В декабре 2007 года моя мать умерла от рака. Две недели спустя мне поставили тот же диагноз.

Я всегда страстно любила читать мемуары, особенно те, в которых повествуется об ужасных болезнях. Глазея на автомобильную аварию, испытываешь чувство стыда, но чтение мемуаров, где речь идет, скажем, о рассеянном склерозе, — вполне пристойное занятие. Ведь, узнавая о трагедиях других людей, ты как бы готовишься к будущему — мало ли что может случиться. Прежде чем мне поставили диагноз, я прочла по крайней мере десять мемуаров тех, у кого был рак, и совершенно точно знала, что произойдет дальше.

И я сразу же начала ждать эйфории — ведь меня должна потрясти красота мира. Я увижу радость в глазах моих детей (а не ослиное упрямство), откажусь от кофеина и буду заниматься йогой на фоне заката. Мое лучшее «я» выйдет из укрытия, и я перестану тратить время на компьютер и донимать своего мужа, так как стану менее раздражительной.

У меня рак… Но хорошая новость заключается в том, что я научусь жить минутой.

А может быть, и нет.

Когда реакция «жизнь прекрасна» не проявилась сразу, я решила пока что не провозглашать радость жизни своим modus vivendi[2] и занялась поисками доктора. Моя мать потребовала у своего хирурга дать ей достаточно времени, чтобы хотя бы закончить роман, который она писала, и хирург уступил. Мама читала корректуру прямо в хосписе. Я не могла сосредоточиться на радости жизни, так как упорно искала такого специалиста по раку груди, который дал бы мне столько времени, сколько я хочу — еще около сорока лет. А быть может, пятидесяти.

Моя сестра Бриджет, обладающая научным складом ума и способностью запоминать неприятные медицинские факты, сопровождала меня в поисках подходящего онколога. Сначала мы попали к неистовой женщине на Медисон-авеню, которая украсила свой кабинет куклами «Чудо-женщина». Я увидела в этом инфантильную (но не лишенную приятности) joie de vivre,[3] но Бриджет сочла это саморекламой. Доктор «Чудо-женщина» была готова к битве с превосходящими силами противника. В ее глазах горел огонь истинной веры, когда она заявила, что следует удалить одни части моего тела, а другие подвергнуть лучевой терапии. Она заставила меня лечь на кушетку и взяла кровь на генный тест прямо у себя в кабинете.

— Не беспокойтесь о страховке, — сказала она бодрым тоном. — После того, как узнают историю вашей семьи, они заплатят.

Узнав, что у меня нет гена BRAC, который ставит на вас большое красное клеймо «Р» (рак), я не смогла заставить себя вернуться в ее кабинет. Для борьбы с BRAC доктор «Чудо-женщина» предлагала политику выжженной земли, горя желанием ринуться в бой. Я начала лучше спать, как только решила, что моя ранняя стадия — что-то вроде герпеса. Это была еще одна болезнь, про которую я читала и которой надеялась избежать — неприятная, но вряд ли роковая.

В конце концов мы с Бриджет нашли спокойного онколога, который рекомендовал лучевую терапию и лечение гормонами. Он также заметил очевидное: все дело в моей груди. Я перестала думать о герпесе. Поскольку можно прожить и без этой части тела, то я в срочном порядке лишилась груди.

Однако, избежав химиотерапии и лучевой терапии, имела ли я право считать себя почетным ветераном — тем более что моя новая грудь оказалась такой упругой и круглой? Я решила, что ответ будет отрицательный. И теперь стало понятно, почему у меня нет эйфории и я не склонна наблюдать закат, по-собачьи стоя на четвереньках. Не видать мне ленты ордена Подвязки. Очевидно, диагноз был не настолько серьезен, чтобы в корне изменилась моя личность.

Да, мне повезло. У меня улучшилась внешность, но осталась прежняя душа.

И вдруг я стала избавляться от своего имущества, начав с книг. С семи лет я собирала романы и составляла каталоги своей библиотеки. Любимые книги я держала поближе к дверям — на случай пожара. На коробке с «Хрониками Нарнии» была сделана надпись крупными буквами: это было указание родителям не забыть о ней, когда они будут выносить через дверь мое тело (предположительно, бесчувственное) за секунду до того, как рухнет потолок.

А теперь я начала самозабвенно раздавать книги. Мой муж, Алессандро, пережил историю с моим раком значительно легче, чем ее последствия. Разделываясь со своей собственностью, я уговаривала его сделать то же самое — правда, безрезультатно. Алессандро был решительно против. Впрочем, об этом можно было догадаться, взглянув на коробки с аккуратными ярлыками, хранившиеся у нас на чердаке. В них были все его экзаменационные работы, начиная с 1988 года. Порой я испытывала беспокойство, как бы пол чердака не прогнулся под тоннами итальянской литературы. Тот день, когда муж обнаружил, что я по ошибке положила три его книги в коробку с ярлыком «Добрая воля»,[4] станет памятным в нашем браке. Он не скоро забудется — так же, как наша брачная ночь, когда Алессандро попытался затопить декоративный камин в номере гостиницы. Дым разбудил всех спавших глубоким сном постояльцев. Полыхавшее пламя останется в моей памяти, а эти три книги — в его.

Однако я не остановилась на книгах. Точно так же я поступила со своей одеждой, разделавшись с черными чулками восьмидесятых годов в нераспечатанных конвертах, с шелковой ночной сорочкой, которую надевала в свою задымленную брачную ночь, и с мини-юбками шестого размера. Отдала я и наши свадебные подарки. Мои школьные контрольные полетели в мусорную корзину, за ними последовали и эссе, написанные в колледже, и даже рисунки моих детей, которые я когда-то находила бесконечно милыми.

Годами мы говорили о том, чтобы поселиться на Манхэттене, с тем ностальгическим чувством, с которым моя мать обычно заявляла мне, что могла бы стать балериной, если бы не появилась я. Алессандро вырос в многоквартирном доме в центре Флоренции. Он тосковал по узким улочкам и шуму, с которым мусоровозы разбивают винные бутылки в четыре часа утра. Но я росла на ферме, и когда мы переехали на Восточное побережье, настояла на том, чтобы поселиться в пригороде — пусть даже мне придется преподавать в городе. Я считала, что родительский долг влечет за собой садик за домом, дерево под окном и велит жертвовать городскими удовольствиями.

Итак, мы устроились в очаровательном доме в Нью-Джерси — с садиком, бредфордской грушей,[5] двумя кабинетами и сорока книжными шкафами. Но теперь, по прошествии лет, лежа на кушетке и поправляясь после операции, я вдруг осознала, что у меня нет здесь близких друзей, которые могли бы заглянуть и подать мне чай. Люди, которых я любила, жили в Нью-Йорке. Они могли ринуться через мост и нырнуть в туннель, чтобы доставить мне билет в спа — но только в городе.

Мы нашли риелтора.

Глядя из окна гостиной на грушу, я также обнаружила острое желание сделать себе сюрприз. Мне хотелось жить минутой — но только не моей жизни, а жизни кого-то другого. Конкретнее — кого-то из обитателей Парижа. Положение профессора имеет много недостатков (например, мизерное жалованье), но к ним не относится нехватка свободного времени. Мы оба могли взять академический отпуск на год, так что оставалось лишь продлить загранпаспорта. Как только Алессандро узнал, что в Париже есть итальянская школа, которую могут посещать наши двуязычные дети, я повернулась спиной к грушевому дереву и купила новые портьеры на окна. Пустые места на поредевших книжных полках я заполнила розовыми вазами. Дом был продан через пять дней — и это при том, что рынок недвижимости еще никогда не был таким скверным. С нашими автомобилями мы расстались в последнюю очередь.

Лука и Анна, младшие члены нашей семьи, были отнюдь не в восторге от перспективы отъезда во Францию. Особенно их ошеломил тот факт, что из всей нашей семьи только Алессандро говорит по-французски. Хотя дети получили хорошие оценки по французскому, который три года изучали в школе, они действительно не могли объясняться на этом языке. Я пыталась утешить моих скептически настроенных чад тем, что неспособность понимать наших соседей придаст их пребыванию во Франции еще больше шарма. Возникла угроза неповиновения, и я сказала, что в их возрасте тоже терпеть не могла своих родителей. Внушать страх и провоцировать мятеж у своих отпрысков — прямой родительский долг.

Мы поцеловали на прощание друзей, дали обещания насчет Фейсбука и упаковали игрушки. Было закуплено большое количество одежды с логотипами, поскольку один осведомленный друг заверил нас, что демонстрация американских брендов обеспечит популярность в школе Леонардо да Винчи.

Нас ожидал Париж: целый год без лекций и кафедральных обязанностей — просто la vie parisienne.

В августе мы поселились в квартире на улице Консерватории. Эта улица, растянувшаяся на два квартала, славится музыкой, которая в теплые дни доносится из открытых окон консерватории. Мы оказались в девятом округе, в квартале, где проживает много эмигрантов. Там находится Фоли-Бержер, а японских ресторанов больше, чем я могла бы пересчитать.

Я строила великие планы написать четыре книги за время пребывания в Париже: научную книгу о драме якобитских мальчиков в 1607 году, пару любовных романов и один исторический. Но, несмотря на эти амбициозные замыслы, я часами гуляла, а когда дождь стучал в оконное стекло, читала книги в постели. Иногда я тратила две недели на решение кроссворда в «Нью-Йорк таймс», пытаясь каждый вечер найти ключ к разгадке, на что у Уилла Шортца,[6] вероятно, ушло бы две секунды.

Довольно скоро я обнаружила один любопытный факт: если писатель не проводит несколько часов за клавиатурой ежедневно, то книга сама не пишется. Я всегда подозревала, что это так, но поскольку выросла в семье писателей (к тому же у нас не было телевизора), то у меня никогда не было шанса это проверить. Даже в бесславный период после колледжа я, вернувшись с работы, корпела над романом. Вспомните, что моя мать сидела в постели в хосписе, правя корректуру. По-видимому, праздность не входила в мою ДНК.

И тем не менее я писала только в Фейсбуке, создавая там что-то вроде хроники онлайн и дублируя ее в сокращенном виде в Твиттере. В конце каждого дня мои крошечные заметки падали со страницы Фейсбука, перемещаясь в Старую почту. Мое щебетание испарялось, столь же эфемерное и тривиальное и столь же сладостное и беззаботное, как наши дни в Париже.

Подборка из этих записок, скомпонованных и отредактированных (некоторые были расширены до коротких эссе), и составила эту книгу. В основном я сохраняла краткую форму, так как она лучше передает аромат моих дней в Париже. Это мимолетные впечатления, зарисовки.

В Париже у меня не было списков необходимых дел и крайних сроков сдачи книг, зато были прогулки в парке и визиты в рыбную лавку. Крайние сроки проходили, не нанося катастрофического ущерба моей писательской карьере. Я расслаблялась, свободная от студентов и заседаний кафедры; лень перестала быть страшным словом.

Я так и не научилась жить минутой, но узнала, что можно тратить минуты попусту — и при этом мир продолжит вращаться на своей оси.

Это был великолепный урок.

Мы провели лето в Италии, затем взяли напрокат машину и отправились в Париж. Я рисовала себе эту поездку как пресловутый «звездный час», прелюдию к целому году творческой свободы. Но на самом деле дети восприняли ее как шанс наверстать упущенное по части телевидения, которое теперь было доступно круглосуточно благодаря Интернету. «Взгляните, дети! — кричала я с переднего сиденья. — Справа от вас великолепный замок!» Единственным ответом был дикий хохот, вызванный остротами в адрес Рональда Рейгана из телевизионного шоу. А ведь их еще не было на свете, когда он был президентом!

Прошлую ночь мы провели у друзей, которым принадлежит сад киви в Чильяно, в северной Италии. Это окутанный туманом лес с рядами женских деревьев, отяжелевших от плодов, которые чередуются с бесплодными мужскими. В фермерском доме над кроватями имеются крюки, на которых подвешивают колбасы и сушат травы. Не выказывая ни малейшего уважения к традициям, Лука отпускал шуточки по поводу «мясных крюков» и умолял, чтобы ему разрешили ночевать в машине. Нам с трудом удалось скрыть от наших друзей, что он считает, будто их любимый дом на самом деле — склеп.

Когда мы снова оказались в машине — нам осталось преодолеть заключительную часть пути в Париж, Анна часами проигрывала неприличные звуки на своем айподе. Стараясь не обращать внимания на то, что моя десятилетняя дочь ведет себя так, будто ей вдвое меньше лет, я отвернулась к окну. Вдоль французского шоссе тянулись короткие вертикальные трубы, из которых высовывались ростки папоротников. Их «оборочки» напоминали мне кукол из моего детства — казалось, эти куклы прячутся в трубах, поджидая шанса проехаться автостопом, если подвернется подходящая семья.

Наша консьержка, как выяснилось, не француженка, а португалка. У нее круглое лицо и радужная улыбка. Алессандро спустился с ней и исчез на целый час. Оказалось, они все это время обсуждали цены на овощи. Он сообщил мне, что владельцы магазинов на улице Каде, в двух кварталах от нас, все до одного воры. Вооруженные этими сведениями и послушно следуя инструкциям, мы отправились на крытый рынок, Марше Сен-Кентен, где дешевые овощи и честные торговцы. Там потрясающее разнообразие фруктов, включая четыре сорта винограда: мелкий пурпурный, крупный фиолетовый, на редкость сладкий зеленый, а еще крошечные зеленые виноградины с горькими косточками.

Мы только что провели три часа в банке, открывая счет. Мне казалось, что наш очаровательный говорливый банковский служащий никогда не умолкнет. Чем больше он болтал, тем больше я чувствовала себя американкой. Он даже дал нам телефонный номер на случай, если понадобится совет относительно диеты. Должно быть, не все француженки тоненькие, если им приходится консультироваться на предмет диеты со своим банком.

Напротив нашего дома, через дорогу, стоит маленький отель, а справа — другой. Если пройти улицу до середины, увидишь огромную готическую церковь, которая называется Сен-Эжен-Сент-Сесиль. Кажется, Святая Цецилия — покровительница музыки: консерватория совсем рядом. Попав в эту церковь, ты словно находишься внутри эмалевой шкатулки для драгоценностей, над которой какой-то сумасшедший ремесленник трудился не один год. Все поверхности — колонны, стены, потолок — покрыты орнаментом, причем узоры разные. Мы глазели с открытым ртом, пока на нас не шикнули, так как шло богослужение. Мне было неловко, что я не понимаю ни слова. Я считала, что тому виной мой скверный французский, однако оказалось, что вся месса проходила на латыни. Мы собираемся сменить эту церковь на американскую католическую.

Лихорадочно готовясь к поступлению в девятый класс местной школы, Лука только что выпрямил свои красивые итальянские локоны. Теперь он похож на пятнадцатилетнего французского подростка, но только с итальянским носом.

Сегодня мы участвовали в необычном мероприятии: тысячи парижских хиппи проносились на роликах по средневековому мосту над Сеной, сиявшей под лучами солнца. Участвовали до тех пор, пока я не отлетела, столкнувшись с каким-то незнакомцем, и не шлепнулась на попу. Организатор состязания сказал мне с милой улыбкой, что «это есть слишком difficile[7]». Как говорится, так уж вышло. Мы сели на стулья уличного кафе и, попивая оранжину, наблюдали, как мимо течет Париж. Затем мы поехали домой, то и дело нажимая на тормоза.

Сегодня утром я увидела в метро шикарную француженку… в берете. Как же такое возможно? Если бы берет надела я, то стала бы похожа на одного из бурундуков в «Элвине и бурундуках»,[8] исполняющего музыкальный номер из «Поющих под дождем».[9]

Анна ненавидит Париж. Ей ненавистен переезд, ненавистна разлука с друзьями, ненавистна ее новая школа — словом, ненавистно все. Я — единственная мать во Франции, которая тащит по улице ребенка, уткнувшегося носом в книгу, лишь бы не видеть ничего парижского.

В нашем доме широкая лестница с удобными ступенями и окна с цветными стеклами, выходящие во двор. А еще — крошечный лифт, который тащится очень медленно. Мы с мужем можем в него втиснуться, только стоя вплотную друг к другу и втянув животы. Иногда в лифт влезают и сумки с продуктами. Детям приходится подниматься по лестнице пешком. Когда я выхожу из лифта, то обычно вижу Анну, лежащую на последних ступеньках. Она делает вид, что задыхается, одна рука протянута к запертой двери: моя дочь разыгрывает сцену «умирающий в пустыне видит мираж».

Мясник с нашей улицы решил за мной приударить! Из-за этого у меня такое чувство, будто я попала в фильм. Он сделал мне скидку в одно евро на сосиски. Алессандро придерживается неромантического мнения, что мясник просто превосходный коммерсант. И это верно. Теперь я его клиентка до конца своих дней.

Алессандро родился и вырос во Флоренции, и природа наделила его страстью к изучению языков (английский и латынь в школе, французский, немецкий, русский и древнегреческий после). Когда мы познакомились, у него был очаровательный акцент, который исчез после того, как его, как он это называет, завлекли в семейную жизнь. Теперь он профессор итальянской литературы в Рутгерском университете и даже возведен в рыцарское достоинство итальянским правительством за какой-то туманный интеллектуальный вклад в республику. Во всяком случае, Алессандро решил не упускать возможности довести свой французский до такого же совершенства, как английский. С этой целью он вывесил в Интернете объявление, в котором предлагал беседовать час на итальянском в обмен на час на французском. Его засыпали ответами. Большинство откликнувшихся, судя по всему, расценило его предложение как возможность свидания «вслепую». Мне лично больше всего понравилось послание от Даниелы («но некоторые называют меня Дашей, так что выбирайте»), которая написала, что у нее есть лишний билет на «Щелкунчика» и что они прекрасно проведут время, беседуя по-французски, — особенно после того, как выпьют много шампанского.

Сегодня утром тайский ресторан в конце нашей улицы взорвался, в результате чего появились клубы белого дыма и ужасный запах жженой резины. Консьержка поднялась на четвертый этаж, чтобы сообщить нам, что считает, будто владельцы ресторана занимались чем-то нечестивым у себя в подвале.

Оказалось, что женщина, которая работает в итальянском продуктовом магазине на нашей улице, — из родного города Алессандро. Как только был установлен этот интересный факт, она взяла на себя заботу о его покупках: отставила в сторону оливковое масло (низкого качества), посоветовала взять моцареллу «Буффало» (более свежую, чем сыр, который он выбрал) и отрезала ему пармской ветчины вместо «Сан-Даниэле». Мне пришло в голову, что таким образом хитрая флорентийка под предлогом родства выудила несколько лишних евро из кошелька Алессандро. Однако ее нежная, мягкая моцарелла того стоила.

Сейчас ночь, целый день шел дождь… Окна открыты, и из консерватории доносятся мелодии дивной оперы.

Как и в любом большом городе, в Париже есть бездомные. Однако никогда прежде я не видела, чтобы женщина тщательно подметала порог, где собирается спать вместе с бэби и мужем. У некоторых бездомных парижан имеются походные палатки, которые они ставят прямо посреди улицы. У многих есть ухоженные кошки и собаки на поводках.

Mirabile dictu![10] Анна наконец-то нашла в Париже две вещи, которые ей нравятся. Первая — шоколад, вторая — лавка крысолова, в которой четыре большие крысы свисают вниз головой из мышеловок. Мы делаем крюк, чтобы поглазеть на них, когда идем за покупками.

Типичнейшая французская сценка: два мальчика играют на улице с багетами, причем это у них не шпаги, как я сначала подумала, а гигантские пенисы.

Большие волнения! У нас только что побывал трубочист, которого якобы прислала страховая компания нашего хозяина. Он принялся за работу, но тут Алессандро решил его проверить. Оказалось, это было надувательство с целью выманить у нас деньги, так как в услугах трубочиста не нуждались. Мошенника, который успел прочистить две трубы, выставили вместе с его щетками и прочим снаряжением, причем было много выкриков на французском. Все это было очень в духе Диккенса.

Анна только что сообщила мне о моей кончине. Она воссоздала нашу семью в компьютерной игре «Симс», и я умерла после того, как отказалась прервать чтение ради того, чтобы поесть. «В следующий раз, — сказала она, — я сделаю тебя рок-звездой, и тогда ты не будешь безвылазно сидеть дома».

У нас в Штатах мясо продается в пластиковой упаковке, а здесь оно выглядит на редкость свежим. Мясник подпаливает последние перышки на упитанном гусе, выкладывая его перед вами. Вначале голуби напоминали мне об окне моего кабинета на работе в Нью-Йорке, теперь же я вижу в них просто маленьких вкусных куриц. «Био» — то есть натуральный голубь — особенно соблазнителен.

За окном моего кабинета бесшумно движется вниз деревянная платформа с верхнего этажа. На ней спускают изысканную мебель: изумительные кресла, библиотечный столик, антикварный письменный стол. Это зрелище пагубно для моего рабочего графика, так как каждые пятнадцать минут я вскакиваю со своего стула, чтобы полюбоваться на раритеты.

У итальянской школы Леонардо да Винчи неприметная входная дверь, но ее легко найти: на тротуаре перед школой стайка итальянских mammas[11] бурно обсуждает, как трудно найти в Париже хорошую пасту. Лука вернулся домой после первого дня в школе с таким выражением лица, будто его контузило. Он должен будет заниматься «архитектурным черчением» (что бы это ни значило), переводом с латыни на итальянский и какой-то математикой, которую ему не удалось опознать. Мы думаем, что это продвинутая геометрия.

Как оказалось, американская католическая церковь находится на авеню Ош, на приличном расстоянии от нашего дома. Месса перенесла меня в мой лагерь лютеранской Библии 1970-х: было много гитар, мы держались за руки и пели: «Нужна лишь искра, чтоб костер разжечь…»[12]

Между половиной седьмого и семью часами вечера почти каждый прохожий размахивает багетом, завернутым в обрывок белой бумаги. Мир внезапно наполняется хрустящим хлебом.

Мы — владельцы чихуахуа по имени Мило, страдающего ожирением. Он регулярно совершал перелеты между Соединенными Штатами и Италией до того рокового августа, когда авиакомпания «Эр Франс» заявила, что он слишком толстый для самолета. С тех пор он живет во Флоренции у матери Алессандро, Марины, стряпня которой оказывает дальнейшее пагубное воздействие на его талию. Марина сегодня звонила, чтобы сообщить, что из-за стресса Мило поправился еще на несколько фунтов (хотя черствый ветеринар предположил, что прибавка в весе — результат того, что он объедается ветчиной). Причину стресса Мило трудно определить: ему ни в чем нет отказа, и он спит на бархатной подушке, как императорский кот в сказке. Однако Марина заявляет, что присутствие других собак на улице (а если брать шире, то и во всем мире) сильно его расстраивает.

Из-за дикой спешки утром я не успела позавтракать, так как старалась вовремя доставить Анну в школу. Возвращаясь домой на метро, я скинула пальто — и обнаружила, что на мне пижамная куртка. Я проехала с горящими ушами восемь остановок среди элегантных пассажиров (из-за тесноты невозможно было снова надеть пальто), делая вид, будто это вовсе и не я стою тут в веселенькой фланелевой пижамке в зеленую и желтую полоску.

У нас дома оба моих ребенка ходили в школу квакерского толка, где в качестве наказания применялись задушевные беседы — здесь же учителя кричат на учеников и заставляют стоять у стенки. И, что еще хуже, всего через несколько дней занятий Лука и Анна обнаружили, что они последние в классе — каждый в своем. И мы с тревогой подумали, что, хотя в обожаемой американской школе их научили быть очень милыми, возможно, там были серьезные упущения по академической части.

Воскресное утро, одиннадцать часов. Медный духовой оркестр из четырех человек остановился на углу нашей улицы и сыграл мелодии из «Моей прекрасной леди». Мы все столпились у окна, и музыканты, послав нам воздушные поцелуи, попросили бросить им деньги. Что и сделали с превеликим удовольствием мои дети.

Анна резко распахнула дверь квартиры, вернувшись после школы.

— Мама! На меня сегодня напали!

— Что случилось? — спросила я.

— Девочка по имени Домитилла меня ударила! — ответила Анна, округлив глаза. — Она сказала, что я кричу ей в ухо.

Мы выбирали школу Анны в Нью-Джерси именно с учетом такого рода конфликтов. Там уделялось много времени тому, чтобы научить школьников отвергать насилие и разрешать конфликтные ситуации. Они изучали Махатму Ганди и Мартина Лютера Кинга. Я с надеждой осведомилась, как же отреагировала Анна на свое первое столкновение с агрессией на школьной площадке для игр.

— Я дала ей сдачи, — пояснила дочь. — Моя рука просто сама поднялась в воздух.

Вчера я зашла в парикмахерский салон и попросила покрасить мне волосы в мой привычный рыжий цвет. Но coiffeur[13] отрезала: «Non![14] Для вас — золотой. В рыжем нет шика». Хорошо, что в нашей квартире милосердные лампочки с малым количеством вольт — потому что при ярком свете я превращаюсь в цветочек «ноготок».

Алессандро попросили стать членом комитета школы Леонардо да Винчи. Он трогательно возражал, что находится в академическом отпуске и не может участвовать в работе комитета, но в конце концов согласился. Сегодня было собрание под девизом «Добро пожаловать в школу». Учительница итальянского, преподающая в классе Анны, заявила, что в этом классе плохо обстоит дело с дисциплиной, так что этих детей трудно будет обучать. Мать одной ученицы поднялась и сказала, что ее дочь — назовем ее Беатриче, — пожаловалась на то, что ей велели замолчать. «Вы не должны затыкать рот моей дочери, — возмущалась мать Беатриче. — Это ее травмирует. Я растила ее, чтобы она свободно высказывала свое мнение». А я-то думала, что такая патологическая одержимость свободой речи для детей — отличительная черта американцев. Приятно сознавать, что зря клеветала на свою родную страну.

Я открыла по крайней мере один секрет худобы француженок. Вчера мы провели вечер в ресторане, где за соседним столиком сидела шикарная семья. Принесли хлеб, и тощая девочка-подросток потянулась за ним. Не моргнув глазом, maman[15] схватила корзинку и поставила на книжную полку рядом со столиком. Из сочувствия я налегла на хлеб.

Алессандро ходил за покупками, а вернувшись, сказал:

— Я собирался купить тебе цветы из-за того, что мы вчера повздорили.

Я взглянула на его пустые руки, и он пожал плечами.

— Выбор был слишком велик.

Как-то раз в октябре мы забрали Анну и ее новую подружку Эрику после занятий и пошли с ними к Эйфелевой башне. Девочки бежали впереди, высоко подпрыгивая и выписывая виражи, как подвыпившие летчики-истребители, которым хочется покрасоваться. Мы с Алессандро недоумевали, почему французы собирались демонтировать башню после Всемирной выставки в 1889 году. Ведь она так красива, что разрушить ее — все равно что замазать краской Мону Лизу из-за ее длинного носа.

Как говорится в моем путеводителе, на Сене, почти у самого подножия Эйфелевой башни, пришвартованы маленькие bateaux mouches, или туристские катера. Мы шли под железными кружевами, а девочки с плеском неслись по воде, вскрикивая, как чайки. На берегу мы заплатили за дешевые билеты — без блинчиков и шампанского. Поскольку нужно было ждать двадцать минут, мы отправились к карусели, стоявшей у реки. Полная женщина с трудом умещалась в маленькой кассе, отгораживавшей ее от туристов и дождя — правда, ни того ни другого пока не наблюдалось.

Анна и Эрика забрались наверх, но механик ждал, очевидно, надеясь, что двое детей привлекут других. Девочки напряженно сидели на своих ярко раскрашенных лошадках, и их тощие ноги казались слишком длинными. Скоро эти десятилетние девчушки будут стесняться таких детских развлечений, но пока это время еще не пришло.

Наконец заиграла музыка, и лошадки дернулись вперед. Карусель в солнечный день — это мелькание детских улыбок и подпрыгивающих попок. Но когда девочки скрылись из виду и нам осталось лишь любоваться лошадками без всадников, я осознала, что пустая карусель в пасмурный день утрачивает свое неистовое веселье. Исчезает впечатление, будто лошадки несутся к какой-то радостной финишной черте.

Тех, на которых сидели девочки, словно нашли на свалке. У лошади Анны не было половины передней ноги.

Они выгибали шеи, как боевые кони, покрытые шрамами и печальные, которые перебираются через Альпы во время военного похода. Каждая выбоина от детских пяток была четко видна на золотой краске.

Поскольку механику некуда было идти и нечего делать, он все катал и катал девочек. Но наконец музыка замедлилась, и в воздухе повисли последние нестройные ноты.

Я решила, что нет более грустного зрелища, чем французская карусель в дождливый день, и подумала, что уж лучше бы мы заплатили за шампанское и блинчики.

По дороге в школу, в метро, Анна изображала свою учительницу, которая в ярости топала ногами и кричала: «Заткнитесь! Сядьте! Маленькие кретины!» Весь вагон хохотал, хотя Анна совершенно не подозревала о своей очарованной и восторженной публике.

Алессандро принес домой на редкость удачный презент, компенсируя вчерашнюю неудачу с цветами: сыр в форме сердечка, сорт камамбера/бри, жирный, как масло, но в два раза вкуснее. Мы ели его с хрустящим хлебом и с простым салатом из оранжевых перцев, а на десерт — киви.

Я только что наткнулась на список, который набросал Лука на листе бумаги. Сверху он написал (курсивом): «Конец». Список озаглавлен «Несколько проблем».

— Не умею писать курсивом.

— Не умею писать по-итальянски.

— Не думаю, что правильно записал домашнее задание по математике.

— Нужно написать эссе по-французски к понедельнику.

— Нужны мои книги к завтрашнему дню.

Я чувствовала себя ужасно. Что мы наделали, притащив его сюда! У меня будет язва от одного только чтения этого списка.

Моя сестра упомянула перед нашим отъездом во Францию, что родственник с материнской стороны опубликовал мемуары о своей жизни в Париже. Я никогда не слышала о Клоде К. Уошбэрне, который был одним из братьев бабушки и умер еще до моего рождения. Сегодня пришли по почте «Страницы из книги о Париже», опубликованной в 1910 году. Насколько мне известно, Клод родился в Дулуте, штат Миннесота, и переехал в Европу после получения диплома. Жил во Франции и в Италии. Проведя в Париже около года, он женился на женщине с необычным именем Иве. Я только начала читать его книгу, но пока что он характеризует брак как «постыдный институт» и похваляется своей «все усиливающейся экзальтацией» по поводу того, что остается холостяком, осторожно ведя судно мимо «матримониальных скал, которые являются преградой на пути к ранним успехам, — в открытое море холостой жизни». Должно быть, Иве потопила его судно, прежде чем он успел обойти ее скалы.

Когда мы обедали вне дома, внезапно разразился ливень, такой сильный, что над тротуаром поднимался белый туман от дождя. Мы бежали всю дорогу до дома, шлепая по лужам, мимо парижан с зонтиками и туристов, сделавших треуголки из газет. Вода стекала нам за воротник, и на протяжении всех восьми кварталов нас сопровождал неумолчный вой Анны.

Сегодня я пошла к своему игриво настроенному мяснику и указала на сосиски. Он свернул кольцом семь футов сосисок и положил на весы со словами: «Мужчине, который на вас женат, нужно есть много сосисок». Одна из проблем с моим французским заключается в том, что мне требуется время, чтобы обдумать ответ. В результате я очутилась на улице с избытком сосисок и весь следующий час безуспешно пыталась придумать ответ на французском, который смогла бы использовать в своей следующей жизни. В той жизни, в которой я буду свободно изъясняться на нескольких языках и мне никогда не придется лезть за словом в карман.

Вчера Анну дважды ставили у стенки в течение одного урока. Я спросила, за что ее наказали, и она ответила, что не помнит. Во всяком случае, мальчишки ведут себя еще хуже, сказала она. Я не могу дождаться встречи родителей с учителями. «Она плохая американка» прокручивается в моей голове на мотив «Она очень хорошенькая дев-в-вочка…»

Из многочисленных мостов Парижа мой любимый — мост Александра III, а моя самая любимая из статуй — смеющийся мальчик с трезубцем в руке, который сидит верхом на рыбе. Хотя это ребенок, он больше меня. И все же это еще совсем маленький мальчик с простодушной улыбкой, который еще незнаком с печалями и обманами мира. На дальнем конце моста Александра III, напротив морского мальчика, сидит его сестра-близнец. По-видимому, она только что вышла из воды. В одной руке у нее пучок водорослей, в другой — раковина, которую она поднесла к уху. Девочка вглядывается в даль, напряженно слушая. Мне кажется, что она прислушивается к рокоту волн, к звукам дома.

У каждого Питера Пэна есть свой Крюк,[16] у Гарри Поттера — свой Малфой… Немезида Анны — Домитилла, юная леди, которая ее ударила на площадке для игр. Домитилла — болтливая итальянка, которая жаждет всегда быть в центре внимания (это почетное место Анна не собирается никому уступать). «Она — дьявольское отродье», — совершенно серьезно сказала мне сегодня утром Анна по пути в школу.

— Нам бы хотелось белого вина, — говорит Алессандро нашему виноторговцу, месье Жюно.

— Что вы будете есть? — осведомляется месье Жюно.

— Палтус с мятой и лимоном, — отвечаю я.

— А гарнир?

— Картофель.

— Мелкий или крупный? — продолжает расспросы месье. Кто же знал, что это имеет значение?

— Мелкий.

Наше меню в устах месье Жюно звучит, как carte du jour[17] в ресторане с мишленовскими звездами.

— Вино для вас, — говорит он, любовно выбирая бутылку. Дома оказывается, что рыба совершенно несъедобна, зато вино — просто чудо.

Лука подцепил вирус и сегодня утром жалобно заявил, что в мире есть только одна вещь, которую он мог бы заставить себя съесть: «Фрут Лупс»[18] (завтрак «Фруктовые колечки»). Когда я забрала Анну из школы, мы, сделав крюк, зашли в маленький магазин под названием «Настоящая Маккой»,[19] который поставляет провизию для американских эмигрантов, страдающих ностальгией. Нам повезло! Мы купили желтый сахарный песок, маршмеллоу[20] и «Фрут Лупс». Лука съел три миски.

Балерины выбегают из консерватории покурить. Они стоят стайкой у лестницы, и кости на бедрах так и выпирают. Сегодня две из них просто великолепны в розовых пачках, и они разминаются с отсутствующим видом.

Сегодня днем я упорно трудилась над «Поцелуем в полночь» — это мой ремейк «Золушки». Моя героиня — плоскогрудое, несчастное создание, и ее преображение включает пару восковых грудей. Это достоверный исторический штрих, о котором очень забавно писать. Я подкинула ей множество бед и не нарадуюсь тому, что прошла через пластическую хирургию и мне не надо разгуливать с восковыми грудями.

Сегодня у Алессандро была первая встреча с французом, откликнувшимся на объявление в Интернете об «обмене беседами». Его зовут Флоран, и он хочет изучать итальянский, так как купил земельный участок в крошечной деревушке возле Лукки, в Тоскане, и планирует построить там дом. Но главная причина заключается в том, что он влюбился в официантку, которую встретил в этой деревушке. Очевидно, она очень, очень застенчивая и сдержанная.

Проснувшись сегодня утром, мы увидели завесу из дождя, который лупил с такой силой, что мне со сна показалось, будто наша спальня находится позади водопада: мы в темной прохладной пещере, а вместо наших больших окон — лавина низвергающейся воды.

Сегодня Анну выставили из класса на уроке математики и послали в вестибюль «поразмыслить о самой себе». Я спросила, о чем же она думала. Вместо того чтобы заняться самооценкой, она, оказывается, планировала новую семью в Симс. Правда, она призналась, что боится, как бы я ее не убила, прежде чем она займется этой компьютерной игрой.

Обеспокоенная подруга только что сообщила мне из Англии, что в книге ее сына по экономике приводится следующий факт: каждый год госпитализируют 650 парижан из-за несчастных случаев, виной чему собачьи фекалии. После того, как я прожила здесь почти два месяца, меня ничуть не удивила эта информация. К счастью, мы (пока что) не входим в число пострадавших.

Я шла домой в сумерках, и все прохожие отщипывали от багетов. Тротуар выглядел так, будто сотни потерявшихся детей разбрасывают крошки, чтобы потом найти дорогу домой.

Главная соперница Анны, Домитилла, только что вернулась с похорон своей бабушки в Италии. Когда Домитилла оторвала взгляд от гроба, то, посмотрев вверх, увидела Иисуса, висящего в воздухе. Комментарий Анны: «Я была сильно удивлена, услышав такое». Но другой одноклассник, Винченцо, вступил в разговор и сказал, что знает мальчика, у которого совсем нет ног. Он пошел в церковь и помолился, а после того, как увидел в воздухе мужчину с седой бородой, встал и пошел. «И это даже лучше, чем просто увидеть Иисуса», — заключила Анна.

Моя издательница заехала в Париж по пути на книжную ярмарку во Франкфурте. Она пригласила меня на ланч в «Брассери Липп»,[21] где каждый день завтракали Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр. Я ела какой-то темный рыбный суп, очень вкусный, и выпила слишком много вина. Мы беседовали о кулинарных книгах и о нашей жизни до детей.

Люди здесь целуются все время: романтично, печально, нежно, страстно, здороваясь и прощаясь. Они целуются на берегах Сены, под мостами, на углу улиц, в метро. До вчерашнего дня я не подозревала, что Анна это замечает. Дело было так: я высказала предположение, что, возможно, ситуация в ее классе с матерью-одиночкой объясняется разводом. Анна со мной не согласилась. «Они здесь не разводятся, — заметила она. — Это все из-за того, что они так много целуются».

Очень ранним утром свет исходит лишь из закрытых пекарен. Стулья поставлены вверх ножками на столы, но запах свежеиспеченного хлеба — словно приглашение.

В начальной школе Мэдисон я носила исключительно платья. Даже если на улице был глубокий снег, мы с сестрой снимали в школьном вестибюле теплые комбинезоны, под которыми обнаруживались шерстяные колготки. В глазах моей матери мы были юными леди, а леди носят платья, надевают белые перчатки в церковь, шляпы на Пасху и спят в длинных фланелевых ночных рубашках.

Обычно она сама шила эти платья по выкройкам «Симплисити»,[22] к которым прилагались иллюстрации. На них были изображены невероятно стройные девицы с неестественно длинными ногами. Этими рисунками был завален дом, и стильный пояс, охватывающий бедра нарисованной девушки в платье из шотландки, никогда не удавался в маминой интерпретации. К тому времени, когда мне исполнилось десять, у меня появились приступы вожделения к тряпкам. Даже сейчас, столько лет спустя, я помню некоторые предметы туалета, которых страстно желала в 1974 году. Моя одноклассница Рейчел Ларсон, конечно, забыла свои джинсы с джинсовой курткой, в которых появилась в первый учебный день в четвертом классе.

Я не забыла.

Только после поступления в среднюю школу мне позволили купить экзотическую вещь, а именно — брюки. Это были оранжевые с подпалинами брюки клеш из вельвета. Недавно я осознала, что и теперь, когда мне скоро стукнет пятьдесят, все еще ношу версию тех же брюк клеш.

На занятия я надеваю женский вариант деловой одежды для мужчин, вплоть до туфель со шнурками. Но когда мне не нужно думать об аудитории, я жертвую модой ради тепла и натягиваю ботинки на меху, неизменные брюки клеш и шелковые блузки, отделанные кружевами, которые кокетливо выглядывают из любого просторного свитера. Я создала этот имидж, когда мне было двадцать с небольшим и когда соблазнительные кружева были… вот именно, соблазнительными. Теперь в них нет ничего чувственного и даже отдаленно модного, но я верна однажды созданному имиджу.

Почти весь четвертый класс школы Леонардо да Винчи ходит на занятия в церковь, которая находится в районе самых шикарных магазинов Парижа. Однажды в сентябре я оставила Анну заниматься ее духовными исканиями и приступила к своим собственным, прогуливаясь по авеню Монтень, мимо витрин Диора, Фенди, Лакруа и Готье.

Витрины Диора были особенно чарующими. Я повернула назад, чтобы еще раз взглянуть на платье из темно-лилового шелка с плиссированной юбкой и с широким хомутиком того же цвета на шее. Манекен ожил в моем воображении. Я представила себе роскошную женщину, которая вплывает в гостиную — правда, потом она укоризненно взглянула на мои поношенные туфли и запачканную манжету белой рубашки.

И тут я обнаружила, что на мне один из бесчисленных черных свитеров Алессандро, такой мешковатый, что я в нем выглядела беременной. Я поспешно застегнула пальто. Туфли были мужского фасона, удобные для долгих прогулок. И, конечно, брюки клеш. У меня не было полной уверенности, что я подкрасилась перед тем, как выйти на улицу.

На обратном пути в церковь я заметила, что на улице полно парижанок, которым за сорок и за пятьдесят — они ни под каким видом не стали бы выпускать кружева из-под мужского свитера. Они шли мимо меня торопливой походкой, цокая высокими каблучками черных сапог. Шарфы были завязаны с небрежным изяществом, пальто ловко облегали фигуру.

И тут на меня вновь нахлынули тоска и вожделение, с которыми я пожирала глазами стильный джинсовый костюм Рейчел Ларсон. Элегантность манекена в витрине Диора, безмятежность, вздернутый пластмассовый подбородок и изгиб пластикового запястья делали эту высокую моду столь же недостижимой и мучительной, как тот вожделенный костюм.

Почти весь октябрь я слонялась по авеню Монтень целый час, который Анна еженедельно посвящала духовному образованию, и смотрела на манекен, облаченный в шелковые творения кутюрье. К Новому году было принято решение: я должна выяснить, что значит элегантность в пятьдесят — эта веха уже маячила впереди, и до нее оставалось всего несколько лет.

Я отказываюсь во второй половине моего столетия носить ботинки на меху и свитера Алессандро. Я намерена досконально узнать, что именно покупают эти француженки и (что еще важнее) как им удается выглядеть потрясающе элегантно после достижения «определенного возраста». В самом деле, жаль, что моей мамы уже нет в живых.

Наконец-то я решила одеваться как леди.

Вчера Анна заявила, что она вместе со своей приходящей няней видела «сердитую толпу, штурмующую улицу». Я мысленно взяла на заметку, что Алессандро следует сократить чтение Диккенса перед сном. Но затем прочитала о забастовке: вероятно, в знак протеста против цен на зерно фермеры разбросали на Елисейских Полях охапки сена и подожгли их. Это действительно говорит об определенном уровне недовольства.

Я хожу по улицам и с наслаждением слушаю болтовню французов, понимая не больше, чем человек, внимающий щебету воробьев, усевшихся на телефонные провода. Эти люди действительно беседуют или просто что-то напевают друг другу? Они выглядят слишком элегантными и изысканными, чтобы произносить те грубые фразы, которыми обмениваются жители Нью-Йорка.

Французские курицы продаются с головами и ногами. Мой мясник берет птицу на руки, как беби, затем помахивает ее головой в сторону Анны — получается куриная версия «Челюстей».

В Париже моя талия увеличилась, и я приняла решение бегать трусцой. Чтобы запастись всем необходимым снаряжением, мне потребовалось несколько недель. Я приобрела айпод, пару кроссовок, шапку и спортивный свитер. Сегодня утром, когда больше не осталось предлогов, чтобы не бегать, я заставила себя выйти на улицу. Осенний воздух был бодрящим, и Леонард Коэн[23] напевал в моих наушниках что-то о прощаниях. Целых семь минут добродетели! Мои амбиции не столь уж велики.

Алессандро случайно встретил сегодня учительницу, которая ведет в классе Луки архитектурное черчение, и осведомился, как его успехи. Плохо. Оказалось, что с начала семестра Лука палец о палец не ударил. «Он такой милый мальчик, — сказала она Алессандро. — Он смотрит, как другие дети сдают мне свое домашнее задание, но никогда не делает это сам». Сегодня вечером Лука вполне резонно сказал, что, поскольку он понятия не имеет, с чем едят архитектурное черчение, то и не пытается выполнять задания. Правда, ему трудно было объяснить, почему он не поделился этим важным фактом с нами.

Вчера ночью я спросила Алессандро, случалось ли ему думать о шоколаде, лежа в постели, — скажем, о том, как меняется вкус темного шоколада, если добавить апельсиновую цедру. Он ответил отрицательно. А потом сказал, что он думает в постели о еде, только если просыпается среди ночи и хочет бифштекс. Вот тут-то и подтверждается глубокая истина о разнице между полами.

Когда я встречала Анну после занятий в школе, она сообщила, что сегодня «великий день».

— Вау! — воскликнула я. — Что же случилось?

— На меня не кричали, — с гордым видом ответила она. И добавила: — Ну, может быть, на одном уроке.

Она худая как щепка, белокурые волосы распущены, на одной щеке — ямочка. Глядя на нее, и не подумаешь, что она близко знакома с кабинетами директора школы на двух континентах.

Я прошлась в сумерках по «Галери Лафайетт» — одному из самых роскошных универмагов в мире. Над прилавками косметики, расположенными на главном этаже, мерцает купол потолка из цветного стекла, напоминая огромный калейдоскоп. У косметической компании «Ля Мер» вместо прилавков — извилистый аквариум длиной в девять футов. У «Дольче и Габбана» — свой собственный маленький салон с люстрами из черного стекла, элегантными и немного зловещими.

