было, что пришли люди, не любящие шутить, молодые технократы умеренно-нацистских взглядов, осуждавшие Сталина разве что за избыток сентиментальности. Все они, в отличие от прежней неокомсомольской мелкоты, считались профессионалами. Их называли то движением, то партией, но в парламент они не торопились. Называли их также иродами — после статьи Крошева «Инновационная Родина», — но Крошева в двух шагах от дома, в центре, на людной улице избили так, что ИРОС перестали трогать. Богатейшие люди страны жаждали вписаться в их ряды, но брали с разбором. Говорили, что Стахов (которого Перельман называл недосягаемой величиной) и Глобушкин (единственная русская Нобелевка по физике за последнее десятилетие) читали лекции иросам на Валдае, а престарелый историк наших космических прорывов Жабин намекал в «Комсомолке», что в ИРОСе собралась чуть не вся элита советского Байконура. Теоретиком ИРОСа считался Гаранин, автор трехтомной «Геополитики», от которой в ужасе стонали все его бывшие коллеги по истфаку; стонать-то стонали, но дружно признавали, что Гаранин — голова, полиглот, переводчик с латыни и урду, а в свободное время — живописец, предпочитавший рисовать древних воинов в подробном вооружении. О его коллекции ножей ходили легенды. Он был высок, аскетичен, безупречен.

Среди всеобщего балагана последнего пятилетия ИРОС была единственной обещанной силой, внятно представлявшей себе будущее. Страна рисовалась ей гигантской шарашкой, где работали прикормленные интеллектуалы, большинство с идеями; секретным подотделом ФИАНа, где изобретают сверхбомбу, попутно укрощая термояд; мировое господство не обсуждалось — оно предполагалось. Подразделения «Инновационной России» плодились по городам-миллионникам, в Новосибирске на нее молились, и если над Сколковом не измывался только ленивый, к ИРОСу всерьез относились даже те, кто при слове «геополитика» крутил пальцем у виска. Там собрались хоть и больные на всю голову, а профессионалы, — и Дыбенко на РСН уже сказал, что если они так хорошо понимают в своих областях, чем черт не шутит, может, и в политике разберутся? Лахнин не подтверждал, но и не отрицал членство там. Медведева, шептали в кулуарах, туда не приняли.

Савельев всего этого не знал, но чувствовал ауру, и аура была нехорошая, примерно как у Анненербе, как если бы там, против обыкновения, признали ядерную физику.

В Перове, когда ближе к выборам здесь все в той же обстановке дозированной секретности создали отделение ИРОС, во главе его оказался Дронов, которого почти никто не видел. Его якобы прислали с самого верху. Говорили о возможной реставрации, расконсервации и полной модернизации Перовского турбинного завода, а самые доверчивые — о Перове-60 с его изделием номер раз, как звали его между собой перовцы; как звали его в Перове-60 — не знал никто, потому что до таинственного города никто из них не доехал. До него, по слухам, надо было сутки добираться пешком либо двое суток в обход, оплыв крюк по реке Бачее на моторной лодке, и то бы внутрь не пустили; вообще он был как Китеж — где-то есть, но никто не видел, впускают только праведников. В Перове-60 был один радиолюбитель, но о секретном Савельев не спрашивал, а мужик не распространялся. Раз только сказал, что скоро все повернется к возрождению, — но в стране, в мире или в масштабах Перова-60, не уточнял. Как бы то ни было, нужда в изделии номер раз настала снова, и это бросало кровавый отсвет технократической зари на все затеи Дронова, включая баньки.

— Я думаю, Игорь, вам не надо про эти сигналы никому говорить, — предложил Тихонов.

— Сговорились вы, что ли? — обозлился Савельев.

— А кто еще? — Тихонов сразу насторожился, потому что от ИРОСа ничего хорошего не ждал.

— Я в МЧС ходил, — неохотно признался Савельев. — Предлагал выехать им.

— А они?

— Изучили, сказали — аберрация. Но я же слышу, какая там аберрация!

— Ну и правильно. Я, знаете, — Тихонов картинно огляделся и понизил голос. — Я думаю, что так им и надо. Очень хорошо, что они пропали. Мысль же материальна, так? Слишком много народу им пожелало «Пропади ты».

— Но там люди! — крикнул Савельев. — Давайте их спасем, а потом будем разбираться…

— Игорь, — внушительно сказал Тихонов. — Там ищут спецы — не чета нам. И если они ничего не могут найти, то ваши сигналы — ошибка приборов, игра воображения, не знаю. Не надо про это писать. Я чувствую.

— Не будете, значит? — спросил Савельев, поднимаясь.

— Да погодите, куда вы сразу. Дайте послушать еще раз.

Тихонов взял флешку и долго, по три раза переслушивал сигналы.

— Давайте знаете как? — предложил он наконец. — Давайте на сайте, а там посмотрим. Ни к чему это не обязывает же. Пускай обсуждают, думают. Вдруг так кричит местная птица или дикий зверь, или все это правда, и тогда надо дать народу шанс, нехай спасает. Я сейчас к себе с флешки перепишу… Кстати, — он заговорил уже серьезнее, — вы мне можете дать слово, что это не ваш розыгрыш? Вы же не меня, а газету подставляете!

— Честное благородное слово, — торжественно сказал Савельев. — Да и смысл? Я же не для себя…

Хотя это, если вдуматься, было верно лишь наполовину.

Нет смысла описывать шквал непрошеных советов, язвительных комментариев и личных выпадов, который обрушился на Савельева сразу после публикации тихоновской статьи на сайте «Глобуса» 24 сентября со стандартным редакционным постскриптумом типа «ни за что не отвечаем, но мало ли». Свой брат радиолюбитель на тихом, никому не ведомом форуме в худшем случае высказал бы осторожное сомнение, но тут все были специалисты, в жизни не видавшие рации, и кто такой Савельев — они понятия не имели. В результате он за три часа огреб три сотни обвинений в полной своей несостоятельности, авантюризме и стремлении к дешевой славе. Савельев никогда не питал иллюзий насчет сетевой публики и человеческого рода в целом, но тут он завелся. Ему сообщили, что голоса поддельные, запись монтирована, а рация на самолете неизбежно сломалась бы при падении, потому что как же иначе? Набежали люди из Москвы, достоверно знающие, что медведей вокруг Перова нет. Казачий атаман Сыропяткин, держатель бензоколонки в Новохоперске, сообщил тут же, что никаких атаманов в Перове нет, поскольку они не признаны Большим кругом Всевеликого войска Донского, а если бы и были, то давно разогнали бы всех медведей и жидов. Далее обсуждение перешло на жидов и проблемы незаконной миграции.

На радиолюбительском форуме к сенсации отнеслись сдержаннее, но тут забила тревогу областная молодежная газета, срочно перепечатавшая савельевское сообщение и выложившая сигналы на свой сайт. Провисели они там недолго. Уже на следующий день главный перовский эмчеэсник авторитетно разъяснил, что рация на «Ан-2» неизбежно разрядилась бы в ближайшую неделю, что Савельев — известный городской сумасшедший, а местные поисковики сделали для обнаружения самолета все возможное, но они не боги. Клеветы насчет городского сумасшедшего Савельев не стерпел и, наскоро закончив прием больных, отправился в «Глобус».

Там его ждало зрелище в высшей степени странное. Тот самый поисковик, который так пренебрежительно отнесся к его сигналам, лично проводил общее собрание в кабинете главного редактора. Туда же вызвали и Тихонова, а Савельева не пустили. Он прождал два часа в приемной, пока перепуганные сотрудники не начали расходиться. Поисковик, выходя из кабинета, увидел Савельева и отшатнулся.

— Так, — сказал он, багровея, — виновник торжества. Прошу к нашему шалашу.

Он по-хозяйски распахнул редакторскую дверь и запустил Савельева в тесный кабинет, где, казалось, все еще витали вдоль стен флюиды разноса.

— Любуйтесь, — сказал поисковик. — Сам пришел.

— Я, собственно, — начал Савельев, но не знал, как продолжать. За два часа сидения в предбаннике он мысленно произнес несколько возмущенных монологов о том, как недопустимо обзывать честного человека, кандидата в мастера и безупречного специалиста, городским посмешищем, но тут он наткнулся на безумный, умоляющий взгляд редактора и понял, что заварившаяся каша серьезней личных амбиций.

— Ты, собственно, — передразнил поисковик с такой злобой, что Савельев окончательно перестал что-либо понимать. — Глядите на него. Он всех нашел. Голодные медведи. Ты знаешь, радийщик гребаный, какие ты вообще нажал кнопки? Ты понимаешь, кто теперь сюда поедет?

— Не понимаю, — сказал Савельев, чувствуя, что у него предательски задрожало веко.

— Ты… — прохрипел поисковик и задохнулся. — Тебе сказано было вообще рот не открывать?

— Но там люди, — попытался объяснить Савельев.

— Люди! — заорал поисковик. — Если там люди, то значит, так надо, дерево! Понял ты? Тебе почем знать, зачем там люди, ты вообще кто такой? Мутить тут! Ты принял херню на своем пылесосе, теперь в Москве на ушах стоят! Специалисты искали, не нашли, добровольцы искали, не нашли, теперь ты, рыло! Мышь бежала, хвостиком махнула! Люди ходили, штаб работал, одних облетов было сколько! В тех краях, где колхоз твой бывший, сейчас от людей не протолкнешься, грибники, ягодники. Если б там кто был или что лежало, они бы сто раз нашли. По рекам рыболовы сидят, что, не нашли бы? У меня спасатели три недели искали: не спали, ходили, летали, не ели, не пили вообще! Теперь добровольцы пойдут, нах, за каждого мне отвечать, нах, руки-ноги поломают, нах! Я лично, лично буду следить, чтобы тебя освидетельствовали. Я весь психдиспансер к тебе пришлю. Я посмотрю еще у тебя наркотики. Гнида. Услышал он. И этого вашего, — он обратился к редактору, — вашего Тихонова этого, я тоже прослежу, чтобы духу его! Чтобы он сапожником тут не мог устроиться! И если еще хоть слово про это… еще хоть звук мне про этот самолет! Я этот ваш глобус, — он схватил с полки символ редакции, изготовленный из уральских самоцветов, — этот ваш глобус я засуну так, что десять человек не выковыряют! Поняли? А тебе, — снова обратился он к Савельеву, — я рацию твою туда же, и если ты еще кому-то… понял? Пошел вон отсюда! — И Савельев, покорно, словно под гипнозом, покидая кабинет и ничего не поняв во всей этой безумной словесной пурге, успел заметить, как главный бросает под язык таблетку нитроглицерина.

Просто так уйти после этого феерического разноса было нельзя. Савельев пошел к Тихонову, который спокойно, даже меланхолично освобождал рабочее место от следов своего пребывания. Коллеги занимались своими делами, стараясь не смотреть на зачумленного.

— Вас что… погнали? — не веря глазам, тихо спросил Савельев.

— Слава богу! — с трагической бодростью отвечал Тихонов. — Сам бы долго еще терпел, а тут хоть какая-то перемена в жизни.

— Это все за сигналы?

— А за все. — Тихонов выгребал из ящиков старые письма, отложенные для ответа или командировки, да так и забытые; в любом редакционном столе этого хлама завались. Вообще, когда начинаешь освобождать рабочее место, всегда немного репетируешь собственную смерть и разбор завалов, которые от тебя останутся: жалкие вещи, лишенные всякой ценности, хранимые бог весть для чего инструкции, квитанции, записки, — в такие минуты с особенной остротой понимаешь, что вся твоя жизнь была процессом накопления мусора, стружки, которую ты снимал с неведомой детали, но теперь станок умолк навеки, и что ты выточил? Тихонов был настроен меланхолически. Он сам не ожидал, что увольнение из «Глобуса» произведет на него столь странное впечатление. Не было ни тревоги о будущем трудоустройстве, ни злобы на главного, который с таким необъяснимым испугом выстлался под рядового силовичка, — а только легкая озадаченность от ничтожности итога, который внезапно пришлось подводить. Тихонов проработал тут три года, и от всех этих лет осталась куча никому не нужных заметок да несколько десятков чужих писем с безграмотными воплями о помощи, на которые он собирался отреагировать, в душе отлично зная, что ничего сделать не сможет. Он только не решил еще для себя, всякая ли журналистская карьера так бессмысленна или лично ему так не повезло; а может, и любая жизнь с правильной точки зрения выглядит так же, и нечего ерепениться. Он сейчас как раз становился на эту правильную точку зрения.

— И вы уходите?

— Ухожу. Пойдем выпьем, — сказал Тихонов, хлопая Савельева по плечу. — Ты теперь псих, я безработный, терять нечего.

— Ничего не понимаю, — в пятый раз повторял Савельев за столом кафе «Настоящие пельмени» в ста метрах от редакции.

— А и понимать нечего, — объяснял Тихонов. — Они не нашли самолет. Ты лишний раз привлек внимание. Его вздрючили. Он пришел разбираться. Ты сам подумай. Как они будут искать? Тут «Боинг» пропадет, «Титаник» пропадет, и не найдут. В село Дристалово упала атомная бомба — хлюп, чпок! Они думали, не будет села Дристалова, а не будет атомной бомбы. И чего ему теперь делать? Он пошел редактора вздрючил. Кто крайний? Тихонов крайний. Пошел нах, Тихонов. Назавтра все забудут.

— Но так нельзя, — говорил Савельев, с некоторым ужасом смотря, как Тихонов распечатывает вторую бутылку «Зеленой марки». — Ты им должен теперь доказать.

— Что я им могу доказать? Ты сам-то веришь, что там сигналы?

— Верю я или нет, это не вопрос. Сигналы есть — они должны искать. Я не выдумал же. Он должен понимать.

— Он понимает, что ему по голове прилетело, — говорил Тихонов, криво ухмыляясь. — Ничего другого он не боится. Может, там правда всех медведи съедят, и ему ничего не будет. Но кого он может найти? Тут надо обшарить две Франции. Кто вообще знает, куда они спьяну полетели? А ты ходишь, будоражишь, теперь перепечатали. Ему надо?

— А что там люди живые мучаются, это никому, да? — спрашивал Савельев. Он почти не пил, но, как часто бывает в компаниях, опьянение собеседника распространялось и на него — он начинал говорить рублеными фразами и даже размахивать руками. — Что там женщина, может быть, умирает, ему ничего, да?

— Этой женщине туда и дорога, — доверительно сказал Тихонов. — Это такая женщина, что сама медведя съест. Записалась в ироды, теперь не вякай.

— Но тебя никуда не возьмут теперь!

— Куда-нибудь возьмут. — Тихонову и самому уже казалось, что все уладится. — Надо было, чтобы меня кто-то выпихнул из этого болота. Так что большое тебе человеческое спасибо, без шуток говорю.

— Я все равно соберу экспедицию, — сказал Савельев после паузы. — Ты как хочешь, а я с клеймом тут ходить не буду. Меня люди знают, в конце концов. Как они пойдут к врачу, если он городской сумасшедший?

— Плевать им, они вон к шаманам ходят. Мочу пить.

— Ну и радио у меня. Нет, я не буду. Я психом жить не могу. Я поеду и найду, и они увидят.

— Чего? — спросил Тихонов. — Куда ты поедешь? Сентябрь кончается, а ты в тайгу? МЧС не нашло, а ты найдешь?

— Они не верят, а я слышал, — повторил Савельев твердо. — Я знаю, где искать, а они нет.

— Ага. Ты знаешь, МЧС не знает, ты им найдешь медведей.

Разногласия эти возникли потому, что атмосфера «Настоящих пельменей» действовала на собеседников по-разному. Для Тихонова тут был дом родной, место традиционных редакционных попоек, при каждой редакции — провинциальной, да и московской, — есть забегаловка, куда все ходят сначала из-за территориальной близости, а потом в силу традиции, сплачивающей коллектив при отсутствии внятной цели и собственного лица. Чем тошнотворней эта забегаловка, тем родней. На всех, и особенно на завсегдатаев, тут орут, но и это кажется им чем-то родным, почти домашним. В «Настоящих пельменях», где пахло битками, растворимым кофе с молоком и прокисшим пивом, и ко всему этому еще примешивалась тушеная капуста, — Тихонову было уютно, и ему уже казалось, что все образуется: атмосфера привычной невыносимости всегда его грела, и от намерения радикально изменить свою жизнь ничего не оставалось. Устроится, а то еще главный остынет, а то еще он придумает радиопрограмму, и не придется никуда переезжать, и вообще из «Глобуса» регулярно кого-нибудь выгоняли, и все возвращались, потому что деваться было некуда. Савельев, напротив, никогда по таким забегаловкам не ходил, ему все здесь было отвратительно, начиная с осклизлых битков и кончая настоящими пельменями трех видов — с картошкой, сыром и в конце концов мясом; ему казалось, что все это — запах тушеной капусты, плохого пива и безнадежно нудных людей, ходящих сюда, — и есть дух настоящих пельменей, что все они тут настоящие пельмени, включая неплохого Тихонова, и что в этих пельменях утонет теперь вся его жизнь вместе с профессиональной репутацией. Ему надо было любой ценой вырваться отсюда, и лучше бы подальше, в таежную экспедицию, в колхоз имени Шестидесятилетия Октября, где его наверняка ждали полная реабилитация, триумф и Марина Лебедева.

— Это же не на месяц, — сказал он. — Это доехать туда, прочесать район и обратно.

— А ты знаешь, где колхоз-то этот? Его небось уж нет давно.

— Если они сказали, значит, есть.

— И как добираться?

— Найду, как добираться, — огрызнулся Савельев.

У Тихонова в этот момент как раз наступила стадия так называемого второго энтузиазма, то есть краткая вспышка бодрости и жажды деятельности — которая и разрешается обычно тем, что берут еще одну.

— Слушай, — сказал Тихонов. — А чо, если я с тобой туда… в экспедицию? Репортаж сделать?

Савельев обрадовался. Он не очень представлял, кого позвать с собой, а объективный летописец ему не помешал бы.

— А давай, — сказал он. — Тебе все равно делать нечего. Найдем, напишешь, они к тебе на карачках приползут.

— А правда, — восхитился Тихонов. — И в Москве напечатают. Но только ты смотри, мы обязательно должны найти. Если не «Ан», так хоть кого-то.

— А давай! — снова воскликнул Савельев. И еще минут десять они уговаривали друг друга, что обязательно должны поехать вместе, причем каждый был в душе уверен, что второй к утру передумает. С этой мыслью они и разошлись — Тихонов поехал к девушке Жене, которая всегда его понимала, а почти трезвый Савельев отправился в свой гараж, где ему надлежало все обдумать.

Сигналов в эту ночь не было.

К собственному удивлению, они встретились опять — утром Тихонов позвонил радиолюбителю и сказал, что идея экспедиции кажется ему все более привлекательной. Делать ему теперь было и вправду нечего, и Тихонов, как всякий человек, внезапно выпавший из рутины, чувствовал тревогу и тошноватую пустоту.

— Кого брать будем? — спросил он Савельева, когда они уселись в те самые «Пельмени».

— Врач есть, — сказал Савельев. — Это я.

— Но ты ж не универсал.

— Я хирург, этого хватит.

— Ладно. У меня один парень есть, — Тихонов в своей манере таинственно понизил голос, — Леша Окунев такой. Он блогер, но это ладно. Вообще он благотворитель по жизни. Дети-сироты, инвалиды, все такое. Неравнодушный очень человек, — добавил он с явной антипатией. — Но вообще нормальный. Он пойдет.

— Турист еще у меня есть, — вспомнил Савельев. — Настоящий. У него клуб свой, «Первопроходцы».

— Славянский? — спросил Тихонов. — Так я знаю их. Дубняк?

— Дубняк, да.

— Ты что, — сказал Тихонов. — Он же на всю голову.

— Да нормальный он!

— Он всех достанет, я тебе точно говорю. Он мне интервью неделю заверял.

— Ну, — сказал Савельев, — там-то он не будет тебе заверять интервью. Там он будет тебя учить палатку ставить и в тайге ориентироваться.

— В тайге я без него сориентируюсь, — отмел сомнения Тихонов, входя в период первого энтузиазма.

— Не думаю, — осторожно возразил Савельев. Он подумал вдруг, что один человек ему будет там совершенно необходим — его собственный племянник, сын старшей сестры, третьекурсник Уральского универа Валя Песенко, с ударением на втором слоге, но все его, разумеется, дразнили просто песенкой. Он специализировался на изучении местного фольклора, знал систему тайных древесных и наскальных знаков, которыми пользовались манси, и написал пару статей об их верованиях. У него была даже идея, что племена Северного Урала — последние хранители подлинной шаманской традиции, потому-то здесь и пропадают так часто тургруппы, самолеты и целые малые города. Но прок от Вали был не только в этом. Савельев не очень любил общаться с людьми, но понимал их. Он знал, что ему нужен энтузиаст. Дело было даже не в том, что Дубняк сразу станет лидером и захочет увести экспедицию в совершенно другом направлении — куда-нибудь к болотам или водопадам, к ведомым ему одному таинственным и опасным местам, а на Валю Песенко можно будет все-таки опереться, чтобы простым большинством ограничить дубняковские планы. Дело было в тайном психологическом расчете: из всех предполагаемых участников Валя был единственным, кто мог придать всей этой авантюре дух радости и бодрости. Его ничто не смущало, он был добр и чист, как дитя, и очень любил Савельева, воспринимая его не то как отца — сестра растила его в одиночку, — не то как старшего брата. Валя наверняка будет уверен, что все получится, а Савельев был в этом вовсе не уверен, потому что вообще обходился без иллюзий. Валя был тот луч света, без которого в тайге, да еще осенью, никуда не денешься. Савельев редко ходил в тайгу и презирал туризм как пустую трату времени, но представлял себе, с какими трудностями эта трата сопряжена.

— Ну нормально, — сказал Тихонов, выслушав соображения насчет фольклориста. — Ты, я, Окунев, Дубняк и этот твой парень.

— С Дубняком я сам поговорю, — предложил Савельев.

— Да ради бога. Я с ним однажды неделю говорил, мне хватило.

Дубняк, против ожиданий, согласился легко. Савельев опасался, что у него найдется тьма экстремальных дел, а может, он опять набрал свою секцию славянского туризма и два раза в неделю преподает в спортзале ближайшей школы, обучая неофитов вязанию тройных узлов и лазанию по канату с нагрузкой, — но он горячо ухватился за идею таежного поиска.

— Читал я, — сказал он еще до всяких объяснений. — Чушь, конечно, но проверить надо.

Савельев долго, несколько занудно рассказывал ему, почему не чушь, но Дубняк не вслушивался. Незадолго перед тем он в очередной раз поссорился с бывшей ученицей, с которой пытался создать семью, потому что никак не желал признать безнадежность этих попыток. Дубняку нужна была невозможная жена, обладательница взаимоисключающих качеств: покорная, гордая, суровая, всегда готовая к походам и к заботе о нем, исчезающая по одному его намеку и появляющаяся при первой необходимости, еще до зова. Ему нужен был, вообще говоря, дух, обретающий плоть лишь при особой необходимости, — но ни одна ученица (он сожительствовал только с ученицами) не могла угадать, когда исчезать и появляться. Дубняк ненавидел комфорт — но мечтал о ежедневной заботе; не переносил одиночества — и не терпел общества. Видимо, поэтому оптимальной средой для него был поход, где все терпели друг друга по необходимости: вне тайги около него не мог удержаться никто. Сейчас ему надо было срочно отвлечься от новой домашней драмы, и он с радостью ухватился за идею Савельева.

Благотворитель, блогер и волонтер Окунев, успевший засветиться и в Камске, и на лесных пожарах 2010 года, и на всех наводнениях в родной области, сначала вдруг заартачился. Ему не хотелось спасать иросовцев, его не волновала судьба самолета, он не любил осеннюю тайгу, да и в другие времена года она его не вдохновляла, — но у него как раз сорвался вылет в Африку, куда он совсем было собрался в составе международного волонтерского отряда: гражданская война в Танзании внезапно обострилась до того, что туда перестали пускать наблюдателей. Тайга — плохая замена Африке, но делать Окуневу было нечего, и он согласился. Тихонов соблазнил его всероссийской славой.

Что до Вали Песенко, его и уговаривать не пришлось: по его представлениям, дядя отправлялся в те самые края, где в 1958 году при необъяснимых обстоятельствах погибла группа Скороходова. Семерых нашли, двоих сверхъестественная сила порвала так, что не осталось и клочьев. Что это было — внезапный приступ коллективного безумия, лавина, встреча с беглыми зэками или иностранным диверсионным отрядом, — спорили до сих пор; детали не желали складываться в общую картину. От руководителя группы остался хоть блокнот, выброшенный почему-то под кедром. Его ближайший друг лежал под тем же кедром — судя по характеру травм, он упал с большой высоты. Прочие участники лыжного перехода в честь запуска очередного спутника Земли лежали кто где, кто с пулей в голове, кто со следами долгой борьбы с неопределимым противником, кто безо всяких внешних повреждений, один со снятым скальпом, другой со сломанными ребрами, и отчего-то ужасней всего была мысль о Шухмине, исчезнувшем бесследно: то ли он сам все это с ними проделал (но как? не скальпы же он снимал с них, единственный медик среди восьми строителей?!), то ли предполагавшийся многими взрыв вакуумной бомбы испепелил его на месте. Валя не терял надежды отсортировать артефакты, оставленные поисковиками, от личных вещей группы Скороходова и бесконечно изучал открытые ныне тома засекреченного на полвека уголовного дела; он знал, что рано или поздно попадет на Тур-гору, на склоне которой погибла скороходовская группа, и немедленно почует благодаря врожденной эмпатии, что тут, собственно, приключилось сорок пять лет назад.

Дубняк три дня составлял список необходимого оборудования и закупал недостающее на свои и савельевские средства; как Савельев ни торопил — ничто не заставило бы его вый-ти в осеннюю тайгу без пятидесяти килограммов снаряжения. Добираться до колхоза имени Шестидесятилетия Октября предстояло сначала поездом, затем автобусом, а потом пешком, три километра по проселочной дороге, пришедшей, должно быть, в полную негодность. Выход они наметили на двадцать восьмое. В ночь накануне старта Савельеву не спалось, и он снова вышел в эфир, скользя по частотам в напрасной надежде вновь услышать что-нибудь путеводное. На частоте 147,26 внятный и сиплый мужской голос неожиданно сказал:

— Никогда вы не придете, никогда не найдете. Ах, тьма, тьма, какая судьба.

Савельев долго еще вслушивался и сквозь шорох разобрал женское, такое же безнадежное:

— Чтоб ты проклят был, гад, и я, дура, с тобою.

Русский человек собирается в путь неохотно и медленно. Не путь пугает его, а миг перехода от состояния оседлости к состоянию странствия. Отчасти это связано с погодой, которая редко бывает хороша, а отчасти — с изначальной инерционностью: русский человек по преимуществу домосед, а странствовать он выходит, когда жизнь выгоняет. Уходить из дома — ничего хорошего.

Зато когда инерционность преодолена и пошел он по маршруту, его уже не остановить. Русского человека вообще остановить трудно. Вот они идут, русские люди, надев рюкзаки, неся две палатки — двухместную и трехместную, посуду, термомешки, горелку с топливом, запас лапши на трое суток и четыре банки тушняка; у одного из них охотничье ружье и два ножа, у другого переносной пеленгатор личной сборки, состоящий из антенного блока, процессора диаграмм, блока усреднения и кое-чего еще, о чем непрофессионалу незачем знать. Савельев уверял Дубняка, что брать палатки не нужно, должно же в колхозе быть жилье, но Дубняк исповедовал славянский туризм, а это целая философия. По мысли Дубняка, славяне изначально были туристами, а не унылыми домоседами, странствовали, останавливались в хороших местах, а когда надоедало — шли дальше. В славянском туризме главное — предусмотрительность: все надо носить с собой, потому что жизнь в этих краях состоит из крайних случаев. Дубняк считал, что таскать на себе палатку и термомешки в любом случае благотворно. Он был гением этого дела. Никто лучше его не уложил бы сотню угловатых предметов в единственно возможном порядке, чтобы все застегнулось и ничто не терло спину; никто быстрей его не развел бы костер и не снарядил бы, если потребуется, капкан из подручных материалов. В то, что колхоз имени шестидесятилетия еще обитаем, Дубняк не верил. Как-никак он много ходил по окрестностям Перова.

Погода благоприятствовала, по перовским меркам осень была почти золотая — плюс десять и мутноватое солнце на бледно-сером небе. Они легко прошли пешком три километра от Черноярья до Храпова, сразу за которым, если верить карте, начинались колхозные владения. Никто не встретился им на разбитом проселке, но местность отнюдь не выглядела запущенной: Валя Песенко предполагал, что сразу за Храповом начнется тайга, та уральская редкая болотистая тайга, по которой не пройдет никакая техника, — но хоть колхоз и значился ликвидированным с 1961 года, по сторонам дороги виднелись распаханные поля, скошенные луга, а через час пути наконец появились и люди. Десяток колхозников в одинаковых темно-коричневых куртках, почти сливаясь с местностью, собирали картошку на подходе к деревне Каргинское, где в оны времена размещалось правление. Савельев на всякий случай засек время: первый контакт с местными жителями состоялся в 15.43, и люди в темно-коричневом были им не рады.

— Граждане! — крикнул Дубняк. — Мы поисковики из Перова, ищем упавший самолет! С него пришли сигналы, что он где-то у вас!

Колхозники молчали, странно переглядываясь. Наконец навстречу экспедиции шагнула иссохшая женщина неопределенного возраста и медленно, словно с трудом припоминая, произнесла стихотворное приветствие:

— Кто к нам пришел, тому мы рады, войди ты, если добрый гость, а кто не добрый гость, не надо, свою сюда не надо злость.

Валя Песенко, собиратель фольклора, был потрясен. Тихонов насторожился, ему все это сразу не понравилось.

— Мы добрые гости, — с широкой волонтерской улыбкой сказал Окунев, но чувствовалось, что и ему не по себе. Как всякий истинный волонтер, он плохо думал о людях и сразу заподозрил тут поселение монстров. — Это колхоз Шестидесятилетия Октября?

Поселяне опять переглянулись.

— Вот председатель приедет, он скажет, — пообещал со смутной угрозой мужик в тюбетейке. Гастарбайтер, догадался Окунев, неужели и здесь гастарбайтер?

— Когда приедет? — спросил Тихонов. Подойти к колхозникам поближе он не решался.

— Он вечером приедет, — сказала женщина лет тридцати и попыталась даже улыбнуться. — Вечером. Спектаколь будет.

— Спектакль? — переспросил Тихонов, ничего не понимая.

— Представление, — подтвердила колхозница. — Я буду представлять.

Прочие посмотрели на нее с осуждением, и она умолкла.

В уме Окунева мелькнула догадка столь парадоксальная, что он не стал ею делиться, а напрасно.

— Тут самолет не падал у вас? — спросил Савельев.

— У нас не падал, — ответил рослый, квадратного сложения парень, все это время рассматривавший гостей с крайним недоброжелательством. — У других пусть падает, у нас никогда не падает. Ходят, проверяют. У нас ничего тут не бывает.

— А можно нам хоть в правление пройти? — впервые заговорил Дубняк. Все это время он пристально изучал колхозников издали, поскольку лицо одного из них — плотного дяди, по самые глаза заросшего бородой, — показалось ему знакомо, но в такие совпадения он не верил.

На этот раз темно-коричневые переглядывались особенно долго, но наконец старик в тюбетейке подошел к экспедиции.

— Я поведу, — сказал он Дубняку, угадав в нем старшего. — Но вы паспорта сдайте.

Все нехотя достали документы. Тихонов буркнул под нос «С какой стати?» — но сдал паспорт, как все. Не просматривая их, старик сунул все пять паспортов во внутренний карман куртки и пошел во главе поисковиков. Прочие колхозники постояли, глядя им вслед, и вернулись к работе. Работали они удивительно вяло, неумело, словно после долгой спячки — эта мысль явилась оглянувшемуся Окуневу. Студенты на картошке, и те собирают бойчее. Впрочем, откуда у колхозников бодрость? Идиотский подневольный труд, как его ни зови.

— Так это колхоз имени шестидесятилетия? — спросил Савельев.

— Это Иерусалим, то есть Имени Евгения Ратманова Усадьба Счастья Лишенных Имени, — с нехорошей серьезностью сказал старик в тюбетейке, и четверо из пяти подумали, что они сошли с ума, зато Окунев, чьими глазами мы станем глядеть на эту первую остановку, понял, что догадка его верна и что надо бы им поворачивать, да поздно.

Леша Окунев от природы не верил в государство, он родился таким, что всякая внешняя воля, хотя бы и самая благодетельная, была для него нестерпима, а поскольку детство его пришлось на девяностые годы, все вокруг подтверждало его детские предположения. Государство не собиралось защищать граждан, ничем их не обеспечивало, а полноценно передушить, чтоб не мучились, уже не могло. Оно висело на них, как ржавые кандалы. Силу Окунев еще мог уважать, а гниения не переносил. В десятом классе он вступил в партию УРА (Уральских радикал-анархистов), но покинул ее ввиду полной электоральной бесперспективности. Кроме того, он мало верил, что лидер партии Евгений Антонов, остроголовый человек в пенсне, способен будет самораспуститься и сдать все посты после, допустим уж немыслимое, прихода к власти. Окунев закончил уральский истфак, поучился в аспирантуре, ушел оттуда — поскольку узнал про Россию все, что его интересовало, — и принялся менять работы.

Строго говоря, все это была не работа — которая, по определению Бакунина, есть труд самосознающей души для общественного блага, но более для личного роста, — а приработок. Основным занятием Окунева было вытеснение государства из любых сфер, до которых оно пыталось дотянуться, — прежде всего из образования и медицины; теперь, к двадцати шести годам, он и сам затруднялся перечислить летние школы, православные и католические лагеря, кружки, семинары, клубы, в работе которых он поучаствовал. Он выезжал на все стихийные бедствия, спасал от пожаров и наводнений, два сезона поработал в движении ДеБа (дедушки-бабушки), возглавляемом московской студенткой Викой Кунгурцевой, но ушел из-за моральных разногласий: Кунгурцева разместила в Фейсбуке фотографии голой обгаженной старухи из дома престарелых в поселке Красная Крепь, после чего дом разогнали, директора уволили, а пенсионеров, сдружившихся было, раскидали по домам престарелых всей Тульской области. Окунев считал, что фотографировать и выкладывать на всеобщее обозрение голых старух не следует даже ради благой цели, а расформирование дома в Красной Крепи он благой целью не считал — тут была, по его мнению, классическая ситуация из «Защитника Седова», когда государство ради палаческих целей воспользовалось сигналом снизу. С врачом Тимашук, кстати, была та же история. На «врача Тимашук» Кунгурцева обиделась, а ведь Леша ей годился, она его хотела. Но Леше такие строгие столичные красавицы не нравились — он любил девушек попроще, принципов у самого хватало.

В странствиях по горячим, а точней — тлеющим точкам, по торфяным болотам, дымящим в июле, и поселкам, где трубы рвались при первых заморозках, Окунев открыл для себя совершенно иную Россию — не то чтобы подпольную, а параллельную. Она давно спасала себя, мгновенно координировалась, покрылась сеткой раздаточных пунктов, обзавелась тысячами активистов, делившихся в свою очередь на три категории. Первые были святоши, упоенные собственным подвигом, требовавшие абсолютной справедливости, а на деле — благодарности; эти не уживались даже с родителями. Отчего-то — Окунев боялся говорить вслух, отчего, — их особенно тянуло в медицину, к больным, увечным, обреченным, реже к бомжам, лучше бы тоже больным (здоровых бомжей, впрочем, не бывает). Эти отличались невыносимой экзальтацией и, кажется, тайной некрофилией. Вторые были любители экстрима, использовавшие бедствия как источник адреналина; этой корысти они не скрывали и были, в общем, приличные ребята — Леша причислял себя к ним, хотя, кажется, был к себе слишком суров. Третьи помогали потому, что не могли не помогать, и Окунев про себя называл их «провалившиеся». Живет человек, не делая ни зла, ни добра, что по нынешним временам и так немало, но судьба сводит его с больным ребенком либо брошенным стариком, и человек пропадает, ибо сделать ничего нельзя, а существовать по-прежнему он уже не может. Провалиться может не всякий, но тот, кого ничто не удерживает: все знают про больных детей и одиноких стариков, но всех удерживает семья, профессия, нетленка-эпохалка в компьютере, причем эпохалке грош цена и нужна она только для самооправдания; но есть те, кому зацепиться не за что, и сквозь лед быта, на котором мы все худо-бедно удерживаемся, они проваливаются в ледяное густое зловоние, которое, собственно, и есть жизнь, зачем же от этого прятаться. Благо тому, кто ходит по ее поверхности, словно посуху; нет никакой добродетели в том, чтобы проваливаться в выгребную яму, смрад которой ты никак не развеешь; никого не спасешь, а душу свою погубишь — это и есть то добро, от которого предостерегала одного молодого возлюбленного сама, скажем, Цветаева. Но вернуться обратно и жить, словно ничего не происходит, такой душе не дано, вот они и маялись, кидаясь в самые безнадежные ситуации. На глазах у Леши Окунева одна такая женщина — как обычно бывало, лет тридцати, — ударилась в помощь больным сиротам: мало того что сиротам, так еще и больным; потеряла на этом деле мужа, который сначала не одобрял ее увлечения, а потом стал злиться на бесконечные разъезды, запущенный дом, тоскливую муть в глазах жены, — и с легким сердцем, чувствуя себя глубоко правым, сбежал от нее, как от зачумленной, к ртутноглазой девушке без малейших признаков совести. Брошенная жена этого почти не заметила — она гробилась тогда, выхаживая тринадцатилетнего тяжелого эпилептика, нашла ему американских усыновителей, а когда запретили американское усыновление, эпилептик, к тому времени активно писавший в мордокнигу, громко обрадовался и заявил, что ни на что не променяет Родину; его немедленно обласкало «ЕдРо», а впоследствии усыновил губернатор. В публичном дневнике мальчик громко отрекся от благодетельницы, а ей написал прочувствованное письмо без знаков препинания — «Вы же все понимаете у меня нет другого шанса». И она, разумеется, все поняла.

Окунев тоже все понял, но у него быстро образовался профессиональный барьер: жалел он всех, но как-то вчуже. На путях волонтерства, благотворительности и прочего спасения на водах ему встречались всякие чудеса — например, Ратманов; но Ратманов давно исчез, и Окунев не думал, что им еще доведется свидеться.

Медицина еще не описала странный синдром, для которого характерны — всегда в связке — любовь к аббревиатурам, проповедям и телесным наказаниям. Может быть, чем-то подобным страдали идеалисты из числа большевиков. Сектант Тяпкин из Барнаула, народный поэт, часами наговаривал свои проповеди на магнитофон, а свою резиденцию в летнем лагере называл БАЛЕРИНА — Башня Летняя Резиденция Игнатия Начальника; народный поэт Давыдов создал ПОРТОС — Поэтизированное Объединение Теории Общенародного Счастья, — где совместно возделывали землю в Подмосковье, а нарушавших устав пороли с их полного согласия. Там предписывалось не просто писать стихи, но по возможности и говорить ими. Когда ПОРТОС разогнали — уж конечно, не из сострадания к поротым портосам, а из страха перед любым самостоятельным делом, — он получил землю под Харьковом, где дышалось повольней, и создал там поселение СПАРТА — Сельскохозяйственную Поэтическую Ассоциацию Развития Трудовой Активности. Свои поэтические советы людям будущего он издал в пяти томах, в поселении они рекомендовались к заучиванию наизусть.

Ратманов выглядел, конечно, адекватней народных поэтов, но в действительности был куда страшней. Леша впервые услышал его в летнем карельском лагере аутистов, куда несколько раз ездил педагогом. Там Ратманов спокойно рассказывал о проекте поселения для наркоманов, где их можно было бы лечить принудительно по методу «Города без наркотиков», и в этом не было ничего особенного, но экзальтированная питерская девушка стала ему возражать — дескать, Ройзман не лечит, а калечит, поскольку у него приковывают к нарам цепями. Тут глаза у Ратманова нехорошо засверкали, и он произнес громкий монолог о том, что у наркомана нет своей воли, души, имени, что у трех четвертей, а то и девяти десятых населения России нет своего ума, потому что страна жила в крепостничестве и не вышла из него; ясно было, что к обладателям ума и воли, потенциальным крепостникам, Ратманов причислял себя и не прочь был спасти тысячу-другую душ, привлекая их к возделыванию бесконечного российского пространства. Посмотрите на эту землю, говорил он. Обработана едва шестая часть, прочее зарастает мусором и бурьяном, — так же и народ, для которого крепостничество сегодня было бы спасением, коль скоро у людей нет собственной воли к жизни. Возьмите кредитных рабов — это хуже наркоманов: набирают денег, не думая, как расплачиваться, а потом вешаются, как у нас в Сызрани две идиотки, матери-одиночки, оставившие, между прочим, малолетних детей! И что вы будете делать с такими кредитными рабами, спросила экзальтированная, выкупать, может быть? А что же, и выкупать, согласился Ратманов. Деньги у меня есть (действительно были, он крупно поднялся на торговле машинами в девяностые, и нечто в его манерах наводило на мысль о братковском прошлом). Найду этим людям работу, научу любить искусство, а потом, глядишь, буду давать вольную — тем, конечно, кто докажет, что эта воля у них действительно есть. Спорить с ним никто не стал — не из особой деликатности, а скорей из экономии душевных сил; в поселении аутистов и так выкладываешься, а Ратманов, тоже своего рода аутист, был явно не из тех, кого можно переубедить. Окунев больше его не встречал, но хорошо запомнил. Теперь он видел, что у Ратманова все получилось. Он взял давно заброшенную землю в районе Перова, где можно было растить одни корнеплоды, и набрал таких же корнеплодных, темно-коричневых людей, избавив их от долгов, алкоголизма и свободы воли, а взамен получив крепостную власть. Окунев допускал даже, что эта власть была для него не самоцельна — хотя глаза у Ратманова при рассказе об этой утопии горели очень уж нехорошо; можно было поверить, что он и в самом деле радеет о благе Отечества, в котором большая часть населения не знает, что есть зло и что — благо. Но инстинктивное отвращение к этому насилию над чужой, хотя бы и почти отсутствующей волей в анархической душе Окунева было так сильно, что паспорт он отдавал с особенной неохотой.

Поселение Иерусалим состояло из пятидесяти рубленых домов, одноэтажных и однотипных, выстроенных на месте покинутой Каргинской. Поисковиков привели в приплюснутую, просторную и плоскую гостиницу — так называли здесь дом для новых.

— Людям же надо посмотреть сперва, — объяснил мужик в тюбетейке, назвавшийся Ратмиром. Таково было его новое имя — от старых все жители Иерусалима отрекались, подписывая купчую крепость.

— Сами приезжают?

— Кто сами, а кого хозяин приглашает, — нехотя сообщил Ратмир. — Меня привезли.

— И что, не могли отказаться? — спросил Окунев.

— Мог, почему ж. А куда мне было? Квартиру цыгане купили, отвезли в Алатарово помирать. Там хозяин нашел, сюда привез. А чего, живем, все есть.

Около некоторых домов копошились ребятишки с самодельными игрушками — большей частью с завернутыми в тряпки пластиковыми бутылками из-под минералки. Это были, надо полагать, куклы. В конце улицы человек десять достраивали деревянное здание с колоннами, похожее то ли на усадьбу обнищавшего барина, то ли на сельский клуб.

— Что строят? — спросил любопытный Тихонов.

— Театр будет. Пока тут играем.

Ах ты, подумал Окунев, у него и крепостной театр. Амуры и зефиры все.

— Поснедать прошу, — сурово предложил Ратмир. — С дороги-то.

Зря палатки тащили, думал Савельев. Тут и ночлег, и обед. Только откуда же сигналы?

— Слыхали вы, самолет тут упал неподалеку два месяца назад? — упрямо расспрашивал он.

— Не видали самолета, — сказал Ратмир. — Куда тут летать, река одна, да рыбы мало. Охота плохая. Грибы разве что, да кто за грибами полетит? Метеорит падал, это да, было.

— Когда? — спросил Савельев в дурацкой надежде, что самолет приняли за метеор.

— Месяца полтора. В тайгу упал. Грохнуло хорошо, поближе — окна бы высадил.

— Это где?

— Километров сотня будет отсюда. Пролетел — ночью светло стало. Да тут часто. Я второй год всего, а говорят, до меня еще два падали.

— И давно тут у вас Иерусалим? — стараясь говорить как можно нейтральней, поинтересовался Окунев.

— Четвертый год стоит.

Ага, понял Окунев. Значит, когда он про это рассказывал как про свою мечту, здесь уже все строилось. А что, не худшее вложение. Выстроил себе город солнца, только отчаявшимся и жить в такой утопии, земля опять же не простаивает.

Две опухшие девушки в венециановских нарядах, в кокошниках, внесли обед: постные щи и картошку в мундире; в центр грубо сколоченного деревянного стола поместили миску малосольных огурцов — «Они сами солят», — и расписную деревянную тарелку с квашеной капустой. Суп был пресен, салат тоже недосолен, а в венециановских девушках была невыносимая кротость людей, которым уже все равно. Тихонов попытался с ними поговорить — привычка собирать факты была в нем неистребима, — но они его словно не слышали.

— Кредитницы, — презрительно сказал Ратмир. Видимо, спиваться в его системе ценностей было благородней — пьяного посещали хотя бы странные мысли и видения, а кредитницы гибли сугубо потребительски.

— Сами приехали?

— Фантина почку продать хотела, а Фьяметта ребенком торговала. На вокзале взяли.

Судя по именам, Ратманов успел посмотреть «Отверженных» — читать их он стал бы вряд ли. А вот «Декамерон» он ради известных деталей читал наверняка — отсюда и Фьяметта.

— И где ее ребенок теперь?

— Ребенка отобрали, в детдом сдали. Хозяин обещал выкупить, если она человеком станет.

Однако, подумал Окунев, какие у него возможности!

— У нас вообще-то мясо есть, — сказал Дубняк. — Давайте вместе покушаем.

— Мясо у нас воспрещено, — гордо сообщил Ратмир. — И вам тут нельзя.

— Но мы же это, — поспешно сказал Тихонов. — Мы не кредитники. Мы поисковики.

— Когда ты в дом пришел куда, его закон блюди. Какая в доме есть еда, такую и люби, — назидательно продекламировал Ратмир. Тут, видно, тоже было в обычае говорить стихами — Ратманов, подобно «спартанцам», считал, что это облагораживает.

— А когда он будет? — спросил Дубняк. — Хозяин-то?

— Он нам не докладывает. К спектаклю будет.

В это время вдали зарокотал мотор, и вскоре к гостинице подъехал ратмановский «Ниссан Патрол».

— Один мой знакомый и даже, можно сказать, друг, — рассказывал Ратманов, красный от коньяка, — брал таджиков на работу очень своеобразно. Таджик настроен был на унижения, эксплуатацию и все такое. Гарик делал как? Он говорил: сначала ты должен почувствовать кайф жизни. Таджика везли к Гарику на дачу, кормили там до упада, поили, сколько вынесет (таджики плохо выносят), а когда было видно, что он уже битком и что ему хочется срать и ссать, — сапогами поднимали и заставляли бегать, пока он от напряжения и страху не обсирался. Таким образом он, во-первых, сразу понимал, что любой кайф будет теперь быстро обламываться, и, кроме того, у него надолго появлялось отвращение к еде, не говоря про выпивку. И еще, сверх того, сохранялся образ кайфа жизни, к которому надо устремляться. Я видел однажды, как они у него обгаженные бегали. Это мне несколько напомнило Тацита. Там описана такая казнь — пихали человека в корыто, сверху другое корыто, руки и ноги торчат, голова торчит, и в эту голову его кормят молоком и медом. Если не жрет — выкалывают глаза, так что жрали все. Потом он начинает срать под себя в это корыто, гниет, заводятся черви и за три недели выедают его совсем. Так был казнен царь Митридат.

Мать моя женщина, подумал Окунев. Не Тацит, а Плутарх, не царь Митридат, а персидский воин Митридат, приписавший себе честь убийства Кира, но зачем ему эти тонкости? Он помнит корытную пытку, этого достаточно. К этому списку — аббревиатуры, стихи, колонии — надо добавить пытки; чем изощренней они, тем больше нравятся.

— Я покажу вам сегодня театр, — обещал Ратманов. — На театре сегодня дают Крылова, «Подщипу». Надо, чтобы люди чувствовали восемнадцатый век. Я думаю, что девятнадцатый не был уже золотым. Золотым был век матушки Екатерины. Вот это было просвещение, а не то, что потом. Потом все изгадилось идеей равенства. Это тот величайший соблазн, тот гнойник, от которого пошла вся гниль. Если бы не подлая идея равенства, не было бы ни французской революции, ни русского ада. Революция убивает всех, потому что равны только мертвые. Люди никогда не равны. Посягательство на неравенство — главная трагедия. Крепостничество — единственное спасение для страны, где никто никогда ничего не решал.

Гостевой кабинет, в котором Ратманов принимал почетных визитеров, был украшен пестро и богато: всюду, где можно, висели портреты матушки Екатерины, сцены из античной жизни и концертный плакат Розенбаума с автографом. Чувствовалось, что гости у Ратманова случаются редко — он все-таки еще не осмеливался пропагандировать крепостничество во всеуслышание, — а потому в Иерусалиме принимали только вернейших; висели тут, однако, фотографии Ратманова с областным руководством, и хотя на лице у него была та поспешная заискивающая улыбка, какую всегда надевают жаждущие запечатлеться, приобнимая знаменитых гастролеров или случайно встреченных звезд, — чувствовалось, что он не совсем случайный человек в этих начальственных рядах, что его обществом не брезгуют и где-то даже готовы перенять опыт.

— Поймите такую вещь, — убеждал он, хотя никто ему не возражал. — Ведь в Иерусалиме только те, у кого правда не было выхода. Никакой другой судьбы, поймите. Вариант был один — гибель. Я же их знаю всех. Я подбираю только тех, кому действительно дальше — или петля, или канава. Вот он взял кредит. Они все берут. Их сознание не может мириться с тем, что есть деньги и можно взять. Как он будет возвращать — ему неважно, потому что такие считают на день вперед, это максимум. Они так же рожают, не думая. Им хочется маленького человечка. Мне так и сказала одна, уже вся синяя от первитина: я думала, что у меня будет маленький человечек. Они оба тут сейчас с человечком, он дебил, конечно, но мы выучим. Хотя бы сможет подтираться. Огромный прогресс, у меня своя методика, мне писал академик Лихутин из Москвы, что это передовой опыт. Я хочу его пригласить, чтобы он посмотрел. Поймите, — возвращался он к любимой теме, — не все люди могут отвечать за себя. Вы говорите: наркоман, свобода воли. Но какая воля у наркомана? Когда ему нужна доза, то он животное. У него нет мозга в это время. Его гонит страсть к наркотику и ничего больше. Он убьет мать, отца, сына, у нас один чуть не убил сестру. Вы думаете, я сам их забираю? Их мне сдают. Я никому не отказываю, но у меня все подписываются: если не может подписаться сам — тогда родственники. Я говорю, что у меня жестко. Да, я привязываю, другого метода нет. Если кредитник, он никогда, то есть пока он у меня, не увидит денег. Я все закупаю только сам. Я определяю круг чтения, кино для просмотра, у нас просмотр DVD два раза в неделю. Никто не может выйти. Тяжело тебе? — смотри, все смотри, во что ты мог превратиться! У нас храм, служит отец Терентий два раза в месяц, но, между нами говоря, я мало верю во всякую эту религиозную практику. Верить или не верить может человек свободный. Пока они все верят только в очередную дозу. У них нет воли и ума — я даю им свою волю и ум, потому что государством все это сейчас не востребовано. Я даю им работу, я учу их мыслить, и — да, они моя собственность. Вы думаете, может быть, что я побоюсь это сказать? Я не боюсь, потому что выкупал их из долгов за свои деньги, кормлю на свои, строил все это на свои, пять бригад работало тут… Я мог на все эти деньги купить себе яхты, хуяхты, я мог быть в списке «Форбса», но зачем мне «Форбс»? Моя планка выше. У нас говорили: крепостник. — Он хмелел все больше, уже не от коньяка, но от разворачиваемой перед гостями картины собственного величия. — Но кто сейчас вспоминает, кто знает в действительности, что за люди были эти крепостники? У генерал-фельдмаршала Шереметева было восемнадцать тысяч душ! — Он указал на портрет над своим резным креслом, с молитвенным восторгом возвел на него глаза и поднял рюмку, словно желая показать генерал-фельдмаршалу, что пьет его здоровье. — Он отдал своего сына в заложники при заключении Прутского мира, и сын умер, но мир был заключен. У него за стол не садилось менее двухсот человек. Кормил неимущих, поил солдат лично. Все крепостные были обуты, ухожены. Он делил свою волю, свой разум на восемнадцать тысяч! Мы говорим — крепостники. Но театр Зорича был куплен для императорской сцены! В Кускове у Шереметева-сына было три театра, с такой акустикой, какой не знал Петербург. Крепостники — те единственные подлинные народолюбцы, которых все искали. Что, народник любил кого-то, приносил пользу кому-то? Народник шел баламутить! Крепостник давал образование, — загибал пальцы Ратманов, — давал обувь (его почему-то особенно волновала обувь), стол, следил за здоровьем, потому что кому же нужен больной?! — и заключал браки! Мы говорим: женили не тех, не на тех. Откуда нам сегодня знать? Женили сообразно своим представлениям, совершенно правильным представлениям, потому что знали, как лучше!

Окунев мучительно хотел спросить о праве первой ночи, но сдержался. Ясно было, что Ратманов пользуется абсолютной властью над крепостными, и если ему захочется уестествить кредитницу — он сделает это без всякой первой ночи; коньяк и закуски в кабинет вкатила подозрительно блудливая, нарумяненная личная секретарша, в непременном кокошнике, но с глубоким вырезом цветастого ситцевого платья, и едва за ней закрылась дверь, Ратманов пояснил, что выкупил ее из турецкого борделя за сумму, в какую обходились обычно пять-шесть кредитоблудных душ. Кредитоблудие был его личный термин, один из семи смертных грехов, в компании спиртопития, наркодурствия, чадонебрежения, праздношатания, расточения (для разорившихся) и люботорговли (для проституции). Разумеется, он не отказал бы себе в удовольствии попользоваться личной собственностью, да и кто бы его укорил?

— И помяните мое слово, — продолжал он, все больше распаляясь, — с Иерусалима начнется возрождение России. Рано или поздно так будет жить вся Россия — здравый смысл диктует это; мы еще увидим, как оживет русская усадьба, русская усадебная проза, как станет вызревать новая «Война и мир»…

— Евгений Петрович, — вклинился Савельев в одну из пауз, когда Ратманов явно ждал новых вопросов об устройстве его крепостного хозяйства; он только было похвастался теплицами и начал рассказывать о своих планах обустроить там ананас, — но поисковики явились не за ананасом. — Вы слышали, конечно, что здесь неподалеку упал самолет, «Ан-2», с руководством «Инновационной России» на нем?

Ратманов помолчал, перестраиваясь на другую, явно неинтересную тему.

— Это не тут, — сказал он с неудовольствием. — Это севернее, на берегу Лосьвы.

Савельев так и подпрыгнул.

— Вы их видели?

— Я не видел, а Панург видел. У нас он Панург, а до этого был Сырухин, охотник. Какой он, впрочем, охотник — так, любитель. Я не хотел его брать, но куда ему деваться?

— Сырухин?! — вскричал Тихонов, не веря своим ушам. — Но его съели!

— Это не его съели, а он съел. Он попросил его спрятать, я его взял с условием, что он все забудет и навеки откажется от мяса. У него теперь другое имя. Он говорил, что видел какой-то самолет, но они до него не дошли. Он над ними пролетел и упал в тайгу, ближе к Лосьве. А потом он съел двух других и вышел ко мне.

— Он у вас? — настырно спрашивал Тихонов. — Я должен его увидеть, я же писал про всю эту историю!

— До спектакля вы его не увидите, — властно отвечал Ратманов. — Он готовится, у него с памятью плохо, я ему дал роль царя Вакулы. А после спектакля — ради бога, но предупреждаю, что много он не расскажет. У него не очень хорошо с головой.

— Это наверняка, — кивнул Тихонов.

История съеденного охотника взбудоражила перовские умы в июле, и следствие по ней длилось месяц, пока не стало понятно, что правды от уцелевших не добьется никто. Они были обнаружены мыкшанскими грибниками по чистой случайности — поиски с вертолета ничего не дали, а мобильной связи в мыкшанской тайге не было. Трое отправились на охоту в апреле, в самое глухариное время, когда, впрочем, можно подстрелить и пролетного гуся, и утку, и косулю, — но в то, что они шли охотиться, никто не верил. Слухи об «осиновском золоте» — по имени реки Осиновки, где в 1819 году крестьянин села Уродное Никифор Стремин нашел золотые россыпи, — ходили в Перове и его окрестностях все двести лет, хотя месторождение считалось давно выработанным, а самого Стремина через два года после чудесного открытия съели волки, и осиновское золото с тех пор считалось несчастливым. К моменту национализации приисков там уже почти ничего не оставалось, однако любое везение в этих краях так редко, что тысячи золотоискателей бороздили неласковые берега Осиновки в напрасных поисках золотой отмели. В 1968-м, однако, золото нашли снова, на этот раз южнее, и поиски закипели с новой силой — так что пропавшие охотники явно выждали, пока начнет сходить снег, и отправились отнюдь не за гусями. Родственники отчего-то не слишком о них беспокоились, вдобавок и родни у всех троих почти не было: Сырухин разведен, Ходырин холост, и только у Моренова была любовница с дитем. Она-то и подняла шум в мае месяце, но тут упал «Ан», и поисковикам стало не до охотников. Пятого июля они сами вышли почти к самому Мыкшанску, где и попались на глаза семье местных грибников. Охотников, однако, было всего двое, и куда девался третий — они объяснить не могли. Сначала пошли разговоры о том, что он отстал, потом — что они нарочно разделились, ибо так было больше шансов найти жилье, но перовские обыватели, читатели «Глобуса», почти единогласно решили, что так и не найденного сорокалетнего Сырухина просто съели как самого молодого и нежного — Моренову было под 50, Ходырину 43.

Версия эта, при всей своей жуткости, немедленно закрепилась в умах: во-первых, золотоискателей, в особенности доморощенных, недолюбливали и ждали от них любой гадости, да вдобавок Ходырин был не местный, он приехал якобы поохотиться из Астрахани, а зачем из Астрахани ездить в Перов? Арбузов там, может быть, не хватает? Как бы то ни было, по факту исчезновения Сырухина живенько возбудили уголовное дело, по которому двое спасшихся покамест проходили свидетелями, — но после первого же допроса они бесследно исчезли из больницы, где проходили восстановление после двухмесячных блужданий по тайге, и тут уж растворились бесследно. У любовницы Моренова не было никаких сведений о сердешном друге — она лукавила, конечно, это видно было по наглым ее глазам, обыскали ее перовскую квартиру и дом в поселке Треухино, где жили ее родители, подпол прошли с фонарем, все было чисто. Может быть, они ушли обратно в тайгу, теперь уже навсегда, а может, просто затерялись на бескрайних просторах Свердловской области; в России очень много всего пропадает, почти все навеки, а если и обнаруживается, то по чистой случайности. Иной человек уйдет из дому якобы по грибы, на самом же деле мыть золото, или поедет к любовнице, допустим, в город Актюбинск, ныне Актобе, — а обнаружит себя вдруг в Ахтарске, сидящим на скамейке городского автовокзала, причем сидит он там явно не первый день и ничего не помнит. Где был, кого за это время съел? Жива ли полюбовница в Актюбинске или он оттого и потерял память, что сожрал ее в припадке бешеной ревности и теперь скрывается от правосудия? Иной человек шел в комнату, попал в другую, за триста километров, а почему туда попал — сказать не может, пришла внезапная блажь; двадцать лет спустя вернулся на родное пепелище — семья давно уехала, соседи позабыли, — и с ужасом узнал, что никто его не искал: дело возбуждается по факту трупа, а факта трупа нет, еще не умер или не нашли; пропавшего без вести взрослого мужика не станут искать никакие добровольцы, это девочку малолетнюю ищут с собаками по всему району, подвергают самосуду отчима, который нехорошо на нее поглядывал и наверняка растлил где-то в лесополосе, и находят несчастную через двадцать лет почтенной матерью семейства, почему-то в удивительном поселке с названием Примыкание, Саратовской области; что заставило ее туда примкнуть, или туда все примыкают, кого вдруг закружило по России? Из Карабулака в Октябрьск выехал на поезде некто повидаться с теткой, которая его растила, но по дороге встретил женщину своей мечты, та его опоила, раздела, разула, пихнула в полусознательном состоянии в автобус Равенство — Черные Камни, он по дороге встретил женщину своей мечты, та его накормила, одела, обула, он через год поехал с ней в город покупать новые штаны и другую одежду, в магазине встретил женщину своей мечты, та была пропойца и шлюха, пила с грузчиками, грузчики его избили, раздели, разули, он очнулся в доме у тетки, подобравшей его на улице, но не узнал старуху и только все повторял «Не буду, не буду». Какой роман можно было бы об этом написать, какой скучный, бесконечный, никому не нужный роман, в котором никому не нужные герои ездят по неотличимым местам, и встреча с незнакомцем отличается от встречи с родственником только тем, что родственник при встрече иногда выставляет соленья! Никого нельзя найти, все пошли и не вернулись, особенно если человек ушел из больницы с явным и понятным намерением никогда туда не возвращаться. И в Перове забыли про Сырухина, потому что он был водопроводчик, человек, которого мало кто помнит в лицо.

— Это значит, они в июне там были, — рассуждал Савельев. — У Лосьвы. Но ведь дотуда… я полагаю, километров тридцать?

— Нет, поменьше, — сдержанно отвечал Ратманов, страшно недовольный тем, что его отвлекли от действительно важной темы. — Увидите своего Сырухина, никуда не денется. Но учтите, у него действительно плохо с головой.

— Надо ему объяснить, что он никого не съел, — долдонил Тихонов.

— Может, и не надо, — сказал Ратманов. — Недоразвитому, примитивному человеку нужно чувство вины. А сейчас, дорогие друзья, — спектакль!

И они отправились в гостиницу, где предполагалась крепостная премьера.

Царь Вакула обходил советников, и один оказывался нем, другой слеп, а третий глух; играли вяло, но старательно, суфлер из первого ряда подсказывал текст, и больше всего это было похоже на больничный утренник с клоунами. Тихонов, не отрываясь, смотрел на Сырухина: да, это был он, знакомый по фотографиям в «Глобусе», пропавший и, как считалось, сожранный. Следов истощения уже не было заметно, он даже округлился немного и старательно изображал глупого царя из мультиков. Разумеется, никаких актерских талантов у него не было — во всем его хохмачестве чувствовалась постоянная натуга; он явно чего-то боялся и ни на секунду не забывал об опасности. Это, впрочем, было вполне по роли. Сам Ратманов с мягкой самоиронией сыграл Трумфа — и его центральный монолог сопровождался аплодисментом, на который он ответил шутовским расклоном:

Вероятно, аплодисменты в этом месте тоже были его режиссерской задумкой — смотрите, какая у нас дозволяется фронда. От всей постановки, как и от раздававшихся в антракте коржиков с несладким чаем, веяло той сине-зеленой госпитальной и казарменной тоской, которая в русском языке лучше всего выражается словом «опрятность». В нем есть глубоко упрятанная обратность, противоположность всему человеческому, байковый больничный халат иссохшей старухи, клеенка, подкладываемая под простынку. Для спектакля пошиты были костюмы, у Вакулы была даже мантия, почему-то с красными звездами. Роль Слюняя исполнял бывший алкоголик, ныне находящийся на исцелении. Все дни он проводил в так называемой лечебнице — избе без мебели, с голым полом; он был прикован к стене и предоставлен себе, а трижды в день получал свою порцию зверобойного отвара и ячневой каши. Оправка предлагалась дважды в сутки, строго по часам. Лечение продолжалось уже месяц и приносило плоды: первую неделю несчастный метался, грозил разрушить избу и требовал водки, во вторую по большей части спал, в третью задумался и начал разговаривать со стенами. Всю четвертую Ратманов разучивал с ним роль. В случае успеха алкоголику были обещаны послабления — кровать, ведро для оправки в произвольное время, книги (все это без права выхода наружу). К концу второго месяца Ратманов обещал ему полное исцеление и право передвигаться вокруг избы в специальном ошейнике, на двадцатиметровом поводке.

Сырухин ждал их, прихлебывая слабый чай — или один из ратмановских излюбленных отваров, — и грызя крупные черные сухари.

— Мы хотели узнать, — осторожно начал Савельев. — Если вам не хочется говорить, то конечно… Но просто вы, я слышал, видели, как упал самолет. Я с него получил сигналы, там люди живы, я хочу их найти.

Сырухин молчал. Никто не решался его торопить.

— Ему повторять надо, — сказал наконец Ратманов. — Панург, я тебе разрешаю ответить. Ты видел, как упал самолет. Расскажи все про него.

— Ну, я уже тогда счета времени не знал, — тихо и сипло проговорил новокрещеный Панург. — Но Глеб еще живой был. Точно был живой. Он сказал: за нами самолет. И на другой день только… это… Он расстроился, видно. Что самолет упал. А я знал, что не за нами, я не расстроился.

— Это где было? — нетерпеливо спросил Ратманов.

— А вот как у сосны со знаками, там со знаками сосна, — охотно отвечал Сырухин, словно сосна эта была общепризнанным ориентиром. — От нее доседа, я думаю, будет километров восемь, я от нее потом шел. Уже Глеба не было, я съел его, — просто пояснил он. — Все не съел, но большую его часть я съел и еще немного нес с собой. Остальное там прикопано, вы можете видеть, если хотите.

— Подождите, — вмешался Тихонов. — Они ведь живы оба, спутники ваши. Их нашли, и они, наоборот, сказали, что это вы отбились. И теперь все думают, что это вас съели.

— Ну, сказать они могут что угодно, — пожал плечами Сырухин. — Но я их съел, это я вам могу чем хочешь, как хочешь…

Валя Песенко почувствовал, что либо его вырвет, либо он упадет в обморок. Как учили его однажды во время первой попойки, он сосредоточил взгляд на древесном узоре, на свежеструганой доске стола, и подумал, как хорошо было бы сейчас уйти в этот лабиринт, где нет ни печали, ни воздыхания, ни охотничьего каннибализма. Несколько раз он глубоко вздохнул, но почти не полегчало.

— Я их не убивал, конечно, — продолжал Сырухин. — Я с детства, это самое, мухи не… как это, хозяин?

— Не обижу, — строго напомнил Ратманов забытое слово.

— Это, да. На обиженных воду возят, — добавил Сырухин по внезапно всплывшей ассоциации. — Не подходи ко мне, я обиделась, обиделась раз и навсегда.

Он был очевидно и непоправимо безумен, в его речах не было связи, и он никого, конечно, не ел. С чего ему взбрела в голову эта адская фантазия — понятно: его бросили, он люто хотел питаться и в одиночестве, в полном помрачении решил, видимо, что съел попутчиков, как любовник в старом анекдоте: кровь на бороде?! — убил и сожрал!

— Как же вы их съели? — не удержался Окунев. — От чего они умерли?

— Они умерли, должно быть, от цинги, — неуверенно ответил Сырухин, — или от полного истощения, да. Мы заблудились почти сразу. Один раз чуть не вышли, но снова сбились. Нас что-то кружило там. Я это не могу сказать.

— Пили вы небось, — хмыкнул Ратманов, полагавший, что все пороки от безволия.

— Так кончилось быстро, — сказал Сырухин, сам словно недоумевая. — Потом патроны кончились, уже мы бить утку, гуся, еще кого бить уже мы не могли. Уже мы только друг друга могли бить, и некоторое время били. Потом Слава надумал ставить капкан на лося, но не было лося, или он не шел в капкан. Потом Глеб видел слона, как мамонт, но мы с ним сделать ничего уже не могли.

Совсем ку-ку, понял Савельев.

— И тогда Слава не проснулся однажды, Глеб не стал есть, а я стал. Глеб вообще Славу не любил, как бы брезгал. И вот потому, что он брезгал, он и погиб. Если бы он Славу ел, — с тем же недоуменным, вогнутым лицом продолжал Сырухин, — то он был бы жив, но он не ел, и я теперь один великий грешник.

Он привстал, зачем-то посмотрелся в зеркало, висевшее на стене, и быстрым лихорадочным движением почесал щеку. Видимо, у него нарос сложный комплекс обсессий и ритуалов, как у всех вечно виноватых людей.

Тихонов понял, что выпытывать подробности о съедении, которое вдобавок примерещилось, бессмысленно: надо было разузнать что-нибудь о самолете, эта информация явно хранилась в неповрежденной части сырухинского мозга.

— А самолет, какой был самолет? — настаивал он. — Вы тип не разглядели?

— Ну, это кукурузник был, — радостно ответил Сырухин. — Я это точно говорю, тут другие не летают. Кукурузник, во всех краях и областях Союза может давать урожай кукуруза. А с другой стороны, ну что такого, допустим, что я их съел? Уже все равно никакой жизни у них не было, так я себе говорю. Глеба с работы выкинули, у Славы язва.

— А где эта сосна? — не отставал Тихонов. — Ну, где вы самолет видели?

— Я говорю же, восемь отсюда километров. На ней знаки, вы не пропустите.

— Это манси тут знаки рисуют, — вмешался Ратманов. — Отмечают для охоты.

— Но это отсюда на север, восемь километров на север, — повторил Сырухин. — Я дошел, потому что уже тогда съел. Там труднопроходимо, конечно, и все время горы, камни… Но тут везде так. В одном месте немного есть тропа. Охотничью я видел избушку, но она была пустая. Росомаха на меня напасть хотела, но тоже брезгала. И я тогда сюда пришел, — закончил он, и более конкретных указаний из него никто не вытянул. — Упал самолет у Лосьвы, — повторял он, — упал громко, хорошо упал.

— Отпустите Панурга, — сказал Ратманов. — Устал человек.

— А хоть вкусно было? — вдруг спросил Дубняк.

— Невкусно, — честно ответил Сырухин. — Соли мало, вообще жестко.

В полночь, когда прочие улеглись, а Ратманов избрал Окунева для последней аудиенции, Игорь Савельев установил рацию на столе и попытался поймать новые сигналы.

Пеленгатор молчал — никто в радиусе трех километров не работал на рации. Эфир, напротив, жил бурно и повседневно, словно никакого крепостного права не существовало в природе. Милиция в Перове ловила трех хулиганов, разбивших витрину на улице доблестного подпольщика Корсунского. Начинающий любитель из Читы интересовался, как собрать радиомаячок для кошки. Киров и Сыктывкар обсуждали, с помощью какого устройства и на каком расстоянии снимали переговоры в «Анатомии протеста».

На частоте 114,7 Савельев услышал внятное:

— Повторяю! Берег реки обитаем (шумы). При попытке контакта мы потеряли одного. Ответьте «Астре»! Повторяю: племя на берегу реки унесло одного. Припасов осталось на три дня. Все, кто может…

Голос был явно мужской, низкий, не столько просящий, сколько повелевающий. Это почти наверняка был Трунов — привычка командовать не покинула его и в бедствии. Но что за племя и кого они потеряли?

Савельев попытался ответить, но предполагаемый Трунов отключился. Надо было шарить вокруг, и Савельев принялся ласково, ювелирно сканировать пространство вокруг таинственной частоты. Очень скоро в уши ему буквально ворвался захлебывающийся, умоляющий голос:

— …кроме тебя некому! Отец, что бы ни было, прошу тебя, отец! Никого больше (яростные помехи) ни одного слова (треск) и помни, что всегда, только по утрам…

Загадка была почище записки капитана Гранта. Самое досадное состояло в том, что никто не сообщал координат, примет, конкретных обстоятельств: все жаловались, умоляли, а чуть доходило до дела — либо вступали помехи, либо вовсе прерывался контакт. Наконец молодой мужской голос отчетливо сказал:

— Это вопрос жизни и смерти. Если помощь не придет через три дня, все останутся здесь. Координаты: 59 градусов 28 минут северной широты, 61 (помехи) восточной долготы. Повторяю: всем, кто слышит. Осталось девять человек. Всем, кто слышит. Сообщите родственникам: группа (треск, обрыв связи).

Это было уже что-то: явно район Перова, но восточнее. Теоретически сигнал мог идти с берега Лосьвы — у Савельева не было карты, он растолкал Дубняка и уселся с ним определять полосу будущего поиска. Получался довольно приличный сегмент — в два дня точно не обойти, но там, где река делала петлю, примерно в двадцати километрах от бывшего колхоза, была точка, отвечающая всем условиям. Никакого жилья там не было отродясь, в пятнадцати километрах ниже по течению — деревня Зуево, обозначенная как нежилая.

— Завтра пойдем, — решил Дубняк. — Что ж возвращаться, если ты голос слышал…

Савельев долго не мог заснуть, ходил вокруг гостиницы, смотрел на Иерусалим, где горело единственное окно в барской усадьбе Ратманова. Он гадал, с чего бы Марина Лебедева — в том, что это она, сомневаться не приходилось, — все время обращалась к отцу. Молилась, что ли? Или ее отец — единственный влиятельный родитель, который еще может активизировать поиски?

Может быть, он понял бы чуть больше, если бы послушал два часа спустя частоту 118,5. «Отец тебе кедр, мать тебе таежная женщина Перепетуя», — говорил сухонький, бухгалтерский мужской голос, принадлежавший очень дальновидному человечку с толстым шрамом на правом виске.

Пока Савельев принимал новые сигналы, Окунев беседовал с Ратмановым, потому что Ратманов хотел беседовать. Впрочем, Окунева не слишком тяготила эта обязанность. У него накопились вопросы.

— Простите, у меня вопрос глупый и, может быть, оскорбительный…

— Ничего, ничего, — заранее простил Ратманов. Он выглядел снисходительным и утомленным, хотя и не настолько еще, чтобы спать.

— Я пытаюсь понять, в чем ваша выгода. Вы вложили сюда серьезные средства. Никаким сельским хозяйством на этой почве их не окупишь. Вам эти люди должны триста лет картошку собирать, чтобы только за жилье расплатиться. Я понимаю, что для вас, может быть, это еще и не такая трата. Но все-таки вы могли с большей пользой…

— Ну, я же не один, — заметил Ратманов. — Сюда вкладывают уже трое, не друзья — так, единомышленники. Мы расширяемся. Есть мои крепостные, есть один москвич, очень перспективный. Он статью готовит, хочет опыт распространить.

— А ему это зачем?

— Это затем, — с нажимом произнес Ратманов. Глаза у него уже не горели, образ хлебосольного весельчака был отброшен, выделываться стало не перед кем. — Это потому, что люди лишними не бывают.

— Мне кажется, в России все так или иначе лишние…

— Это слова. Говорить можно, даже полезно. Но купить человека — это рано или поздно будет опять. — Ратманов говорил трезво и внятно, ничуть не актерствуя. — Мы присутствуем с вами при конце великой химеры. Американский кризис это показал ясней некуда. Просвещение кончилось, права — фикция. Я не говорю, что можно убивать, забудьте всю эту раскольниковскую муть. Просто мысль недодумана. Есть собственники, и есть собственность. Вы же знаете — один родится, чтобы делать деньги, а другой треснет и не сделает. Такой же талант, как стихи. Я тресну, а двух строк не свяжу. Есть эффективные собственники, и человек — такая же собственность. Я посмотрю еще, что из них сделаю. У меня, между прочим, не все активы работают. Прикупить, скажем, обанкротившийся молокозавод и ждать, нужно будет молоко или еще что. Так и тут — не надо думать, что все какие-то особенные. Они могут на разное пригодиться. Может быть, когда-то один район пойдет на другой, и у меня будет армия. Это не так невероятно, как вы думаете. Вы просто не знаете. А в Москве, думаете, не начали уже… так же? Он покупает себе сотню гастарбайтеров, отбирает у них паспорта, все они теперь никуда не денутся. Потом они ему строят дом или дорогу. А может он и другое сделать, и они тоже пойдут. Вы можете триста лет врать про любое равенство, и все равно будут крепостники и крепостные, и это высшая организация общества. Россия всех своих успехов добилась только на этом — потом ничего подобного уже не было. Что, колхоз — не крепостное право? Где платили трудоднями и никто никуда выехать не мог? То же самое, только без Юрьева дня. У нас будет Юрьев день. Я допускаю, вполне допускаю, что мои захотят уйти к более эффективному собственнику. И милости прошу. А кто-то уйдет ко мне, если у меня кормят лучше. Все-таки у меня театр, будет веселей.

Окунев не возражал, да и не понимал, что тут возразить.

— Советы ведь наврали, — продолжал Ратманов все доверительней. — Они ругали то крепостничество, чтобы только крепче закрепить собственное. А русский крепостник был гораздо умней, и крестьянство жило лучше, само говорило. Старики-то помнили. И я больше вам скажу. Бесчеловечно отпускать в воду того, кто сроду не плавал. Вот им дали свободу. Вся свобода пошла на то, чтобы пить, торговать детьми или продаваться в рабство банку, но банк ведь не может владеть людьми. Банк присылает коллектора, шантажирует, избивает. Отбирает последнее. Зачем это? Я снимаю их с зависимости, лечу, учу. Большинство получает профессию. Я действительно заключаю браки. Они не должны ежесекундно решать. Сами они никогда не соскочат с иглы, как ее ни назови. Личность — это вымысел. Личность есть у одного из пятидесяти. И если один владеет этими другими, у которых ее нет, — это не выгода, вы зря ищете выгоду. Это единственное разумное устройство. И моя выгода только в том, что я его устанавливаю, и скоро так будет везде.

Он ждал контратаки, но Окунев молчал, разглядывая его с любопытством, без злобы.

— А как и что из них получится, я вам сказать не могу. Имейте в виду, собственность на человека — это особенный опыт. Кто не испытал, тот не поймет. Это как секс — бесполезно объяснять в теории. И здесь нет никакого наслаждения властью, не думайте. Это как возвращение в естественное состояние. Представьте себе, что всю жизнь ходили на руках, а тут вдруг пошли ногами. Отмелись все неудобства, отпало вечное подозрение, что все не так. И все стало так. Поймите, я ни секунды не наслаждаюсь, когда пьяницу приковывают к стене. Я не радуюсь, когда кормлю наркомана черемшой — кстати, только эта черемша и отвлекает его от ломки. Это обо мне сказано — я пришел дать вам волю. Да, я пришел дать вам волю — но мою!

Он помолчал и добавил решительно:

— А если они пожелают восстать — что же, очень приветствую. Ради бога. Дело человека — восставать, только пусть знает меру. Восставать — полезная вещь, кто же против. Только в этом и выковывается что-то… Но заметьте: человек всю жизнь восстает и ничего не меняет. Возвращается в русло. Да — обогащенным, да — осмелевшим, но в русло. Взлететь и даже полетать — можно, но в воздухе жить нельзя. И этот ваш самолет, упал он или нет, он тому порукой.

Окунев нисколько не обольщался насчет ратмановской честности — он и теперь был в роли, в хорошо известном амплуа: вечером был счастливый крепостник, сейчас — философствующий Волк Ларсон, зачем и злодействовать, если потом не пофилософствовать с мимохожим Ван Вейденом, не перевербовать его, не дать ему понять, в конце концов, что у него не будет в ответ никакого рационального аргумента. И его действительно нет — мир придуман так, что возразить может только Бог, ходом вещей; вся логика в руках у дьявола. Невозможно логически объяснить, почему нельзя убить старуху. Убить старуху можно, нужно, полезно. Возражения начинаются тогда, когда старуха уже убита и убийца уже раздавлен, и возражения эти лежат не в логической, а в антропологической плоскости. Можно было много чего наговорить в ответ Ратманову, и все это была ложь: дьявол, как всегда у него водится, взял самый надежный аргумент — аддиктов, и так уже находящихся под его копытом. Раз они в его власти, значит, его власть неизбежна, вот и вся его правда.

— Я же не говорю, — сказал Ратманов уже устало, явно борясь со сном, — не говорю же я, что все — или собственники, или собственность. Вот Пушкин. Никакой крепостник — сколько там было, пятьдесят душ в Михайловском, шестьдесят в Болдине, и то все откупались на волю? И сам никому не крепостной, хотя склонялся, кажется, к зависимости, это уж теперь… но ладно. Есть те, кто вне системы, их не трогаем, и пусть не мешают. Но остальные — вы увидите, уже скоро увидите…

— Я вас утомил, — сказал Окунев.

— Нет, что вы, что вы, — отозвался Ратманов, широко зевая.

— Я в гостиницу пойду. Спасибо.

— Нет, что вы? — внезапно оживился хозяин. — Какая же гостиница? Вы почетный гость, мы давно знакомы. Помните, под Питером-то?

— Как не помнить.

— Прошу, прошу. Я не хочу вас, так сказать, никак выделить из группы, но я вас заговорил, ночь глухая, поднимитесь, пожалуйста, в апартаменты. — В голосе его появилась особая барственная сальность.

«Что ж он тут со мной сделает, — подумал Окунев, — неужели у него такие предпочтения? Право, не хотелось бы».

Но Ратманов со свечой картинно проводил его наверх и ввел в комнату, какие бывают в гостиницах российской средней полосы, выстуженных, но с претензией на роскошь. Здесь тоже висели портреты русских вельмож — надо полагать, великих крепостников, — и почему-то Пушкин в палехском стиле: толпа пестро одетых крепостных подносила ему ребенка — то ли с целью крестить его у национального гения, то ли с мольбой признать отцовство.

— Это мой крепостной художник, — гордо заметил Ратманов, подталкивая Окунева к стене, дабы он лучше рассмотрел картину. — Учился в Палехе, но потом, знаете… Алкоголь, как всегда… Сюжет подсказал я, как и композицию.

— Очень тонко сделано, — сказал Окунев. — Но почему же ребенок?

— А вы не знаете разве? От него был мальчик у Ольги Калашниковой, «Белянки черноокой». Он сделал потом ее отца приказчиком в Болдине.

— Благодеяние, — сказал Окунев нейтрально.

— Он вообще был очень мягкий хозяин, — сказал Ратманов, зевнув. — Возможно, излишне. Его люди пили много, начиная с няни. Ну, располагайтесь. Нужник во дворе, биотуалет. Если что нужно, тут колокольчик.

Окунев, не раздеваясь, лег под одеяло и свернулся, пытаясь согреться. Гасить свет было страшно. Черт его знает, кого он сейчас подошлет. Ему вспомнилась вычитанная где-то история тургеневских времен — помещик заехал к соседу после охоты, улегся спать, но тут вошла старуха-нянька и предложила ему клистир. Помещик счел неловким отказываться — вдруг таковы были законы местного гостеприимства? — и принял клистир как должное, даже и нужное после сытного угощения; проведя веселую ночь, он узнал наутро, что старуха сослепу ошиблась дверью и поставила клистир не тому. Окунев захихикал и твердо решил не допустить клистира, но фантазия Ратманова оказалась бедней. Статная, хоть и несколько одутловатая красавица в кокошнике была прислана через двадцать минут.

— Доброй ночи, — сказала она, натянуто улыбаясь. — Меня зовут Ариадна.

— А по-настоящему? — спросил Окунев.

— Я по-настоящему Ариадна, — обиделась она. — Тут я Саломея.

Ого, подумал Окунев, не на шутку испугавшись за свою голову.

— Мне ничего не надо вообще-то, — поспешно сказал он. — Я спать хочу и вообще.

— Ну, не надо так не надо, — легко согласилась Ариадна. — Поговорим хоть. Нового человека у нас редко увидишь. Я, между прочим, с образованием.

Она присела на край кровати, скромно сложив руки на коленях.

— Ну, поговорим, — согласился Окунев. Спать все равно не хотелось, да и какой сон в дурдоме? — Как вас занесло сюда?

— А как всех, — призналась Ариадна. — Работы нет, ребенок, ну я и… Знакомые посоветовали.

— И что, не обижают?

— Хозяин-то? — усмехнулась она. — Нет, какая обида… Он сам обиженный.

— В каком смысле?

— Да в долгах кругом. — В голосе ее послышалось злорадство. — Ты что же думаешь, он сам это все понастроил? Он только господский дом да вот театр. А так было все, тут же «Волкобоя» снимали.

Окунев не смотрел «Волкобоя», но знал, что это экранизация русской национальной фэнтези с гигантским государственным бюджетом.

— Давно построили, — сказала Ариадна. — Он и заселил, не пропадать же. А так у самого денег нет, просто мечта у него была. Хозяйство, крепостные. Книжку об этом пишет, собирает всех по вечерам слушать. Записки хозяина.

— Я так примерно и думал, — сказал Окунев, поняв, что в самом деле думал так с самого начала.

— У него сначала-то были. И деньги, и машинами он торговал. Но потом кредитников выкупил — думал, они ему тут наработают, — а какая работа? На картошке не поднимешься. Он думает грант попросить, потому и пишет. А что, думаешь, могут дать?

— На крепостничество? — задумался Ратманов. — Почему ж, могут. Вполне себе инновация.

— Он переписывается тут с одним, — продолжала Ариадна. — Тот клуб сделал — родовые поместья. Выкупать землю по льготной цене и расселяться семьями. Земли-то много, девать некуда. Но наши не могут ничего, у нас один комбайн угробили уже. А где хозяину денег взять? Он сам прячется, на нем кредитов висит я даже не знаю сколько. Боюсь, найдут его, нас всех погонят, куда пойдем?

— Так, может, здесь останетесь?

— Нет, у него точно все отберут. Это он все, чтоб отвлечься, — театр, танцы…

— А он говорил, что у него друзья с деньгами, из Москвы приезжают…

— Из Москвы? — кисло улыбнулась она. — Да кто у него в Москве? Он там просил, не дали. Это местные небось приезжали, посмотреть, как он дурачится. А еще я боюсь, что его наши убьют. Он Психею, Катю, за Адониса отдал. А ее Гектор любил. Если б он себе ее взял — Гектор бы понял, без обид. Но за Адониса он обиделся. Знаешь, можно понять. Адонис совсем без башни, он и бьет ее, и всяко. Так что недолго хозяину хозяйствовать, так я думаю. Слушай, я прилягу, ничего?

И она прилегла, якобы от усталости, и через некоторое время между ними произошло то, что неизбежно случается между мужчиной и женщиной, оказавшимися в одной постели. Ариадна оказалась классической крепостной любовницей — послушной, подстанывающей, безынициативной, но ласковой. Окуневу не так уж много было надо — последний месяц, после расставания с очередной подругой, он прожил монахом.

— Интересно, — сказал он, отдышавшись. — А камеры у него тут стоят?

— Да зачем, — лениво сказала Ариадна. — Это он так прислал, от хорошего отношения. Я, может, сама хотела.