Quelle horreur![24] Консьержка пришла сделать уборку и заметила, что вся наша стеклянная посуда в мутных разводах, которые сводят меня с ума. Может быть, дело в коробке с порошком для мытья посуды, которым мы пользуемся? Соль! Она была похожа на средство для мытья посуды, а коробка находилась под раковиной, так что я ни разу не удосужилась взглянуть на ярлык. Целых два месяца мы сыплем в посудомоечную машину одну соль!

Вчера вечером мы сходили в местный тайский gastronomique[25] ресторан — это название означает, что там чуть больше фантазии и подают коктейли с манго. В зал вошли мужчина с сыном, за ними плелась очень старая, хромая охотничья собака золотистого цвета. Ей захотелось прилечь, и она развалилась, раскинув лапы, прямо в центре прохода. Это было вечером в пятницу. Официанты и все посетители терпеливо перешагивали через пса или обходили его — все снова, и снова, и снова… Браво, Франция!

Идет дождь. Бездомный, который обычно сидит на тротуаре возле нашей станции метро, не ушел со своего места, но раскрыл один большой зонт над собой, второй, поменьше, — над своей собакой, а третий — над имуществом. Зонтики похожи на разноцветные грибы, внезапно выросшие из асфальта. Они чудесно смотрятся на фоне серых зданий, низенькие и яркие.

Алессандро и Лука, усевшись в столовой после занятий в школе, сражались с заданием Луки по архитектурному черчению. После неимоверных усилий они наконец предъявили сложный с виду план, изобилующий кружками, стрелками и линиями, направленными во все стороны.

— Как же вам удалось это сделать? — спросила я.

— В основном мы срисовали с книги, — признался Алессандро. Решив быть образцовой женой, я ничего не сказала о том, как следует профессору относиться к плагиату.

Одна из приятельниц Алессандро по колледжу, Донателла, работает здесь в Итальянском институте культуры. У нее день рождения, и мы приглашены на обед в «Ладюре», ресторан на Елисейских Полях, основанный в 1800-х. Он славится своими кондитерами, которые изготовили миндальное печенье для фильма Софии Копполы «Мария-Антуанетта». Мы собираемся разодеться в пух и прах и выпить много шампанского.

Анна, глядя на мою страницу в Фейсбуке:

— А ты можешь поменять эту картинку?

— Да, — отвечаю я.

— Тогда почему бы тебе не поместить туда меня?

— Тебя? С какой стати?

— Потому что я твое мини-Я. Стоит мне лишь надеть очки — и никто не догадается, что это не ты.

Вообще-то ей только что исполнилось одиннадцать, она блондинка и весит около четырех фунтов. Мне сорок семь, я рыжая и вешу значительно больше.

В «Ладюре» я ела потрясающую рыбу с имбирным фенхелем. Как ни странно, единственным разочарованием был десерт, выбранный из меню на десять страниц. Мы внимательно его прочли, и я наконец выбрала ромовый кекс. Он был какой-то мокрый, и его принесли в пластиковом стаканчике, так что сложилось впечатление, будто его выдал какой-то подвыпивший автомат. Розовое шампанское — собственный бренд «Ладюре» — превосходно.

Мы проходили мимо группы парижских подростков, которые шумно гоготали на улице. Алессандро заметил, что мы никогда больше не смеемся вот так. Счастье теперь более спокойное — это радость от смеха наших детей или блаженство от любимой песни — когда у меня действительно есть время ее послушать.

В школе перемена, и я повела Анну и ее подружку Николь в Маре. Мы позавтракали в «Де Гар дан ля Куизин» — шикарном ресторане на улице Вьей-дю-Тампль.[26] В нишах больших низких окон стоят диванчики с красными подушками. Девочки ели гамбургеры с новым кулинарным изыском: официантка любезно принесла к ним маленькие горшочки с яблочным соусом. К несчастью, как только она повернулась к девчонкам спиной, они с презрением заявили, что яблочный соус — еда для беби. Таким образом, мне пришлось съесть содержимое обоих горшочков, чтобы официантка не обиделась.

Наши дети сводят нас с ума. Сегодня Алессандро сделал нам сюрприз: он вернулся домой с билетами на поезд в Лондон на завтра. Очевидно, поездка на «Евростаре» через туннель под Ла-Маншем займет всего два часа.

Евростар, который курсирует между Лондоном и Парижем, абсолютно надежен; в результате мы чуть не опоздали на поезд. Мы рухнули на свои места и весьма оживленно провели следующие два часа, так как дети сражались за единственный экземпляр «Дневника слабака»,[27] хотя оба читали его несколько раз. Взмах руки — и горячий чай проливается на брюки Алессандро, причем как раз в таком месте, что может возникнуть подозрение, будто ему требуются памперсы. Попутно выясняется, что это единственная пара брюк, и он должен в них ходить три дня.

Вечерело, когда мы отправились посмотреть на Биг-Бен. Однако это был час пик в метро, и мы в конце концов сбежали от толпы. Затем мы заблудились в большом парке, над которым кружил вертолет. Алессандро показалось, что он узнает Букингемский дворец, но оказалось, что это задняя сторона многоквартирного дома. Мы все над ним насмехались, как вдруг увидели копа на мотоцикле, который мчался вперед, затем — другого. Алессандро бросился бежать к улице с криком: «Королева!» Мы мчались за моим мужем с хохотом, выкрикивая обидные вещи в его адрес. Но он был прав! Ее Величество Елизавета II ехала в «Роллс-Ройсе», с очень прямой спиной, в каком-то странном шарфе, завязанном под подбородком. Это была кульминация нашей поездки. Правда, дети по-настоящему впечатлились только после того, как таксист признался, что впервые видит королеву за все одиннадцать лет, проведенных за рулем.

У нас был долгий и беспокойный ланч, который прерывали битвы за единственный работающий айпод. Затем мы отправились в «Харродз»,[28] где купили рождественский пудинг и прошлись по отделу женской одежды. Анна влюбилась в меха. Я с трудом оторвала ее от норки, о которую она терлась щекой. «Она такая мягкая, — мечтательно сказала моя дочь. — Точь-в-точь как мои волосы утром, после того, как я их вымою».

Экспонат в Музее Виктории и Альберта, который нам особенно понравился — огромная кровать, на которой уместилось бы восемнадцать человек (правда, не американцев, как решили мы после долгих споров). В магазине подарков Лука купил косматую шапку с маленькими бараньими рожками. Он в последнее время очень сильно оброс. Продавщица сказала: «Мне было интересно, что вы решите… Ему обязательно надо было ее купить. Эта шапка — его продолжение».

Вчера мы узнали интересный исторический факт, заметив, что у красных почтовых ящиков Королевской почты имеются щели и для проштемпелеванных, и для франкированных писем. В прежние времена лорды могли просто поставить свою подпись в том месте, где должен быть штемпель, и тогда письма доставлялись бесплатно… Не думаю, что эта традиция сохранилась, но все равно было очень приятно увидеть эту щель в ящике.

Ланч в «Боксвуд-кафе» Гордона Рэмзи был восхитительным. Я ела чудесный пирог с луком-пореем и горохом, затем божественного черного леща с хрустящей корочкой — никогда прежде не слышала о такой рыбе. Что касается десерта, то я разрывалась между «пятнистой собакой»[29] и «дураком»:[30] в обоих блюдах меня особенно привлекали названия. Алессандро съехидничал, заметив, что у меня достаточно первого и дома — так что я выбрала «дурака». (Причем с трудом удержалась от ответа, который сам напрашивался.)

Жизнь после «Гордона» стала унылой. Мы пошли в прославленный ресторан в Уэст-Энде, но он не шел ни в какое сравнение с «Гордоном». Все ели в скорбном молчании, а Анна сочинила песенку с припевом: «Земляника, черника, блевоника».

В подражание моим персонажам мы пили чай с ячменными лепешками в «Фортнум энд Мейсон».[31] Больше всего мне понравилась сценка в туалете, где Анна с большим удовольствием испробовала жидкое мыло. Очень милая леди объяснила нам, что «вот так богачи живут каждый день… все время».

Британцы одержимы транспортными средствами. Мы пришли к этому выводу после того, как видели две демонстрации. Первая — парад ревущих мотоциклов «Адских ангелов», которые протестовали против налога на парковку. А затем, час спустя, мы наблюдали парад крошечных мини-автомобильчиков, которые и не думали протестовать, а просто упивались тем, какие они маленькие.

Совершенно вымотанные культурной и туристской программой, мы нашли убежище в книжном магазине «Уотерстоунз». Мы чудесно провели там пару часов. Никаких пререканий, воплей, нытья — только счастливые лица, склонившиеся над книгами. Вышли оттуда, нагруженные тремя сумками с книгами. Был лишь один диссонанс: когда мы дошли до прилавка, в пачке книг, выбранных Анной, оказалась одна под названием «Мой папа сидит в тюрьме». Алессандро был от этого не в восторге.

Возвращаясь на «Евростаре» в Париж, мы составили список грандиозной еды: вкуснейший пирог с луком-пореем от Гордона Рэмзи для меня и его же кабачки с серым калифорнийским орехом, а также ризотто с шалфеем для Анны. В ресторане, название которого я не могу вспомнить, нам подали груши, сваренные в арманьяке и затем превращенные в нежнейший кастард.[32] Плюс корнуэльский пирожок[33] — единственный пункт нашего списка, который я не смогу воспроизвести.

Анна послушно выполняет домашнее задание в соседней комнате — смотрит «Aristochats».[34] Так забавно слушать офранцузившихся котят — не говоря уже о моей любимой гусыне Абигейл, превратившейся в Амели.

Нам сдали эту квартиру вместе с двумя холодильниками: один для продуктов, второй для напитков. Первый испортился. Я могу затолкать цветную капусту на вторую полку холодильника для напитков, но тогда опрокидывается верхняя полка.

Партнер Алессандро по итало-французским беседам, Флоран, сказал вчера, что не понимает итальянских женщин. Его официантка слишком сдержанна, и он сомневается: а вдруг он слишком торопит события? Если бы она была француженкой, заметил он, то они бы уже прошли все стадии, от первого поцелуя до развода. Похоже, француженки сначала целуются, а беседуют после. Алессандро сказал Флорану, что именно так ведут себя итальянские мужчины. Впрочем, он не думает, что тот понял намек.

С каждым днем я чувствую себя все более рослой. Сегодня утром я втиснулась в поезд метро и вдруг заметила, что голова очень маленького француза находится у меня под мышкой. Мне пришлось протянуть над ним руку, чтобы ухватиться за поручни, и мы оба замерли от смущения.

Мне нужно работать над собой, чтобы стать не такой раздражительной. Правда, я подозреваю, что если бы наше гнездо опустело, это могло бы помочь. Сегодня я прибегла к радикальному способу лечения: прошлась до «Ля Гранд Эписери» на улице Севр и купила шоколад трех разных сортов. Это orange en robe (спиральки из апельсиновой цедры, покрытые вкусным шоколадом) из Занзибара, citron gingembre (плитка с имбирем и лимонной цедрой) из Кот д’Ор[35] и noir aux écorces Мишеля Клюизеля (темный шоколад с кусочками апельсина).

Мы с Анной устроили дегустацию. Победил темный шоколад Клюизеля, насыщенный и шелковистый, который просто тает во рту.

Мы скатились на самое дно: Анна принесла домой записку от своей учительницы итальянского, где сообщалось о ее плохом поведении. Вместо того чтобы проявить раскаяние, Анна с волнением тараторила о том, что другая учительница ударила книгой еще более несносного ребенка. У нас в семье не применяются телесные наказания, к неудовольствию Алессандро (он считает, что ему пошло на пользу то, что мать его порола). Новизна увиденного заворожила Анну: взрослый человек вдруг срывается и дает волю рукам. Поставив свою подпись на записке, я, надо признаться, ощутила острое сочувствие к учителям, которым приходится справляться с Анной, Домитиллой и ордой десятилетних мальчишек — настоящих берсеркеров.

Сегодня я бегала трусцой целых десять минут, поставив новый рекорд. Мой ухажер, мясник, разгружал ящики, когда я пробегала мимо. Он уставился на меня, мигая — вероятно, был поражен, увидев меня в спортивном костюме. У него длинные бачки, каких вы не увидите в Соединенных Штатах. Я помахала ему, а потом устыдилась своего обтянутого зада.

В художественной галерее я видела крошечные декоративные ковчеги для мощей — в такие помещают, скажем, палец святого. Однако в этих — разные предметы, реликвии святых, о которых мы не слыхали. Мой любимый — «Saint Protecteur»[36] (презерватив в веселенькой упаковке).

Сегодня Анна сообщила, что умерла песчанка Домитиллы. Это событие должно было бы вызвать хотя бы искру сочувствия, а не бездушный смех… Но, увы. Песчанка упала с балкона, а затем на нее свалился цветочный горшок, после чего у зверюшки вылез глаз (кровавая деталь, представляющая особый интерес). Быть может, когда-нибудь Анна станет биологом. Или же владелицей похоронного бюро.

Окно моей кухни выходит во двор, так что мне видна супружеская пара, живущая двумя этажами ниже. Жена, по-видимому, проводит все вечера, лаская маленькую собачку. Правда, не исключено, что у них с мужем страстная личная жизнь, скрытая от тех, кто глазеет на их окна. Жену нельзя назвать шикарной, но это француженка шестидесяти лет, а значит, у нее всегда идеальная прическа и идеально выщипанные брови.

Вчера вечером у нас был весьма неприятный семейный обед. Лука совершенно уверен, что у него большие успехи на занятиях английским языком и литературой (тут особенно нечем хвастаться), но он не справляется со всеми остальными предметами. Он не понимает математику на итальянском языке и считает, что в Штатах не существует математики, которой они занимаются, (насчет этого мы с ним не согласились). Дома ему хорошо давался перевод с английского на латынь, но переводить с латыни на итальянский, справляясь при этом со сложными итальянскими временами, — совсем другое дело. У детей, вместе с которыми Лука занимается французским, матери-француженки, поэтому понятно, почему они читают Вольтера, а он еще добрался только до «Капитана Сорви-голова». Мы решили нанять преподавателей. По всем предметам. Может быть, даже по дисциплине под названием «Как быть родителями».

Когда я вышла из дома, небо было голубым и далеким. К тому времени, как я покинула рынок, на нем появились жемчужно-серые тучи, до которых, кажется, можно достать рукой. Дождь забрызгал тротуар, и щенок, принадлежащий бездомному, который обитает возле нашей станции метро, забрался под свое одеяло так, что торчит только его черный нос. Я кладу евро в кружку, от души надеясь, что оно пойдет на собачий корм, а не на коньяк.

Сегодня я пекла имбирный пряник и в решающий момент обнаружила, что у меня нет черной патоки. Вместо нее я влила гранатовую, так как это единственная патока, которую я нашла в Париже. Анне понравилось, а Лука сморщил нос и сказал: «Чего-то не хватает». Быть может, в один прекрасный день он станет победителем на конкурсе дегустаторов в «Адской кухне».[37]

— Ты помнишь песчанку Домитиллы, которая разбилась? — вместо приветствия спросила меня Анна, вернувшись из школы. — Так вот, Домитилла просто выбросила ее. Прямо в мусорный бак. А ты хочешь узнать о ее другой песчанке?

— Конечно, — ответила я, покривив душой.

— Она не смогла ее выбросить, так как песчанка потерялась где-то в доме и умерла. Так что теперь будет вонять. Домитилла в самом деле не умеет обращаться с домашними питомцами.

Окна моего кабинета выходят прямо на серые скошенные крыши домов на другой стороне улицы Консерватории. Я люблю смотреть, как дождь стекает с шифера, образуя темные реки, которые устремляются в канавы. Напротив живет кошка, хозяйка которой выставляет ее на маленький балкон, когда делает уборку в квартире. Эта кошка не в таком восторге от дождя, как я.

Я только что взяла остатки супа из цветной капусты с картофелем, добавила замороженный горошек и немного тайского соуса из кориандра и запустила все это в блендер. Получился сказочный суп, ярко-зеленый и очень полезный. Дети съели все до последней капли.

Марина посадила Мило на диету. Чихуа-хуа должны весить около семи фунтов, а в Мило больше двадцати семи. Он похож на холодильник 50-х годов: приземистый, корпулентный и закругленный с боков. Очевидно, ветеринар рекомендовал давать овощи, так что на обед Мило получает брокколи, сваренную на пару, с капелькой масла, и какой-то диетический собачий корм, сдобренный домашним куриным бульоном.

Сегодня Анна засыпала меня вопросами в метро: «Ты помнишь, когда у тебя начали расти груди? Сколько тебе было лет? Тебе было пятьдесят? Груди продолжают расти до тех пор, пока не умрешь?» Я не смела поднять глаза, чтобы посмотреть, сколько англоязычных пассажиров едут вместе с нами.

Около семи часов осенний свет становится ясным и голубоватым, цвета снятого молока. Все официанты стоят, прислонившись к дверям своих ресторанов, и курят в ожидании клиентов.

За одну только неделю в октябре я перепутала «интуицию» с «интонацией», «кран» с «крабом» и «возрождение» с «возмущением». А обратившись к моему другу Филипу, назвала его «Париж». Да еще засунула рулон бумажных полотенец в посудомоечную машину и спасла его в последний момент.

В середине ночи я пришла к печальному выводу, что мой мозг умирает. Слова — орудие моего ремесла, мой хлеб насущный. В темноте мне все стало совершенно ясно: я превратила Филипа в Париж, потому что подцепила воспаление мозга. Или (спасибо статье, которую я недавно прочла в «Нью-Йорк таймс») болезнь Хантингтона.[38] Утром я поддалась на напевы сирен Гугла и напечатала слово «Хантингтон».

Сайт клиники Мэйо[39] специализируется на утешительной манере речи. Вскоре выяснилось, что, пока я не начала ронять чашки, мне не грозит этот диагноз. Затем, как раз когда я расслабилась, мне попался следующий бодрый пассаж: «Вам решать, проходить ли тест на ген — это ваше личное решение. Некоторые не выносят неопределенности относительно наличия неправильного гена; для других же осознание, что у них имеется этот дефект, обременительно».

Обременительно? Первой моей реакцией было презрительное фырканье. Я нахожу обременительным сознание своей неизбежной смерти, и мне не требуется предупреждения какого-то там гена об этом близящемся рандеву. Но минуту спустя до меня дошло, что глупо, с моей стороны, придавать значение определению «неправильный ген», данному клиникой Мэйо. Вместе со всем человечеством я унаследовала неправильные гены, которые все поголовно запрограммированы на смерть. Вот осознание этого — вещь довольно мудреная.

В молодости я обычно лежала по ночам в постели, заучивая стихи. Наш дом был одержим поэзией, а я была послушной старшей дочерью. Я читала наизусть оду Д. Г. Лоренса, обращенную к змее, восхищаясь звучанием фразы «тащила желтую вялость тела по земле». Я никогда ни с кем не делилась своими заветными стихами, особенно с моим отцом-поэтом. У него в мозгу, наверно, хранилась тысяча стихотворений, если не больше. За обедом он разражался отрывком из «Короля Лира», за которым следовали пара катренов Блейка и стихотворение на шведском языке. Мои амбиции, напротив, были скромными и тайными: мне нужно было несколько стихотворений, только и всего. Я хотела всегда иметь под рукой именно эти слова, хотела знать, что река Кольриджа Альф бежит «в пещерах, бесконечных для человека, к бессолнечному морю», а заснеженный лес Фроста бросает вызов тем, «кто дает зароки».

Поступив в колледж, я перестала заучивать поэзию, отложив это до тех пор, когда у меня будет больше времени. Но сейчас, когда я лежала в темноте, думая о кране, превратившемся в краба, мне пришло в голову, что у меня может не хватить времени на то, чтобы запомнить даже совсем немного стихов. Моей бабушке диагностировали старческое слабоумие, и последнее десятилетие своей жизни она провела в молчании. Мой отец, мой дорогой отец, хранивший в памяти тысячу стихотворений, приобрел привычку смотреть, как падают листья с деревьев. Вместо того чтобы вплетать эти листья в слова, он просто позволяет им падать. Какая жестокая судьба: следить, как осыпаются листья, не повествуя об этом; горевать, не создавая ничего нового; стареть, не описывая этот процесс.

В прошлом году, наблюдая, как он борется с возрастом, крадущим у него слова, я подумала, что мне нужно выучить еще несколько стихотворений, дабы не унаследовать эту славную ночь без слов. Здесь я полностью привожу стихотворение, которым возобновила это занятие: «Их одинокие старшие»

У. Х. Одена.

В метро Анна заметила крошечную оранжевую божью коровку, которая оказалась в нашем вагоне. Мы следили, как она неуклюже разгуливает вниз головой по потолку, потом перелетает и усаживается над дверью. Когда вагон остановился, я поймала божью коровку, и мы несли ее вверх по лестнице, через вестибюль, еще по двум меньшим лестницам — и наконец вышли с ней в прохладное утро, где она полетела к кустам с блестящими листьями.

Мы с Анной постепенно исследуем продуктовые магазины в японском квартале Парижа. В моем любимом целая стенка уставлена различными соевыми соусами, а верхний этаж заполнен загадочной едой в экзотических упаковках. Нет ни одного ярлыка на французском или английском, так что мы приносим покупки домой и гадаем, что это такое.

Сегодня мы с Алессандро следовали за парой изысканных ног. Они были одеты в черные кружевные чулки в цветочек и темно-красные лакированные туфельки. Их обладательница была в пальто с пятью пуговицами на спине и в перчатках точно такого же цвета, что и туфли. Быстро поднявшись по лестнице, мы оглянулись, чтобы посмотреть на пальто спереди. И тут выяснилось, что этой леди по крайней мере семьдесят. Старость по-парижски!

Двенадцать подростков из девятого класса Луки заболели и не пришли сегодня в школу: вирус NINI поразил среднюю школу Леонардо да Винчи. К счастью, оба моих ребенка переболели этой хворью в Штатах в июне. У Луки тот же счастливый блеск в глазах, какой бывал у меня, когда я стояла у окна в сельской Миннесоте, глядя, как падают снежинки: будет ли, будет ли, будет ли такой снегопад, чтобы закрыли школу? Нынешний эквивалент: заглядывание в Фейсбук каждые пять минут, вопросы друзьям, нет ли у них жара, и отчаянная (постыдная) надежда, что есть — ведь тогда школу закроют на карантин.

Все здания по обе стороны улицы Консерватории построены из кремового мрамора или песчаника. Когда я сегодня вышла из дома, небо было бледным и грозным — вот-вот пойдет дождь. Наверно, с высоты церкви или консерватории кажется, что мрамор слился с воздухом и они танцуют щека к щеке.

Я только что послала Анну в школу с запиской, испещренной помарками и орфографическими ошибками и политой кровавым потом и слезами. В записке она просит прощения у своей учительницы, что «немножко» сжульничала на экзамене. Анна бурно протестовала, заверяя меня, что ее учительницу это не волнует и что это все равно, что писать письмо Санта-Клаусу, извиняясь за то, что сжег его бороду. От меня ускользнула логика сравнения с сожженной бородой, так что я только твердила: «Твоя учительница должна подписать это письмо, Анна».

Вчера вечером мы пошли в бистро, где неприветливый официант принес нам тепловатого ската с каперсами. В меню был раздел старинных блюд, и я выбрала уникальную закуску: говяжье рыло. Это были маленькие узкие кусочки, смешанные с винегретом. Вкус? Колбасного фарша! Я знаю, что это такое, потому что мой отец был на Второй мировой войне и порой, в приступе ностальгии, покупал эти консервы. А теперь мне также известно, из чего делался этот колбасный фарш.

Побродив по огромной ярмарке старинных вещей, мы зашли в крошечное кафе, окна которого выходят на сады возле Бастилии. Там мы пили chocolat à l’ancienne — горячий шоколад, приготовленный по старинному рецепту, со взбитыми сливками, увенчанными пьяной вишней. Еще я ощутила вкус миндаля. Это было божественно. Пока мы сидели, смакуя шоколад, наступил l’heure bleue[40] — время между днем и вечером, когда небо становится цвета барвинка.

Две вещи на ярмарке антиквариата лишили меня сна в прошлую ночь, и мне пришлось несколько раз себе напомнить, что не в вещах счастье. Первая — совершенно невероятный канделябр из венецианского стекла, украшенный гирляндами из крошечных стеклянных фруктов и цветов. Вероятно, он был сделан в 50-е годы и отнял у какого-то безумного стеклодува два года жизни. Вторая — зеркало 1850-х годов, также из Италии. Оно было в раме из черного ореха, с инкрустациями в виде замысловатых завитушек, и на зеркале были вытравлены веселые пьяненькие купидоны.

Французы медленно ходят. Они легкой походкой идут по улице, встречают друзей и две минуты целуются, затем врастают в землю и начинают болтать, словно это главное событие дня. Мы с мужем ходим, как жители Нью-Йорка: быстро, обходя препятствия, посматривая на витрины, заглядывая в магазины. Проведя в Париже несколько месяцев, я теперь думаю: куда это я так спешу, по какому срочному делу — ведь все эти французы никуда не торопятся.

Мы перебрались из очаровательной, но многолюдной американской церкви Сен-Эжен-Сент-Сесиль, которая находится прямо на улице Консерватории. Оказывается, у них служат мессу не только на латыни, но и на французском (правда, я не понимаю оба языка, так что для меня особой разницы нет). У священника девять прислужников разного возраста. Здесь курят ладан и размахивают маленькими колокольчиками, словно это магическое средство, гарантированно усиливающее набожность.

Вчера мы обнаружили, что наш любимый крытый рынок, не говоря уже о местных рыбной и мясной лавках, не работает по понедельникам. В результате у нас пустой холодильник. На ланч я подала кусок превосходного камамбера и отварную картошку, посыпанную крупной солью. На десерт были остатки абрикосового торта. Жизнь хороша.

Флоран, собеседник Алессандро, собирается съездить в Италию, так что сегодня они упражняются в романтических фразах. По-итальянски вы говорите «Ti amo»[41] только возлюбленной. Всем другим — детям, родителям, друзьям — говорят: «Ti voglio bene», что означает примерно «Я желаю тебе добра». Как это романтично — оставить «Я тебя люблю» исключительно для сердечных дел!

Когда на улице Консерватории идет дождь, вода попадает в подземные трубы, проложенные под тротуаром. Из отверстий стока начинают бить крошечные фонтанчики высотой в несколько дюймов.

Вчера мы купили маленькие баночки с собачьим кормом для «нашего» бездомного, точнее, для его щенка, который очень быстро растет и, судя по неуклюжим лапам, станет крупной собакой. Анна отдала первую баночку по пути в школу. Щенок теперь нас знает и выпрыгивает из своей коробки с визгливым лаем, как только мы приближаемся. Он лизун и любит облизать все лицо (конечно, с Анной ему легче), но все равно очень милый.

BHV — огромный парижский универмаг, на пяти этажах которого можно найти что угодно — от ламп до детского белья и розовых мутовок. Я только что провела там несколько часов, закончив отделом художественных материалов, где накупила красивой бумаги со всего мира: с узорами, вышитыми золотыми нитками; с бурными водоворотами и элегантными геральдическими лилиями; японскую шелковую бумагу. Я решила, что вместо того, чтобы посылать рождественскую открытку с детьми, улыбающимися по принуждению, в этом году мы сделаем свои собственные открытки.

Анна пришла домой, ухмыляясь во весь рот, и рассказала мне, что Домитилле «не поздоровилось», когда та стояла у доски на уроке математики. Учитель не только кричал на нее, но и стучал кулаком по столу. Увы, мне никак не удается пробудить в этом ребенке сочувствие к ближнему. Я пять минут говорила ей о терпении, доброте и великодушии, после чего она засмеялась, как гиена, и убежала.

Я уже побывала один раз в Париже, когда была на предпоследнем курсе. Тогда я работала моделью, а это значит, что я интуитивно отводила взгляд от всех кулинарных соблазнов — зато глотала слюнки перед витринами магазинов дамского белья, где были выставлены красивые бюстгальтеры и экстравагантные шелковые трусики. Теперь я проскакиваю мимо таких магазинов и надолго застреваю в кондитерских и любуюсь съедобными шахматами или моделью Хогвартса из темного шоколада. Как хорошо, что жизнь достаточно длинна, чтобы возникали самые разнообразные желания.

Сегодня днем позвонили в дверь, и Алессандро заметил нашего местного аптекаря, стоявшего внизу, на улице. У Анны хроническое заболевание почек, и она должна четыре раза в день принимать лекарства. Меня сразу же охватила паника, не напутали ли чего-нибудь. Оказалось, что нет. Он весело поздоровался, а потом сказал, что в одном из ее рецептов произошло крошечное изменение, так что ему хотелось проверить, знаем ли мы об этом (мы знали). Он не поленился перейти через дорогу лишь для того, чтобы удостовериться.

Алессандро считает, что недостаточно упражняется во французском, поскольку его партнер Флоран проводит почти все свое свободное время в Италии, ухаживая за несговорчивой официанткой. Поэтому сегодня Алессандро начинает встречаться еще с одной собеседницей по итало-французскому обмену — женщиной по имени Вивиана. Она профессор американской культуры, а это значит, что я буду для нее ходячей научной темой — тем более что она пишет статью о том, как американцы пользуются социальными сетями, например, Фейсбуком, а я провожу там чрезмерно много времени, обрабатывая свои зарисовки.

Сегодня мы взяли напрокат лодку и поплыли по Сене. Мы видели плавучий дом с очаровательной верхней палубой, на которой были беседка, увитая виноградными лозами, и красивые растения в горшках. Роскошный маленький «Порш» темно-синего цвета был припаркован у причала.

На ступенях у входа в банк в начале улицы Консерватории часто собирается стайка красивых молодых людей в бледно-розовых рубашках. Французские банковские служащие чудо как хороши. Но здание банка также заслуживает внимания. На камень нанесены извилистые узоры, вызывающие ассоциации с муравейником. Вблизи это не так хорошо смотрится, но на расстоянии рисунок придает камню туманную красоту, смягчающую его величие.

Мой двоюродный дедушка Клод пишет, что в Париж приезжают два «класса» людей: те, для которых этот город — всего лишь сумма благ, и те, кто «постигает душу великого города». Для меня Париж — это буфет, набитый разнообразными земными удовольствиями (дамское белье, музеи, сыр) — то есть «сумма благ». Так что Клод отнес бы меня к первому «классу». Те, кто выше меня (включая самого Клода), открывают, что Париж «изысканно причудлив и наполнен солнечной голубизной». Честно говоря, то, что я пока что прочитала из этой книги, наводит меня на мысль, что это не Париж, а Клод был с голубизной — несмотря на исторический факт его женитьбы, записанный черным по белому.

Мы попали в ту часть улицы Сен-Дени, которая является вотчиной немолодых работниц секса. Это проститутки в возрасте, но не сдавшиеся ему. Они экипированы соответствующим образом: высокие кожаные сапоги, бюстгальтеры без лямок. У этих женщин усталые глаза. Они стоят по обе стороны улицы, прислонившись к дверям, на положенном расстоянии друг от друга, и перебрасываются фразами в ожидании клиентов, которых не привлекает молодость.

Вчера я купила теплые перчатки цвета баклажан. На прошлой неделе я приобрела туфли того же цвета, со шнурками. Я чувствую себя ответом на один из вопросов журнала мод: «Вы весна, лето, осень или зима?» Полагаю, что я — осень.

На авеню де Виллар, где находится школа Анны, есть пекарня, возле которой всегда очередь. Они специализируются на маленьких фруктовых тортах. Самый красивый — с фигами, нарезанными очень тонко; эти прозрачные ломтики посыпаны сахарной пудрой. Любимый тортик Луки похож на Альпы в миниатюре: маленькие клубнички поставлены вертикально, и у каждой сверху — капелька белого шоколада. У моего любимого нарезанные кружочками абрикосы, расположенные так, что один находит на другой — это напоминает круги на английском поле пшеницы.

«Отель Друо» — аукционная фирма, где заканчивают свое существование многие имения в Париже. Там можно прогуливаться по комнатам, наполненным всякой всячиной — от фламандских картин четырнадцатого века и потускневших серебряных блюд до заурядной мебели 1960-х годов. Сегодня мы рылись в коробках со старым льняным бельем и армейскими медалями. Особенно поразил меня портрет мальчика и девочки, сидящих в гостиной 1970-х. Где эти дети теперь? Безразлично ли им, что их недовольные лица пойдут с молотка на аукционе? И что в конце концов их удастся продать только после того, как к этому лоту добавят японскую гравюру с изображением птиц?

Мы с Анной ждали на платформе в метро. Когда подошел поезд, я увидела через стекло тощего лохматого подростка в попсовом свитере. Лука! Нам удалось проскочить в двери как раз перед тем, как они закрылись. Это действительно был мой пятнадцатилетний сын, болтавший по-итальянски и до невозможности крутой. «Солнышко!» — воскликнула я, забыв одно из кардинальных жизненных правил. Подростки мужского пола терпеть не могут, когда их приветствуют мамаши в присутствии ровесников. Он отвернулся и продолжил беседу. Мы с Анной сели.

Я только что открыла «Де Буш а Орей»,[42] магазин в Маре, где полно миниатюрных глобусов размером с ладонь. Они цвета слоновой кости, черные или сине-зеленые. У меня создалось впечатление, что их покупают по три-четыре штуки и кладут в вазу, как фрукты. А еще у них есть стеклянный купол, с которого на цепях свисают стеклянные шары — в них головы старинных фарфоровых кукол, древние компасы и часы.

Алессандро думает, что «наш» бездомный не пьяница, а глухонемой, так как он не сказал ни слова за те три месяца, что мы его знаем — если можно так назвать наши отношения. Мы опускаем мелочь в его шапку, вручаем собачьи консервы и ласкаем щенка, а бездомный только улыбается очень приятной улыбкой. На мой взгляд, у него восточно-европейский тип лица, оно круглое и стоическое, как будто его предки проводили долгие часы, выкапывая картошку на холодном ветру.

Мы играли роль хороших родителей, относящихся с пониманием к тому, что учителя Анны кричат, ставят ее к стенке и вышвыривают в вестибюль. Так, мы молчали, когда учитель математики ударил ученика книгой и нагнал страху на Домитиллу. Но сегодня Анна вернулась домой в слезах, так как он насмехался над ее делением (или попытками что-то разделить). Алессандро пойдет завтра в школу, вооруженный до зубов. Обычно он очень спокойный, но если его довести, начинает всех строить — как профессор и член школьного комитета, к тому же возведенный в рыцарское достоинство итальянским правительством. Я не завидую этому учителю.

Мы с Анной только что вошли в мужской отдел «Галери Лафайетт», чтобы встретиться там с мужской половиной нашей семьи. И вдруг Анна сказала: «Мама! Мама, посмотри на них!» Я автоматически хотела было ответить: «Никогда не показывай пальцем…», но тут увидела, куда она смотрит, и у меня отвисла челюсть. Пять мужчин в крошечных плавках шагали в нашу сторону. Позвольте мне пояснить: это были пятеро прекрасно сложенных, роскошных мужчин, на которых были только мини-плавки. Они шли, о чем-то болтая друг с другом и, по-видимому, демонстрируя свою «одежду». Покупатели мужского пола, кажется, вовсе не заинтересовались ими — в отличие от меня. Во всяком случае, хотя эти мужчины, должно быть, прошли совсем рядом с Алессандро, он сказал, что не заметил их.

Папа Медведь (то есть Алессандро) вернулся из школы Леонардо да Винчи с триумфом! Были даны обещания щадить чувства Медвежонка (то есть Анны). Взамен Папа Медведь пообещал, что Медвежонок прекратит болтать в классе, перестанет забывать домашнюю работу и воздержится от заявлений типа (цитирую дословно): «В моей прежней школе я не училась делению: это не проходят в Соединенных Штатах». Именно эти слова вызвали смех у учителя, который Анна описала как издевательский. Однако его действительно трудно за это винить.

Сильно простудившись, я нырнула в постель после ухода детей в школу и погрузилась в чтение мемуаров Кейт Брестрап «Я здесь, если нужна тебе». Она — капеллан, прикомандированный к поисково-спасательному отделу Лесного ведомства Мэна. В самом начале книги Кейт внезапно узнает, что осталась вдовой с четырьмя маленькими детьми.

Я сразу же начала плакать, но несколько позже, в этой же главе, ее семилетний сын высказал предположение, что его папа уже прошел реинкарнацию и превратился в тигра. Тут я громко засмеялась, и дальше слезы все время чередовались со смехом. Время от времени я поглядывала на холодное, голубовато-серое небо Парижа и, забравшись поглубже под пуховое одеяло, тянулась за следующим бумажным носовым платком.

Алессандро зашел меня проведать и, выразив сочувствие по поводу моей простуды, был весьма недоволен, узнав, что стопка промокших носовых платков — результат скорее слез, нежели вируса. «Я никогда не плачу, когда читаю», — заметил он, и это правда. На ночь он читает биографию Екатерины Великой, и она вряд ли вызовет слезы даже у такой сентиментальной особы, как я. Я спросила, действительно ли Екатерина предавалась эротическим забавам с лошадьми. Алессандро ответил, что императрица была непонятой феминисткой, и хотя список ее любовников весьма обширен, сексуальные пристрастия были консервативны. Словом, тут не о чем плакать. Да и смеяться — тоже.

Я выставила мужа из комнаты и вернулась к своей книге и носовым платкам. Брестрап пишет о «поворотном моменте» — той секунде, когда вы узнаете новость, которая навсегда изменит вашу жизнь. Я плакала не только по ее храброму, забавному мужу, который был полицейским штата, по ребенку, утонувшему в ледяном озере, по рейнджеру национального парка, который, растопырив руки, продемонстрировал Кейт, как он вытащил ребенка из озера и нес его — нет, я плакала из страха перед поворотным моментом в моей собственной жизни и от благодарности и облегчения, что мне до сих пор не пришлось его пережить.

Я напомнила себе, что Анна слишком большая девочка, чтобы заблудиться в лесу, что сама я домоседка, что Алессандро терпеть не может пикники, что мы никогда не выпускаем наших детей из поля зрения и что я слишком боюсь болезни Лайма,[43] чтобы приблизиться к лесу. Дойдя примерно до середины книги, я сделала мысленную заметку: нужно вообще держаться подальше от штата Мэн. Однако с той самой минуты, как Брестрап описывает роковой несчастный случай с ее мужем, она упорно твердит: как бы сильно мы ни любили, как бы тщательно ни оберегали наших детей, мужей или собак, нет никаких гарантий, что смерть не отберет их у нас в любой момент. Когда она пишет о горе как о «занозе величиной с телеграфный столб» в вашей груди, эта заноза грозит вонзиться в сердце и вам.

Позже Алессандро принес мне ланч: салат, небольшой бифштекс, кусок камамбера, пирог «Клементин» и ломтик миндального торта на десерт. Мы ели в дружеском молчании, пока он не попытался отобрать у меня книгу. «Какая польза от такой книги? — желал он знать. — Теперь тебе будут сниться покойники». Они мне снятся в любом случае. Недавно ночью я проснулась в середине фразы, оборвавшейся на слове «мама». Я уставилась в темноту, пытаясь вспомнить, о чем мы с ней говорили. Может быть, болтали о книгах? Или она сидела рядом со мной, что-то рассказывая? Или же я просто пыталась привлечь ее внимание, сказав «мама»?

Вот чего не понимает Алессандро: день, который проводишь в постели, плача над историями о погибших незнакомцах, позволяет поплакать и о том, о чем не имеешь права горевать: мои дети живы, а мама умерла почти два года тому назад. И все равно я просыпаюсь с мыслью о ней. Я хочу ее позвать. Мне всегда будет не хватать маминых рук, обнимающих меня. И мне все еще хочется ее оплакивать.

К нам приехали моя сестра Бриджет и ее дочери. Рейс задержался, так что мы выходим из дому только в шесть часов, когда уже стемнело и идет дождь. Мы шлепаем по лужам в Центр Помпиду, музей современного искусства. Анна и ее кузины увлеченно беседовали о летнем лагере и заметили, что находятся уже в Париже, только увидев стенд с рекламой блинчиков.

Мило побывал у ветеринара. К огорчению Марины, ее флорентийский ветеринар настаивает на том, что у Мило ожирение — даже после того, как она заявила, что «он никогда не ест». Ветеринар задумчиво посмотрел на фигуру Мило, вызывающую в памяти образ тюленя, и сказал: «Может быть, он вам так говорит, но все мы видим, что он лжет».

Мы пошли в аптеку купить витамин С, и, когда Бриджет расплачивалась, она приняла пятьдесят центов за пятьдесят евро (к тому же перепутав витамин С с золотым песком). Когда она дала аптекарю три банкноты по двадцать евро, его глаза округлились: «О-ля-ля!». Обожаю такие минуты — мне тогда кажется, будто я попала во французский фильм.

«Наш» бездомный не глухонемой, как предположил Алессандро. Сегодня он заговорил, сказав «merci», когда Анна преподнесла щенку ужасно уродливую красную игрушку, которая пищит. Каждый день этот человек сидит у ограды лестницы, ведущей в метро. Он сильно укутан, и у него несчастный вид. Собака сидит в картонке, прикрытая одеялом, а перед картонкой — шляпа для денег.

Я считаю себя в первую очередь ученым, а уж потом романисткой, поэтому получаю огромное удовольствие от писем читателей, указывающих на мои ошибки — особенно если читатель не прав. Часто меня критикуют за использование сленга. Они считают его современным, но на самом деле этот сленг верен с исторической точки зрения. Я была в восторге от нового примера на эту тему, который привел Калеб Крейн в «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Он откопал письмо Китса, в котором поэт радостно сообщает своим братьям о последнем сленговом словечке, означающем «задержаться в таверне»: «…они называют это „ошиваться“».

Позвольте мне первой признать это: моя индейка к Дню благодарения не удалась. Вообще-то она наводит на мысль о пустыне Сахара. С самого начала это была странная индейка, поскольку слегка обгорела, когда подпаливали перья, к тому же ее обернули полосками свиного сала. Но были и светлые моменты: Бриджет приготовила сказочную подливку, а приятельница Алессандро Донателла принесла пирог с тыквой с блестящим оранжевым верхом. На самом деле это был торт с кремом — как будто пирог с тыквой побывал в бутике Шанель и приоделся по случаю торжества.

Оказывается, бездомный — из Бухареста! Сегодня Алессандро и Анна разговорились с ним по пути в школу. Он очень плохо говорит по-французски, так что Алессандро собирается посмотреть несколько фраз на румынском. Этот человек сказал, что хочет уехать домой. Я бы на его месте тоже это с удовольствием сделала. Париж — холодное и унылое место, если тебе нечего делать — только сидеть и ждать, когда пойдет дождь.

В Нотр-Дам: «Сколько людей умерло, строя эту церковь?» — спросила Анна. И потом, раздосадованная моими уклончивыми ответами («Много… Нет, больше десяти»), остановилась под окном «роза».[44] «Итак, сколько же умерло, делая вот это? Неужели ты даже не знаешь, сколько умерло, поднимая его туда?» Я в очередной раз обнаружила, что взросление — синоним разочарования в своих родителях.

Меня очаровал в Нотр-Дам священник, сидевший у офисного стола за пуленепробиваемым стеклом, предлагая принять исповедь на французском или арабском. Больше всего он был похож на мелкого банковского служащего, которому не доверишь послать международную телеграмму.

Во Флоренции вторую неделю холодно и идет дождь, и это расстраивает Марину. Мило должен совершать долгую прогулку каждый день, чтобы сбросить вес. Однако она никогда не выводит его гулять в дождь, так как, по ее словам, у него деликатная конституция и нарушается пищеварение, когда он мерзнет. Никому не хочется узнать в деталях, каким образом она это выяснила.

Флоран вернулся из Италии, и они с Алессандро снова встретились. Он все еще влюблен в свою красивую итальянскую официантку, но ему не удалось использовать ни одну из романтических фраз, которым его научил Алессандро. Флоран говорит, что, как ему кажется, она проявляет к нему интерес, но не вполне в этом уверен из-за языкового барьера. Они с Алессандро также говорили о мошеннике, у которого Флоран покупает землю и который считает его легкой добычей, поскольку Флоран иностранец. На этом участке стоит всего одна стена, но итальянец хочет продать его как «землю с домом».

На станции метро «Варенн» стоит копия роденовского «Мыслителя». Какой-то вандал проделал круглую дырочку в его бедре, и видно, что статуя полая. Сегодня утром по пути в школу мы с Анной обсуждали мышиную семейку, которая несомненно поселилась внутри. Анна предположила, что мама и папа спят в двух больших пальцах ног «Мыслителя». Я заметила, что мама и папа любят спать вместе, и мы решили, что они делят один большой палец на двоих, а дети спят каждый в своем маленьком пальце.

Последняя семейная игра: дразнят маму с помощью колоды карт с французскими словами, которые знают все в доме, кроме moi.[45] Ну, давайте…. Спросите меня, как по-французски «лягушка». Я только что выучила это слово. Моя любимая карточка — «la girafe».[46]

Мы с Бриджет взяли девочек в Версаль, сделав остановку у фотографической кабинки в метро. Позже Анна, к своему ужасу, обнаружила, что исчезла ее любимая вязаная синяя шапочка. Воспоследовали рыдания и скрежет зубовный. На обратном пути дети заскочили в кабинку, но шапки там не было. И тут моя племянница Нора вскрикнула. Рядом лежало скатанное одеяло какого-то бездомного, а сверху — синяя шапочка. Но самого бездомного не было. Так что… она в свою очередь украла шапочку!

Зал Зеркал в Версале элегантен и немыслимо красив. Я плыла по нему, мысленно представляя себя знатной дамой тех времен, и мои воображаемые юбки были необъятны. У всех нас был аудиогид, и, внимая безукоризненному выговору британца, посвящавшего меня в архитектурные детали, я услышала, как Анна обращается к своей кузине Зое: «А слабо тебе поковырять в носу вон перед тем зеркалом? Ну же, давай!»

В Версале я купила чудесную поваренную книгу: «Сто рецептов времен Людовика XIV». Очевидно, при дворе обожали устриц и ели их вместе с уткой и бараньей ногой. Я хочу попробовать курицу с шампанским и действительно необычное огуречное фрикасе. Почти для каждого рецепта требуется свиное сало — а я понятия не имею, где его можно купить в Соединенных Штатах.

В этот уик-энд мы случайно наткнулись на brocante — ряд маленьких ларьков, в которых продается всякая всячина, от надбитых ламп до долгоиграющих пластинок Элвиса. Больше всего нам понравился лоток, где торговали домашними сосисками двадцати двух разных сортов. Мы купили сосиски пяти сортов, в том числе из кабана и наперченной утки. К несчастью, я не могла их различить. Однако вчера вечером я приготовила потрясающий соус к пасте из кабана, а может быть, из утки — или, как предположил Алессандро, из парижской крысы.

Бездомный попросил нас приютить его щенка, поскольку хочет вернуться в Бухарест и не может взять его с собой. Увы, это невозможно. Мы так много путешествуем, что не можем завести собаку, которая скоро станет размером с оттоманку. Анна в отчаянии и не разговаривает с нами обоими. Алессандро только что разыскал друга, который знает румынский, и попросил его перевести фразу «Вы бы хотели, чтобы мы пристроили вашу собаку в приют?». Правда, у нас дома этот вариант не популярен.

Мы только что отобрали у Луки компьютер на месяц после очень неприятного и откровенного разговора с его учителем латинского (который последовал за очень неприятной и откровенной беседой с его преподавателями французского и истории). Все они сказали, что он удивительно вежлив, и я этим горжусь. Но так же удивительно ленив. Мы — Самые Жестокие Родители во всем Париже.

Мы теперь уютно себя чувствуем в очень консервативной католической церкви — «сплошной ладан и звон», как описала бы ее моя мать. Больше всего я люблю в мессе заключительный гимн — часто это гимн Марии, которую называют «Коронованной Звездами». Мне нравится эта неистовая, пышная проза. Каждое воскресенье мы нестройным хором поем, что Мария «занавешивает» солнце, затмевает сияние луны и приветствует рассвет.

Вернувшись из школы, Анна сказала мне, что ее учитель физкультуры «давно уже» просит ее принести спортивный костюм, но «я все время забываю». Итак, мы прокладываем себе путь в толчее универмага, и она выбирает розовый спортивный костюм с надписью блестками: «СВОБОДНАЯ ЛЮБОВЬ».

— Что это значит? — спрашивает моя дочь. Я понятия не имею, что сказать, поэтому отвечаю:

— Любовь ко многим людям, а также к щенкам и котятам.

Анна с умным видом кивает головой.

Моя мать поместила белый сахар сразу после кокаина в списке самых опасных веществ, известных человеку. По сей день мое представление о рае — это горсть маршмеллоу, пагубных для моего сахара в крови. Я нашла здесь, в Париже, магазин, где можно купить это любимое лакомство. Радость моя была безмерна, как у наркомана, который наткнулся на бесхозное поле маков.

Сегодня утром я наблюдала, как Анна подбирает розовое нижнее белье, розовые носки и розовую рубашку к своему розовому спортивному костюму. Эта внезапная вспышка женственности показалась мне подозрительной, и я докопалась до истины. Оказывается, Анну дразнили в туалете две злобные юные леди, которые сказали, что она выглядит как мальчишка и ей нужно пользоваться их туалетом. Поскольку почти все говорят, что Анна — моя копия, я нахожу их заявление особенно оскорбительным (и абсурдным). Итак, я отправила ее в школу, и она выглядела, как принцесса в розовых доспехах, неуязвимая для злоязычных врагов. А я все утро размышляла над тем, почему это девочки так жестоки друг к другу?

По пятницам мы обязательно совершаем вечерний выход в свет: в Нью-Джерси это означало кино, а здесь — ресторан. Вчера вечером мы прошлись по одному из маленьких крытых пассажей возле нас, «Пассаж де Панорама». Внутри мы обнаружили маленькое бистро, в котором можно обслужить не более пятнадцати клиентов. Меню, написанное мелом на доске, предлагало выбор из двух первых блюд. Я ела овощной суп, который принесли в маленькой супнице, а затем вкусную boeuf bourguignon[47] и шоколадный торт на десерт. Это стоило около пятнадцати евро. Прекрасно!

«Наш» бездомный исчез. Алессандро и Анна, в руке которой было зажато ежедневное подаяние, вышли из дома и обнаружили, что его нет — по-видимому, уехал в Бухарест. Алессандро проклинает себя за то, что вовремя не обратился к нему со своей фразой о собачьих приютах. Я сказала рыдавшей Анне, что этот человек не мог вынести разлуку со своим щенком и теперь этот песик учится говорить по-румынски. Я надеюсь, что это правда.

Сегодня шел град. Небо было жемчужного цвета, и когда он стучал по крышам, которые я вижу из окна своего кабинета, то очень заметно подпрыгивал. На самом верху град отскакивал от металлического украшения конька крыши, образуя в воздухе маленькие дуги — словно на крыше расцвели крошечные фонтанчики.

Сегодня вечером мы ужинали в уличном бистро. Когда сгустились сумерки, наш официант зажег лампу. На улице какой-то мужчина играл печальную мелодию на саксофоне, прислонившись к железной церковной ограде. В Париже наступает зима.

Американские СМИ предупреждают вас на каждом шагу, что Рождество — это время, когда слишком уж потакают своим слабостям. В дамских журналах полно статей о том, как избежать стола, который ломится от яств, — не говоря уже о лишних десяти фунтах веса. Однако, честно говоря, напевы сирен никогда меня особенно не соблазняли. На вечеринках кафедры английской литературы накануне рождественских каникул предлагался унылый выбор из дешевых вин, а на закуску были три вида хумуса.[48] Кроме того, я теряла лишние калории, воюя со своим непокорным грушевым деревом, проверяя заключительные работы своих студентов о Шекспире и выстаивая очереди на почте, чтобы отправить запоздалые подарки.

Мой иммунитет еще укрепился благодаря решительному настрою после борьбы с раком. Раньше наша кухня была битком набита поваренными книгами и посудой, но потом я решила превратить ее в аскетическое место в стиле фэн-шуй, где буду готовить еду, полную антиоксидантов. Причем в одной кастрюле, поскольку раздала все остальное.

А затем в Париж пришел декабрь. За одну ночь наш крытый рынок, Марше Сен-Кентен, превратился в декорацию для съемок мюзикла по Диккенсу, с гирляндами из лампочек. В нашем любимом fromagerie[49] появились коробки с крошечными перепелиными яйцами и три сорта неведомого козьего сыра, который делают только в сезон Рождества. Меня поразило обилие свежих грибов, больших, с оборочками, похожих на шляпы пожилых фей, собирающихся в церковь. И только когда продавец осведомился, вполне ли я уверена, что хочу так много грибов, я осознала, что их цена равна нашей квартплате.

Париж всегда предлагает огромное количество товаров, но в декабре он превзошел себя. Однажды я забрела в отдел для гурманов в «Галери Лафайетт» и увидела столики, заваленные украшениями для рождественской выпечки: банки со съедобными золотыми листьями, серебряными звездами, засахаренными фиалками. Эта выставка не имела целью склонить неосторожного покупателя к неумеренному обжорству — она воспевала красоту еды, демонстрируя, как ее можно превратить в такой шедевр, от которого дух захватывает. Я сразу же сдалась неистовому желанию приобрести эмалированные крошечные кастрюльки Штауб[50] — mini-cocottes малинового цвета. Я купила восемь, сделав ручкой мечте об аскетичной кухне. Несомненно, у антиоксидантов будет лучший вкус в cocottes.

Однако я не остановилась на кастрюльках. Я купила ручной миксер, который был очень похож на довольно опасный вибратор, розовую гималайскую соль и фиолетовую горчицу с лавандой. По-видимому, в декабре парижские леди отказываются от супа из лука-порея и посвящают все свое время изготовлению сложных блюд из ингредиентов, о которых американки и не слыхали. Короче говоря, я начала потакать своим слабостям на французский манер.

Когда я вернулась домой, у меня буквально отрывались руки от тяжелых сумок. Однако я не купила ни подарков, ни — что гораздо важнее — хлеба. Меня встретил хмурый Алессандро, который, неодобрительно взглянув на гималайскую соль, осведомился, как же это я могла забыть про багет. К тому времени, как я вернулась из boulangerie,[51] Анна, с вибрирующим миксером в руках, гонялась по всей квартире за братом. Я проигнорировала их и запекла курицу, обильно обмазав ее фиолетовой горчицей. Честность вынуждает меня признать, что курица получилась неудачной. Дети смотрели на нее с таким выражением лица, какое бывает у калифорнийца при виде меховой покрышки на унитаз. Вероятно, французские дети приветствуют фиолетовую курицу криками восторга, а не советуют родителям отправиться в психушку.

И тем не менее я начала думать о еде в постели. Остатки бараньей ноги можно превратить в бульон, добавив анчоусов и масла, а затем сделать из него суп с фенхелем и пряной колбасой (этот рецепт я переняла у Гордона Рэмзи). Я сварила суп в большой кастрюле, затем положила несколько кружков колбасы в каждую cocotte, влила в них немного супа и сверху добавила спирали пряного растительного масла. Это слегка походило на обман: ведь на вопрос, предназначены ли мои cocottes только для того, чтобы запекать в них еду, парижане ответили бы звучным «да». Но потом я вспомнила, что когда мои родители были неимущими молодоженами, моя мать подала компании ничего не подозревающих поэтов мясной паштет, сделанный из кошачьего корма. Мои преступления бледнеют по сравнению с этим.

Я с мечтательным видом переходила от одного блюда к другому. Как-то раз я использовала cocottes для того, чтобы испечь в них маленькие шоколадные пирожные к званому обеду. Для этого я смешала самый лучший шоколад от Мишеля Клюизеля с Гран Марнье[52] и целой картонкой яиц. Под влиянием легкомысленного парижского декабря я добавила в каждое пирожное щедрую порцию сметаны, увенчав прозрачной звездой из сахара. Пирожные выглядели великолепно, но после того, как мои гости их съели, у них вытянулись лица. Позже я сообразила, что рецепт был рассчитан на десять человек, а я влила всю эту порцию в шесть кастрюлек.

Сметана начала прибывать в наш дом в ведерках и тут же уничтожалась моей семьей, друзьями и мною. В Нью-Джерси дети каждую пятницу ели пиццу и скандалили, чтобы их повели в кафе «Пепперкорн» есть горячие сэндвичи с сыром. В Париже они приучились улыбаться при виде супа с фенхелем, а доев его, облизывали ложку.

Аскетизм отправился в чулан (к несчастью, вместе с моими джинсами «для стройных»). Наконец-то я открыла всю заманчивость поблажек, а заодно поняла, какая это роскошь — свободное время. Этому способствовали академический отпуск и полная свобода от заседаний кафедры, учебных часов и классов, полных студентов, которые с волнением ждут опроса по «Гамлету». Я научилась думать о том, как прекрасна еда, а не просто набивать ею живот, как это делают американцы. Швырнуть в микроволновку холодную пиццу легко. Еще легче съесть суши, купленные в упаковке в продуктовом магазине. А попкорн на ужин, чтобы можно было работать прямо за едой? Почему бы и нет?

В этом году я принимаю только одно новогоднее решение: игнорируя тот очевидный факт, что одежда стала мне чрезмерно тесна, осенью я захвачу мое парижское Рождество в Нью-Йорк. Мои cocottes будут мне напоминать, что пища предназначена для того, чтобы радовать других, что она должна быть прекрасной и оригинальной (пусть даже фиолетового цвета), что о ней можно мечтать. Они напомнят мне о том, что потакать своим слабостям следует не только в праздники, а экономить время на стряпне — скорее грех, нежели добродетель.

Мой парижский декабрь помог залатать прореху в моем сердце, которая образовалась при словах «биопсия положительная». Есть как французы — это значит радоваться жизнь и даже потакать своей слабости к ней.

В «Галери Лафайетт» зажглись рождественские огни! В огромном здании мерцает розовым светом множество витрин, вызывая в памяти Россию восемнадцатого века или Версаль — в те времена демонстрация красоты, блеска и роскоши имела первостепенное значение. Конечно же, Алессандро не преминул заметить, что витрины украшают не для того, чтобы ими любовались, а чтобы привлечь покупателей.

В моей любимой рождественской витрине «Галери Лафайетт» — сценка званого обеда. Хрустальные канделябры, заманчивые блюда, тиары, разбросанные среди тарелок, винные бокалы, на которые небрежно брошены нитки жемчуга — и всем этим наслаждается компания игрушечных медведей. У одного по бокалу в каждой лапе, а тиара сдвинута на ухо. Пьяненький мишка поднимает свой бокал, приветствуя всех детей, собравшихся перед витриной.

На улицах вдруг появилось множество продавцов каштанов, которые жарят на жаровнях. Мы с Алессандро купили несколько штук, завернутые в обрывок газеты. Каштаны раскрылись от тепла, обнаружив желтое нутро. Мы медленно шли, грея руки о теплые пакеты, и ели чуть подгоревшие каштаны.

Поскольку я не склонна отрезать куриные головы, мой мясник делает это за меня, но оставляет ноги. Яйца украшены крошечными перышками. Мои дети кричат: «Окурки перьев!» Поскольку я выросла на ферме, то с удовольствием вспоминаю тепло только что снесенных яиц.

Мы с Анной сравнивали в универмаге достоинства чучел пингвина и опоссума, когда к нам прицепился Санта-Клаус. Этот худой назойливый Санта никак не отставал и хотел непременно сфотографироваться с Анной. Она очень миниатюрная, но считает себя юной леди, а юным леди одиннадцати лет не пристало сидеть на коленях у незнакомых Санта-Клаусов. «Знаешь что, мама? — сказала она, когда наконец удалось от него отвязаться. — Этот человек какой-то странный. — И немного спустя добавила: — Зуб даю, французские Санта пьют слишком много вина».

Здесь каждый день идет дождь. Теперь на улицу не выйдешь не только без кошелька, но и без зонтика. Мне очень нравится, как приспособились к дождливой погоде беби: их носят в ярко-красных рюкзаках, у которых четыре столбика с маленьким красным тентом над головой. Младенцы похожи на толстеньких индийских раджей, которые покачиваются на спине у слона — в данном случае его роль исполняют родители.

Мы с Анной увидели на улице еще одного бездомного с собакой.

— Какой славный пес! — воскликнула Анна. Мне хватило одного взгляда, чтобы ее поправить:

— Нет, она собачья мамаша.

Последовал дикий вопль:

— Мама! У нее щенки! Крохотные щенки!

Да, в коробке, стоящей на теплой решетке, девять — девять! — крошечных щенят. Двух дней от роду, как сказал их владелец. Мы отдали ему все наши мелкие деньги.

Сегодня вечером мы с друзьями пошли на Елисейские Поля — впервые с тех пор, как там зажгли рождественские огни. На деревьях вдоль всей авеню крошечные бледно-голубые лампочки, которые соскальзывают вниз, так что кажется, будто идет неспешный голубоватый дождь.

В Штатах мы мучились, пытаясь разбудить детей, чтобы вовремя попасть в церковь, и нередко разыгрывались ужасные баталии. А здесь мы используем могучую силу шоколада. Я объявляю, что если они немедленно встанут, то у нас хватит времени зайти в кафе и выпить горячего шоколада с круассанами… Затем мы идем по холоду в кафе и сидим, грея руки о кружки с шоколадом, перед тем как бежать в Сен-Эжен-Сент-Сесиль.

После трудного дня в школе мы утешаемся любимой едой — японским карри, особенно Золотистым Карри. Оно готовится из пяти луковиц, которые превращаются в микроволновке в бледные прозрачные кусочки, напоминающие латук, — меня научила этому моя японская невестка Чиеми. Дети едят это блюдо с такой жадностью, как толстый француз — гусиный паштет: сосредоточенно и с восторгом.

В пятнадцать лет Лука перестал называть меня мамой и теперь обращается ко мне: «Ма». Анна все еще кричит «Мама!» на всю квартиру. Вчера мне пришло в голову, что настанет день, когда никто не будет называть меня мамой, а я даже не замечу этого ни в тот день, ни на следующий. Точно так же, как не помню, когда Лука последний раз сказал «мама». В жизни родителей так много Последних Раз: последняя книга, прочитанная вслух, последняя сказка на ночь, последнее купание в ванной.

У нас гостят друзья из Флоренции, поэтому часть нашей семьи поднялась на Нотр-Дам, преодолев около 380 ступеней. Я осталась внизу, засев в кафе и наблюдая, как дождь поливает замерзших туристов. Дети спустились очень взволнованные: на самом верху собора им в руки упали первые снежинки в этом сезоне, в то время как внизу шел дождь.

Несколько дней назад учительница итальянского языка Анны расплакалась на уроке, и Анна считает причиной тому скверное поведение всего класса. А сегодня Домитилла явилась в платье (выпендрилась, по мнению Анны) и преподнесла этой учительнице красивый блокнот и три карандаша «от имени класса», извиняясь за плохое поведение. Анна с превеликим презрением отнеслась к этому жесту.

Сегодня глазела на витрину магазина Нины Риччи: шелковые туфли кремового цвета на пробковых каблуках высотой шесть дюймов, с которых свисают жемчужины. Эти туфли напомнили мне рождественское украшение, которое я смастерила в детстве из искусственного жемчуга и шарика из пенопласта. А в этой витрине — игрушка для очень богатых, которые не заглядывают в «Кей Март».[53]

Я кое-что поняла насчет совместного проживания с подростком: никогда не удается побеседовать, если понимать под этим осмысленное общение. Если я бываю резка, мой сын огрызается в ответ. Если же я в хорошем настроении, то пытаюсь лестью вытянуть у него хоть одну фразу… Правда, если я спрашиваю, что происходит в школе, то неизменно получаю ответ: «Ничего». Средняя школа Леонардо да Винчи носит в народе название Черная Дыра Парижа.

Сегодня Флоран поделился с Алессандро своими сомнениями: похоже, из его любви к итальянской официантке ничего не выйдет. Во-первых, ему сорок один год, и она намного моложе, к тому же в свободное от работы время учится в университете. В его последний приезд в Италию они провели вместе приятный вечер. В основном говорил он, но она хорошо реагировала. Мне все это не внушает надежды, но Алессандро говорит, что авторы любовных романов должны быть более оптимистичны.

Уличные торговцы продают рождественские елки, в основном белые, но попадаются также ярко-красные и фиолетовые. Универмаги завалены елочными украшениями, которые разделены по цвету: в одном отделе — черные, в другом — только прозрачные стеклянные или розовые. Но я нигде не вижу Санта-Клаусов в натуральную величину в огромных пластмассовых аквариумах, в которых беспрерывно идет снег. Конечно, здесь нет двориков перед домом, но я чувствую, что причина не в этом…

Вчера вечером Анна и ее подружка Николь строили какой-то замысловатый дом в гостиной из кушетки, моего коврика для занятий йогой, целой горы одеял, маленького столика и тому подобного. Я слышала в своем кабинете, как щебечет Николь по-английски, с прелестным акцентом. Она вдруг спросила: «Анна, я слишком много говорю?» И моя дочь ответила с бескомпромиссной детской непосредственностью: «Да».

Мы пошли в кафе выпить чаю с итальянскими друзьями, которые выражали восхищение тем, как Алесандро болтает с официантом по-французски. Он только скромно улыбался… пока не принесли заказ. С моей сырной тарелкой под вино «Шато Лё Ге» все было в порядке, и со всеми другими заказами тоже — кроме заказа моего мужа. Он просил tisane du berger,[54] а ему принесли lasagne aux aubergines.[55] Так проходит слава мирская!

Алессандро подружился с молодым и очень консервативным священником из Сен-Эжен-Сент-Сесиль. Оказывается, наша церковь, похожая на шкатулку для драгоценностей, знаменита тем, что это первая церковь в Париже, построенная из металла. Я не понимаю, как такое может быть: стены определенно сделаны из камня. Но не станешь же пререкаться со священником об архитектурных деталях, тем более когда есть так много более интересных тем (например, причины недавней вспышки педофилии), о которых можно поспорить. Наш священник негодует, и ему не хочется даже думать об этом.

Каждую ночь мы с Анной лежим в темноте — это «время беседы». Я переняла этот обычай у моей подруги Кэрри, которая называет временем беседы полчаса, когда ребенок может, не опасаясь наказания, поделиться своими секретами — например, не предлагали ли ему наркотики. Анна говорит только об одном — о Домитилле. Сегодня Домитилла отвечала на уроке математики хуже, чем Анна (честно говоря, я не могу себе это представить)… Мама Домитиллы более милая, чем я, так как Домитилла получает на завтрак плитку шоколада и чипсы… Вчера Домитилла была в розовом платье (с невыразимым презрением). Никаких наркотиков — только розовые платья. Тоска смертная.

Наш местный крытый рынок — пиршество для глаз. Вокруг ощипанных фазанов выложены красивые узоры из перьев. Гроздья винограда свисают с узловатых стендов из виноградного дерева. Свежие редиски расположены в плоской коробке, поставленной вертикально: зелень в середине, а вокруг — красные плоды, сверкающие, как драгоценности. Сегодня я проигнорировала красивые продукты и из любопытства принесла домой черную редьку — морщинистую, в форме фаллоса. Справившись о ней в Интернете, я обнаружила, что с вялостью дело обстоит у редьки ничуть не лучше, чем (гм) у мужчин.

На Елисейских Полях воздвигли огромное чертово колесо с застекленными теплыми кабинками. Дети прокатились уже несколько раз, так что теперь их интересует только одна вещь: VIP-кабинка с затемненными стеклами, чтобы защищать от любопытных взоров VIP-персон. Анна убеждена, что, если повезет, в один прекрасный день она увидит, как Малиа и Саша Обама крутятся над Парижем.

По мере того, как зима завладевает Парижем, возникает ощущение, будто улица, на которую мы выходим, становится с каждым днем все темнее. Заглядывая в освещенные окна отелей по пути в метро, мы видим, что с каждой неделей все меньше клиентов сидят за завтраком.

Мы с моей французской подругой Сильви сегодня сходили в чудесный маленький музей — Музей Ниссим де Камондо. Моисей де Камондо был фантастически богатым еврейским банкиром, который коллекционировал произведения искусства и мебель восемнадцатого века. В 1911 году он построил особняк по образцу Малого Трианона в Версале, чтобы разместить там свои коллекции. Он скупал мебель, когда разорялись крупные поместья, и даже приобрел панельную обшивку из апартаментов графа де Мену. Де Камондо годами жил среди поистине королевского блеска. Я нахожу его одержимость очаровательной и печальной. Конечно, он мог украсить свои комнаты вазами королевы Марии-Антуанетты и воссоздать атмосферу аристократии восемнадцатого века — но, как банкир и еврей, он никогда не стал бы там своим.

Сегодня я проходила мимо мастерской без фасада, в которой человек резал пилой по металлу. Из-под пилы летели оранжевые искры и, очертив в воздухе высокую дугу, падали на джинсы человека, стоявшего у него за спиной, на два стула и на второй верстак. Они казались яркими снежинками, которые были совсем неопасными и таяли при соприкосновении с тканью.

Сегодня Домитилла получила на уроке итальянской грамматики «bravissimo», а Анна — только «bravo». Анна сразу же разрыдалась. Бедная учительница, которая понятия не имела о сложной обстановке в классе, произнесла речь о том, какая Анна чудесная. Моя неблагодарная дочь заявила, что речь была скучная и вогнала ее в краску.

Вчера мы купили рождественскую елку. В Париже их продают с обструганным книзу стволом, засунутым в деревянную стойку. С одной стороны, это хорошо, так как избавляет от ежегодных мучений со стойкой; с другой стороны, плохо, так как без воды с дерева могут быстро осыпаться иголки. В гостиной приятно пахнет смолой и дремучим лесом.

Анна два раза страдала от неразделенной любви — в восемь и девять лет — и гордится, что в Париже свободна от этих переживаний. Сегодня мальчик из ее класса последовал за нами через турникет в метро и, метнувшись к нам, чтобы взъерошить Анне волосы, убежал.

— Этот мальчик сильно в тебя влюблен, — заметила я, констатируя очевидный факт.

— Их таких четверо, — ответила она с полным безразличием.

Несколько дней назад один приятель, с которым Алессандро переписывался еще мальчиком, с 1974-го по 1984 год, неожиданно прислал ему имейл. После многочисленных восклицаний они «подружились» в Фейсбуке, и Анджей, который в Польше, просмотрел фотографии на странице Алессандро. Сегодня он написал, чтобы сообщить, что его жена — читательница Элоизы Джеймс! Она польская банковская служащая и, по-видимому, читала мои книги в переводе на польский.

Сегодня в Париже просто адский холод. Закутавшись до ушей, я иду в универмаг покупать рождественские подарки. Когда я приблизилась к сверкающим витринам, то заметила, что на пороге сидит женщина с плакатиком, на котором написано: «J’AI FAIM» («Я голодна»). Париж бывает то самым прекрасным городом в мире, то самым трагическим.

Начальная школа Анны устраивает сегодня рождественский концерт, и мы с Алессандро тащимся по снегу, чтобы его увидеть. Вчера вечером Анна обнаружила, что знает по-итальянски только первую строчку каждого рождественского гимна. И тогда она решила перейти на английский. Судя по всему, никто не заметил. Больше всего мне понравился тот момент, когда вся школа запела по-английски с сильным итальянским акцентом: «В прошлое Рождество я отдал тебе мое сердце…»

Снова идет снег, и крыши напротив окна моего кабинета стали белыми. Небо точно такого же молочного цвета, и черный неровный край крыши кажется на его фоне черными железнодорожными рельсами, которые тянутся по необъятной заснеженной равнине России.

Вернувшись сегодня из похода за рождественскими покупками, Алессандро объявил: «Я купил себе несколько свитеров, они тебе понравятся: все разные». Парижские мужчины носят толстые малиновые пуловеры и сапоги цвета сливы. Открыв сумку с покупками, я обнаружила, что Алессандро купил четыре свитера. Три из них черные. Четвертый отличается тем, что он серый с черными полосками.

Я лихорадочно занимаюсь домашними делами в связи с неминуемым приездом моей свекрови. Марина, не моргнув глазом, может выбросить в помойку блюдо, приготовленное Бобби Флэем.[56] Моя цель — подавать только домашние бульоны, правда, это вряд ли произведет на нее особенное впечатление, так как Марина не представляет себе иного варианта.

Я нашла французский эквивалент дешевого американского магазина. Купила темно-фиолетовый дуршлаг за семь евро, рождественские украшения, похожие на миниатюрные лампочки «моды» 1960-х, по два евро каждое, потрясающую формочку цвета лайма для маленьких кексов. Из всех покупок мне больше всего нравятся лампочки для рождественской елки, вставленные в красивые металлические шары. Алессандро сказал, что это классика: такие лампочки были в его детстве.

Я не особенно сведуща в деталях литургического календаря, и тем приятнее было обнаружить однажды в декабре, что существует особый церковный праздник для les enfants.[58] Поэтому в тот воскресный день на богослужении присутствовало больше маленьких детей, чем обычно. Рядом с нами сидел пухлый и очень веселый мальчик, который еще только учился ходить. Они с Анной так хорошо проводили время, без конца передавая друг другу игрушечный сотовый телефон, что малыш все время выплевывал соску и вскрикивал от радости.

Жизнерадостный священник начал свою проповедь и все говорил и говорил. А беби все вскрикивал и вскрикивал. Игрушечный телефон несколько раз падал на каменный пол.

И тут из переднего ряда поднялся мрачный старик отталкивающего вида, весь в черном. Он огляделся и, нахмурившись, направился прямо к нам. Вся конгрегация замерла, наблюдая за этим грозным двойником Скруджа. Глаза священника заметно расширились. Месье ле Скрудж свернул в боковой проход, явно собираясь добраться до maman беби.

Головы дружно повернулись в сторону старика. Мать беби прижала его к груди — точно таким жестом защищают своих детей матери в фильмах о войне, когда город оккупируют нацисты. «Мадам!» — сказал месье ле Скрудж скрипучим голосом, глухим от ярости, но она уже бежала в заднюю часть церкви, бросив игрушечный сотовый на полу.

Выполнив свою миссию, месье ле Скрудж направился к своему месту. Священник и прихожане наблюдали, как он с сердитым лицом идет по проходу. Теперь, когда путь был свободен, Анна поспешила следом за матерью малыша, размахивая телефоном. На какую-то минуту мне показалось, что наш милый кудрявый священник что-нибудь скажет по поводу этой маленькой драмы: ведь, в конце концов, это воскресенье для les enfants.

Но вместо этого он в молчании благословил тело Христово, и тут с другой стороны нефа, сзади, донеслись пронзительные выкрики. Беби и его maman были непобедимы!

Когда пришло время причаститься, месье ле Скрудж поднялся на ноги еще до того, как священник закончил свою речь: старик хотел подойти к причастию первым. Причастившись, он не вернулся на свое место, а маячил рядом со священником. Месье ле Скрудж отвернулся, делая вид, что любуется алтарем.

— Он хочет отловить ее, когда она будет причащаться! — сказал Алессандро с неуместным восторгом. Но нет, этого не произошло: юная мать причастилась без всяких инцидентов. Планы месье ле Скруджа — каковы бы они ни были — расстроила пожилая женщина в кресле на колесах, которая вынудила его отойти в сторону.

Молодой священник нашел достойный выход из ситуации: он положил руку на круглую голову ребенка, благословляя малыша и, вероятно, также его лепет и выкрики.

Сегодня Алессандро и Анна отправились в заснеженную Флоренцию, где должны пробыть пару дней, а затем вернуться в Париж вместе с пожилыми итальянскими членами семьи и ожиревшим чихуа-хуа. Хоть бы перестал идти снег! Я боюсь, как бы не произошла авария, когда автомобиль будет перебираться через горы. Мемуаристка Элизабет Стоун написала, что иметь детей — это все равно что позволить своему сердцу разгуливать отдельно от тела. Мое сейчас готовится к переходу через Альпы.

Сегодня днем я купила несколько подарков, в том числе мягкий шарф болотного цвета и кружевную блузку для моих подруг, с которыми училась в колледже. Когда я вышла из универмага, сгущались сумерки. Прямо на заснеженной улице стоял ларек, в котором варился суп в чугунных кастрюлях. Я купила чашку чечевичного супа с индийскими специями и пошла домой. От острого супа щипало язык, а рукам было тепло.

Вчера мы с Лукой, прогуливаясь в сумерках, заметили крошечный бар с ярко-алыми стенами и большой кушеткой. Мужчина, которого мы увидели через окно, наклонился к декоративному серебряному кальяну. Я с восторгом сообщила Луке, что это, наверно, притон, где курят опиум, и принялась трещать о викторианцах и их порочных склонностях. Потом опомнилась и прочла небольшую лекцию о вреде наркотиков. Увы, туристской экзотики не получилось: Википедия считает, что этот человек просто курил ароматизированный табак в кальян-баре.

Я решила использовать мои любимые cocottes для изготовления пирожных с пьяной вишней к рождественскому обеду. Выйдя, чтобы купить вишни, я выжила в толпе только потому, что воображала себя рыбой, попавшей в Гольфстрим. Бесполезно бороться с течением, ни к чему плавники. Ты просто плывешь, сталкиваясь с другими, и напоминаешь себе, что дышать не обязательно: ведь ты рыба.

В интересах эмпирического исследования я собираю семейные сплетни о двоюродном дедушке Клоде. В частности, сообщают, что у него были «бурные» отношения с Иве, которая в конце концов бросила его ради какого-то немца. Потому что — и далее прямая цитата из одного из моих дядей — «он не соответствовал ее сексуальной энергии». Я так и знала! Моя двоюродная бабушка Женевьева, которая наводила на всех ужас и обычно разгуливала в длинной накидке, печатая шаг, написала своему брату письмо, в котором призывала его «вести себя как мужчина» и перестать плясать под дудку Иве. Судя по всему, это не помогло.

Сегодня я попробовала традиционный французский деликатес под названием andouillette — это колбаса, сделанная из свиных кишок (требухи). Я исполнена решимости исследовать всю пищу, которую инстинктивно избегала в юности — но эту я буду избегать и в дальнейшем. Когда колбасу разрезали, она развалилась на куски, первоначальная форма которых слишком очевидна. Короче говоря, эта еда была отвратительна. Возможности кулинарии не безграничны.

Вчера я осознала, что съемная квартира означает рождественский стол без украшений. Я пошла в шикарный универмаг и купила черные стеклянные подсвечники с узором из черных геральдических лилий. И только дома я поняла, что они созданы кем-то, кто планировал волнующий вечер с наркотиками и вовсе не собирался петь «Тихую ночь».[59] Я расстроилась из-за неудачной покупки — но, вероятно, не так сильно, как сожалеют о неудачной татуировке.

После задержки в пути из-за снегопада Анна, Алессандро и итальянские члены семьи прибыли вчера вечером в 10.30. Анна, которая носилась по дому, пришла в сильное волнение, увидев елку и подарки. «Не смотри!» — закричала я. Она сказала мне по телефону из Италии, что теперь ей нравятся Барби. Я удивилась, так как раньше она никогда не проявляла к ним интерес. Однако, пересмотрев сорок кукол, я выбрала одну и купила несколько дополнительных пар туфель, так как меня всегда восхищала коллекция обуви Барби.

Похоже было, что Мило собирается провести свою первую ночь в Париже в постели Луки (изначально он был собакой Луки). Но, к огорчению моего сына, в последнюю минуту Мило вперевалку побрел к своей красной бархатной подушке, лежавшей на полу возле кровати Марины.

Следующую записку — я привожу ее здесь без исправлений — вручила мне Анна утром после завтрака: «Дарагая мама, я не люблю барби. Вот пачему прежде чем ты мне сказала не сматреть я пасматрела и паняла, что на самом деле ее падарили мне ты и папа. И Я В САМОМ ДЕЛЕ СОЖАЛЕЮ! ПОЖАЛУЙСТА ПРОСТИ МЕНЯ!»

Сегодня Марина объявила, что хочет купить Мило дождевик в качестве рождественского подарка. Поэтому вся семья — без Мило — отправилась в магазин в Маре, где продаются товары для маленьких собачек. Анна схватила крошечный розовый плащик, украшенный фальшивыми бриллиантами (надо сказать, Мило — мужественный и драчливый пес и любит нападать на собак, которые в четыре раза больше его). Алессандро осведомился, нет ли у них такого же дождевика большего размера. Продавец спросил о породе Мило, чтобы подобрать соответствующий размер. «Нет-нет, у него размер не как у чихуа-хуа, — ответил ему Алессандро. — Скорее как у бульдога». Продавец взглянул на моего мужа весьма неодобрительно и указал на три-четыре плаща в углу: это был отдел товаров для полных. Из этого скудного запаса мы выбрали прозрачный дождевик с веселенькой пурпурной отделкой.

23 декабря мне стало грустно: я не хочу, чтобы заканчивался сезон Рождества, потому что это единственное время, когда я могу на законных основаниях предаваться одной страсти: это блеск. Когда еще можно использовать четырнадцать бутылочек с блестящим песком, блестящие звезды, клей с блеском? Только в декабре пол вокруг кухонного стола сверкает на солнце, а волосы ребенка блестят, словно фея усыпала пряди блестками.

В рождественский день я готовила дважды: сначала огромного гуся, которого нафаршировала и тушила в соусе из шалота и мадеры; затем, поздно вечером, — очень простое ризотто, которое я могу сделать с завязанными глазами. Гусь не пользовался таким успехом, как ризотто, хотя он идеально подрумянился и соус был хорош. Я никак не могу запомнить одну вещь: даже если на приготовление блюда потрачено шесть часов на кухне, оно не обязательно приведет гостей в такой восторг, как знакомый рецепт в хорошем исполнении.

Я решила выделить несколько моментов этого Рождества и попытаться сохранить их в памяти. Вот один из них: на кухне, где вкусно пахло тушившимся гусем, Алессандро обнаружил, что я одна, и воспользовался этим для поцелуя и страстных объятий.

Сохраняя воспоминания, важно намеренно избавляться от некоторых. Или, если хотите, тщательно редактировать их. Я собираюсь забыть ту минуту, когда моя золовка, окинув взглядом рождественский стол, сказала: «Ты забыла, что я не ем мяса?» И это после того, как она съела изрядное количество ветчины во время ланча. Еще я выкину из памяти ту минуту, когда она переложила пюре из сладкого картофеля со своей тарелки на тарелку матери со словами: «Обычно я люблю пюре, но это… нет».

Сегодня утром мы ходили на мессу в собор Нотр-Дам. Там было два епископа, очень много ладана и превосходная хоральная музыка. Я конфисковала у Анны куклу Скиппер (это младшая сестра Барби) и, только причастившись и идя по проходу, заметила, что белокурая голова с розовым лицом торчит у меня из сумки.

Хотя Алессандро купил себе три черных свитера как раз перед Рождеством, мой подарок — черный свитер — имел успех. Мой муж при выборе подарка руководствовался теми же принципами, что и я: он купил мне огромную, тяжелую кастрюлю «Штауб». Причем черную.

Все мы пришли в ужас, обнаружив, что прозрачный дождевик, предназначенный для французского бульдога, не сходится у Мило на талии. Нет и речи о том, чтобы его застегнуть. Марина вынуждена была признать, что, пожалуй, Мило нужно снова посадить на диету. Мы все время ставим в пример стройных, живых собак, которые проходят мимо нас на утренней прогулке. По-видимому, ни француженки, ни их собаки не толстеют.

Мы открыли очаровательный магазин «Тут-а-Луазир»[60] в Маре, где продаются бусы и разные украшения. В нишах налево товары делятся по цвету. Я влюбилась в венецианские бусы из синего стекла, украшенные извилистыми черными линиями. Ниши направо представляют разные страны: например, бусы из Индии, разных форм и цветов, включая блестящие кулоны в виде смеющихся индусских божков. Мы купили крошечных бабочек с прозрачными крылышками, цветы, вырезанные из тончайшего металла, и камеи с головками из восемнадцатого века.

Я совсем вымоталась, стряпая два раза в день на большую семью, и вчера моя собственная семья присоединилась ко мне на кухне. Я делала ризотто (теперь его каждый вечер просит итальянский контингент), Анна резала овощи; Алессандро мыл посуду, а Лука — вот это да! — справился в Гугле, как приготовить свиную отбивную, и поджарил сочные отбивные, обваляв их в сухарях. За обедом все мы похвалили его, а потом заговорили о другом. Через двадцать минут Лука сказал: «Давайте еще поговорим о моих отбивных! Осыпайте меня похвалами!» Добро пожаловать в мир неблагодарного домашнего труда, солнышко!

В Париже нелегко приходится инвалидам: тут узкие тротуары и мощенные булыжником мостовые. Однако эти неизбежные трудности компенсируются добротой. Когда мы подвезли мою золовку в кресле на колесах к Нотр-Дам, люди, стоявшие в очереди у входа в собор, пропустили нас вперед, а в соборе усадили прямо под алтарем. В кафе универмага, где было полно посетителей и узкие проходы, нас немедленно подвели к свободному столику. Официанты в уличном кафе на Елисейских Полях передвинули стулья, тщательно расставленные рядами, чтобы поместить кресло золовки.

Крыша рынка Марше Сен-Кентен сделана из стекла, и вчера вечером мы заметили, что гирлянды его синих и белых рождественских лампочек отражаются в темном ночном небе. Как будто в небесах проложены шоссе, по которым несутся звезды. Анна дополнила мое описание: в небесах газированные звездные шоссе.

Я приготовила на обед утиные грудки, сначала замариновав их в красном вине и чесноке, а затем потушив с грушами в «Гран Марнье».[61] Лука, который поливает кетчупом абсолютно все, от картофеля фри до эскарго, потряс в воздухе неоткупоренной бутылочкой кетчупа и объявил: «Ма, ты понимаешь, что это означает?» Да, понимаю. Это означает, что где-то, в отдаленном уголке мира, рак только что поднял клешню и свистнул.

Из своего кабинета я вижу ряд элегантных узких мансардных окон в здании напротив. Иногда худая женщина с красивыми скулами и гладкими черными волосами открывает свое окно, высовывается и курит, сбрасывая пепел на шифер. Сегодня она в красном платье и выглядит так, словно сошла со страниц романа восемнадцатого века — такого, в котором героини плохо кончают.

Вчера был канун Нового года, так что семья пила шампанское и ела устрицы на половинках раковин. Мать Алессандро терпимо отнеслась к шампанскому, хотя и сказала, что итальянский вариант, prosecco, лучше для пищеварения. Устрицы были совсем свежие, и у них был резкий привкус моря, пробудивший воспоминания о том, как плывешь в соленой воде в детстве. В полночь Эйфелева башня взорвалась ливнем искр, и 2010 год скользнул в дверь.

В конце нашей улицы есть превосходный кошерный ресторан «Лез Эль». Когда мы в первый раз сидели там за ланчем осенним днем, нас очаровали пары средних лет. Мы сразу же решили, что это любовники, которые связаны узами брака с другими. Они сидели, прижавшись друг к другу, и ели с взволнованным видом. Спустя некоторое время, позавтракав там еще несколько раз, мы заключили, что этот ресторан — место тайных любовных свиданий. Мы всегда находили в зале пару, которая подходила под это описание. Но вчера, сбежав из дома, полного родственников, я осознала, что мы с Алессандро, вероятно, тоже выглядим, как любовники. Мы опьянели от свободы и были в восторге от еды, которую готовили не сами.

Во Франции скаутов-мальчиков и скаутов-девочек организует приход. Сегодня утром оба отряда сидели как раз впереди нас в церкви. На них были маленькие береты с синими крестами и длинные шорты, хотя зимний воздух был холодным. Наша округа очень многокультурна, но эти скауты словно сошли с французского плаката 40-х: принадлежащие к высшей расе, чистенькие, аккуратно причесанные, они носили свои красные шарфы и береты с бессознательным, но явным вызовом. Такое ретро, как эти инкубаторные скауты, не очень-то привлекательно.

Сегодня утром после тщательного осмотра Марина решила, что Мило набрал вес за время пребывания в Париже. Это создало конфликтную ситуацию, которую еще усугубило признание Анны, что Мило только что стащил и съел шоколадный сотовый телефон. Несмотря на все, что мы слышали о вреде шоколада для собак, Мило остается бодрым и здоровым — не говоря уже о том, что он вечно голоден. Он действительно набрал в Париже еще фунт, и теперь ему больше не позволят есть ветчину, которой он лакомился в праздники.

В витрине Эмануэля Унгаро спиной к нам стоит манекен, делающий жест, который обращен к невидимому собеседнику. На даме-манекене длинное платье легкомысленного розового цвета, оставляющее открытой почти всю спину. Вместо того чтобы возжелать это платье, мы почему-то вспоминаем, что у нас ледяные носы и мы стоим на снегу — а где-то там… где живет она… сам воздух дышит роскошью.

Анна, принимая ванну, спорит о том, в какое время она должна идти спать.

— Почему, — возмущается она, — Лука может не ложиться до десяти часов, а я не могу?

— Потому что ему пятнадцать, — отвечаю я, — а когда ему было одиннадцать, он тоже должен был ложиться в восемь часов.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает она.

— Потому что я ваша мама!

— Может быть, и нет, — возражает она. — А что, если ты только переоделась в нашу маму?

В Париже так холодно, что я иду на кухню и открываю дверцу маленькой печки, чтобы подбодрить беднягу и согреть руки. Сегодня утром в метро я заметила, что женщины утепляются, надевая дополнительные шарфы. У одной женщины на шее был шелковый шарфик, расшитый цветами, а на плечи наброшен вязаный шарф рубинового цвета — скорее шаль.

У Анны есть ценная собственность: крошечный розовый ластик в виде хомячка, который ей подарили кузины в Мичигане. «Так что, как видишь, — объясняет Анна, — он всем нравится — ведь в Париже нет ничего подобного». О, эти обделенные парижане! По-видимому, Домитилле этот ластик нравится больше, чем остальным. «Она сказала: „Я люблю его, я люблю его, я обожаю его, пожалуйста, можно мне с ним поиграть?“» — рассказывает Анна. «И?» — с надеждой подсказываю я. Анна отвечает презрительным взглядом.