«Ужасно, — подумал Окунев, который всегда после соития, даже по любви, бывал не то что грустен, а слегка разочарован в себе и человечестве. — Ведь я ничего о ней не знаю, никогда ее больше не увижу. Обстоятельства нашей встречи самые бредовые: мы ищем пропавший самолет, которого никто никогда не видел, она крепостная у разоренного дурака, который сам в долгах как в шелках, — и все мы, кстати, крепостные у разоренных дураков, — подумал он ямбом, — мы случайно сошлись в брошенном колхозе, он же съемочная площадка, и тут же совокупились, хотя у нас нет и никогда не будет ничего общего. После этого говорите мне еще про абсурд. Ничего нет, кроме абсурда».

— Вы в лес потом пойдете? — спросила она безнадежно.

— Самолет искать, да.

— Осторожно тут. Люди ходят.

— Какие люди?

— Дураки всякие, — улыбнулась она, не желая развивать тему.

— Нет, ты уж скажи.

— А я сама ничего не знаю. Иногда выходят, потом опять уходят…

Она зевнула, и скоро он уже ничего не мог от нее добиться. Тяжкая сонная волна наплывала от нее, волна сна, каким спит безнадежно усталый человек, — и вся безнадежность в том, что он ничего не сделал, а устал просто так, только родившись. Окунев почувствовал, как его засасывает безволие этого слабого, в двадцать с лишним лет одряблевшего тела, как безмыслие накрывает его, как он проваливается в состояние кредитничества, — и успел только подумать, что крепостное право они уже видели, а дальше, в тайге, будет, вероятно, первобытно-общинный строй…

Он и не подозревал, до чего прав.

Много на свете зрелищ, внушающих человеку полную его неуместность, — скажем, ледяная ночная улица с ртутным светом фонарей; но на ночную улицу посмотришь из окна, да и юркнешь под одеяло. А уральская тайга осенью — такое место, из которого ни под какое одеяло не юркнуть: скоро начинает казаться, что она везде, не только до горизонта, а до всех горизонтов. И ведь не сказать, чтобы полная дичь, — тут и там следы человека, но следы эти всякий раз обрываются, словно шел-шел некто, да и пропал, взят живым на небо или навеки провалился в подпочвенный слой.

Растет тут много всего — осина, дуб, береза, есть и сосна, и пихта, и широкая разлапая мать сибирская ель; а ровного места почти нет — все холмы и овраги, и горные склоны, так что от ходьбы устаешь втрое быстрей, чем если бы топал по равнине. А главное, что тут растет, — чувство вины и обреченности: оно возрастает буквально с каждым шагом. И зачем ты сюда полез, и кто ты вообще такой? Тяжелеет рюкзак и, как носки водой, набухают чугунной усталостью ноги, так что ломит щиколотки. Пахнет гнилью, сыростью и подступающими холодами. Иной раз ощутишь под ногами прочную тропу — и тут же ей конец, и проваливаешься в глину; а то еще бывает такой феномен, как подземный пожар, — некоторые верят, что это тут упало НЛО и топливо его до сих пор горит, но на самом деле это газы выходят из земли, и глина тлеет месяцами. Хотя какие газы, откуда газы? Почему здесь выходит, а там не выходит? Часто видишь явный след автомобильных шин — вот он, двойной, ехал кто-то на вездеходе или внедорожнике; а вот и обрыв следа, широкая поляна с черным пятном посередине, остановились и засосало. Тресни, а останавливаться нельзя.

Вот они и шли с раннего утра, шли на северо-восток, к берегу Лосьвы, пока не увидели обычную, а все равно необъяснимую вещь: тропа обрывалась у большой поляны, устланной ржавыми листьями, словно упираясь в невидимую стену.

— Нельзя дальше, — уверенно сказал Дубняк.

— А куда тогда? — спросил вымотанный Савельев.

— В обход надо.

Они свернули, стали огибать поляну и почти сразу увидели знаки. Они были вырезаны на сосне — не слишком высоко, метрах в полутора от земли.

— Охотнички развлекались, — усмехнулся Дубняк.

— Навряд ли, — сказал Валя. — Это местные.

— Какие местные! — хохотнул Дубняк. — Вон айфон!

Валя вгляделся: и точно, между двумя столбцами черточек, рядом с чем-то четвероногим — не то собака, не то олень, — явственно виднелся айфон, изображенный хоть и схематически, но узнаваемо. Рисунок был свежий, максимум дня три назад.

— Это что же они хотели сказать? — спросил Валя, не ожидая ответа.

— Все такие бродяги хотят сказать: здесь были мы, — презрительно осудил неведомых путников Дубняк. — Или не уродуй дерево, или уж рисуй так, чтобы понятно было. Я знаки манси знаю, они так не режут. У них четко: сверху черточки — это сколько людей. Снизу — сколько собак. Тотем рода. И посередине — кого убили. По твоему рисунку выходит, что пятеро мужчин с тремя собаками убили айфон.

— А тотем?

— А тотема нет, я ж говорю — не манси…

На всякий случай Валя аккуратно зарисовал знак и почувствовал странное спокойствие: все-таки люди. Люди были кругом, их присутствие ощущалось, но они ничем себя не выдавали — видимо, наблюдали. Ужасно людное место эта уральская тайга, а начнешь тонуть в бочажине — и сразу нет никого, все так и попрятались. Или им интересно посмотреть, как тонет человек, или боятся, что их же и обвинят потом, возбудят уголовное дело, дадут пять лет строгого режима, а кандидат от «Единой России» так и останется ни при чем.

Дикий человек вышел из леса неожиданно, как и положено дикому человеку. Родная среда, умение гибко прятаться в тенях и листьях. На плечи его была наброшена рыжая кухлянка, а из-под кухлянки торчали обычные джинсы, как и положено современному манси. Были они заправлены в унты, какие продаются в любом аэропорту, как и положено восточней Екатеринбурга.

— Однако здравствуйте, — сказал он неуловимо знакомым голосом с интонациями пьяного, но совестливого телеведущего. — Один, два, пять, почему не шесть? Ждут шесть.

— Вы нас ждете? — удивился Савельев.

— Как не ждем, конечно ждем. А девушка где, должна девушка быть…

— Девушки никакой нет, — пояснил Дубняк. — Мы поисковая группа, ищем самолет. Видели вы самолет?

— Вон оно как, — без удивления сказал манси. — Ждем, ждем, духи сказали. Говорят духи, группа идет. Ну пойдемте, гости, кушать надо, отдых надо. Только все вместе не надо, цепочка надо делать. Опасно тут.

— Что опасно? — не понял Валя.

— Духи не любят, когда много вместе ходят. Тогда яма бывает, вылезать надо.

Вот оно что, понял Валя. Вот что случилось с группой Скороходова. Расспросим, подумал он, и в животе его сладко заныло от страха.

Валя, к чьему зрению мы теперь прибегаем, изучал на филфаке фольклор, не совсем понимая, отчего его тянет к архаике. Иногда он думал, что архаика уже вернулась и ее надо знать, а иногда полагал, что она вообще честнее. В душе он всегда понимал, до чего она неискоренима, и догадывался, что если каждого тут поскрести — тут же провалишься во что-нибудь родоплеменное. Он был человек простой, но милый, как и его фамилия Песенко, которую всякий тут же норовил переделать в Песенку, и непонятно, что ему не нравилось — Песенка уж точно была лучше, чем ПесЕнко, с уничижительным собачьим корнем. Но всякий раз, как его норовили обозвать Песенкой, Валя огрызался. В остальном он был славным спутником, Шуриком от филологии, тоже сознававшим, что тайные силы — возможно, нематериальные, — постоянно за ними следят; но только ему, по особой мягкости характера, представлялось, что это силы добрые.

Через полчаса ходьбы по буеракам, когда Савельев уже решил, что всем точно каюк, а Дубняк отследил, что движутся они строго на север, — глазам их открылась большая поляна со здоровенным костром в центре и несколькими маленькими по краям. По поляне сновали люди, одетые так же, как их провожатый; семеро мужчин сидели у главного костра, что-то доедая. Провожатый вполне по-современному помахал им рукой и скрылся на другом краю поляны. От костра отошел приземистый безбородый мужик монголоидной внешности и поманил их к себе.

— Гости сели и ели с нами, — сказал он. Все с облегчением скинули рюкзаки и расселись вокруг костра на необычно толстых шкурах с жестким мехом. Росомаха, что ли? — подумал Валя. Он никогда не видел живую росомаху. Один из сидевших порылся в углях с краю кострища и вытащил несколько черных кусков чего-то несъедобного с виду.

— Вы манси? — спросил Валя, уже понимая, что никакие это не манси.

— Мы арии, — обыденно сказал мужик. — Я Николай Егорыч.

Следом по кругу представились остальные — имена у всех были вполне заурядные: Алексей, Кирилл, Степан, Петр Егорыч (брат Николая) и их отец, почему-то Тимофей Павлович.

— В каком смысле арии? — бестактно спросил Окунев.

— В прямом, — ответил Николай Егорыч. — Люди. Люди уходят туда, туда, туда, — он ткнул пальцем в разные стороны. — Мы остаемся.

— Но вы… Как бы это… Не похожи, — возразил Окунев.

— Не понимаю, — вмешался человек, назвавшийся Степаном. — Гости говорят, не похожи, но не видят, на что не похожи.

— Но есть же исследования, — сказал Валя. — Многие сходятся на том, что арии были похожи на европейцев.

— Ваши ученые не спрашивают. Мы не говорим. Гости ели мясо, потом говорили. — И он замолчал, сосредоточившись на еде.

Все с ума посходили. Город в двух шагах, люди живут, а тут арии. Гиперборея, блин. Тут Валя задумался. По одной из версий Гиперборея находилась где-то в этих краях, только севернее. Теоретически… Но места хоженые, не может целый народ, пусть и малочисленный, столько веков тайно существовать среди прочих. Тем более тайны никакой они не делают, нас пригласили к себе… Он, как сумел, соскреб с теплого куска мяса золу и осторожно надкусил. На удивление мясо оказалось сочным и мягким, вкус его был странным, не похожим ни на что, горьковатым — но горечь была приятная, оставлявшая на языке изумительное послевкусие. Валю охватило странное ощущение, которого он все не мог сформулировать — состояние, близкое к счастью, священный трепет, будто он не просто ел мясо, а прикасался к чему-то огромному, древнему и величественному, как сама планета. Но что это? Медвежатина? Валя когда-то ее пробовал, но вкуса не помнил.

— Это медведь? — спросил он, прожевав.

— Ты медведь, — почему-то развеселился Николай Егорыч. — Это мамонт! Вчера приходит мамонт, гостям удача, свежее мясо! Потом засолили, завялили, завтра жесткое стало.

— Нет, правда. Что это? — поддержал Тихонов.

— Хобот, — сказал арий.

Все почтительно помолчали. Наконец Савельев спросил:

— Вы не знаете ничего об упавшем самолете? Два месяца назад где-то здесь упал, там остались выжившие, мы их ищем. Я сигналы получил.

— Самолет не знаем, — сказал Степан и медленно покачал головой, словно катая в ней эту мысль: самолет? — нет, самолет не знаем.

— Нет, не знаем, — подтвердил Кирилл.

— Два месяца долго, — вступил Николай Егорыч. — В лесу никто не выжил, когда не знал, куда ходить. Хохо приходит.

Речь у ариев была странная — Валя никак не мог понять, что в ней происходит с грамматическим временем. Похоже, будущего для них вовсе не существовало, а повелительное наклонение всегда выражалось прошедшим — как в грубой, армейской или бандитской русской форме: «Живо встал! Пошел сделал!». Категория давнопрошедшего выражалась с помощью «однако»: однако не видели. Однако не ходили.

К костру подошли женщины — две молоденькие, лет по семнадцати, были очень даже ничего, и Валя им улыбнулся. Они демонстративно отвернулись, но искоса поглядывали и тоже улыбались. Николай Егорыч встал.

— Гости пошли к шаману, — с этими словами он зашагал прочь от костра.

Валя первым вскочил и пошел за ним, следом поспешили и остальные. Николай Егорыч подвел их к дальнему небольшому костру, метрах в десяти от него развернулся и ушел.

Шаман выглядел как шаман. Он возвышался над ними, сидя на огромном сооружении странной формы, покрытом шкурами. Весь он был в мехах, перьях и ожерельях из когтей, но оказался неожиданно молод — явно моложе Николая Егорыча, чуть старше их лесного провожатого. Впрочем, кто их разберет, монголоидов. Он кивком пригласил их сесть — по-простому, на землю, на такие же шкуры, как у большого костра.

— Гости сыты, и можно говорить, — сказал шаман.

Гости робко поздоровались.

— Мы искали упавший самолет, — сказал Тихонов. — И встретили в лесу одного из ваших. Он нас и привел.

Шаман кивнул.

— Нам сказали, что про самолет ничего не знают, — продолжал Тихонов, оглянувшись на остальных.

— Но мы слышали их, они вышли на связь по радио, — добавил дядя Игорь. — Координаты вроде ваши.

Шаман кивнул снова и вытащил откуда-то из складок своих мехов небольшой, но явно человеческий череп. Он погладил его, не то одобряя, не то надеясь с его помощью узнать что-нибудь о самолете. Череп не реагировал. Савельев всмотрелся пристальней: несмотря на полумрак, он со своим ортопедическим опытом мог разглядеть, что артефакт вполне подлинный либо очень тщательно изготовленный из тонкой пластмассы… да нет, какое там, кость есть кость. «Интересно, угроза это или предупреждение? Мы вроде ничего пока не сделали…»

— Простите, — сказал Валя. — Мы подумали, что вы могли что-то знать.

— Я их по радио не слышу, — сказал шаман. — Многих слышу, самолет не слышу.

— У вас что, радио есть?! — изумился дядя.

Шаман кивнул.

— А вы, простите, сами собрали или купили?

— Нахожу, — сказал шаман. — Сколько есть в самолете людей?

— Одиннадцать, одна женщина. Как вы думаете, могли они выжить?

— Я спросил у духов ночью, когда гости спали.

— И чего они сказали? — спросил Окунев. Он еще не разобрался, что шаман в такой форме дает поручение самому себе.

— Никто не знает, что сказали духи, пока не спросил, — ответил шаман, глядя на Окунева, как на дурачка. — Но это я спросил потом. А сейчас гости спросили, что хотели знать.

И Валя решился.

— Николай Егорыч сказал… Он говорит, вы арии… Я не очень понимаю.

Шаман опять кивнул и начал рассказывать. Иногда он принимался рычать, иногда петь, пару раз даже катался по земле, потом начинал колотить в бубен и так же резко обрывал стук. Страннее всего было то, что после экстатического камлания он мгновенно приходил в себя и снова продолжал, будто и не отвлекался. Короче, история их народа, смешанная с мифами, сохранилась только в устных источниках. Они действительно называли себя ариями. Расположенный на Южном Урале Аркаим был их первым университетом. Когда-то их многочисленный народ господствовал на всей северной части материка, занимался земледелием, разводил скот. Потом пришли черные люди, и арии раскололись — часть ушла, как понял Валя, в Индию, часть рассеялась по Европе. Оставшиеся с тех пор кочевали по северу, останавливаясь то здесь то там. На каждом месте жили подолгу, десятилетиями — как понял Валя, пока не сменялся шаман. Новый шаман первым делом отыскивал неподалеку новое место, и племя переходило туда. Черных людей вскоре вытеснили красные люди, потом белые, в своих разборках про ариев забыли, и они существовали спокойно, ни с кем не общаясь и никого не боясь, кроме Хохо. Со временем из десятка кочующих общин осталась одна, численность падала, но говорил об этом шаман без грусти, даже, как Вале показалось, с потаенной радостью человека, приближающегося к цели. Валя пытался сопоставить эти сведения с писаной историей Урала, но безуспешно. В самом деле, думал он, что там мы знаем? По черепкам да сомнительным летописям… Может быть, история действительно выглядела совсем иначе. Вот тебе и открытие. Но что же их раньше не открыли?

— Ваши ученые приходят когда-то давно. Пишут. Все теряется. Теперь не приходят. Кто приходит, те не спрашивают. Кто спрашивает, не верят. Вот ты веришь, что мамонта ешь?

— Нет, — озадаченно сказал Валя.

Шаман кивнул.

— Арии не обманывают. Но в правду никто не верит. Смеются, говорят, люди шутят. Смотри! — он встал и откинул шкуры со своего трона. Валя услышал, как рядом присвистнул Тихонов. Трон был сооружен из здоровенных закрученных бивней, выглядевших совсем свежими — во всяком случае, непохоже было, чтобы они тысячелетиями пролежали в земле.

— Вчера мамонт приходит. Один год — один мамонт.

— На раскопках сперли, — неуверенно прошептал Окунев, наклонясь к Вале.

Шаман внимательно посмотрел на Окунева и накинул шкуры обратно.

— Кому тут копать, — спросил он страшным шепотом. — Ты как друг Хохо. Ищешь зло. Что, если однажды ты его нашел?

Это очень точно, подумал Валя. Окунев ему скорее нравился, но и он заметил, что новый знакомый будто слепнет, когда рядом появляется что-то хорошее, что он везде ищет несправедливость, обман, несчастье, и торжествует, когда находит: ага, а вы мне не верили, но вот вам жизнь как она есть и что вы на это скажете?

— Ты пришел в город, — продолжал шаман, — сказал, что ешь мамонта у ариев. Кто тебе поверил? Подумали, тебя Хохо находит.

Это была правда, Валя даже и представить не мог, как он будет рассказывать об этом друзьям или, того непредставимей, матери. Эх, какой материал пропадет! Пропал, мысленно поправил себя он, переводя на странное арийское наречие. О том же самом, он был уверен, подумал и Тихонов.

— Хохо — кто это? — спросил он шамана.

— Хохо — дух. Кого Хохо находит, у того становится дыра в душе. Один есть в нашем роду — плохо прячется от Хохо, выдает себя, Хохо его находит. Он тогда делается с дырой в душе, ходит, ходит среди людей, говорит не дело, пугает женщин, не трогает воду. Потом уходит в лес. Давно уходит. Никто его больше не видит.

Шаман снова взгромоздился на трон и продолжил:

— Духов много, но все боятся Хохо. Но он нас бережет, мы скоро одни остались.

Этого Валя уже совсем не понял.

— Знаешь речку в трубе? — заговорил шаман вовсе уж путано.

— Канализация? — робко спросил Валя.

— Ты канализация, — беззлобно осадил его шаман. — В Москве дома строили, речку в трубу забрали. Дома все рухнули, речка осталась. Так и мы остались. Предсказание есть. Зачем нам сейчас выходить, когда вы еще есть? Мы вышли, когда вы ушли. Тогда все наше.

— А что, — почти шепотом спросил Валя, — это близко?

— А то сам не видел, — ласково сказал шаман.

Говорил он еще долго, все уже клевали носом, дядя Игорь давно ушел к своему приемнику — ловить новые сообщения. Шаман, казалось, ничуть не уставал и мог бы камлать еще долго.

— Я еще хотел спросить, — Валя вытащил из кармана блокнот. — Мы там знаки видели…

Шаман заглянул в блокнот и неожиданно захохотал.

— Ты рисуешь, как Данила охотится, — воскликнул он, глядя на изображение первого знака. — У тебя получается знак, что на этом месте охотника, стоящего вниз головой, кроют два лося, а другие охотники поют им ночную песню.

Валя почувствовал, что краснеет.

— Я показал Марье, мы так попробовали. Как два лося. Только нам не хватает второго лося. Ты был им? Месье знает толк в извращениях, — неожиданно процитировал шаман, чем поверг Валю в окончательное смущение.

— Я еще сфотографировал, — оправдывался он.

Шаман утер слезы, отцепил от блокнота ручку и быстро перерисовал знаки.

— Вот как. Это растущий месяц. Это люди. Это защита от Хохо. Вот это — глаза охотника, который убивает зверя. Это время. Здесь — песня. А это, — он указал на полосатый овал на ножках, — это тебе знать не надо. — И он строго посмотрел на Валю.

Значит, все-таки есть и у них тайны, в которые не посвящают пришлых.

— Теперь гости пошли спать. Их проводили в дома. — Речь шамана стала замедленной, взгляд рассеянным. Видимо, готовится к общению с духами. Ах, как Валя мечтал посмотреть на ритуал! Но это было нельзя, видимо, этого тоже пришлым знать не надо. Валя знал о шаманизме достаточно, но то был другой, изученный шаманизм известных народов, которые из своих традиций никакой тайны не делали. По рассказам шамана Валя понял, что арии исповедуют привычный культ духов, при этом духи никак не были связаны с силами природы — к природе арии вообще относились практично: дождь и ветер были не более чем природными явлениями, животные не обожествлялись, в общем, их знания об окружающем мире соответствовали среднестатистическим современным. Духи же существовали сами по себе и отвечали только за людей, за их поведение и мысли. Самый страшный и сильный был Хохо — что-то, как Валя решил, вроде духа безумия. Именно безумия боялись арии больше всего на свете, и это тоже Вале очень понравилось. Трудно сказать, что ему здесь не нравилось — вкусное мясо, красивые девушки, умные традиции… Интересно, какие у них дома? И где они?

Шаман кивнул им напоследок и отвернулся. Николай Егорыч уже стоял неподалеку, выжидая. Они пошли следом за ним куда-то к окружавшим поляну кустам — только сейчас Валя заметил, как ровно они высажены. Специально? Возможно, чем Хохо не шутит…

— А наши вещи? — вспомнил Тихонов.

— Вещи гостей теперь в домах.

В кустарнике открылась брешь, в которую они и прошли друг за другом. В лесу было уже совсем темно, приходилось держаться друг за друга, а их провожатый начал бубнить под нос заунывный мотив без слов — так и шли на голос, шли, по счастью, недолго. Через пару минут Николай остановился, Валя различил впереди темный силуэт домика. Скрипнула дверь, мелькнул огонек — свеча, лучина? — высветивший немолодое женское лицо.

— Ты, ты, ты, ты — спали здесь, — сказал Николай, затем взял Валю за руку и повел дальше в темноту. Это Вале уже не очень понравилось. С другой стороны, он понимал, что дома у ариев не такие, чтобы пятеро взрослых мужиков (звучало приятно, что уж) свободно там разместились. Тем временем они, кажется, пришли — глаза, привыкшие к темноте, разглядели еще одну избушку. Ничего, утром можно будет все рассмотреть подробно. Здесь им навстречу никто не вышел, Николай подтолкнул Валю к двери и растворился во мраке: Валя наконец понял, как это бывает — растворяться во мраке. Ощупью он отыскал ручку на двери и вошел. Споткнулся обо что-то, тут же натолкнулся на вторую дверь. За нею уже было светло — горела, чадя и воняя салом, свеча, топилась печь. Это была обычная деревенская изба, добротная, крепкая — неужели они на каждом новом месте такие строили? Нет, вряд ли, скорее заняли пустующее поселение. Странно, конечно, что дома стояли прямо посреди леса, на деревню не похоже. Сколько там лет этому шаману — сорок? И когда он стал шаманом? Валя продолжал осматриваться. Интерьер был спартанский — дощатый стол с двумя скамьями, в углу потемневший от времени сундук. Валя попытался было открыть, но безуспешно, замка он не нашел и усердствовать не стал — не дома, чай, по сундукам-то шарить. Он взял со стола свечу (она была в самом деле не восковая, а из чьего-то жира) и прошел в другую комнату. Ага, вот и спальня: кровать железная, сверху набросаны шкуры. От печи шло тепло, и он с облегчением скинул куртку и свитер. Посмотрел на часы — всего десять, рано же здесь темнеет, они только с шаманом часа три просидели… Голова кругом шла от усталости, и Валя, кое-как разувшись, рухнул на шкуры. Он успел в падении последним выдохом задуть свечу. Кровать под ним поплыла и закачалась, и он упал в полусон, пропитанный странным местным запахом: древним, лесным, дымным.

Проснулся он от невыносимой жажды — и тут же понял, что в комнате он не один. Здесь обострялось шестое чувство — настолько, что становилось ясным: есть еще и седьмое, и еще несколько зачаточных. Отходя от сна, в котором его настигал Хохо с лицом дяди Игоря, он вдруг почувствовал у губ что-то влажное, мягкая рука откинула ему голову, и в рот полилась вода. Напившись и проморгавшись, он всмотрелся в темную фигуру… нет, две фигуры. Фигуры зашуршали, задвигались, и Валя наконец узнал их — это были две девушки, которым он улыбался у большого костра.

— Здравствуйте, — хотел было сказать он, но горло онемело, и он издал только неразборчивый хрип.

Девушки захихикали. Потом к его губам прижались прохладные пальцы. Ладно, помолчим, подумал Валя и почувствовал, что вспотел. Девушки раздевались. Надето на них было много всего, как на капусте, на двух капустах. Неэротичное это сравнение отрезвило Валю, но ненадолго. Честно говоря, он был близок к тому, чтобы вскочить и убежать. Не то чтобы ему не нравились девушки — они ему очень нравились. И насчет гигиены он не беспокоился. Просто их было две и они были почти… нет, уже совсем голые. «Месье знает толк в извращениях», — некстати вспомнилось ему.

Увы, месье не знал толка. Стыдно сказать, но к своим двадцати Валя имел настолько скудный сексуальный опыт, что думал о самом блаженном из человеческих занятий со страхом и почти с отвращением. Первый раз случился у него год назад, с такой же неопытной девочкой, они долго возились под одеялом в полной темноте, бесконечно боясь и притом стараясь сделать друг другу больно — не говоря уж об удовольствии. Подробности стерлись из его памяти на следующий же день, с девочкой этой они потом сходили несколько раз в кафе, и с каждым разом тем для разговора становилось все меньше, в результате все мирно сошло на нет. Вторая попытка была недавно, на пьянке у однокурсника — друзья затолкали его в комнату вместе с третьей красавицей курса, и она была очень даже не прочь, фактически даже более не прочь, чем он сам, — но когда уже оставались считаные миллиметры, вдруг разрыдалась и сказала, что всем вам от меня только одно нужно: а к этому моменту Валя действительно ни о чем другом думать не мог и надеялся, что все-таки… Но она обозвала его таким же, как все, а она-то думала! И убежала в слезах. Валя вышел из комнаты, внимания на него никто не обращал — вечеринка уже достигла определенного градуса накала. Минут через десять он увидел, что третья красавица тащит в ту самую комнату рыжего пятикурсника, вскоре из-за двери донеслись недвусмысленные звуки — видимо, рыжий оказался не таким, как все, и ему было нужно что-то другое. Потом был еще третий эпизод, но об этом вам уж точно знать не надо.

О том, что в глухой тайге ночью к нему придут с очевидными намерениями сразу две, он не то что мечтать не мог, ему бы и в голову не пришло такое. Но они были здесь, уже сидели рядом с ним на кровати, шаря руками, где не надо. Наверное, подумал Валя, это местный обычай. Такое встречается у разных… о-о-о… у разных народов. Когда приходит гость… а-а-ах! — ему предлагают… да! ему предлагают… о, о! Ему… что там ему? Кому — ему? О-о-охххх… и к тому же нужна свежая кровь, чтобы… нет, нет, не убирай… чтобы… как два лося… чтобы племя не… не так сильно… чтобы новое племя сильно обновило кровь… а вот здесь сильнее… и если гости… у-у-у-ух… чтобы… в общем, отказаться было бы невежливо — такая была его последняя связная мысль, да отказываться, собственно, было бы поздно. Кожа девушек пахла хвоей, а волосы — кислым молоком, хотя Валя уже не помнил, что такое молоко и хвоя, что означают все эти слова — кожа, волосы, все эти скучные анатомические подробности были так ненужны и неуместны, и вообще слова были неуместны, потому что правильных слов не существовало. И был еще главный запах, заслонивший все прочие и вообще всё прочее, в нем-то Валя и утонул с несказанным облегчением. Если бы он мог еще внятно мыслить, он бы подивился тому, как все оказалось легко и просто, и нестрашно, и приятно, как будто он всю жизнь этим занимался. Но внятно мыслить, как мы уже говорили, он не мог, поэтому на время мы покинем его — все равно его глазами мы пока ничего важного для повествования не увидим — и перенесемся в избу, где разместилась остальная четверка.

Хозяйкой избы была пожилая арийка по имени Катерина Дмитриевна, и под этой крышей никаких эротических приключений не предполагалось. Гостям отвели две комнаты, в каждой стояло всего по одной кровати, зато огромные. Решили, что Дубняк возляжет с Окуневым, а Савельев, смирившись, согласился разделить ложе с Тихоновым. Савельев позавидовал племяннику, которому, судя по всему, досталась отдельная постель (ах, знал бы он), но делать было нечего, спасибо и на том. Он достал спальник и бросил его на кровать — все же хоть какая-то изоляция. Пока что они все сидели в комнате Дубняка и Окунева при свете сальной свечи и вяло обсуждали прошедший день, ни на сантиметр не приблизивший их к цели. Савельев никаких новых сигналов сегодня не поймал, и теперь надо было решать, куда идти дальше.

— Лажа какая-то, — сказал Тихонов. — Никакие они не арии. И мамонт не настоящий.

— Слушайте, а помните, сумасшедший в колхозе тоже говорил про мамонта? — вспомнил Тихонов.

— Так он псих на всю голову, блин! Он тебе еще не то увидит, он тебе динозавра увидит, — встрял Дубняк. — Вот кого Хохо нашел.

— Но совпадение странное, согласись.

— Какая разница, — устало ответил Савельев, глядя в сторону. — Они самолета не видели.

— Нет, погоди. — Тихонов встал. — Псих видел самолет. Псих видел мамонта. Мамонт был — допустим, что был. Значит, был и самолет, там где псих сказал. Тропа есть. Знаки на деревьях есть. Значит, псих был тут.

— Вам, газетчикам, лишь бы сенсацию. Мамонты… Мамонты вымерли. Ты представляешь, сколько тут этих сосен со знаками? Все это бредовая затея была с самого начала.

— Э, ты это брось, — насторожился Тихонов. — У нас все равно других зацепок нет пока.

— Но если псих был здесь и видел самолет, почему его эти не видели? — задумчиво произнес Окунев.

Тихонов помолчал.

— Кто их знает, что они видели. Люди видят то, на что смотрят. Мог ли самолет входить в круг их интересов? Ну подумаешь, железная птица. Охотиться на нее нельзя, стоит ли зацикливаться?

— Прямо, железная птица. Они же не отсталые. Шаман вообще сказал, у него радиоприемник есть.

— Да нет у него ничего, — рассердился Савельев. — Сам подумай, откуда? И это же регистрироваться надо — что, так вот он пришел в своих перьях, я арийский шаман, хочу быть радиолюбителем?

— Не надо регистрироваться, — возразил Окунев. — Это вам не двадцать лет назад. Сейчас никому нет дела, и слава богу. Сейчас даже без паспорта можно жить, и никто тебя никогда не достанет — нет твоих данных, и все, для государства ты не существуешь! Может, у него и есть приемник. А если у него есть приемник, он может что-то услышать.

Савельев не хотел спорить. Все не ладилось, все шло не так. Оказалось, что в этой глуши полно людей, и все они на всю голову двинутые, нет среди них только тех, кого они ищут. Может, сигналы вообще были не от них? Что, если все они были от разных людей, от таких, как ратмановские крепостные, как этот шаман… Много ли еще здесь таких мест, где живут люди, никем не замечаемые и никем не разыскиваемые, связанные друг с другом только эфиром? Выходит, все погибли? Он отбросил эту мысль. Сигналы были, и надо искать. Что, если именно в этот момент они выходят на связь? Достать приемник, поймать… Нет, рано. Надо ночи дождаться. Пусть эти все спят, а он попробует. Будильник поставить…

Но будильник ему не понадобился, он проснулся сам, как Штирлиц, за десять минут до сигнала, осторожно перелез через храпящего Тихонова — вот кто должен бы спать, как Штирлиц, фамилия обязывает — и вышел в горницу. Времени был час ночи. Он подготовил аппаратуру и стал слушать ночной эфир, хрипящий и стрекочущий, потрескивающий и покряхтывающий, свистящий и шипящий, потусторонний. Слушая его здесь, в этом странном доме, в странном месте, среди странных людей, окруженный необитаемой на первый взгляд, но хранящей свою тайную жизнь тайгой, с шаманами и мамонтами, духами и крепостными, с этими невозможными смещениями пространства и времени, Савельев очень хорошо понимал тех, кто соблазнился феноменом электронного голоса, кто часами просиживал в эфире, выслушивая голоса с того света или из параллельного мира — и действительно слышал их. А из этого ли мира были те голоса, которые он сам лично слышал, которые и привели его сюда? Савельев этого уже не знал. Как же так, спросите вы, такой разумный человек, пусть романтик, немного фрик, но все же врач, образованный малый, и вдруг готов поверить в такую антинаучную чушь? Готов, еще как готов, ведь на дворе ночь, а ночью человек дезориентирован, деморализован, критический разум его засыпает, и остается голая душа, открытая любому безумству и любому безумию. Вот и страшные истории рассказываются на ночь — не потому что в темноте страшнее, а потому что в темноте во все легче верится. В черную простыню. В мамонта. В голоса мертвых. В любовь и смерть, в конце концов. Поэтому не будем судить Савельева строго, сами не застрахованы. Тем более что как раз в этот момент из приемника донесся наконец голос:

— Сообщаю: третья партия уйдет в понедельник! Эл-52, Бэ-17, Е-11, Эн-Эр-24, все отгружаем. Но по-прежнему нет кашек, если кашек не будет, все остановится, эски не подходят. — Голос замолк, и какое-то время ничего внятного не было слышно, затем снова послышалось: — Сколько можно людям голову морочить? Все, конец.

Так, подумал Савельев. Старые знакомые со своими кашками. Вернее, без кашек. Он уже понимал, что это не те, с самолета. Он вдруг разозлился: срут в эфире всякие, а ты сиди, разбирай. И всю жизнь так — столько лишних людей, на них отвлекаешься, время тратишь, чтобы их как-то раздвинуть и найти среди них нужных — а что толку? Если бы в мире существовали только нужные ему люди, вот это было бы правильно. Правда, хорошо бы, чтобы этим людям тоже был нужен только он, иначе так по цепочке и выйдут те же самые семь миллиардов. Савельев задумался: ну понятно, Марина. Ну, сестра с сыном. Он бы оставил еще Тихонова, пожалуй, в благодарность за поддержку, да и вообще Тихонов был не вредный. Коллег не надо… Нет, надо, врачи нужны разные. Электрики, производители всякие, фермеры, чтобы обслуживать всю толпу… Опять толпа получается. Хорошо, пусть бы они все были, но отдельно. Почему человек не может существовать в собственной изолированной ячейке, окруженный только своими — Савельеву, например, нескольких человек хватило бы, — никак не контактируя с другими такими ячейками? Так, иногда настраиваясь на них в эфире, когда надо. Но тут он остановил себя: почему не может? Так живет Ратманов со своими кредитниками, так живут эти арии со своим шаманом. Есть же и единичные отшельники — семьями, группами уходят от цивилизации и живут сами по себе, налаживают быт, рожают и растят детей, и таких все больше. Вот так, сначала людей тянуло в кучу, в города, эта их тяга запустила процесс, и теперь мир уже сам стремится загнать всех в человейник, но чем больше он стремится, тем больше людей стало вдруг отрываться от него, выбиваться из колеи… И мир не больно-то препятствует, подумал он. Все идет к разделению человечества на две расы — одну огромную, глобальную, без внутренних границ и другую, малочисленную и разобщенную, но не низшую, а наоборот, расу отдельных людей. По крайней мере, Россия к этому идет: оставляя за бортом большие города и государственное управление, сворачивает с исторического тракта на малоприметные тропки, сходит на промежуточной станции, пока весь состав тяжело громыхает к мифическому пункту Б… Савельев так погрузился в свою наивную философию, что подскочил от неожиданности, когда частота ожила:

— Этап третий, день восьмой. Контакта нет. Считаем, что контакт невозможен. Продолжаем движение. Как меня слышно? А, какая к херам разница, как меня слышно…

— Э! — заорал Савельев (и напрасно, потому что там его не слышали). — Слышно хорошо! — Тут он вспомнил, что в доме полно спящих людей, и с перепугу приглушил звук, но опоздал: в хозяйкиной комнате послышались медленные шаги, дверь открылась, Катерина Дмитриевна, тяжело переступая, подошла к столу и уселась, без любопытства глядя на технику.

— Простите, — сказал Савельев. — Я разбудил вас. Я просто хотел послушать, не будет ли сигналов от людей с упавшего самолета. Мы ищем упавший самолет, нам сказали, что где-то здесь видели, но ваши сказали, что не видели.

— Я вижу самолет. Тогда стоит лето. Люди уходят под землю, все уходят, я остаюсь. И вижу самолет.

— Где?! Вы видели, как он упал?

— Вижу, вижу. Нехорошее место, где упал. Там железная дорога кончается, все кончается.

— А где эта железная дорога?

— Там, — она махнула рукой. — Большой самолет. Как круг. Потом дым идет.

«Зашибись, — подумал Савельев. — Еще одна ненормальная. Или нет?»

— Что значит — как круг?

Старуха недоверчиво посмотрела на него, затем сложила пальцы, изображая что-то круглое.

— Вот так. Круг. Знаешь круг?

Савельев знал круг, но не знал круглых самолетов, исключая, впрочем, НЛО, которых не бывает.

— А дальше что?

— Я иду туда. Вижу не людей. Они большие, как Хохо. Они говорят со мной, что арии спаслись и стали царствовать в мире, когда небо стало красное. Я потом смотрю и жду. Розовое небо есть. Красного пока нет, но оно скоро было.

Савельев ничего не понял, кроме того, что старуха явно сумасшедшая. Кто бы мог подумать, что и среди дикарей есть контактеры? С другой стороны, странно как раз другое — что контактеры есть не только среди дикарей. Тем временем старуха порылась за пазухой и вытащила предмет, висящий на кожаном шнурке — что-то вроде детали нездешнего механизма — размером с пачку сигарет, из темного металла, весь округлый и перекрученный, с несколькими отверстиями. Два из них были с резьбой, остальные гладкие.

— Вот они мне дают. — Катерина Дмитриевна с гордостью протянула ему деталь. Савельев протянул было руку, но она вдруг нахмурилась и спрятала свою драгоценность в складки одежды. — Я говорю шаману, он не верит.

— Шаман умный, — злорадно сказал Савельев.

— Иногда человек умный, а верит в глупое, — неожиданно здраво возразила хозяйка. — Прежний шаман не слушает голоса в ящике. Прежний шаман умеет говорить с духами без ящика. Ящик слушает тот, кто не умеет. Как ты. Ты совсем не умеешь слушать, у тебя большой ящик. У шамана маленький.

Значит, все-таки не врал шаман насчет радио? Это уже интереснее, надо бы с ним пообщаться, решил Савельев. Интересно, что у него за аппаратура? У старухи, понятно, не спросишь, да она уже и поднималась из-за стола.

— Гость спал хорошо, — сказала на прощание хозяйка, но спать Савельев и не думал. Он включил звук — теперь уже совсем тихо, но голосов не было. А если бы Савельев включил звук чуть раньше, он услышал бы тихий, то ли детский, то ли женский голос:

— Больно, больно, больно, больно, больно, больно…

Но Савельев его прослушал, и слава богу. Вместо этого он услышал медленный, почему-то знакомый голос, говорящий по-английски, с жутким произношением:

— I prepare myself for the rite. I take on special clothes. My father take on this clothes. Father of my father take on this clothes…

— Grandfather, — вступил вдруг кто-то другой, незнакомый и почти без акцента.

— Grandfather of my father take on this clothes too.

— Стоп. Вы что, все одновременно ее надеваете? — спросил второй голос.

— Я надеваю. До меня мой отец надевает. До него — его отец.

— Тогда нужно говорить в прошедшем времени! В прошедшем! Паст симпл.

— Не нужно в прошедшем, — упрямо сказал первый голос.

Савельев вскочил из-за стола и выбежал из избы.

В небе висела толстая рыжая луна, в ее слабом свете Савельев кое-как различил тропинку и побежал к поляне. Сейчас здесь горел только один дальний костер. Савельев остановился в нескольких шагах от него.

— Все, конец связи, — сказал шаман в айфон. — Saw you later.

«Так не бывает, чтобы все разом сошли с ума», — подумал Савельев. Ни один школьник не поверил бы, что в эфир можно выходить с мобильника. Но сам-то он был уже не школьник и имел право поверить во что угодно.

— Вы что, английский учите? — спросил он шамана, подходя ближе.

— Иногда духи говорят на разных языках. Хочу понимать. — Шаман кивнул Савельеву на шкуры, тот послушно сел. — Я спрашиваю духов про ваш самолет. Они не знают.

— Послушайте… Та женщина, у который мы живем, Катерина Дмитриевна, она сказала, что видела самолет. То есть что видит. Правда, она сказала, что он круглый и что там люди, которые с ней говорили. Она его видит, когда люди уходят под землю. Как вы думаете, может, она правда видела… видит?

Шаман вздохнул и поворошил костер палкой.

— Тот человек, которого находит Хохо, — это ее сын. Катерина Дмитриевна теперь тоже как будто немного… Как будто Хохо идет за ней по следам.

Что ж, Савельев примерно этого и ожидал. Сумасшедший Панург, сумасшедшая старуха — вот и все свидетели падения «Ан-2». Может, всей их группе тоже следует сойти с ума, тогда они его мигом найдут? И рецепт есть — наделать дыр в лесу и дождаться, пока их найдет Хохо… Савельев чувствовал уже, что долго ждать не придется. Но тут шаман продолжил:

— Я знаю, что она видит. Они здесь редко летают. Иногда падают.

— Кто летает? — спросил Савельев, ощущая затылком зловонное дыхание Хохо.

— Круглые самолеты. Я знаю, когда она видит. Когда люди ушли под землю добывать рыму.

Савельев даже не стал спрашивать, что за рыма.

— Тогда Катерина Дмитриевна остается одна. Тогда и видит.

— И что это за круглые самолеты? Инопланетяне, что ли?

— Инопланетян нет. Это завод. Там делают.

— Господи, какой еще завод? — воскликнул Савельев. Ни о каком заводе здесь он никогда не слышал.

— Там завод, — шаман указал себе за спину. — Делают разное. Дурные вещи. И круглые самолеты тоже.

Савельев помолчал.

— Скажите, а вы правда через телефон радиосигналы принимаете?

— Арии не обманывают.

— Но это же технически невозможно.

— Технически невозможно. А так — возможно, — туманно ответил шаман.

— А заряжать как?

— Когда электричество летает. Я делаю шар из электричества, он заряжает. Такой шар, весь горит.

Шаровая молния? Бред. Савельев хотел сказать, что и это технически невозможно, но знал, что скажет на это шаман: «А так — возможно». «Так» было возможно все. Савельев встал и побрел назад.

Войдя в дом, он с ненавистью посмотрел на приемник и прошел в комнату. Тихонов разлегся наискосок через всю кровать, и Савельев осторожно примостился рядом.

— Ах ты кроличек… Ты одна меня понимаешь… — пробормотал Тихонов, причмокивая, и положил руку Савельеву на бедро. Это было так отвратительно, что Савельев крепко ткнул соседа под ребра кулаком.

— Ты охренел? — Тихонов тут же проснулся.

— Сам охренел. Какой я тебе кроличек? Зверовод херов.

Тихонов смутился и поспешил сменить тему:

— А ты че не спишь? Сигналы слушал? Поймал чего?

— Да уж, наловил… — Савельев начал докладывать.

У Тихонова была прекрасная, профессионально необходимая черта — мгновенно включаться в любой разговор, даже если за минуту перед тем он во сне ласкал кроличка.

— Короче, приходит бабка и говорит: я самолет видела, — рассказывал Савельев. — Я — что, где, какой самолет? Она говорит: большой, круглый. Ну, НЛО в общем. И с инопланетянами разговаривала, типа. Ну, думаю, бабка ку-ку. Включаю радио, а там шаман на связи! И что, ты думаешь, он делает? Учит английский. Я к нему. Рассказываю про НЛО. А он мне говорит: да они все время тут летают, никакие не НЛО, конечно, тут секретный завод рядом, они и запускают, видать. Скажи, ты слышал когда-нибудь про секретный завод здесь?