Вчера вечером у нас был званый обед, и мы пригласили собеседника Алессандро, Флорана. Наконец-то я с ним познакомилась. Он просто прелесть — высокий, худощавый, очень красивый и очень-очень французский. У него каштановые волосы и красивые зеленые глаза. Более того, он преподает язык и литературу в средней школе и действительно любит детей. Я считаю, что он — само совершенство, и могла бы сосватать ему любую из моих незамужних подруг в Штатах. Но Алессандро говорит, что его сердце принадлежит итальянской официантке.

Памятуя о своем новогоднем решении как можно скорее достигнуть парижского уровня элегантности, я подумала, что пора купить себе что-нибудь новенькое. Сегодня начало распродажи в магазинах по всему Парижу. Французское правительство разрешает только две распродажи в год, регулируя понижение цен и в обычных универмагах, и в таких модных (и дорогих) магазинах, как, например, те, что на улице Фобур-Сент-Оноре. Вы видели по телевизору распродажу подвенечных платьев в подвалах «Файлин»?[62] Прибавьте сюда охранников, которые сдерживают толпы, чтобы не затоптали насмерть ни в чем не повинных продавцов. Я постарела на пять лет в «Галери Лафайетт», поэтому не уверена, что мне суждено долго носить новые черные сапоги.

По пути на рынок Марше Сен-Кентен мы проходим мимо маленькой лавки, где в витрине выставлены коробки с разными сортами устриц. За прилавком стоят три угловатых джентльмена в рукавицах. Они открывают устриц, для чего требуется удивительная физическая сила. Открыв неподдающиеся раковины, они бросают их на блюдо, перебрасываясь при этом шутками.

Нам придется вернуть шикарный маленький дождевик, который никак не застегнуть на талии Мило. А пока что с плащом играет Анна: она надела его на голову, застегнув под подбородком. Она говорит, что это шлем и что она — «Анна, Тайный Агент». Я спросила ее, чем сейчас занимается Тайный Агент, и Анна ответила, что она «подбирается к святая святых» — то есть пытается прорваться в спальню Луки, куда заказан путь младшим сестрам.

На Рождество моя мачеха прислала Анне великолепную шапку: ее связали в Миннесоте из пурпурной шерсти и украсили деревянными бусинами. Сверху — маленькая кисточка с бусинкой на конце. Это восхитительное творение напоминает мне о шапочках норвежских эльфов в детских книжках с картинками. Я нахожу этот подарок очень трогательным, и он вызывает легкую ностальгию, когда среди толпы в метро смотришь на этот кусочек Миннесоты, путешествующий по Парижу.

Мы взяли с собой Мило в модный магазин одежды для собак, чтобы примерить плащ. Увы, нам пришлось распрощаться с эстетикой пурпурной отделки: единственный плащ, который налез на нашу разжиревшую собаку — это зеленый камуфляж, по-видимому, предназначенный для собак, участвующих в военных операциях. Марине очень понравились ярко-розовые собачьи ботиночки. Мило не нравится его новый плащ, и я боюсь даже подумать о его реакции на эти ботиночки.

Лука начал два раза в неделю посещать вечерние занятия по французскому языку. Поскольку он двуязычный, у него приятный акцент, однако он по-прежнему сильно отстает от остальных учеников девятого класса, у которых хотя бы один французский родитель. «Каковы другие студенты?» — спросили мы за обедом. «Старше», — ответил Лука с озорной улыбкой и отказался продолжать. Заметил лишь, что они живут более интересной жизнью, чем он.

Вчера я отважилась снова сходить на распродажу. В соседней кабинке девочка-подросток развлекалась тем, что сводила свою мать с ума, примеряя сексуальные прикиды. «О-ля-ля!» — кричала maman. Согласно ее описанию, юбка доходила ее дочери до подмышек. Следующий туалет был не лучше. «О-ля-ля! — воскликнула maman. — О-о-ля-ля!» Что касается моего собственного подростка, то сегодня Лука развинченной походкой отправился в школу с прической в виде щетки для унитаза. Как приятно сознавать, что тинейджеры одинаковы во всем мире. Вот уж действительно, О-О-ЛЯ-ЛЯ.

Огромный отдел дамского белья в «Ле Бон Марше» был заставлен столиками с уцененными товарами. Женщины перебирали их с таким рвением, словно искали в коробке со старыми фотографиями снимок своей первой любви. Я обнаружила, что француженки носят нижнее белье из розового атласа, белых кружев и полупрозрачного шелка жемчужного цвета — но только не хлопок. Я ушла с пустыми руками, не в силах отказаться от своего любимого белья ради этих прелестных вещичек, которые нельзя стирать в машине. И тем не менее я начинаю подумывать о кружевных бюстгальтерах… Быть может, пора повернуться спиной к хлопку.

Париж воскресил один из вечных конфликтов моего брака. Наш дом построен в 1700-е, и окна в нем того времени. Бррр! Алессандро отключает батареи, я снова включаю. Он говорит, что счет за отопление сделает нас нищими, но я настаиваю на том, что в доме должно быть тепло. Эта битва длится уже шестнадцать лет. Надеюсь, мы будем вести ее еще много лет.

Мило — всеядная собака. Сегодня он разорвал в клочки и проглотил пластмассовую детскую бутылочку, принадлежащую игрушечному медвежонку. Анна носится по квартире, заламывая руки и восклицая, что ее беби умре-ет с голоду.

Лука заявил, что не хочет делать домашнее задание, «так как нет смысла: все равно в 2012 году все мы взлетим на воздух и превратимся в пыль». Поэтому он не хочет тратить свое время впустую в школе. Я спросила, откуда он взял эту ужасную информацию, и он ответил: «От безумных людей в Сети. Но, — добавил он, — безумные люди часто бывают правы». Я безжалостно продолжаю омрачать его краткое пребывание на земле, требуя, чтобы он изучал римлян.

Вчера голос нашего священника, солировавшего во время мессы, вдруг дрогнул, и чуть позже он оборвал фразу о важности крещения и, сказав, что заболел, удалился. В Соединенных Штатах конгрегация немедленно начала бы переговариваться, но французы на редкость сдержанны. Все прихожане молча ждали, и через пять минут появился другой священник, который объявил, что все в порядке, и как ни в чем не бывало продолжил проповедь о крещении.

Сегодня на улице Консерватории идет сильный снег, и серые шиферные крыши стали молочно-белыми. Я приникла к окну моего кабинета, праздно размышляя о том, как страстно дети любят снег. И тут я осознала, что смотрю вниз, на группу парижанок, которые целуются на улице, несмотря на непогоду. Мы, выросшие на ферме, ходили в снегопад в пуховиках (предпочтительно ярко-оранжевого цвета, чтобы не стать мишенью подвыпившего охотника, который уничтожил не зверя, а упаковку из шести бутылок). На этих парижанках темные пальто с туго затянутыми поясами на тонких талиях. Они наклонялись друг к другу, клюнув в щеку, как воробышки, и их шарфы — алые, цвета лаванды или тусклого золота — вспыхивали сквозь падающие хлопья снега. С моего наблюдательного пункта они казались инопланетянами, столь же непохожими на меня, как стая павлинов — на индюшку.

Однажды — в тот год, когда у нас было еще меньше денег, чем обычно, — моя мать сняла в столовой шторы, на которых были изображены парусники пятнадцатого века, и сшила нам с сестрой платья. Возможно, политкорректный контингент еще двадцать лет не превратит Христофора Колумба из святого в дьявола, но я еще в детстве возненавидела конкистадоров за то, что вынуждена была носить «Нинью», «Пинту» и «Санта-Марию»[63] весь тот год, и в снег, и в солнце.

Парижанки на моей улице никогда не носили портьеры из столовой. Это сразу видно. В ту минуту, когда я это констатировала, в памяти возникли картинки моих несчастных школьных лет, как кошмарное телешоу семидесятых. Мой выпускной бал проходил в гимнастическом зале — правда, я не помню его так отчетливо, как платье, которое было тогда на мне. Как ни печально, так со мной бывает довольно часто. Чтобы его купить, я подрабатывала официанткой в кафе. Менеджер заставлял нас одеваться в белые блузки и широкие юбки, собранные в талии — мы выглядели, как члены семейства фон Трапп.[64] На заработанные деньги я купила платье для выпускного бала именно того оттенка розового, который совершенно не подходил к моим волосам. Мой кавалер принес мне букет из полуувядших роз, и их головки свисали с моей руки, как пьяная женщина, которую несут в постель.

Годами я пыталась объяснить Алессандро, что это такое — вырасти на ферме Среднего Запада, за чертой города, в котором 2242 жителя. Он никогда не мог этого понять. Алессандро вырос во Флоренции, в Италии, а его знакомство с Америкой в основном ограничивается Восточным побережьем. Кроме того, у него досадная манера противопоставлять свои истории моим. Если я описываю, как это ужасно: кружиться в гимнастическом зале в платье цвета лососины под сладкие звуки «Лестницы в небо», он немедленно начинает рассказ о семейной поездке в Швейцарию.

Поэтому несколько лет назад, получив приглашение на вечер встречи в мою школу, я решила, что это удобный случай познакомить мужа с моим прошлым. Прибыв в Мэдисон, мы узнали, что его население за эти двадцать пять лет сократилось более чем вдвое. На Главной улице стоял один пикап, и — честное слово, я не придумываю! — к нам катился клубок перекатиполя. Я взглянула на Алессандро, чтобы удостовериться, что он уловил символику, но он с надеждой посматривал на парикмахерский салон, ожидая, что из-за него выскочат ковбои — как в «спагетти»-вестернах, на которых он вырос.

Вечер встречи был устроен в клубе «Ветеранов иностранных войн», располагавшемся в подвальчике. Я говорила себе, что теперь все будет иначе: ведь ныне я профессор и автор бестселлеров. В общем, могу высоко держать голову. Но, увы: болезненное ощущение приниженности, угнетавшее меня в школе, вернулось, как только я увидела тех же людей, беседовавших друг с другом, как и двадцать пять лет назад. Хотя, конечно, темы изменились. «Она выстрелила из дробовика сквозь потолок, — прошептала одна из моих одноклассниц. — Надеялась застрелить своего неверного мужа (они занимались любовью прямо в ее постели), но попала в шерифа. Пуля угодила ему прямо в ногу». Я открыла рот, чтобы спросить, что делал шериф в чужой спальне, но она уже перешла к другой теме. «Ты же слышала о Линдсей-Рей, не так ли? — Я отрицательно покачала головой. — Она поселилась с семью или восьмью гомиками в Миннеаполисе, а потом забеременела. Прямо непорочное зачатие, да?» Пили водку, в которую было добавлено немного сока, и Алессандро очень развеселился. Время от времени он возвращался ко мне, чтобы доложить о своих беседах — как слегка подвыпивший Гаррисон Киллор.[65] «Ты не говорила с той женщиной, у которой уже шесть внуков? Поразительно!» Он недоверчиво покачал головой. Мы, казалось, еще недавно приучали детей пользоваться туалетом, поэтому Алессандро не представляет себе, что можно так рано обзавестись внуками.

После того, что показалось мне еще одним тяжким четырехлетним испытанием, программа вечера продолжилась. Мой одноклассник, который теперь был мэром Мэдисона, начал раздачу призов. Честно говоря, я не помню, за что мне дали приз. Так же, как и в случае с выпускным балом, деталь, связанная с предметами туалета, затмила главное событие. Когда я вышла вперед, мне вручили огромную пару «семейных» мужских трусов не первой свежести, к которой были прикреплены две дощечки; сверху свисала веревка. Мэр назвал это «норвежской дамской сумочкой». Я понесла этот трофей к нашему столику, из последних сил стараясь улыбаться.

И тут наконец, наконец, наконец-то я увидела на лице Алессандро выражение, которого давно ждала: неприкрытый ужас. «Тебе это дали, потому что ты пишешь романы?» — прошептал он. Я понятия не имела. Вообще-то я даже не помню, что было дальше. Может быть, все присутствовавшие в зале вернулись домой с норвежскими сумочками; может быть, комитет по организации вечера встречи всю ночь не спал, прикрепляя трусы своих дедушек к деревянным дощечкам. Раньше я интуитивно сознавала, что никогда не избавлюсь от комплексов — и винила в этом мою мать и платья из портьер в столовой. Но после норвежской дамской сумочки я склонна ее простить.

Она хотела, чтобы мы были леди, уехали из Мэдисона и воспитали своих детей там, где никто не слышал о норвежской дамской сумочке. Теперь у меня есть алый шарф и черные сапоги на высоком каблуке. Я живу по другую сторону океана от Миннесоты. Мне удалось пережить тот год, когда я носила портьеры из столовой — и рассказать об этом.

Женщины внизу, под окном моего кабинета, перестали чмокаться и разошлись по своим делам. А снег все падает, густой и неизбывный, как падает в Миннесоте, — и, как выяснилось, так же и в Париже.

Слишком много шоколада и хрустящего хлеба… Я решила раз в день пешком подниматься по лестнице в нашу квартиру на четвертом этаже. На каждом этаже всего одна квартира, поэтому такого рода вторжение ново для маленькой собачки, которая живет под нами. Песик начинает тявкать, как только моя нога касается первой ступеньки, заливается лаем, когда я добираюсь до второго этажа, а к третьему приходит в неистовство. Я тяжело дышу, когда открываю свою дверь — и он, наверно, тоже, вымотанный своим рвением в духе Пола Ревира.[66] Правда, его слышим только мы двое.

Снег на темно-серых черепицах напротив окна моего кабинета похож на белый мех, приставший к крыше — словно дом таким образом защищается от ледяного воздуха. Но я уже знаю Париж: к полудню выглянет холодное солнце, и снежный мех растает, а вода ринется в подземные канализационные трубы.

Выкладывая продукты в холодильник, я опрокинула поднос со льдом, и кубики льда рассыпались по всему полу. Алессандро наклонился, чтобы их собрать, и неожиданно повел себя так, как будто ему девять лет. Мне пришлось сражаться с нахальным мальчишкой, который совал мне лед за воротник.

Сегодня утром я шла по улице Клери, где в витринах маленьких магазинов выставлены только отрезы тканей. Из них, словно из бревен, сложены хижины. Чем дальше я шла, тем стильнее становились магазины, и яркая синтетика сменялась льняными тканями кремового цвета и изысканными шелками. Отрезы уже не были сложены, как бревна, — их поставили вертикально. Рулон обивочной ткани был слегка развернут, чтобы продемонстрировать огненные цветы; рядом находился темный твид, как будто созданный для шотландского лорда, шагающего по вересковым пустошам.

В конце улицы Клери есть лавка, где продают кружева. Тысячи образцов выплескиваются из шкафчиков, стоящих вдоль узких стен. Поближе к двери — кружева цвета хурмы и шафрана, в которые вставлены крошечные зеркальца. Отдельно выставлены мотки черных кружев, на которые нашиты жемчужины, а также кружевные манжеты цвета меди.

В квартире над нами начался капитальный ремонт. В кухне у нас абажур в виде широкого конуса — он называется «абажур-кули». Мы только что обнаружили, что вода непрерывно льется по шнуру и абажуру, образуя по краям капли, которые ниспадают, как мишура. Алессандро побежал наверх и вернулся с главным мастером. Тот вошел в кухню, оценил ситуацию и сказал: «Не пользуйтесь этой лампой — возможно, она не будет гореть».

Может ли быть более жестокий жребий, чем необходимость сидеть на диете в Париже? Я не говорю, что сожалею обо всей съеденной сметане, — потому что ничуть не сожалею. Но если я не хочу столкнуться с необходимостью полностью обновить свой гардероб, мне нужно проявлять сдержанность в еде. Насколько я понимаю, француженки пьют много бульона из лука-порея, когда им нужно похудеть. Я просто записываю все, что съела. Короче говоря, я худею от стыда, а не от бульона из порея.

На небе ни облачка, и оно голубое и ясное, но мимо моего окна почему-то проплывают маленькие снежинки. Их относит в сторону, и они такие пушистые и задумчивые, словно принадлежат к другой части мира и попали сюда случайно.

За пять минут до того, как ей нужно было ложиться спать, Анна сообщила, что на прошлой неделе учитель музыки кричал на нее до тех пор, пока она не пообещала попрактиковаться со своим магнитофоном. «Но я забыла, — сказала Анна, пожав плечами. — Теперь он будет снова на меня кричать». — «Где магнитофон? — спросила я. — Ты можешь попрактиковаться прямо сейчас!» — «Мам-м-ма, — закатила она глаза, — он в моем шкафчике, в школе, как всегда. Если я заберу его домой, то могу потерять». Такая вот железная логика.

Виной моему ужасному французскому то обстоятельство, что голова забита английскими словами. Возьмем, к примеру, слово «веселый». Досадно, что оно почти утратило первоначальное значение и в основном употребляется как «гей».[67] Для меня оно связано с радостью от рождественской канители, от вальса на палубе «Елизаветы II», от свинга в бешеном ритме, под который танцуют солдаты перед возвращением на фронт.

Мило по-прежнему нежно любит Луку — своего первого владельца. Правда, теперь уже совершенно ясно, что эта собака не для мальчика, поскольку ее любимые занятия — есть и спать (именно в этом порядке). Когда Мило был пухленьким щенком, Лука сочинил песенку: «Мило, драгоценный Мило, сладкий, нежный Мило…» Он по-прежнему напевает ее, хотя теперь Мило стал размером с юного тюленя. Он не помещается на коленях, так что Лука лежит на полу, головой на животе Мило, и поет ему в рекламных паузах.

Возвращаясь домой с тяжелыми сумками, которые оттягивали руки, и с замерзшими ногами, я утешалась, вспоминая, как лежала на мхах в лесу Миннесоты, где надо мной склонялись кудрявые папоротники, и вдыхала благословенный теплый аромат трав и земли.

Я знаю, что вышла замуж правильно. Вчера вечером мы пошли в кино на фильм «Простые сложности» с участием Мэрил Стрип. Нам пришлось сидеть врозь — через два человека — из-за удивительно грубой женщины, которая отказалась передвинуться. Сначала я разозлилась, но фильм шел, и я вдруг осознала, что прислушиваюсь к смеху Алессандро, как будто он — незнакомец. Мы истерически смеялись в одних и тех же местах. Обычно я этого не замечаю, потому что муж всегда рядом, но вчера вечером я поняла, какое это счастье — быть замужем за человеком, чувство юмора которого полностью совпадает с твоим.

В Нью-Джерси отец Мэхони носил черную сутану, обтягивавшую его величественный живот, а иногда надевал сверху пурпурную ризу. По сравнению с ним наш местный священник просто модель от Диора. Сегодня на нем был белый стихарь с отделкой из кружев, связанных вручную, и с оборкой внизу. Сверху он надел ризу из малиновой парчи с аппликацией в виде темно-зеленого креста из бархата, украшенного золотыми вышитыми узорами.

У нас только что чуть не случилась семейная размолвка из-за того, должен ли Мило оставаться у нас всю весну и снова сесть на диету (чего определенно не произойдет в Италии). Марина сказала, что когда мы оставили его во Флоренции столько лет назад, он чувствовал себя брошенным и именно поэтому стал так много есть. Несомненно, никого не удивит, если Мило вернется в Италию с моей свекровью, где она будет и дальше его баловать.

Вчера я пошла вместе с приятельницей в Музей Жакмар-Андре — дом супружеской пары, жившей в девятнадцать веке. Они были страстными коллекционерами. Их коллекция просто великолепная — одна ванна стоила того, чтобы заплатить за вход. Больше всего мне понравилась картина Жана Оноре Фрагонара, на которой изображена мечтательная, чувственная молодая женщина. Перед ней стоит художник, шаловливо приподнимая тростью ее юбку. Если вы собираетесь съездить в Париж, непременно посетите этот музей. Кафе снабжается изумительной кондитерской Шторера. Николя Шторер был придворным кондитером короля Людовика XIV. Он прославился тем, что создал всеми любимую «ромовую бабу». Я отведала ее, отставив диету по такому случаю — думаю, он бы этим гордился.

В метро мой взор приковала потрясающая теплая полушинель. В нее была одета длинноносая парижанка, которой было за сорок. Полушинель из блестящей черной кожи, со «змеиным» тиснением. На талии — пояс, на манжетах — застежки; были еще и эполеты, и большие карманы. И при этом — белый кружевной шарф и шляпа водителя автобуса, игриво сдвинутая набок. Эмма Пил из «Мстителей»,[68] но на галльский манер.

По-видимому, мы перестарались с политкорректным воспитанием. Вчера вечером Анна совершенно серьезно сообщила мне, что ее учительница итальянского — расистка. Они смотрели, а потом обсуждали «Звездные войны» (правда, я не понимаю, что может дать этот фильм для образования). «Ты говорила мне, что никогда не следует судить о людях по их расе и обзывать их», — напомнила Анна. Так что же все-таки обсуждала учительница? Оказывается, инопланетные расы в сцене в баре.

«Ле Бон Марше»[69] — магазин с роскошным отделом деликатесов. Вообразите стол, заставленный плоскими коробками со свежими бежевыми яйцами. Их окружают картонки с крашеными пасхальными яйцами… Выбери яйца в коробочке пастельных тонов и приготовь чудесный омлет!

Я решила сесть на диету во французском стиле — за исключением бульона из порея. Французские обеденные тарелки меньше американских, и французы едят очень маленькие порции, отказываясь от добавки. Алессандро ворчит, когда я заказываю полную порцию и ему приходится доедать бóльшую часть. Я нахожу, что пара ложек крем-брюле гораздо лучше, чем ничего.

Вчера весь класс смеялся над Анной, когда она сделала ошибку в умножении двузначных цифр. А Лука вернулся из школы с тенью под глазами и с контрольной работой по математике, исчерканной красными чернилами. Учиться в итальянской школе гораздо труднее, чем в их бывшей школе в Нью-Джерси. Иногда я не могу заснуть ночью, размышляя о том, правильно ли мы поступили, приехав сюда. Мои дети унаследовали от меня способности (точнее, их полное отсутствие) к математике, и им приходится вдвое труднее оттого, что занятия проходят на итальянском языке.

Зонтики недолго задерживаются в моих руках: я ломаю их и бросаю в мусорные баки, забываю в ресторанах, такси, автомобилях, самолетах. Но, конечно, с ними не всегда так плохо обращались: в девятнадцатом веке их делали из шелка, и эти изящные, кокетливые вещицы должны были защищать нежную кожу леди, а также демонстрировать их изысканный вкус. На выставке старинных зонтиков я узнала также, что их часто отделывали кружевами.

В витрине «Ле Бон Марше» висят огромные золотые клетки для птиц. Искусственные канарейки посажены на жердочки рядом, а в клетках — дамские сумочки от Луи Вюиттона. В самой большой — роскошная темно-синяя сумочка из блестящей тисненой кожи. Рядом, но не в клетке, сидит желтая канарейка и, склонив головку, смотрит на сумочку, которая (по-видимому) слишком красива, чтобы позволить ей улететь, и должна жить в золоченой клетке.

Сегодня Марина сказала, что, вернувшись во Флоренцию, первым делом подыщет нового ветеринара. Тот несносный ветеринар, который сказал, что Мило страдает ожирением, слишком молод и не понимает его эмоциональные проблемы. Алессандро с риском для собственной жизни заметил, что это уже третий доктор, который клевещет на вес Мило, и что самое большое значение имеет не возраст ветеринара, а цифры, которые показывают его весы.

Выйдя из дома пообедать, мы с Алессандро прошли мимо четырех девочек-подростков, сидевших на решетке с подогревом. Они тщательно стряхивали пепел со своих сигарет в решетку, и им удавалось выглядеть при этом почти взрослыми. Но их выдавали юные голоса, устремлявшиеся в небо вместе с дымом от сигарет — казалось, что запели на холоде канарейки из витрины «Ле Бон Марше».

Вчера вечером мы с Алессандро ходили в кино. На обратном пути мы увидели мужчину, который бил чечетку. Из его CD лилась мелодия в исполнении Люка Эллингтона. У этого человека были длинные худые ноги, на голове — шляпа. Его ноги так быстро выбивали чечетку на тротуаре бульвара Пуассоньер, что казалось, будто танцует паук в маленьких туфельках для чечетки.

Я влюбилась в сверкающие облицованные стены метро. У большинства станций — свой собственный стиль, восходящий ко времени ее постройки. На станции «Мадлен» — жемчужно-лазурные плитки, и там имеется барельеф со стилизованным изображением волны. Волна создает сложный рисунок с буквами «СЮ» — они означают Северо-южную линию, созданную в 1900 году. На станции «Ситэ» — цветы с четырьмя лепестками зеленого бутылочного цвета. Станцию «Конкорд» обновили лет двадцать назад, и огромный свод над туннелем линии 12 полностью облицован белыми плитками, на каждой из которых — по одной черной букве. Это напоминает мне то время, когда мои дети еще малышами прикрепляли к холодильнику магнитики в виде букв. Я вскрикивала от притворного восторга, когда получался «кот». Но надписи на этих плитках метро гораздо величественнее: это отрывки из Декларации прав человека времен Французской революции.

Я спросила, не сходит ли Алессандро за восхитительным шоколадным муссом в кондитерскую на улице Рише. Он ответил: «А я думал, что ты на диете». Эти семь слов — самое опрометчивое его высказывание за все долгие годы нашего брака.

Вчера, к восторгу Анны, Домитиллу бесцеремонно выгнали из класса и велели ждать на скамейке, пока не закончатся занятия (то есть несколько минут). Увы, сегодня Анну выставили с урока математики и сослали на ту же самую скамью. Я высказала предположение, что, быть может, они с Домитиллой похожи больше, чем того хочется Анне.

— Итак, за что тебя выгнали из класса? — спросила я.

— За непослушание, — мрачно ответила Анна. — Учитель не понимает моего чувства юмора.

Сегодня я сидела в кафе и читала Клода: он сравнивает жизнь во Флоренции с жизнью в Париже. По его мнению, жизнь во Флоренции делает человека остроумным («полагаю, большинство людей»). Я в этом сомневаюсь, имея перед глазами доказательство противоположного в лице моих флорентийских родственников по мужу. Далее Клод пишет, что в Париже человек «живет слишком быстро, как мышь под кислородной маской», и, скорее всего, умрет в тридцать лет. Моя сестра — кладезь всех генеалогических сведений — сообщила мне, что Клод родился в 1884 году (это значит, что во время пребывания в Париже ему было двадцать четыре или двадцать пять) и дожил только до сорока двух лет. Быть может, все дело в этом парижском кислороде.

Алессандро только что вернулся после беседы с Флораном — тот в отчаянии. Заглянув в Фейсбук, он обнаружил, что предмет его обожания, официантка из Италии, сменила свой статус. Она «состоит в связи»! Флоран с грустью сказал, что она намеренно не сказала ему об этом лично, и оскорблен ее скрытностью. Я считаю, что, учитывая его скудный итальянский и ее несуществующий французский, она могла так и не узнать о его страсти — не говоря уже о честных намерениях. В конце концов, он ведь даже не воспользовался романтическими фразами, которым его научил Алессандро.

Сегодня утром в Париже (и в нашей квартире) так темно и тихо, что у меня возникло ощущение, будто я совсем одна. Небо цвета серой фланели, и мрак нарушает лишь мансардное окно еще одной особы, которая рано встала. Женщина, живущая в этой мансарде, выкрасила свои стены в желтый цвет, и отраженный свет похож на весенний крокус. Если бы свет мог звучать, ее окно сыграло бы концерт.

Сегодня мы проходили мимо витрины магазина, за которой видна комната, где полно голых манекенов с сосками (как заметила Анна) и слишком уж идеальными фигурами. Они стояли группами, болтая и попутно демонстрируя, что умеют поднять руку или слегка наклониться. Только на одном манекене было короткое черное платье для коктейля и парик с беспорядочно разметавшимися локонами. Эта дама-манекен сидела, вызывающе скрестив ноги, и из-за великолепия ее платья и парика остальные почему-то казались в пятьдесят раз обнаженнее и эротичнее.

Этот год мы начали, как любая современная американская семья: с многократных звонков по сотовому. Однако я несколько месяцев назад случайно оставила свой на столике в Лондоне и так и не купила новый. Жизнь без телефона становится более раскованной, одинокой и яркой. Моя семья этого не понимает. «А если мне понадобится с тобой поговорить?» — причитает Анна. «Ведь мы уже заплатили за него по договору», — возмущается Алессандро. Но я упрямо остаюсь «вне зоны доступа».

Я случайно явилась свидетельницей марша протеста, организованного профсоюзами. Он совсем не похож на те, что я видела в Соединенных Штатах. Протестующие не спеша шли маленькими группами, потягивая кофе. Они не выкрикивали «раз, два, три» — так подбадривают себя американцы. В каждой четвертой или пятой машине играла музыка, так что, идя мимо них в противоположную сторону, я услышала рок, рэп и, наконец (из машины ассоциации больниц), Генделя.

Я пытаюсь научить Анну не связываться с очень хорошенькой и очень вредной девочкой в ее классе. Эту «Королеву пчел» зовут Беатрис. Анна стремится дать ей сдачи, что только ухудшает положение. Сегодня утром я спросила, входит ли Домитилла в число придворных королевы. Выяснилось, что Домитилла не «крутая», и эти маленькие пчелки буквально ею помыкают. К ужасу Анны, я объявила, что мы пригласим Домитиллу к нам в гости поиграть.

Моя любимая статуя в Париже — скульптурная группа Буассо «Ля Дефанс дю Фуайе»[70] на Эспланаде Инвалидов. Алессандро сказал мне, что «foyer» означает очаг. Это объясняет, почему месье, высокий и смелый, стоит, готовый сражаться с драконами, а жена и ребенок прячутся у него за спиной. Он очень стройный, и на нем ничего нет, кроме набедренной повязки. С точки зрения американцев, он похож на одного из первых исследователей — особенно если учесть, что у него один мокасин. Но есть одно важное различие: он сохранил (и подровнял) свои роскошные французские усы.

У Анны и у меня болит горло — я считаю, это из-за того, что мы мерзли два дня, пока вчера не исправили паровой котел. Она уютно устроилась рядом со мной и время от времени читает вслух из книги о Гарри Поттере (для Анны чтение — занятие коллективное).

«Полуденное солнце висело на небе совсем низко», — читает она, а потом говорит: «Мне это нравится, потому что солнце действительно ни к чему не подвешено — это круто».

Спасибо вам, Дж. К. Роулинг, за то, что научили хотя бы одну одиннадцатилетнюю девочку радостям образного языка!

Вчера днем к нам пришла Домитилла, главный враг Анны. С тех пор как Домитилла под влиянием порыва ударила Анну, она стала для моей дочери персоной нон грата. Но — о чудо! — эти двое мирно играли несколько часов подряд. «Она меня любит, — сообщила Анна после. — И я подумываю о том, не полюбить ли и мне ее».

Новогоднее решение Луки — перейти в десятый класс. Перевод сложных глагольный форм с латыни на итальянский (на котором он бегло говорит, но спрягает с трудом); создание подробных архитектурных чертежей; пьесы для одного актера на французском… Да, этот год был тяжелым испытанием для Луки. И он первый заявил, что ему ни к чему так напрягаться. Но сегодня он прекрасно сдал экзамены по классическому театру и математике!

Годами, пока я растила детей, мне приходилось отказываться от ванны и наскоро мыться под душем. Я не могла даже спокойно сходить в туалет, чтобы за дверью кто-нибудь не ныл! А теперь, как только Анна укладывается спать, я ищу прибежище в горячей воде. Страницы романов в мягкой обложке закручиваются от пара, как в ту пору, когда мне было пятнадцать. Я чувствую, как мое тело становится сильным, свежим и здоровым.

Сегодня утром, когда мы с Анной шли по узкой улочке, направляясь в школу, было почти совсем темно. И вдруг огромная стая скворцов спустилась и пролетела у нас над головой — между домами справа и консерваторией слева. Их крылья чернели на фоне жемчужного неба. Добравшись до тупика улицы Консерватории, они дружно повернули и полетели обратно — так близко, что мы слышали шум их крыльев. Словно ангелы спустились проведать парижскую улицу, растянувшуюся на два квартала.

Анна пришла из школы вся в слезах. На нее кричали на уроке французского за то, что она забыла домашнее задание, на уроке итальянского — за то, что тайком читала Гарри Поттера, на уроке математики — за то, что неправильно решила задачи. На перемене ее оставили в классе за то, что она разругалась с мальчиком, написавшим ее имя на доске (неясно, что заставило его это сделать).

— Был только один хороший урок — английского языка, — заявила она. — Я единственная правильно написала: «Оранжевая сумка находится в спальне».

Уж извините, но я не выразила восторгов по этому поводу.

Вчера у нас ночевала Николь, подруга Анны. Они играли в «Монополию», пока Николь не сказала (по-французски): «Я же говорила тебе, что классно играю!» На что Анна ответила (по-английски): «Давай попрыгаем на моей кровати!» Сегодня утром я напекла блинов, и Николь быстро свернула из них блинчики. Анна последовала ее примеру. Я считаю, что новая жизнь моей дочери увлекательна, но она с этим не согласна. «Когда мы поедем домой? — только что спросила она. — Ты сказала „год“, а мы здесь уже два».

Сегодня мы с Алессандро пошли на наш крытый рынок и увидели, что там продают самые первые нарциссы в этом году. От них исходит нежный аромат, и они бледно-желтые, с ярко-оранжевой сердцевиной. Мы купили несколько нарциссов, а когда вышли на улицу, шел снег. Мои весенние цветы прибыли домой, припорошенные дыханием зимы.

В нашей церкви пожилые мужчины садятся у правого прохода — поближе к туалету. Почтенный седовласый буржуа с внушительным животом и с усами, как у моржа, всегда садится справа от алтаря. По пути в туалет все останавливаются, чтобы пожать ему руку и негромко обменяться парой слов. Месье Усач похож на мэра в одном старом французском фильме: Мэр Мужского Туалета.

Когда вы выходите со станции «Елисейские Поля», то, прежде чем добраться до той части улицы, где располагаются магазины, попадаете на узкую дорожку, украшенную выставкой поп-культуры на огромных вращающихся плакатах. Раньше тут были увеличенные снимки лучших обложек «Вог». А теперь? Клинт Иствуд. Странно видеть этого антигероя вестернов на самой фешенебельной улице Парижа.

Мой отец оправляется после перелома бедра. Желая подарить ему что-нибудь красивое и полезное, мы с Алессандро пошли в «Канн Ансьенн де Колексьон» — магазин, где продаются трости. Там были китайские трости, на которых вырезаны птицы, и старинные французские, с жизнерадостными обнаженными нимфами на ручке. Мы выбрали очаровательную трость, сделанную для сельского ветеринара примерно в 1900 году. Верх откидывается, и обнаруживается спрятанный метр, которым измеряют рост лошади. Мой дедушка был фермером, а мой отец до сих пор тоскует по открытым просторам полей. Эта трость очень его порадует.

На станции метро «Инвалиды» в 8.30 утра пахнет тостами с маслом, и это напоминает мне, как моя мама намазывала масло на домашний хлеб. Сегодня Анна сказала с мечтательным видом: «Я обожаю этот запах свежих круассанов». И мне пришло в голову, что сейчас она запечатлела в памяти запах, который вспомнится ей через несколько десятилетий.

Когда я сегодня шла по улице, мне бросились в глаза оранжевые ягоды, свисавшие с двух маленьких кустиков в горшках. Они стояли по обе стороны от «двери» в походную палатку на тротуаре. Внутри был мужчина, кормивший на пороге воробьев. «Bonjour, madame!» — воскликнул он и так заразительно улыбнулся, что я помахала в ответ. И, только пройдя полквартала, я подумала, что он, наверно, голоден.

Флоран все еще безутешен. Алессандро рассказал, что его собеседник подумывает взять на работе отпуск и поехать в тот итальянский город, где живет бессердечная официантка. Я отчасти понимаю ее решение. Роман сильно осложняется, если двое говорят на разных языках — особенно в самом начале. Я не могла правильно произносить имя Алессандро по крайней мере две недели после того, как мы начали встречаться. Потом уже было неудобно спрашивать, как оно должно звучать. К счастью, из Англии приехал друг и научил меня произносить итальянское «р». В общем, каким-то образом мы справились.

За время пребывания в Париже нам встретилось несколько маршей протеста. Больше всего мне нравится хвост процессии: за последним пешим участником марша едут четыре-пять зеленых уборочных машин. В них сидят коллеги тех, кто идет в колонне впереди. Водители вовсю отрываются на улицах, свободных от автомобилей: они наслаждаются быстрой ездой, попутно занимаясь уборкой.

Сегодня Анна вернулась с непроницаемым, замкнутым лицом. Оказалось, что Беатрис собирается устроить у себя в саду грандиозную вечеринку по случаю своего дня рождения. Однако приглашены не все одноклассники, и Анна тоже не входит в число счастливчиков. «Сразу после этого у меня заболел живот», — сказала Анна. У меня тоже.

По обе стороны бульвара Инвалидов растут каштаны, с которых месяц назад облетели листья. Плоды свисают с изогнутых хрупких веток, образуя черные кружевные узоры на фоне утреннего неба.

Я теперь сменила золотистый цвет волос и стала блондинкой. Не то чтобы я этого хотела — это был не мой выбор (пожалуй, можно сказать, что Франция таким образом отомстила за мой ужасный французский). Хотя я люблю себе повторять, что я не какая-нибудь пустая особа, выясняется, что я лгала. Очевидно, волосы стоят в списке на втором месте после счастья моих детей и, возможно, расцениваются выше, нежели счастье моего мужа.

Когда мы въехали в эту квартиру, я сразу заметила окна, потому что они были завешаны портьерами из тафты переливчатого синего цвета — от потолка до пола. Я подумала, что это очень по-парижски. Но через несколько месяцев я поняла, что смотреть на мир через окна высотой в пять футов — совсем другое дело. Когда идет снег за большими окнами, кажется, что снежинки падают в самой комнате. Обычное окно как бы заключает снег в рамку, словно он идет в голливудской декорации, где-то далеко.

Алессандро вернулся домой с озорным блеском в глазах и с незнакомой мне сумкой. Внутри была самая шикарная шляпа из всех, что я видела — из бархата цвета мха, с шелковистым цветком сбоку. Поля можно загнуть кверху, как делали модницы «Века Джаза», или легкомысленно опустить на одно ухо. Теперь мои белокурые волосы (которые я до той минуты презирала) кажутся блестящим решением!

Я снова прошла мимо человека в походной палатке. Он соорудил перед входом маленький деревянный порог для двух своих кустов с ягодами. Маленькое блюдце ненавязчиво предлагало оказать помощь. Когда я наклонилась, чтобы положить монету, то увидела, что полог палатки приоткрыт. Хозяин сидел в позе лотоса, медитируя. Я шла домой, думая о том, каким счастливым он выглядел — у него есть оранжевые ягоды, пламенеющие на сером тротуаре, и его простой дом.

Вчера вечером мы с Анной готовили обед, в то время как Алессандро и Лука сражались с алгеброй: завтра будет двухчасовая контрольная. Когда паста была готова, мальчики еще не закончили: у них возникли математические сложности. Поэтому мы с Анной уселись и принялись читать вслух Инид Блайтон,[71] закусывая хрустящим багетом с вкусным маслом и солью. Мы ели и читали. Читали и ели. К тому времени, как наши мужчины разобрались с алгеброй, в доме не осталось хлеба, а у нас в животе — места для обеда.

Парижская жизнь компактная и тихая. Отправив детей в школу, я алчно думаю о том, сколько у меня есть часов до их прихода. Я пришла к выводу, что тишина и время — самое драгоценное из всего, что существует в мире.

Вчера мы бродили по залам аукциона в «Отеле Друо». Я влюбилась в кушетку «для обмороков» эпохи Регентства, обитую парчой кремового цвета с рисунком из клонящихся головок роз. Я сразу же представила себе вереницу своих героинь, грациозно опускающихся в обмороке на эту кушетку.

Парижане отступают в сторону, когда открываются двери вагона, и ждут, чтобы вышли пассажиры, а не проталкиваются вперед. Они выстраиваются в очередь в магазине. По-видимому, я — единственный пешеход в Париже, нарушающий правила. Но как только парижанин оказывается за рулем, все меняется. Стоит ему простоять в пробке больше тридцати секунд, и он превращается в берсеркера и сигналит до тех пор, пока соседние дома не начинают трястись.

Вчера я немного постояла на холоде, наблюдая за стариком, игравшим на шарманке. Его огромный рыжий кот спал сверху на инструменте, прикрытый маленькой овечьей шкурой. Туристы давали старику евро, желая сфотографироваться. Меня это удивляло. Я пыталась вообразить демонстрацию слайдов по возвращении домой. «А это Дорис, она стоит рядом со старым французом, играющим на шарманке».

Где-то высоко, в молочно-белом небе, снежинки соединяются и мягко падают на землю хлопьями. Тысячи коробочек хлопка пытаются сбросить семена на улице Консерватории.

Вчера вечером Анна занималась перестановкой в своей комнате. Она разделила полки на «книги, в которых есть девочки», «книги, в которых случается плохое» (главным образом сказки) и «книги на каждый день» (Джуни Б. и Инид Блайтон). Я бросила взгляд на свои полки. У меня есть «книги со счастливым концом» и «книги, подсказывающие мне, как быть счастливой».

Мы провели время после полудня в Музее искусств и ремесел — чудесном музее в 3-м округе. Там есть все — от карет эпохи Регентства до раннего компьютера «Эппл». Мы видели куклу-автомат, которой восхищалась Мария-Антуанетта (она может исполнять восемь мелодий!), и самый первый спутник, который транслировал всему миру шаги Нила Армстронга на Луне. Луку особенно завораживали такие предметы, как айпод: мы ими сейчас пользуемся, но им уже нашлось место в музее.

Всю свою жизнь я слышала о маятнике Фуко, но не знала, что это такое, пока не увидела первоначальный вариант в Музее искусств и ремесел. Маятник раскачивается над столом, и когда Земля поворачивается на своей оси, совсем незаметно поворачивая стол, маятник меняет положение, в конце концов опрокидывая маленькую металлическую болванку. Мы смотрели… смотрели… Когда болванка со звоном упала набок, мне на секунду показалось, будто земля накренилась у нас под ногами.

«Марьяж Фрер» — чайная фирма, основанная в 1854 году. Они держат чай в огромных жестяных коробках, на которых написаны чудесные названия. Я купила «Чай одиноких поэтов» для моего отца (одинокого поэта), а себе — «Эрл Грей френч блю» в пакетиках. Чай одиноких поэтов взвешивается на медных весах, а чайные пакетики, как выяснилось, сделаны из тонкого муслина.

Сегодня я повела Алессандро в Музей Ниссим де Камондо. Я решила, что моим самым любимым портретом из всей коллекции будет «Вакханка» Элизабет-Луизы Виже-Лебрен в большом кабинете. Ее обнаженное тело сияет, и лишь на колени наброшена шкура леопарда. Портрет другой обнаженной женщины Моисей поместил над своей кроватью в алькове. Судя по его любви к изображениям ню и членству в клубе эпикурейцев, Моисей был чувственным человеком. Тем более печально, что его жена сбежала с итальянским тренером лошадей. Алессандро считает, что поскольку тренер был бароном, его национальность и род занятий не имеют значения.

Мы с Алессандро смотрели видеофильм об истории семьи де Камондо и музея, и я опозорилась, заплакав в окружении невозмутимых французов. После того как жена Моисея сбежала с бароном, он сам воспитывал своих маленьких детей с рвением современного папаши-домоседа. Но после того, как его единственный сын, второй лейтенант[72] Ниссим де Камондо, погиб на Первой мировой войне, он стал отшельником. Моисей умер в 1935 году, подарив свой дом стране, усыновившей его, и завещав устроить в нем музей. Когда началась Вторая мировая война, его единственная дочь Беатрис не могла поверить, что ей и ее детям грозит опасность. В конце концов, ее отец оставил свой дом государству, а брат отдал жизнь, защищая Францию. И тем не менее Беатрис, ее мужа Леона и их двоих детей, Фанни и Бертрана, отправили в Аушвиц. Никто из них не вернулся. Баснословные коллекции Моисея, серебряные блюда, выполненные по заказу русской императрицы Екатерины II, мебель, покрытая тонким листовым золотом, не смогли купить ему самое важное достояние из всех: безопасность его детей. Написав эти слова, я изменила мнение: в моих слезах не было ничего постыдного.

В роскошном универмаге «Прантам»[73] я стояла на эскалаторе позади женщины в темно-зеленом пальто с бархатными лацканами. В руках у нее была сумка… И какая сумка! Это была большая темно-розовая хозяйственная сумка. Меня словно ударило током — точно так же в детстве на меня подействовала говорящая кукла. Увидеть ее значило возжелать. Я поднялась на одну ступеньку, чтобы прочесть ярлык. Гуар. По-видимому, еще больший эксклюзив, чем Вюиттон. Существует с 1853 года… и является Королем Хозяйственных Сумок.

Алессандро вернулся домой после итало-французской беседы с Вивианой и рассказал мне, что они сравнивали своих студентов: у Алессандро — в Рутгере, у нее — в Университете «Пари-Эст Марн-ля-Вале». Вивиана сказала, что ее студенты разучились правильно писать, в то время как Алессандро полагает, что его студентов никогда этому и не учили. Я тоже разучилась правильно писать: поскольку могу дать компьютеру команду проверить правописание, то просто больше не утруждаю себя этим.

Вчера вечером мы с Алессандро сходили в ресторан, где было полно влюбленных парочек (что всегда создает очаровательный фон), а шампанское имело вкус яблок. Вечер был бы идеальным, если бы не еда. Ризотто Алессандро скорее походило на рисовый суп; моя утка была недостаточно приправлена; пирог с грушами пересушен. А теперь самое удивительное: такое здесь часто случается. Эта нация блестящих поваров терпит множество посредственных ресторанов — а в этом даже не было ни одного туриста, чтобы оправдать низкий уровень.

Лука бросился на кровать рядом со мной и явно погрузился в глубокое раздумье. «Множество слов начинается на „свое-“, — сказал он наконец. — Например, „своеобразный“. А еще „своенравный“ и „своевольный“ — кажется, это одно и то же». Надо сказать, что в моих романах — обилие своевольных и своенравных героинь.

Сегодня мы отправились на воскресный ланч в один из ресторанов Гордона Рэмзи в Версале под названием «Веранда». Основные блюда были чудесные… но десерт! Я попробовала девять, чтобы эмпирическим путем выбрать лучший. Вкусное, рассыпчатое миндальное печенье? Розовые шарики маршмеллоу? Взбитые сливки четырех сортов? Торт с фигами? Победило изысканное пирожное с хрустящей корочкой, под которой скрывался сладкий крем из манго. Я отдала ему предпочтение, потому что словно бы съела пирожное из «Алисы в Стране чудес»: внутри тебя ждет сюрприз.

В Версале мы посетили Музей Ламбине, в котором собрана любопытная коллекция разношерстных предметов домашнего обихода восемнадцатого-девятнадцатого веков, включая встроенную в стену кровать. Анна шлепнулась на пол рядом с нею, и, взяв ее рост за мерило, мы решили, что длина кровати примерно пять футов. У них также демонстрируются прелестные печатные формы для нанесения рисунка на тонкие ткани. На одном из рисунков, L’Art d’aimer («Искусство любви»), изображена целующаяся молодая парочка и джентльмен, поглядывающий за влюбленными из кустов. Ничего похожего на скучные современные ткани.

Больше всего в Музее Ламбине мне понравились два пасхальных яйца, преподнесенные принцессе Виктории, дочери Людовика XIV. Они сделаны из настоящих куриных яиц, к которым прикреплена сверху тонкая цепочка. На одном изображен интерьер маленького домика: крошечная хозяйка принимает гостя; на втором — сценка в лесу. По сравнению с ними яйца Фаберже (сделанные на столетие позже) кажутся безвкусными и вульгарными.

Следом за мной в вагон метро вошла очень модная мадемуазель: ее пальто вишневого цвета с черной отделкой было перехвачено в талии широким поясом. У нее были высветленные белокурые волосы, коротко подстриженные, «кошачьи» очки, а на голове — шарф леопардовой расцветки. Она выглядела, как шикарная современная версия Брижит Бардо. Я подытоживала в уме все эти французские роскошные детали, как вдруг до меня дошло, что она говорит по-английски! И не просто по-английски, а на американском английском! Итак, французский триколор тут ни при чем!

После занятий в школе Анна встретила меня с кривой усмешкой, что всегда означает неприятности. В качестве ланча она предложила одному мальчику свой сыр. Сочтя чеддер ниже своего достоинства, он швырнул его обратно. Естественно, Анна бросила сыр ему в голову. Он паснул его другому мальчику, и через несколько минут крылатый сыр уже летал по всему классу. Учитель не замечал этого, так как стоял спиной к ученикам. Анна снова поймала сыр и бросила в первого мальчика, после чего сыр, отлетев от его плеча, угодил в… учителя. Естественно.

Сегодня утром я оставила Анну в школе, а затем пересекла Сену по щедро позолоченному мосту. Ветер был отчаянно холодным, но небо — голубым и ясным. Солнце сияло в реке и танцевало на тонком листовом золоте, словно приоткрылась дверь из зимы прямо в весну.

Наша консьержка только что поднялась к нам, чтобы принести почту. Я правлю корректуру своей последней рукописи, и поэтому сегодня утром Алессандро отвел Анну в школу, а я так и не потрудилась вылезти из своей пижамы. Она перевела взгляд с моих нечесаных волос на ноги в цветастой фланели, затем снова посмотрела мне в лицо. «Bonjour!» — сказала консьержка бодро, и я поняла, что о моем наряде к завтрашнему утру будет судачить каждый обитатель дома № 15 по улице Консерватории.

Сегодня Алессандро и Лука во время прогулки увидели в витрине магазина Жозефины Ваннье шоколадный башмачок. Они купили его, чтобы отметить окончание правки «Поцелуя в полночь» — моей версии «Золушки». Каждая деталь, от каблука до носка, просто восхитительна, и башмачок наполнен чудесными маленькими шоколадками.

Алессандро превратился здесь в бегуна на длинные дистанции и регулярно совершает сорокаминутные пробежки. Вчера вечером он похлопал себя по мускулистой груди и сказал: «Как ты думаешь, я становлюсь худым?» И я в ту же минуту вспомнила, что на меня не налезают мои любимые зеленые брюки.

Я пошла сегодня в школу Луки, чтобы прочитать лекцию о Шекспире и «Макбете». Не стану упоминать удручающие детали (хотя и не забуду их до самой смерти) — скажу только, что в гимнастическом зале собрались классы с девятого по двенадцатый; что у некоторых всего один семестр английского (хотя у каждого ученика имеется электронное устройство); что только один класс вообще читал Шекспира и что директриса школы представила меня, завершив призывом хорошо себя вести. После чего она передала мне микрофон и сказала: «Buona fortuna». Желаю удачи!

Анна выступает теперь в новой роли: она консультант по сердечным делам у своих одиннадцатилетних подружек. Ее бывший враг и нынешний друг Домитилла влюбилась без памяти в юного фаната «Звездных войн». «Она хотела заплести волосы в косички над ушами, как у принцессы Леи, — сказала Анна, пожав плечами. — Но я думаю, что он влюблен в Николь, так что даже не заметит. Мальчишки никогда не замечают». По моему мнению, из прически принцессы Леи в любом случае не вышло бы ничего хорошего.

Идеальный рецепт для одиннадцатилетних девочек, у которых болит горло: отварите несколько картофелин, очистите под холодной водой, разомните вилкой и смешайте с большим количеством сметаны, затем слегка посолите — и вы увидите счастливую улыбку. Причем этот ребенок вскрикивает от отвращения при одной мысли, что ей попадет в рот хоть капелька сметаны.

Лука только что отбыл вместе с одноклассниками в недельный лыжный поход. В последнюю минуту я прочла ему лекцию: никаких наркотиков, никакой выпивки, никакого секса и никаких крутых склонов. Анна слушала как завороженная, а в конце спросила: «Зачем ты говоришь ему все это? Он не умеет все это делать! Ведь он не ходит на фильмы „до шестнадцати“».

Интересный поворот в жизни Флорана! За весь сегодняшний разговор с Алессандро он ни разу не упомянул о жестокосердной итальянской официантке, зато целый час говорил о женщине, с которой знаком полтора года — она просто друг. Преподает французский язык и литературу в той же средней школе, что и Флоран. Он всегда считал ее интересной, но никогда не рассматривал в определенном плане. Теперь рассмотрел.

Мы обнаружили в Маре мебельный магазин, в котором выставлены вещи с затейливым дизайном: абажуры с причудливыми контурами; шкафчик с украшениями из сварочного железа; диван, ручки которого закручены, как раковина улитки. Я влюбилась в асимметричное красное бархатное кресло, одна ручка которого сладострастно изогнута, а вторая образует острый угол. И тем не менее мне трудно представить себе особу, которой захотелось бы жить среди этой мебели: ее жизнью будет править le chic.[74]

Жизнь моей матери шла по траектории: от богатства к бедности. Она всегда говорила, что так и не научилась готовить, потому что выросла в доме, где были кухарка и несколько горничных. Так как эти факты стали мне известны, когда я росла на бедной ферме в сельской местности Миннесоты, меня завораживала мысль, что мама когда-то жила как принцесса.

Я приставала к ней с просьбами рассказать детали. Моя любимая история — о том, как она спряталась в столике на колесах, на котором вкатили напитки в гостиную. Мама вывалилась из него, и ее стошнило прямо у ног моего дедушки. Для нее кульминацией этой истории был тот момент, когда дедушка добродушно заявил, что его единственную дочь может рвать, где ей заблагорассудится. Эта деталь никогда меня не интересовала: мои отпрыски и я считаем само собой разумеющимся, что нас может вырвать в любом месте нашего дома. Я жаждала послушать о другом: о столике на колесах. Ряды бокалов, тихонько позвякивающие бутылки, шуршание накрахмаленного передника горничной, которая учтиво подает моим дедушке с бабушкой их первый коктейль за вечер.

К несчастью, благосостояние нашей семьи сильно пошатнулось с тех золотых дней. Вместо того чтобы выйти замуж за банкира, моя мать почему-то вышла за сына фермера. Мало того, ее избранник был поэтом, а стихи гораздо труднее продать, чем пшеницу. Когда родители поженились, у них в доме даже не было водопровода.

Как гласит легенда, моя мать, которой в силу обстоятельств пришлось стряпать и мыть посуду, научилась готовить благодаря книге «Радости кулинарии».[75] Я никогда не верила этому. Не спорю, она могла приготовить овсянку, жаркое и пирог, который называла «Пирог, Который Всегда Удается» (само название свидетельствует о том, что им оканчивалось множество трапез). Однако главным образом она тратила время на то, чтобы переодевать моих братьев в белые рубашки к обеду, учить нас, как правильно разбить яйцо всмятку в фарфоровой рюмочке, и посвящать в тайны сервировки стола. Причем она настаивала на том, чтобы фамильное серебро употреблялось за каждой трапезой. По правде говоря, в ее сверхъестественном умении загубить любой рецепт (даже Пирог, Который Всегда Удается, имел какой-то странный металлический привкус) вряд ли можно винить Ирму С. Ромбауэр. Мама не собиралась тратить на готовку время и энергию — в душе она считала, что стряпней должен заниматься кто-нибудь другой. Ее не особенно интересовало то, какой у пищи будет вкус.

Я тоже никогда не могла смириться с потерей нашего аристократического прошлого, и в конце концов чары голубой крови стали отличительной чертой Элоизы Джеймс. Если героини моих романов не рождаются сказочно богатыми, то становятся таковыми к последней главе — причем все они растут в доме с горничными.

Однако, живя в Париже, я поняла, что, даже будь я окружена накрахмаленными передниками, все равно не променяла бы умение стряпать на аристократическую жизнь. Парижане уделяют много времени работе на кухне. Последние полгода я тоже стала тратить на стряпню время и энергию. Я даже прочла несколько поваренных книг. Так, целую неделю я добавляла тмин ко всему — от яиц до барашка. Некоторые блюда удавались, другие — нет. Я добавила лаванду в шоколадный торт (вышло не очень хорошо). Не тратя время на то, чтобы научиться коптить кролика над костром из веток яблони, а потом тушить его в соусе из трюфелей, я предпочитала простые вещи: ризотто, хороший бульон, целительный суп.

Однажды мы пригласили на обед новых друзей, включая банкира с внушительным фальстафовским брюшком. Это один из тех французов, который (по крайней мере, в моем воображении) берет бокал со столика на колесах и смакует свиные ножки с зеленой чечевицей. Я угостила его куриным супом.

Он попросил добавки.

Итак… Для тех из вас, кто хочет в будущем вызвать восторг французов — мой рецепт куриного супа.

Куриный суп с лимоном и ячменем. Прежде всего нужно сварить куриный бульон. Здесь, во Франции, я не могу найти приемлемые бульонные кубики, так что готовлю его сама — на самом деле это не так уж сложно. Удалите шкурку с четырех-пяти куриных бедрышек. Сложите их в большую кастрюлю вместе с нарезанным луком, одной-двумя морковками, сельдереем, залейте большим количеством воды, посолите и поперчите. Варите на очень, очень медленном огне (чтобы пузырьки чуть-чуть всплывали) по меньшей мере три часа.

Пока у вас варится бульон, приготовьте ячмень: возьмите чашку ячменя и кипятите на медленном огне, добавив 4–5 чашек воды. Когда он станет мягким, слейте воду, но оставьте ее, чтобы потом добавить к бульону.

Когда бульон будет готов, снимите пену. Выньте куриные бедрышки и отделите мясо от костей — оно пойдет в суп. Процедите бульон и отставьте в сторону.

Теперь, когда у вас есть куриный бульон, пора приступать к приготовлению супа — остальное еще легче.

Нарежьте лук-порей, если он у вас есть — хотя сойдет и репчатый лук. В порей добавьте немного сливочного масла (если у вас репчатый лук, то растительное масло) и, положив в сковородку, поставьте на слабый огонь. Пока порей (или лук) тушится, измельчите немного имбиря и 2–3 зубчика чеснока. Можете также добавить сорго лимонное, если сможете достать. Я не умею его правильно готовить (оно всегда получается жестким), но сорго лимонное дает неповторимый аромат. Смешайте все это с пореем или луком. Тушите, пока не почувствуете дивный запах, но смотрите, чтобы не пригорело. Затем выложите в эту сковородку нарезанное куриное мясо и ячмень и бросьте все это в бульон. Варите на медленном огне около получаса. Добавьте соль по вкусу.

Потом нужно выжать 2 лимона и хорошенько взбить два желтка с лимонным соком. Сняв кастрюлю с огня, быстро влейте эту смесь в суп — будьте осторожны, чтобы яйца не отделились и не свернулись. Затем снова поставьте кастрюлю на огонь и энергично помешивайте, пока не будут готовы яйца.

Это превосходный суп для захворавших (имбирь, горячий лимон и курица — что может быть лучше?) и тонизирующее средство для опечаленных. А на следующий день он становится еще вкуснее.

В «Бон Марше» выставлены роскошные туфли, над которыми висят крошечные, очень пушистые балетные пачки — как будто кто-то подул на одуванчик, и его пушинки парят в воздухе.

Во Франции государство обеспечивает бесплатный отдых детей, когда школы закрыты на каникулы. Вчера Алессандро отвел Анну в наш местный centre de loisir — центр досуга, или дневной лагерь. Она вцепилась в его руку, а потом рассказывала, что побелела от страха. Но вернулась домой веселая и, как выяснилось, завела трех новых друзей. «Когда мне пришлось говорить по-французски, я просто говорила, — сказала она мне. — Слова так и вылетали у меня изо рта!»

Я пришла слишком рано, чтобы забрать Анну из дневного лагеря, и поэтому прочитала все объявления и плакат, повешенный снаружи «в память учеников этой школы, депортированных с 1942-го по 1944 год, потому что они были евреями». Очевидно, более трехсот детей из 9-го округа отправили в концентрационные лагеря. Надпись на плакате обещала: «Ne les oublions jamais». «Никогда их не забудем». К тому времени, как Анна выскочила ко мне, я была в слезах, хотя она этого не заметила. Воздух был теплый, пахло весной, и мы уселись за столик уличного кафе, чтобы выпить стакан вина (я) и оранжина (Анна). Она положила на стол маленького белого медведя, которого в тот день вылепила из глины. «У него отваливаются руки и ноги, — сказала она, аккуратно укладывая маленькие шарики рядом с туловищем, как будто совершала какой-то погребальный ритуал. — И нос тоже», — добавила она горестно.

С кустов бездомного осыпались ягоды. Может быть, это означает приход весны? Сегодня он откинул полог палатки, и мы вежливо обменялись приветствиями. Я дала ему монетку прямо в руки, вместо того чтобы бросить в блюдце — это говорило о более близких отношениях. «Как дела? — спросила я по-французски. — Все в порядке?» — «Да, — ответил он. — Все хорошо».

Я работаю над научной статьей об одной пьесе 1607 года, в которой все щеголяют в тафте. Поэтому приходится читать дешевые брошюры тех времен, чтобы проследить течения моды. Вот какой абзац встретился мне в маленькой книжечке английских «острот»: «Сова и ласточка приносят зиму и весну, в то время как соловей и кукушка означают лишь пору веселья». Нам бы всем надо больше походить на соловья, а без кукушки я как-нибудь обойдусь.

Вчера Анна пришла из дневного лагеря с округлившимися глазами и рассказала, уперев руки в бока: «Мама! Тебе не следует посылать меня в такое место: учителя просто бешеные!» В ходе дальнейших расспросов выяснилось, что учителя очень темпераментные — по ее словам, этот «швырнул» стул. Однако, давно зная свойство Анны сгущать краски, я заподозрила, что стул учителя просто опрокинулся. «Что подумали другие дети?» — осведомилась я. «Кажется, они не заметили» — ответила Анна. Ее жизнь тем интереснее, что она видит вещи, которые другие не замечают.

Новый друг сводил нас в ливанский ресторан. Нам подали вкусный салат, приправленный уксусом, тушеного барашка и великолепный, не слишком сладкий десерт: кубики желе ярко-розового цвета, которые обваляли в кокосовой стружке, и пахлаву, от которой пальцы не становятся липкими. Ресторан называется «Ассанабель», и дополнительный плюс — то, что в магазинах вокруг продаются вещи от Шанель, Готье и Сони Рикель.

У моего двоюродного дедушки Клода была служанка по имени Эжени, которая приносила ему горячую воду для бритья, пока он еще нежился в постели. Он также описывает, как она стояла с бутоньеркой в руках, в то время как он завязывал галстук. Я попыталась представить, как горничная оказывает такие же услуги Алессандро, — и не смогла. Он бы не потерпел вторжения в свою комнату. А вот я, вероятно, смогла бы.

Через несколько дней к нам прибудут юные гости, поэтому мы с Анной отправились в чудесный японский магазин «Киоко», чтобы купить напиток, который любят все дети, в том числе и Анна. Это голубая содовая с шариком в крышке. Чтобы открыть бутылку, нужно протолкнуть шарик в горлышко. Раздается шипение, и благодаря какому-то чуду инженерной техники шарик там застревает и не двигается ни вверх, ни вниз, как бы ребенок ни тряс бутылку. Анна неизменно трясет ее изо всех сил.

Мы с Алессандро только что совершили интересную прогулку на Монмартр, в район публичных домов. Тут же находится «Мулен Руж», где танцовщицы в кабаре с бесстрастными лицами выстраиваются в ряд и высоко задирают ноги над головами туристов. Проходя мимо пары шестидесятилетних супругов, шедших под руку, я не могла не подумать о том, насколько утомительнее мне теперь одеваться для выхода, чем в двадцать лет. Но насколько же это труднее, если вы шестидесятилетний трансвестит? Тщательно припудрить костлявый нос… наложить грим после бритья… и какая же при этом внутренняя опустошенность.

Вчера вечером мы побывали в старейшем ресторане Парижа, фирменное блюдо которого — устрицы. Это «Брассери Веплер», учрежденный в 1892 году. Там было яблоку негде упасть: всюду семьи и влюбленные парочки. Изысканная молодая леди, словно сошедшая с полотна прерафаэлитов, прибыла в сопровождении кавалера — судя по виду, поэта. Обменявшись рукопожатиями со всеми официантами, они уселись рядом с пожилым джентльменом, который обедал в одиночестве. Когда ешь эти устрицы, то будто ныряешь под волны, ощущая соленую прохладу океана и волнующую глубину… Увы, блюда, которые последовали за устрицами, были неважными. Но, пожалуй, ради одних только устриц стоило сюда проехаться.

Моя подруга, с которой мы делили комнату, учась в колледже, приехала в гости вместе со своим мужем Лу и детьми. Во время ланча в уютном бистро двое ее детей и Анна отрабатывали сигналы Гарри Поттера. Мы не обращали на них внимания до тех пор, пока не послышался громкий шум. Выяснилось, что теперь они играют в полицейских и воров. Мэрион в ужасе воскликнула: «Никакой игры с револьверами — только не во французском ресторане!» Как будто маленькие французские мальчики не разгуливают с багетами, делая вид, что это их оружие.

Оценки Анны по французскому были ужасно низкими (примерно 2 из 10). Но неделя во французском лагере все изменила. Моя дочь вернулась из школы, приплясывая от радости. Оказывается, ее учительница посмотрела на контрольную работу Анны и вскричала: «О господи! Что с тобой случилось?» Анна получила 9 из 10 — лучшая оценка в ее группе. Она пела всю дорогу домой, и мы отметили это событие бифштексом и мороженым.

На улице Фобур-Монмартр я вдруг приросла к тротуару перед модным универмагом с очаровательным названием «Асфодель», что по-французски означает «Нарцисс». В витрине висела кремовая сумка, украшенная логотипом «YSL». Я представила себе, как ее берет затянутая в перчатку рука Джеки Кеннеди или ставит рядом со своим стулом Катрин Денев во время ланча в «Отель де Крийон».

Лука вернулся из лыжного похода, улыбаясь во весь рот. Единственное неприятное происшествие — это когда он врезался на своем сноуборде в лыжника. Он одновременно извинился по-французски (перед лыжником), ответил по-английски (критически настроенному очевидцу) и что-то проворчал по-итальянски поджидавшим друзьям. И еще немного о том, какой он крутой: он познакомился со студентками.

Вчера вечером мы отправили наших гостей на романтический ужин, а сами остались с детьми и уложили их спать. Вскоре шестилетняя Сэди проснулась и, рыдая, начала звать маму. Мы поговорили с ней о том, какая мама красивая в своем черном платье и как она радуется тому, что гуляет по Парижу. Я пела колыбельные и прижимала залитое слезами личико к своему плечу. А ведь не успеешь оглянуться, как Сэди будет петь колыбельную своим детям.

Идя по бульвару Инвалидов, я увидела, что маленькие кустики бездомного усеяны красными точками — но ведь мне известно, что ягоды осыпались. Подойдя поближе, я обнаружила, что он повесил на кусты маленькие красные рождественские шарики. Он показал на них и рассмеялся от радости, что нашел такую красоту, кем-то выброшенную, — а быть может, их ему подарили.

Вчера вечером Мэрион и Лу пригласили нас на обед. Мэрион непременно хотела, чтобы это был ресторан хотя бы с одной мишленовской звездой, поэтому мы с Лу, перебрав множество вариантов, остановились на «Стелле Марис», что в переводе значит «морская звезда». Шеф-повар японец, но кухня французская. Мы решили, что он, вероятно, в поте лица заработал свою звезду. Еда действительно была превосходной, хотя мы и пришли к выводу, что закуски, которых было две-три, оказались лучше, чем основные блюда. А также, что никто не должен тратить такие деньги на еду.

По-видимому, внешность «импозантного профессора» пользуется большим спросом в Париже. В течение одной только последней недели молодой человек, прислонившийся к дверям, подмигнул Алессандро и поманил его; одинокая леди воспользовалась моментом, когда я застыла перед витриной магазина, рекламирующего «высокие каблуки, все размеры», чтобы приблизиться к моему мужу. «Может быть, они думают, что я француз», — сказал Алессандро, невольно прихорашиваясь. «Может быть, они думают, что у тебя толстый бумажник» — возразила я жестоко. У него вытянулось лицо, и я вспомнила, что у мужей чувствительное эго — даже если им делают самые неожиданные комплименты.

Мы сняли нашу квартиру частично из-за того, что дом украшен лепными цветами. Мы понятия не имели о другом его достоинстве — он находится в двух кварталах от старейшей confiserie в Париже — кондитерской «А ла Мер де Фамий», основанной в 1761 году. Это пиршество для глаз: нежные засахаренные фиалки, сахарные яйца пастельных тонов и прелестные марципановые яблочки такого размера, что их можно было бы подать на кукольном чаепитии — или отведать в саду Эдема.

Вчера я наблюдала, как Мэрион делает макияж шестилетней Сэди. Девчушка сама выбрала цвета из большой палитры теней для глаз. Палец Мэрион коснулся светло-розового, и она погладила веко Сэди. «А теперь немного голубого в уголках» — бормотала она, снова погружая палец в розовое. Затем взглянула на карточку с инструкцией, которую выбрала Сэди. «Еще немного голубого…» Она втерла еще немного розового в уголки сияющих глаз Сэди. «Ну вот, у тебя сногсшибательный вид!» — «Ты так хорошо умеешь это делать, мама», — сказала Сэди, и я не могла с ней не согласиться.

Должно быть, у безработного роман с цветочницей! Сегодня у него два новых кустика с красными ягодами, напоминающими по форме фасоль.

В Париж пришла весна! Небо за окном моего кабинета бледно-голубое, с кружевным следом самолета. Здание через дорогу сияет на солнце. Странствующий медный квартет, который иногда зарабатывает на жизнь в нашем квартале, стоит сейчас на углу, наигрывая «Голубую луну» с большим чувством, но не особенно стройно.

Анна вернулась из школы с несчастным видом. Каждый день кто-нибудь из учеников звонит в колокольчик, возвещая окончание занятий. Сегодня была очередь Анны. Она ринулась вниз по лестнице, до такой степени взволнованная, что даже не подумала спросить разрешения — просто позвонила в колокольчик. Но было еще слишком рано, и на нее накричали и выставили за дверь. И — что хуже всего — над ней посмеялся мальчик по имени Томмазо.

Вчера я увидела в витрине типичный французский зонтик: ярко-красный в горошек, с оборочкой. Я сразу же представила себе, как он танцует на улице под дождем, и купила его для Анны. За это я удостоилась лишь возмущенного возгласа: «Мама! Ты думаешь, что я Минни-Маус?» Если в дождливый день вы увидите типичную мышку Минни, идущую по улице Консерватории — знайте, что c’est moi.[76]

Сегодня у станций метро стояли молодые люди, продавая букетики нарциссов. Стебли были туго перевязаны, так что головки образовали пышные букеты. Почти каждая женщина давала им пару евро, и вся улица наполнилась женщинами со счастливыми лицами, уткнувшими нос в ярко-желтые цветы.

Во время ланча мы с Алессандро прогуливались по залам в «Отеле Друо», где были выставлены вещи перед началом аукциона. Это была высокая мода — одежда, полностью сшитая вручную. Я примерила вечерний пиджак от «Шанель», который, должно быть, весил пятнадцать фунтов благодаря нашитым бусинам и изысканной вышивке золотом. Тысячи и тысячи стежков золотой ниткой и сверкающие бусины. На какую-то минуту я почувствовала себя Грейс Келли.

Флоран — воплощение романтического француза. Алессандро рассказывает, что он снова по уши влюблен — словно итальянской официантки никогда и в помине не было. Теперь он говорит только о своей коллеге, которую зовут Полин. Очевидно, она питает к нему интерес, но ведет себя уклончиво. Флорану сорок один, и он очень хочет завести семью. Полине же всего двадцать с небольшим, и она не готова брать на себя долгосрочные обязательства. Алессандро напомнил, что официантка была тоже намного его моложе, на что Флоран возразил, что его отцу семьдесят один, а он женат на тридцатипятилетней. Гм-м.

В «Бон Марше» были выставлены бледно-желтые туфли и туфли цвета дыни. Лучше всего были розовые сапожки с маленькими серебряными пуговками и туфли на тонком низком каблуке от Сони Рикель, украшенные блестящей гроздью черного винограда. Они совершенно непрактичны и совершенно прелестны. От обуви я перешла к одежде и остановилась перед одной юбкой. В приступе весенней лихорадки я решила ее примерить, но она безбожно обтянула мой зад. У молодой продавщицы вытянулось лицо, когда я спросила, нет ли большего размера. «Больше не бывает», — сказала она. Я крадучись вышла из отдела, чувствуя, что с таким задом вообще не имею права жить в Париже.

Марина звонила из Флоренции, чтобы сообщить, что Мило внезапно свалился с кушетки. Преодолев свой испуг, она и соседи решили, что у Мило проблемы с пищеварением. В качестве лекарства попробовали уголь. Первая попытка была неудачной: Мило слопал ветчину и выплюнул спрятанный в ней уголь. То же вышло и во второй раз. Однако на третий раз Мило проглотил все целиком. С тех пор он больше не падал с кушетки. Итак, теперь вы знаете, что делать, если когда-нибудь свалитесь с кушетки.

Сегодня утром в метро двое подростков обнимались, укрывшись за автоматом с напитками. Анна оглянулась на них. «У них слились рты, — прошипела она, — точь-в-точь как у женатых людей. — И минуту спустя добавила: — Романтично. Но отвратительно».

Моя подруга Кэрри с дочерью прилетела в Париж. Не успела я оглянуться, как уже поднималась вместе с ними на Монмартр — самую высокую точку города. Когда я, пошатываясь, добралась до последних ступеней, то увидела купол базилики Сакре-Кёр, сияющий на солнце. Он был покрыт рядами кремовых фестонов, которые напомнили мне детские рисунки с изображением океанских волн: очень правильные и совершенно фантастические.

Когда я уезжала из Соединенных Штатов, чулки были не в моде. Поэтому я удивилась, увидев француженок, сидящих в кафе: их глянцевитые ноги выглядели совершенно потрясающе. Мы с Кэрри заглянули в магазин, где продают чулочные изделия, и нас проинформировали, что в этом году леди носят «невидимые» чулки, или чулки песочного цвета. Я нахожу голые ноги неэлегантными, так что аллилуйя!

Фрейд отдыхает: за завтраком я сказала Алессандро: «Судя по всему, в катакомбах интересно! В 1741 году там затерялся один человек, и его тело нашли только через девять лет. Давай сводим туда детей сегодня днем». Последовало молчание… Затем раздался оглушительный хохот. Мы отправляемся туда.

В 1786 году французы опустошили несколько кладбищ и перенесли останки в катакомбы под Парижем, повесив над входом зловещую надпись: «ОСТАНОВИСЬ! ЭТО ИМПЕРИЯ СМЕРТИ». В катакомбах из костей сложены стены вдоль извилистых тропинок, причем из костей и черепов созданы красивые композиции. Есть тут даже то, что может вызвать восторг у автора любовных романов: стена из костей и черепов в форме сердца.

Детям понравились катакомбы. Сколько было визга, когда струйки воды (возможно, из канализационных труб) обрызгивали их блестящие волосы, и сколько воплей, когда они случайно задевали какую-нибудь кость! Экскурсия в подземное кладбище превратился в захватывающее парижское приключение. Оживленная дискуссия о том, как кто-нибудь, обладающий криминальными наклонностями, украл бы кость, а потом ему до конца жизни являлось мстительное привидение восемнадцатого века, бесконечно всех взбодрила.

Мы с Кэрри встретились с группой французских читательниц любовных романов, которые задарили нас и пригласили в ресторан, где никогда не бывал ни один турист. Особенно нас восхитила картина с изображением молодой леди, на которой ничего не было, кроме фартучка, чулок и очаровательной шляпки, а в руке была какая-то двусмысленная тряпочка. Интересно отметить, что фантазия французской горничной столь же несносна, как воображение американского мужчины.

Вчера было немного дождливо, и мы были практически одни в Фонтенбло — дворце французских королей и Наполеона. Я долго стояла, рассматривая роскошный будуар Марии-Антуанетты, облицованный панелями с фантастическими арабесками. Там была великолепная кровать, на которой королеве не удалось поспать, потому что революция началась прежде, чем ее семья вернулась в этот дворец. Тогда как величественный Версаль грандиозен и я чувствовала там себя норвежской крестьянкой, Фонтенбло вызвал у меня желание быть королевой — но при условии, что жизненный срок будет длиннее, чем у бедной Марии.

Вчера в Фонтенбло мы зашли в ресторан. С диким блеском в глазах Лука заказал свиные ножки под горчичным соусом. Через минуту после того, как ему принесли это блюдо, он схватил моего чудесного барашка. Мне пришлось есть свиные ножки, которые, наверно, были пухлыми, судя по жирному мясу на крошечных косточках. Слава богу, бордо было превосходным.

В Фонтенбло есть карусель под стать королевскому дворцу: двухъярусная, с лошадками, тигром и Золушкой, украшенная пастельными арабесками. Мы с Кэрри забрались в яйцо с розовыми завитушками и все кружились и кружились, дети же уселись в вертящееся яйцо. Мы смотрели, как мимо нас проносится Фонтенбло — было такое чувство, будто мы машем из окошка королевской кареты. Ветер подхватывал крики и смех детей.

Тема весны, как ни странно, ассоциируется у «Шанель» с гумном. Манекены в витринах «Прантам» позируют на фоне стогов сена, и я только что прошла мимо магазина «Шанель» вблизи площади Мадлен, где манекены в коротеньких юбочках неуклюже держали в руках грабли. Может быть, это реакция на снижение спроса? Смелое, но неубедительное утверждение, что этот модный бренд популярен даже в деревне?

Из ультрароскошного «Отеля де Крийон» вышла женщина, которой было, по крайней мере, лет шестьдесят. На ней сапоги до колена, короткая юбка, открывающая ноги, обтянутые блестящими бледными чулками. Небрежно наброшенный ярко-оранжевый шелковый шарф развевается за плечом.

Сегодня Кэрри, Шарлотта, я и Анна зашли в «Ле Дом», кафе на улице Риволи. Громкая музыка загнала нас в заднюю комнату, которая оказалась очаровательной: бархатные кушетки, низкие столики с металлическими фонариками, от которых исходит мерцающий свет. Так и представляешь этот порочный гламур ночью, когда вихляющие бедрами юные французы с сережками в ушах томно раскидываются на пурпурных подушках.

Мы с Кэрри, оставив детей дома, устроили себе шикарный ланч в ресторане у площади Мадлен. Люди, сидевшие там за трапезой, были так же хороши, как и наши устрицы: новорожденный малыш в мягкой льняной одежде цвета мяты; леди, сидевшая вместе со своим мужем (или любовником?). На ней была плиссированная шелковая юбка и свитер, вышивка на котором повторяла узор на ее юбке.

У Анны заболел живот на уроке, и она почти весь час просидела в обнимку с учительницей. Мне это показалось подозрительным: я-то знаю, как хорошо она умеет симулировать. По ее словам, Домитилла положила голову на парту и громко заплакала, потому что Анна не сидела рядом с ней. «Она так неестественна, — заметила Анна. — Иногда я все еще вспоминаю, как она меня ударила — так что я осталась с учительницей».

Вчера мы вылетели во Флоренцию, чтобы провести Пасху с семьей. Я почувствовала, что это не Париж, когда разговор за столом сосредоточился исключительно на еде: салями из Сицилии (лучше, чем из Абруцци?), помидоры, купленные у своего поставщика, ветчина, сделанная из «счастливых свинок» (то есть свиней, разгуливающих на свободе — если такое возможно). «Мило делает счастливым любая ветчина», — сказала Анна. Нет никаких доказательств, что нынешняя диета уменьшила талию Мило.

В витринах флорентийских магазинов полно рождественских яиц: крошечные яички, завернутые в золотую фольгу, большие — размером с маленького пуделя, с розовым бантом сверху. Мои любимые — голубиные. В скорлупе осторожно просверливают дырочку и заполняют ее расплавленным шоколадом. Вы надбиваете яйцо ложечкой, как если бы оно было сварено всмятку. И наслаждаетесь шоколадом.

К ужасу Марины, сегодня утром Мило не явился на зов: «Кушать, кушать!» (любимые слова Мило). В полной уверенности, что он умер, она носилась по квартире, разыскивая его — и наконец нашла. Он застрял между кушеткой и стеной, как пробка в бутылке. Теперь кушетку отодвинули на десять дюймов от стены, чтобы ничто не мешало Мило устремляться на кухню.

Сегодня мы с Анной и тетушкой Алессандро отправились на дамский ланч. Анна впорхнула в «Ривуар», элегантный ресторан во Флоренции. На ней были новые туфельки и платье с оборочками. Официант принес нам бумажные салфетки, и вдруг пожилой джентльмен за соседним столиком закричал: «Филиппо! Принеси этим леди приличные салфетки. Они же флорентийки!» Филиппо с виноватым видом вернулся с огромными бледно-розовыми льняными салфетками. Мы пировали, как флорентийские герцогини.

Мы с Алессандро пустились на поиски шоколадных яиц, потому что Пасхальный Кролик[77] находит американских детей, где бы они ни были. Вообще-то он перепрыгивает через Италию, так что родителям приходится вместо него дарить «Киндер-сюрприз». Мы видели одно шоколадное яйцо размером с младенца, украшенное букетом из шоколадных цветов.

По моему мнению, причина того, что мальчики неохотно говорят о своих чувствах, кроется не в природе, а в воспитании — и я воспитывала Луку соответственно. Но в последнее время он только хмыкает, когда ему задают вопросы о его эмоциях. «Но, — с явным отвращением, — не с моей же мамой это обсуждать». Надеюсь, тот, с кем он делится, оценит усилия, которые я приложила.

Мило очень странно выглядит, когда бегает. Его лапки, напоминающие хрупкие веточки, семенят под круглым пушистым брюхом. Но он вообще редко бегает — да и ходит в крайних случаях. Он похож на подушку с повадками собаки.

Сегодня мы отправились на маленькую ярмарку, которая на Пасху разместилась в самом большом парке Флоренции. Это маленький, убогий и в высшей степени нелегальный карнавал: тут разгуливают персонажи Уолта Диснея, до которых не добрались руки диснеевской корпорации, весьма чувствительной к нарушению авторских прав. Анна, которая не дрогнула перед Башней Ужасов в парижском Диснейленде, окаменела, попав на это древнее чертово колесо. Мы поднялись в воздух в автомобиле, открытом с боков, в котором не было ремней безопасности. Анна уткнулась лицом в колени и завывала: «Это опасно! Я бы никогда не стала брать сюда свою дочь!» Я игнорировала ее, наслаждаясь ухмылкой Бродячего Кота Томаса О’Мэлли, изображенного на тенте у меня над головой. Мы поднимались в голубое небо, тихонько покачиваясь.

Восхитительное воспоминание о Пасхе: вчера дамы шли в церковь, держа в руках маленькие мисочки, завязанные в льняные кухонные полотенца и увенчанные бантами из тафты. Внутри были яйца вкрутую, которые должен был благословить во время мессы священник. Мы принесли наши домой и, согласно пасхальной традиции, нарезали в домашний бульон. Получился солнечный благословенный суп.

Сегодня мы буквально завалены шоколадом. Сначала прибыл Рождественский Кролик, затем бабушка подарила обоим детям шоколадные яйца высотой в фут, украшенные сверху блестящей фольгой. Потом начали приходить родственники — также с рождественскими яйцами в руках. Теперь стол в гостиной завален ими, словно кто-то вырастил огромные редиски с нарядными украшениями из фольги.

Мы устраиваем вечеринку в честь дня рождения обожаемой тетушки Алессандро, Джулианы. Она вдова его дяди по отцу. На обеде, который состоится в любимом ресторане тетушки, будут присутствовать родственники с обеих сторон, причем некоторые из них враждуют друг с другом. Мы только что составили план, определив, кто где будет сидеть за столом. На его составление ушло несколько часов, и этот план — чудо стратегического искусства и дипломатии. Мы надеемся избежать взрыва итальянских петард.

Если вы когда-нибудь посетите Италию, не проходите мимо цепочки продуктовых магазинов Эсселунга. Там часто бывают коробки конфет французской компании «Пти Бато» с чудесными картинками. Я часто покупаю несколько коробок для подарков, но, только пожив в Париже, узнала, что они дешевле в Италии, чем на их родине.

День рождения Джулианы прошел без сучка без задоринки. У детей были причины вести себя прилично за обедом, так как я лично пригрозила им страшными карами, но разрешила взять с собой книжки и плееры iPod. На протяжении пяти часов и шести блюд они великолепно притворялись вежливыми и послушными. Однако когда внесли торт, украшенный свечами, Анна внезапно исчезла. Не успела я оглянуться, как она уже сидела на коленях у Джулианы, улыбаясь своей самой очаровательной улыбкой под вспышками многочисленных камер, в то время как Джулиана задувала свечи.

Неподалеку от нашего стола тоже праздновали день рождения. Центральной фигурой была тоненькая элегантная женщина с обесцвеченными белокурыми волосами. Она была в коротком синем платье, на высоченных каблуках. Новорожденная стояла среди своих родственников, как породистый пудель в окружении жизнерадостных любящих такс. Лучше всего был момент, когда один из членов семьи подарил ей сумку почтальона, украшенную большим Снупи. С очаровательной улыбкой она повесила сумку на плечо — в первый и последний раз, могу поклясться своим первенцем.

Я совершила пробежку с Алессандро, потом, преодолев 108 ступеней, поднялась на шестой этаж, ввалилась в квартиру и бросилась на ковер в гостиной, чтобы прийти в себя. Мило встал со своей бархатной подушки и подошел посмотреть, что происходит. К всеобщему восторгу он улегся рядом со мной и перевернулся на спину, чтобы мы могли тяжело дышать в унисон.

Самые счастливые минуты в жизни Анны — это когда Лука снисходит до того, чтобы с нею поиграть. Сегодня днем Лука, развалившись в кресле, изображал короля, в то время как Анна танцевала вокруг него, размахивая волшебной палочкой. Как вы уже поняли, Анна — страстная поклонница Гарри Поттера, тогда как Лука предпочитает Средние века. Из соседней комнаты донеслось: «Авада кедавра!» (проклятие, которое убивает), затем раздался рев пятнадцатилетнего подростка: «Что ты наделала! Ты же убила моего придворного поэта!»

Сегодня я с детьми пошла в Парк Кашине, огромное бывшее поместье, теперь ставшее общественным парком. Там еженедельно устраивают самый большой открытый рынок во Флоренции, где продается все, от корзин для мусора до овощей и одежды стоимостью в пару евро. А главное, тут можно найти длинные полупрозрачные занавески, на которых вышиты цветы или геральдические лилии — эмблема Флоренции.

Благодаря итальянскому парикмахеру мои белокурые волосы стали ярко-оранжевыми. Алессандро с ухмылкой заметил: «Совсем другое дело». Мое израненное эго утешил Лука, сказавший: «Вау, ни у одной мамочки в пригороде нет таких волос». На этой неделе — крайне не вовремя — мы с Алессандро отбываем в Венецию, где я должна прочесть научную лекцию перед специалистами по Шекспиру. Ручаюсь, ни у одного из них нет волос, которым позавидовал бы Рональд Макдональд.

Вчера мы бродили по Флоренции, закончив прогулку в изумительном магазине мороженого «Желатерия деи Нери» на улице Нери, за Пьяцца делла Синьория. Если будете в Венеции, попробуйте мороженое с привкусом орехов и инжира.

Прибыв на конференцию в Венецию, мы первым делом отправились из нашего отеля в кафе «Флориан» на площади Сан-Марко. Когда мы с Алессандро были аспирантами, бедными, как церковные мыши, то брали здесь один крошечный чайник на двоих за 7 тысяч лир (в то время 3,5 доллара — маленькое состояние). Теперь мы взяли по чайнику на каждого и сидели, слушая джазовый квартет, игравший «И я думаю про себя, до чего чудесен мир». Наш счет составил 44 доллара — но какая это мелочь по сравнению с радостью от того, что мы вместе, платежеспособные и счастливые.

Сегодня мы побывали в еврейском квартале Венеции. Это старейшее гетто в мире (восходит к началу шестнадцатого века) — крошечный островок, где вынуждены были жить все евреи. Поэтому они строили дома высотой в восемь этажей (лифта не было). Синагоги красивы, как и мемориал в виде поезда, увозившего людей в концентрационные лагеря. Из сотен венецианских евреев вернулось только восемь. Это надрывает сердце.

Венеция подобна сну безумного покупателя: маленькие пешеходные мостики, повисшие в воздухе, приводят к следующим улицам, где в витринах магазинов сверкают золото, бархат и стекло. Улицы сливаются, словно ты все время ходишь кругами — и повсюду возникают новые соблазны.

Сегодня я случайно увидела большую розовую вывеску музея Фортуни. У меня появилась смутная мысль о шелке, и я решила проверить. Джулиано Фортуни (родившийся в 1871 году) был блестящим модельером, который работал с плиссированным шелком и переливчатым бархатом. Не пропустите этот музей: в нем немного сумрачно, но там имеется бархатный диван, чтобы можно было дать отдых усталым ногам и почитать музейный каталог.

Венеция — большой лабиринт, в котором полно лестниц. Система адресов так туманна, что ее невозможно постичь, а поскольку тут практически нет улиц, то я не могу просто сесть в такси, как обычно делаю, заблудившись в других городах. Сегодня я заблудилась, но потом снова оказалась у ресторана отеля «Монако» на Большом канале. Усевшись на террасе, я заказала обильный ланч, состоявший из салата с осьминогом и рыбного супа с шафраном (profumo di zafferano), а также бокала шампанского. Мой официант подумал, что я сумасшедшая, потому что пью шампанское, читая книгу. Но я к этому моменту устала от красоты, и роман, где действие происходит на другой планете и герой напоминает ковбоя, — как раз то, что нужно.