— Не. Так на то он и секретный. И что они там производят?

— Шаман сказал, дурные вещи.

— Оборонка, — веско сказал Тихонов. — Зашибись вообще. Пойдем туда?

— Зачем?

— А что если бабка все-таки видела самолет?

— Черт знает. Хрен нас туда пустят.

— Но люди же там есть какие-то. Поселок рядом должен быть — не на заводе же они живут. Мы на сам завод и не пойдем, на фига он нам?

— Если оборонка, то нас и в поселок хрен пустят.

— А мы скажем, что журналисты. У меня и удостоверение есть еще.

— Тем более не пустят… — Савельев задумался. — Вообще попробовать можно. Мы завтра бабку спросим точно, где там он упал, и туда пойдем. А если там нет ничего, попробуем на завод.

Тихонов заснул так же стремительно, как проснулся, Савельев поворочался немного и тоже провалился в тревожный, неровный сон.

Когда наступит раннее утро, мы вернемся в голову Вали и снова будем смотреть на все оттуда.

У Вали болело все тело, но такой приятной боли он не испытывал даже после спортивных тренировок, когда в девятом классе кратковременно занимался айкидо.

После долгого воздержания проснуться в обществе сразу двух туземок — ощущение сильное. Некоторое время Валя к нему привыкал. Обычного утреннего желания забыть ночь и скрыться куда подальше не было, не было и жгучего стыда, обещанного всей мировой литературой. Валя чувствовал себя удивительно мило, другого слова не подобрать. Некоторое время все смущенно хихикали и друг друга щекотали.

— А ты что там в университете учишь? — спросила та, что справа. В утреннем свете она казалась симпатичнее той, что слева.

— Фольклор, — важно сказал Валя. — Мы даже собирали после первого курса. Песни там, частушки.

— У нас нет частушек, — сказала та, что слева. — Ночные песни есть.

— Это как? — Валя восхитился этой новой возможностью. Он и представить не мог, что станет первым собирателем арийского фольклора.

— Ну, это так, — сказала та, что справа, и нараспев произнесла:

Левая прыснула. Валя не понял, над чем она смеется. Смысл ночной песни от него ускользал.

— Чему учиться? — спросил он, чем вызвал новый приступ хихиканья.

— Что ты думал, у нас школы нет? У нас старшие учат младших, — едва выговорила правая сквозь хохот.

— Ничего я не думал, — буркнул Валя.

— А еще, смотри:

— Девчонки, — сказал Валя, когда они отсмеялись, — а можете на своем языке?

— На каком? — изумились они почти хором.

— Ну, на этом! На арийском!

— Так наш и есть арийский! Это ваш неправильный, а наш такой, какой надо. Никакого другого мы не знаем.

— А вот еще, знаешь, — прыснула левая, — смотри:

— Теперь отвернись, — сказала правая, — нам пора одеваться. Гость отвернулся, не смотрел.

Валя закрыл глаза.

— Нет, в подушку лицом!

Валя послушно вжался лицом в подушку, снова вдохнув запах лежалого сырого белья, смешанный с дымком, хвоей и, страшно подумать, шампунем — но не могли же они мыться шампунем! Наверняка это был, как в старой книжке, их естественный запах. Он слышал, как что-то шуршит, потом раздался шепот и хихиканье, потом — быстрые шаги и скрип двери. Когда он поднял голову, никого не было.

В ночных песнях было что-то смутно знакомое, но он пока не понимал — что именно.

Штаны он застегнул с тайным сожалением, будто это нехитрое движение окончательно подвело итог ночи, отделив ее от наступающего дня. Валя подхватил рюкзак, моряцкой походкой вышел из избы и пошел к поляне, не оглядываясь. Уже светлело, и если бы он оглянулся, он заметил бы, что и дом не так стар, и дверь выкрашена совсем недавно. Возле второй избы он увидел Дубняка — тот, в одних трусах, отжимался на кулаке, заложив вторую руку за спину.

— Доброе утро, — весело сказал Валя. Он сейчас любил даже Дубняка.

— Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят… А, Песенка. Выспался?

— В общем, да. — Валя был так благостен, что даже не огрызнулся на «песенку», но и посвящать Дубняка в подробности ночи не собирался. — А где все?

Все были еще в доме, собирали вещи: хмурый дядя Игорь, сосредоточенный Тихонов, задумчивый Окунев. Глядя на них, Валя чувствовал, как прошедшая ночь стремительно тает, принимая статус воспоминания. Вале быстро и вкратце рассказали новости: по всему выходило, что надо двигать к заводу. Но сначала поесть и узнать дорогу.

Они вышли к большому костру. Поляна теперь жила дневной суетливой жизнью: мужчины, женщины, дети — все были заняты своими делами, непостижимыми для посторонних. Валя во все глаза высматривал своих девушек, но не видел. Едва заметив гостей, их окружили и отвели к большому костру, сунули каждому по деревянной миске (зато ложки были алюминиевыми, столовскими) с темной вкусной кашей, похожей на гречневую. Валя надеялся, что их снова угостят мамонтятиной, но у ариев, видмо, было не принято завтракать мясом. Как только Валина миска опустела, Николай Егорыч потянул его за собой.

— Шаман хочет говорить. Ты идешь. Другие остаются.

Валя испугался. Он понял, что речь сейчас пойдет о ночном приключении — он был уверен, что шаману все известно. Что, если он совершил преступление? Но они же сами пришли… Может, все равно не надо было? А может, девушкам не понравилось? Может, они рассказали шаману, как он неопытен, и тот поднимет его на смех? А вдруг шаман скажет, что Валя должен теперь жениться — сразу на двух, как здесь принято?

А что, не самая плохая идея. Валя представил, как он живет с племенем. Как вообще их день проходит? Наверное, они охотятся, значит, придется и ему… Интересно, у них хоть оружие современное? Валя представил себя, с копьем бегущего за мамонтом. Вряд ли им тут филологи нужны… О! Он будет писцом! Он напишет для них историю арийского народа. Тогда, возможно, на мамонта его не пошлют… В любом случае, следующий мамонт только через год…

— Гость спит хорошо? — спросил шаман, как показалось Вале, с сальной ухмылкой.

— Хорошо, — осторожно ответил он.

— Гость дал документы.

Этого Валя никак не мог ожидать. Но спорить он не стал, достал из внутреннего кармана паспорт в непромокаемом пакете, развернул и протянул шаману. Тот без интереса посмотрел на документ.

— Не это. Билет, путевка. Оформлять надо.

— К-какой еще билет? У меня нет путевки…

— А у кого?

— Я не знаю… Я вообще впервые слышу. У нас нет путевок. Мы сами экспедицию собрали…

— Так, — сказал шаман. Он был явно озадачен. — Кто главный?

— Игорь, — Валя указал на дядю, сидевшего у костра в середине поляны.

— Очки? — уточнил шаман.

— Да. Игорь Савельев.

— Он тебе говорит, зачем идет?

— Конечно. Он самолет ищет, я же сказал.

— Понятно. — Шаман нахмурился, но быстро вернулся к прежней деловитости. — Мне с ним надо это, говорить. Я говорить с ним имею.

— Пожалуйста, — разрешил Валя в недоумении.

— Значит, они сюрприз тебе делают? — уточнил шаман.

— Ну, не знаю…

Валя опять ничего не понял, но обрадовался, что речь не зашла о девушках.

— Игорь сказал, что здесь рядом завод, — поспешно сказал он, чтобы речь и дальше об этом не зашла. — Вы нам дорогу не покажете?

— А чего показывать? — спросил шаман. — Там место такое, надо будет — сами придете, не надо будет — не придете. Туда кто не надо, тот не попадай.

Он подхватил полы балахона и, широко шагая, двинулся к центру поляны. Валя побежал за ним. Шаман подошел к дяде Игорю, жестом остановив Валю: разговор не предназначался для чужих ушей. И в самом деле, он был столь странен, что добавлять новые загадки ко всем странностям этой ночи значило бы лишить ее всякого очарования.

— Вы старший группы? — спросил шаман строго.

— Я, — честно ответил Савельев.

— Ну вы это, — сказал шаман. — Надо как бы расплатиться.

Савельев очень удивился — он и подумать не мог, что бывают такие меркантильные шаманы, — но полез за бумажником и вынул три тысячи. Столько, казалось ему, стоили ночлег и угощение.

— Так, — сказал шаман, не беря денег. — Гость не хотел, гость ничего не дал. Гости пошли на завод! — закричал он вдруг громовым голосом, и поляну охватила паника.

Женщины испуганно визжали, дети плакали, мужчины отрывисто произносили непонятные слова, явно местную нецензурщину. Все столпились вокруг обалдевшей пятерки. Откуда ни возьмись появились и Валины подружки: плача, они хватали его за одежду, причитая что-то про сильного, как лось, гостя, который собрался сгинуть в пасти Хохо, или что-то в этом роде. Подбежали и Николай Егорыч с братом, злые, как лесные черти, наперебой твердя, что на завод ходят только те, кто ищет смерти. Это было светопреставление — как и положено настоящему ужасу, без причины, смысла и логики.

— Хорошо! — заорал дядя Игорь, перекрикивая толпу. — Хорошо, я говорю, не пойдем мы ни на какой завод! Мы самолет ищем! Са-мо-лет! Нам не нужен завод! Все, никто никуда не идет, успокойтесь вы, ради бога… Нельзя так нельзя.

— Тогда гость платил, — сказал шаман, успокаиваясь так же внезапно, как только что закамлал. — Гость отдал путевку и платил.

— Какая путевка? — заорал Савельев. — Я говорю вам, я радист, мы поисковая группа! Мы идем искать самолет!

— Тут нет самолета, — очень серьезно сказал шаман. — Тут однако никогда не было, нет и не было самолета.

— Но я получал сигналы…

— Все получали сигналы, — ответил шаман. — Все всегда получали сигналы, воздух весь в сигналах. Но никто не искал самолет там, где его однако не было. Метеорит был, самоеды были, колхоз однако был. — То ли от волнения, то ли потому, что речь зашла о давних делах, он все чаще употреблял «однако». — А самолет не был, ты не искал, не нашел. Если ты не давал путевку, ты шел на завод, а про завод лучше даже не говорил, такое это место.

— Я еще раз повторяю, — начал Савельев, но повторить еще раз шаман не дал:

— Хорошо. Ты сказал, ты решил. Шаман не уговаривал.

Он резко повернулся и отправился к трону. Племя постепенно успокоилось и вернулось к делам, словно это не оно пять минут назад валялось тут в ногах у группы, умоляя не ходить на страшный завод.

— Что делать будем? — тихо спросил Тихонов.

— Сами найдем, — сказал Дубняк.

— А оно нам надо вообще? Че-то фигня какая-то нездоровая.

— А если они там? — возразил Окунев.

Дядя Игорь пошарил по карманам.

— Вот блин, — сказал он. — Сигареты оставил в доме. Сейчас приду, и решим.

Арии, казалось, утратили к ним всяческий интерес. Пока ждали дядю Игоря, заспорили: Дубняк и Окунев настаивали, что надо идти к заводу, а Тихонов, казалось, утратил весь энтузиазм и пугал их версиями, одна другой невероятнее. Валя молчал — ему тоже не хотелось на завод, он все думал, какие билеты требовал от него шаман, и начинал подозревать неладное. Слишком уж тут все было… организованно? Гладко? Слишком спокойно их встретили, с чрезмерной откровенностью делились своими тайнами. Ночные песни эти, явно знакомые…

Дядя Игорь вернулся через пятнадцать минут, попыхивая сигареткой, и вид у него был заговорщицкий.

— Ладно, — сказал он. — Мы пойдем, откуда пришли. Мы там, видно, промахнулись, возьмем левее.

— А завод? — спросил Окунев.

— А ну его. Ясно же, что там нет самолета. Не совпадает.

Прощались с ними вежливо, но отстраненно, они уже стали для ариев тем прошлым, для которого в их языке не было времени, но само-то оно было. В дорогу дали каждому по несколько кусков холодной мамонтятины и по мягкой меховой фляге с водой: похожие сувенирные продавались в магазинах для туристов и рыбаков, только эти были грубее, проще, с деревянными пробками. Проводить до тропы отправился тот же человек, который их там встречал, Степан. По дороге он еще поуговаривал их не соваться к заводу, убеждая, что если бы там упал самолет, они бы это видели, потому что рядом. Дядя Игорь согласно кивал, и Валю это обрадовало бы… Но он слишком хорошо знал дядю — и сейчас был уверен: все не так просто, как кажется. Тот явно задумал нечто хитростное. Валю припекало любопытство, но дядя был сосредоточен и на Валины отчаянные знаки не реагировал. Вместе со Степаном они дошли до того места, где начиналась тропа.

— Если гости довольны, люди тоже довольны, — сказал Степан и, махнув рукой, исчез в лесу.

— Ну, куда теперь? — спросил Дубняк, разложив на коленке карту.

— Спрячь, Толя, — сказал дядя Игорь, вглядываясь куда-то в заросли. — Думаю, пока она нам не понадобится. Подожди просто.

Дубняк хмыкнул, но карту не убрал, продолжая водить по ней длинным серым ногтем мизинца.

— Что ты там придумал еще? — спросил Тихонов.

— Погоди…

Валя знал, что пытать дядю Игоря бесполезно — ничего не скажет, пока не сочтет нужным. Он скинул рюкзак и уселся на него верхом, прислушиваясь к сладкой боли в мышцах. «Боль в членах, — подумал Валя, — хотя там как раз у меня ничего не болит». Он откинулся на рюкзак и смотрел вверх, туда, где сходились кроны и в просвет между ними смотрело бледное небо. Лес уже был полон звуков — шорохов, шагов, тресков, птичьих голосов. Издалека, как через вату, слышался жалобный прерывистый свист, щелчки, трескотня. Видимо, где-то далеко ходил мамонт, а от него убегал снежный человек, но это уж совсем далеко. Убегая, он кричал иволгой: фирифирь-чьоу! Фирифирь-чьоу! На местном наречии это означало: не догонишь, не поймаешь. Лес был полон сигналов, все обо всем сигнализировало и по большей части врало, потому что маскировалось. Кукушка тоже наверняка кому-то врала, потому что так долго жить не может ни один человек, даже снежный.

— Ку-ку! — крикнул вдруг дядя Игорь. — Ку-ку!

— Приехали… — Тихонов подошел к дяде Игорю и потрогал его лоб. — Ты чего? Хохонулся?

— Мамонта объелся, — прибавил Окунев, обращаясь к Вале, но Валя зыркнул на него зло: про своего дядю свисти. Он-то как-раз все понял. Дядя Игорь нашел им провожатого! Естественно, тайного. И теперь ждет его, а кукушка — условный сигнал. Конечно, это не Степан. А кто? Валя привстал и тоже стал вглядываться в лес.

— Ку-ку, — настойчиво повторял дядя Игорь, не обращая на остальных внимания. Из лесу ему вторила кукушка. А потом кусты бесшумно расступились, и перед ними возникла Катерина Дмитриевна.

— Ты что? С духами говоришь? — спросила она дядю Игоря. — Так они по-звериному не понимают.

Валя покраснел за дядю, но тот будто и не заметил собственного конфуза, победоносно глядя на группу.

— Вот Катерина Дмитриевна нас и проводит туда, где она видела круглый самолет, — торжественно сообщил он.

— Где самолет, показала. Дальше не ходила, нельзя, — доброжелательно сказала старуха.

— Ничего, там разберемся, — весело сказал дядя Игорь, впрягаясь в рюкзак. По лицам остальных Валя видел, что они веселья не разделяют, но возразить никто не успел.

— Туда идти. И дыры не делать, всем по своей дороге идти, — напомнила Катерина Дмитриевна и сошла с тропы.

— Игорь, — тихо позвал Валя. — А ты уверен? Ты же говорил, она — того…

— А мы все тут уже того, — дядина спина исчезла за кустами.

Делать было нечего.

Старуха шла прытко, как молодая, почти бесшумно — только и мелькал впереди ее облезлый меховой балахон. Дядя Игорь шел впереди и правее. Валя слышал, как где-то сбоку шумно пробирается Окунев, как сзади шумно дышит Тихонов. Дубняк появлялся и исчезал то там, то тут, исправно путая следы и успевая поглядывать на компас.

Шли долго. Валя перешел уже полностью в режим автопилота, механически убирая от лица ветки, перелезая через камни и поваленные стволы, обходя топкие места, перепрыгивая ручейки, и мысли его стучали в такт шагам: как-это-все-странно-что-там-нас-ждет-если-бабка-как-сусанин-нас-в-болото-заведет — более сложные рассуждения в ритм не попадали, так что Валя смирился и расслабился. В горле сохло, жутко хотелось передохнуть, а старуха и не думала останавливаться, попросить о привале было стыдно, так что он прямо на ходу отпивал из фляги, но питье тоже сбивало с ритма, поэтому вскоре он плюнул и больше уже не чувствовал ни жажды, ни дрожи в утомленных ногах — зомби как есть. И только он подумал, что так-могу-идти-неделю-или-больше-так-могу, как стволы разошлись, и его глазам открылась неширокая просека с рельсами, идущими в обе стороны — одна колея, черные рассохшиеся шпалы с проросшими между ними серыми низкими стебельками, никаких проводов — паровозы здесь ходили, что ли? Катерина Дмитриевна остановилась.

— Там вижу самолет, — она махнула рукой влево. — Дорога кончается, там вижу.

— А завод где? — спросил запыхавшийся Тихонов.

— Там, — старуха указала в другую сторону. — Там стена. Зла нет, можно ходить. Шаман не знает.

— Почему же все говорят, что там зло?

— Там не зло. Там счастья нет. Яма, как духи делают. Но это не духи, это люди. Вы сами туда ходили, мне нельзя, шаман сердится. — Она снисходительно вздохнула и добавила: — Наш шаман слишком много слушает ящик.

— Да, у нас тоже такие встречаются, — понимающе кивнул Окунев.

Валя подумал, что не такая уж она и сумасшедшая. А если так, возможно, они пришли сюда не зря…

Катерина Дмитриевна на прощание поцеловала каждого в лоб, а Вале еще и шепнула на ухо кое-что, но этого вам… ну, вы поняли.

Когда старуха скрылась в лесу, организовали долгожданный привал. Скинув рюкзак, Валя почувствовал, что сейчас взлетит. Он сел и услышал, как звенит все тело. Взгляд его уперся в тускло поблескивающий рельс. С рельсом что-то было не так, но Валя никак не мог ухватить свербящую мысль. Тогда он отпустил ее и стал думать о том, что сказала ему бабка.

— Ну что? Пока все сходится. Вот железная дорога. — Дядя Игорь жадно отхлебнул воды и утер рот рукавом. — Пошли искать?

— Уверен, что самолета там нет, — сказал Окунев. — Вот не знаю почему. Интуиция подсказывает.

— У нас один тоже все на интуицию рассчитывал вместо карты, — начал Дубняк, но его быстро и не слишком вежливо перебил Тихонов:

— Есть или нет, сходить надо. Бабка сказала, где рельсы кончаются. Интересно, куда они вели?

— Да какое-нибудь местное сообщение между пунктами А и Б, — обиженно пробурчал Дубняк. — На карте их нет, сто лет в обед этим рельсам. От деревни до завода рабочих возили.

— Так завод-то работает. Если тут все такое секретное, так ясен пень, на карте не будет, — сказал Окунев. Ему вообще очень нравилось все, что не значилось в официальных источниках, даже если оно там не значилось по официальным соображениям.

— Ну пошли, — сказал дядя Игорь. Ему явно не терпелось.

Сначала хотели оставить Валю с вещами здесь и пойти налегке, но Дубняк велел идти всем вместе — мало ли что там впереди. И вещей не бросать: мало ли что там позади. Пришлось Вале собирать тело в кучу и подниматься на ноги. Идти по шпалам было неудобно — кто вообще придумал класть шпалы в полшага? Валя плелся в хвосте, глядя под ноги — рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, ехал поезд запоздалый… Что же здесь не так? Нет, опять ускользало, таяло…

Рельсы кончились неожиданно. Просто оборвались и все, как та тропа, на которой их встретил первый арий. «Лес тупиков», — подумал Валя, и на этом мы оставим его в своих мыслях и увидим дальнейшее глазами журналиста Тихонова.

Тихонов был хорошим человеком, не прошедшим еще окончательной профдеформации — то есть, скажем, он мог поступиться сенсацией ради человечности, особенно если сенсация была так себе, а человек симпатичный. Зато он сохранял еще интерес к миру и умел смотреть на вещи широко — так он о себе думал, хоть и не вполне знал, что это значит.

Рельсы упирались в небольшую пустошь, уже подзаросшую местной флорой. Когда-то здесь могли стоять бараки для рабочих…

— …а потом их разобрали и увезли, — озвучил он свое предположение. Других пока ни у кого не было.

Тихонов посмотрел на Савельева: тот стоял как оглушенный. Никаких следов самолета не было в помине. Честно говоря, Тихонов так и думал, но Савельева все равно было жалко.

— Пошли лес прочесывать, — сказал он.

Лес прочесывали под предводительством Дубняка часа два — безрезультатно. Не было ни обломков, ни сломанных деревьев — то есть деревья были, но не такие, как от падения самолета. Нельзя было даже предположить, что самолет здесь садился, а потом улетел в небо или провалился под землю. А бабка говорила именно об этом месте — самолет был ровно там, где кончаются рельсы… Совершенно вымотанные, они вернулись к железной дороге и расселись рядом.

— Наврала старуха, — сказал Окунев. — Или это правда НЛО было. Было, да сплыло.

Дубняк изучал пустошь, вернулся хмурый.

— Что-то тут было. Может, они тут и садились. Только следы не от «Ан-2».

— Ну точно, НЛО, — Окунев ковырял прутиком землю. — Проблема в том, что мы не ищем НЛО.

Окунев не нравился Тихонову, как не нравятся обычно блогеры журналистам. Так что Тихонов не упускал возможности поспорить с ним, даже когда спорить было не о чем. Сейчас ему просто было жаль Савельева, и поэтому высокомерный скепсис Окунева раздражал еще больше.

— Значит, мы пойдем в другую сторону.

— А может, мы плохо искали? — жалобно спросил Савельев.

— Искали хорошо, — сказал Дубняк, и все ему поверили: если уж Дубняк говорил, что хорошо искали, значит, не могли не найти.

— Пошли, — скомандовал Тихонов, поднимаясь.

Вскоре они дошли до того места, где оставила их Катерина Дмитриевна. И тут Песенка, шедший опять последним, сказал:

— Я понял, что не так.

Все остановились и обернулись.

— Я понял, что не так с рельсами, — повторил Песенка. — Они выглядят так, будто по ним до сих пор ходят поезда.

Теперь это увидели и остальные. А Дубняк был так обескуражен собственным проколом — ведь это он должен был заметить первым и сразу! — что до конца путешествия называл Валю по имени.

В это самое время начальник шестого сборочного цеха Владимир Семушкин вдумчиво изучал чертеж, отнявший месяц упорного труда у его сына-подростка Николая. По всему выходило, как в «Малахитовой шкатулке», что парнишечко-то лучше узор смекнул.

— Погоди, погоди, — растроганно приговаривал Семушкин, хотя уже при первом взгляде на ватманский лист уловил идею. — Ты хочешь, значит, этот узел вообще убрать?

— Да, — гордо отвечал сын. — Ты подумай, он нужен тут только для охлаждения. Но охладить же можно в блеминге, а если тут убрать, мы получаем выигрыш в пятнадцать и три сотых секунды.

Эти «три сотых» бесконечно умилили Семушкина-старшего.

— Ты один чертил или помогали? — спросил он, уже догадываясь об ответе.

— В классе помогали немного, — сказал сын, смущаясь.

— А Курков? Курков не помогал?

— Курков вообще не видел.

Курков преподавал черчение после того, как у него не сложилось с прежним первым замом, но теперь, когда из Екатеринбурга прислали Челищева, стоило, может быть, вернуться к тем его идеям: далеко не все было бредом. Другое дело, что Курков уже два года не работал на производстве и мог отстать.

— Ну что ж, — сказал Семушкин, стараясь выглядеть как можно строже и деловитей. — Мы посоветуемся, и тогда… Но вообще, — не выдержал он, — вообще, Клетчатый, ты герой! Ты даже не понимаешь, какой ты герой! (Клетчатым он называл сына за пристрастие к ковбойкам, он с детства предпочитал их любой другой одежде.) Это мало того что экономия — это может оказаться революция, если применить по всем цехам… Вот смотри! — и он только собирался было показать сыну, как применить все это к другим цехам, но тут зазвонил заводской бездисковый телефон, связывавший его квартиру прямо с заводом.

— Что там у них? — с раздражением сказал Семушкин, ненавидевший этот телефон, и снял трубку.

— Владимир Алексеич! — сказал сиплый Вахрушев с проходной. — Опять тут эти… неплательщики.

— Черт бы их драл, — сказал Семушкин. — Еду.

Он сунул ноги в ботинки, надел плащ, выскочил во двор и через пять минут на верных «Жигулях» подъехал к седьмой проходной.

В прокуренной, пропахшей потом комнатке на продавленном диване сидели трое. Еще двое стояли рядом, подпирая стену.

— Группа, говорят, — усмехнулся Вахрушев. — Поисковики.

Поисковикам предстал исключительно мирного вида мужчина, чтобы не сказать мужичонка, лет сорока пяти — редеющие светлые волосы, младенчески-розовые щеки, защитный плащ расстегнут, под ним обозначалось добродушное штатское пузцо. Охранник успел перепугать их. Впрочем, Тихонов твердо решил не расслабляться: он знал, что от таких-то круглых, от которых никто ничего дурного не ждет, и происходят главные неприятности.

— Значит, платить не хотим? — спросил он, выслушав сбивчивый рассказ Савельева о сигналах.

— За что платить? — взорвался Савельев. — Племени за ночлег? Никто ничего не говорил!

— Ну уж и не говорил, — сказал мужичок хитровато и скорее дружелюбно. — Путевку купили? Купили. К поляне вышли? Вышли. Гостеприимством, так сказать, пользовались? Обязательно. Все по программе: мифология, экология, молодому человеку — экзотика. Нарекания есть?

Валя столь густо покраснел, что стоявшего рядом Тихонова буквально обдало жаром.

— Вы не поняли, — с тоской повторил Савельев. — Нас, наверное, не за тех приняли. Мы не покупали никакой путевки, мы идем строго по сигналам. Мы вообще ни в какое племя не хотели попадать…

Светлые бровки Семушкина поползли вверх.

— Интересно как, — сказал он. — Что же вы в это самое время оказались точно на месте? Вы меня извините, товарищи, но я в мистику не верю. Таких совпадений не бывает. А бывает, что вы сначала попользовались, а потом не хотите платить. У вас предоплата сколько была?

Савельев хлопнул себя по колену и замотал головой. Он не знал, как им объяснить, чтобы они поверили.

— У меня с собой десять тысяч, — сказал он. — Я вам отдам, сколько смогу, но это грабеж и безобразие.

— Минуточку, — очнулся молчавший доселе Тихонов. — Это Перов-60?

— Допустим, — с вызовом сказал Семушкин. — А что?

— Но завод же закрыт, — сомнамбулически проговорил Тихонов. — Город же распущен.

— То есть как распущен? — обиделся Семушкин. — Где вы видели, товарищи, распущенные города? Завод действует, просто не всем про это надо знать. А так он вполне функционирует, вы же видите забор?

В самом деле, они прекрасно видели бетонную стену и огромные ворота, у которых обрывались рельсы. Там их и обнаружил охранник, который теперь в полном недоумении прислушивался к этому разговору, стоя на пороге.

— Подождите, подождите, — повторял Тихонов, до которого стало наконец доходить. — Это племя… оно что же, от вас работает?

— Что значит — от нас? Вы что, товарищ? — Семушкин вынул из кармана плаща глянцевый рекламный листок. — Вы что, под дурачков косите? Кому вы будете рассказывать, что в тайге случайно вышли на базу? Вы же видели дома — что, это манси такие строят?

— А что, не строят? — тупо спросил Савельев.

Семушкин помолчал и вдруг согнулся от смеха.

— Ну это надо! — восклицал он, вытирая глаза. — Ну это, товарищи, ни в сказке сказать… Куда ж тогда эти делись, которых там ждали? Ну эти-то, которые путевку купили?

— Да какую путевку! — снова заорал Савельев. — На какую базу!

Семушкин протянул ему листок. Поисковики уставились на него в полном недоумении.

«База отдыха завода № 34/76. Посетите нашу базу! Древнее арийское племя обеспечит ваш досуг. Камлание. Гадание по внутренностям. Спросите духов о будущем! Ночлег в уральской тайге со всеми удобствами! Фольклорный коллектив. Незабываемые арийки. Сауна».

— Сауны не было, — цыплячьим голосом сказал Валя.

— Сауна на ремонте, это да, — признал Семушкин. — Вы что же, действительно случайно забрели? Первый раз такое вижу. Что же вас в сентябре в тайгу понесло, без путевки-то?

— Я же вам говорю, — в десятый раз начал Савельев. — Пропавший самолет «Ан-2»…

— Да какой самолет, — уже мирно сказал Семушкин, все еще посмеиваясь и качая головой. — Самолет когда был?

— В июне.

— Ну и какие сигналы он вам должен был подавать? Вы радист?

— Радист, — мрачно подтвердил Савельев.

— И они в сентябре вам сигналы подали? Людей не смешите.

— Я слышал…

— Да мало ли что вы слышали!

— Я тоже слышал, — вступился Тихонов.

— И что мне теперь с вами делать? Вы же у людей время отняли. И неизвестно еще, где теперь те, кто действительно заплатили… Мне что им, деньги возвращать?

— Это уж я не знаю, — сказал Савельев решительно, — но людей надо где-то разместить. В тайгу ночью не пойдем.

— Да это понятно, — вздохнул Семушкин. — Вахрушев! Машину вызывай, в «Лосьву» звони. Пять мест. Должны у них быть, пусть селят. Разбираться завтра будем, ночь на дворе. А вы, товарищи, — обратился он к поисковикам, улыбаясь почти дружелюбно, — соблюдайте, так сказать, законы гостеприимства. Ночью по городу не шастать, утром до моего сигнала не выходить. Сами понимаете, завод у нас секретный, и город тоже не совсем простой.

Завод 34/76 был в самом деле секретный — настолько, что большинство сотрудников понятия не имели, что они тут производят. Разногласий не было — все знали, что Перов-60 занимается сборкой главных узлов изделия № 16, но каково это изделие в целом — гадать бесполезно. Это было сродни ощупыванию слона. На заводе было двенадцать цехов, и в каждом делали что-то свое, но соединить это вместе мешала абсолютная закрытость цехов 3, 5 и 11, из которых нельзя было вынести ни колесика. В прочих цехах надзор был послабее, и особо любопытным удавалось вынести детали и даже целые узлы, но все вместе не складывалось никак. После долгих споров предположили, что изделие № 16 — громадный транспорт для доставки сверхракеты на стартовую позицию, потому что разные узлы, которые удавалось смонтировать методом тыка, давали в результате непостижимую конструкцию с множеством колесиков, плотно сцепленных, вращающихся в разных направлениях и передающих это вращение на толстую ось. Сборочный цех — одиннадцатый, самый закрытый, — должен был собирать воедино всю эту, по-рабочему говоря, херовину, — но люди, работавшие в одиннадцатом, жили в общежитии на берегу и с людьми из прочих цехов не общались. Их дети и в школе держались особняком, на дни рождения ходили только к сыновьям главного инженера. А дети директора вообще учились в другом городе, и никто не знал — где.

Сверхсекретный завод, занимавший территорию в 70 га, был выстроен в шестьдесят девятом, перестроен и радикально усовершенствован десять лет спустя, благополучно пережил бури перестройки и дикого капитализма, но упорно продолжал производить все то же изделие № 16, хотя его и модифицировали каждые полгода, добавляя новых деталей и ничуть не проясняя назначения. Никто и не любопытствовал особо. И не только потому, что чрезмерное любопытство означало бы немедленный расчет, а других предприятий в Перове-60, по сути, не было, — уволенного с завода тут не взяли бы даже в продавцы; нет, все сознавали бесполезность расспросов и личных дознаний, и таинственность изделия никак не мешала его величию в глазах производителей. Напротив, оно вырастало до главного гаранта российской обороноспособности. Может быть, это даже была подводная лодка.

Не сказать, чтобы гигантский завод бросал все свои силы на изделие № 16. Первый цех до всякой конверсии выпускал пылесосы, которые вполне успешно сосали в первые полгода, да и потом, покряхтывая, справлялись; второй одно время делал стиральную машину «Сибирочка» — вероятно, из соображений секретности, поскольку изготовлялась она все-таки на Урале. «Сибирочку» сняли с производства внезапно, росчерком пера — ходили упорные слухи, что у нее чрезвычайно высок был процент травматизма: центрифуга вырывалась из машины и принималась летать по кухням, круша все. Но это был, конечно, анекдот — просто второй цех понадобился для модифицированного шестнадцатого изделия. Из седьмого цеха выходили прекрасные отбойные молотки. Но ключевые узлы всех этих механизмов требовались для главного, а не для стирки и уж подавно не для сосания пыли; мирные отходы сугубо военного дела нужны были лишь для того, чтобы надежней замаскировать истинную суть секретного города.

Вся жизнь Перова-60 до сих пор крутилась вокруг завода, хотя новые веяния, что ни говори, добрались и до самого закрытого предприятия в области: часть цехов закрылась, а некоторые помещения в заводском НИИ сдали в аренду турфирмам и банкам. Постепенно отключались цеха — первый, шестой, — но остальные работали бесперебойно, и все благодаря директору, Максиму Леонидовичу Семенову, который давно бы стал национальным героем, если б не пресловутая секретность. Семенов спас завод в девяностые, удержал на плаву в нулевые и собирался поднять в десятые, хотя сам вступил, как он любил выражаться, в ревущие восьмидесятые; а впрочем, точного возраста его не знал никто. Он так и не пересел на иномарку с черной «Волги», которую личный шофер, попавший к нему еще мальчишкой, а теперь разменявший пятый десяток, содержал в идеальном состоянии. Он по-прежнему был на заводе верховной инстанцией, его побаивалась даже Москва — и это при том, что угождать Москве он никогда не пытался. Семенов не приносил клятв, не обещал вывести на московские улицы людей со своего завода, избегал ездить к начальству, а с инспекциями разговаривал так, словно они отрывают его и прочих от жизненно важного дела. Он, да Полуторов в Томске, да Бердымухамедов в Белгороде — вот все, что осталось от славного секретного директорского корпуса; без них, конечно, все тотчас рухнуло бы.

Да и много ли осталось в России заводов, производящих номерные изделия? Давно был расформирован Серпухов-20, переориентирован на кока-колу Рязань-40, отдан неблагодарным соседям Харьков-60, где вместе с итальянцами клепали теперь тупорылую машину «Кабан» — в выражении ее квадратной морды было что-то торжественно-скорбное, неуловимо напоминавшее лицо рачительного сельского хозяина, когда на его глазах тонет в навозе непутевый сосед. Семенов держал завод железной рукой, неутомимо совершенствуя технологию, выращивая образцовых инженеров, лучших в России сверловщиков, прокольщиков, развальщиков, буторщиков и рубильщиков; и хотя НИИ сдавал теперь почти все свои этажи — седьмой и девятый оставались неприкосновенными, и входа на их территорию не было даже заводским. Семенов лично проводил еженедельные совещания, и мохнатые его брови так же грозно топорщились, а мохнатые уши не пропускали ни единого постороннего шепотка. Время его не брало, и после восьмидесяти он оставался так же загадочен и всесилен, как изделие номер шестнадцать.

У завода по-прежнему были профилакторий, санаторий и музей. И по этому музею экскурсовод водил Тихонова, с которым Семушкин предварительно поговорил в своем маленьком кабинете, увешанном разноцветными вымпелами.

— Ну что мне с вами делать? — говорил он добродушно. — Обычно неплательщиков если шлют — но это, сами понимаете, большая редкость, — мы проводим тут беседу. И они обычно понимают. Без воздействия там, без хамства. Но просто это наши же люди, и мы должны защищать, если что.

— А я догадывался, — сказал Тихонов. — Как-то очень они, понимаете, по сценарию работают. А жизнь не похожа на сценарий.

— Ну вот еще. Очень похожа. Просто вы в племенах не жили. А я застал еще рабочих, которые в походах с манси общались. Мы прямо по их рассказам. Правда, манси под крышей не спят, только в чуме могут. Крыша их, говорили, угнетает.

— А зачем вам все это? Ну, племя?

— Так а как же, — с уютным лукавством пояснил Семушкин. — База эта у нас в тайге давно была, мы ее подзапустили, потом директор решил реанимировать. Подлатали, домики достроили, вот они и работают, артисты-то.

— А мамонт?

— Какой?

— Которым кормили.

— Ну, это обижаете, — сказал Семушкин. — Почему мамонт? Телятина.

— На вкус не телятина.

— Ну так в глине запекают! Там профессионалы. Знаете, сколько уже народу там в племени побывало? У нас за месяц записываются! В Перове офис на Линейной.

— Никогда не слыхал, — тоскливо признался Тихонов. Он почти все время тратил на работу, да и денег на подобный отдых у него никогда не водилось. Семушкин показал ему прейскурант. Всем вместе им было не расплатиться, даже если выскрести дома всю наличность.

— Ну ничего, — Семушкин ухмылялся так, словно все уже придумал. — Вы нам тут отработаете.

— У станка? — кисло сострил Тихонов.

— Почему же, по специальности. У директора юбилей, мы хотим книгу ему поднести. Сами понимаете, официально издать не можем — не пропустят. У нас степень секретности знаете какая?

— Первая? — догадался Тихонов.

— Де-ся-та-я, — гордо отчеканил Семушкин. — Первая небось у вашего этого ИРОСа, который вы тут ищете.

— А вы слыхали про них что-нибудь? Говорят, они собирались ваш завод возрождать…

— Наш завод возрождать не надо, он никогда не вымирал. В Москве пусть возрождают, автозавод имени Ленинского комсомола… Там что сейчас, не знаете?

— Не знаю, — признался Тихонов, — я не москвич…

— Москвичей больше не делают, — загадочно сказал Семушкин. — А я бы возродил, чего ж? Мы производственники, мы это дело знаем. Автомобиль «москвич» — раз, автомобиль «гастарбайтер» — два. Можно «чучмек», «таджик». И гонки. Представляете, сколько народу можно собрать?

Тихонов не понял, шутит он или всерьез вынашивает идею автомобиля «гастарбайтер», он же «чучмек». Хорошая была бы машина, шахид-такси, как называлось это в Москве, вся разваливающаяся, но безотказная, подклеенная, подвязанная, с радио, всегда передающим только восточную музыку — можно с русскими словами, можно с рычанием и взвизгами чужого языка, в котором все ползучие плети и внезапные прыжки арабской письменности выражались такими же продолжительными «айяааа» и неожиданными «ыр».

— А нас не надо возрождать, — продолжал Семушкин. — Мы сами кого хочешь… И даже я вам больше скажу, — прибавил он вовсе уж доверительно, — это очень хорошо, что они сюда не летали. Нечего им тут делать у нас.

— Они же не к вам, — сказал Тихонов. — Может, они тоже путевку купили…

— Ну мы бы знали, наверное. Нет. Они, наверное, не возрождать нас, а просто тут в какую-то баньку с девками, вот что я думаю. Нам, товарищ дорогой, чем меньше Москва про нас думает, тем лучше. А к вам действительно имеется дело. Если вы правда журналист, то напишите про нашего директора. Все покажем, все расскажем.

«А потом убьем, — мелькнуло у Тихонова. — Секретно же все. Приехал, написал, потом тут в двенадцатом цеху скинули в ковш, и никто ничего не видел».

— Ну что это за глупости, — тут же прочел его мысли Семушкин. — Никакого тут нет для вас риска, мы же вас все равно в секретные цеха не поведем. А в остальном у нас город открыт с девяносто седьмого, даже два раза паломники приезжали на святой источник. У нас тут монастырь был до двадцать третьего, вам в музее все расскажут, но теперь, говорят, вода уже не та. Хотя наши пьют, и нравится.

«Вышли из Петрушевской, — подумал Тихонов, — и пришли в Сорокина. Но в обоих случаях и он, и ты, идиот, да-да, тебе говорю, нечего оглядываться, больше тут никого нет, ты, идиот, наклеивающий на все ярлыки, — были совершенно неправы».

Музей был устроен широко. Он занимал все фойе первого корпуса, состоял из двенадцати — двенадцать тут, видимо, было числом священным — мозаичных пластмассовых картин с подсветкой, включал в себя полный макет завода, с выбивающим слезу старанием изготовленный из папье-маше, а в конце экскурсии Тихонову пришлось расписаться в книге почетных посетителей, где расписывались все, поскольку непочетным хода сюда не было. Первая картина изображала дореволюционное запустение в глухой тайге, монастырь с недвусмысленно красноносым попом на первом плане и святой источник, из которого била явно не простая водичка. Тихонов заметил, что в Перове-60 не было ни одной церкви: физика себя блюла. Если рассматривать весь их поход как странствие по наиболее вероятным путям российского будущего, завод воплощал собою национал-технократическую, архаично-прогрессивную идею, то есть устремление к будущему в карете прошлого, с графеновым покрытием, на конной тяге. Вторая картина изображала массовый повал тайги и героическое строительство первого вагоностроительного гиганта, возведенного в здешних краях руками раскулаченных, сосланных и просто безработных. На строительстве завода вместе комиссарили отцы знаменитого барда, великого режиссера и легендарного фарцовщика. Все трое впоследствии были неразлейвода, а отцы пополнили число сосланных, высланных, лишенных всех прав состояния, а впоследствии самой жизни — поскольку позволили себе считать, что это их страна и что государство — это они. На третьей картине завод посещал Г. К. Орджоникидзе, сказавший в речи на XVII съезде с почти отеческой нежностью: «Много есть у нас прекрасных строек, но нет такой изящной, такой во всех отношениях прелестной стройки, как Перовский локомотивный завод». И все засмеялись с такой же нежностью, как родители при виде шаловливого дитяти. Г. К. Орджоникидзе любил эту стройку, бывал тут неоднократно, а когда отцы барда и режиссера начали исчезать в мясорубке, из последних сил пытался их вытащить оттуда, и утром того рокового дня еще звонил на роковой завод, а днем уже нажал на роковой курок.

На четвертой картине завод спешно переходил на военные рельсы, изображенные тут же: по ним отправлялась на фронт новая продукция, танки, эти трактора войны, как с придыханием заметил гид. Тогда перовцы гостеприимно приняли Приволжский тракторный, эвакуированный из-под Сталинграда, и вместе они все силы отдали фронту. Страх сказать, война была для завода звездным часом: принимая эвакуированных, он расширился, оброс бесценными кадрами и на неделю раньше обещанного дал фронту легендарное изделие № 12 — тогда это был танк, стоящий теперь на постаментах во всех городах Курской области и кое-где в Восточной Германии. Работа над его летающим вариантом — великий замысел, похеренный при хрущевских сокращениях, — была отражена на пятой картине, где на полигоне, задрав головы, стояли очкастый конструктор, бровастый директор и плечистый рабочий. То, на что они смотрели, было столь секретно, что не изображалось, как Аллах в исламской традиции, — но, как в той же традиции, истинно верующие могли узреть летающее чудовище; и Тихонову оно представилось ясно — многотонное, защитного цвета, на просторных брезентовых крыльях с алой эмблемой, почему-то аэрофлотовской. Тихонова поразило, с какой любовью выписаны были травинки полигона, даже робкие цветы у ботинок главконструктора: само изделие, возможно, вовсе не летало или падало на двадцатой секунде, вбивая в сухую почву полигона государственные миллионы, — но травка, очки, брови… это да. И Тихонову стыдно стало насмешничать.