Во время научной конференции, ради которой я приехала в Венецию, был один пренеприятный момент. Весьма профессиональный актер разыграл сценку, изображая мошенника времен Ренессанса. Он взмахнул крошечным пузырьком с «Росой Венеры» в сторону моих оранжевых волос и продекламировал: «Дамы, которые седеют, — это вернет ваши каштановые локоны». Я рассмеялась, но с горечью подумала об итальянском парикмахере, который пообещал вернуть моим белокурым волосам их натуральный рыжий цвет.

Когда мы вернулись во Флоренцию, Марина объявила, торжествуя, что нашла хорошего ветеринара — не то что этот парень, который глумился над талией Мило. Этот новый ветеринар якобы сказал, что Мило не виноват в том, что он — чихуа-хуа весом в двадцать семь фунтов. Это наша вина — потому что мы его кастрировали. «Все стерилизованные собаки страдают ожирением», — сообщила мне Марина. Мы тщетно доказывали, что в Америке полно здоровых собак с нормальным весом, которых лишили одной маленькой детали. Завтра мы летим в Париж, и это, вероятно, неплохо для сохранения мира в семье.

Анна вернулась домой и сказала: «Мы с Домитиллой теперь лучшие друзья!» Это была в самом деле интересная новость. «Как это случилось?» — осведомилась я. «Домитиллу снова выгнали из класса, а я подняла руку и попросилась в туалет. Потом я вышла в вестибюль и дала ей моего розового хомячка, и теперь… — с уверенностью заявила Анна, — она меня любит». Боюсь, ничего хорошего не выйдет из дружбы, в основе которой лежит сделка. Однако я не знала, как высказать это соображение, не показавшись скептиком.

Продолжая читать мемуары Клода о Париже, я поняла, что, пожалуй, он не особенно мне нравится. Клод считал, что «спонтанное чувство юмора» редко встречается у женщин. И, что еще хуже, он заявляет, что женские чары — всего лишь приманка: «ниже — стальные пружины». У доктора Фрейда нашлось бы что сказать насчет этих «стальных пружин ниже».

У мужчин особые отношения со своими пенисами. Они дают им имя, сравнивают их. Я редко встречала женщин, которые превращали бы свои груди в тайных лучших друзей — даже те, кто лукаво называет их «девочками».

Большую часть своей жизни я была удовлетворена своей грудью: она вскормила моих детей в младенчестве и была очень востребована в постели. Этот взвешенный подход отразился на моем ящике с дамским бельем. К двадцати с лишним годам там собралась пестрая коллекция, от простых хлопчатобумажных лифчиков до шелковых бюстгальтеров с кружевами, предназначенных для ночей, когда кому-то захочется сорвать с меня белье зубами. Эти изысканные вещицы были гордостью моей коллекции.

Время шло, я вышла замуж, потом — как ни прискорбно — был рак. Мои кружева и атлас износились и постепенно сменились простыми, а потом и «лечебными» лифчиками с разными вставками. После того как мне сделали искусственную грудь, я стала одержима хлопчатобумажными лифчиками, словно, изгоняя синтетику из моего гардероба и заменяя органическими материалами, я снова стану здоровой и органической. Моими любимыми были два одинаковых лифчика из хлопка, которые изначально были красными, но после нескольких стирок приобрели кирпично-розовый оттенок. Они вытянулись, но мои новые груди остались упругими.

А потом случился Париж. В истории моей жизни этот год в Париже можно назвать Годом Бюстгальтера. Как-то раз я зашла в отдел дамского белья в «Галери Лафайетт» и бесстыдно подслушала разговор продавщицы с покупательницей — очень элегантной, сдержанной женщиной определенного возраста (наверно, лет шестидесяти пяти или семидесяти). Мадам понравился бюстгальтер из кремового шелка, на котором были вышиты черные розы. Но она заявила, что не купит его, если нет таких же трусиков. Мне пришло в голову, что, вполне возможно, дома ее ждет страстный и столь же элегантный парижанин, также определенного возраста (или моложе!). Но, что важнее, его мнение ей безразлично.

Она одевалась для себя. И ее планка была высока. Я вернулась к бюстгальтерам и попыталась взглянуть на них глазами француженки: как на восхитительные предметы туалета, которые сделают мои груди просто конфетками, причем ради моего собственного удовольствия. Я набрала целую охапку и направилась в кабинку. Несколько минут спустя я созерцала себя, украшенную тюлем и шелком. Бретельки были перевиты золотыми ниточками, так что я почувствовала себя женой римского сенатора. Я купила этот, и еще один из шелка цвета фуксии, и третий, темно-синий, с оборочками по краям.

Вряд ли есть необходимость говорить, что Алессандро отпраздновал это событие: на мой день рождения он подарил мне изысканный лифчик с кружевами вишневого цвета. С крошечного бантика свисал медальон, и Алессандро сказал, что в нем как раз хватит места для его фотографии. Тогда я могла бы держать моего мужа у самого сердца. Или между грудями — как вам больше нравится.

Со временем у меня собралась целая коллекция бюстгальтеров — и, конечно, трусиков к ним. И я набрала еще десять фунтов веса. Обычно этот прискорбный факт заставляет меня избегать зеркала. Но теперь мое парижское белье отвлекало от недостатков фигуры, направляя взгляд к округлостям, которые кружева делали еще более привлекательными. Американки ненавидят свою талию и бедра, но я думаю, что француженки восхищаются своим бюстом и своими бедрами, вне зависимости от их размера.

Итак, я лихорадочно приобретала дамское белье, и вдруг Анна объявила, что ей пора покупать лифчик. И я отчетливо вспомнила, как попросила свою мать купить мне «учебный» лифчик. Она презрительно фыркнула и спросила, как же я собираюсь держать в узде этих диких животных, не приручая их. Эта малоприятная острота заставила меня произнести речь о том, что грудь и лифчики «используются мужчинами, чтобы держать женщин на кухне». Теперь я понимаю, что это заявление уводило в сторону от скользкой эротической темы. Освобождение от кухни (и бюстгальтеров) довело меня до того, что я была единственной девушкой в шестом классе, которая оказалась голой до пояса во время теста на сколиоз. Увы, даже спустя столько лет я ощущаю обиду при этом воспоминании. Так что теперь я с ликованием приветствовала просьбу Анны: она становится женщиной, и мы будем веселиться, веселиться, веселиться, покупая ее первый лифчик. Она посмотрела на меня и заметила: «Я же не сказала, что у меня будет ребенок».

Не обращая внимания на это отрезвляющее замечание, я увлекла ее за собой на поиски «учебного» лифчика. В «Бон Марше» целая стена была увешана такими лифчиками (с соответствующими трусиками, naturellement[78]). Анна сразу же остановилась на очень французском кружевном бюстгальтере с оборочками. Она схватила его с крючка и прижала к своей намечающейся груди, как обезумевший покупатель на распродаже. Быть может, французские матери называют эту крошечную кружевную вещичку «учебным» лифчиком, но в таком случае это совсем не та учеба, которую имела в виду моя мать. Насколько я понимаю, французскую девушку учат любить свою фигуру и гордиться своими нарядами, даже если это нижнее белье, которое видит только она (и ее maman). Иными словами, эти произведения искусства предназначены не для грехов молодости, а для потайного гламура.

Дома Анна примерила лифчик и трусики, а затем — как всегда бывало, когда у нее появлялось что-нибудь новенькое из одежды, — направилась в гостиную, чтобы продемонстрировать покупки отцу и брату. Я вовремя успела схватить ее за руку. «Дамское белье — вещь очень личная, — объяснила я ей. — Ты теперь женщина, помни об этом!»

Она нахмурилась, усваивая эту истину, и снова повернулась к зеркалу.

Алессандро вернулся с рынка радостный, с первыми персиками в этом сезоне. Мне достался маленький, кисло-сладкий — и все равно это настоящий персик. Его вкус вызывает воспоминания о летних днях, таких жарких, что в воздухе висит дымка, о замороженном чае, густой траве и белых платьях с кружевами.

Мне нужно многое сделать. Выправленный вариант научной статьи должен быть сдан к концу этого месяца. Я веду колонку на веб-сайте «Барнс энд Нобл ревью», и там ждут рецензию на пять романов. Своему редактору я обещала первые сто страниц моего романа «Красавица и зверь», а своему университету — закончить научную книгу к июню. В результате я провела день, работая над новеллой, на которую у меня нет ни договора, ни издателя, ни крайнего срока. Алессандро только закатывает глаза.

В «Пти Пале» — ретроспектива Ива Сен-Лорана, и мы с моей кузиной Лорой стоим в очереди, чтобы взглянуть на нее. Я понятия не имела, что ИСЛ популяризировал брючный костюм, считая, что женщины должны стоять плечом к плечу с мужчинами в бизнесе. А еще я не знала, что брючный костюм (в тонкую полоску, с галстуком) вызовет такой фурор. Одна высокопоставленная леди, которую не пускали в ресторан в Нью-Йорке, потому что она была в брюках, сняла их и вошла в зал в одном пиджаке.

Меня особенно заворожили те коллекции Ива Сен-Лорана, в которых он использовал мотивы из живописи. Он создал платье, позаимствовав разноцветные квадраты Мондриана, и пиджак с ирисами Ван Гога. Потребовались недели, чтобы нашить бусинки, блестки и крошечные бантики, воссоздавая картину. Мы с Лорой решили, что это очень изысканно, но нам было не совсем ясно, в каких случаях можно такое надеть. «Сегодня мой день рождения, и я надела Ван Гога?»

Больше всего мне понравилась выставка, где были все до единого смокинги, которые Ив Сен-Лоран создал за свою долгую карьеру. Ему было двадцать два, когда он представил свою первую коллекцию в 1958 году. Интересно было проследить, как пятидесятые переходили в шестидесятые битников, в восьмидесятые с подложенными плечами и в девяностые, когда он стал использовать шелк.

Сегодня Алессандро сообщил, что Флоран гораздо сильнее влюбился в свою коллегу Полин, чем когда-либо был влюблен в итальянскую официантку. «В конце концов, они же могут поговорить друг с другом, — сказал он. — Это важно, как ты думаешь?» Да, несомненно, общение — важная составляющая взаимоотношений.

Ряд зоомагазинов занимает два квартала вдоль Сены. Мы дважды заходили в каждый магазин и, как ни странно, ни разу не видели пуделя. Как и в Италии, популярные домашние животные — бурундуки. Мне кажется, что у них печальный вид, но, быть может, бразильцы чувствуют то же самое, глядя на попугаев, сидящих в клетках, а не красующихся на деревьях.

Вчера Анна, ложась спать, залилась слезами. Она сказала, что у нее нет друзей, никто не смеется над ее шутками, и она плохо успевает в школе (ее оценки это опровергают). Я вынула брелок с Гриффиндором, который приберегала как раз для такого случая, и Анна приободрилась и рассказала, почему предпочитает Гриффиндор Слизерину.[79]

В квартире над нами рабочие выламывают половицы 1760-х годов и укладывают их таким образом, чтобы они не скрипели. Для нас это был плохой день: каждая половица производила отчаянный шум, когда ее вынимали. Но в минуты затишья я слышала, как рабочие поют — иногда португальские любовные песни, иногда мусульманскую молитву.

Париж в цвету! Сегодня рано утром я шла по бульвару Инвалидов. Цветущие ветки деревьев в парке Инвалидов свешивались через ограду. У одного были рубиновые почки, у другого пушистые бледно-розовые цветы, тронутые белым — словно на них брызнули сахарной глазурью.

Когда мы вошли в церковь сегодня утром, француз почтенного вида с огромными седыми усами бросил красноречивый взгляд на непричесанные буйные кудри Луки. Оглядевшись, я обнаружила, что никому из родителей не удалось справиться с детьми старше восьми лет. И я подумала, что хорошо бы этому усатому джентльмену как-нибудь зайти к нам рано утром в воскресенье и попытаться вытащить пятнадцатилетнего подростка из постели. Я пожертвовала опрятностью ради того, чтобы не опоздать в церковь.

У нас гостят друзья из Лос-Анджелеса — пара художников с шестилетней дочерью Фиби. В воскресенье, гордые тем, что можем похвалиться почти таким же солнцем, как в Калифорнии, мы бродили по рынкам. Фиби купила мешочек с едой для морской свинки, чтобы привезти домой своей любимице Рокси. С истинно парижским шиком сумочка окрашена во все цвета радуги. Мы прекрасно проводили время на птичьем рынке острова Ситэ, разговаривая с ужасно умными попугаями, пока не случилась беда. Это была коробка с крольчатами — крошечными пушистыми комочками с прелестными ушками и розовыми носами. Фиби и Анна сразу же безумно их захотели. Я объяснила, что без паспорта эти крольчата не смогут стать гражданами США. Демонстрируя ранние криминальные наклонности, Анна заявила, что может спрятать одного в кармане. «Или в моих брюках», — добавила она.

Сегодня мы столкнулись с мамой Николь, у которой в коляске была двухмесячная малышка. Мы с Анной склонились над коляской, и девочка, округлив глаза, улыбнулась нам беззубым ротиком и принялась с жаром рассказывать на непонятном языке о своей жизни. Я не могла не вспомнить о беби Барбаре в «Мэри Поппинс», которая обещает воробью, что никогда не забудет язык воробьев и деревьев. А когда она забывает, он плачет.

Сегодня днем мы гуляли по блошиному рынку Клиньянкур, восторгаясь (но не покупая) модными вещами от «Шанель». И вдруг нашей шестилетней гостье Фиби приглянулась потрепанная соломенная шляпа пурпурного цвета. Мы оживленно поторговались, и Фиби получила свою обновку. Она плясала от радости, и мы вдруг увидели, что в своей шикарной шляпе Фиби стала выглядеть, как французский ребенок, затесавшийся среди американцев.

Сегодня Анне туго пришлось в школе из-за банды противных девчонок Беатрис, которые завладели матами на уроке физкультуры и требовали назвать пароль (который они, конечно же, никому не сказали). По пути домой мы говорили о друзьях и о том, какие они сложные, а потом в метро Анна ухмыльнулась и сказала: «У меня есть друг». И она показала мне пятую книгу о Гарри Поттере. Я очень хорошо помню те дни, когда у меня тоже были друзья: Анна зеленых шпилей,[80] Дороти Гейл с Тото[81] и Нэнси Дрю.[82]

Сегодня все мы отправились на представление кукольного театра в Люксембургском саду. Первые четыре ряда были оставлены для детей, так что их любимая марионетка Гиньоль могла спрашивать у них совета. В этом спектакле Гиньоль был слугой аристократа в парике. «В чем дело, дети? Что случилось?» — спрашивал он. Все они кричали в ответ, предупреждая Гиньоля, что крокодил высовывает голову из кастрюли с супом. Мы сидели рядом с маленькой девочкой в очках, которая пронзительным голосом давала советы Гиньолю. А когда мохнатый паук спустился и повис над его кроватью, наша соседка просто зашлась в крике. В антракте она повернулась к нашим гостям из Калифорнии и очень вежливо спросила, что они думают о пьесе. Они ответили (с помощью Алессандро), что не говорят по-французски. Немного подумав, она осведомилась: «А почему?»

Один французский друг сообщил нам чудесную новость: в продуктовых магазинах продают гаспаччо — рядом с молочным отделом. Если вы собираетесь побывать в Париже и устроить пикник, купите багет, сыр и упаковку гаспаччо. Вы можете пить его прямо из пластиковых стаканчиков, и даже при такой непрезентабельной посуде гаспаччо придаст вашему пикнику изысканность.

Сегодня мы снова повели наших гостей в Люксембургский сад. Мы собирались взять напрокат игрушечный парусник для Фиби и, возможно, для Анны. Но они оказались столь соблазнительными, что в результате мы взяли четыре: пиратский парусник с черепом и костями для Луки, судно с розовой рыбкой на развевающемся парусе для Анны, парусник с Мэри Поппинс для Фиби. А четвертый? Папа Фиби, которому сорок восемь, превратился в восьмилетнего мальчишку и бегал вокруг пруда, подгоняя свое парусное судно длинной деревянной палкой. В саду было полно разного народу, как и должно быть в городском парке в солнечный день. Но никто не сидел на траве, не раздевался догола, не запускал оглушительную музыку, не заставлял людей раскошелиться. Мы ели ланч в кафе парка, пили белое вино на солнышке и говорили о том, что французы часто кажутся самыми счастливыми людьми на земле. Правда, я понятия не имею, так ли это на самом деле.

Лука вернулся из школы с ухмылкой… У них был день полового воспитания во французском духе! Он принес домой учебный буклет. Анну заворожила страница, на которой выстроились девушки по росту и по размеру бюста. «Это похоже на твои груди, мама. Может быть, у меня будут такие. А вот у этой девушки груди, как у бабушки — посмотри, насколько они больше! Может быть, и у меня будут такие!» Эта несовершеннолетняя особа как будто стояла у витрины, выбирая подходящий товар.

Когда ты обречен на оранжевые волосы из-за скверного парикмахера, единственный способ преодолеть кризис — это агрессивный стиль. Я прибегла к суровому взгляду Виктора/Виктории.[83] Вчера я купила пару элегантных узких очков, а потом соблазнилась еще и парой солнечных очков «Фенди». Я теперь выглядела, как местная, и по дороге домой у меня три раза спросили дорогу. Увы, я не смогла ответить ни на один вопрос.

Вчера вечером мы с Алессандро, направляясь к Монпарнасу, оказались на улице, на которой много магазинов, где продаются гитары, и клубов стриптиза. В магазины, по-видимому, часто заглядывают будущие юные музыканты. Из-за финансовых возможностей клиентура у музыкальных магазинов и клубов стриптиза разная. Один из них называется «Венера», и сразу же за ним — клуб под названием «Ева». Мы заглянули через стеклянную дверь в третий, полупустой клуб, и увидели женщину, поджидавшую у стойки бара посетителей. На ней был платиновый парик с такими прямыми и гладкими прядями, что мне вспомнились старомодные раскрашенные фотографии, на которых запечатлен Ниагарский водопад.

Мне очень нравится памятник Уинстону Черчиллю в натуральную величину на авеню, носящей его имя. На постаменте надпись: «МЫ НИКОГДА НЕ СДАДИМСЯ». Скульптор, Жан Кардо, намеренно не стал приглаживать глину (памятник отлит в бронзе), оставив ее грубой и шероховатой — словно взял хрипловатый голос упрямого интеллектуала Черчилля и создал из него фигуру. Я люблю проходить мимо памятника и мысленно салютовать премьер-министру.

Я прибыла в Бохум, Германия, чтобы прочитать лекцию о ренессансном Лондоне на конференции Немецкого шекспировского общества. Алессандро присоединится ко мне через несколько дней. Поезд из Парижа в Кельн вез меня через сельскую местность. Группы белых мельниц стояли, как аисты, о чем-то беседующие на вершине холма.

Перед тем, как я села на поезд, Алессандро заверил меня, что каждый, буквально каждый в Германии говорит по-английски. Может быть, это верно для Берлина или Гамбурга, но только не для Бохума — небольшого города в земле Северный Рейн-Вестфалия. В первом же ресторане, куда я зашла вместе с моим другом Стивеном, американским профессором, началась паника. Ни один из нас не знал немецкого, и никто из официантов не говорил по-английски. Наконец из кухни появился повар в фартуке и перевел для нас меню. На следующий день то же самое повторилось в другом ресторане: только повар говорил по-английски. Может быть, у поваров особые способности к языкам, а возможно, у них более кочевая жизнь, нежели у среднего жителя Бохума.

В субботу у меня было свободное утро, и я погуляла по Бохуму. В городе проходил фестиваль культуры, и на главных улицах появились ларьки. Я пришла в восторг, увидев у пивного ларька трех дородных и в высшей степени респектабельных немецких матрон определенного возраста с большими кружками пива в руках. И это в десять часов утра! Позже немецкие коллеги объяснили мне, что эти леди наслаждались Fruhschoppen, или «ранней кружкой», что происходит в особых случаях.

Позади моего отеля — красивое озеро. Вчера я увидела баклана на самой верхушке дерева; он распростер крылья и замер на фоне неба. Я наблюдала за ним по крайней мере пять минут, и он не двигался: сушил крылья после ныряния в воду. Голова баклана была высоко поднята, словно он размышлял о гораздо более серьезных материях, нежели популяция рыб озера в Бохуме, Германия.

Вчера вечером прибыл Алессандро, и когда мы шли обедать через парк возле нашего отеля, вдруг наткнулись на вечеринку кроликов. Их было по меньшей мере двадцать, и они дурачились и вовсю веселились, так что не обратили на нас внимания. Я не могла не вспомнить о всепоглощающей радости в финале «Бархатного кролика»,[84] когда игрушечный кролик превратился в настоящего, потому что его так сильно любил Мальчик. Этот кролик оказывается в лесу и при лунном свете играет с другими настоящими кроликами.

В нашем отеле в Бохуме есть маленький киоск под названием «Буфет Штруппи», где продается еда для собак постояльцев. И вот еще что мне нравится в этом отеле: в ванной зажигается свет, только если вы вставите в щель свою карточку с номером комнаты. Таким образом экономят электричество. И еще: в душе вы выбираете с помощью компьютера точную температуру горячей воды. Не нужно бесконечно вертеть ручки слева направо, чтобы добиться нужной температуры.

Я услышала замечательные истории о воссоединении Восточной и Западной Германии — с точки зрения немецких шекспироведов. До того, как в 1989 году пала Берлинская стена, было два шекспировских общества, по одному в каждой Германии — со своим председателем, правлением, собранием эссе и конференциями. Мы, ученые, очень трепетно относимся к своей иерархии — и тем не менее после падения стены двум шекспировским обществам пришлось объединиться. Сегодня у воссоединившихся шекспироведов умеренно жизнерадостный вид — как у супружеской пары, которая заключила повторный брак после долгих лет развода.

Пока я слушала основательные, глубокие доклады о Шекспире, Алессандро опробовал бассейн, рекомендованный отелем. По прибытии туда он обнаружил, что это фактически «свободное от тканей» спа — стыдливое описание места, предназначенного для забав голышом. В спа имеется большое количество саун — свыше пятнадцати, — причем там предлагаются разные услуги: например, есть «Гималайская сауна» или «ТВ сауна». По моему мнению, само количество саун свидетельствует об эротике. Но Алессандро забрел в «Сахару» и увидел, что она уже занята респектабельной (пусть и нагой) парой средних лет. Они просто сидели, потея вместе. Бассейн в форме почки явно предназначен для того, чтобы расслабиться, а не для шалостей. Алессандро отважно бродил там, прикрываясь полотенцем, и сказал позже, что было бы гораздо веселее, если бы с ним была я. По-видимому, все остальные пришли парами. Так вот, если это вам интересно: я отказалась туда сходить.

Возвращаясь в Париж на поезде, мы сидели позади американской супружеской пары, которая яростно ссорилась из-за того, что муж высмеял походку жены. Хочу добавить в свое оправдание, что невозможно было не подслушать — так громко они спорили. Она была полной и несчастной, и я ей сочувствовала. Правда, несколько раздражало то, что она часто употребляла слова, на букву Е — и глагол, и существительное, и прилагательное. Кажется, они были женаты три года. Наконец жена прошипела: «Ты ничего не значишь в моей жизни» — и удалилась. И тут мне стало по-настоящему ее жаль из-за того, что она питала такие чувства к человеку, за которого вышла замуж. Алессандро очень много значит в моей жизни. Но справедливости ради добавлю, что ему никогда бы не пришло в голову высмеивать мою походку. У него сильно развит инстинкт самосохранения.

После вчерашней печальной истории в поезде я задумалась о браке. Ничего не поделаешь, с ним связаны и лучшие, и худшие минуты нашей жизни. На днях Алессандро взглянул на меня и спросил: «Ты собираешься выйти из дому в таком виде?» И я почувствовала, что готова совершить убийство. Но вчера ночью он обнял меня и сказал: «Не худей. Мне нравится, когда ты пухленькая». Я была так рада, что не убила его!

Мы с Алессандро обнаружили чудесный магазин на улице Ламартин, в котором продаются produits alimentaires exotiques et d’Orient.[85] Как в какой-то пиратской пещере, тут множество полок с загадочными банками; огромные мешки с мелкой оранжевой чечевицей, ячменем и кукурузной мукой; высокие контейнеры с оливками в рассоле и пять сортов феты. В одном отделе — турецкие лакомства: с ароматом розы, фисташковым вкусом и двойным фисташковым вкусом. На полке в углу сверкают банки с серебряным съедобным драже разной формы, которым украшают блюда. Они в самом деле выглядят, как пиратская добыча.

Мы решили на несколько дней забрать Анну из школы, потому что «центры досуга» открыты, и один день там дает гораздо больше, чем три месяца уроков французского в школе. Мы вошли в комнату, где царил хаос и носились дети. Анна крепко держала меня за руку, и тут вышел учитель, играя на гитаре. Все бросились к нему, как в истории о Крысолове в Гамельне. «Анна!» — позвал учитель с улыбкой, и, отпустив мою руку, она пошла к нему.

Сегодня я повела друзей в Музей Жакмар-Андре. Это был мой второй визит, но прежде я не заметила изумительную фарфоровую статуэтку «Похищение Ганимеда», которая нашла место в глубокой нише на верхней площадке большой лестницы. Ганимед был юношей, которого похитил Зевс и сделал своим виночерпием. Поскольку он был самым прекрасным юношей на земле, его изображения часто проникнуты сладострастной чувственностью. Здесь же это стройный, задумчивый мальчик, который вот-вот покинет родной дом.

Еще одно открытие: прекрасный Паоло Учелло, «Святой Георгий и дракон» во Флорентийской галерее. На этом панно пятнадцатого века принцесса, спасением которой как раз занимается святой Георгий, стоит позади дракона, у которого хвост штопором. На ней платье из красного бархата с узорами из жемчужин и оранжевые туфельки. Однако все это великолепие не вяжется с покорным выражением ее бледного лица и с позой: она погружена в молитву. Принцесса даже не помышляет о бегстве, и я невольно подумала, что она очень уж верит в то, что Святой Георгий сможет убить рептилию. К счастью, Святой Георгий ловко пронзает дракона.

Через дорогу от нашего дома есть маленький отель «Пейри опера».[86] В Париже тепло и пахнет весной, так что сегодня ресторан отеля выставил перед входом три маленьких столика, покрытых белыми скатертями, на которых стоят розовые бокалы и розовые же цветы. Я должна сидеть за компьютером, но больше всего на свете мне хочется надеть платье и туфли на каблуках, спуститься вниз и выпить вина на солнышке.

В 1990 году рис и любовь навсегда переплелись в моем сознании. Мужчина, с которым я встречалась десять лет, разорвал наши отношения, и моей реакцией на горе было желание научиться готовить ризотто. Несколько месяцев спустя я пошла на свидание «вслепую» с Алессандро, а через некоторое время оказалась во Флоренции, где состоялось мое знакомство с будущей свекровью, любимым блюдом которой было ризотто. Рис и любовь.

Когда прервались мои длительные отношения, я жила в крошечной квартирке в кампусе для аспирантов в Нью-Хейвене, Коннектикут. В свободное время я стряпала, плакала и читала. Моей любимой поваренной книгой была «Кухня Chez Panisse» Пола Бертолли,[88] где был и рецепт ризотто. Я стояла над кастрюлей, помешивая ее содержимое, как рекомендует Поль, одновременно читая роман из публичной библиотеки и проливая слезы, если у героинь жизнь складывалась лучше, чем у меня. Через пару месяцев такого времяпрепровождения я научилась очень хорошо готовить ризотто и начала более благосклонно подумывать о мужчинах. Это привело к свиданию «вслепую» с Алессандро, который тогда был аспирантом итальянского отделения, с черными кудрями и фигурой пловца. Он пригласил меня к себе домой на обед. На мне было очень короткое черное платье и зеленые замшевые сапоги до колена. Вечер удался, и я в ответ пригласила Алессандро к себе. Ему понравилось мое ризотто. И только спустя годы, когда я ела восхитительное ризотто его матери, я поняла, что эта маленькая деталь была решающей для всей нашей дальнейшей жизни.

Хотя существует множество рецептов ризотто, я советую прочесть книгу Бертолли. Для его ризотто требуются лук, немного чеснока, рис, чашка белого вина и домашний бульон. Но этот рецепт как любовь: вы должны смаковать каждый шаг. Когда запах лука возвестит, что он стал мягким, но еще не подрумянился, добавьте чеснок. Почувствовав аромат чеснока, всыпьте рис и помешивайте, пока он не приобретет матовый блеск. Когда из кастрюли вам в нос ударит запах вина, наконец влейте бульон. Поль прав: бульон нужно добавлять медленно, ложку за ложкой. Все время помешивайте. Я теперь слушаю плеер, помешивая ризотто, а не читаю романы, как когда-то, но это не меняет дело: кастрюля на медленном огне — и я помешиваю и снова помешиваю.

Ризотто Бертолли явилось, когда у меня было разбито сердце, и привело прямо к итальянцу, обожающему ризотто, в которого я влюбилась и за которого вышла замуж. А это, в свою очередь, привело к его матери с ее деревянной ложкой и страстью к бульону, и к моей дочери, любимая еда которой — ризотто с жареными кабачками.

У Луки очень требовательный учитель истории, который предпочитает метод Сократа. Естественно, как только он объявляет, что сейчас будет interrogazione,[89] все ученики отпрашиваются в туалет. Укрывшись в кабинке, Лука спросил друга: «Кого вызвали?» — и получил ответ: «Только начинает». Лука: «Он закончил?» Молчание. Лука не мог оставаться в туалете вечно, так что в конце концов вернулся в класс и увидел, что его бедный друг с несчастным видом мается у доски.

«Он настолько француз, — сказал Алессандро о Флоране сегодня, вернувшись с их собеседования. — Он все говорит и говорит о Полин: какая это безумная страсть и как он влюблен. Но сказал ли он ей об этом? Нет». По словам моего мужа, если бы Флоран был не французом, а итальянцем, то уже давно регистрировался бы в отеле в свой медовый месяц. Вспомнив о стиле ухаживаний Алессандро, я с этим согласилась.

Вчера вечером воздух был такой теплый и чудесный, что мы с Алессандро совершили гораздо более долгую прогулку, чем обычно — мы шли мимо джентльменов с претензией на аристократизм, которые наслаждались шампанским на лужайках Лувра, через Тюильри, к Опере… и наконец приземлились в «Кафе де ла Пэ», где позолоченный потолок несколько аляповатый, но красивый. Я заказала шоколад, и мне принесли два серебряных кувшинчика: в одном был шоколад, темный и густой, как лава, во втором — горячее молоко, от которого шел пар. Божественно!

В прерии Миннесоты ночное небо освещают лишь звезды. Иногда мы даже видели северное сияние. А в Париже никогда не бывает темно. В нашей спальне портьеры из переливчатой синей тафты начинаются у потолка и спадают до пола. Но по ночам свет с улицы проникает в комнату и напоминает мне, что я в городе, в окружении людей. И это мне очень нравится.

Первое мая — французский День труда. У нас дома по этому случаю бывает парад, а здесь — грандиозный марш протеста. Люди тысячами стекаются в Париж. У каждого профсоюза своя собственная музыка. Я испытывала гордость оттого, что многие профсоюзные группы шли под американский хип-хоп. Были тут и оркестры, исполнявшие традиционную французскую музыку. Некоторые скандировали стихи, которые в основном состояли из таких восклицаний, как «Саркози — да!».

В этот майский день парижане не только протестуют, но и покупают ландыши, завернутые в бумагу, и дарят их друг другу. Алессандро купил мне букетик, а один на редкость милый француз подарил на улице еще один, и теперь на письменном столе передо мной стоит стакан, полный маленьких чепчиков фей с нежными завитушками — словно я в густом лесу. На языке цветов ландыши как будто означают возвращение счастья. Я чувствую себя более счастливой, чем если бы это были бриллианты.

После длительных поисков у меня теперь есть рецепт идеального торта. Он должен быть очень маленьким, чуть ли не на один укус, с маслянистой рассыпчатой корочкой, кремом и миниатюрной башенкой из ягод малины. Одна-две ягоды должны быть увенчаны съедобным золотым листиком, чтобы создалась иллюзия, будто за столом сидит Мария-Антуанетта в белом парике, отщипывая кусочки от пирожных.

Я много месяцев ходила под сверкающими позолотой статуями Пегасов (каждый в паре с одной из нимф, размахивающих мечом), то есть по мосту Александра III, — и только сегодня заметила нечто весьма любопытное. У этих лошадей мощная эрекция. Вот так-то.

После уроков я повела Николь и Анну в итальянское кафе-мороженое «Аморино». На большой доске у входа перечислены разные сорта с указанием размера порций. Я не обратила на это внимания, и девочкам удалось уговорить меня, чтобы я заказала «грандиссимо». Во-первых, это стоило безумно дорого; во-вторых, я никогда не видела таких гигантских порций. Сердясь на себя и на девчонок, я сказала, что им придется съесть все. Когда они почти закончили, я добавила еще одно условие: «Смотрите, чтобы вас не стошнило — я не разрешаю». Анна доела свое мороженое, но Николь неохотно признала, что второе условие перевесило первое, и оставила пару ложек.

Я в третий раз ходила по Музею Нассим де Камондо и слушала аудиогида (правда, теперь я уже и сама могла бы водить экскурсии). На этот раз я задержалась в столовой, рассматривая бронзовый «Бюст негритянки» начала девятнадцатого века. Очевидно, это была часть скульптурной группы, предназначенной для фонтана: черная рабыня, отлитая из темной бронзы, льет воду на свою белую госпожу, высеченную из мрамора. Тут можно о многом поразмыслить, и мысли эти не очень-то приятные.

Днем я проходила через маленький парк у площади Согласия, в котором полно цветущих конских каштанов с белыми лепестками вокруг вишневой сердцевины. Накануне была буря, и мне пришлось пробираться через сугробы из лепестков, которые сгребли в кучи, словно опилки.

Вот постоянный рефрен Анны: «Я терпеть не могу рыбу, если это не окунь». Дело в том, что когда-то, в одно давнее безмятежное лето в Миннесоте, ее брат поймал в озере окуня, и она все еще помнит, с каким удовольствием ела эту рыбу. Но матери изобретательны: каждая рыба, которую я готовлю, — окунь (независимо от того, как ее называет владелец рыбной лавки).

Мы открыли чудесную блинную, «Кафе Бриж», в которой делают классические бретонские блинчики из темной гречневой муки. Меню удивительно разнообразно — от острого до сладкого. Я ела блинчик с апельсиновым мармеладом и «Куантро»[90] — естественно, в пламени. Рядом сидел дедушка со своим внуком, которому было лет восемь-девять. Оба они ели классические блинчики, просто посыпанные сахарной пудрой. Когда они покончили с этими блинчиками, дедушка подозвал официанта: еще два таких же! Они говорили о львах и о том, какие они быстрые и яростные. Я подумала о добром дедушке-льве, который лежит под баобабом и делится с львенком костями и историями.

Экзамены по математике — ужасающая перспектива для Луки. Раз в неделю он занимается с репетитором и часто сидит с Алессандро допоздна, ломая голову над задачами. Несколько дней назад Лука вернулся домой расстроенный: была контрольная, и, сравнив после урока свои ответы с ответами других, он обнаружил, что ни у кого не получились такие же цифры, как у него. Но сегодня объявили оценки. И угадайте-ка, кто в классе был вторым по баллам?

Мой любимый отец теряет память. Сегодня я получила от него письмо с правильным адресом, но без моего имени — да и вообще без всякого имени. К счастью, наш почтальон рассудил, что письма из Соединенных Штатов, вероятно, адресованы нам. Папа вложил в письмо копию своего красивого стихотворения, только что опубликованного в «Нью-Йоркере»: «У меня есть дочери, и у меня есть сыновья». Я так боюсь того дня, когда больше не будет ни стихов, ни писем.

На уроках Луки по литературе только что закончили читать «Илиаду» Гомера, древнюю историю о воинах, штурмовавших Трою. Его друзья дали одному из своих одноклассников прозвище Ахиллес, потому что он всегда сердит и склонен к разрушению: в гневе опрокидывает в классе столы и стулья. И вдруг Алессандро вспомнил мальчика, вместе с которым учился в средней школе. Его прозвали «быстроногим Ахиллесом» из-за его скорости. Можно сделать кое-какие выводы о падении культуры на основании этих двух примеров…

На прошлой неделе я написала, как пробиралась через сугробы из лепестков, а сегодня узнала, что у Клода было то же самое. Лепестки покрыли землю, как «белая пена», и его глаза внезапно наполнились слезами из-за «необузданной души красоты». Пожалуй, мне нужно прекратить читать его книгу. Высокопарное краснобайство Клода вызывает у меня раздражение и сознание собственного превосходства, а это никудышное сочетание. Я подозреваю, что меня злит не его сентиментальность, а то, что он мой предшественник, если не прототип: мы описываем одни и те же лепестки, пусть и с интервалом в сто лет. Мне не очень-то приятно думать, что в один прекрасный день моя двоюродная внучка будет хихикать над моим краснобайством, но я подозреваю, что это неизбежно.

Все добрые жители Миннесоты в июле направляются «на север» и приземляются рядом с канадскими гусями у озер, где полно быстроходных катеров и скандинавских отпускников с незагорелыми ногами. Мои самые отчетливые воспоминания о северных приключениях моей семьи связаны с тем летом, когда расставались мои родители. Я не могу припомнить их ссоры (хотя смутно сознавала, что главной причиной были финансы и измена) — я просто не обращала тогда внимания. Разве у меня было на это время? Мне было шестнадцать, и я была одержима идеей заработать денег и купить себе белые брюки с множеством карманов и маленькой петелькой сбоку, явно предназначенной для того, чтобы бойфренд просунул туда палец. Сильный загар был бы более дешевым средством сделаться «горячей штучкой», но поскольку мои гены это исключали, я сосредоточилась на этих брюках как на способе клеить бойфренда. Для выполнения этого плана требовались усилия, так что мне было не до вызывавших неловкость эмоций родителей.

В то лето мой отец был ответственным за ланч: моя мать ратовала за разделение домашнего труда с того самого момента, как Бетти Фридан[91] взяла в руки перо. Однако репертуар папы был невелик: яичница-болтунья, спагетти, яблочный соус — и язык. Его фирменным блюдом был большой вареный язык. Поскольку продукты почти не покупались из-за усиливавшихся военных действий, на кухонной стойке всегда лежал кусок языка с надписью «ланч». Я с отвращением смотрела на него, пока голод не заставлял посолить кусочек и отправить в рот, причем мой собственный язык старательно избегал соприкосновения с шершавой поверхностью этого яства. Моя сестра, более разборчивая и стройная, вообще чуть не заработала анорексию из-за отвращения к языку. Мой аппетит был сильнее омерзения — я не потеряла ни фунта веса, зато утратила всякое уважение к своим родителям. Если бы меня спросили в то время, я бы с уверенностью заявила, что никогда не стану подвергать своих будущих детей отвратительному зрелищу супружеских битв. К нашей чести, нам с Алессандро в основном удается избежать язвительных высказываний — этому способствует то, что мы не изменяем друг другу. И тем не менее, как и у моих родителей, именно во время каникул у нас начинаются открытые боевые действия. Нашим камнем преткновения являются деньги. Если изложить это вкратце, я люблю шикануть, а мой муж, напротив, бывает чересчур бережлив. Каникулы выдвигают это противоречие на первый план.

Еще до того, как мы решили отправиться в Париж, шла речь о том, чтобы посетить замки в долине Луары. В конце концов мы условились отметить этой поездкой шестнадцатилетние Луки. На меня была возложена обязанность найти подходящий ресторан для вечеринки в честь дня рождения. Миссия Алессандро заключалась в том, чтобы подыскать отель, из которого можно быстро добраться на машине до нескольких замков. На веб-сайте, похвалявшемся дешевыми ценами, он нашел отель, предлагавший номер с гостиной и кухней по удивительно низкой цене. Поскольку отель был новенький, с иголочки, там не было рекламной статьи. Это слегка настораживало, но цена была настолько низкой, что не стоило обращать внимания на такие пустяки.

Дочитав мою книгу до этого места, вы, наверно, уже сделали вывод, что я питаю слабость к роскоши. Что касается отелей, тончайшие простыни, стоимость которых превышает национальный долг, делают меня счастливой, равно как и маленькие бутылочки шампуня, особенно если на них написано, скажем, «укрепляющий». С первого взгляда на нищенский отель я поняла, что здесь не будет подобных упоительных радостей. Там, где мы взяли напрокат автомобиль, понятия не имели об этом адресе, но каким-то образом нам удалось его найти. Мы проехали по дороге, идущей вокруг промышленного центра, и остановились у строительной площадки, где среди пыли и мусора высилось здание из бетона. Вуаля. Наш отель.

После того как мы зарегистрировались у стойки, покрытой чем-то вроде линолеума, нас направили в номер на четвертом этаже. Когда мы вышли из лифта, обнаружилось, что коридоры освещаются (причем с некоторым опозданием), когда проходишь мимо ламп. Стоя в кромешной тьме, мы замерли, пока не загорелись флуоресцентные лампы. И тут мы увидели удручающее серое ковровое покрытие — этот цвет приветствовал нас и в номере. Правда, сам ковер был не очень заметен: предыдущие постояльцы устроили грандиозную вечеринку, судя по грязной посуде, пирамиде из пустых винных бутылок и пеплу от сигарет (ковер был им усыпан, как плечи церковного старосты — перхотью).

Внизу менеджер всплеснул руками и послал нас в другой номер, на этот раз на третьем этаже. Открыв дверь, мы увидели комнату, в которой, очевидно, до нас жило три дюжины альпинистов, если судить по горе мусора высотой с песчаную дюну. К этому моменту мое горе перешло в открытый бунт, и я исполнилась решимости любой ценой вырваться на свободу, в трехзвездочный отель — пусть даже однозвездочный. И тут наступил момент истины: Алессандро признался, что заплатил вперед за целую неделю. «На третий раз должно повезти!» — сказал он, напуская на себя беспечный вид. Но он походил на служащего аэропорта, предлагающего второй пакетик соленых крендельков при пятичасовой задержке рейса. Я ответила ему оскалом саблезубого тигра. Вероятно, многострадальные служащие аэропорта привыкли к такому оскалу — чего нельзя сказать о моих детях.

Будете ли вы удивлены, узнав, что и на третий раз не повезло? Этот номер был на втором этаже, и в кухонной раковине не наблюдалось грязной посуды. Однако мы едва ли это заметили, так как взор наш приковали почерневшие от копоти окна, на которых затейливой паутиной красовались трещины. По-видимому, прямо за отелем были железнодорожные пути (по которым, как мы узнали позже, постоянно проходили поезда). Под железнодорожным мостом горел костер. Можно было предположить, что, судя по этому костру, под мостом находится захудалый поселок, но это уже не имело значения. Все было ясно с той самой минуты, как мы въехали в этот отель.

— Если я нажму, — заметила Анна, проводя пальцем по треснувшему оконному стеклу, — то оно выпятится наружу. Видите? Вот это круто!

Мое сердце колотилось в груди, предвещая неминуемый удар, поэтому я удалилась в спальню. На кровати была вмятина — наверно, тут отдыхала особа, которая смотрела телевизор вместо того, чтобы убирать номер, и была столь любезна, что оставила его включенным, чтобы постояльцы тоже получили удовольствие. В эту минуту мне ничего так не хотелось, как вернуться в гостиную и наорать на супруга, одновременно выкидывая мой чемодан в треснувшее окно. Но тут появился мой шестнадцатилетний призрак, который прошептал: «Только не при детях». Скрежеща зубами, я легла на кровать и принялась смотреть телевизор. Разумеется, передачи шли на французском языке, так что я не поняла ни слова. В тот момент мне казалось, что хуже не бывает.

Но день еще не кончился.

Я заранее заказала столик для праздничного обеда в очаровательном загородном ресторане, который славился своей традиционной кухней. Итак, мы принарядили детей (причем для того, чтобы заставить мальчишку-подростка надеть рубашку, застегнутую на все пуговицы, нужно чуть ли не распоряжение парламента) и отбыли. По пути в ресторан в машине ощущалась напряженность. Лука не мог смириться с моим выбором одежды, а Алессандро затаил обиду на то, что мне не понравился отель. Но я делала глубокие вдохи и взывала к дзен-началу в себе — я всегда собиралась заняться дзен-буддизмом. Сейчас был самый подходящий момент!

Снаружи ресторан был увит плющом и украшен цветами; внутри — крахмальные белые скатерти и поклоны официантов, а также большой плакат с надписью крупными буквами: «НИКАКИХ СОТОВЫХ ТЕЛЕФОНОВ» на нескольких языках. Нас проводил к столику очень, очень французский официант.

Я подозреваю, что большинство людей борется с предрассудками того или иного рода. Судя по тому, как французы расплываются в улыбке, объявляя, что никогда бы не догадались, что я американка, я склонна думать, что многие из них выбрали моих соотечественников в качестве объекта презрения. Что касается меня, то постепенно у меня выработалась стойкая неприязнь к типичному французскому официанту — высокомерному, самоуверенному и самодовольному типу в черном. Мне особенно отвратительна привычка таких субъектов запугивать своих клиентов, доводя их до раболепной благодарности. В таком приниженном состоянии клиенты просят совета, который неизменно дается с едва скрываемой галльской насмешкой.