Шестой шедевр, однако, заставил его переспросить гида, — мало ли, ослышался; но нет, перед ним был траурный митинг по случаю смерти Сталина. Хотя музей созидался в семидесятые, когда любимое имя произносилось с осторожностью и, несмотря на полу-официальную реабилитацию, избегалось елико возможно, — в Перове не потерпели никаких умолчаний. Траурный митинг шел в ночном цеху, при свете раскаленного металла (Тихонов не стал уточнять, были тут ночные вахты постоянной практикой или специально решили запустить цех на всю ночь, чтобы таким образом почтить память самого полуночного полуночника). Огромный бюст — видимо, только что отлитый, — занимал половину первого плана; рядом на трибуне возвышался тот самый директор, который только что смотрел в небо. Теперь, глядя прямо перед собой напряженными красными глазами — покрасневшими то ли от слез, то ли от жара, — он явно в чем-то клялся. Вокруг чернела безмолвная, озадаченная толпа, не представляющая, как же теперь и на кого покинул.

— Я вижу, вы хотите что-то сказать, — заученно произнес гид. Видимо, большинство посетителей не могли удержаться от полемики: да, достижения, но с другой стороны…

— Нет, ничего, — скромно ответил Тихонов.

— Руководителя государства, — сказал гид, потирая усталые, тоже вдруг покрасневшие (не от слез ли?) глаза. — Руководителя государства… следует судить по тому, что от него осталось. Все, что мы имеем, осталось от него.

Тихонов не стал возражать. Тем более что возразить на это было нечего — следовало лишь понять эту фразу чуть шире.

Седьмая картина вызвала у гида особый восторг: то были блаженные шестидесятые, время строительства того самого НИИ, который размещался возле завода и неутомимо тянул его в будущее. Ершистые, вихрастые физики отчаянно спорили вокруг белого листа (чертеж, вероятно, был виден посвященным или проступал при особом освещении); чуть поодаль к их спорам одобрительно прислушивался пожилой шеф лаборатории — эх, молодежь! Заблуждается, понятно, перехлестывает через край, — но какой энтузиазм, вера какая! На восьмой Перовский тракторный, впоследствии Перовский танковый, преобразовывался в Перов-60: картина изображала торжественное закрытие огромных бетонных ворот. Открытие завода совпало с закрытием города. С этого времени Перов-60, бывший Чудеев (по имени монастыря и его чудотворцев), начинал жить если не в коммунизме, то по крайней мере при том идеальном строе, который должен был получиться вместо коммунизма: умные, но насмерть идейные люди в обстановке полной закрытости, истерически выросшей духовности и полной исключительности, подогревающей трудовой энтузиазм. Остальные три картины — открытие стадиона, выпуск первого и опять-таки невидимого (на закрытой брезентом гигантской платформе) изделия № 16 и математическая олимпиада среди школьников из закрытых городов — посвящены были идиллическим, но грозным картинам этой полужизни, рождавшей гениев и параноиков в количествах, превышающих любую потребность. Двенадцатой картины не было — то есть она была, разумеется, но изображала, как шутили в курилках тех же заводов, разгрузку угля черной африканской ночью. Тихонов не сдержался и усмехнулся. Гид привычно вскинулся.

— Я понимаю, конечно, — начал он, — что вы иронизируете…

— Просто хочу понять, что на двенадцатом панно, — кротко сказал Тихонов.

— Этого вам не нужно знать.

— Да я уж догадался.

Он действительно догадался — и не сказать, чтобы именно на заводе, именно во время экскурсии, — что во всяком деле есть своя двенадцатая картина, то, чего нам не нужно знать, и эта-то картина обеспечивает оправдание всем очевидным глупостям и мерзостям, которые мы видим при подсветке и без. Всегда есть что-то, могущее перевернуть наши представления о мире, сигнал ниоткуда, после которого нам сделается стыдно ругать очевидности, — и вот мы оправдываем их, утрачивая всякие критерии, и готовы терпеть уже что угодно — все из-за этого ничтожного процента тайны, невидимого ингредиента, который, однако, и делает кока-колу кока-колой, и никому нет дела до того, что кока-кола вообще дрянь. В мире наблюдается та же история — мы никогда не можем назвать вещи своими именами, потому что повсюду оставлено место для двенадцатой картины, она же Бог, и эта картина изменит до неузнаваемости все то уродство, которое ежеминутно бросается в глаза. Но в том-то и штука, что неуловимый процент «этого-вам-не-нужно-знать» растворен в каждом пейзаже, в каждом закате, даже в самой тупой бабе, в которой на миг мелькает нечто этакое, — и все терпится, все переносится.

— На самом деле это цех номер одиннадцать, — сказал гид, видя сложную игру взаимоисключающих чувств на лице Тихонова. — Просто подсветка не работает.

Но он сказал это так, чтобы неработающая подсветка могла восприниматься как спасительная уловка.

— И вообще, — добавил он. — На месте людей, которые никогда и ничего не сделали своими руками, я бы иронизировать не стал.

— Никто и не иронизирует, — вяло заметил Тихонов.

И эта вялость остановила гида, уже готовившегося произнести явно включенный в экскурсию монолог о том, что миром должны и будут править производители ценностей, ученые-практики, не размазывающие соплей и не желающие лишнего. Может быть, его остановило то простое соображение, что триумф этих сугубо рациональных людей возможен лишь в том иррациональном мире, где двенадцатая картина всегда занавешена.

Командированный Туляков словно спрыгнул со страницы производственного романа. Савельев не верил, что такие люди еще бывают. Но он был, вечный советский командированный со своим кипятильником, с портретом толстого школьника в бумажнике, с коробкой конфет для директорской секретарши.

— Наши, томские. Суфле, — гордо говорил он, издали — на всякий случай, вдруг бросится на суфле-то, — показывая Савельеву темно-коричневую, тоже как бы шоколадную коробку. — Без подходца-то как? Без подходца никак, — меленько, кругленько сыпал он, а сам при этом нарезал перочинным ножом копченую колбаску, утеху командировочного быта. — К Клавдии Сергевне как придешь иначе? У Клавдии Сергевны из Москвы, из министерства, вынь-положь, товарищ Семенов тем нужен и другим нужен… вот, кушай… всем нужен товарищ Семенов, а товарищу Тулякову шиш. Товарищ Туляков тогда с подходцем. И если все получится, то завтра у товарища Тулякова будет требуемое, и поедет он в Томск-50 с полным согласием. Как нам делать изделие номер тридцать три, скажи пожалуйста, если нет у нас соответствующих частей? Мы тоже, понимаешь, не лыком… будем! (Он кинематографично крякнул.) И поедет товарищ Туляков в Салехард, а как же. В Салехарде что делают? — Он подмигнул. — Это даже мы не знаем, не то что вы. А договариваться кто будет? Товарищ Туляков с подходцем…

От Тулякова припахивало потцем, это был как бы запах подходца. Он был единственным постояльцем в «Лосьве» и зашел к Савельеву познакомиться. Савельев мучительно думал, как его вытолкать, потому что пора было выходить на связь — он уже понял, что на заводе ему ничего не скажут, и отчаянно ждал новых сигналов, они были, он чувствовал это. Чем дальше они шли на север, тем отчетливей было присутствие самолета, он сам его улавливал, как рация, — но Туляков и не думал уходить. Как всякий командированный, он привык болтать по вечерам, ему нечем больше было заполнить ужасную пустоту разъездной жизни. Он и сам уже не верил, что где-то в Томске-50 его ждали бесконечно добрая жена-сердечница и несчастный пухлый мальчик, который из-за почти постоянного отцовского отсутствия растет хилым, робким, мучительно жаждущим отмщения, и когда он вырастет наконец, то никому рядом с ним мало не покажется. Жизнь Тулякова проходила в выбивании составных частей для изделий, которых он не видел и применения которых не понимал. В этом разъездном, призрачном состоянии единственной реальностью был кипятильник, с которым он не расставался, и еще носки — последняя связь с домом; прочую реальность приходилось постоянно наборматывать, и он бормотал всегда — в вагонах, в номерах, где оказывался один, в гостиничных буфетах, где всегда брал холодную курицу.

— Да-да, — говорил Савельев, — очень хорошо все это понимаю…

Мог бы спасти Дубняк, но Дубняка утащили к себе местные знатоки славянских единоборств, легендарные реконструкторы из Перова-60, — он был тут фигурой авторитетной. Валю Песенко увели в школу, где воспитывались гении секретной инженерии: Семушкин, большой энтузиаст разностороннего образования, заставил его читать лекцию о северном фольклоре. «Отработаете», — говорил он с нехорошей улыбкой, имея в виду Валины подвиги в племени. Окунев пошел в институт — там на третьем этаже размещался теперь офис перепетуйцев, и это было ему интересно. Савельев ждал, когда наговорится Туляков, но он явно недооценил Тулякова.

— И вот, — продолжал он, — Семенов спрашивает: а что же вы в Белгород не едете? Но это просто сказать, я не знаю… это как в лужу со всего размаха, так сказать, наступить! Что, я в Белгороде не был? В Белгороде у самих ничего нет. Хотя я ничего не могу сказать, и курочка, и яички, и гостиница в целом неплохая, я очень вообще их сельскохозяйственную продукцию уважаю. Но то курочка, а то комплектующая Бэ Пять! По кашкам вообще происходит такое, что просто я очень вас прошу. Без кашек они как же хотят? Без кашек, извините, нельзя простой блок собрать, а в номере тридцать этих блоков вы знаете сколько, очень вас прошу?

— Кашек? — переспросил Савельев. Он начал догадываться.

— К-18, кашки, — сказал Туляков и поперхнулся, испугавшись, не выбалтывает ли он чего секретного. Но ведь он встретил Савельева в «Лосьве», а разве в «Лосьве» мог появиться случайный человек? — Ты, дорогой товарищ, вообще откуда будешь?

— Я радист, тоже в командировке тут, — поспешил наврать Савельев. — Я знаю про кашки. Л-25 без них не работает.

— Л-25? — настороженно переспросил Туляков.

— Без них Л-25 не стыкуется с Б-10, — раздраженно пояснил Савельев, давно выучивший первые сигналы наизусть.

— А, так конечно! — с облегчением выдохнул Туляков, но от волнения поспешил выпить еще. Стало быть, Савельев свой, в курсе. — Б-10 я сколь раз возвращал: не стыкуются! Но это такой узел, что золотые руки надо иметь. Тут есть у них один сверловщик — чудо, Боря Захарченя. Но он на пенсию пошел, к матери на Украину. Ему говорили — ты что, здесь ты первый человек, а там подсолнухи разводить? Он говорит — матери восемьдесят, трудно. Так ты сюда ее вези, чудак-человек, неужели ее тут не возьмут в профилакторий или что? Он говорит — нельзя, кабанчик. Она не может бросить кабанчика. Третий год не может забить, привязалась по-человечески. Ну, поезжай к кабанчику, кто тебя держит? Но Б-10 стал не тот, это я точно тебе говорю. И никакими кашками нельзя поправить. Кашка — один разговор, что кашка. На самом деле та же бэшка, только дыркой меньше.

— Слушай, — прервал Савельев эту сравнительную характеристику неведомой кашки с устаревшей бэшкой. — Я одного понять не могу: они что, только по рации могут это обговаривать? Заказывать и все такое? Я проверял, в гостинице Интернет, во всем городе он есть, зачем им меня вызывать и радиста держать?

— Ну ты что! — хохотнул Туляков. — Номерной завод — по Интернету? Ты что, первый раз тут, товарищ?

Савельев решил, что честность — лучшая политика, и признался:

— В первый.

— Это ты им обновления ставишь?

— Вроде, — лаконично ответил Савельев.

— Да ты не стесняйся! Ну что ж, что в первый, понравится — будут всегда тебя звать. Тут дело такое. Они же сами специалистов отбирают. А поди плохо — у них такое снабжение, что никакой кризис нипочем, и работу эту ты не потеряешь, и денег тебе не урежут. Они ж под Москвой ходят, им Москва все решает. Но ты сам подумай: какой может быть Интернет? Это четвертая секретность, даже не третья. В Интернете теперь, знаешь, все читают. У американцев вон, не то что у нас. Так что без рации никуда, все будет по рации. А так это любой школьник с айфона взломает. Они все сейчас взламывают, — и он говорил об этом еще минут десять.

— Ну ладно, — сказал Савельев. — Мне настраиваться пора, — и он взглядом указал тулякову на рацию.

Туляков понимал теперь, что Савельев человек очень важный, и возражать не посмел. Он исчез так же легко, как появился, вообще был легкий человек, не зря его и носило по всей стране.

Настроение у Савельева было хуже некуда — Туляков опустошил его совершенно. Савельев в энергетический вампиризм не верил, для него почти все окружающие были вампирами. Когда тот ушел вместе со своим суфле (чего приносил?), Савельев долго еще сидел, уставившись в одну точку. Собравшись с силами, он встал, открыл форточку — в комнату вполз сырой холод, который несколько привел Савельева в чувство. Он закурил и настроил приемник. И сразу же услышал прерывающийся хриплый мужской голос:

— …опоздали. Теперь все бессмысленно. Прощайте…

Голос провалился в треск. Савельев похолодел. Что значит — опоздали? «А то и значит», — ответил он сам себе. Пока они теряли время, где-то там кто-то умирал от голода, от холода, от медведей, бог знает от чего еще. Отвратительное чувство бессилия растеклось по телу — так всегда оказывается в конце концов: когда не знаешь, куда идти, всегда в итоге пойдешь не в ту сторону. И все-таки кто-то еще жив, значит, надо спешить. Только куда, в какую сторону? Если это вообще те, кого они ищут. Но если нет — значит, кто-то еще терпит бедствие? Савельев даже не знал, во что ему больше хотелось верить: если этот тревожный сигнал был от «Ан-2», значит, они живы, но он же значит и другое — они в несомненной опасности, они ждали чего-то, но не дождались, и теперь может случиться все, что угодно…

— …все что угодно! — эхом выкрикнул прорвавшийся через помехи голос и замолчал уже окончательно.

Савельев закурил вторую, вскочил и заходил по окончательно уже выстывшей комнате. Закрывать форточку он не хотел, вместо этого натянул куртку и снова сел за стол. Тишина была в эфире, но Савельеву казалось, что еще немного, и он начнет понимать язык самой этой тишины. Он и сейчас почти понимал, во всяком случае, чувствовал — это был вечный фон бытия, не имеющий ни конца, ни начала, не ограничивающийся ни планетой, ни галактикой, еще не холст, но грунт, на который то там, то тут накладывались мазки человеческих жизней, мыслей, эмоций, но краска выцветала и облезала с годами, а этот фон оставался навсегда и, может быть, сохранял еще на себе невидимые частицы всех этих красок, молекулы, которые можно было бы обнаружить при химическом анализе. Да, это была тугая печаль, растворенная в космосе, поэтому-то она всегда проступала сквозь любую радость, любое счастье и даже любой страх — потому что без нее страх, счастье и радость не смогли бы держаться без грунта, на голом холсте. Савельев всегда это знал, а теперь чуть не плакал, потому что именно сейчас к этому фону не примешивалось абсолютно ничего. И он даже не сразу заметил, что тишина уже звучит.

Это не был звук человеческого голоса. Это вообще не был звук живого, но и на обычные радиошумы он не походил — Савельев вообще никогда не слышал ничего подобного, а уж он слышал все, что можно было услышать в эфире. Звук начинался на тягучей высокой ноте, переливался, двигался, перетекал, как музыка. Наверное, это и была музыка, но подчиненная каким-то неизвестным законам, рожденная неизвестным инструментом, каких не было ни в одной стране, и даже, казалось, рассчитанная не на человеческое ухо. От нее было невыносимо тревожно, и Савельев рад был бы, чтобы она прекратилась, но он будто оцепенел, не в силах поднять руку, выключить ее. Он сидел и сидел, почти забывая дышать, и когда уже оставался один миг до того, чтобы он умер или сошел с ума, музыка закончилась сама, оставив после себя во всем мире и в голове Савельева такую пустоту, что он просидел неподвижно еще несколько минут, ожидая, пока она заполнится хоть чем-нибудь. Надо сказать, что до конца она так уже никогда и не заполнилась…

Когда Савельев смог шевелиться, он первым делом резко закрыл форточку, едва не оборвав веревку. Вернувшись к приемнику, он закурил было третью, но тут же затушил — вкус был кислый и тошнотный. Когда из приемника донесся человеческий голос, Савельев так обрадовался ему, будто только что вернулся из одиночного космического полета.

— Белое все, белое-белое, — говорил звонкий юношеский голос. — Мы думали, будет по-другому. А тут все белое, и свет будто отовсюду. Не страшно совсем. Они добрые.

— Кто добрый? — спросил Савельев скорее сам себя, но неожиданно голос ответил ему.

— Я не знаю, кто они. Но они действительно добрые. И красивые очень. Здесь вообще красиво.

— Где?! — заорал ошарашенный Савельев. Он так привык к односторонней связи, что само по себе было вообще-то удивительно, что теперь с трудом вспомнил, что бывает обоюдная. — Где здесь?

— Здесь. Вы там скажите, чтобы не боялись. Ничего страшного нет. Это все так и должно быть. Слышите? Ничего страшного нет! Нам пора. До связи!

— Стойте! — Савельев вслушивался в эфир, но неведомый собеседник исчез окончательно.

Это явно были не люди с самолета — среди них, насколько Савельев знал, подростков не было. Вообще-то у него была одна безумная догадка… Но этого вам знать не надо, а впрочем, вы уже наверняка сами знаете.

— Ну вот, — сказал Семушкин Вале Песенко. — Тут школа.

Меньше всего это походило на школу: дети свободно слонялись по всей территории, в классах вокруг подозрительно молодых учителей кучковались человек по пять, интенсивно о чем-то споря, а к Семушкину запросто, безо всякой субординации подбегали дети самого разного возраста с вопросами самого разного рода. Семушкин плавал в этом любопытстве и обожании, явно наслаждаясь ролью гуру.

— Дядь Володь! — кричал совсем маленький. — Я задачу сочинил! — и протягивал ему тетрадь в клеточку, где была старательно — со множеством стирок — изображена шахматная задача.

— Ну и неправильно, — говорил Семушкин, мгновенно оценив позицию.

— То есть как неправильно! — возмущался маленький — несколько, впрочем, картинно; все явно делалось в расчете на стороннего наблюдателя.

— А если конь идет на B5, что тогда? — строго спросил Семушкин.

— Гм, — сказал маленький и задумался. — Тогда ладья на B3.

— Ну и слон на С6, и вилка.

— Да, — сказал маленький и потер нос. — Это я как-то не подумал.

— А если эту ладью вообще убрать, ты не думал?

— Нет, не думал, — проговорил маленький уже безо всякой рисовки. — Это красиво получается, да! Пойду покумекаю…

Это «пойду покумекаю» получилось у него так взросло и солидно, что он сам захихикал, убегая.

— Владимир Алексеич! — крикнула толстая девушка, вся раскрасневшаяся от сильных чувств. — Там Шмакин опять не хочет работать.

— Где он? — спросил Семушкин, мгновенно переменившись: из расплывчатого добряка он превратился чуть не в комиссара.

— В рубке заперся.

— Сейчас будет ему рубка. Рубка мяса. Идемте со мной, — бросил Семушкин Вале и почти без одышки полез на пятый этаж.

У обитой жестью двери радиорубки он остановился, несколько раз глубоко вдохнул, словно готовясь к погружению, и наконец решительно постучал.

Ответа не было.

— Шмакин! — заорал Семушкин. — Где чертеж?!

— Не будет чертежа, — ответил сиплый мальчишеский голос.

— Шмакин! — повторил Семушкин. — Ты чувствуй! Я не посмотрю, что ты калека. Я тебе вторую руку вырву. Если завтра не будет чертежа, у меня цех встанет.

За дверью молчали.

— Шмакин, — сказал Семушкин гораздо тише. — Это ты мне так за все мое добро, да?

Щелкнули два замка, и дверь открылась. Шмакин, щуплый малый с болтающимся рукавом линялого, некогда лилового свитера стоял перед ними с выражением отчаянным и почти слезливым.

— Я не могу, Владимир Алексеич, — сказал он.

— Шмакин, — проникновенно выговорил Семушкин. — Если не ты, это вообще никто не сделает. Пойми, Шмакин. Такая голова одна не на школу, а на город. Ты подумаешь и сделаешь. Если ты не сделаешь, меня же снимут с цеха, а куда я пойду?

Не поверить ему было невозможно. Казалось, сейчас он и сам пустит скупую мужскую слезу.

— Это нельзя сделать, — прошептал Шмакин. — Эти техусловия… вы же знаете… они взаимоисключающие.

— А ты сделаешь, — настойчиво повторил Семушкин. — Никто не сделает, а ты сделаешь. Но прятаться — это же последнее дело. Переформулируй там условия, в конце концов. В пределах допуска. Ты же знаешь, как по ГОСТу…

— Но если я не могу? У вас что, инженеров нет?

— У меня нет таких инженеров, Шмакин. У меня никогда не будет таких инженеров. Хочешь, я тебе, к чертям собачьим, двойные сверхурочные заплачу?

— Да при чем тут! — взорвался Шмакин. — Вы хотите какую температуру поставить? У вас при такой температуре все полопается к фигам, а крайний снова я буду!

— Когда ты был у меня крайний? Я всегда тебя прикрывал.

— Когда вам это нужно? — прошептал Шмакин после долгой паузы.

— Послезавтра все. Край.

— Я попробую, — сказал Шмакин и мимо Семушкина сомнамбулически побрел в актовый зал.

— Изумительный парень, — тихо рассказывал Семушкин Вале, спускаясь на второй этаж. — Я его в Вологде нашел. Отказник, что-то с рукой, родился с культяпкой. Способности фантастические. Я его забрал к себе. Он уже две олимпиады выиграл.

— Но вам же не нужен его чертеж? — спросил Валя, который давно догадался.

— В цеху не нужен, — признал Семушкин. — Но чисто по-человечески очень нужен. Если он решит эту задачу — значит, ему доступны проблемы, над которыми пятикурсники голову ломают.

— А не резко вы с ним? Руку вырву и все это…

— Но с ним невозможно иначе, с ними со всеми, — сказал Семушкин, удивляясь, как Валя не понимает такую очевидную вещь. — Невротизацию ведь не я придумал. И потом, они должны знать, насколько они нужны. Сейчас никто ничего не может именно потому, что никто никому не нужен. А этим я сразу говорю — если не сделать такую-то рационализацию, план летит.

— И действительно летит?

— Ну, не всегда, — сказал Семушкин лукаво. И хотя в этом лукавстве тоже был расчет на зрителя, Валя к нему проникся.

На втором этаже им навстречу пробежала девочка лет тринадцати, с лицом некрасивым, но веселым и живым, с лягушачьим ртом и большими оттопыренными ушами.

— Я прочел, — сказал ей Семушкин. — В общем, дельно, но не твой уровень, сама понимаешь.

Она просияла.

— Я чувствовала, что не мой. Но иногда же, знаете, кажется, что вообще уже не напишешь ничего…

— Тебе кажется, а ты крестись. Первая глава вполне, а к третьей видно, что ты сама скучаешь. Надо вторую линию или что хочешь, но чтобы в конце я понял — все они встретятся, деваться некуда.

— Я попробую!

— И в начале второй главы, конечно, длинноты невыносимые.

— Ой, точно! Я сама тяну-тяну, все думаю, так будет похоже на серьезное…

— Ты вообще меньше думай, что получится. Плотней надо. Валяй, — он отпустил ее и прошел дальше, к кабинету, откуда доносился тихий и четкий учительский голос.

— Отличная девка, — сказал он Вале. — Писатель будет, всех за пояс заткнет.

Они посетили несколько кабинетов, где школьники свободно бродили по классам, присаживались, заглядывали друг другу в тетради, перешептывались и продолжали что-то писать. Это была контрольная, на которой разрешалось свободно консультироваться. В другом кабинете учитель читал вслух малопонятное, но, судя по содержанию, связанное с топологией.

— Ну вот что он пишет! — вскрикивал мальчик с «камчатки». — Это же шарлатанство чистое!

— Почему шарлатанство?

— Некорректно потому что. Вы же сами видите, у него тут слабый переход.

— Не скажи, — осаживал его учитель, — он проработает. Это же не принципиально…

— Все принципиально! Или мы математикой занимаемся, или у нас тут шарашкина контора…

Все вместе производило впечатление не то утопии Стругацких, не то антиутопии Уиндэма: это были другие дети в другой школе. Во время обхода Семушкин успел поправить два чертежа, наставить на путь истинный толстого малого, застрявшего над трудной физической задачей (не обошлось без комического подзатыльника) и дать пару советов детям из драмкружка, ставящим «На дне».

— Как вы думаете, — спросил Валя, — есть еще такие школы?

— Скоро все такие будут, — бодро ответил Семушкин, — или не будет никаких. Если их не будет стимулировать любопытство, пиши пропало. Все, что надо, они узнают в Сети, без учителя. Надо учить тому, чего нет в Сети.

— И куда они идут после школы?

— Большей частью на завод, — неохотно ответил Семушкин. — Кое-кто в институт. А некоторые просто дома сидят и думают, стипендия позволяет.

— Стипендия?

— Лучшим выпускникам мы платим. Пускай думают, гению нужна праздность. Я вас еще с директором познакомлю, он сейчас отъехал в Перов за пособиями. Хотя чего ему не хватает? Весь наш брак к его услугам, разбирай с детьми да не повторяй ошибок. Нет, ему пособия нужны… Ладно, деньги есть…

— А вы тут куратор от завода?

— Н-ну. Я вообще с детства преподавать мечтал, но в школе очень быстро понял, какой должна быть моя школа. И до сорока лет, видите, ее придумывал. А потом, когда Семенов спросил, как делать школу, — я изложил. Он сразу понял, ни вопроса не задал. Только спросил, где я учителей возьму. А я ответил: придут. Вот и вы пришли. Вы же останетесь?

— Не знаю, — честно сказал Валя. Он и вправду не знал.

Окунев показал паспорт на проходной института и поднялся, как было ему сказано, на пятый этаж.

Институт был непомерно огромен даже для самого секретного завода: если одно изделие номер шестнадцать требовало в семидесятые годы такого научного обеспечения — значит, это было изделие либо очень большое, либо чрезвычайно значительное, либо несуществующее. Восьмиэтажный квадрат с бетонным внутренним двором, с тремя рядами гаражей, с широкими коридорами, буфетами, столовыми, с желтым линолеумом, широкими стеклами, досками почета и позора — этот институт сам мог быть градообразующим предприятием в иные времена, но теперь был, конечно, предприятием градозатопляющим, балластным, неподъемным даже для областного центра. Страшно было представить, какие вопросы решались за этими железными дверьми, обсуждались в курилках на высоких лестницах, около неизменных майонезных баночек с пеплом, сколько тут было грибных выездов, песенных костров, детских праздников, тайной ненависти к социализму и последующей страстной любви к нему; сколько по этим коридорам ходило странного народу, заоблачно умного в чем-то главном и беспомощного во всем остальном, сколько тут было сначала демонстративного презрения к быту, а после — самой подлинной и безбытной нищеты; сколько народу сначала не могло отсюда уехать, а потом уехало только для того, чтобы называть здешние годы своими лучшими; какие великие абстракции выдумывались тут — чтобы послужить ничтожной детали в узле номер триста пятнадцать изделия номер шестнадцать; но странней всего, что самый дух этого места был все-таки духом надежности. Можно было сколько угодно презирать номерные заводы, изделия, узлы, измываться над инженерами, единственными радостями которых были грибы, рыбалка и самиздат, — плюс, конечно, специальное снабжение, копченая колбаса, из-за которой совершалось в России столько предательств и, возможно, убийств, при одной мысли о которых хочется сейчас, немедленно, купить батон копченой колбасы и съесть его не нарезая, откусывая. Можно было сколько угодно издеваться, говорил себе Окунев, над их убогими радостями и безвыходными жизнями, но их резиновые лодки, институтские коридоры, изделия номер шестнадцать оставляли ощущение уюта, и он чувствовал это сейчас, шагая по желтому линолеуму. Откуда это чувство? При чем здесь, казалось бы, уют? Чувство большой, надежно защищенной страны, которая только и может позволить себе такое бетонное излишество? — нет, никого эти выдуманные враги не пугали. Ощущение, что все они тут были хорошие люди? Неправда, больше трех хороших людей на одном этаже не бывает физически, остальные становятся хороши либо плохи в зависимости от тысячи обстоятельств, начиная с погоды и кончая работой кишечника. Нет, дело было вот в чем. Сейчас мы сформулируем. Дело было в том, что все это была игра, и весь институт был огромная площадка для огромной игры.

Никто не верил, что изделия пригодятся, враги высунутся, абстракции оценятся. Все было громадным умозрением, а умозрение рождает чувство взаимопонимания; умозрение предполагает, что тебя не сразу сожрут, а сперва расспросят. Можно договариваться с идейным врагом — вдруг переубедишь или хоть нахамишь напоследок, — нельзя договариваться с медведем, который идет тебя есть; у него нет второй сигнальной. Здесь они все договорились так играть — институт уверял в своей полезности, жизненной необходимости, начальство играло в тупых злодеев, умеющих, однако, ценить ум, и все это пространство перманентного общественного договора стояло на зыбком болоте, куда и провалилось в конце концов. Дальше пошел пир чистой материи, которая могла тебя не тронуть, если была сыта, но если была голодна — не послушалась бы никакого аргумента. Все восемь этажей с двором, гаражами и коридорами были памятником умозрения, эксцессом просвещения, забавой дряхлого великана. Теперь шесть этажей из восьми сдавались материи — турфирмам, настоящим и фальшивым банкам, стоматологии, гинекологии, отделению «Мценской мебели», хотя где Перов и где Мценск? — и на пятом этаже, по которому шел Окунев, заседали перепетуйцы.

Он сам напросился в их штаб-квартиру. Они редко отказывали журналистам — годился любой пиар вплоть до разносного. Впервые Окунев услышал о перепетуйцах после Камского наводнения, когда Перепетуя поклялась отвести воду, если ей под офис отдадут любую уральскую мэрию. Никто не отдал, и вода в Камске стояла почти месяц. Дальше перепетуйцы широко распространились по Сибири, а в последние годы добрались и до столиц.

Окунев полагал — и не без оснований, — что эти бодрые ребята, как сорняки, первыми бросались на пустоши, но такой пустошью более или менее была сейчас вся территория, в особенности те места, где прежде гнездились НИИ. Малозаселенные и окраинные города, полуразвалившиеся дачи, поселки, где в школах на пятерых учителей приходилось шестеро учеников, — все это была их вотчина, там они процветали, оттуда вели наступление на центр. Во главе перепетуйцев стоял невысокий, плотный очкастый человечек с толстым шрамом через правый висок. Согласно перепетуйской мифологии, шрам этот он получил в одиночном походе, неудачно упав со скалы. От такого удара, само собой, околел бы и более твердоголовый, — но человечек (его звали Башмаков) упал виском в целебный источник, кисловатый на вкус. Он там полежал, рана затянулась, к Башмакову вернулись прежние способности и появились новые, парапсихологические. У него, в частности, появилось новое имя. Его звали теперь Оноре. Скоро Оноре почувствовал способность взывать — не голосом, а всем телом. Он воззвал, и явилась Перепетуя.

Генезис Перепетуи был темен. Во время коллективизации ее мать сбежала из колхоза в лес — в надежде, что медведь будет милосердней советской власти. Там она встретила дружественного йети, который привел ее в нору и научил призывать всем телом. Вместе они прожили без малого тридцать лет, но дети их погибали от несовместимости йети с колхозницей. Выжила только седьмая по счету — Перепетуя, которую колхозница зачала уже в старости; спаслась она только потому, что ее регулярно полоскали в целебном источнике, открытом йети в начале пятидесятых. Сам он, конечно, не открыл бы источника, но прилетела круглая тарелка, обитатели которой решили устроить пикник именно на странном горячем ручье. Дальше мнения расходились: одни полагали, что источник стал целебным после посещения тарелки, другие же — что он был целебным всегда, но инопланетяне его открыли таежным жителям. Как бы то ни было, Перепетуя жила теперь близ источника, считая себя его хранительницей. Туда-то и занесло бывшего Башмакова. Мать Перепетуи, колхозница, давно умерла, а йети оказался более живуч («Они живут до 175 лет», — авторитетно заявлял Башмаков во втором томе десятитомной саги о Перепетуе и ее жизненных принципах). Имя Перепетуя означает «вечная», доходчиво пояснял Оноре. Перепетуя была и будет всегда, но воплотилась примерно пятьдесят лет назад. Она не имеет возраста, ходит без одежды летом и зимой, легко растапливает снега. Оноре добился любви таежной красавицы и стал перенимать у нее тайнознания. Тайнознаний было много, их хватило на десять томов и осталось на вторую серию. Суть учения Перепетуи заключалась в том, что все деревья в тайге делятся на кедры и пихты — остальные принадлежат к этим видам. Кедры олицетворяют собой благородное, мужское начало. Пихты — начало женское, тоже благородное. Не все кедры одинаково хороши: среди них есть так называемые правильные. Определить правильный кедр можно посредством медитации. Если долго стоять у кедра, набрав в рот минеральной воды «Зеленое чудо» и никакой иной («Зеленым чудом» спонсировалось издание десятикнижия), в голове у стоящего зазвенит, «и даже можно потерять сознание», предупреждал заботливый Оноре. Так осуществится контакт с материнскими силами природы, после чего жертва эксперимента начнет получать сигналы от Перепетуи непосредственно в голову. С пихтой не так: пихта управляла женщинами, около правильной пихты бесплодная женщина могла забеременеть, а пьющая — бросить. Пихта была соединена непосредственно с Прамамочкой. Насчет Прамамочки Окунев уже ничего не мог постигнуть — книга, посвященная ей, была набита немыслимой кашей из тонких энергий и световых материй, но все это опять же передавалось через пихту.

Офис перепетуйцев располагался в бывшей лаборатории высоких энергий. В сущности, ничего не произошло — разве что высокие энергии заменились на тонкие. Здесь перепетуйцы принимали адептов, которые целыми группами направлялись к особо правильным кедрам, детородным пихтам и, главное, живительным источникам. Оноре нарыл в тайге десятки ручьев, которые выдавал за целительные. Разувшись, перепетуйцы часами стояли у кедров, ожидая, пока вода во рту закипит. Иные блевали. Многие перепетуйки, однако, исправно возвращались беременными. Наиболее успешной в этом отношении слыла давно покинутая жителями деревня с характерным названием Чадовка. За экскурсию брали по десяти тысяч с человека, сухпаек включался: для Перова и подобных городов это были серьезные деньги, но исцелиться в источнике хотелось всем. Все были больны. Когда человеку нечего делать, он маниакально сосредоточен на собственном теле. Тот, кто сказал бы клиентам перепетуйцев, что они совершенно здоровы, — оскорбил бы их тяжко и непоправимо.

Окунев не совсем понимал, зачем он сюда идет. С одной стороны, раз уж он попал в Перов-60, ему интересно было посмотреть на беспримесный идиотизм, занявший все пространство, откуда выкорчевали культурные растения. Его во всем привлекала чистота жанра, а тут она была. Но была и другая сторона — он сам не вполне понимал, что его манит в перепетуйстве, но понимал, что это и есть самая перспективная форма самоорганизации, куда более привлекательная, чем все волонтерство. Это была утопия для дураков, многочисленного и активного отряда приматов, существование которых отрицает политкорректная идеология, а между прочим, напрасно. Дураки есть, им принадлежит будущее, и это далеко не самый пессимистичный вывод. Человечество развивается волнами, с этим не спорят даже дураки, которые спорят со всем на свете. Опасный предел ума был достигнут человечеством к Первой мировой войне, остатки умных были истреблены во Второй, вдобавок она наставила таких ограничений, что следующим умным было уже неповадно умнеть, поскольку им наглядно показали, чем это кончается. Теперь мир надолго принадлежал дуракам — последние островки умных затонули в девяностые; дуракам нужна была своя наука с торсионными полями, прамамочками-пихтами и кипящими кедрами, свое искусство в телевизоре, своя вера и даже свои мученики. Потом — и в довольно близкой перспективе — они, разумеется, должны поумнеть, и путь перепетуйцев еще далеко не худший. У Окунева были свои подозрения на этот счет, и его не пугало даже то, что офис перепетуйцев располагался в НИИ, на форпосте былой и уже мертвой науки. Живая собака лучше мертвого льва; просвещение опиралось на разум, а перепетуйство — на что-то иное, не менее сильное и живучее.

— Вы к нам по журналистике или болезнь какая? — певуче спрашивала его хозяйка офиса, перовская представительница Оноре.

— И по делу, и болезнь, — решительно сказал Окунев.

— А и очень хорошо, — говорила перепетуйка, придвигая к нему пухлой рукою стакан лиственничного отвара. — Всегда лучше, когда личный интерес. Что хотите исцелять?

— Я сначала хочу про другое, — настаивал Окунев. — Я слышал, что вы партию создаете. Очень хочется понять какую.

— Какую? — пела перепетуйка. — Лесную, мы создавать хотим лесную партию братьев-пенсионеров, потому что у нас пенсионеры сейчас никак не представлены. Наши бабушки, они какую могли бы экономическую самостоятельность иметь! Наши грибочки, кто еще сделает такие грибочки? У нас Америка все купила бы, у нас самое экологически чистое, у них нет такого и не будет никогда. У нас ягодки, где в Америке такие ягодки? Голубика, костяника, морошка, куманика, зубаника, бзника! Они сварят, продадут, и вот им хватит до старости. А носочки, рукавички? Кто свяжет такие рукавички, а? — спрашивала она его, словно годовалого, и все ее пятидесятилетнее лицо уютно морщилось. Невозможно было понять по этой женщине, как она жила, что делала, во что верила. Жизнь не оставила на ней следа. — Кто-кто у нас свяжет такие рукавички? Из зайчика сошьет, из овечки свяжет? Да нигде в мире не бывает таких рукавичек! Мы считаем как? Мы думаем, что главный-то класс и есть старческий, что в нем есть умудренность. Умудренные-то люди и должны все решать, и всегда Россиюшка была страной старичков, бабушек! Вот мы бабушкам дадим заработать, шить-вязать, потом грибки, огурчики. У нас бабушек сколько — знаете сколько? Перепетуюшка наша хоть и вечная, а сама бабушка, и прамамочка ее давно бабушка. Скоро бабушки наши будут жить как йети, к йети потому и тарелушки прилетают, что ищут рецептик. Рецепт старости, вечной жизни ищут тарелушки, а наши ученые отворачиваются. Все это гордынюшка!

Окунев пил лиственничный отвар, кисловатый, древесного цвета, кивал и все ясней понимал: так, так. Все именно так, как он думал. Вот она, партия будущего: конечно, это будут старики, кто бы кроме? Потом они создадут партию внуков. Внуки к сорока годам, может быть, поумнеют — хотя бы настолько, чтобы не верить в йети. Впрочем, может быть, к тому моменту появятся и йети — последние остатки одичавших сотрудников НИИ, отказывающихся верить в торсионные поля. И тарелушки будут летать, дождавшись наконец времен, когда землю можно будет захватывать уже безо всякого риска.

Через полчаса ее припеваний Окунев понимал, что готов рассказать этой женщине все о себе. Его расслабил лиственничный отвар, а может, он просто устал сопротивляться. Его затягивало в перепетуйство, как усталого путника манит хвойная подстилка. Кому и зачем нужно все остальное — он уже не понимал, и чем торсионные поля хуже каких-либо иных? Уют НИИ странно слился с уютом перепетуйства, как жизнь со смертью, образующих, если вдуматься, нерасторжимое гармоническое единство.

Она рассказывала ему о родовых усадьбах, о программе, которую они хотят подать ИРОСу, и новая эта прекрасная партия обещает помочь, и уже они отправили им в Москву банку огурчиков, вот только очень жаль, что местное отделение все погибло, но на самом деле оно, конечно, не погибло, а взяли его тарелушки. Там они их обследуют, дадут вечную жизнь и вернут. Ну а у вас-то, у вас-то какая хворобушка, ведь мы всем, всем помогаем?

— Я вижу сон и во сне животное, — сказал Окунев необыкновенно честно. Он никому этого не рассказывал.

— Какое именно животное? — спросила перепетуюшка с интонацией строгой медсестры.

— Я вижу умирающее животное, — медленно, с трудом, словно под гипнозом, продолжал Окунев. — Оно исчезающий вид. Оно не знает, как себя вести.

Теперь кивала перепетуюшка, но из нее вдруг исчезла вся умильность — перед Окуневым был серьезный диагност.

— Оно должно вылезти из норы, но у норы его ждут, — продолжал Окунев, — и между тем находиться в норе оно тоже больше не может. Его встречают и бьют, и оно сначала угрожает, но всем только смешно. Потом оно просит. Это никого не трогает. Потом оно останавливается и плачет, тогда его пытаются добить. Но оно еще довольно большое и быстрое, и тогда оно возвращается в нору. Из которой все равно потом придется выходить. Мне кажется, что мое рождение было ошибкой.

— Все это гордынюшка, — решительно сказала перепетуйка. — Вам надо поехать на источник немедленно. Очень-очень быстро надо поехать на источник. Вам будет это стоить по льготной программке двенадцать тысяч, если оформить до послезавтра.

Окунев встал. Гипноз кончился.

— Пока я жив, — сказал он твердо, — этого не будет. Впрочем, окончательно я ничего не знаю, но у меня есть предчувствие…

И он сказал ей еще кое-что, чего вам не нужно знать.

В огромном кабинете гендиректора Семенова на третьем этаже заводоуправления шло заседание верхушки — два зама, главный инженер, руководитель второго отдела НИИ (они все были номерные, без расшифровок), кадровик и кто-то из Екатеринбурга, с неясной, но важной миссией. Тихонову разрешили сидеть в углу, за отдельным столиком, где обычно помещалась секретарша. Но сегодня в ней не было нужды — Семенов ее отослал.

— Вот он у нас все запишет, — сказал он загадочно, указывая на Тихонова.

Заседание производило на Тихонова крайне странное впечатление. Он не понимал, о чем речь, поскольку на заводе давно выработался стиль умолчаний о главном — все приборы и узлы назывались по номерам либо загадочным буквенным обозначениям. Чувствовался некоторый надрыв. Было видно, что все эти люди работают вместе бог весть сколько и, в общем, прекрасно друг к другу относятся, и даже человек из Екатеринбурга явно присутствовал на таких обсуждениях не в первый раз, потому что он — единственный из всех — со скучающим видом чертил в блокноте геометрические фигуры. Остальные неистовствовали, изображая трудовой энтузиазм и полемику с чуть большим старанием, чем следовало: то ли специально старались для гостя, то ли развлекались таким образом сами.

— Вы как хотите, — говорил главный инженер, — но я таких обязательств не возьму и вам, насколько смогу, буду противостоять. Да, потому что вы как хотите, но это абсолютный волюнтаризм. — Тихонов давно не слышал таких слов, их никто уже всерьез не употреблял. — Простите меня, Максим Леонидович, но о таком графике может мечтать только сумасшедший. Мы опять все запорем, я уж не говорю — по кашкам, но даже и пятнадцатый узел мне еще не кажется готовым. Ведь это на что будет ставиться? Это будет ставиться… — Он осекся и многозначительно посмотрел на журналиста. — Это будет на таком изделии, которое уже не переделаешь после пуска. И на коллегии опять будут песочить — кого же? Вы как хотите, но я совершенно не могу, я не хочу и категорически требую!

— Владимир Михайлович! — прижимая руки к груди, говорила очкастая женщина лет сорока, больше всего похожая на библиотекаршу, измученную отсутствием финансирования и личной жизни. — Мы можем перестраховываться и перерассчитывать, но дело стоит и будет стоять! Я позволю себе процитировать — великой державе застой опаснее поражения. И пока вы будете обсчитывать и проверять, люди могут спросить нас — что мы, собственно, делаем? Почему мы это делаем и где наш, наш личный, не государственный, но собственный прогресс? Меня сын уже спрашивает: мама, когда вы рапортуете? И как мы посмотрим на детей, и неужели нам важней то, как на нас посмотрит комиссия?

— Елизавета Борисовна! — почти закричал инженер. — Я очень уважаю мнение вашего Миши, он развитой мальчик! Но речь может пойти о миллионах. Да, рублей, а, слава богу, не жизней, я надеюсь, что до жизней не дойдет. Но погоня за очередным рекордом — это, товарищи, штурмовщина, и мы все уже видели, что было с «Протоном»… — Он опять осекся и без особой приязни поглядел на Тихонова. — Отрасль переживает ломку, товарищи, и не в последнюю очередь потому, что некоторые до сих пор берут от прошлого не те традиции, которые заслуживают, а те…

Он махнул рукой и отвернулся.

— Какие есть, такие и берут, — задумчиво сказал сыроватый толстяк с широким крепким лбом. — Я со своей стороны могу только заметить, что в прошлом году эта, как вы сказали, штурмовщина привела к первому месту по отрасли. А победителей, как известно, не судят. Поэтому если вы спросите меня — я бы поддержал второй отдел. Если наука говорит — да, почему практики должны тормозить? Отливка у нас слава богу, батонщики не подводят, министерство дает добро — почему не рискнуть? Четырнадцать значит четырнадцать, но есть ведь еще, как народ говорит, пятое число и прогрессивка…

— Перестраховка — хорошая вещь, — заметил человек из второго отдела НИИ, высокий, нервный и, кажется, не очень здоровый: язва? колит? Непонятно было, поддерживает он инженера или возражает ему с позиций упомянутого волюнтаризма. — А с другой стороны, движение — все. В последнее время, товарищи, темпы меня смущают. Мы все-таки недогружаем людей, и если прибавить, скажем, один час хотя бы по вторникам, да что там, по четвергам…

Инженер ударил себя по ляжкам, но промолчал.

Тихонов смотрел главным образом на молодую — лет двадцати семи — и неотразимо его привлекавшую участницу совещания, чья функция, однако, была ему неясна. Называли ее с преувеличенным почтением «товарищ Кузнецова» — видимо, подтрунивая над молодостью. Кузнецова была высока ростом, стройна, черноволоса, курчава, решительна, черты ее были, пожалуй, крупноваты, но серые глаза под очками смотрели весело, она забавно морщила нос, словно постоянно посмеиваясь над собой и всеми, и было что-то во всей ее мимике и фигуре, что Тихонов распознавал безошибочно: ясно было, что она любит это дело и как следует в нем попрактиковалась. Иногда она ловила тихоновские взгляды, выдерживала их, улыбалась, а один раз — он даже подумал сперва, что померещилось, — показала ему кончик языка. Тихонов окончательно перестал понимать, на каком он свете.

Наконец она взяла слово.

— Вот у нас тут сидит товарищ журналист, — сказала она, стрельнув глазками в сторону секретарского столика. — И он может подумать бог знает что. На самом деле я хочу сказать, что вопрос-то, как мне кажется, не принципиальный. Мы отвлекаемся на него нарочно, потому что боимся сказать о главном. По большому счету, товарищи, такая ли разница, сойдет изделие с конвейера седьмого ноября или пятнадцатого? Все знают, что раньше двадцатого испытания не начнутся — просто потому, что глубокий снег еще не ляжет. А отвлекаемся мы, товарищи, от того, что шестой цех приходится переводить на мирные рельсы, и все мы боимся себе в этом признаться.

Повисла, что называется, напряженная тишина.

— Ну, положим… — начал главный инженер. — Положим, это вопрос далеко не решенный…

— Вот мы и боимся сейчас решать, а людям надо что-то говорить. Я веду как идиотка, простите, переговоры с заказчиком, институт бьется над этими санями, как будто они имеют оборонное значение, мы торопимся к сезону выбросить на рынок эти сани, всем говорим, что никакие финны еще не предложили такую конструкцию — а потом выясняется, что мы безумно дорожим шестым цехом и, может быть, опытная партия вообще будет готова только к декабрю. Спрашивается, зачем тогда весь рекламный отдел три месяца стоит на ушах, зачем мы вкладываемся в телевидение, почему испытатель на поролоне ездит три дня, рискуя, между прочим, — а теперь оказывается…

Тихонов не слышал ни о каких новых санях, но это, наверное, потому, что он вообще мало ими интересовался, а может, выброс новой продукции на мирные рынки удерживался в секрете. Но товарищ Кузнецова ему нравилась, и после недельного воздержания он бы очень не возражал против личной беседы о санях.

— Погодите, — прервал ее помалкивавший до тех пор Семенов. — Успеется о санях. Давайте все-таки утвердим: если мы останавливаемся на седьмом, приходится перестраивать весь график, и людей надо хотя бы предупредить…

Кузнецова явно хотела возразить, но в голосе гендиректора была та самая сталь, которая заставляла прислушаться и министров.

— Вопрос о шестом цехе, — продолжал Семенов, — я бы сказал, все же тактический. А стратегический — это именно вопрос о графике, потому что либо мы мобилизуемся, либо верим Владимиру Михайловичу, за которым все-таки тридцатилетний опыт, и много раз, напомню, его предостережения были крайне полезны. Крайне. Не скрою, мне самому хотелось бы дать, так сказать, новый стимул, и финансы нам как раз сейчас позволяют. Но риск есть, я от него не прячусь, и давайте спросим себя: можем мы, так сказать, в лучших традициях… или следует нам действовать применительно к стране, к той эпидемии безделья, которая коснулась уже всех. Если из дому не выходить, оно, конечно, безопасно, не простудишься, под трамвай не попадешь… но…

— Если мы сначала решаем по графику, то я за то, чтобы рискнуть, — сказала Кузнецова. — Город поддержит, я думаю.

Она посмотрела на человека из Екатеринбурга и, не удержавшись, опять на Тихонова.

— Ну что же, — после минутной паузы, когда все смотрели в стол, подытожил Семенов. — Предлагаю решить так. Если проходит предложение Грохотова и мы изо всех сил успеваем к седьмому, и все получается на уровне — я главному инженеру выписываю утешительный приз в размере пятидесяти процентов, и пусть он нас простит за недоверие. А если будет как в позапрошлом, я штрафую всех присутствующих на те же пятьдесят и Грохотова перевожу в технологи. Соглашаемся?

Все зашевелились, Кузнецова хихикнула.

— За что всех-то? — пробасил широколобый толстяк.

— Коллективную ответственность никто не отменял, — развел руками Семенов. — Payer les pots cassés, простите мой французский.

— Ну и прекрасно, — сказал человек из Екатеринбурга. Видно было, что он не разделял общего энтузиазма, да и сам этот энтузиазм нисколько его не убеждал. Ему больше всех было плевать на ноябрьские планы и тем более на санки шестого цеха, и он смотрел на всю эту дискуссию, как взрослый на детские игры. — Город поддержит, я докладываю в Москву, и помогай бог, как говорится.

— Всем спасибо, товарищи, а я попробую объяснить гостю, чем мы только что занимались, — Семенов широким жестом отпустил всех, и кабинет опустел.

— Чайку, — сказал он в селектор.

Секретарша внесла две чашки и тарелку фисташек.

— Что же, — вздохнул Семенов. — Я к вашим услугам.

Это прозвучало издевательски, поскольку в этом кабинете Тихонов чувствовал себя последним из последних, да и задача, которую он призван был выполнить, являлась по существу лакейской. Он решил вести себя нагло.

— Видите ли, — сказал он вежливо, почти ласково. — Мне было бы легче о вас писать, если бы я знал, что производит ваш завод.

— Это совершенно необязательно, — ответил Семенов без предполагаемой паузы: Тихонов ждал, что он хоть задумается, поколеблется, а там, как знать, и раскроется. — Вы наверняка знаете — вам сколько лет-то? Двадцать шесть, двадцать семь? К этому возрасту вы наверняка уже знаете, что всякий завод производит сам себя.

Тихонов не понял и переспросил.

— Да очень просто, — Семенов был странно добродушен и, кажется, рад потрепаться. — Этот завод производит людей, которые на нем работают, институт, который при нем что-то выдумывает, школу, которая в свою очередь производит Семушкина, и весь вообще город, который вокруг всего этого нарастает. А больше никакой завод ничего не может произвести. Вы думаете, что пчелы существуют для меда, а мед, в сущности, побочный продукт их деятельности. И они крайне бы удивились, узнав, что человек их разводит только для этого.

— Понимаю, — сказал Тихонов. — Уводите от вопроса. Я так и ждал.

— Да погодите вы! — с досадой сказал Семенов. — Вы думаете, что если я вам назову изделие номер шестнадцать каким-нибудь именем, вас это приблизит к его пониманию? Ну хорошо, пожалуйста, глюкатор трехосный. Тримальхион. Беспилотный разведчик «К-317». Вам все ясно? Ни один завод, ни один человек не производит продукцию как таковую. Вся промышленность в конечном итоге производит говно и глину. Часть немедленно превращается в говно, а часть впоследствии — в глину. Все это неважно. Но производятся при этом всякие типы, а это уже важно! Сельское хозяйство производит ужасного типа, простите, если у вас кто-то в нем занят. Это угрюмый тип, собственнический тип, он занят работой трудной и грязной, и всех поэтому считает хуже себя. Может быть, это так не везде, только в России, но я других не встречал. Журналистика, которой вы, видимо, занимаетесь, производит тип очень интересный, талантливый, энергичный, вечно собой недовольный. Там, кстати, не задерживаются, потому что в конце этот тип производит страшный кризис, переоценку: он видит, как все ненадолго, и убегает во что-то более прочное. Интересных людей производит война — но везде, кроме войны, они заурядны, а вечно воевать не будешь. Короче говоря, из всех, кого я видел, самые интересные люди производятся в закрытых городах, на заводах, вокруг которых крутится вся жизнь. Это институт, занятый самой чистой наукой, потому что она ни на что не отвлекается, и государство ее кормит, и деться ей некуда — приходится мыслить. Она мыслит, кстати, во всех направлениях — в социальном тоже. Как в Новосибирске. Я много там бывал, если вам это интересно. Потом — школы для молодых гениев, потом — магазины для них же, и рабочие, которые уверены, что спасают страну. Они не всегда понимают, чем занимаются, но бесконечно совершенствуют это занятие. Я бы сказал, что они работают, как поэты. Да вы не записывайте, просто слушайте. Поэт ведь чем занят? Не зря Колмогоров этим занимался подробно, хотя его интересы лежали в совершенно других сферах. Поэт — тот же сборщик, который не понимает толком, что собирает. Он собирает изделие номер шестнадцать, из которого потом неизвестно что получится. Нам не дано предугадать и так далее. И о деталях он имеет очень слабое представление, потому что не знает, откуда взялись слова и что они значат в действительности. Но его интересует, как эти непонятные для него детали лучше всего пригнать друг к другу — занятие, между нами, совершенно бессмысленное. Но в нем достижимо совершенство, и вот эти люди, не извлекающие из своего дела никакой практической пользы, ищут это совершенство — и это их улучшает, они хороший материал, из них могло бы получиться прекрасное общество. Если допустить, что в одиннадцатом цехе вообще ничего не происходит, вы сразу все поймете. Предположите просто, что все эти колесики, которые в разных комбинациях собирают в остальных цехах, здесь разбираются заново и возвращаются назад, и потом их собирают по новым чертежам, которые готовит институт. Вот и все, хотя на самом деле все гораздо сложнее, мы отгружаем продукцию, обмениваемся ею с тремя другими номерными заводами, получаем от них новые составляющие и так дальше, так дальше. Но схему я вам изложил, и в ней нет никакой секретности.

Тихонов молчал. Он был ошарашен.

— Но деньги? — сказал он наконец. — На какие-то деньги все это должно существовать?

— Ну а ракеты? — спросил директор. — Ведь их нельзя продать, ими нельзя выстрелить, все это понимают. Ракеты же существуют на какие-то деньги? И, наверное, они зачем-то нужны стране, хотя всем ясно, что они никогда не полетят на врага. Нужно невероятное допущение, безумный скачок — кто же будет кончать с собой таким дорогостоящим способом? Но они нужны, потому что самоощущение человека с ракетами совсем иное. Если у вас при себе пистолет, из которого вы с огромной вероятностью никогда не будете стрелять, — вы ведете себя храбрей, мужественней, у вас просто осанка другая. Если страна тратит миллиарды на эти ракеты, допускаете же вы, что на более важное производство у нее могут найтись кой-какие средства?

— На какое же более важное? — все еще не понимал Тихонов.

— Самым важным производством, — назидательно сказал директор, — в любой стране являются граждане. Не побоюсь сказать, что наилучшие граждане, граждане высшего сорта производятся в закрытых городах, и одним из таких производств я непосредственно руковожу. И, кстати, о деньгах: мы неплохо зарабатываем. Вы племя видели?

— Конечно. Я уже понял, что это ваши.

— Это не просто наши. Это наш драматический театр, один из лучших в России, между прочим. Шамана видели? Гамлет наш. Когда кончается сезон в тайге, он в театре играет так, что на него из Англии приезжают. Мы пускаем. Череп видели у него?

— Я думал, настоящий, — признался Тихонов.

— Так он и есть настоящий. Это предыдущего шамана череп. Он из шаманской семьи, Гамлет наш. Булабахин его фамилия. Когда он камлает «Быть или не быть?» — в зале знаете что делается?

Все здесь было обманкой, пора привыкнуть. Племя — не племя, а артисты; артисты — не артисты, а шаманы; шаманы тоже наверняка были не шаманы, а беглые русские крепостные, но Тихонов не стал в это углубляться.

— Мы еще заказы берем, — продолжал Семенов. — Изделие номер три — тоже наше, — это роликовые коньки. Лучшие, между прочим, в России. Пылесосы замечательные. Седьмой цех переключился на мебельные гарнитуры. Но там, как вы понимаете, третий сорт. Первый сорт — это изделие номер шестнадцать, основная специализация. Я имею в виду, разумеется, людей, потому что в номерных изделиях сортность не указывается. Там сорт один — высший.

— Я сначала подумал, — признался Тихонов, — что у вас тут круглые самолеты делаются.

— Круглые? — Семенов поднял кустистые брови.

— Нам в племени сказали. Артисты ваши, в смысле. Говорят, круглые самолеты летают, — мы подумали, это ваши заготовки…

— Чушь, — сказал директор. — Это они, наверное, тарелки видели.

— А что, летают? — Тихонов уже ничему не удивлялся.

— Нет, конечно. Группа Скороходова тоже якобы погибла от летающих шаров где-то километрах в тридцати отсюда, но ясно же, что там была обычная лавина.

Темнело, но Семенов не зажигал света. Тихонов посмотрел в бледно-лиловое окно и неожиданно почувствовал глубокий, почти школьный, с детства забытый уют — так же он поднимал глаза, когда делал уроки, и тоже не торопился включать настольную лампу, хотя все хуже видел тетрадную страницу. Тихий сумрак осени наполнял тогда комнату — Тихонов никогда не воспринимал осень как время увядания, скорей это была подготовка к чему-то самому главному, что всегда делается само. Вот подготовится мир, и в застывшем зимнем воздухе, чтобы никто ни о чем не догадался, начнет совершаться это главное. И в земле, и за окнами домов тоже будет твориться то основное, ради чего все сюда присланы. Лето — всегда каникулы, а осень — всегда работа, и он тоже призван участвовать в ней, хотя бы тем, что делает уроки. Он со всеми в заговоре. А понимать, кто и о чем договорился, ему не нужно: все и так устроится.

— Просто сейчас очень многие поверили, будто все дело в экономике, — продолжал директор совершенно по-домашнему, тише и мягче. — Экономика вообще псевдоним, математика и психология плюс небольшой процент азарта, очень человеческая вещь без строгих закономерностей. А в основе всего эволюция, тоже на «э», но это как раз вещь научная. Человек должен усовершенствовать себя, иногда он себя усовершенствует массовыми убийствами, иногда торговлей с лотка, и долгие исследования — в том числе мои лично — показали, что лучше всего он эволюционирует в закрытом городе, служа не совсем понятным, но благородным целям. А выращивать на конвейере он может хоть грибы — эволюция грибов или деталей никого не интересует. И государство, если оно государство, если вообще не хочет стереться с земли и остаться в преданиях, — должно заботиться о гражданах будущего, тратиться на заводы, от которых ничего не получает, запускать пробные ракеты, хотя настоящие не полетят… Вероятно, такие люди, как наши — на этом заводе и подобных ему, — не очень приспособлены к жизни в том же, я не знаю, Перове просто, Перове без цифры. Но я спрошу: а зачем к ней приспосабливаться? Зачем торгашествовать, спиваться? Почему надо быть впереди всех на пути в глину? Вы думаете, страна сможет в кризисе опереться на тех, кто живет в Перове? Нет, ее спасут те, кто из Перова-60. Их не должно быть слишком много. Чтобы спасти, много не надо. И пусть лучше государство вкладывает в этих людей, чем в никому не нужных стариков или еще какую-то ерунду.

Разумеется, для Семенова старики смысла не имели. Они свое отэволюционировали. Ценно было только свежее мясо, молодая кровь, новые заводчане.

— Вы ведь знаете, что нас закрыть хотели? — продолжал Семенов. — Я в Москву сколько раз ездил. Оставили. Потому что, сами посудите, на кого им опираться в случае чего? На Сколково?

И он усмехнулся так, как умело усмехаться только это поколение, сразу признавая несуществующей какую-нибудь мелкую дрянь.

— Но подождите, — не сдавался Тихонов, хоть он и сам не слишком понимал, что именно защищает. — Подождите. Их же вечно упрекают — ну, всех, — что они чистые прагматики. И оказывается, что они поддерживают завод… недешевый завод… кормят тут всех… Хотя отдача стремится к нулю! Ну — если практически, вы понимаете…

— То есть! То есть! — запротестовал Семенов. — Что производит государство, если смотреть в корень? Вся Африка производит пофигистов, которым только под пальмой лежать да стрелять иногда из «калаша». Вся Америка производит превосходных граждан будущего, для которых биологический носитель уже неважен, они все время пол меняют и возраст одолевают, в сто три года с парашютом и так дальше, так дальше. Китай производит идеальных солдат, которые, правда, только умирать умеют, но что же еще делать солдату? Можно и так воевать…

— Ну, это очень все приблизительно, — вступился Тихонов за Китай. — Они и фигуристов производят, и скрипачей, и программеры очень приличные…

— Идеальные солдаты, — повторил Семенов. — Я разве что, разве против? Пусть воюют… Просто они танцуют там, на льду, — будто их назавтра расстреляют. И на скрипке так же… Очень чувствуется.

— А у вас не так?

— У нас не так, нет. — Семенов снова усмехнулся, и непонятно было — жалеет он, что у них не так, или радуется. — У нас энтузиазм. Это же великое дело — когда никто не знает, что получится. Это вам не пулемет собирать и не холодильник.

— А скажите, — спросил наконец Тихонов, давно лелеявший этот вопрос, но никак не решавшийся его задать, — в открытом городе может быть что-то подобное?

— Нет, конечно, — сказал Семенов, снова без паузы, словно только этого вопроса и ждал. — Знаете, был эксперимент такой в семидесятые. Моделировали эволюцию на ЭВМ. Ну, какие тогда были ЭВМ — сами знаете, но, в общем, как-то у них не моделировалось появление панциря. Все есть — а панциря нет. Что такое? Да они же внешнюю угрозу туда не внесли! В стартовых условиях, — повторил он для невидимых непонятливых, — нет внешней угрозы. Так и тут: если у вас нет закрытого пространства, откуда в нем возьмется давление? Кто будет его нагнетать? Без давления у вас так же ничего не выйдет, как у ребенка невоспитанного, которому все можно. Но давление это должно быть осознанным, понятным! А не так, чтобы каждое утро брали непонятно за что, или ночью обыски, или бить в подворотне. Это не самодурство и даже не государство, это слу-же-ни-е! Вот почему я и верю, что только с закрытых заводов выйдет когда-нибудь будущее России… которое я и произвожу… а больше ему неоткуда взяться, молодой человек, но только этого ты не пиши. А впрочем, что хочешь пиши, но не печатай. Важно же то, что ты написал и что с тобой от этого сталось, а кто тебя прочитал — дело десятое. Хочешь посмотреть одиннадцатый цех?

То, что увидел Тихонов в одиннадцатом цеху, потрясло его именно потому, что нечто подобное он как раз ожидал увидеть, но, разумеется, не мог себе этого представить. Нас всегда потрясает совпадение наших тайных догадок с реальностью — вот какие мы умные! — но верный вектор еще не означает точного представления. Да, он думал правильно, но то, о чем он думал, оказалось в реальности бессмысленней, торжественней и грандиозней. Он увидел изделие номер шестнадцать и мог бы его описать, но его сознание не могло вместить увиденного.

— Вот, — с гордостью сказал Семенов. — В этом цеху делается у нас на полной автоматизации главное ноу-хау — новый человек. На этом изделии — номер шестнадцать, как вы знаете, — он, так сказать, обтачивается.

Явление изделия номер шестнадцать было подготовлено с почти театральной роскошью. Семенов провел Тихонова через три кафельных коридора, сверкающих хирургической чистотой; через три проходных, где директору приходилось прикладывать к пультам три разных пропуска, и через огромные железные ворота во дворе; приходилось идти то под землей, то поверху, среди неожиданно мирных, заросших полынью и сухой травой асфальтовых дворов, они обходили мазутные лужи, долго шли вдоль огромного бассейна, от которого шел густой химический запах, — заглянуть туда было нельзя из-за высокого бортика, из-за которого валил лиловый пар; над территорией завода включились гигантские прожектора, и пейзаж окончательно стал инопланетным. Наконец Семенов набрал сложную комбинацию на кнопочном замке, и черные створки медленно разъехались.

— Одиннадцатый цех! — сказал Семенов и отступил вправо, пропуская Тихонова.

Перед Тихоновым стояла — но это не то слово, потому что непрерывно шевелилась, — бесконечная стена, которая жужжала, тикала и свистела ремнями; это была пятидесятиметровая в длину и шестиметровая в высоту плоскость, состоявшая, если вглядеться, из бесчисленных разноразмерных шестеренок, зубчатых колес, трансмиссий, пружин, ремешков, находившихся в непостижимо сложных связях. Все они крутились с разной скоростью, некоторые — беззвучно, другие — с щелканьем и тиканьем, часть издавала музыкальный звон. Здесь, видимо, никогда не выключался синеватый свет, и в этом свете блестело идеально чистое, превосходно смазанное железо: эти блестящие шестеренки казались столь же неисчислимыми, как звезды на небе, и само звездное небо долго потом представлялось Тихонову набором таких же тесно связанных, непрерывно трущихся колес, чей слабый отблеск едва долетает до нас. Если мир был как-нибудь устроен, он был устроен так.

Проследить хоть иллюзию порядка в этом раз навсегда запущенном механизме не мог, вероятно, и сам его создатель. Лучшей метафорой сложности и разнообразия не могла стать никакая электроника. Электроники тут и не было — все крутилось на честном машинном масле, стиралось, заменялось, ни на секунду при этом не останавливаясь; все эти разнонаправленные вращения задавал один крошечный, наверняка невидимый валик — и все металлическое мироздание начинало передавать его импульс, уменьшавшийся в бесконечном трении, но никогда не исчезавший до конца. Тихонов минут десять стоял, любуясь, то приближаясь на шаг, то отступая, ничего не понимая и не пытаясь понять. Ради этого стоило содержать завод, город, планету — которая, очень может быть, только благодаря этому еще и вертелась. Сверкали железные звезды, пели железные птицы, все было беспричинно и взаимосвязано, не имело ни начала, ни конца, ни смысла, но страшно напряжено и бесконечно разнообразно.

— Ну хватит, — сказал наконец Семенов. — Насмотрелись.

— Простите, — прошептал Тихонов, но голос его растворился в тиканье и свисте. — Простите, — повторил он громче, — а многие это видели?

— Немногие, — серьезно ответил Семенов. — Но немногие сюда и приезжают, хотя город давно открыт. Монастырь работает, источник бьет. Завод закрыт, конечно, но некоторые прорываются. Я обычно сам выбираю, кому это нужно. Вам, по-моему, нужно.

— Очень, — в тон ему ответил Тихонов. — Исключительно. Наверное, писать ничего не надо?

— Почему же, — удивился Семенов. — Обязательно надо. Только напишите так, чтобы никто не понял.

— Попробую, — честно пообещал Тихонов.

До «Лосьвы» он добрался к десяти вечера. Профилакторий являл собою длинную трехэтажную постройку невнятного цвета, хоть и недавней покраски; при свете фонаря над входом она казалась просто серой. Широкое крыльцо с косоватыми бетонными ступенями, кривые железные перила — весь он выглядел кривым, неаккуратным, но абсолютно надежным именно в силу этой косоватости, внесенной в расчеты не иначе как гениями из НИИ. Все прямое тут давно упало. Краска новая, но с застывшими потеками, и линия, где кончается краска и начинается побелка, всегда неровная — по этой неровной линии, очнувшись после сна или обморока, всегда можно опознать местную вещь, будь то больница, санаторий, общежитие, отделение милиции или триллер с элементами пародии. Но фойе со стойкой, типа ресепшен, Тихонову понравилось, всколыхнуло в нем ностальгию по тому, чего он не застал: огромные пыльные фикусы в кадках по углам, ковровая дорожка, деревянный круглый столик с жесткими креслами, обшитыми грязно-красной тканью — все это можно было еще встретить в гостиницах в глухих городишках, причем там это воспринималось как прошлый век, признак отсталости, а здесь было абсолютно на месте и даже намекало на некоторую роскошь. В углу висел телевизор, по которому показывали без звука футбол — Тихонов так и не понял, кто против кого, ничего было не разобрать через рябь и помехи. За стойкой стояла заспанная квадратная женщина с отпечатком круглой пуговицы на щеке. Наблюдательный Тихонов зачем-то отметил, что на ее блузе пуговиц такой формы и размера нет.

— Завтрак в столовой в восемь, — сообщила тетка, не глядя на него, и положила на стойку ключ. — Распишитесь.

Обстановка комнаты погрузила Тихонова в совсем уже элегическое состояние: две узкие койки с лакированными бортиками вдоль заднего края, под гобеленовыми покрывалами, подушки треугольником, такие же лакированные тумбочки, на каждой по граненому стакану. Форточка с бечевкой — дерни за веревочку. Скрипучий шкаф в одном углу, письменный стол — в другом, все разного цвета и с чайными кругами. Тихонов скинул куртку и ботинки и вытянулся поверх покрывала. От подушки пахло прачечной. Как писать про Семенова, он не знал.

То есть все, все он знал бы, окажись это редакционным заданием. Но здесь нужно было иное. Почему-то он был уверен, что если результат не понравится директору, то все последующее уже ой как не понравится самому Тихонову. Да и как сказать это? «Продукция Перова-60 настолько секретна, что держится в секрете даже от рабочих», — прикидывал Тихонов. Нет, это ерунда. «Перов-60 не отмечен на картах, и случайный человек сюда не попадет». Тоже не годится — они же попали, и как попали! Вдобавок все в Перове знали о существовании Перова-60, но во времена дефицитов сюда не пускали, а с девяностых, когда город открыли, ехать туда было бессмысленно. «Вот уже который год генеральный директор далекого уральского завода Максим Семенов делает что?» Тихонов даже услышал в голове голос, произносящий это: голос советского диктора, звенящий баритон с еле сдерживаемым то ли ужасом, то ли смехом — старые передачи крутили по кабельному каналу, и Тихонова всегда завораживали эти голоса: неторопливостью, многословием, обилием эпитетов и постоянно сдерживаемым желанием сказать что-то совсем не то. Упомянуть среди рапорта какую-нибудь жопу. Потом, конечно, гори все огнем, но миг прорыва! Теперь таких дикторов не делают, да и о чем сейчас можно было бы рассказать таким голосом? Закрыв глаза, он увидел и саму передачу о «Перове-60» — черно-белая съемка, ряды станков, серьезные рабочие, поглощенные работой и не обращающие внимания на камеру — вот камера проезжает по цехам, вот крупный план какой-то машины, вот опять станки, коридоры — а затем монтаж, склейка, — и на весь экран лицо Семенова: сосредоточенный взгляд куда-то вниз, рука, подпирающая высокий нахмуренный лоб. Камера отъезжает, и видно, что Семенов склонился над бумагами за столом у себя в кабинете. Вот он поднимает голову, смотрит на зрителя и говорит не своим, размеренным голосом, улыбаясь:

— Продукция нашего завода всегда держится на самом высоком уровне качества. Мы сознаем, как она необходима стране, особенно сейчас. Вот здесь вы можете увидеть образцы этой продукции и убедиться, что наши фрикадели достойны самой высокой оценки.

«Какие фрикадели, почему?» — успел подумать Тихонов, а директор, теперь полноцветный, подвигал уже ему, а не телезрителю черный ящик. Крышка ящика откинулась, и Тихонов с ужасом увидел внутри людей — копошащуюся человеческую массу: розовые тела, руки, ноги, уши, мужчины, женщины, дети в полной тишине шевелились, извивались, как черви в банке, а над всем этим гремел голос Семенова: «Не правда ли, изумительные? Прекрасные, прекрасные фрикадели! Да вы попробуйте одну, попробуйте!»

Тихонов проснулся, и в первый момент не мог понять, где он: ему показалось, что он дома, но квартиры он не узнавал, и только постепенно, собирая мозаику из кусочков интерьера, вспомнил, наконец, что он вовсе не дома, и неизвестно еще, когда там окажется. В дверь стучали.

— Открыто! — сипло крикнул Тихонов, решив, что это кто-то из своих.

Но в комнату вошла высокая технологиня Кузнецова, с которой они строили друг другу глазки на заседании. Тихонов вскочил и попытался, как мог, расправить покрывало.

— Ты как меня нашла?

— Так мне Пахомова сказала. Пахомова — это Светлана Кирилловна, заведующая профилакторием. Я ей велела к тебе не селить никого.

— Зачем? — еще не понимал Тихонов.

Она рассмеялась мелким дробным смехом, который совсем не шел к ее росту и крупным чертам, но этот диссонанс был скорее необходимой неправильностью.

— А потому что я пришла. Ты рад?

— Рад.

— То-то я вижу, даже кровать заправил. Разбирай давай.

— Что разбирать?

— Слушай, ты какой-то дурак сегодня. Или ты всегда такой?

— Нет, — сказал Тихонов. — Только в последние три дня такой дурак. А так я умный вообще-то. Школу с медалью закончил.

— А мне все равно, какой ты. — Девушка деловито расстегнула куртку и огляделась. — Хорошее тут место. Мне нравится. А тебе?

— Да, очень здесь… ретро такое.

— Сам ты ретро. — Она уже снимала сапоги.

— Слушай, а ты чего пришла, раз тебе все равно, какой я?

— Ну не все равно. Так все равно же вы… — она замолчала, сражаясь с застрявшей молнией.

«Все равно вы уйдете», — понял Тихонов. Он еще не был уверен, зачем это она раздевается. Не может же быть, чтобы за этим, вот прямо так, с порога. Ну пришла, не в куртке же сидеть? А сапоги? А тоже жарко. И в блузке тоже. Ах ты, блин, и в лифчике?!

Тихонов даже на своем пионерском расстоянии чувствовал жар, исходящий от нее — как от работающей машины. Она посмотрела на него исподлобья.

— Ну?

«Что — ну?» — чуть было не спросил Тихонов, но вовремя одумался. Он решительно шагнул к девушке, стягивая через голову свитер.

Уже потом, когда Тихонов вспоминал события той ночи, он не мог припомнить ничего конкретного: только ощущение, будто у него выросло восемь рук, четыре ноги, три хвоста и один хобот. Казалось, что в постели их было не двое, а целая куча тел, колотящихся друг о друга в четком, связном движении — как детали механизма в одиннадцатом цеху-ху-ху. В общем, когда обессилевший Тихонов откинулся на подушку, у него действительно было такое чувство, будто его затянуло в огромную машину и выплюнуло, пропустив сперва через все шестеренки.

— Ну ты даешь! — выдохнул он.

— Кому даю, кому и нет. А чего?

— Ничего. Неожиданно просто.

— Ага. Врасплох, да? Но у тебя реакция хорошая, молодец. — Девушка устроила голову на его плече и смотрела куда-то в потолок. — Слушай, а у тебя подружка есть?

— Есть, — Тихонов не стал врать.

— Как зовут?

— Женя.

— О. И я Женя. Значит, считай, не измена.

Тихонов сомневался в правомерности такого оправдания, но на мораль сейчас сил не было. Изогнув шею, он посмотрел на нее. Вблизи она казалась старше, но какая разница? Все равно же они…

— Будешь про директора писать? — Женя дернула его за волос на груди.

— Ай! Буду, куда деваться.

— Да, деваться вам некуда. Жалко даже.

— Что тебе жалко?

— Да так. Не думай об этом.

Тихонов и сам не ожидал, что его хватит на второй круг. Впрочем, в этот раз было поспокойнее, даже с каким-то намеком на нежность.

— Курить будешь? — Женя соскользнула с кровати и ползала по полу, отыскивая куртку. Наконец нашла, достала пачку сигарет и протянула Тихонову. Он отказался, тогда она сама закурила, бесстыдно усевшись верхом на стул. Она казалась бодрой и свежей, будто ничего и не было. Несколько минут они молча смотрели друг на друга — она курила, он изучал ее.

— А ты знаешь, — Женя глубоко затянулась и выпустила дым к потолку, — а ты знаешь, что вас убьют?

— Я догадывался.

— Ты смотри, и правда умный, — удивилась девушка. — Даже жалко.

— Ты это уже говорила. Что жалко-то?

— Нет, ни черта не умный. Жалко вас.

Тихонов приподнялся на локте.

— Погоди. Ты что, серьезно?

Женя вдруг опять рассмеялась и закашлялась, хватанув дыма.

— Ну серьезно, серьезно! А похоже, что шучу?

— Вообще-то да.

— Нет. — Она встала и подошла к окну. — Говорю тебе, вы отсюда не уйдете. Секретный же завод, а вы там шастали.

— Подожди, подожди. Жень, но здесь же проходной двор, город открыт, люди ездят! Что, всех в расход?

— Люди ездят, только люди в одиннадцатый цех не ходят. Ты в одиннадцатом цеху был?

Тихонов кивнул.

— Ну вот. Чего же ты хочешь теперь? — Женя подошла к нему и села на кровать. — Напишешь, что им надо, не станут же они такой шанс упускать. А потом — опа! И нет мальчика. Ну что, не веришь? А зря. Что мне тебе врать-то? Ты пойми, они не злые. Просто выбора у них нет. Ну сам подумай — все отлажено, все работает. Москве до них дела нет — завод и завод, полураспроданный, половина помещений сдается всяким уродам, артисты изображают туземцев — сотни таких по стране. И никому не интересно. А тут ты приедешь к себе и начнешь всем рассказывать. Поедут комиссии, психологи, социологи, кто там у вас еще. И все рухнет! А Максим Леонидыч жизнь положил, чтобы все работало. Так что вас отпускать никак нельзя.

— Ну хорошо, а остальные наши? Они-то никакого секретного цеха не видели, их за что?!

— Ну ты смешной, — изумилась Женя. — Вы же вместе пришли. Что, одного убить, а остальные уйдут как ни в чем не бывало? Нет уж, вместе так вместе. За компанию, если хочешь.

— Я никак не хочу! Что это еще за средневековье? Я вообще в этот цех не просился! Он же сам меня позвал, — Тихонов почти кричал. — Сам все показывал, все рассказывал!

— Так а как бы ты писал тогда, если бы не видел?

— Да как-нибудь! Я же не хотел ничего этого вообще!

— Да? — Женя, прищурившись, посмотрела ему в глаза. — Точно не хотел? А может быть, все-таки хотел? Ты подумай. Если бы не хотел, разве бы тебя заставили?

— Жень… Это точно не розыгрыш? Это же не шутки, Женя! Это жизнь человеческая, нельзя же ее вот так…

— Можно. Еще и не так можно. Ты что, думал, у нас тут все игрушечное? Нет, все по-настоящему, это и есть жизнь человеческая.

«Да, — подумал Тихонов. — Здесь все настоящее. Даже у ненастоящего шамана настоящий череп. Интересно, наши черепа они тоже в реквизит пристроят?» Неприятный холод пополз от ног по всему телу.

— И что? Нам теперь вот так сидеть и ждать, пока за нами придут?

— Зачем же ждать? — возмутилась Женя. — Мужик ты или где? Действуй! Тебя жрут, а ты не давайся.

— Так ведь ты сама сказала, что нам нельзя отсюда уйти!

— Это им нельзя вас отпустить. Чувствуешь разницу? — Сигарета в Жениной руке истлела и погасла, но она будто не замечала. — А вам никто не запрещает сопротивляться. Нет такого закона, чтобы человек не сопротивлялся.

— Да? А убивать людей — есть закон? Черт с тобой, дай закурить.

— Держи. Такого закона тоже нет. Вот я и говорю — раз законов нет, вы равны.

Не то слово, как равны… Тихонов все-таки не верил до конца, что все происходит всерьез. Надо было срочно предупреждать остальных. Сколько у них времени, интересно? Пока он не напишет, их не тронут, уже хорошо. Но затягивать писанину до бесконечности тоже нельзя же. «А о том, что случилось с незадачливым фрезеровщиком, прекрасной формовщицей и хитроумным наладчиком, ты узнаешь завтра, о великий царь»… Надо бежать, и как можно скорее. Пока их не охраняют. Или…

Тихонов вскочил, подошел к окну и осторожно выглянул из-за занавески. За окном была непроглядная темень. Он медленно дошел до выключателя, вырубил свет и вернулся к окну. Теперь за стеклом проступили очертания деревьев, столбов… И неясный силуэт в тени: человек стоял, подняв голову, и спокойно смотрел прямо на Тихонова. Тот отпрянул, потом, вспомнив, что его в темном окне не видно, выглянул снова. Лица было не разобрать, но фигура показалась знакомой.

— Женя, там кто-то есть! — испуганно сказал он.

— Ну конечно есть. А то вдруг вы сбежите. Неплохой, кстати, вариант. Я бы на твоем месте сбежала.

— Да как же я сбегу, когда они следят?!

— Когда не следят, любой дурак сбежит. Вы там в вашем Кожине совсем разбаловались, — фыркнула Женя.

— Я не из Кожина, а из Пышвы.

— Пышва, Кожин, какая разница? Если не пошевелишься, то уже ни туда, ни туда не попадешь. Будет жалко.

— Жалко, жалко! Ни хрена тебе не жалко! Ты че пришла, а? Поиграться напоследок, да? — Тихонов почувствовал себя изнасилованным, и это было даже обиднее, чем мысль о смертельной угрозе. — Если жалко, скажи, что мне делать теперь.

Женя глубоко вздохнула и посмотрела на него с любопытством.

— Слушай. Просто так вам уйти не дадут. Там же посты на всех выездах. Но есть железка.

— Железная дорога? Но там же тоже пост, мы к вам так и пришли.

— Вы ногами пришли, а я про поезд говорю. Они же отгрузки делают. Можно попробовать спрятаться в поезде. А можно в ящиках — там такие ящики, где мелкие детали. А можно еще снизу под вагоном. — Женя оживилась. — В кино так делают. А еще можно убить машиниста и самим вести паровоз. Ты умеешь водить паровоз?

Тихонов не ответил. Кино она насмотрелась, вот что. Убивать никого он не собирался, конечно, но с поездом была идея неплохая. Когда они вышли к заводу, он видел, что рельсы там ветвятся и разбегаются в разные стороны — интересно, куда они ведут? Хотя какая разница? Главное — выбраться отсюда. А если они ведут к таким же закрытым заводам — получится шило на мыло? Но можно соскочить по дороге. Выпрыгнуть на ходу. Вообще, убивать машиниста не обязательно, можно просто связать… Тут Тихонов понял, что сам немного увлекся. И все-таки это был шанс… Он принялся выспрашивать Женю: выходило, что это план вполне осуществимый — в собственности завода был один тепловоз, который увозил что-то раз в месяц и возвращался, привозя что-то другое. Погрузки и выгрузки держались в секрете, но никто особенно ими и не интересовался, так что ничего там не охраняли, по большому счету. Очередная отгрузка была назначена как раз на завтрашнее утро — времени на подготовку побега было всего ничего, но это было всяко лучше, чем оставаться тут на неопределенный срок. Тихонов подробно записал в блокнот все этапы, предшествующие отправлению поезда, а Женя нарисовала ему план завода, отметив все важные точки.

— Откуда ты все это знаешь?

— Да так, рассказывали.

— Кто?

— Дед Пыхто. Ревнуешь, что ли? — Женя повела плечом.

— Если и ревную, то что?

— А ничего. Мне нравится. Значит, тебе не все равно.

— Тебе тоже не все равно, получается? Раз ты мне помогаешь. — Тихонов провел рукой по бедру девушки.

— Просто это по-честному. Раз уж я знаю, как можно сбежать, почему бы мне тебе не рассказать?

Тихонов убрал руку и сел в кровати.

— Что же, ты и им расскажешь, что мы собираемся удрать на вашем товарняке? Ну, раз уж ты это знаешь…

Женя задумалась.

— Вообще-то это было бы по-честному. Чтобы вы были на равных. А вы бы знали, что они знают, и могли придумать что-то другое.

На этот раз Тихонов и не подумал, что она шутит — нет, она была серьезна и в самом деле, видно, раздумывала, честно было бы или нет сдать их кому надо. Он уже понял, что она живет по каким-то собственным законам, в своих представлениях о справедливости, и если бы она сейчас прямиком отправилась к директору, это даже не было бы доносом — такого понятия для нее просто не существовало: существовало только уродливо извращенное представление о равенстве и справедливости… И было еще другое: так ей было интереснее. Как будто она придумывала приключенческий фильм, в котором герой не может так запросто взять и сбежать из-под стражи, его обязательно должны поймать за ботинок, когда он уже перелезает забор, иначе нет интриги, нет саспенса, и зритель, он же в данном случае и режиссер, начинает зевать и в конце концов засыпает. Такое положение дел Тихонова никак не устраивало — он не хотел участвовать в ее идиотском кино, он просто хотел домой, к своей, той Жене, которая не выдумывала бы никаких сюжетов, а, окажись на месте этой девицы, сама бы отвела их к поезду, отвлекла охрану и даже, возможно, сама связала бы машиниста. Тихонов посмотрел на эту Женю, и ему стало почти противно. Сдаст ведь, точно сдаст, если решит, что это украсит сценарий… Но в сценарии у одной стороны шансы всегда чуть больше…

— Ну хорошо, — сказал он, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Давай рассуждать. Они собираются нас убирать. Один-ноль. Мы об этом знаем. Один-один. У нас есть план. Один-два. Если ты им расскажешь наш план, будет два-два, но у них все равно преимущество: их больше и они на своей территории. Так что это получится по факту два-три, а это уже не совсем по-честному…

— Молодец, — сказала Женя. — Принцип ты понял, но меня не убедил.

— А что сделать, чтобы тебя убедить?