Сейчас Алессандро вел именно такой разговор с официантом на предмет шампанского. Мы решили, что в честь шестнадцатилетия нужно поднять тост, но поскольку я опасаюсь давать детям алкоголь (что кажется нелепым и итальянцам, и французам), то заранее оговорила коктейль «Мимоза». Таким образом Алессандро в качестве нашего семейного представителя, бегло говорящего по-французски, вынужден был объяснять концепцию «Мимозы» нашему в высшей степени надменному официанту.

Вряд ли нужно говорить, что этот месье едва сдерживал негодование при мысли о том, чтобы вливать сок в вино. Я чувствовала, что меня осуждают, и даже Алессандро завелся. И в эту минуту зазвонил его сотовый. Чело месье потемнело, но Алессандро открыл телефон и нажал не на ту кнопку, включив громкую связь как раз в тот момент, когда группа итальянских родственников на том конце закричала Луке: «Buon compleanno».[92] Секундой позже они начали петь свои поздравления.

— Отключи телефон! — рявкнула я Алессандро.

— Я не могу! — прошипел он в ответ. — Это же моя мать.

Я готова была сквозь землю провалиться. Степенные нарядные пары, сидевшие вокруг, повернули головы в нашу сторону. Судя по шуму, исходящему из сотового, Марина подносила телефон всем по очереди, и собравшиеся за столом итальянцы выкрикивали наилучшие пожелания Луке. Тут Алессандро взглянул в сверкающие черные глаза официанта и спросил (смиренно): «Вас не затруднит, если мы закажем по бокалу шампанского для детей?»

Так подтвердилась уверенность месье в том, что он властелин Вселенной, и он удалился величественной поступью, причем гордо поднятые плечи выражали презрение. Он вернулся с четырьмя большими бокалами шампанского, затем, испепелив нас взглядом, поставил на стол две неоткупоренные бутылки сока.

Нам удалось сделать заказ, но к этому времени мой шестнадцатилетний призрак был давно забыт, и я потеряла и контроль над собой, и самоуважение. Когда Алессандро рискнул высказать мнение, что мне нужно следить за собой, иначе я превращусь в свою мать, я решила, что нам пора скрыться с глаз наших детей.

— Куда вы уходите? — спросила Анна.

— Скажи официанту, что мы пошли выкурить сигарету, — ответил Алессандро.

— Но вы же не курите! — взвыла она.

Некоторые сцены должны оставаться между супругами, поэтому опускаю занавес, чтобы вы не видели, как мы орем друг на друга на тихой улочке, вымощенной булыжником. К тому времени, как мы вернулись за стол (примирившись с нашим супружеством), уже прибыло основное блюдо, а шампанское исчезло. Лука, виновник торжества, сидел с каменным лицом, охваченный отвращением подростка, которое я сразу распознала. Выражение его лица перенесло меня прямо в то лето, которое прошло под знаком белых брюк, вареного языка и неминуемого развода. Анна, воспользовавшись нашим отсутствием, выпила не только свое шампанское, но также и наше. Она глупо хихикала, а на голове у нее вместо шляпы ведьмы была пустая скорлупка от грецкого ореха. Анна изображала всех персонажей подряд из «Гарри Поттера», развлекая таким образом своего брата, который не знал, куда деваться. Я упоминала, что это был элегантный и очень солидный ресторан?

В самом начале нашего года во Франции я решила перепробовать все экзотические блюда и поэтому заказала сейчас местный деликатес: голову теленка. Это оказался маленький пирог, украшенный ярко-красным петушиным гребнем. Месье Официант снова появился и объяснил, что вареный петушиный гребень — идеальное дополнение к пирогу из мозгов, и их полагается есть вместе. В этот момент Лука прервал молчаливый протест и издал свой первый звук за всю вечеринку по случаю своего шестнадцатилетия: он притворился, что его сейчас вырвет.

Я даже не взглянула на зал, чтобы проверить, какое впечатление произвело поведение моих детей на других посетителей или на официанта. Мой взор был прикован к вареному петушиному гребню.

Мне вспомнились пристрастие моего отца к вареному языку и гнев моей матери по поводу покупок, которые семья не могла себе позволить.

За один день я вновь пережила целое лето из моего детства.

Петушиный гребень напомнил о глубоком отчаянии, охватившем нашу семью в тот июль, когда взрослые не замечали, что моя сестра практически перестала есть, и не могли говорить друг с другом спокойно, а тем более вежливо. А мы с Алессандро? Проспав ночь на роскошных, дорогущих простынях — либо на простынях, походивших на мешковину, мы все-таки разговаривали друг с другом на следующее утро. И мы бы обязательно заметили, если бы один из наших детей перестал есть. Мы научились не держать камень за пазухой из-за убогих отелей или чванливых официантов.

Петушиный гребень был по-своему недурен.

А пирог из мозгов? Он был несъедобен.

В замке Блуа в 1588 году был убит герцог Гиз по приказу короля Генриха III. Мурашки бегают по коже при мысли о том, что эта спальня была, как сказал Генри Джеймс, «сценой главных событий развращенного и мелодраматического правления (Генриха III)». Дети — развращенные и мелодраматические существа, и Анна с Лукой сражались за то, чтобы постоять на том самом месте, где Гиз был заколот кинжалами восьми убийц.

После визита в замок Блуа мы с Анной решили, что самые жуткие горгульи — не те, что похожи на ящериц или драконов, с чешуей, хвостами и заостренными ушами. Нет, человекообразные горгульи гораздо страшнее: у них пустые глаза и беззубые открытые рты. Они похожи на те души в аду, которые Данте описывает в «Божественной комедии» — их рты разодраны вечным воплем.

На главной площади городка Блуа находится Maison de la magie, то есть Дом магии. Из окон верхнего этажа музея высовываются шесть золотых голов драконов, которые как бы оглашают площадь своим ревом. У них длинные злобные морды и бледно-голубые глаза, которые кажутся еще более яростными из-за их прозрачности.

Мое любимое место в Орлеане — Chocolaterie Royale, где мы купили апельсиновый шоколад, шоколад с миндалем и белый шоколад с клюквой. Нам особенно понравились шоколадные медальоны с изображением статуи Жанны д’Арк на главной площади. Чувствуя себя виноватым из-за неприятностей с отелем, Алессандро все покупал и покупал, пока мы не истратили на этот шоколадный разгул примерно половину стоимости нашего номера в отеле.

Для тех, кто, подобно Анне, проводит свои дни а) читая книги о Гарри Поттере, б) проверяя, не стали ли у нее завиваться волосы, как у Гермионы и в) пытаясь отыскать волшебную палочку, осмотр французских замков — это что-то вроде повторного визита в Диснейленд. Она вскрикнула в большом зале Шамбора (точь-в-точь как Хогвартс!), приветствовала рыцарские доспехи в Блуа (в Хогвартсе доспехи весьма болтливы) и радостно ринулась в лабиринт замка Шенонсо (увы, там не удалось найти волшебный кубок).

Замок Шенонсо стал яблоком раздора между королевой Екатериной Медичи, женой Генриха II, и его любовницей Дианой де Пуатье, которой он подарил этот замок. Когда Генрих умер, Екатерина отобрала замок. Диана заказала свой портрет, на котором она изображена в виде богини Дианы. Екатерина сделала то же самое — и теперь эти два портрета висят рядышком в одном из салонов. Из Дианы де Пуатье получилась более привлекательная Диана.

Беатрис ловко сохраняет свое место Королевы пчел в четвертом классе, деспотически отстраняя одних девочек и привлекая других (но Анну — никогда). Сегодня она изгнала из группы крутых свою одноклассницу Марию по причинам, известным только Ее Величеству. «Мария проплакала весь день, — рассказывала мне Анна. — Мне было ее жаль, но она считает меня странной, так что я ничем не могла помочь».

Сегодня мы с моей подругой Энн исследовали крошечный Музей Бурделя.[93] В саду я влюбилась в «Ле Фрюи»[94] — статую Евы с глуповатой усмешкой и плавным изгибом бедер. В ее правой руке — три яблока, в левой, которую она держит за спиной, — еще одно. А в волосах тоже… яблоки! Потом мы поднялись по лестнице наверх, где обнаружили изысканную «Бакшант»,[95] одну из спутниц Вакха. Это более разнузданная версия Евы, с таким же сладострастным изгибом бедер — но в ее волосах не яблоки, а плющ.

Лука говорит, что наша с Алессандро битва на праздновании шестнадцатилетия оставила неизгладимые шрамы в его душе и он никогда больше не поедет вместе с нами на каникулы. А пока что ему бы хотелось получить обратно свой компьютер, чтобы общаться с другими подростками, чьи родители — буйные психи. Мы едины в своем решении, и Луке придется обходиться без поддержки своих сверстников, пока он не окончит девятый класс.

Сегодня я очень продвинулась в чтении книги Клода, потому что Алессандро заставил ждать себя в кафе, а больше у меня ничего с собой не было. Клод рассуждает о «бессознательной грации движений, мягкости манер, врожденной учтивости», которые характерны для высших классов. Он говорит, что аристократизм — «как аромат духов, витающий над грубой жизнью». Ты же родился в Дулуте, штат Миннесота, Клод. Так кого ты пытаешься одурачить?

Вчера, когда мы с Алессандро шли домой, небо перед наступлением сумерек приобрело цвет барвинка. В конце улицы Консерватории есть «Ля Поз» — крошечный бар, где в конце дня собираются студенты консерватории. Двое ребят сидят на пороге, играя на гитарах. Один из них начал насвистывать, и чистая, мерцающая мелодия сопровождала нас, заполняя все воздушное пространство, до темнеющих небес.

Я одержима идеей найти песню, которую слышала в универмаге — это французская версия «Ответ знает ветер» Боба Дилана. Оказывается, существует много альбомов. Тот, который я искала, — «Écoute dans le vent» Ричарда Энтони, 1964 года. Хотя у него английское имя, он француз, родившийся в Египте. На видео, которое я нашла в Интернете, Энтони стоит в черном свитере, небрежно засунув руки в карманы, и поет, а у него за спиной музыканты в костюмах с узкими лацканами бренчат на своих гитарах. В 1963 и 1964 годах Дилан исполнял эту песню в знак протеста против американской пропаганды насилия. Он пел ее во время вьетнамской войны, когда шла стремительная эскалация нашего военного вторжения в эту страну. Хотя мне и очень нравится исполнение Энтони, он превратил песню протеста в музыкальный номер для модного клуба… Я даже не уверена, что он понимает текст Дилана.

Сегодня мы участвовали в торгах на аукционе в «Отеле Друо», хотя и не выиграли. Это была великолепная маленькая Мадонна семнадцатого века. По совету наших более опытных друзей мы заранее определили для себя крайнюю цену. Однако кто-то, сидевший позади нас, тоже хотел нашу Мадонну. Он назвал цену; Алессандро предложил свою. Она все росла и росла, пока мы не достигли нашей предельной точки. Взглянув на меня, Алессандро заколебался. Аукционист тут же вмешался: «Мадам говорит „да!“». Мы засмеялись и продолжили, пока Алессандро снова не посмотрел на меня тревожно. Я покачала головой. «Месье, — сказал аукционист, когда мы поднялись, собираясь уходить, — у нас есть еще картины, которым мадам скажет „да!“». Но мы не поддались на зов сирены, предлагавшей выигрыш ради выигрыша, и ушли на ланч.

Сегодня я побывала в «Ля Фар де ля Балэн», что переводится как «Китовый маяк». Это универмаг, в котором местные жители покупают свои изумительные полосатые майки — причем подлинные, а не те, что предлагаются туристам. У них также чудесная детская одежда и пляжные полотенца вишневого цвета с маленькими белыми китами. Я купила прелестную бледно-голубую соломенную шляпу с бантиком. Теперь, когда я дома, мне кажется, что бантик несколько вычурный, но, наверно, на французской мадам он выглядит как слегка ироничное ретро.

Когда я прибыла в колледж прямо с фермы в Миннесоте, на меня наводили ужас мальчики в кашемире, которые проводили каникулы, катаясь на лыжах в Альпах. Я не вспоминала об этих ребятах («евро», как мы их называли задолго до того, как это слово стало означать валюту) до вчерашнего дня, когда пошла за покупками вместе с Лукой. В течение пяти минут он выбрал три вещи: темно-красные джинсы, розовую майку и обтягивающий торс свитер тонкой вязки. Теперь он выглядит в точности как те мальчики, которых я боялась… Потому что он один из них. Я родила врага.

Я придумала новый способ готовить рыбу. Сначала нужно сделать крестообразный надрез на коже, потом натереть рыбу смесью из приправ, в которой чувствовался бы карри (в «Галери Лафайетт» продают молотую смесь под названием «кускус»). Жарьте рыбу в оливковом масле на сильном огне (если жарите ее целиком, переверните один раз). Когда она подрумянится, полейте лимонным соком и поставьте на пять минут в духовку, если мясо еще не стало белым и рассыпчатым. Таким образом у вас получится хрустящая корочка и экзотический вкус, который понравится даже детям.

Я сижу за своим письменным столом, и сейчас около семи утра. Небо за окном моего кабинета жемчужно-голубое — такое светлое, что кажется тенью голубого, воспоминанием о голубом. Ласточки кружат над крышами, то возникая черными росчерками на небе, то исчезая.

Я экспериментирую с книгой, которую пишу, — версией «Красавицы и чудовища», где действие происходит в период Регентства. Обычно я корплю над своими персонажами, бесконечно их переписывая. Но с этой книгой все иначе — я как будто описываю фильм, который разворачивается прямо перед моими глазами. От этого у меня какое-то странное, полубредовое состояние.

Месяцы, проведенные в Париже, нисколько не улучшили мой ужасный французский. В это воскресенье я весело пела, задумываясь над словами. Как славно, подумалось мне, что мы здесь поем о том, как Иисус освободил рыб… Нет-нет, неправильно. Может быть, это профсоюзная песня и Иисус освободил рыбаков? Алессандро объяснил мне, что Иисус освободил нас от грехов. Речь идет о грехах, а не о сардинах.[96]

Флоран и Полин наконец-то затронули в беседе романтическую тему. Увы, когда он положил сердце к ее ногам, она ответила, что не готова к долгосрочным обязательствам. Он сказал, что она словно лимонный торт, который он видит в витрине, но не может съесть. Он покорил меня этим сравнением. Алессандро же заявил, что, будь Флоран итальянцем, он бы уже давно был в кондитерской и ел этот торт.

Во Франции становится теплее, и парижанки надели шорты. Они идут утром на работу в узких шортах по колено (иногда даже из джинсовой ткани). Шорты они носят в сочетании с изысканными пиджаками и очень высокими каблуками. К моему удивлению, это выглядит не уродливо, а стильно.

Я закончила свою версию «Красавицы и чудовища»! Чтобы отпраздновать это событие, мы отправились в наш местный тайский ресторан и обсуждали там название нового романа. Поскольку образ моего героя навеян телесериалом «Доктор Хаус», дети предлагают «Хмурый инвалид и наглая невеста». Однако мой издатель отверг это название и выбрал другое: «Когда красавица укротила чудовище». Это название мне нравится, хотя в душе я опасаюсь, что мой герой останется навсегда неукрощенным.

Я сидела в кафе, когда мимо проковыляла прелестная двухлетняя малышка в черных колготках, платьице в черную и белую клетку и черном свитере. Да еще и в черном берете. Неудивительно, что парижанки так элегантно выглядят, не прилагая к этому усилий: они учатся ценить достоинства маленького черного платья, когда мы еще носим майки с изображениями диснеевских персонажей и солнечные очки в тон.

Я всегда хожу по улице Ля Файетт, чтобы полюбоваться на витрину «Грациеллы» — малюсенького магазинчика, в витрине которого выставлено не более двух-трех вещей. Все, что они продают, поразительно по дизайну. Особенно пальто со стильным воротником и изумительными пуговицами, при виде которого мне вспоминается старый фильм с Кэтрин Хепберн.

Мы отправляем Луку и Анну в итальянский спортивный лагерь. Затем Лука проведет еще две недели во французском спортивном лагере. Он разъярен тем, что мы решаем за него. Дай ему волю, он спал бы весь день, а всю ночь торчал в Фейсбуке. Но пока что верховная власть у нас в руках.

Моя мама часто говорила, что двумя амбициозными мечтами ее жизни было выйти замуж за поэта и стать балериной. Я полагаю, что именно из-за ее несбывшегося желания нам с сестрой стали давать уроки танцев. У меня сохранилось одно воспоминание, по счастью туманное, о моем участии в школьном спектакле. Я была осенним листом и танцевала в школьном кафетерии с куском коричневой бумаги, болтавшимся у пояса. При этом я чувствовала, что неуклюжа и ничуть не похожа на лист, и с прискорбием сознавала, что в моих генах нет способностей к танцам.

Мои дети унаследовали мои гены: мы можем быть на сцене копьеносцами, готовы петь в хоре или сыграть роль слуги, а иногда, в случае необходимости, и Шута — но ничего более амбициозного. В этом году в спектакле итальянской школы на французском языке Анна не достигла даже уровня Шута. К счастью, ее стремления соответствуют умеренному драматическому таланту, и поэтому она не расстроилась, когда ей поручили роли часов и мухи.

Утром в день спектакля она оделась во все черное, как и подобает мухе. Ее единственную черную майку украшают «Рамоунз»,[97] так что мы посоветовали надеть ее наизнанку перед выходом на сцену, чтобы не подумали, будто эта муха — панк. В роли Анны было мало слов, но все-таки ей нужно было два раза объявить время — на французском, как она сообщила нам в панике в последнюю минуту. Тик-так!

По пути в школу я спросила Анну, о чем пьеса, но она, по-видимому, не знала. Довольно неуверенно она сказала, что там старуха, которая умирает. На мой взгляд, это напоминает сказку братьев Гримм. Разве там не было старухи, которая съела муху и умерла? Но Анна заверила меня, что ее не съедят.

Прибыв в тот день на представление пораньше, мы с Алессандро увидели, как Анна с жужжанием носится по гимнастическому залу в своем черном облачении, к которому теперь добавился пурпурный клюв. Это было совсем не похоже на мух, которых я видела, и в ходе расспросов выяснилось, что Анна ошиблась относительно своей роли: она не муха, а маленький черт, который жужжит вокруг умирающей женщины, являясь частью ее дурного сна. Сюжет звучал удивительно мрачно, в духе Кафки. Мы уселись на свои места, и спектакль начался.

Десятилетняя «старуха» находилась в центре — ее можно было узнать по одеялу, в которое она была завернута. Но это последнее, что мы поняли. Во-первых, итальянских детей, бормочущих что-то на французском, практически невозможно понять. Во-вторых, сюжет стал еще более туманным из-за творческого подхода детей к своим ролям. Так, одна хмурая девочка все время прикладывалась к пустой винной бутылке. Я так и не поняла, какое отношение она имеет к умирающей женщине и почему питает явное пристрастие к спиртному. Позже Анна объяснила мне, что это рассказчица.

Спектакль стал еще мрачнее, когда начались неизбежные технические неполадки. Механизм, опускавший занавес, заело, и он начал постукивать. Актеры нервно поглядывали вверх и продолжали невнятно произносить текст — по-видимому, они понимали около пятидесяти процентов, и их вовсе не заботило, что публика вообще ничего не понимает. Черти приходили и уходили, появлялись танцующие ангелы, прозвенел будильник часов (мы получили от этого большое удовольствие), пьянчужка разгуливала по сцене, что-то бормоча себе под нос. В публике начались приступы смеха в самые неподходящие моменты, что добивало и так уже смущенных актеров.

Представление медленно продвигалось к звездному часу Анны, когда часы должны объявить время — но тут «старая леди» вдруг взяла и померла. Остальные артисты были явно удивлены, но они мужественно собрались вокруг нее. А старуха сбросила одеяло и пустилась в пляс — то была ритмическая интерпретация рая.

Оказалось, что актриса все перепутала и умерла на два акта раньше. Однако к тому времени, как ошибка была выявлена, уже ничего нельзя было поделать. По общему мнению (особенно публики), раз уж умерло главное действующее лицо, спектакль окончен. Пора давать занавес.

Анне так и не удалось сказать свой большой текст, и она произнесла его дома, за обеденным столом. «Il est neuf heures».[98] Она сказала это очень хорошо.

Ученики в средней школе Флорана начали называть Полин мадам Селиг (это его фамилия), потому что эта парочка проводит так много времени вместе. Интересный поворот. Подростки дьявольски наблюдательны, когда дело касается взрослых. Они уже поженили этих двоих. Осталось уговорить Полин.

Мы с Алессандро покинули детей на сегодняшний вечер и отправились пообедать в крошечный новый ресторан под названием «Вкусы и совпадения» (подзаголовок — «Кухня добрых чувств»). Наша официантка замужем за шеф-поваром. Она рассказала нам, что ее муж давно мечтал открыть ресторан, где еда будет такой свежей, что не нужен холодильник. Некоторые блюда были хороши, другие — так себе (итальянским мужчинам — не будем называть имена — следует прекратить заказывать ризотто в других странах, потому что оно не идет ни в какое сравнение с итальянским), но рвение было налицо. В то время как мадам с нами беседовала, из кухни выглянул маленький мальчик в переднике шеф-повара его размера.

Сегодня мы ходили в большой магазин спортивных товаров покупать множество белой одежды, в которой дети будут играть в теннис в лагере. Анна потратила свои сбережения на ярко-розовую лампочку, которая пристегивается ко лбу. «Чтобы читать книги под одеялом», — поясняет она мне. Может быть, в один прекрасный день она научится не предупреждать полицейского перед тем, как совершить преступление.

Сегодня я попыталась разузнать в Интернете что-нибудь о Клоде. «Страницы из книги о Париже» были его первой книгой. После этого он писал романы и документальную прозу, включая нечто под названием «Мнения», где имеются завлекательные главы «Порнография» и «Размышления о женщине». Я содрогаюсь, воображая, что Клод думал о порнографии — не говоря уже о том, как расценил бы мои романы. Но я также нашла рецензию, в которой его мемуары о Париже удостоились сомнительной похвалы за «скабрезные эскизы». Маме никогда не нравились мои любовные романы, которые она называла «эта сексуальная чушь». Однако постыдный талант писать «скабрезные эскизы» явно достался мне по наследству — причем от ее семьи!

Сегодня мы пошли в занятный крошечный музей «Мюзе де ла Ви Романтик», в котором хранятся мебель и вещи, принадлежавшие писательнице Жорж Санд. Честно говоря, там нет ничего примечательного с точки зрения искусства, но реконструкция гостиной очаровательна, и ради одного этого стоило сюда прийти. А еще — ради чашки чая в маленьком кафе в саду. Цветущий плющ с красновато-оранжевыми цветами перевесился через каменную стену у нас за спиной, словно сама Природа дразнит художников, чье искусство она превзошла.

Флоран рассказал Алессандро о потрясающем вьетнамском ресторане под названием «Мин Чау», и вчера вечером мы пошли туда поужинать. В зал еле втиснули десять столиков, а еду приносят сверху, по крутой винтовой лестнице. Интерьер довольно непрезентабельный и вызывает клаустрофобию, к тому же украшен пластмассовыми цветами — но зато какая еда! Для начала мне подали изумительный салат из моркови и кориандра с острыми приправами, затем последовал цыпленок с имбирем, который был до того хорош, что мы чуть не вылизали тарелки. А счет? Если перевести в доллары — пятнадцать!

Алессандро отправился в Австрию читать лекцию в университете и привез мне оттуда коробку конфет. На обертке каждой конфеты — лицо Моцарта, а внутри марципан. Я спросила: «Они подходят для моей диеты, верно?» Профессор заверил меня, что конфеты начисто лишены калорий. Кто бы сомневался!

Проходя сегодня утром по моему любимому мосту Александра III, я остановилась поздороваться со статуей смеющегося морского мальчика. Мимо меня прошли двое туристов, уткнувшиеся в маленькие видеокамеры. Они вертели камеры в разные стороны в отчаянной попытке заснять все — как будто документальный фильм ценен сам по себе. Я хочу прочувствовать то, что вижу, а не смотреть на все вокруг только через глазок камеры, чтобы после у меня остались «виды в консервах».

Сегодня Флоран снова был у нас на обеде и рассказал мне, что Полин необычайно красива, очень умна и беседовать с ней — одно удовольствие. Ей двадцать шесть, и, на мой взгляд, она не так уж молода, чтобы избегать долгосрочных отношений. Флоран, несомненно, выглядит гораздо моложе сорока одного года. Когда мы познакомились, я решила, что ему около тридцати. У него такой восхитительный французский шарм. Мне бы хотелось, чтобы он эмигрировал в Соединенные Штаты и женился на одной из моих подруг. На свадьбе мы бы могли подать лимонные торты.

Во время наших вечерних прогулок мы с Алессандро обычно проходим по моей любимой улице, где множество магазинов, — улице Мартир. Вчера мы зашли в «Отур дю Сомон» — магазин, в котором продается только семга. Мы с продавцом обстоятельно обсудили шесть или семь сортов семги, прежде чем остановиться на одном из них. Мы жадно слопали ее дома (вкуснятина!). Впрочем, я никогда еще не встречала семгу, которая мне бы не понравилась, так что, наверно, продавец зря старался, помогая нам принять взвешенное решение. Это так по-французски!

Учебный год заканчивается, и у Флорана в его средней школе будет долгое заседание, а потом, согласно местному обычаю, гораздо более долгий обед, прежде чем все разойдутся на каникулы. Алессандро дал ему еще один итальянский совет, подчеркнув, что пора переходить от слов к делу. Флоран и его избранница часами беседуют каждый раз, как встречаются. Алессандро считает, что пришла пора поцелуев. «Любовь состоит не из слов», — сказал он мне. Типично мужская точка зрения.

У Анны сегодня был последний день в школе, и я пойду домой по улице Инвалидов, через мост Александра III, попрощаюсь со смеющимся морским мальчиком и мистером Черчиллем — по крайней мере, начну прощаться. А еще прогуляюсь по красивому парку у площади Согласия…. В моей памяти накопилось много этих сладостных «в последний раз»: в последний раз обнимала мою маму, в последний раз вытирала Луку после ванны (теперь он выше меня ростом), в последний раз читала вслух «Доброй ночи, луна»… Я все еще читаю вслух Анне, потому что мысль о последней книге невыносима.

Последний сбор в школе, на котором присутствовали все родители, был душераздирающим событием. Сильно разнервничавшись, Анна застряла на середине истории, которую декламировала, и разрыдалась. Тут же подскочила Домитилла и обняла ее, и, как будто слезы заразительны, безутешно расплакалась сама, потому что Анна покидает Париж. Как все изменилось с прошлой осени, когда Домитилла была Враг Номер Один!

Вчера вечером вполквартала от нас устроили уличную вечеринку, причем оркестр играл американские хиты семидесятых и восьмидесятых. Мы открыли окна в спальне, чтобы наслаждаться бесплатным концертом. Одна песня в их исполнении, с сильным французским акцентом, навсегда останется в моей памяти: «Играй эту странную музыку, белый мальчик. Вью-хью-ю-ю!» Мы рыдали от смеха. Вдруг Лука ворвался к нам в комнату с криком: «Послушайте! Теперь они пытаются спеть песню „Белых полос“![99]»

Вчера вечером мы были на званом обеде у Вивианы. Трапеза началась с ее интерпретации закуски, которую она недавно ела в ресторане с тремя мишленовскими звездами, и закончилась тортом, купленным в «лучшей кондитерской Парижа» — «Далоё» на бульваре Бомарше. Он был трехслойный: малиновый мусс, тонкий лимонный слой и фисташковый бисквит. Сверху торт был затейливо украшен ягодами. На следующий день мы помчались в эту кондитерскую, купили такой же торт и принесли домой, где прикончили за один присест.

Единственное, что омрачило мое счастье в Париже, — это мои волосы. То был действительно Год Ужасных Волос. Сначала меня выкрасили в золотистый цвет, потом юная леди сделала платиновой блондинкой. Следующий парикмахер придал моим волосам кричащий ярко-рыжий оттенок. Теперь краска сошла, но корни все еще морковного цвета. В ходе отчаянных поисков в Интернете я обнаружила англоязычный салон, «СтайлПикси». Их сайт объявляет: «Если у вас срочные проблемы с волосами, пожалуйста, звоните в наш салон». Я позвонила в этот салон.

«Карнавале» — музей истории города Парижа, а это значит, что абсолютно все плюс кухонная раковина размещено примерно в ста залах. В основном это подлинные исторические комнаты, которые перенесли сюда и восстановили: голубой салон Людовика XVI, гостиная Марии-Антуанетты, спальня Марселя Пруста. Если предоставить мне выбор, я предпочту глазеть на спальни знаменитых людей, а не созерцать великое искусство (очевидно, это свидетельствует о неглубоком уме).

Ура! Прощальный обед Флорана в школе затянулся на всю ночь… Они ели, пили, курили, веселились. В конце он и Полин покинули ресторан и пошли гулять по городу. Они шли от Бастилии по улице Фобур-Сен-Антуан, потом свернули на бульвар Вольтера, оживленно беседуя, и гуляли до рассвета. Наконец, когда взошло солнце и Сена порозовела под его лучами, Полин взглянула на Флорана и сказала: «Ты сравнил меня с лимонным тортом, который не можешь съесть». Она открыла сумочку, на дне которой лежал чудесный маленький лимонный торт.

Сегодня утром я проводила семью в Италию: следующие две недели Алессандро проведет там, пока дети будут в спортивном лагере. Я остаюсь в Париже писать, писать, писать. Когда я вошла в опустевшую квартиру, мне пришло в голову, что я никогда еще не оставалась одна — обычно это я уезжала. Тишина разбухала в квартире, пока не начала барабанить по моим ушам. Но сейчас дождь струится по оконному стеклу, и скоро я возьму свой зонтик в горошек и пойду гулять по улицам города. Когда тишину нарушает шум дождя, она становится дружелюбной.

Салон «Стайл Пикси» был послан в ответ на мои молитвы. С той самой минуты, как я вошла и заметила кипу дамских журналов, я почувствовала себя счастливой. А после того, как Виктория, владелица салона, оценив катастрофическую ситуацию с моей головой, осторожно попробовала два-три разных оттенка, чтобы заглушить оранжевый и замаскировать платиновый, я почувствовала себя на седьмом небе.

Бездомный исчез. Он сложил свою палатку и ушел ночью. Надеюсь, он подыскал себе какое-нибудь зеленое место: мне приятно было бы думать, как он медитирует на травке, а не на бетоне. Я постояла на том месте, где была его палатка, и увидела, что он поместил ее над вентиляционным отверстием, откуда мощной струей шел горячий воздух. Неудивительно, что он чувствовал себя так комфортно даже в разгар зимы.

Я пишу книгу о маленьких театрах Лондона во времена Шекспира и случайно наткнулась на замечательное примечание: в 1555 году один весьма влиятельный человек по имени Томас Кавэрден, которому принадлежала основная часть фешенебельного лондонского района Блэкфрайерз, составил договор об аренде с некой Элизабет Фостер. Согласно этому договору ей предоставлялось жилье «пожизненно за годовую ренту в 3 благоуханных Цветка». Замечу в порядке сравнения, что другие люди платили свыше тридцати фунтов в год — огромная сумма по тем временам. Автор любовных романов во мне находит этот договор интригующим и милым.

Сегодня я пошла в гости к подруге, которая живет в 16-м округе. Она проводила меня потом до станции метро «Порт Дофин» и указала на стеклянный козырек, похожий на большой бесцветный хвост павлина. Очевидно, это один из немногих подлинных входов в метро в стиле модерн, еще оставшихся в городе. Эта прозрачная арка над дверью, казалось, утверждала, что это не дверь в Преисподнюю и за ней не ждет Цербер.

Оценки выставлены! Мы боялись, что Луку отправят на двухнедельные курсы для отстающих. Но ничего подобного! Он невероятно упорно трудился в этом году, чтобы овладеть переводом с латыни на итальянский, геометрией, которую преподавали на итальянском языке, и справиться с interrogazioni по истории (обычное замечание учителя: «Ты правильно излагаешь факты, но твои предложения недостаточно сложны»). Он не только перешел в следующий класс, но и блеснул по некоторым предметам! У него, судя по всему, подлинный дар литературного анализа (гм).

Проснувшись в тишине, я отправилась на прогулку. Ранним утром Париж мрачный, прохладный и безлюдный. По пути домой я увидела, как продавцы фруктов искусно укладывают горками яблоки, киви и ананасы. Они словно озабоченные (но художественно одаренные) белки, которые запасают орехи на долгую зиму.

Я дочитала мемуары Клода, которые заканчиваются довольно неуклюжим воображаемым диалогом с писателем Анатолем Франсом. Параллели между моим двоюродным дедом и мной поразительны. Мы оба учились в Гарварде (здесь я должна сослаться на традицию), отправились в Париж, написали мемуары, восхищались парижским светом и писали романы, которые не вызывали восторг у литературного истеблишмента. Но и это еще не все: мы оба писали статьи для «Нью-Йорк таймс», только он — об итальянской политике, а я — о значении некоторых литературных терминов. И мы делали все это с интервалом почти в столетие. Я позвонила в Италию, чтобы сообщить Алессандро, что, возможно, в меня вселился дух Клода К. Уошбэрна. Но мой муж только презрительно фыркнул.

Мило пройдет курс лечебного похудания! Алессандро отправляется в горы, пока дети в лагере, и он уговорил Марину отпустить с ним Мило. Марина упаковала красную бархатную подушку Мило, его мисочки, пальтишко, его собственное полотенце и личный фен и наказала Алессандро следить, чтобы Мило был сухим, поскольку ветеринар сказал, что он очень, очень хрупок и может подхватить ревматизм, если его не беречь.

Я провела вчерашний день за компьютером, время от времени протягивая руку к шоколадному башмачку, который подарили мне Алессандро с Лукой, и отправляя в рот шоколадки. В них чувствуется ваниль и привкус какао. Тишина, никаких сердитых подростков и приставучих одиннадцатилетних девчонок — и целый башмачок шоколада!

Я только что говорила с Анной, позвонившей из лагеря. Она сказала мне тоном набожной добродетели: «Все дети употребляют бранные слова в каждом предложении. Я не могу сказать больше, иначе это будет сплетней. — И потом, сделав паузу, добавила: — Ты знаешь, что делает Лука? Он учит свою группу американским ругательствам — очень, очень плохим!» Мой мальчик… Пользуется каждой возможностью, чтобы передать лучшее в американской культуре своим ровесникам по всему миру.

Вчера я увидела очередь у магазина, где продается британская одежда с 75-процентной скидкой. Естественно, я встала в нее. У двери мне вручили огромную сумку. Люди, находившиеся в магазине, набивали эти сумки вещами с такой жадностью, как прожорливые голуби набрасываются на хлебные крошки. В конце концов, я не стала выстаивать очередь в кассу, тем более что нахальная француженка буквально вырвала у меня из рук бледно-розовую полушинель. Я выползла из магазина, робко улыбаясь женщинам, которые ждали в очереди снаружи.

Сегодня Лука звонил из лагеря. В его группе пять шестнадцатилетних мальчиков и ни одной девочки его возраста — самой старшей тринадцать. Завтра прибудут еще шестеро: пять мальчиков и одна девочка. Он надеется, что ей будет лет пятнадцать-шестнадцать. «Я самый высокий, — рассказывал Лука, — и набираю больше всех очков в гандболе». Несмотря на эти обнадеживающие данные, он, по-моему, не уверен в том, что удастся завоевать Девочку. Я от души надеюсь, что ее действительно интересуют мальчики.

Перенюхав большое количество кусков французского мыла, я наконец остановилась на одном. Его выпускает фирма под названием «Резонанс», и оно продается в «Галери Лафайетт» большими кусками, которые нужно резать пополам. Это мыло с запахом вербены. Оно ассоциируется у меня с лимонами и бельем, которое сохло на ветру.

Я побывала в универмаге «Ресипрок», в котором есть отделы товаров для мужчин, женских вечерних платьев, женской одежды от дизайнеров, а также отдел подарков. Я примерила несколько костюмов от «Диора» (все они были слишком дорогие, но их приятно было надеть хотя бы на минутку), а потом решила, что могу себе позволить бледно-голубую цветастую шелковую рубашку от Диора. Я повесила ее в шкаф, и она выглядит, словно павлин среди вылинявших кур.

Сегодня утром, прогуливаясь по 7-му округу, я увидела в конце улицы Эйфелеву башню. В городе было так туманно, что тучи полностью скрыли нижнюю половину башни. Остальное походило на рубку очень опасной подводной лодки, появившейся на поверхности туманного моря. Вообще-то в 1889 году, когда возвели Эйфелеву башню, широко распространились слухи, что она изменит погоду и вызовет частые грозы в городе. И я вдруг поняла эти страхи.

Я приехала в Париж, зная, что у меня там есть друг: блестящая, забавная банковская служащая по имени Сильви, которой нравилось читать мои книги на английском. Задолго до нашей личной встречи она писала мне и исправляла мои ошибки во французском. Наконец я сообразила, что в дальнейшем могу избавить себя от чувства неловкости, попросив ее править французские материалы до того, как они будут опубликованы. Это изменило отношения автор — читатель. Мы обменялись фотографиями наших детей и историями замужества. На протяжении моего года в Париже мы с ней иногда встречались за ланчем или обедом, во время которых я бомбардировала ее вопросами о французской жизни. «Нет, мы не все склонны к адюльтеру! — закричала она мне однажды. И потом добавила: — Во всяком случае, в пригороде». (Спешу сообщить, что она живет в пригороде.)

Однажды мы решили пройтись вместе по магазинам — случайное решение, которое вывело меня на совершенно новую философию относительно покупок и умения одеваться. Попав в магазин, я хватаю с вешалки юбку, прикладываю к талии и вешаю на место. В отличие от меня, Сильви задумчиво бродила по залу, осторожно дотрагиваясь до вещей, словно они могли рассыпаться. Я набрала целую охапку одежды и удалилась в кабинку, она же взяла всего один костюм. Когда я наконец появилась (отвергнув все вещи и снова надев свою одежду), она была все еще в соседней комнате с зеркалами, где проводила оживленное совещание с продавщицами и несколькими покупательницами.

На мой взгляд, костюм, который она примеряла, был элегантен и практичен, и он выглядел на Сильви просто великолепно. Однако при ближайшем (и очень пристальном) рассмотрении обнаружилось, что юбка и пиджак сшиты из разных кусков ткани: оттенок голубого едва заметно отличался.

Вряд ли есть необходимость говорить, что Сильви не купила этот костюм.

Хотя он сидел на ней, как пресловутая перчатка, у него был роковой изъян. Представление Сильви о том, как она должна выглядеть, исключало возможность надеть костюм, в котором юбка не подходит к пиджаку (пусть это и незаметно для глаза). Кроме того, она решила, что слегка легкомысленный покрой юбки, хотя и, несомненно, модный, ей не подходит. В результате этого похода в магазин я приняла новое решение: изучить парижанок так же пристально, как они изучают себя. И это решение, вместе с последующими эмпирическими исследованиями, привело меня к важному выводу: француженки тоже толстеют. Они бывают всех размеров, от очень стройных до очень толстых. И вот мой вариант той же самой фразы: француженки, независимо от своего размера, одеваются, как худенькие.

Я подозреваю, что на вкус большинства юных американцев влияют кино и телевидение. Их чувство стиля формируется в возрасте, когда они подвержены влиянию, и они зацикливаются на этом стиле, как только что вылупившиеся цыплята — на метле, причем результаты в равной степени плачевны. Лично мне не повезло, что за «Бриолином» последовал «Флэшданс». В какой-то момент я сделала перманент, и мои волосы стояли рыжим нимбом вокруг головы. Правда, я все-таки сообразила, что узенькие кожаные брючки не подходят к моей фигуре. И тем не менее по крайней мере три-четыре года я носила свитера, которые сползали с плеча, и плотные леггинсы, из-за которых ноги казались толстыми.

Но вернемся к более светлому настоящему. После того, как я несколько месяцев вела жизнь тайного агента, а также после бесед с француженками, согласившимися описать свой гардероб, я могу совершенно точно сказать вам, что молодые парижанки не прибегают к советам Голливуда в вопросах одежды. Вместо этого они решают, как представить свою фигуру в выгодном свете, и придерживаются этого.

Свои месяцы наблюдений я могу подытожить в двух словах: время и подгонка к фигуре.

Время? Вот я, например, уже десятилетия покупаю вещи, и мой шкаф набит тряпками — но при этом мне нечего носить. А все потому, что хотя я трачу время на хождение по магазинам, я никогда не задумываюсь над тем, как носить купленные вещи. Кроме того, подобно тем сползавшим с плеча свитерам, они часто неважно на мне сидят. В своей следующей жизни я планирую такую реинкарнацию, чтобы моя фигура хорошо выглядела независимо от того, во что я одета. Если вы — одно из этих счастливых созданий, можете не дочитывать мое эссе. Если же нет, то у вас два выбора: а) бесстрашно выяснить, хорошо ли выглядит в этой одежде ваша попа (и прочие места), или б) избегать всех зеркал, женских комментариев и зеркальных витрин. Второй вариант имеет много достоинств, включая безмятежность и прекрасное расположение духа.

И все же давайте вернемся к варианту номер один. Взгляните на любую улицу в Париже, и вы почти наверняка заметите вывеску портного. Это оттого, что тут самое обычное дело — отнести портному новую одежду, чтобы ее подогнали к вашей фигуре. Одна французская преподавательница университета взглянула на меня, как на умалишенную, когда я призналась, что захожу в портняжную мастерскую только в тех случаях, когда подол волочится за мной, как плащ времен Ренессанса. Выяснилось, что ей никогда бы не пришло в голову надеть брюки, сначала не переделав внутренний шов. То же относится к пиджакам, платьям и практически ко всему, кроме носков. Даже в магазинах дамского белья обычно переделывают бюстгальтеры, чтобы они хорошо сидели. Я никогда не могла отделаться от убеждения, что мои груди слишком малы, чтобы нравиться женщинам (я знаю, это звучит странно, но если бы я была лесбиянкой, то бегала бы за женщинами с большими грудями), и поэтому никогда не знала размера своего бюста.

Портной за углом улицы Консерватории проводит свои дни в крошечной комнате, забитой грудами тканей и вещей, которые нуждаются в переделке. В течение года я отнесла к нему почти всю свою одежду, и он ее подогнал по моей фигуре. И теперь платье идеально сидит, плечи на месте, а брюки подогнаны именно к моим бедрам. Короче говоря, портной превратил готовое платье — прет-а-порте — в предмет высокой моды, в роскошную одежду, сделанную по точной мерке клиента.

И он недорого брал.

Только после того, как я провела несколько месяцев, пристально разглядывая женщин на улицах и в метро, до меня дошло, что на самом деле я никогда не тратила время на то, чтобы анализировать, какие предметы моего туалета подходят друг к другу. Так случилось, что у меня много обуви. Я всегда считала это одним из главных преимуществ брака с мужчиной из Италии. Однажды я купила в Риме лакированные туфли ядовито-зеленого цвета с каблуком три дюйма, потому что они шикарно выглядели. Вернувшись в Соединенные Штаты, я забросила их в шкаф и изо дня в день носила черные мужские полуботинки на шнурках. И лишь недавно я поняла, что эти зеленые туфли можно носить только с одним платьем, которое очень короткое — почти мини. И что же с ними делать? Они отправятся в магазин «Доброй воли» — эти жертвы моих бездумных покупок. Иногда я покупаю такое, как будто еще хожу на танцы. В клуб.

Отсюда вытекает еще один важный совет. Когда вы видите предмет туалета, который кажется вам потрясающим, будьте к себе безжалостны и вспомните о своем возрасте (неважно, сколько лет вы бы сами себе дали). Несколько месяцев назад Лука взглянул на мое декольте, которое показалось ему слишком глубоким, и осведомился, уж не «чувствую ли я себя молоденькой». Не допускайте, чтобы такое случилось с вами. Я не могла оправиться несколько недель.

Ну и что с того, что когда-то вы были королевой бала и зажигали на флэшдансе? Помните: эти дни ушли навсегда. Одиннадцатилетняя девочка тут может очень пригодиться: например, Анна весьма непринужденно высказывает свое нелестное мнение. «Я не думаю, что это хорошо смотрится на твоей попе, — говорит она, делая ударение на словах не думаю, на тот случай, если я возражу, что моя попа никогда еще не смотрелась так хорошо. — Ты выглядишь, как старая библиотекарша». У вас нет дома одиннадцатилетней девочки, и вы не можете ни выпросить ее, ни одолжить, ни украсть? Я сдам свою напрокат по самой низкой цене.

Поместите всю одежду, которая к чему-то подходит, в левую часть вашего платяного шкафа, а ту, которая ни с чем не сочетается, — в правую. Отнесите все вещи, оказавшиеся справа, в благотворительный магазин, а те, что слева, — к портному. Может быть, у вас останется немного вещей, но это и хорошо. Одежда как блюдо, которое стряпаешь: нужно только знать, что с чем сочетается.