— Ну… Тебе не обязательно меня убеждать. Вообще-то, я зря тебе подсказываю, ты уже должен сам соображать. Но ладно: ты мог бы меня, скажем, убить. Тогда я уже никому ничего не расскажу.

— А ты вот так просто мне советуешь, да? — Тихонов готов был истерически заржать.

— Не так уж просто. — Женя дотянулась до своей куртки и достала из внутреннего кармана нож — самоделку с наборной рукояткой. Она сидела, настороженно глядя на Тихонова и держа нож перед собой, как будто и вправду ждала, что он сейчас бросится на нее. — Ты можешь попытаться, но это не значит, что я легко сдамся.

Эта игра порядком надоела Тихонову. Он встал с кровати, под пристальным взглядом девушки — она так и не опустила нож — собрал с пола ее одежду и бросил ей на колени.

— Иди, Женя. Спасибо тебе, что все рассказала. Дальше мы сами.

Тихонов ожидал, что она будет разочарована, но вместо этого с удивлением заметил в ее глазах интерес.

— Что, вот так отпустишь меня?

— Да, Женя. Вот так и отпущу.

— А если я им расскажу?

— Не расскажешь.

— Откуда ты знаешь? — Женя все еще держала нож, но уже не так агрессивно.

— Я не знаю. Но так интереснее.

Тихонов врал, конечно, но врал с расчетом.

— Тебе интереснее гладиаторские бои, а мне, если хочешь, шпионские игры, — продолжал он, одеваясь. — Я буду играть по своим правилам. — Тут он подумал, не перегнул ли с пафосом, но с Женей, кажется, перегнуть было невозможно. — Может быть, мы убежим на поезде. А может, нет. Этого я тебе не скажу, пожалуй. Может, мы останемся здесь и сами всех убьем. Тебя же я не хочу убивать, потому что если мы всех убьем и захватим здесь власть, я сделаю тебя своей наложницей — во всяком случае, я рассматриваю такую возможность. Но тебе никто не запрещает сопротивляться. Тогда я стану принуждать тебя силой, а ты можешь заколоть меня во сне или же, напротив, покончить с собой, не вынеся позора. Видишь, как я честен с тобой? Ну что, понял я принцип?

Женя несколько секунд молчала, а потом расхохоталась, но была в ее смехе на этот раз нотка неуверенности. Она вскочила и быстро оделась — неловко, одной рукой, в другой по-прежнему сжимая нож и не сводя с Тихонова глаз.

— Ты странный. Может быть, я и не буду сопротивляться.

Тихонов подошел к ней, жестом Бонда отодвинув ее руку с ножом (сердце его панически колотилось, и до бондовского хладнокровия ему было далеко) и театрально присосался к ее губам.

— Ну, иди. Может, еще увидимся, — сказал он, отвернувшись от нее — хотел красиво отвернуться к окну, но получилось, что к стене, делать было нечего, и он стал задумчиво смотреть в стену. За его спиной хлопнула дверь. Тихонов рухнул на кровать, все у него внутри мелко и стыдно дрожало, и чувство реальности улетучилось окончательно. Краем сознания он понимал, что все понарошку, но за этим краем всегда бездна, в которой все по-настоящему, и в некоторые минуты это становится до того ясно, что изо всех сил хочется себя почувствовать читателем, сторонним наблюдателем. А ничего подобного, все с нами и сейчас. Жизнь, в сущности, и есть завод, производящий в промышленных количествах это неприятное ощущение.

Савельев нервно затягивался четвертой, когда дверь открылась и в комнату медленно вошел бледный Тихонов. Савельев не был готов рассказывать кому-либо об услышанном, да и не очень знал, как рассказать. Но Тихонов не спросил. Он без спроса достал из савельевской пачки сигарету, сел на кровать и закурил. Они смотрели друг на друга и молчали.

Тихонов тоже не знал, как начать. Он ждал, что Савельев задаст ему какой-нибудь вопрос, первым размочит тишину, но Савельев ждал от него того же, и они могли бы сидеть еще долго, если бы их не спас приемник, который вдруг закряхтел и выдал:

— Никого не останется, ничего. — Голос был не пойми чей, то ли высокий мужской, то ли низкий женский. — Уходить надо.

Лампочка на приемнике погасла, и он отрубился.

— Черт, — выругался Савельев, — в чем дело-то?

Тихонов молча смотрел, как Савельев суетится возле аппаратуры. Ему почему-то показалось очень смешным, что радиолюбитель, ничего не знающий о том, что их ожидает, волнуется из-за приемника, хочет его разбирать, рассуждает о том, что надо завтра взять на заводе паяльник. Он не выдержал и нервно засмеялся.

— Оставь, Игорь. Ну его в жопу, приемник твой. И паяльник.

От этого ему стало еще смешнее, и он захохотал, срываясь на визг и постанывая: «в жопу, в жопу, паяльник в жо-о-опу!» Очнулся Тихонов от того, что перепуганный Савельев тряс его за плечо.

— Игорь, я че ржал-то, — сказал Тихонов, тяжело дыша. — Надо нам уходить отсюда.

— Да кто же против-то?

— А они все против. Директор наш любезный, все они тут вообще.

— Ну так пиши быстрее свою оду.

— Не. Ты не понимаешь. Они нас просто не отпустят.

— Что значит — не отпустят? — удивился Савельев. — Как они могут нас заставить?

— Зачем заставлять? Они нас просто замочат. — И Тихонов пересказал ему разговор с Женей, умолчав, правда, об обстоятельствах, при которых он состоялся. Он говорил и чувствовал, что Савельев ему не верит, впрочем, он и сам не поверил бы на его месте. Но Савельев не видел Жени, а Тихонов видел, и этого было достаточно.

— Ладно, — сказал Тихонов, — иди сюда.

Он подвел Савельева к окну, предусмотрительно погасив свет. Наблюдатель был там: не меняя позы, он стоял, глядя на окна.

— Это кто? — спросил Савельев.

— Хрен его знает. Но он явно не погулять вышел. Слушай. Мы здесь все равно время теряем. Даже если нам ничто не угрожает, нам же надо самолет искать.

Тихонов видел, что этот аргумент был для Савельева убедительнее невнятной угрозы. Они пошли к остальным.

Окунев и Песенка занимали соседнюю комнату. Сонный Окунев недовольно открыл им дверь, но сон у него сразу как рукой сняло — в отличие от Савельева, он поверил сразу, потому что такой расклад как раз очень вписывался в его картину мира, и побег на поезде тоже вписывался. Валя молчал.

— А где Толя? — спросил Окунев.

— А к вам не заходил? — удивился Тихонов.

Выяснилось, что Дубняка никто не видел — как он ушел к своим славянским единоборцам, так и пропал. Но скорее всего, он уже вернулся и залег спать в отдельной комнате — хотя с чего бы ему такая роскошь? Или о нем тоже какая-нибудь единоборица позаботилась?

— Пойду узнаю внизу, — сказал Тихонов.

Заведующей на посту так и не было. Тихонов, воровато оглянувшись, пошуровал рукой за стойкой и нащупал книгу учета. Но фамилии Дубняка там не оказалось; получалось, что он не приходил. Тихонов посмотрел на часы: было два. Погрузка начиналась в шесть, а в восемь поезд уже покидал территорию завода. Если Дубняк не вернется этой ночью, они все покойники — другого шанса сбежать скорее всего не будет… Но тут входная дверь с грохотом распахнулась, послышались громкие голоса и в «Лосьву» внесли Дубняка.

Сказать, что Дубняк был нетрезв, означало сильно польстить ему. Он был пьян в дымину. Обильно потея спиртом, он висел между двумя крепкими русобородыми молодцами, мутно глядел из-под бровей, ноги его волочились по полу.

— О! — обрадовались молодцы, увидев Тихонова. — Куда нести?

Тихонов растерялся.

— Ну… Давайте наверх? — робко предложил он.

Крякнув, молодцы подхватили Дубняка поудобнее и поволокли по лестнице. Волокли они его почтительно, как рояль.

— Ш-ш-шлава Перуну! — завопил Дубняк таким басом, что вздрогнувшие носильщики чуть не выронили его. — Шлаву Перуну воспой… и Перуну, Перунову… сукину сыну!

— Кто это его так? — спросил Тихонов, поднимаясь вслед за ними.

— Ну так это… Самогонка-то у нас крепкая больно, — виновато ответил молодец повыше.

— Надо же аккуратно, а Анатолий Михайлович-то — он человек решительный, — добавил тот, что потолще.

Анатолий Михайлович одобрительно замычал.

— Давайте сюда, — попросил Тихонов, открывая дверь. Дубняка втащили в комнату и бережно положили на кровать, лицом в подушку — под недоумевающими взглядами Окунева, Савельева и Вали.

— Вот. Извините, — сказали хором молодцы.

— А вы кто? — неприязненно спросил Савельев.

— Мы Перуновы воины, — сказал высокий. — То есть клуб у нас так называется. Нам такая честь, что Анатолий Михайлович к нам… Ну, мы и встретили…

— Да уж, встретили, — прокомментировал Окунев. — И куда нам его теперь?

— Так а ничего! До завтра проспится и будет как огурец.

— Огу… Огурец, епта, — глухо подтвердил Дубняк через подушку. — Шлава огурцу! Тоже, бля, Перунову сыну…

— У нас хорошая самогоночка-то, на чистом продукте, никаких последствий, — продолжал высокий Перунов воин. — Только сейчас пусть поспит. Вы уж его не трогайте.

Но как раз сейчас-то времени на это не было, и трогать Дубняка все равно пришлось бы. Закрыв за молодцами дверь, четверо трезвых встали над кроватью, глядя на Дубняка. Тот бормотал в подушку что-то о родственниках Перуна и слабо шевелил ногами.

— Н-да, — сказал Тихонов. — Что делать-то с ним? Я думал, он нам сейчас весь план побега сочинит.

— Здесь нет дорог, и потому побег немыслим, очень жаль, — отчетливо пропел Дубняк.

— Может, его под воду сунуть? — предложил Валя.

— Простудится потом, — возразил Савельев. — На улице-то не май.

— Нормально. Мы его сейчас засунем. Пока пойдем, обсохнет, — решил Окунев, и они потащили Дубняка в ванную.

Дубняк шел покорно, заваливаясь на всех по очереди и глупо хихикая, но Тихонов, навидавшийся пьяных, знал, что покорность эта обманчива. Общими усилиями они раздели Дубняка по пояс — от запаха, который источала его одежда, Тихонов сам чуть не захмелел — и затолкали в узкий санузел.

— Так, — сказал Тихонов. — Все не поместимся, давайте мы с Лехой. Держи крепче.

Они нагнули голову Дубняка под душ и включили холодную воду. И тут Дубняк преобразился — одним движением скинув с себя Окунева и Тихонова, он рванулся из ванной — но Савельев с племянником схватили его и втолкнули обратно, вопящего и размахивающего руками. Сейчас Дубняк сам был похож на Перуна — грозного, непобедимого и вдупель бухого. Тихонов обхватил его поперек тела, а Окунев пытался подтащить голову к воде. Дубняк отчаянно вырывался, ор и грохот стояли невообразимые, явно слышные на всем этаже. Наконец Дубняк устал сопротивляться — или, как это бывает спьяну, забыл, зачем это нужно, — и послушно подставил шею под душ. Теперь он жалобно постанывал и сетовал, как его не любят и мучают, а вот хорошие люди любили его и дали самогонки. Постепенно всхлипывания стихли. Обмякшего Дубняка вытащили из-под воды, Тихонов накинул ему на голову полотенце, и тот даже сам попытался вытереться. До кровати он дошел своими ногами и, упав на нее, захрапел. Тихонов достал блокнот.

— Значит, вот зона погрузки. В зону погрузки мы никак не попадем, там по пропускам. А вот потом поезд выходит, проходит первые ворота… Там открытое пространство, но это еще территория завода, сюда мы пройти сможем. Тут внутренний пропускной пост, около него поезд останавливается и стоит какое-то время. Получается, что проще всего залезть в поезд как раз здесь.

— А если там проверяют? — спросил Савельев.

— Не думаю. — Тихонов рассматривал схему. — Они там просто документы на выезд оформляют. Поезд они осматривать не станут, вся проверка на стадии погрузки.

«Это если они не знают о нашем плане», — подумал он про себя, но говорить не стал, все равно других вариантов не было.

— И что, мы полезем в поезд на глазах у охраны? — Вале явно не нравилась эта идея.

— Мы подойдем с другой стороны и будем закрыты от них поездом. Там КПП — будка одна фанерная. — Тихонова охватил странный азарт, как будто он всю жизнь мечтал прокатиться на товарняке. — Я узнал, что за локомотив, он по заказу сделан. Не помню, как называется, но там за кабиной машиниста есть еще большой пустой отсек. Туда и залезем, пока машинист в будку пойдет.

— А если не пойдет? — спросил Савельев.

— Пойдет. Он всегда выходит и идет к ним. — Тихонов говорил уверенно, хотя уверенность его была напускная: не было у него никаких гарантий, что Женя все это не выдумала. В конце концов, она могла сама не знать или ошибаться. — Ну вот. Машинист садится в поезд и выводит его за забор. Все, дальше уже неважно, главное нам оказаться снаружи.

— Все это прекрасно, — сказал Окунев, — но есть одна проблема. Ты говорил, что нас там снаружи караулят.

— Да… — Тихонов задумался. Окна комнаты выходили на другую сторону, так что это было не проверить. — Вот что. Я пойду сейчас посмотрю, кто там и зачем.

— С ума сошел? — крикнул Окунев ему вслед, но тот уже выскочил из комнаты.

За стойкой по-прежнему никого не было. Тихонов выглянул в окно, но фигура исчезла. На подгибающихся ногах Тихонов подошел ко входной двери, отодвинул щеколду и вышел на крыльцо. «Скажу, покурить вышел. Подышать воздухом». Но никто не спрашивал, потому что было некому — наблюдатель исчез. Тихонов спустился и сделал несколько шагов в темноту. Вот оно, место, где стоял человек… Тихонов нагнулся, пытаясь разглядеть какие-нибудь следы, но ничего не видел. «Сюда бы Дубняка», — подумал он, но на Дубняка сейчас рассчитывать не приходилось. И все же каким-то седьмым или сто двадцать пятым чувством Тихонов ощущал: их караульный ушел. Он прошел вдоль здания профилактория в одну сторону, потом в другую, прислушиваясь и всматриваясь в ночь. Ни души не было вокруг. Тихонов вернулся внутрь и взлетел на второй этаж.

— Ушел, — выдохнул он, войдя в комнату.

Надо было идти сейчас — ушел-то ушел, но мог вернуться. Быстро и молча собрали вещи, свет в комнатах выключать не стали — пусть думают, что они еще тут, не спят ночью, играют в карты или сочиняют опус про директора. Теперь надо было поднять и одеть Дубняка. Он был безжизнен, как тряпичная кукла в сто кило весом, но зато не сопротивлялся. Однако нести рюкзак он не мог, разумеется. Рюкзак взял Окунев — нацепив его на себя спереди, он стал похож на жирную черепаху.

— Будем нести по очереди, — сказал Тихонов. — Толя, ты меня слышишь?

— Я все слышу, — сказал Дубняк, не открывая глаз. — Все слышу про вас, только ничего не вижу.

— А ты глаза открой. А теперь слушай. Мы сейчас пойдем очень-очень тихо. Ты можешь идти тихо?

Дубняк открыл глаза и весь скривился, отворачиваясь от света.

— Толя, ты понял? Это очень важно. Это…

— Спортивное ориентирование, — вставил Окунев. — Но кругом засада.

— Поэл, — сказал Дубняк и выпрямился. — Старший сержант Дубняк к засаде готов, епта.

— Все, пошли, — скомандовал Тихонов, и они вышли в коридор.

В фойе Дубняк чуть не подвел их всех под цугундер: увидев пустую стойку, он вдруг пришел в неистовство, крича, что такая красивая женщина не выходит их проводить, и от этого теперь им не будет попутного ветра. По счастью, красивая женщина в это время отлеживала себе щеку на чужих пуговицах и воплей не слышала. Савельев схватил Дубняка и поспешно вытащил его на улицу.

— Не, ну че вы, бля, со мной, как с ребенком, а? Че как с ребенком-то? — возмутился Дубняк. — Я вам че, ребенок? Нашли, бля, ребенка!

— Тихо, Толя, — холодея, сказал Тихонов, но здесь по-прежнему не было никого. — Мы тебя любим.

— Никто меня не любит, — проворчал Дубняк и заплакал, но уже тихо.

— Ладно, куда идти-то? — шепотом спросил Валя.

Тихонов открыл блокнот и посветил фонариком.

— Пока прямо.

Они пошли по центральной дороге, ведущей от «Лосьвы» к заводу. Но потом где-то надо было свернуть, чтобы выйти прямо к рельсам, а где именно, Тихонов не понимал. Кругом был лес, черный и пугающий, и не было видно никаких тропинок. Через десять минут Тихонов остановился.

— Черт знает, — пробормотал он. — Вроде уже должен быть поворот.

Все столпились вокруг него, разглядывая коряво нарисованную Женей карту.

— Вот блин, — сказал Окунев. — И этот, как назло, нажрался.

— К-кто нажрался? — вскинулся Дубняк. — Я? Я Перунов воин, епта. Д-дай сюда!

Он выхватил у Тихонова блокнот и с трудом сфокусировал взгляд на рисунке.

— Эт че, бля? Вам куда надо-то?

— Вот сюда нам надо. — Тихонов ткнул пальцем в кособокий крестик.

Дубняк поднял голову и обвел окрестности блуждающим взором. Тихонов раздраженно посмотрел на него — о чем говорить, куда мог их привести человек, который не понимает даже, где он находится? Он протянул руку, чтобы забрать блокнот обратно, но Дубняк вдруг с такой скоростью припустил дальше по дороге, что остальные не сразу сообразили кинуться следом. Дубняк размашисто шагал, качаясь из стороны в сторону, и не падал, казалось, только благодаря скорости — по принципу велосипеда. Окунев, нагруженный двумя рюкзаками, сразу же отстал. Тихонов обернулся к нему, а когда снова посмотрел на дорогу, Дубняк исчез.

— Твою же мать, — сказал Тихонов. — Куда он делся?

Они начали обшаривать фонариками кусты у дороги — и вдруг Тихонов увидел узкую дорогу, отходящую вбок.

— Вот оно! Нашел, — выкрикнул он громким шепотом и первым свернул.

Через несколько метров они обнаружили раздраженного Дубняка.

— Ну и че вы? Я им, бля, веду, а они тормозят. Эт че, мне надо? Эт вам же туда надо, не? Я грю, вам же надо туда, хули отставать?

Пьяный и матерящийся Дубняк был отвратителен, так же невыносим, как и трезвый, но четкая работа автопилота восхитила Тихонова, — особенно то, что Дубняк был без фонаря и, похоже, совершенно в нем не нуждался.

— Мы тут, Толь, не кричи. Помнишь, засада же кругом. Веди дальше, только не так быстро.

— Ага, — пропыхтел Окунев. — Я, между прочим, чьи-то вещи тащу, а могу и бросить.

Дубняк бессмысленно посмотрел на него.

— Тащи, студент. Вишь, дядя пьяный. — Он развернулся на пятках и резво двинулся дальше.

Деревья редели, вскоре стали появляться отдельные постройки, заброшенные бараки, какие-то склады, что ли — пыльные окна, кое-где с выбитыми стеклами, строительный мусор под ногами, обломки кирпичей, доски, сдувшийся футбольный мяч — почему-то ни одна забытая людьми территория не обходится без этого мяча, как будто футбол — это вечный последний ритуал, который всегда необходимо совершить, уходя. Тихонов поискал глазами такую же непременную куклу с оторванной головой, но не увидел и огорчился — потому что без нее все было слишком по-настоящему, не представишь уже, что просто смотришь триллер. Тихонов догнал Дубняка и схватил его за рукав.

— Стой. Надо обождать.

— Ну че-о-о-апять? — недовольно заныл Дубняк, но видно было, что ночная прогулка его еще немного отрезвила.

— Народ, здесь давайте осторожно, — сказал Тихонов. — Похоже, пути уже рядом. Оставляем один фонарь. Толя, где пост?

— Какой, нах, пост?

— Ну крестик где.

— А. Там, — Дубняк вскинул руку и едва не потерял равновесие.

— Пошли тихо.

Они двинулись дальше между постройками, которые теперь уже стояли ровными рядами, и скоро действительно вышли к рельсам — они перерезали безрадостный пейзаж, выходя из темноты и убегая куда-то, где был виден слабый свет. По всей видимости, там и была пропускная будка. Тихонов погасил фонарик, и дальше пошли в темноте, ориентируясь на слабое мерцание рельсов — непонятно, что они отражали, но тускло мерцали в ночи. Когда до будки было уже совсем близко, они зашли за угол очередного полуразвалившегося здания, уселись на рюкзаки и стали ждать. Тихонов надвинул капюшон и погрузился в полудремотное состояние — вроде бы он все слышал и осознавал, но краем сознания уже видел путаные, тревожные сны. Рядом всхрапывал Дубняк, ворочался Валя. Под куртку пролезал предрассветный холод, но даже его Тихонов воспринимал отстраненно — то есть он знал, что ему холодно, но не мерз. До поезда оставалось еще три часа.

Тихонов очнулся, когда небо уже начинало светлеть. Это был еще не рассвет, но уже его преддверие. Он посмотрел на часы — скоро пойдет поезд. Если пойдет… Он растолкал остальных, и они сидели в молчании, слушая, как ночная тишина сменяется утренней. А потом в эту тишину пришел звук, который не перепутаешь ни с чем: издалека медленно, будто тоже не проснувшись еще до конца, полз поезд. Тихонов выглянул из-за угла. Бурое неповоротливое чудище, скрежеща всеми частями, плыло мимо них. Это была странная конструкция из локомотива, большого товарного вагона с загадочными маркировками из букв и цифр и еще одного локомотива. Поезд замедлил и без того неспешный ход, дополз до будки и остановился, как и рассчитывал Тихонов, отрезав их от поля видимости сторожей. Из своего укрытия они видели, как машинист открыл дверцу, вылез из кабины с папкой в руках и, обойдя махину, исчез. Что-то в фигуре машиниста показалось ему знакомым, но думать было некогда.

— Бежим, — скомандовал Тихонов.

Все, включая ничего не понимающего до сих пор Дубняка, подхватили вещи и кинулись к кабине. Тихонов забрался первым — и сразу же обнаружил проход в тот отсек, о котором говорила Женя. Савельев снизу передал ему рюкзаки, а потом и сами они влезли туда же — Тихонову казалось, что этот процесс занял целую вечность. Забившись в тесное пространство, они закрыли перегородку и попытались разместиться с хоть каким-то удобством. Еще одна вечность прошла до того момента, когда хлопнула дверь кабины, что-то засвистело, залязгало — и поезд, неловко дернувшись, двинулся вперед.

Тихонов только сейчас почувствовал, в каком напряжении он пребывал последние несколько часов. Теперь оно отпустило его, но взамен пришла крупная дрожь — не то от недавнего холода, не то от всего остального. Дубняк снова заснул, но на этот раз хотя бы не храпел — нет, машинист бы все равно не услышал, но без храпа было, ей-богу, лучше. Тихонов еще не верил, что все удалось так легко, было в этом что-то подозрительное. Но он одернул сам себя — радоваться надо, а не подвох искать. Поэтому делиться подозрениями он ни с кем не стал, а постарался принять максимально удобное положение и расслабиться. По всем расчетам они давно уже миновали ворота, миновали и внешний пост, который поезд всегда проходил без остановок, и все дальше уезжали от Перова-60, будь он неладен. Постепенно Тихонов успокоился, нехорошие предчувствия растворились бесследно. И зря. В этот самый момент он почувствовал, что поезд замедляется.

— Это еще что? — недоуменно спросил Окунев. — КПП?

— Да нет, мы же уже час едем, какой тут КПП? — Тихонов растерялся, предположений у него не было никаких, а поезд меж тем остановился окончательно.

— Какого черта… — начал Савельев, но тут перегородка редко отодвинулась, и первое, что увидел Тихонов, было дуло пистолета, направленное прямо на него.

— Так-так-так, — сказал машинист, ухмыляясь. Теперь Тихонов его узнал — это был тот самый гид из музея, и он же, совершенно очевидно, караулил их под окнами «Лосьвы». — Значит, убегаем. Чужих баб ебем — и убегаем. Значит, к нам со всей душой, а мы убегаем. Мы, значит, думаем, что самые умные. Ан нетушки, здесь я самый умный.

«Сдала, — подумал Тихонов. — Или… Или ее заставили». С одной стороны, так думать было приятнее, получалось, что Женя все-таки была не совсем к нему равнодушна, но с другой — думать о том, как именно ее заставляли, не хотелось совершенно. Впрочем, в данную минуту думать о чем-либо вообще было не с руки.

— Как вы узнали? — спросил он.

Гид рассмеялся и не ответил, переводя оружие на каждого по очереди. Краем глаза Тихонов заметил, что Дубняк сполз на пол и распростерся у ног гида, кряхтя и источая запах перегара. Тот брезгливо отодвинулся. Тихонов ненавидел сейчас Дубняка особенно сильно, сильнее даже, чем вооруженного человека, стоящего перед ними. А тот все смеялся искусственным, противным смехом, каким смеются, желая вывести противника из равновесия.

— Ну ладно, — сказал он наконец. — Давайте на выход, и без глупостей. Паровоз казенный, пачкать не стану.

Тихонов ожидал, что гид сейчас начнет долгий обидный монолог, который даст им отсрочку и шанс на спасение, но это было явно не кино, и продолжать тот не собирался. Тихонов открыл было рот, чтобы как-то потянуть время, но тут случилось нечто, что он потом всю жизнь прокручивал в голове и все равно не мог понять, как именно все произошло. Он только увидел, что гид лежит на полу в проходе, а Дубняк сидит на нем, держа пистолет. На лице гида, обращенном к ним, Тихонов видел выражение такого безграничного недоумения, что даже пожалел беднягу. Дубняк, прижимая шею гида локтем, свободной рукой подлез тому под живот, пошуровал там и вытащил из штанов лежащего ремень. Недоумение сменилось на лице их несостоявшегося убийцы неописуемым ужасом — бог знает, что он себе вообразил. Но Дубняк кинул ремень Савельеву.

— Вяжи.

Савельев послушно подполз к гиду и крепко затянул ремень на его руках. Женины фантазии сбывались с удивительной точностью. Дубняк проверил узел, что-то в нем перетянул и встал.

— Стрелок, епта, — сказал он беззлобно. — Хера себе у вас ориентирование. Пошли отсюда, что ли?

Они вылезли из закутка, Дубняк запихнул туда связанного гида и задвинул перегородку. Один за другим спустились они на землю. Уже наступило настоящее, светлое утро, кругом был лес, а поезд стоял на пути, который обрывался через пару десятков метров — так же, как и тот, по которому они вышли к заводу.

— Дела, — сказал Окунев. — Мы что, там же?

— Нет, — ответил Дубняк, оглядевшись. Глаза у него были красные, но в целом, если бы не сногсшибательное амбре, казался вполне свежим. — Лес другой.

Тихонов уже все понял. Не было никаких отгрузок, никакого обмена деталями. Все было обманом — потому и единственный вагон был зажат между двумя локомотивами: его приводили сюда или еще куда, путей было много, но все они заканчивались ничем, он тут какое-то время стоял, а затем отправлялся назад, везя то же, что и увозил. Имитация, без которой завод не существовал бы. Но все это он собирался объяснить после, сейчас у него не было сил на разговоры. Он впрягся в рюкзак и двинулся за Дубняком в лес, подальше от железной дороги, поезда, гида, завода с его бессмысленными механизмами, от Жени, от всего этого безумия, мира, который не может существовать, но существует, к своему привычному, который существовать может, но никто не знает зачем.

Навстречу им, отводя ветки, снимая с прелестного скуластого лица подобную липкой смерти осеннюю паутину, шла Марина Лебедева.

Даша Антипова, как все обитатели заброшенных и опустевших деревень, думала не одной только головой, а всем телом. Для этого тело надо было содержать чисто, использовать полно и правильно. Захотелось тебе поваляться — так надо поваляться. Валяльщик Даши Антиповой, Сергей Сергенбаев, жил в сорока километрах от ее родной деревни Булыгино — в своей родной деревне Ждановка, и Даша Антипова к нему пошла. Хотела она ему послать смс, а связи не было. Связь один день была, другой нет. А он и без смс ее ждал. Он ей приглашение послал через программу «Дом-2», там бегущей строкой шел смс-чат. Он ей написал: «Котюленька жду ты самый дорогой мой человечек приходи непожалееш». Котюленька — это было, конечно, не из его словаря, но от сильного желания чего не сделаешь. Дальше там вообще шло объявление «Лижу девушке женщине везде». Но еще неприличнее, кажется, было «Продам десятую „Ладу“ 2003 состояние хорошее». Если у тебя десятая «Лада» десятилетней давности, то ты хоть не ври.

И вот Даша Антипова пошла к Сергею Сергенбаеву за сорок километров поваляться, в июле пошла, а в конце сентября еще не пришла, потому что заблудилась, отклонилась от хорошо, казалось бы, известной тропки и попала в пространство вины, куда лучше человеку не попадать. Человек если попадет в это пространство, то делается виноват, и ему начинает, например, казаться, что он кого-нибудь съел, одного или двух. Здоровый, сильный и сравнительно молодой мужчина еще может это преодолеть, но девушка в семнадцать лет, приехавшая на лето к маме и бабушке из перовского бухгалтерского училища, такую силу преодолеть не может, и она начинает кружить по тайге столько, сколько хватит сил. А что потом с ней бывает, никто не знает.

Бабушка Даши Антиповой подняла, конечно, шум, побежала в милицию, милиция одна была на пять деревень и сказала, что если будет труп, то пусть он приходит, и они тогда возбудят дело о пропаже или, может быть, несчастном случае, но пока трупа нет, время искать еще не вышло. Бабушка переполошила мать Даши Антиповой, которая с новым мужем жила в Балахове, но в Балахове тогда случилось наводнение от дождей и было не до того. Но прошло пять дней, потом неделя, а Даши не было. И тогда началась поисковая операция, то есть милиционер Ухтомин пошел в тайну и стал искать Дашу. Не нашел ни Даши, ни грибов — ничего не было.

Штука еще и в том, что Даша не сказала бабушке, зачем пошла. Она пошла будто к подруге Свете Козиной, в Трунино, а это день пути да день назад, ну и там бы они погуляли дня два, сходили бы на танцы или еще к какой подруге, но потом бы она всяко вернулась. Поэтому бабушка три дня не волновалась, заволновалась на четвертый, заявила на пятый, а на пятый, сказал Ухтомин, искать уже трудно. Уже не осталось следов. Заявили, конечно, в город, но в городе сказали, что мало ли, может, они с подругами пошли в Сельцово, там мотоклуб. Запросили Сельцово — нет, никто не приходил, и мотоклуба нет. Пока искали мотоклуб, прошла еще неделя. Наконец стали прочесывать вдоль опушки, ничего не нашли, а вертолеты все были заняты, и как-то руки у всех опустились. Мать в Балахове спросила экстрасенса, экстрасенс сказал, что жива, но очень печальна. Мать Даши плюнула экстрасенсу в рожу и пошла бы искать сама, но август, август, огород! В августе день всю зиму кормит. Отлучись от огорода — и что тогда? А Даша Антипова была девушка самостоятельная, так просто пропасть не могла, и как знать, может, прав экстрасенс?

Даша Антипова в это время уже месяц ходила по тайге и стала догадываться, что заблукала. Это не страшно, человеку из деревни Булыгино тайга — дом родной, и у нее были с собой бутерброды. На третий день она их доела и перешла на грибы, которых было мало. Мобильный то брал, то не брал, но в деревне никто не отвечал, а Сергей Сергенбаев был почему-то вне зоны доступа. Это получилось потому, что за участие в чате «Дома-2» с него сняли все, что у него там было, а больше он положить пока не мог. Даша и тут не растерялась, она прислушалась всем телом, как умела, это многие умеют в тайге безо всякой Перепетуи, и услышала рядом с собой охотничью избушку. В избушке этой не было никакого запаса, но можно было хоть пересидеть те самые дожди, которые рядом заливали Балахово. Потом она призвала кабаргу, убила и наелась. А потом она почувствовала себя ужасно виноватой, сначала перед кабаргой, потом перед бабушкой, и такая это была ужасная вина, что ни сесть, ни встать. Так она и сидела в избушке, когда увидела за окном огромного коричневого человека. Он только мелькнул и сразу пропал. Мобильный у Даши давно разрядился, и снять его она не сумела. Это, кстати, причина, по которой никто до сих пор не снял йети. Мобильный на пятый день разряжается, а йети обычно приходят на шестой.

Йети приметил Дашу давно, еще когда она только приехала на каникулы. Он присмотрелся всем телом, как это у них водится, и выбрал Дашу, потому что она была молода, красива и могла дать хорошее потомство. Осталось дождаться, пока она пойдет в лес, а потом хитрым образом отвести ей глаза и направить чуть в сторону с тропинки. Сам йети еще не решался показаться Даше, только ходил вокруг и заглядывал в окна. Даша один раз увидела его большие следы. Она знала, что в тайге ходят всякие, да в Булыгине все это знали, но что вот так прямо — она представить не могла. Йети стал за ней ухаживать, то есть добиваться ее любви, но это была молодая особь, он не имел еще навыка ухаживания и вел себя довольно глупо. Даша, может, поговорила бы с ним, послушала бы музыку. Но музыки у него не было, а говорить он почти не умел и страшно стеснялся. Принести хворост — это он мог, и приносил, и однажды принес туесок ягод, но на большее не годился. Даша давно бы от него ушла, но ей страшно было отходить от избушки, а главное — йети напускал на нее виноватость, а в этом смысле им равных нету, что старым, что молодым.

Это было сложное чувство. Даша и сама была не простая. Ошибаются, кто думает, что в оставленных или малолюдных уральских и сибирских деревнях вырастают простые дети. У таких детей много навыков, каких городской школьник не имеет. Они могут убить и съесть кабаргу, позвать всем телом, сходить поваляться за сорок километров, нюхом найти гриб, по запаху крови определить — чья она. К этим людям вернулись сотни навыков, которые в христианские времена ушли в подсознание, а теперь опять полезли наружу. Городской человек не всегда почувствовал бы вину, исходящую от йети, а сельский чувствовал, и там часто все были виноваты. Даша остро ощущала, что йети хороший, только несчастный. Однажды, когда внезапно кончилась августовская жара и хлынули дожди, он ей принес резиновые сапоги, огромного размера, почти как на себя. С кого снял — непонятно. В другой раз он ей принес куртку, но куртка совсем уж была велика, а главное, что немодная. Даша в жизни бы такую не надела. Она пошла погулять, нашла медведя, убила, шкуру сняла, перочинным ножом сделала дырки, получилось стильно. Это не стыдно было надеть. Даша все такие вещи очень хорошо умела, у нее только с бухгалтерским делом в городе не ладилось, а медведь у нее даже не понял ничего.

Остальное время жили они, как в сказке «Аленький цветочек». Чудище ходило кругом и гугукало, а Даша все никак не могла решиться. Они начали издали разговаривать жестами. Даше иногда хотелось поваляться, но Сергей Сергенбаев был все-таки совсем другое дело. Он был красавец, смуглый, с приятно жесткими ладонями. Представить себя с йети она совсем не могла и потому ждала. Однажды над ними сравнительно низко пролетел вертолет. Йети упал и слился с пейзажем, а Даша, напротив, стала прыгать, пытаясь себя обозначить. Но вертолет, видно, искал кого-то другого, да и листья были еще густые, они могли Дашу в шкуре не разглядеть. Она уж призывала как могла, но, видно, летчики были защищены вертолетом. Даша плохо умела призывать сквозь вертолет.

Однажды она решилась включить телефон — вдруг он за это время как-то зарядился? И он ненадолго включился, согретый, видимо, теплом ее тела, и она получила смс от Сергея Сергенбаева: «Зая что ты так долго я скучаю». Смс был сравнительно свежий, дня два. Счет времени она вела внимательно, завязывала узлы на косынке, а потом развязывала. Еще она делала зарубки. Получалось, что она ушла из дома два месяца назад, и там уже, наверное, беспокоились. Мать со своим хахалем в Балахове вряд ли, а бабушка точно, и хотя здоровье у бабушки было крепкое, таежное, укрепленное смородиновым чаем, а все-таки надо было как-нибудь дать ей знать. Даша показывала йети издали мобильный телефон, но он только бил себя в грудь, как Кинг Конг, то есть, видимо, негодовал. Даша попробовала послать бабушке мысленный сигнал о том, как ей грустно и больно, больно, больно, — так пела певица Зара в песне «Больно, больно, больно!», ей оттого было так нехорошо, что почему же ты меня не простил, зачем же ты меня отпустил, теперь я тут одна ни в чем не вижу дна или что-то в этом роде. Но бабушка вряд ли это услышала. Наверное, она нашла бы способ прогнать йети, ведь прогоняли их как-то в прежние времена, когда они приходили в деревню или приставали к одиноким девушкам, идущим, допустим, по грибы. А с другой стороны, без него было бы совсем одиноко, а как вернуться на тропу, Даша не знала, хотя из последних сил напрягала спинной мозг. Спинной мозг обычно все понимал, но на этот раз молчал как убитый.

Несколько раз Даша пыталась уйти. Всякий раз, стоило ей на километр удалиться от избушки по сплетению почти невидимых троп, которые она, однако, чуяла, — ее накрывало такой волной тоски, будто она только что смертельно ранила беззащитного зверя, будто она предала отца, которого никогда не видела, и мать, которая ее сбросила бабушке; как будто она и бабушку бросила по доброй воле, захотев поваляться, а у той теперь наверняка ноги отнялись. Вот именно сейчас отнимаются. И у нее у самой начинали отниматься ноги, и она, полубесчувственная, еле брела назад, держась за стену стволов. Лес начал желтеть и буреть, дни стали короче, странные осенние тени проплывали по полянам, словно облака, но это были не облака, — всякий, кто походил по тайге, знает осенние тени, но это надо две недели проходить без хлеба, без связи, тогда и видно, что с тобой будет. Говорят, что это были души. Говорят, что в этих местах до сих пор плавают бестелесные тени группы Скороходова, восемь плавают, а девятая еще живая ходит, мучаясь чувством вины. Но отойти от избушки Даша не могла, не шлось, красавицу сторожило персональное чудовище, которое и было истинным хозяином здешних мест. И от того, что этих былых прекрасных гигантов вытеснили новые биологические виды, загнали в чащу леса, лишили всех удовольствий, — здесь никто и не мог ничего, и владело всеми безвыходное чувство вины. Только кто начнет что-нибудь делать, как опускаются руки. От этого же чувства вины все и позволяли с собой делать что угодно, и подписывали все, и никогда потом никого не проклинали, а считали, что с ними так и надо. Это чувство вины было как паутина, осенняя паутина, липнущая к лицу. Паутину тоже, видимо, делал йети. Если бы он захотел, он все бы тут оплел, находили в лесу такие коконы — думали потом, что это гигантские насекомые, а это не насекомые. Это человек хотел уйти от йети, а его так сильно любили, что оплели. Так любили, что даже не съели.

И вот однажды утром нашла на Дашу такая тоска, что свет ей стал окончательно немил, и спросила она себя — в чем же я виновата? Может, йети спал, должен же он когда-нибудь спать, а может, отвлекся на еду, — но ей впервые удалось отойти от избушки на полтора километра в ту сторону, куда она прежде не ходила; как-то все тело ее потянулось в эту сторону, словно там можно было как следует поваляться, раз в жизни, напоследок; и когда она прошла еще сто метров, чувствуя, как просыпается в ней прежняя невыносимая тоска, и завыла от этой тоски, от того, что никогда уж ей, верно, не спастись, — тут-то ей навстречу и вышли пять человек с рюкзаками, и тоска оборвалась, как перетянутая струна.

Савельев сидел с красавицей у костра и ничему не верил из того, что она говорила. В нем боролись два, а может, даже три чувства. Первое чувство было, что счастье ужасно изменило ему: вот нашел — а оказалась порченая. Да и кто бы не сошел с ума за три месяца блужданий по тайге. Но как она выжила? Неужели ее действительно кормил йети? Быть этого не может, бабкины сказки. Следовательно, случилось другое чудо, о котором он понятия не имел и отпечаток которого лежал теперь на этой девушке, так похожей на блеклую фотографию из его нагрудного кармана — и все-таки совершенно другой. Что-то ужасное случилось с Мариной Лебедевой, пока она ходила по лесу, что-то непостижимое случалось тут со всеми, после чего они либо исчезали, как группа Скороходова, либо выходили такими, как съевшие друг друга охотники, Сырухин и эти, как их. Но не может же быть, чтобы все сошли с ума? И шкура на ней подозрительно медвежья. И главное — это было второе чувство, еще более навязчивое, — Савельев понимал, что так врать нельзя; что Марина Лебедева была другая, а тут были бухгалтерское училище, певица Зара и котюленька. Не мог человек до такой степени выдавить из себя всю цивилизацию, выходить, вытоптать ее по тайге. Но тогда приходится признать, что она убила медведя и видела йети, но все это, конечно, развеется в Перове, когда они привезут туда и предъявят Марину Лебедеву. Третье же чувство, в котором стыдней всего было признаться, заключалось в том, что Савельеву отчаянно не хотелось предъявлять в городе Марину Лебедеву. Тогда она уж точно не досталась бы ему, девочка из молодежного отделения ИРОСа. И пусть бы, думал Савельев, она оказалась Дашей Антиповой. Пусть бы она была из деревни Булыгино. Пусть бы у нее был в деревне Ждановка валяльщик. Валяльщика мы как-нибудь перешибем. Пусть бы она была навеки моя, не может же быть, чтобы женщина с таким родным лицом не полюбила меня рано или поздно. И пусть даже придется тогда признать, что существуют йети, а по осенним полянам ходят лесные тени, — за Марину-Дашу он готов был и не такое признать, тем более что проскакивала между ними некая искра. Ясно же всегда, есть искра или нет. Он ее спас, вырвал, можно сказать, из лап. Если она свихнулась, он ей этот вывих вправит, в конце концов это его профессия. А если она и есть Даша Антипова, что же, с ней можно начать с нуля. У нее почти пустая голова, из которой за три лесных месяца выдуло последнее. И будет у него в результате как бы портативный «Беркут» с начинкой от Vega.

Они долго уже сидели у костра, а все прочие расползлись по палаткам, предоставив Савельеву побыть наедине со своей мечтой. И Савельев никак не брал в толк, отчего она за три без малого месяца в тайге не превратилась в йети сама, не одичала, и даже пахнет от нее не потом и запущенностью, а обычной лесной прелью? Вода у нее была, во время дождей даже слишком много воды, и ручей тут тек, и даже ключ в одном месте был, она все обещала показать; положим, она даже мылась, — но и они в профилактории мылись, а все-таки после побега и суток блуждания по тайге от них разило усталостью и грязью. Может, она и не человек вовсе? — подумал Савельев.

— А можешь ты объяснить, как он напускает эту вину?

— Как объяснить?

— Ну просто — как он делает это?

— Могла бы объяснить, так сама бы делала, — просто объяснила нечеловеческая Даша. — Я что могу объяснить, то сама могу. А переживается очень тяжело. Будто хуже меня нет.