В награду купите (лично или через Интернет) любой из трех незаменимых предметов туалета, если у вас еще нет: пару черных сапог, розовый шарф или пояс. Носите эти сапоги в любое время года, кроме лета, небрежно завяжите шарф на шее и надевайте пояс, когда чувствуете себя особенно храброй.

Я только что перечитала это эссе и пришла к неутешительному выводу, что, встретив меня на улице, вы скажете, что я отъявленная лгунья, поскольку не ношу пояс, а сапоги у меня красные. Или потому что я в своем любимом свитере, который был отвергнут Лукой из-за того, что на нем едва заметное слово «SUPERDRY».

К тому же вы, вероятно, подумаете, что Сильви — образец элегантности и что она носится по банку на высоких каблуках, с модной прической. Ничего подобного! Сильви — мать троих маленьких детей, и у нее утомительная служба, на которой она проводит долгие часы. Она не худа, как щепка, и не носит шарф, небрежно завязанный на шее, вне зависимости от сезона. Однажды я спросила ее, почему она не выглядит, как модная картинка. Она засмеялась и пожала плечами: «Зато это я, — ответила она. — Мне так удобно».

Оцените мою новую философию. Сильви одевается почти так же, как мои американские подруги, профессии которых связаны с юриспруденцией и финансами. Но есть одна парижская особенность: она знает, что костюм на ней сидит идеально и демонстрирует ее фигуру в выигрышном свете. Ее стиль не имеет ничего общего с высокими каблуками и основан на уверенности в себе.

На днях я наткнулась на цитату из Миуччии Прада (да, той самой Прада): «Быть элегантной нелегко. Вы должны изучать этот предмет, как кулинарию и искусство». Честно говоря, я не собираюсь писать диссертацию на эту тему. Мы, вероятно, никогда не станем великими кутюрье. Нам это и не нужно — так же, как Сильви. Все, что от нас требуется, — это не жалеть времени и не пренебрегать подгонкой к фигуре.

И тогда мы сможем восхищаться (пусть издали) теми парижанками, которые имеют докторскую степень в этой области.

Святая Екатерина — французская покровительница незамужних женщин. В ее праздник, 25 ноября, девушки из рабочего класса берут выходной и надевают свои лучшие платья. Считается, что вечеринка в этот день — их последний шанс встретить Прекрасного Принца. Я недавно гуляла в крошечном парке, который называется сквер Монтолон. Устав, я рухнула на скамейку перед статуей. На ней были изображены пять молодых женщин в костюмах Эдвардианской эпохи, праздновавших День святой Екатерины. Капли дождя падали с деревьев и скатывались по их щекам. Казалось, гроза настигла их, когда они вышли прогуляться в своих лучших нарядах.

При музее «Мюзе де л’Арме» на улице Гренель есть красивый сад, в котором вдоль дорожек стоят деревья, подстриженные в виде конусов. Это похоже на сад Королевы Червей в «Алисе в Стране чудес»: старомодный, с затейливо подстриженными деревьями и немного безумный.

Сегодня в спортивный лагерь Луки прибыла новая девочка (и пять мальчиков). Увы, ей всего одиннадцать лет. Так что не будет последнего танца, венчающего этот год. К тому же в итальянских горах пошел снег, поэтому нельзя играть в теннис. Мечты о романтическом приключении и спортивных успехах разбились вдребезги.

Только что звонила взволнованная Анна, чтобы сообщить, что она купила прощальный подарок Домитилле: игрушечных морских свинок вместе с их домиком и автомобилем. Алессандро говорит, что на этот подарок стоимостью в пятьдесят девять евро ушла половина денег, которые Анне удалось сберечь из того, что ей давали на карманные расходы и дарили. Я встречала матерей, которые рассказывали истории о щедрой натуре своих детей, начисто лишенных эгоизма. Однако я никогда не присоединялась к их хору, и не без причины. Сейчас я впервые хвастаюсь и очень, очень горжусь Анной.

Проведя год в Париже и не раз отведав скверную пищу, я пришла к заключению, что легендарных пивных — тех, в которых официанты в длинных фартуках, а лампы похожи на газовые, — следует избегать любой ценой. Последняя соломинка: подруга повела меня в пивную «Бофинже». Мне показалось, что у рыбного ризотто какой-то странный вкус, а после того, как меня три дня тошнило, окончательно уверилась в этом.

Я только что купила в местной скобяной лавке шесть маленьких кастрюлек из огнеупорного стекла — три салатного цвета и три — темно-сливового. У них хрупкие ручки, и они предназначены для крем-брюле, но я собираюсь использовать их для лимонных тортиков, которые буду посыпать сахарной пудрой через ситечко с рисунком из геральдических лилий — я обнаружила его в том же магазине. В скобяных лавках сувениры гораздо лучше, чем в магазинах для туристов. Например, каждый раз, как я возьму в руки розовую мутовку, она напомнит мне о Париже.

Вчера вечером, в восемь часов, я шла по улице Рише. Свет становился золотистым, и из магазинов выходили владельцы, готовясь их закрыть. Впереди меня семенила трехлетняя малышка в белом платьице в полоску, белых туфельках с бабочками и в розовых солнечных очках, сдвинутых на лоб. Она останавливалась возле каждого магазина, чтобы сказать: «Bonsoir!» («Добрый вечер!»), в то время как ее мать терпеливо ждала.

Теперь, когда моя семья в Италии, никто не отрывает меня от работы. Нет ни ссор из-за пустяков, ни стирки. Моя научная книга разрастается с каждым днем, а диета, которая должна избавить меня от лишних парижских фунтов, успешно продвигается. Проблема заключается в том, что я не могу спать. Мое тело знает, что вся эта тишина и пустое пространство неправильные. Сегодня утром свет, проникший сквозь портьеры, был бесцветным, и это тоже говорит об отсутствии того, что всего важнее в жизни.

Сегодня я поддалась безудержному любопытству относительно жизни Клода и позвонила своему дяде Малкольму в Миннесоту (Малкольм — один из племянников Клода). Оказывается, Клод главным образом писал художественные произведения и даже пробовал себя в жанре научной фантастики: например, Майкл вспомнил новеллу, в которой паранормальное устройство превратило часть Дулута в тропический рай. Отец Клода был убежден, что у его сына редкий литературный талант, и положил на его имя в банк большую сумму, позволившую тому наслаждаться интеллектуальной жизнью на итальянских виллах. (Сравнение с моей матерью вызывает печаль, но я утешаюсь тем, что если бы у мамы были наличные, она, несомненно, спонсировала бы мои литературные опусы вне зависимости от того, нравились бы они ей или нет.) Клод умер во время поездки в Миннесоту, когда удил рыбу вместе с писателем Синклером Льюисом и подцепил стафилококк. В заключение дядя Малкольм сказал, что Клод «был не создан для таких занятий на природе, как рыбная ловля». Я всегда терпеть не могла рыбалку. Пусть у меня много параллелей с Клодом, но этого последнего пункта я намерена избежать.

Я зашла сегодня в дом номер 37 на улице Мартир — в бар с названием «Бар для избранных», которое как-то не вдохновляет. Я села за столик на улице и выпила стакан превосходного вина. В Штатах я бы чувствовала себя неуютно, выпивая в баре в одиночестве, но здесь это кажется совершенно естественным. Я наблюдала за проходившими мимо пуделями и парижанами. Как это классно: сидеть в одиночестве в самом очаровательном городе мира, в то время как местные жители прогуливаются исключительно для моего удовольствия.

Закончился срок в спортивном лагере, и дети проведут несколько дней у Марины во Флоренции, прежде чем вернуться в Париж. «Я проиграла турнир, мама, — сообщила мне Анна вчера вечером. И тут же оживилась: — Но я попала своему учителю мячом прямо в лоб!»

Сегодня я достигла важной вехи: вернулась к тому весу, который был у меня, прежде чем я столкнулась с многочисленными соблазнами Парижа. И это хорошо, потому что позже я случайно проходила мимо магазина Жозефины Ванье, которая сделала мой чудесный шоколадный башмачок Золушки. Она также создает шкатулки из темного шоколада, раскрашенные съедобной краской. Размером они с маленькую шкатулку для драгоценностей. Я купила одну, аметистового цвета, с прелестными золотыми завитушками на крышке.

Алессандро сейчас вернулся во Флоренцию после двух недель в горах с Мило, которого все это время не угощали ветчиной, что весьма жестоко. Марина взвесила и сосчитала 80 диетических съедобных шариков, которые Алессандро давал ему каждый день, и заявила, что Мило морили голодом, так как ветеринар предписал давать 120. Все успокоились после того, как Мило взвесили и выяснилось, что он не потерял… ничего. Niente.[100] Борец сумо гордился бы таким обменом веществ.

Я собираюсь на писательскую конференцию во Флориде, которая состоится через несколько недель. Непременно там простужусь: в отеле такие воздушные кондиционеры, от которых в помещениях арктический холод. В порядке подготовки я купила серое пальто японской фирмы, из немнущегося материала, которое можно скатать и засунуть в дамскую сумочку без всякого ущерба для него.

С тех пор, как я осталась в одиночестве, я не утруждаю себя стряпней. По счастью, в магазине «Пикар», где продаются замороженные продукты, замечательная еда, которую нужно только подогреть. Но сегодня я купила свежее блюдо в «Монопри», потому что его «приготовил» прославленный шеф-повар Жоэль Робюшон. Когда я открыла коробку, то увидела запеканку из мяса и овощей в прелестной кастрюльке из огнеупорного стекла.

В нашем доме не приветствуют электронные игры. Анна звонила из Италии в большом волнении. «Мама, у меня было видение!» Я расспросила об этом чуде. «Я смотрела в пространство и вдруг увидела себя — я играла в новую игру „Гарри Поттер“. Мобильную». Ее видению никогда не суждено стать реальностью, но мне понравилось, как она создала мистический фон.

Сегодня я пошла одна в Музей Жакмар-Андре. Во время прежних визитов меня сопровождали друзья и аудиогид. На этот раз мне не нужно было ни о ком заботиться — только о собственном удовольствии, и я бродила в тишине по залам. Я очень люблю мраморную статую маленькой девочки, которая ласкает голубя — довольно неправдоподобная ситуация. Она голенькая, волосы аккуратно заплетены в косичку с бантом. Мне нравится ее пухлый животик и пальчики на ногах.

Алессандро и дети вернулись из Италии. Вчера вечером мы ели не замороженную еду, а суши, и я спала до 6.30, а не до 5. Анна решила, кем хочет стать, когда вырастет, — она будет украшать торты. «Я обожа-а-аю сливочную помадку», — сказала она мне. А потом спросила, нужно ли учиться в колледже, чтобы украшать торты. Разумеется. Разве ты не слышала о таком факультете? Помадка 101.

Эти идиотские рабочие с этажа над нами только что погрузили в наш крохотный лифт огромный мешок с цементом, и все тросы оборвались. Лифт пролетел пять этажей до самого низа, и теперь его надо полностью восстанавливать. Ремонт запланирован на август. После нашего отъезда. Нам предстоит целых три недели пешком спускаться и подниматься на четвертый этаж. Но одно дело — таскать наверх сумки без лифта, и совсем другое — съезжать с квартиры без лифта. При этой мысли мне хочется ринуться на их этаж и, превратившись в американскую дьяволицу, выкрикивать страшные ругательства — я таких дам видела в зарубежных, а порой и отечественных фильмах. «Дьявол носит французское белье».

В Париже невыносимая жара. Мой кабинет — маленькая комната, которая находится между нашей спальней и гостиной. Прямо в большие окна светит солнце. Я задергиваю шторы. Теперь в комнате темно и жарко — это «Пещера летучих мышей»[101] плюс сауна. Я только что разделась до лифчика и трусиков, и все равно жарко писать.

Вернувшись домой из итальянского спортивного лагеря, Лука упорно сопротивляется отправке во французский лагерь. Это ему не поможет, так как за пребывание там уже заплачено, но он все равно яростно спорит. Я знаю, что Лука смертельно напуган, но, глядя на его скулы, напоминаю себе, что француженки — какими бы юными они ни были — тонкие ценители мужской красоты. Ему будет там чудесно.

К нам в гости приехали наши друзья из Нью-Йорка — Ким, Пол и Саммер. Саммер — очаровательная восьмилетняя девочка с остреньким подбородком, которая смеется, как лесной эльф. Это двойник Анны. Гуляя, они все время держатся за руки или ходят в обнимку. Перед сном Анна сказала мне, что Саммер не похожа на других девочек. «Чем же она отличается?» — спросила я. «Она не делает то, что я говорю». Наверно, с Саммер интереснее играть, потому что у нее собственные идеи. Анна все еще размышляет над этим.

В мире существуют места, которые не оправдывают свою рекламу. Живерни — место, где Моне писал свои красивые картины, — не из их числа. Мы только что вернулись оттуда в Париж, налюбовавшись водяными лилиями с розовой сердцевиной, маками с полупрозрачными розовыми лепестками и каскадами роз кораллового цвета. Возможно, это кощунство, но я думаю, что сады Моне красивее в действительности, нежели на полотнах.

Сегодня Анна отправилась в дневной лагерь, так что мы с Ким оставили Саммер в парке с ее папой и пошли по магазинам. Вернувшись за ними, мы увидели веточку, торчавшую из земляного холмика. Бледно-зеленые листики трепетали на ветру, как малюсенькие паруса. «Могильный холм», — пояснила Саммер. Мы с почтением взглянули на могилу, в которой, как оказалось, покоились скончавшиеся часы. РАЗБИТЫ ВДРЕБЕЗГИ.

Вчера вечером наши гости повели нас в ресторан с двумя мишленовскими звездами — «Карре де Фейан». Мы начали с розового шампанского и белой спаржи. Потом я ела рассыпчатое тюрбо[102] с тонким слоем икры. Черно-белые тона навели на мысль о шикарном свадебном пироге, но это блюдо имело нежный привкус моря, масла и сливок. Это та самая кухня, которая заставила Джулию Чайлд[103] влюбиться во Францию.

Алессандро дотащил Луку, упиравшегося всю дорогу, до Лионского вокзала, чтобы посадить на поезд, который доставит его во французский спортивный лагерь. В зале, отведенном для отправлявшихся в лагерь, Алессандро случайно услышал, как другой отец что-то сказал своему сыну по-итальянски. Но Лука не позволил познакомиться. «Я думаю, он меня стесняется», — мрачно сказал мне Алессандро. Ты думаешь?

Мы только что побывали в ювелирной мастерской «Коммелен», в которой в 1880 году начали вручную изготовлять брелоки. Хотя в этом магазине не торгуют в розницу, там приветствуют посетителей. Мы следили за тем, как мастер создает изысканные эмалевые квадратики, из которых в один прекрасный день получится шахматная доска. Я поддалась соблазну и купила браслеты с брелоками в виде крошечной Эйфелевой башни для Анны и моих двух племянниц.

В Париже такая жара, что белые стены здания напротив окон моего кабинета мерцают и слегка не в фокусе, как будто этот дом находится на острове в Эгейском море. У нас нет кондиционера, да и лифт сломан. Вчера рабочие, угробившие лифт, разбили одно из окон с цветными стеклами на лестнице. Впервые я подумала об отъезде из Парижа без грусти.

Анна годами мечтала о том, как у нее будет пять детей и она поселится в пригороде в новеньком минифургоне. Упоминая об этом, она всякий раз начинает просить у нас младшего братика или сестричку. Сейчас у нас гостит семья, в которой трое детей в возрасте двух, шести и восьми лет. Анна только что сказала мне, что у нее никогда не будет детей.

Один из наших гостей, Дамиано, — шестилетний мальчик с синдромом Дауна. Он завоевал сердце Алессандро. На улице Дамиано крепко держится за руку Алессандро. Когда нужно подняться по лестнице, он с сияющей улыбкой протягивает руки, как будто он подсолнух, а Алессандро — солнце. И мой муж каждый раз тает и берет его на руки.

Лука только что звонил из лагеря во Французских Альпах. В трубке был страшный треск, и он сказал, что видел Лэнса Армстронга![104] По крайней мере, он так думает. Плохо слышно, и такое жужжание, что кажется, будто велосипеды с головокружительной скоростью несутся с гор. Или потревожили осиное гнездо.

Когда я вышла сегодня на пробежку, сияло солнце. Едва я закрыла дверь, вернувшись домой, как начался дождь. Из моего кабинета видно, как он струится по серым крышам, поливая несчастных пешеходов, и белыми брызгами отскакивает от асфальта.

Мы с Алессандро «пасем» Дамиано и его братьев, пока их родители осматривают достопримечательности. Дамиано застал нас, когда мы обнимались, и ему это понравилось. С проказливой улыбкой он все время искал Алессандро и тащил его за руку ко мне — чтобы Алессандро мог обнять меня и поцеловать. После этого Дамиано забирался ко мне на колени и проделывал то же самое. Это был очень счастливый день.

Вчера вечером мы сидели в кафе и наблюдали за джентльменом, которому было за восемьдесят. Он спросил одну молодую женщину, не работает ли она в аптеке через дорогу. Потом вынул презерватив и спросил, сколько они стоят в ее аптеке. Увидев, что все вокруг улыбаются, он усмехнулся (и даже как бы подкрутил усы) и сказал: «Эти штуки дорожают с каждым днем! Я буду ходить в ее аптеку, если они там такие дешевые, как она говорит».

Лука звонил из французского спортивного лагеря, который, судя по всему, гораздо, гораздо лучше итальянского. Во-первых, там есть девочки. Французские девочки. Разве этот очевидный факт не приходил ему в голову, когда он отравлял нам жизнь, заявляя, что ни за что не поедет и мы не сможем его заставить?

Сегодня дождливо, прохладно и ветрено. Небо серебристо-серое, как шелковые юбки викторианской леди, которая давно овдовела, но все еще горюет.

Я буду скучать по французским супермаркетам. Вот вещи, которые я обожаю: свежее гаспаччо и огуречные супы (находятся по соседству с апельсиновым соком), куриный бульон в муслиновых пакетиках и разделанные розовые креветки.

Вчера я устроила маленькую вечеринку для своих французских читателей. Мы пили розовое шампанское с красной смородиной, ели розовое домашнее печенье и беседовали о книгах, детях и Париже. И Анна вежливо болтала с моими гостями! Она даже не читала, хотя книга о Гарри Поттере все время была спрятана у нее за спиной.

Несколько лет назад одна моя подруга пригласила меня к себе домой, чтобы я встретилась с ее подругой Розой, университетским преподавателем. Она проходила лечение от рака яичников, читала мои романы и хотела со мной встретиться. Мне хорошо знакомо это явление: люди, которые гордятся тем, что осилили более тысячи страниц «Бесконечной шутки» Дэвида Фостера Уоллиса,[105] обращаются к любовным романам, когда больше не могут вынести больничный запах хлорки, тиканье медицинских приборов и плохие новости.

Итак, я собралась с духом для встречи с исхудавшей и изнуренной онкологической больной. Ничего подобного! Роза сидела во главе стола, розовая и кругленькая, в огромном платиновом парике с прической а-ля Мэрилин Монро, и хохотала до слез. Позже я узнала, что ее собственные волосы черные, коротко подстриженные и выбеленные на концах, так что она похожа на облетевший одуванчик. Но ей нравилось время от времени носить парик а-ля Мэрилин, потому что, как она объяснила, невозможно жалеть женщину, у которой стилизованные локоны 1950-х. Во всяком случае, высказывать сочувствие по поводу ее диагноза.

Я влюбилась в парик Розы и в ее смех — эти внешние признаки поразительного мужества. Мы стали лучшими друзьями — со всей иронией, которую подразумевает этот термин. Время от времени доктора, лечившие Розу, поднимали шум по поводу того, что химиотерапия уже не помогает. Тогда они пробовали другое средство. И все это время она преподавала, переводила поэзию и путешествовала по Латинской Америке, где открывала новых поэтов. Однажды она позвонила мне с вершины горы в Перу. «Здесь так красиво, — сказала она. — Тебе нужно сюда приехать, пока ты не умерла».

Роза не боялась произнести эти слова. Она знала совершенно точно, что ее время ограничено — хотя, конечно, ей не хотелось умирать. Она любила Доминиканскую Республику, и однажды мы с ней полетели на курорт только вдвоем. На следующий год мы снова отправились на этот остров, но на другой курорт, который она нашла в Интернете. Он назывался «Рай».

Притязания этого «Рая» быть раем на земле были несколько преувеличены (присутствие шикарных проституток явно не вписывалось в такое определение), но мы чудесно проводили там время. Мы плавали с дельфинами, которые не проявляли к нам никакого интереса, но были пленительны, как самые красивые люди на нью-йоркской вечеринке с коктейлями. Нам делали массаж в маленьком саду, окруженном стеной из цветущих деревьев, и мы гуляли в сумерках по пляжу. Мы пили коктейль «Маргарита», и Роза читала мне стихи на испанском, на котором я не говорю. Она также рекомендовала мне латиноамериканских романистов и поэтов, и я всегда обещала их прочесть, но никогда не читала.

Даже тогда, спустя годы борьбы с раком, она была харизматична, красива и полна очарования. «Я думаю, что тот официант влюблен в меня без памяти», — говорила Роза. И она была права насчет него и насчет нашего таксиста. Доминиканцы смотрели мимо меня, высокой, бледной и скучной, но их глаза загорались, когда они видели Розу. В ней бурлила жизнь, ее кожа была свежей и блестящей, и она сыпала испанскими словами. Они понятия не имели, что она умирает.

Но мы обе знали, что путешествие в «Рай» будет нашей последней совместной поездкой. Роза приехала повидать нас в Нью-Джерси в июне, перед нашим отъездом во Францию. У нее была любящая душа, и она ни разу не заикнулась о моем оптимистическом прогнозе, так отличавшемся от ее диагноза. Она ни слова не сказала о том, что доктора отмахнулись от моего рака и отпустили жить в Париж, в то время как не могли совладать с ее болезнью. Мы говорили о том, как странно, что у нас двоих — и у моей матери — диагностировали рак. Это было похоже на азартную игру, но плохая карта выпадала с ужасающей регулярностью.

К этому времени Роза решила отказаться от дальнейшего лечения и вместо этого путешествовала по хосписам с таким же сосредоточенным интересом, с каким исследовала курорты Доминиканской Республики. Я знала, что это ее решение, но чувствовала себя эгоисткой. Мне удалось удержаться от просьбы пересмотреть это решение, но я пригласила ее приехать к нам в гости.

Роза покачала головой. «Я позвоню, — сказала она мне, — когда тебе нужно будет приехать». Ее звонок с просьбой прилететь в Штаты раздался раньше, чем я ожидала, — всего через несколько месяцев, осенью.

Моя мама была поразительно мужественна в конце — правда, ее одурманивали болеутоляющими средствами. Она была словно пьяной в стельку: говорила, что по ее одеялу скачут галопом лошади и зацепляют за пальцы ног. Однажды вечером я дала ей телефон, чтобы она могла поговорить с моей сестрой, находившейся далеко, в Нью-Джерси. «Почему ты припарковала свою машину в конце моей подъездной аллеи и не выходишь из нее?» — спросила мама. Ее последние дни были полны вымысла; как-то раз она сказала, что любимый брат, который умер восемь лет назад, ждет ее в холле.

В подобной ситуации плачут по себе. «У меня хорошая смерть», — объявила она за несколько дней до того, как перестала говорить.

Но Роза… У Розы не было хорошей смерти. Случилось так, что в тот первый день, когда я прибыла в хоспис, ей дали какое-то сильное средство, и она сообщила мне, хихикая, что вокруг моей головы танцуют крошечные синие бабочки. Но побочные эффекты были даже хуже боли — никаких бабочек, никаких скачущих лошадей… Только ясное сознание того, что смерть придет после мучительных дней или часов. Последнее, что сказала мне моя мама, — это что у меня красивая улыбка. Я не уверена, что в ту минуту она точно знала, кто я такая, но я была так счастлива, что подарила ей улыбку. Последнее, что сказала мне Роза, было «прощай».

С трудом сдерживая слезы, я выразила надежду, что она будет ждать меня на другой стороне того моста, который ей предстоит перейти. «Ты меня слышишь, Роза?» — спросила я. По ее лицу текли слезы. Она любила Анну и Луку почти так же сильно, как мы с Алессандро, и я заставила ее пообещать, что она встретит там моих детей, если по какой-то ужасной случайности они уйдут раньше меня. А потом больше нечего было сказать, и я начала плакать в коридоре хосписа и проплакала всю дорогу в такси к аэропорту.

Роза умерла через несколько дней, попрощавшись со всеми, приведя в порядок дела и пристроив свою кошку.

Прошло немного времени, и уже в Париже я получила бандероль. Она была от Розы — последний знак ее любви и внимания. Я не сразу собралась с силами, чтобы вскрыть пакет: мысль о том, что это последнее письмо, последний подарок, была невыносима. Я думала, что она прислала один из тех латиноамериканских романов, которые я всегда обещала прочесть. Но это был «Аустерлиц» В. Г. Зебальда — роман о горе и памяти, о стремлении помнить и стремлении забыть.

Я провела этот год в Раю — правда, без дельфинов, пляжей и горных вершин. Гуляя по улицам Парижа, я часто думала о Розе — о ее локонах Мэрилин, ее заразительном смехе, ее бесстрашном «пока ты не умерла», — и я скучала по ней.

Стимулом к тому, чтобы уехать в Париж, продать дом и машины и просто улететь, были смерть моей матери и моя собственная схватка с раком. Но неизвестно, осуществила бы я эту идею, если бы не уроки, полученные от Розы.

И потому эта книга — мой телефонный звонок. Не с вершины горы и даже не с верхушки Эйфелевой башни: слово «здесь» условно.

Здесь так красиво. Тебе нужно приехать, пока ты не умерла.

Сегодня утром Анна небрежно сказала: «Я сама приготовлю завтрак». После она сообщила, что вымыла свою тарелку и стакан. Когда я спросила, не хочет ли она, чтобы я наполнила ванну, моя дочь ответила: «Нет, я это сделаю сама». Это было все равно что смотреть фильм об Элоизе, которая вдруг перепрыгнула через десять лет — фильм восхитительный и одновременно ужасный. Впрочем, Элоиза ужасна в любом возрасте.

Вчера мы отправились на огромный блошиный рынок Клиньянкур в поисках какой-нибудь вещи, которая напоминала бы нам о Париже. Мы бродили, рассматривая старинные вещи, пока не наткнулись на магазин, где продаются канделябры, которые нужно сделать самим. Вы выбираете основание, а потом добавляете разноцветные фрукты из богемского хрусталя. Там висели образцы, наглядно демонстрировавшие, что следует ограничивать себя в выборе цвета: скажем, красный с золотым, или синий с фиолетовым. Мы начали с медного основания, а потом добавили фиолетовые и золотые груши, сверкающие гроздья винограда, яблоки из янтаря и нити хрусталя. Вышло безумно красиво.

У Луки в лагере появился лучший друг — мальчик, который, судя по описанию, настоящая карикатура на эмоционального француза. «Он потерял голову из-за одной девочки, — рассказывал Лука. — И я вроде бы тоже. Думаю, она на меня поглядывает. Но я сказал ему, что отойду в сторону». Закулисная разрядка международной напряженности — на подростковом уровне.

Анна трудится над восьмой главой романа, который пишет. Это история о несносных детях и сбежавшей свинке. Недавно она ввела нового персонажа — французскую сиротку по имени Люсиль, сплошные оборочки. Сегодня она придумала главу, в которой будет воспоминание о том, как мама Люсиль читала ей вслух. «Слишком грустно», — возразила я. «Мама, это же роман! — воскликнула Анна. — Нужно, чтобы немножко поплакали».

Наш последний вечер в Париже… Флоран предложил, чтобы мы пообедали в одном из его любимых ресторанов, чтобы отпраздновать таким образом наш год в Париже. Очевидно, у них с Полин там было свидание — после лимонного торта. «Ле Бистро дю Пентр» оказалось старомодным французским бистро на авеню Ледрю-Роллен — маленьким, в стиле модерн. Там не бывает туристов — одни парижане. Я ела гаспаччо, затем нежную пикшу под горчичным соусом с молодым картофелем, о которой думала всю дорогу домой. Это было великолепное прощание со сказочным годом.

Возвращаясь на машине во Флоренцию, мы заночевали в Боне, красивом городе с крепостными стенами в Бургундии. На ужин Лука ел эскарго, и запах был такой восхитительный, что Анна тоже попросила порцию. Я заглянула в меню и сказала: «Анна, смотри, у них есть мороженое!» Но она заныла: «Я не хочу мороженого. Я хочу улиток!» Мы заказали еще эскарго, а также шампанского (без апельсинового сока) по случаю того, что год в Париже сотворил чудо с нашими детьми. Назавтра мы перешли из высокого (Бон, Франция) к низкому (Павия, Италия). Никакого роскошного четырехзвездочного отеля — мы смогли найти только номер в захудалой гостинице, с дырявыми полотенцами (я впервые видела такое!). И никаких улиток — мы ужинали в «Грилландии», где был испанский вечер. Там были грудастые ложноиспанские танцовщицы и рисовый суп из пакета. Даже Анна признала, что скучает по Парижу.

Перед тем, как покинуть Павию, мы потащили наших упиравшихся детей посмотреть гробницу Святого Августина. После этого нам предстояли три часа пути во Флоренцию, к Марине и Мило. Вчера вечером Марина сказала по телефону, чтобы мы не ожидали увидеть похудевшего Мило, потому что во Флоренции слишком жарко, чтобы мучить собаку диетой. Кое-что в этом мире остается неизменным.

Когда я пишу роман, то самая лучшая минута — это напечатать слово «Конец», потому что к этому времени я отчаянно хочу закончить. Обычно я не успеваю к сроку — нечесаная, вымотанная и раздражительная. И тем не менее мне не хочется печатать последнюю страницу «Парижа в любви». Обозначив эти последние слова на бумаге, я как бы ставлю точку в приключении, а мне бы не хотелось, чтобы оно ушло в прошлое. И не имеет значения, что я пишу это эссе, когда мы уже почти год живем в Нью-Йорке. Конечно, когда мы жили на улице Консерватории, время тоже утекало сквозь пальцы. У нас с Алессандро была служба, на которую мы должны были вернуться, но нам негде было жить. Мы продали наш дом и машины, планируя купить новую квартиру… когда-нибудь.

После Рождества мы оба с ужасом осознали, что время пришло. Два очень милых риелтора, Куртис и Уильям, договорились о том, чтобы мы посмотрели несколько квартир. К их ужасу, мы решили отвести на поиски квартиры ровно три дня. Мы прилетели в пятницу в феврале, а к пяти часам уже осматривали квартиры в том особом состоянии волнения, когда собираешься купить что-то стоимостью примерно с маленький полинезийский остров. Может быть, даже такой, на котором есть пара деревушек. Хотя нас измучила задержка рейса, мы все-таки были в силах понять, что первая квартира, которую мы видели, — единственная в подходящем районе, размер и цена которой нас устраивают. К тому же в ней имеются длинные встроенные книжные полки. Тем не менее мы покорно потратили остаток уик-энда на то, чтобы носиться по Бродвею в снегопад, врываясь в гостиные незнакомцев. Но нам ничего не понравилось после той, первой. И книжные полки не шли ни в какое сравнение. В понедельник утром мы пришли к нашим риелторам и назвали свою цену за ту квартиру. Это был какой-то сюр: наш заклад был так огромен, что это напоминало деньги в игре «Монополия».

А на следующее утро мы узнали, что наше предложение принято.

Но нам еще нужно было получить согласие кооператива. В Нью-Йорке большинство людей на самом деле покупает не квартиру, а пай в кооперативе. И прежде чем члены правления кооператива сочтут тебя достойным жить в их священных стенах, они имеют право ознакомиться со всеми твоими финансовыми отчетами (причем когда я говорю «со всеми», то имею в виду и свою первую службу, когда я подрабатывала официанткой в кафе). Кроме того, вы должны пройти личное собеседование с правлением, а также ваши дети и ваша собака — если она у вас имеется. Мы снова прилетели из Парижа в мае на собеседование с правлением, зная, что результат непредсказуем: когда мы прибыли, Уильям и Куртис были немного расстроены, так как в то самое утро правление кооператива по необъяснимым причинам отказало другому их клиенту. Уже перед самой дверью они дали нам последний совет: не выкладывать личные детали, о которых нас не спрашивают, поскольку что угодно может вызвать чью-то неприязнь. Было очевидно, что предрассудки и личное предубеждение могут повлиять на решение. Мы надеялись, что среди членов правления нет таких, кто ненавидит авторов любовных романов. Или профессоров литературы. Выпускников Йельского университета! Итальянцев! Список был бесконечен.

Здесь я должна добавить: единственное, что пугало меня еще больше, чем правление кооператива, — это нашествие клопов в Нью-Йорке. Даже в Париже мы слышали, что город просто кишит ими. К счастью, у меня не осталось опасений относительно этой конкретной квартиры, потому что, позволив правлению кооператива копаться в наших финансовых делах, требовать многочисленные личные рекомендации и даже проводить собеседование с нашими детьми по скайпу, взамен мы попросили только одно: дать право нашему адвокату ознакомиться с протоколами заседаний правления кооператива за несколько десятилетий — в поисках этого слова, вызывающего панику: клопы. Оно не было обнаружено.

На допросе с пристрастием мы уже ответили на несколько вопросов (например, должна ли я возвращать издателю аванс, если одна из моих книг не пользуется успехом — ответ отрицательный), когда у меня появилась робкая надежда. Все улыбались. Они заговорили о вечеринках в каникулы. Потом председатель правления кооператива подался вперед и сказал:

— В этом вопросе нет ничего личного, но боюсь, что мне придется вас спросить, не было ли у вас контакта с клопами.

Алессандро рассмеялся и объяснил, что я их смертельно боюсь, и единственное, что могло бы заставить нас отказаться от такой прекрасной квартиры — это клопы. В эту минуту в разговор вмешался пожилой джентльмен:

— О, вам нечего бояться: в прошлом году они у меня были. — А надо сказать, что собеседование проходило как раз в его квартире. Головы всех сидящих за столом повернулись в его сторону. Он кивнул на дверь. — Они приехали в чемодане, который по ошибке попал в Боливию, — бодрым тоном продолжал пожилой джентльмен. — Мы все поняли, когда укусили нашего друга, ночевавшего в комнате для гостей, — и сразу же приняли меры.

Алессандро сильно пнул меня под столом (супружеский вариант слов «не кричи»), но я была в шоке, так что не отреагировала. Я думала о том, что эта квартира находится прямо под той, которую мы только что купили.

— Как давно, вы говорите, это случилось? — осведомился председатель кооператива с удивительным, на мой взгляд, самообладанием.

Я слегка оправилась от паники, только когда они перешли на другую тему, заговорив о субъекте, живущем в этом доме. По-видимому, он не всегда принимает свои лекарства. Правление уведомило нас, что иногда он ведет себя неадекватно.

— Он бывает довольно резок с детьми, — сказал один член правления, — и они могут подумать, будто он на них нападает. Однако на самом деле он не агрессивен.

— Это наш подопечный, наша общая забота, — заметил другой.

— Он никогда не нападал на моих детей, — сообщил третий.

— Тогда вам повезло, — отрезал первый член правления.

Пошатываясь, мы вышли на заснеженную улицу и прошли один квартал, прежде чем я остановилась позвонить нашим риелторам. Я лепетала о клопах и о психах, которые не принимают лекарства. В конце концов Алессандро удалось оторвать меня от телефона (к этому времени Куртис уже перечислял агентства, уничтожающие паразитов, — причем они гарантировали полное уничтожение) и увести в ресторан. Когда я сидела с бокалом вина в руке, мой муж заметил, что одной особе не следовало перебираться в Нью-Йорк, если на самом деле она хочет жить в тихом пригороде, где нет паразитов. Мы переезжаем в этот город именно затем, чтобы никогда больше не вести разговоры о борьбе с сорняками и об изменении цен на бензин. У нас будут другие, более захватывающие темы для обсуждения, а именно: клопы и шизофреники.

Я не сразу, но все-таки поняла, что он хочет сказать.

Нью-Йорк будет приключением, тогда как Нью-Джерси было нашим существованием. Как выяснилось, в нашей квартире действительно не было клопов, и мы познакомились со многими, если не со всеми, жильцами нашего дома — причем так и не опознали личность, которая, возможно, не принимала свои лекарства.

За прошедший год много чего случилось. Я обнаружила магазин, где продают восхитительный шоколад — в пол-квартале от нашей квартиры. На платформе метро меня весьма вежливо спросили, не стоят ли у меня за спиной черти. Клопов не было, зато я пережила три нашествия вшей, которые милостиво ограничились младшими членами семьи. Я использовала свои cocottes для приготовления шоколадных тортов и надевала черные сапоги на заседания кафедры. Анне очень нравится Нью-Йорк, а Лука (который теперь говорит, что поедет учиться во французский колледж) постоянно твердит, что ненавидит его. Хотя дети поменялись ролями, наша родная, до боли знакомая оппозиция всегда с нами.

«Париж в любви» — книга о необычайно радостном годе, который я теперь вижу сквозь розовую дымку шоколада и дамского белья. Но радость проистекала не от одного лишь шоколада. В окружении людей, говоривших на другом языке, члены нашей семьи начали беседовать друг с другом. Мы сплотились в очень маленькое племя (численностью четыре человека) и ели вместе, ссорились из-за пустяков и веселились вместе. Мы научились тратить наши минуты впустую — вместе.

А потом мы захватили этот урок с собой в Штаты.

Многие люди сыграли роль в том, чтобы «Париж в любви» был издан. Кэрри Ферон первая сказала мне, что из наших приключений в Париже нужно сделать книгу. Замечательный кулинарный блог «К столу» опубликовал раннюю версию эссе о Рождестве. Мой неистовый, изумительный агент, Ким Уизерспун, боролась за этот проект, а мой блестящий издатель, Сьюзен Кэмил, сразу же поняла его, нашла для него место в плане и благодаря своему абсолютному слуху оценила и забавные, и печальные моменты. Энн Коннел тщательно вычитала каждое слово и бесконечно улучшила текст. Мне повезло, что много замечательных людей в «Рэндом-хаус» посвятили так много времени публикации этих мемуаров. Я выражаю всем вам глубокую благодарность. И, наконец, мне бы хотелось поблагодарить друзей и читателей, которые просили рассказать им побольше о Париже: ваш энтузиазм научил меня писать по-новому.

Парижская жизнь (фр.). Здесь и далее примеч. перев.

Образ жизни (лат.).

Радость жизни (фр.).

В магазинах «Доброй воли» можно купить подержанные вещи по чисто символическим ценам. Эти вещи жертвует население, а выручка идет на благотворительные цели.

Это грушевое дерево широко распространено в Северной Америке и используется только как декоративное.

Редактор «Нью-Йорк таймс», заведующий отделом кроссвордов.

Трудно (фр.).

Американский фильм.

Американский музыкальный фильм 1952 года с участием Джина Келли.

Странно, удивительно (лат.).

Мамы (ит.).

Песня французского рок-певца Джонни Холлидея.

Парикмахер (фр.).

Нет (фр.).

Мать (фр.).

Пиратский капитан Джеймс Крюк — персонаж повести английского писателя Д. Барри (1860–1937) «Питер Пэн и Венди», опубликованной в 1911 году.

Меню (фр.).

Froot Loops (англ.) — сухой завтрак в виде разноцветных колечек.

Название американского фильма.

Очень сладкие белые воздушные пастилки, похожие на зефир.

Brasserie Lipp (фр.) — кафе, которое в 1958 году было награждено орденом Почетного легиона как лучший литературный салон Парижа. Открылось в 1880 году на бульваре Сен-Жермен.

Женский журнал о шитье.

Канадский поэт, певец и автор песен.

Какой ужас! (фр.)

Гастрономический (фр.).

La rue Vieille-du-Temple (фр.) — улица в самом центре Парижа.

Серия книг американского карикатуриста и детского писателя Джеффа Кинни.

Harrods (англ.) — один из самых дорогих и фешенебельных универсальных магазинов Лондона.

Пудинг с изюмом.

Фруктовое или ягодное пюре со взбитыми сливками.

Fortnum & Mason (англ.) — универсальный магазин в Лондоне, основанный в 1707 году. Рассчитан на богатых покупателей.

Жидкий заварной крем.

Горячий жареный пирожок с начинкой из мяса, почек, картофеля и капусты.

«Коты-аристократы» — музыкальный фильм студии Диснея.

«Золотой берег» (фр.) — департамент на востоке Франции.

Святой Защитник (фр.).

Американское кулинарное телешоу известного британского повара Гордона Рэмзи.

Редкая наследственная болезнь мозга, ведущая к слабоумию.

Мэйо — семья выдающихся врачей (начало XIX в. — конец 60-х ХХ в.). Основали клинику, носящую их имя, в Рочестере (штат Миннесота).

Синий час (фр.).

Я тебя люблю (ит.).

De Bouche à Oreille — «Понаслышке» (фр.).

Инфекционное заболевание, которое передается через клещей.

В искусстве готики большое круглое окно кафедрального собора. Рисунок его переплета и цветные стекла витражей придают окну сходство с розой.

Меня (фр.).

Жираф (фр.).

Говядина по-бургундски (фр.).

Закуска из нутового пюре.

Магазин по продаже сыров (фр.).

Французская фирма, один из ведущих производителей чугунной эмалированной и керамической посуды.

Булочная (фр.).

Французский апельсиновый ликер.

Широкая сеть универсальных магазинов, где цены на товары ниже, чем в обычных магазинах.

Травяной чай (фр.).

Лазанья с баклажанами (фр.).

Знаменитый американский повар, ресторатор и телеведущий.

Скрудж — персонаж повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе», опубликованной в 1843 году.

Детей (фр.).

Silent Night (англ.) — известный рождественский гимн.

Tout à Loisirs (фр.) — «Все для отдыха».

Grand Marnier (фр.) — ликер на основе коньяка, в который добавляется апельсиновая эссенция.

В подвальных помещениях магазина «Файлин» в Бостоне каждый день проходит распродажа уцененных товаров из магазинов «Нейман-Маркус» и «Братья Брукс».

Каравеллы Христофора Колумба.

Действующие лица из фильма «Звуки музыки».

Американский писатель-юморист.

Пол Ревир (1735–1818) — герой войны за независимость. Он проскакал по поселкам, предупреждая колонистов о приближении английских солдат, собиравшихся арестовать американских повстанцев и захватить военные склады.

Английское слово «gay» имеет основное значение «веселый».

Шпионка из британского телесериала 1960-х «Мстители».

Le Bon Marché (фр.) — один из наиболее известных торговых центров Парижа.

La Défence du Foyer (фр.) — «Защита очага».

Известная британская детская писательница.

Низшее офицерское звание в сухопутных войсках.

Printemps (фр.) — «Весна», крупный магазин, открывшийся в Париже в 1874 году.

Шик (фр.).

Книга Ирмы С. Ромбауэр, опубликованная в 1931 году.

Это я (фр.).

Пасхальный Кролик, согласно легенде, приносит детям пасхальные подарки.

Естественно (фр.).

Гриффиндор и Слизерин — факультеты школы чародеев Хогвартс в книгах о Гарри Поттере.

«Анна зеленых шпилей» — фильм студии «Дисней».

Тото — собака, принадлежавшая девочке Дороти из книги «Волшебник из страны Оз» Л. Ф. Баума, опубликованной в 1900 году.

Женщина-сыщик, героиня детских книг, написанных несколькими авторами под псевдонимом Кэролайн Кин.

Героиня одноименного американского фильма, которая предстает то в мужском, то в женском обличье.

Детский мультфильм 1984 года.

Экзотические и восточные продукты (фр.).

L'Hôtel Peyris Opéra (фр.) — трехзвездочный отель в девятом округе Парижа.

Название этой главы «Of Rice and Men» как бы рифмуется с названием известной повести Джона Стейнбека «Of Mice and Men», опубликованной в 1937 году («О мышах и людях»).

Автор поваренных книг. Был шеф-поваром в двух известных американских ресторанах «Оливето» и «Chez Panisse».

Опрос (ит.).

Фирменное название французского апельсинового ликера.

Активистка движения за права женщин. Автор книги «Загадка женщины».

С днем рождения (ит.).

Антуан Бурдель (1861–1929) — скульптор, и этот музей был его домом и ателье.

Фрукты (фр.).

Вакханка (фр.).

Ошибка произошла оттого, что слова «грех» и «рыбная ловля» пишутся по-французски почти одинаково.

Американская рок-группа — первые исполнители панк-рока.

«Девять часов» (фр.).

The White Stripes — американская рок-группа.

Ничего (ит.).

Ночной клуб в Лондоне, который считается местом рождения готической субкультуры.

Крупная рыба из отряда камбалообразных.

Профессиональный повар, автор поваренных книг; также обучала кулинарному искусству по телевидению.

Легендарный велогонщик.

Дэвид Фостер Уоллис (1962–2008) — американский писатель, прославившийся своим романом «Бесконечная шутка» (1996).