Савельев вслушивался, пытаясь настроить свой внутренний приемник на чувство вины, но то ли йети не занимался групповым гипнозом, то ли мужскую психику в самом деле трудней прошибить. А может, йети спал, потому что было уже около пяти. Пора было спать и Савельеву, не говоря о Даше, которая, по ее признанию, вообще в последнее время почти не могла уснуть, потому что очень уж страшно сделалось осенью в тайге, а по ночам так и вовсе. Но Савельев чувствовал неловкость — ему надо было пригласить Дашу в свою палатку. Стоило ей сбегать от йети, чтобы попасть в мужские лапы? Савельев не хотел к ней приставать, он и думать об этом не мог, но молодость двужильна, и отучить ее от главного нелегко.

— Пойдем поваляемся? — сказала она жалобно, и Савельев внутренне просиял, но в ту же секунду безо всякой дополнительной настройки ощутил, что такое чувство вины. Этот йети, безусловно, знал свое дело. В следующий момент Савельеву показалось, что на него обрушилась вся палая листва этой осени, вся эта пустая и липкая тайга, все осенние тени, сколько их есть: не чувство вины, — куда годятся эти слабые слова? — но полное и внятное понимание, что его не должно быть на свете, что мир выталкивает, вычитает его; что все его беды были им честно заслужены, а счастья не будет больше никогда.

Это чувство наваливалось сразу, не проступая, а обступая. Савельев был кругом виноват перед всеми, кого затащил в экспедицию, потому что они, конечно, не выйдут отсюда, так и будут кружить среди наркоманов, безумцев, заводчан, безлюдных пространств и фальшивых племен. Он был виноват перед Мариной Лебедевой, которую вовремя не спас, и вот теперь пожалуйста, — и перед всеми, кто улетел с ней на самолете. Ведь он мечтал втайне, чтобы они все погибли, а она осталась, — а желание радиста имеет материальную силу. Он вспомнил все свои малочисленные врачебные ошибки, и все школьные конфликты, и преследующее нас всех с младенчества чувство нашей тут неуместности, и потянуться в этом состоянии к Даше Антиповой было трудней, чем подпрыгнуть при перегрузке в 3g.

Савельев понимал, чем заслужил все это. Он посягнул на Дашу, а она была собственность лесного жителя. Что же, значит, они бывают? Разумеется, как не бывать. Колупни сегодня Россию — и тут же провалишься в такое, что и в былинные времена показалось бы пережитком; Россия кишела ведьмами, феодалами, доисторическими племенами, в ней водилась теперь любая нечисть, и стоило отойти на шаг от протоптанной поколениями тропы — в кустах таился труп, пьянь, ребенок-урод, небывалое животное или трехметровое насекомое. Ничего уже нельзя было сделать — только ждать, пока все это самоорганизуется. Савельев был тут безнадежно чужим и чувствовал это с такой остротой, как никогда прежде.

Но вдруг безумный напор ослабел, словно поделился надвое, и Савельев почувствовал присутствие другого человека, словно вставшего между ним и страшным излучением вины. Этот человек — высокий сутулый старик в одежде, напоминающей рясу, — был похож на черного монаха из легенды, но Савельев узнал его. Лучше бы это, конечно, был черный монах.

— Шухмин? — пролепетал он.

— А я гляжу — костер, — сказал старик внятным полушепотом. — Дай, думаю, посмотрю на людей. Простите меня. Это я, все я виноват.

— Я расскажу вам, — повторял старик. — Конечно, я расскажу вам. Мне никогда никто не верил, но что же делать? Я только и могу это рассказывать. Я, может быть, только затем и живу.

Теперь уже вся группа Савельева сидела у костра и слушала последнего человека из группы Скороходова. Валя Песенко до сих пор не понимал, снится ему все это или мерещится наяву. Допустить, что все происходит в действительности, он не мог.

— Нас, как вы помните, было девятеро, — рассказывал Шухмин, в котором — и это было всего страшней — под сетью морщин ясно угадывался тот юноша пятьдесят девятого года в ковбойке: он удивительным образом сохранился, словно получил тут, в тайге, вечную молодость. — Мы остановились на ночлег в палатке на восточном склоне Тур-горы, выпустили вечернюю стенгазету и поужинали. Потом легли спать. Разбудил нас ужасный грохот и крик Коли Станицына — он почувствовал, что всю правую часть палатки завалило. Видимо, ложась спать, мы подрезали наст. Лавина сошла правей, но задела нас краем.

— Значит, все-таки лавина, — прошептал Валя.

— Да, — кивнул старик, — лавина. Но это было не все, далеко не все… Мы разрезали палатку изнутри и попытались выбраться. У Станицына была раздроблена нога, он страшно кричал, когда мы его тащили. Ночь была холодная, температура резко упала. Мы не успели одеться и взять вещи. Стали спускаться по склону, поддерживая Станицына, потом поняли, что он не может идти, и понесли его. Но тут из-за хребта выплыл огромный огненный шар, похожий на страшно раздутую луну. Он плыл над нами и вдруг взорвался — взрыв был ослепительный и, видимо, огромной температуры… Сашу Брянского ослепило сразу, он упал, закрыв лицо руками, и не шевелился больше.

— Значит, все-таки испытания? — чуть слышно спросил Валя.

— Да, — скорбно подтвердил Шухмин. — В эту ночь на склоне проводились секретные испытания, о которых никто ничего не писал, нас не предупредили, и мы выбрали самое неудачное место. Потом выплыли еще два шара, мне рассказывали туристы, что их видели местные жители… Сам я, как вы понимаете, ничего об этом прочесть не мог, а до середины восьмидесятых к нашей трагедии вообще не возвращались. Так мы потеряли Брянского. Но надо было спасаться, и мы спустились вниз, туда, где рос на склоне огромный кедр. Там мы оставили Станицына и Скороходова, который как старший принял решение ему помочь и развести костер. Остальные должны были спуститься вниз, там был мелкий лес, место казалось безопасным… Но это была страшная ошибка. Там нас караулила группа беглых заключенных, которые как раз в эту ночь пробирались в Балахово. Они надеялись там вскочить в электричку и уйти, но на их пути встретились мы. Они не стали ни в чем разбираться и сразу убили Володю Старикова. Остальным удалось затаиться в кустах, и мы лежали в снегу в чем были, в ватных штанах и свитерах, пока эти негодяи уходили в лес. Никто из нас не мог остановить их — ведь у нас не было оружия, кроме ножей…

— Значит, беглые зэки, — кивнул Валя.

— Да, — продолжал уцелевший, — но наши несчастья не кончились на этом. По ужасному совпадению, именно в эту ночь на склоне должна была высадиться американская диверсионная группа. Тогда Урал был главной мишенью американской разведки, через год там сбили Пауэрса — американцы постоянно пытались сфотографировать наши военные объекты… Американская группа увидела Борю Вершинина и убила его сразу, а Иру Саблину пытала, чтобы она сказала, где остальные. Но Ира ничего не сказала, и тогда они застрелили ее. Они надеялись, что девушка не выдержит и выдаст остальных — нас к этому времени оставалось трое, — но Ира была выносливее многих мужчин. Она думала, что платит жизнью за наше спасение, а между тем нам угрожала опасность не от американцев, а от своих.

Этого поворота Песенко уже никак не комментировал.

— Да, — сам себе сказал Шухмин, — нас оставалось трое, и мы пытались продержаться до утра. Американцы ушли, мы хотели вернуться к кедру и узнать, что происходит со Скороходовым. Но на нашем пути оказалась советская рота, которая собирала обломки взорвавшегося секретного оружия. Их нашли потом — несколько цветных обручей неясного назначения, — но никто не мог понять, откуда они. Рота прочесывала склон, увидела Игоря Сальникова и Аню Голубеву. Они вообще почти не расставались… Наши оказались грубей американцев, никого не стали пытать и убили их сразу. А я отстал, и это меня спасло.

— Наши? Все-таки наши? — не верил Валя. — Неужели просто убили?

— Им не нужны были свидетели запуска, тем более неудачного, — объяснил Шухмин.

Все остальные слушали молча, не в силах преодолеть недоверия: несомненно, это был он, таинственно пропавший, так и не найденный, — у поисковиков, пытавшихся решить загадку группы Скороходова, была даже поговорка насчет «найти Шухмина», примерно то же, что и найти квадратуру круга. Существовало несколько базовых версий насчет группы Скороходова, ни одна из них не объясняла всего, — но кому же могла прийти в голову версия, объясняющая все сразу: случилось все предполагавшееся, причем одновременно? А ведь именно эта мысль и должна была явиться первой: если в СССР, а потом и в России что-то случалось, это всегда было, как писали в расследованиях, результатом совокупности крайне маловероятных факторов. Вероятно, когда-нибудь это получит и чисто математическое объяснение: есть несколько запущенных — в обоих смыслах, то есть начатых и не отслеженных, — трагических процессов, каждый из которых чреват катастрофой, и ни один из них нельзя прекратить, потому что одна такая остановка чревата общим крушением расшатанного механизма, давно держащегося на честном слове. Иногда эти линии пересекаются, и в точках пересечения происходят взрывы невероятного масштаба. Каждая советская катастрофа, если вдуматься, несла на себе следы трех, а то и пяти внезапно сошедшихся деградаций, ошибок и позабытых угроз. Два поезда взрывались и начисто выгорали не потому, что сталкивались, а потому, что из-за опоздания одновременно оказывались в низине, полной газа, выходящего из поврежденного газопровода; проскакивала случайная искра — и все взлетало на воздух. Техногенная катастрофа, погубившая АЭС и прекрасный город будущего рядом с ней, происходила из-за того, что аварийную систему отключили из-за эксперимента, а кто-то из ответственных техников отвлекся на матч местного «Динамо», которое полностью погибло в авиакатастрофе на следующий год, потому что их самолет столкнулся с другим из-за поломки системы навигации, изготовленной как раз на том заводе, который незадолго перед тем взорвался от столкновения поезда, везшего промышленную взрывчатку, с другим, застрявшим на путях, и поскольку реставрация завода производилась ударными темпами, некоторое время он давал брак, на который в Москве смотрели сквозь пальцы. Ни одна катастрофа не происходила сама по себе, поскольку процессы распада и деградации множились — тут тебе и бардак в армии, которая не умеет запустить ракету, и тотальная скрытность, и диверсионные группы, шаставшие по местной тайге, как по Ближнему Востоку сорок лет спустя, с абсолютной, непростительной наглостью; все гадали, какая оплошность или гнусность погубили студентов, — а их погубили все сразу, и если вдуматься, здесь никогда не бывало иначе. В остальном пространстве случались катастрофы и похлеще, но нигде они не были так многофакторны — поскольку хоть часть угроз удавалось отсечь; здесь же, в предельно плотном и взаимосвязанном мире, большая часть и без того иссякающих сил уходила на то, чтобы все прятать, и ткань разлезалась неостановимо. Валя боялся предположить, что произошло со Скороходовым и раненым Станицыным, но реальность обогнала его предположения.

— Скороходову удалось развести костер, высокий, прекрасный костер. Один из лучших в его жизни. — Тут Шухмин сделал паузу, и стало слышно, как тихо плачет Даша Антипова. — Разведрота двинулась к этому костру, но тут случилось самое страшное. То, что мне и сейчас не дает заснуть спокойно.

Он замолчал.

— Вакуумная бомба? — вспомнил Валя сравнительно недавнюю версию. Никаких следов взрыва вакуумной бомбы на склоне не было, но, может быть, это была бесследная вакуумная бомба, впоследствии снятая с производства, или нейтронная бомба, уничтожившая всех, но не произведшая разрушений.

— К кедру начала стремительно снижаться летающая тарелка, на которой, видимо, догадались о намерениях разведроты, — сказал Шухмин, глядя в огонь. — От нее и остался тот непонятный круг около кедра, о котором так много врали потом. Мне рассказывали, будто Скороходова подозревали в совсем уж идиотском поступке — он якобы вытаптывал круг, чтобы согреться… Нет, это был идеально ровный круг, и снег протаял в его центре. Открылся люк в днище, и Скороходова буквально втянуло внутрь, а следом за ним взяли Станицына. Станицын страшно визжал. Он не понимал, что их пытаются спасти, и выпрыгнул из полуоткрытого люка с десятиметровой высоты. Тарелка медленно поднялась в воздух — спускалась быстро, а взлетала очень медленно, я успел ее рассмотреть. На борту у нее была надпись BCK-67. Все эти буквы есть и в латинице, и в кириллице, так что я не мог понять, наша она или американская, но не исключаю и того, что у инопланетян тоже принят наш алфавит. Трудно ведь придумать более экономный способ записывать слова. Не иероглифами же им было пользоваться? А может быть, это было скрытое послание нам всем, чтобы его поняли и русские, и американцы, — но я до сих пор не могу его прочесть, сколько ни пытаюсь. Может быть, это написанное без гласной BACK-67, то есть вернемся через 67 лет? А может быть, это русское сокращение «Войско»? Теперь мы никогда этого не узнаем, если только они не прилетят снова. Иногда мне говорят, что их видели тут, но лично мне не приходилось больше никогда. Разведрота дала несколько автоматных залпов по тарелке, но пули отскакивали от нее, как от лучшей брони. Она еще повисела над склоном, словно издевалась, а потом вдруг резко взмыла и пропала — я не успел даже понять, когда именно она исчезла. И ни следа, ни клочка дыма, ни инверсионного следа.

— Как же спаслись вы? — после небольшого молчания спросил Дубняк.

— Моя история не закончилась и до сих пор, — ответил Шухмин, словно рассказывая множество раз повторенную сагу. Видимо, он не раз делился ею со всеми встречными туристами, и никто ему не верил либо просто не знал толком историю скороходовской группы. — Я лежал в снегу, бредил, тело теряло чувствительность, и я наверняка замерз бы в ближайший час, но меня заметили и подобрали местные старообрядцы. Они давно живут здесь, часть ушла еще при Никоне, а часть сбежала от советской власти. В глубине тайги есть целые города старообрядцев — журналисты нашли всего одно поселение, а сколько их всего, точно не знаю даже я. В любом случае их больше, чем поселений инков на Амазонке. Я когда-то мечтал увидеть эти города в джунглях, но увидел совсем другие, гораздо таинственнее. Это отдельная цивилизация, о которой можно рассказывать неделями, но никто из встречных не поверил мне и не пошел туда. Впрочем, может быть, это и к лучшему: вас все равно бы там оставили у себя. Зачем им выдавать тайну?

В интонациях Шухмина отчетливо было сходство с говором ведущего программы «Очевидное — невероятное» — ее часто крутили по ностальгическому телеканалу, и все поисковики Савельева смотрели знаменитые выпуски про Тунгусский метеорит или бушменов, избегающих всякого контакта с прочим человечеством вот уже триста лет, с тех пор как их, дураков, вообще открыли; никто не верил Шухмину, потому что старообрядческие города в тайге — это уже перебор. А с другой стороны — почему бы и нет? Много всего в нынешней тайге, да и во всегдашней; треть российской территории вообще не заселена — леса, снега, тундры, полтора человека на сотню квадратных километров; кто же знает, что там есть? Там наверняка есть подземные города, подводные царства, Шамбала, а где-то даже справедливое мироустройство, а сколько беглецов от ужасного мира живет там, где их никогда не найдет никакая поисковая группа? Да и надо ли кому-то кого-то искать? Оттого и разбежалась Россия так широко, пока не уперлась в океаны, что бежала подальше от щупальцев, которые могут везде нащупать; оттого-то и не спешит она осваивать свою территорию, что надо же где-то прятаться. Жестокость законов уравновешена не тем, что они дурно исполняются, а тем, что всегда можно куда-то деться. В любом лесу тебе укрытие, в любом снегу пещера, а сколько всего таится в воде и под землей, в заброшенных городах и на пустующих дачах, в тайных скитах и охотничьих избах — про это лучше вообще не думать. Там такое делается, чего не придумали бы де Сад с Захер-Мазохом, там вызревает такое, до чего не додумались бы Эйнштейн с Бором, там копится такое, что заполнит однажды все низины и бабахнет от первой искры, — но пока это глубоко, очень глубоко. Там секретные заводы, еще более секретные разведроты, секты, скиты, коммуны, крепостное право и первобытное племя, и все это покрывает девяносто процентов земли, а десять, контролируемые и видные прочему миру, давно никому не нужны. Все делается там, под коркой, которую чуть колупни — и провалишься навеки. Почему же там не быть старообрядческой культуре и целому городу, ушедшему в леса при патриархе Никоне? А сколько всего происходит в загробной России, входы в которую легко обнаружить в нескольких уникальных, но ничуть не охраняемых местностях, — про это вам пока вообще не нужно знать и лучше даже не думать.

— С тех пор я живу со старообрядцами и сам стал одним из них, — продолжал Шухмин, пока Валя Песенко все это про себя проговаривал. — Я свободен передвигаться по тайге, как захочу, но они, — он показал длинным смуглым пальцем в чащу, — они знают, что я не уйду. Ведь я не могу вернуться к людям. Я и не хочу к ним возвращаться — вырос в детдоме, родителей не знаю, никто меня не ждал. Но стоит мне появиться в Екатеринбурге — все тут же скажут, что это я убил остальных. Я уже слышал, что именно меня сделали крайним. Чтобы закрыть дело и не упомянуть ни о разведгруппе, ни о взрывах, ни о роте, — меня назначили убийцей, объявили в розыск, и некоторые до сих пор верят, что это я раздробил ногу Станицыну, застрелил Сальникова и выдавил глаза Ире Саблиной…

«А ведь это больше похоже на правду, чем испытания, разведгруппа и летающая тарелка», — подумали все.

— Я знаю, что и вы охотней поверите в мою вину, чем во все, о чем я рассказал вам, — кивнул Шухмин, отлично выучившийся в тайге слышать мысли. Их было тут мало, полторы на сотню квадратных километров, и все слышались отчетливо. — Доказательств у меня нет, кроме того, что один человек не может нанести столько ранений восьми другим, да и оружия в группе, как признали все, не было. Но правда никого не интересует — нужен крайний. Я хотел открыться американцам, когда они приезжали сюда выбирать место для съемки, но, во-первых, не знаю английского, а во-вторых, их переводчик немедленно сдал бы меня… Нет, я доживу век в скиту. Если кто-то из вас захочет пойти со мной, пойдемте. Старообрядцы владеют многими знаниями — целительскими, ботаническими… Некоторые живут по сто десять лет. Правда, идемте. Ведь кого-то одного вам все равно придется оставить после похода в эти места, иначе вам просто не выйти.

«О господи, — подумал Валя. — Ведь с Савельева станется. Он захочет остаться, потому что во всем идет до конца».

— Скажите, — не зная, как обращаться к Шухмину, хрипло спросил Савельев, — а самолет тут не падал в последнее время? Дело в том, что я получил сигналы…

— Падал, — уверенно сказал Шухмин. — Конечно, падал. Здесь довольно часто падают самолеты. Летом как раз упал небольшой, уцелели трое…

— Вы знаете, где они?

— Конечно, знаю, — спокойно отвечал Шухмин. — Если вы пойдете со мной, я покажу их вам.

«Да, конечно, — с ужасом понял Валя, — сейчас мы пойдем туда и уже никогда не вернемся». Неужели не ясно, что этот старик просто заманивает их в лес, а там у него целая банда, сейчас у них отберут все консервы, а самих убьют? Или даже если там действительно прекрасный город старообрядцев, смолистые скиты, вековая мудрость и разговоры на таком же правильном русском языке, как в программе «Очевидное — невероятное», — неужели кто-то надеется выйти оттуда живым? Ведь это серьезные люди, они себя сжигали, когда их пытались вывести из леса, — стоит попасть к ним, и ты уже навеки их пленник! «Надо объяснить Савельеву хоть знаками, остановить его — тут же все засасывает! Мы чудом сбежали от Ратманова, еще более чудом — из племени, вовсе уж чудом покинули завод, но скит нас не отпустит, не на тех напали. И опять смотреть на эту жуткую сектантскую жизнь, на веру и правду, честь и совесть, возможные тут только в закрытых сообществах! Снова дисциплина, непонятные племенные ритуалы, дикие запреты, слежка, сумасшедшие бабы и мужики-шпионы… нет, нет! Я не пойду, не хочу в скит, потому что знаю, что и он окажется не скитом, что все это снова будет с двойным дном — военный лагерь, игра „Зарница“, учебно-тренировочная база партии ИРОС, замаскировавшаяся посредством бород… Я не хочу больше ходить по тайге, попадая ко все более безумным бе-зумцам, я не хочу глубже, потому что оттуда мы уже никогда не вернемся, но как, как ему объяснить?!»

Видимо, он воззвал об этом всем телом, потому что в следующую секунду у Савельева зазвонил телефон.

Шухмин не удивился — он уже видал такие штуки у других туристов, которым рассказывал свою историю. Конечно, в этих местах мобильный не брал, но, как мы знаем, иногда связь сопровождается таким сильным эмоциональным зарядом, а сообщаемое так важно, что физические законы пасуют перед моральными.

Это была Инна, сестра Савельева.

— Игорь! — сказала она так отчетливо, словно стояла за соседним деревом. — Вы в порядке?

— Да, все нормально, — ответил оторопевший Савельев.

— Валя с тобой?

— Да, конечно.

— Ну, в общем, возвращайтесь, — сказала она деловито. — Нашли ваш самолет. Он никуда не летал.

Савельев уронил телефон в карман и беспомощно обвел взглядом всю компанию. Вид у него был растерянный и виноватый.

— Что там? — встревожился Валя. — С мамой что?

Савельев только помотал головой.

— Ну так что же? — продолжал Шухмин, будто ничего не заметив. — Пойдем? Я отведу, все покажу.

— Нет, — сказал Савельев. — Нам пора.

Идея была вовсе негодная — еще стоял день, но через несколько часов начнет темнеть, и куда ему приспичило на ночь глядя? Дубняк не терпел идиотского поведения в тайге, потому что прекрасно знал, чем заканчиваются шутки с ней. Нет, он-то мог найти дорогу в любых потемках, что и доказывал неоднократно, но, во-первых, он не поручился бы за остальных, а во-вторых… Во-вторых, его просто бесило, что он тут не главный — от этого чувства он отвык еще в старших классах. Но тут, так уж случилось, главным был именно Савельев.

— Ладно, — сказал он, даже не пытаясь спрятать раздражение. — Куда идем на этот раз?

— Домой, — сказал Савельев.

Дубняк внимательно посмотрел на него, затем на остальных. На лицах Вали и Тихонова читалось облегчение, Окунев тоже выглядел обрадованным, глаза Даши не выражали ничего, во всяком случае ничего понятного Дубняку. Старик Шухмин глядел колюче и настороженно.

— Чего вдруг? — спросил Дубняк. — Стух? Мы же тут что-то искали, не?

— Искали, искали, — закивал Шухмин. — И нашли. Вот же, я говорю, все покажу.

— Спасибо, не надо, — ответил Савельев. — Мы уже ничего не ищем.

Дубняк вскочил, схватил Савельева за рукав и оттащил от костра.

— Что такое?

— Сам пока не понял. Сестра позвонила, говорит, всех нашли.

— Где?!

— Не знаю пока.

Дубняк чувствовал, что Савельев врет, все он знает, но это было неважно. На него навалилось вдруг тупое разочарование. Почему-то мысль о возвращении в город показалась ему до тошноты противной, и сам город — противным, хотя он и так проводил там мало времени, постоянно водя по тайге молодежь, но теперь и эта дурацкая, ничего не понимающая молодежь тоже вызывала отвращение. Он всегда к концу похода ощущал что-то подобное, но сейчас это было необычайно остро и ясно. Хотя раньше ему случалось бывать в лесах месяцами, но именно за эти несколько дней — тьфу, всего ничего, и не поход даже, а так, прогулка — за эти несколько дней он так привык быть здесь не посетителем, а местным, что дальнейшую жизнь в Пышве представлял с трудом. И дело было не в тайге — или не только в тайге. Дело было в том, что в ней обнаружился другой мир, и не один, а если их тут много, то какой-то из них просто обязан оказаться созданным для него, по его, дубняковскому, лекалу. И он хотел ходить здесь еще и еще, искать свою идеальную жизнь, но вот теперь, когда она так близка, буквально, он чувствовал, за соседней елкой, они должны возвращаться.

— Тогда собираемся, пока светло, — горько сказал Дубняк, вернувшись к костру. — По дороге все расскажем.

Шухмин уже исчез. Валя, Окунев и Тихонов прекратили перешептываться и начали, оглядываясь на Савельева, собирать разобранные было вещи. Дубняку ничего собирать не надо было, у него всегда все было в таком порядке, чтобы подхватить и пойти. Краем глаза он видел, как Савельев, отведя Дашу к краю поляны, что-то ей горячо объясняет, машет руками, то и дело, будто случайно, трогая ее. Он плюнул и развернул карту — надо было выстроить маршрут. По карте выходило, что идти до соседней деревни с говорящим названием Долгие Концы совсем недолго, а там уже ходит автобус. Вполне можно было до ночи добраться.

— Ну, шевелитесь, — крикнул он, желая, если уж нельзя тут остаться, так хотя бы не травить душу и поскорее все закончить. — По темноте же пойдем!

Вещи были собраны, и вся группа стояла перед ним. Савельев держал Дашу за руку.

— Даша идет с нами, — объявил Савельев.

«Ну вот. Этот хоть бабу нашел», — подумал Дубняк, и хорошо еще, что он не знал об эротических приключениях прочих участников экспедиции, а то бы совсем огорчился.

— Да мне похеру, — грубо ответил он. Он всегда становился грубым, когда был расстроен — или пьян, как вы уже знаете.

Они шли через остывающий бурый лес, все существо которого ожидало уже вечера и зимы, тишины и темноты, жадно добирая лучи тепла и света, еще не последние и даже не предпоследние, а те, что предваряют их, самые грустные, потому что движение к финалу и вполовину не так печально, как ожидание перед началом движения. Тайга дышала ровно и размеренно, это было спокойное дыхание не засыпающего, а готовящегося ко сну. Дубняк уверенно двигался вперед, не сверяясь ни с картой, ни с компасом, со всеми этими глупостями — он не умел слушать телом, как лесная Даша, но за годы научился и свою примитивную аппаратуру настраивать тончайшим образом, и сейчас он принимал сообщения, посылаемые в другой, более тонкий эфир, какой не поймаешь через радио: голос бурелома, голос подземных пустот, дрожащий плач молодой лисицы, находившейся за километры отсюда, тягучий шепот воды и гулкий звон возвышенности. На самом деле по этим сигналам он знал, куда идти, без всяких карт, но привычка к бумаге сохранилась с тех пор, когда он был еще юн и умел ловить только сигналы больших гор и рек.

В этот раз к привычным сигналам примешивался еще один, который Дубняк порой слышал и раньше, но никогда — с такой ясностью. Сейчас он полноправно звучал в общей гармонии, но скорее контрапунктом, ясно было, что это нечто, не совсем родственное всему остальному, но и не чужое, вроде троюродного брата, а скорее даже шурина или деверя, такое косвенное, но все же родство, никуда не денешься. Впрочем, деваться и не хотелось — это был сигнал спокойствия, силы, простоты. Дубняк не знал, что это, но знал, что оно им не вредит, а помогает, и, пока эфир наполнен этими волнами, никому из них ничто не угрожает.

Вечер наползал на лес, еще не темнело, просто вдруг стало чуть меньше света, чуть острее обозначились сухие ветви деревьев, четче стали звуки, как будто теперь им не надо было пробиваться через густой свет — прозрачность, которая длится только несколько мгновений перед сумерками. Но идти оставалось уже недолго, всё они успевали, и Дубняку было от этого грустно. Он остановился и провел рукой по бархатному от лишайника стволу — голос кедра был тих и безопасен. Это все ерунда, что кедры звенят, их звук совсем другой: пуховое облако, кроличий мех, лепесток, бабочка — вот был звук кедра, и Дубняк любил его больше многих других. Но надо было идти дальше, тем более что все выжидающе смотрели на него, и он двинулся было, но вдруг услышал сигнал, которого не ожидал никак: густой зов болотистой низины прямо впереди. Карта ни о какой низине не сообщала, но не это тревожило Дубняка — он привык к такому, карты вообще часто врали. Но этот голос возник только что, прежде его не было, а значит, не было и самой низины.

— Что там, Толь? — голос Тихонова прозвучал резко и некрасиво, что было немудрено.

Дубняк не отвечал, прислушиваясь — край леса был совсем рядом, дальше холм, потом пустошь. Пустоши он слышал хуже и не знал, луг это или поле, что на нем растет, но за пустошью, несомненно, уже лежала деревня. И все же сначала была низина — небольшая, неопасная, только вот странно возникшая в прямом смысле на ровном месте. Обходить ее было долго, Дубняк не мог нащупать ее краев, так что путь был один — идти через нее. В конце концов, он мог ошибиться и не разобрать раньше: даже самая надежная аппаратура дает сбои, а тут — всего лишь человек, к тому же человек грустный. Дубняк отпустил кедр и повел группу вперед.

В воздухе так и держалась предсумеречная ясность, вопреки законам природы и здравого смысла — уже время было для наступающей темноты, а она все не шла, давала людям возможность выйти из леса и завершить путешествие — как честный работник засиживается допоздна в пятницу, чтобы не оставлять проект на понедельник. В этой светлой прозрачности они дошли до низины и спустились в нее — Дубняк безошибочно нашел проход, где почва была твердой. Внизу бежал ледяной ручей, подмывавший корни редких деревьев — здесь вообще деревьев было мало. Зато — и это Дубняк услышал отчетливо — тот не опознанный им сигнал звучал здесь в полную силу, окутывая стволы, вплетаясь в шелест ручья, проникая в тело через кончики пальцев.

Они перешли ручей по упавшему, как специально, стволу и полезли наверх — этот склон был круче и выше, но ровно настолько, чтобы по нему, хоть и с трудом, можно было подняться. Деревьев становилось все меньше, и вскоре они исчезли совсем, сменившись отдельными низкими кустами с темными листьями и желтыми ягодами. Цепляясь за кустарник, они выбрались на вершину холма, заросшую высоким пересохшим сорняком.

— Смотрите! — закричал Валя. — Дома!

Там действительно были дома, а левее они заметили и желтую ленту дороги, выбегающую из леса и ведущую к деревне. Забыв про все на свете, они кинулись к дороге, ломая стебли и цепляя на одежду репьи. Дубняк не бежал — он медленно шел следом по кромке холма, который делался все круче со стороны леса, превращаясь в настоящий обрыв. «Скользко», — подумал Дубняк и в ту же секунду почувствовал, как нога поехала, проваливаясь в пустоту: он шлепнулся набок и поехал вниз.

Оказавшись на дне, он встал и ощупал себя — удивительно, но руки-ноги целы, только несколько синяков будет да кожа на руках ободрана кое-где. Падать с такой высоты с такими незначительными последствиями ему еще не доводилось. Он понял — это тот самый сигнал, который жил здесь, спас его. Или не сам сигнал, а то, что его транслировало. Он его слышал — теперь в нем слышалось и торжество, но не злорадное, а искреннее, счастливое торжество, исключительная гармония полного счастья. Дубняк расхохотался, запрокинув голову. Ему навстречу бесшумно шагнуло существо огромного роста, покрытое бурой густой шерстью. И никакой вины Дубняк не ощущал — то ли он вправду был безгрешен, то ли йети знал, что он и так не собирается никуда уходить, и не включал свой излучатель. Йети тоже запрокинул крупную мохнатую голову и запел на одной высокой ноте — видимо, это означало у него смех.

Песню услышали оставшиеся наверху — до этого момента потери бойца отряд так и не заметил. Только теперь, остановившись, они увидели, что Дубняка нет. Через секунду все стихло. Сгрудившись у края обрыва, они посмотрели вниз. Снежный человек не спеша уходил в глубину леса, неся на плече Дубняка. В другой руке он держал хворостину, сделанную, видимо, из средней березки.

Откуда-то справа послышался трубный рев и треск деревьев. Мохнатый коричневый гигант с длинным хоботом и закрученными бивнями осторожно переступал ногами-колоннами. Йети крикнул жалобным грудным голосом, взмахнул хворостиной, и мамонт послушно повернул в лес. А потом послышался еще другой звук, который узнал только Савельев, — это была та нечеловеческая музыка, которую он принял в последнюю ночь в «Лосьве». Из-за крон поднялась летающая тарелка — огромная серебристая махина, вся переливающаяся красными и зелеными огоньками. Из-под тарелки выстрелил широкий сиреневый луч — он упал на йети и мамонта и двигался, освещая им дорогу. Тарелка была совсем близко, и они могли разобрать буквы и цифры на ее борту. Но что они означали, понял только один человек. А кто и что понял, вам знать не надо.

Йети и мамонт шли, как будто так и положено от века, как будто это вечное их занятие — пасти и пастись, как будто им обоим тут самое место. Желтоватый закат кротко угасал над ними, и ничего на свете не было гармоничней этой картины — йети с Дубняком на плече, мамонт, трусивший рядом, и тарелка наверху. Всего этого не могло быть по отдельности, но вместе они образовывали единственно возможный образ России, где все очевидности лгали, и только несбыточности были абсолютно надежны.

Темнота устала сдерживаться и развернулась над ними, как пружина, быстрым и плавным движением объяв все вокруг. Какое-то время еще был виден свет от тарелки, но потом и он утонул в тайге.

— Ну? — буркнул эмчеэсник. — Теперь понял?

Он неспешно собирал вещи, складывал их в два больших мешка — нужное в брезентовый, ненужное в бумажный. В ненужное полетели вымпелы, грамоты и бюст министра, все равно теперь поменявшего пост. Для эмчеэсника увольнение словно вовсе и не было катастрофой, он понимал, что рано или поздно эта работа кончится и начнется что-нибудь другое; люди из этого ведомства не пропадали. Да и кто пропадал? Разве самолеты, и те никуда не летали.

— Как же это выплыло? — спросил Савельев, тупо глядя на эти неспешные, деловитые сборы.

— А вот расспрашивали такие, как ты, оно и выплыло, — объяснял поисковик беззлобно. — И летчик дурак. Я говорил Меньшутину — спрячь ты его как следует. Нет, он его в оплаченный отпуск отправил. Нешто можно такому авиатору оплаченный отпуск давать? Он и запил. А тут приехал искатель вроде тебя, приключений искатель, на свою и чуждую жопу. И нашел летчика. Летчик в деревне жил у матери, а тут приехал в город, нашел время. Сидит пьет в рыгаловке. Этот подсел, заговорили, слово за слово, тот спрашивает — чего слышно про самолет? А не было самолета, говорит летчик. Никуда он не летал. Его на запчасти разобрали. Этот возьми и напиши, и пошел шум. Комиссия обратно приехала. Где ячейка партии? Нет ячейки партии, не было никогда. Ничего, теперь будет, вспомните нас, да поздно…

— Но как же, — упорно не понимал Савельев. — Ведь Дронов. Ведь такой крутой.

— Не было никакого Дронова, — не прекращая сборов, терпеливо, как дитю, объяснял эмчеэсник. — Никого не было. Они же что прислали? Они прислали указивку: чтобы за неделю создать отделение партии «Инновационная Россия». А какая тут инновационная Россия, когда мы в «Единую» никого найти не могли? Им что, они хоть каждый день там партии могут штамповать. А нам где людей брать? Да еще таких, с инновациями? У них самих со Сколковом ничего не вышло и ни с чем не выйдет, инновация — она не лопух, сама не вырастет. Им мэр отписывает: так точно, все создано, функционирует. Всю жизнь так отписывал, ничего не было. А теперь взялись всерьез, «Единую» сливают, «Инновационную» надувают, и народ все должен быть идейно крепкий, морально чистый. И в июне бац, здравствуйте пожалуйста, они едут. К нам едет ревизор. Без предупреждения, без всего. Что мы им скажем? Простите, так вышло, «Инновационная Россия» в полном составе улетела в неизвестном направлении. Ведутся поисковые работы. Летчика в отпуск, самолет разобрали, и я так полагаю, что уже частично распродали. Они посмотрели, понюхали и пошли прочь. А что ты сделаешь? Захотели полететь — полетели. А у нас тут хоть двадцать самолетов в тайгу упадет — все засосет, как не было. И если б не ты с твоими сигналами, так бы и не вспомнил никто.

— Но я слышал сигналы, — повторил Савельев.

— Ну и слышал, ну и молчал бы, — без злобы сказал эмчеэсник, покончив наконец со сборами и усевшись за стол. Он по-бабьи пригорюнился, опершись подбородком на ладонь. — И ничего бы не было. А теперь мэр будет другой и все другое. Я-то устроюсь, не пропаду. А вот чего вы все теперь будете делать, я не знаю. Новая метла чисто пометет. Не дай бог мэра выбирать будут. Если назначат — считай, дешево отделались. А если выборы — тут может такое победить, что мало не покажется. Тебе тоже. Чистка будет — мама не горюй. Мне что, я инструктором пойду или в школу устроюсь, а через год все забудется. Но за этот год тут все головы полетят. Далеко они, конечно, не улетят, но скандал большой, сам видишь, до Москвы докатилось. Шутка ли — целой ячейки не было. Улетели, пропали, а тут нашлись, и все мертвые. Мертвые души, одиннадцать штук.

— Кто же подавал сигналы? — гнул свое Савельев.

— Чудак человек, — вздохнул эмчеэсник. — Кого колышут твои сигналы, когда тут целый мэр с полпинка вылетел? Ничего, они вам тут теперь пришлют. Продавай свою рацию, серьезно говорю. Или проверками замучают, или сразу в шпионы. Теперь без шуток.

— А Марина? — все еще не понимал Савельев. — Марина Лебедева? Ведь фотография…

— Фотография твоя — это верхняя половина Анджелины Джоли и нижняя половина Скарлетт Йоханссон, — признался эмчеэсник. — А хорошая получилась, да? Сам бы драл, но она, видишь, пропала. Улетела и не обещала вернуться. У нас таких делают за полчаса, а в черно-белом варианте вообще не разберешь. Не было сроду никакой Марины Лебедевой, хотя лично мне по-человечески глубоко жаль. Если б она такая была, мимо меня она бы точно не прошла, я бы для этого случая сам в ИРОСы записался. Но не судьба. Не родилась еще женщина из двух таких половин.

— Родилась, — сказал Савельев. — Я ее в тайге нашел.

— Ну поздравляю, — сказал эмчеэсник, — ты у нас вообще везучий. Надо было мне тогда тебя закатать за незаконные связи с заграницей, может, ты бы и в «Глобус» не пошел, и этот бы не приехал, и не было бы ничего. А так целого мэра сняли и город на всю страну обосрался. Но это ничего, что ни делается, все к лучшему. Иди давай отсюда, находитель.

Савельев вышел на звонкую, подмерзающую, пустую улицу — город словно стыдился себя, став всероссийским посмешищем, и старался сам себе не попадаться на глаза. Люди не выходили на улицу без крайней необходимости. Каждому страшно было подумать, что если копнуть — окажется, что и города никакого нет, а так, ошибка картографа, которую никогда не поздно исправить. Города нет, а рапортовали, что есть, и даже выходила газета. А на самом деле, может, одна тайга. Чтобы лишний раз не спрашивать себя об этом, жители все больше смотрели телевизор. По телевизору-то уж явно показывали то, чего нет, и вопросов не возникало.

Вернувшись из тайги, Савельев отвез Дашу Антипову в Булыгино, а потом в Балахово. Он представился ее бабушке, а потом матери. Бабушка так и знала, что Даша не пропадет, потому что у нее с детства были все навыки, необходимые для выживания в тайге, а мать вообще не очень о ней беспокоилась, поскольку пятнадцать лет жила отдельно и нарожала в новом браке еще троих, из которых один не разговаривал, но понимал все лучше остальных. Намерение Савельева жениться на Даше вызвало у бабушки подозрения, а у матери восторг. Они решили подать заявление ближе к Новому году, и Даша уже переехала к нему. Савельев смирился с тем, что она не Марина Лебедева, и даже начал, пожалуй, находить в этом преимущества.

Валя Песенко вернулся в родной университет и всерьез подумывает о том, чтобы по окончании его устроиться в школу в Перове-60, потому что другие школы ему после этого вряд ли понравятся. А может, он поедет консультантом в племя, потому что другие племена ему тоже вряд ли подойдут. Те две девушки, конечно, вряд ли его дождутся, а все-таки шанс есть. Впрочем, девушки-то найдутся, а вот такая школа и такое племя — вряд ли. Летом он собирается поехать в племя на практику, а осенью — в школу, на другую практику. Он уже списался с Семушкиным, тот вовсе не обиделся на их бегство, хотя несколько удивился. Он пишет, что им ничто не угрожало, но Валя Песенко теперь никому не верит до конца.

Окунев всей душой включился в создание партии «Настоящая Россия». Их уже собралось пятнадцать человек, и скоро можно будет регистрироваться. Ему ужасно надоело, что все местные совы оказываются не тем, чем кажутся. Ему хочется создать хоть одну партию, в которой все будет по-настоящему. Ему еще не пришло в голову, что в этой ненастоящести, в этом-то зазоре, может, все и спасение — иначе, будь все всерьез, тут давно никого не осталось бы в живых. Со временем он поймет и это — и сосредоточится, надо полагать, на благотворительности.

Тихонов восстановился в «Глобусе» и планирует серию очерков о йети, но главный редактор ему не верит. Впрочем, на популярности «Глобуса» это никак не скажется. Технолог Кузнецова вышла замуж за своего гида, и теперь Тихонову, вероятно, не обломится, но он не слишком о ней скучает — его теперь, может быть, вообще пригласят в Москву, потому что цикл очерков о йети перепечатает любая центральная газета. Жаль только, что тогда стемнело и Тихонов ничего не снял. Да ему и не хотелось почему-то. Он тогда не мог себе представить, что вернется в «Глобус», но раз такое дело и главный лично извинился — почему нет? Вадим смотрит на него благоговейно и, когда он работает, старается не отвлекать.

Дубняка больше никто не видел и вряд ли увидит, хотя не исключено, что лет через тридцать он выйдет к туристам, как Шухмин, и расскажет немало удивительного. Пока его именем назван клуб реконструкторов-перуновцев в Перове-60 — «Старый Перун. Воины Дубняка», а у Савельева в гараже висит его большая фотография с хмурым и деловитым, по обыкновению, лицом. Таким счастливым, как при встрече с йети, его в Перове никогда не видели, и потому на фотографиях он, как правило, печален, словно ждет несбыточного и понимает всю его несбыточность. Все мы так смотрим на мир, а напрасно. Надо помнить, где мы живем.

Если же вернуться к счастливому семьянину Савельеву, тут нас караулит некая неожиданность. Жена женой, но радиолюбительство так просто не бросают. Каждую ночь Савельев, исполнив супружеский долг, идет в свой гараж и продолжает ловить сигналы, которые, как ни странно, не прекращаются. Словно другая, невидимая Россия на разные голоса стонет, жалуется, умоляет спасти, радуется, поздравляет и надеется на скорую встречу. Этот хаос ликующих, жалобных и матерящихся голосов никуда не девается с загадочной частоты 145,17, которая раньше молчала, а теперь вот заговорила. Со временем Савельев научился различать эти голоса и даже прослеживать судьбы. Казачий атаман женился на маленькой лесной разбойнице. Обитатели колхоза имени какого-то октября уходят в лес все дальше, спасаясь от неведомой опасности, и с наступлением холодов им стало совсем плохо, но искать их, конечно, уже бесполезно. Кто-то так и не может установить контакт с кем-то неизвестным, но очень нужным. Какой-то Щенников сломал руку, Степанида родила, у командированного на завод Беляева истекли полномочия, и теперь он не получит своих бэшек. Козлик любит свою пушистую Радугу. Махотин убил медведя и теперь изнемогает от чувства вины. Марина Лебедева все еще ждет свою единственную любовь, Дронов требует, чтобы городские поисковики наконец зашевелились, а маленькая, чуть картавящая девочка постоянно напоминает, что куда-то идут три кота. Но куда они идут, Савельеву пока не нужно знать.