Два брата пошли вместе путешествовать. В полдень они легли отдохнуть в лесу. Когда они проснулись, то увидали — подле них лежит камень и на камне что-то написано. Они стали разбирать и прочли:

Ассирийский царь Асархадон завоевал царство царя Лаилиэ, разорил и сжег все города, жителей всех перегнал в свою землю, воинов перебил, самого же царя Лаилиэ посадил в клетку.

Лежа ночью на своей постели, царь Асархадон думал о том, как казнить Лаилиэ, когда вдруг услыхал подле себя шорох и, открыв глаза, увидал старца с длинной седой бородой и кроткими глазами.

— Ты хочешь казнить Лаилиэ? — спросил старец.

— Да, — отвечал царь. — Я только не придумал, какой казнью казнить его.

— Да ведь Лаилиэ это ты, — сказал старец.

— Это неправда, — сказал царь, — я — я, а Лаилиэ — Лаилиэ.

— Ты и Лаилиэ — одно, — сказал старец. — Тебе только кажется, что ты не Лаилиэ и Лаилиэ не ты.

— Как — кажется? — сказал царь. — Я вот лежу на мягком ложе, вокруг меня покорные мне рабы и рабыни, и завтра я буду так же, как сегодня, пировать с моими друзьями, а Лаилиэ, как птица, сидит в клетке и завтра будет с высунутым языком сидеть на колу и корчиться до тех пор, пока не издохнет и тело его не будет разорвано псами.

— Ты не можешь уничтожить его жизнь, — сказал старец.

— А как же те четырнадцать тысяч воинов, которых я убил и из тел которых я сложил курган? — сказал царь. — Я жив, а их нет; стало быть, я могу уничтожить жизнь.

— Почему ты знаешь, что их нет?

— Потому что я не вижу их. Главное же то, что они мучались, а я нет, им было дурно, а мне хорошо.

— И это тебе кажется. Ты мучал сам себя, а не их.

— Не понимаю, — сказал царь.

— Хочешь понять?

— Хочу.

— Подойди сюда, — сказал старец, указывая царю на купель, полную водой.

Царь встал и подошел к купели.

— Разденься и войди в купель.

Асархадон сделал то, что велел ему старец.

— Теперь, как только я начну лить на тебя эту воду, — сказал старец, зачерпнув воды в кружку, — окунись с головой.

Старец нагнул кружку над головой царя, и царь окунулся.

И только что царь Асархадон окунулся, он почувствовал себя уже не Асархадоном, а другим человеком. И вот, чувствуя себя этим другим человеком, он видит себя лежащим на богатой постели рядом с красавицей женщиной. Он никогда не видал этой женщины, но он знает, что это жена его. Женщина эта приподнимается и говорит ему: «Дорогой мой супруг Лаилиэ, ты устал от трудов вчерашнего дня и потому спал дольше обыкновенного, но я берегла твой покой и не будила тебя. Теперь же князья ожидают тебя в большой палате. Одевайся и выходи к ним».

И Асархадон, понимая из этих слов, что он — Лаилиэ, и не только не удивляясь этому, но удивляясь тому, что он до сих пор не знал этого, встает, одевается и идет в большую палату, где князья ожидают его.

Князья земным поклоном встречают своего царя Лаилиэ, потом встают и по его приказу садятся перед ним, и старший из князей начинает говорить о том, что нельзя долее терпеть всех оскорблений злого царя Асархадона и надо идти войной против него. Но Лаилиэ не соглашается с ним, а велит послать послов к Асархадону, чтобы усовестить его, и отпускает князей. После этого он назначает почтенных люден послами и внушает им подробно то, что они должны передать царю Асархадону.

Окончив эти дела, Асархадон, чувствуя себя Лаилиэм, выезжает в горы на охоту за дикими ослами. Охота удачна. Он сам убивает двух ослов и, возвратившись домой, пирует с своими друзьями, глядя на пляску невольниц.

На другой день, по обыкновению, он выходит на двор, где ожидают его просители, подсудимые и тяжущиеся, и решает представляемые ему дела. Окончив эти дела, он едет опять на любимую свою забаву — охоту. И в этот день ему удается самому убить старую львицу и захватить ее двух львят. После охоты он опять пирует с своими друзьями, забавляясь музыкой и пляской, а ночь проводит с любимой женой своей.

Так живет он дни и недели, ожидая возвращения послов, отправленных к тому царю Асархадону, которым он был прежде. Послы возвращаются только через месяц и возвращаются с отрезанными носами и ушами.

Царь Асархадон велит сказать Лаилиэ, что то, что сделано с его послами, будет сделано и с ним, если он сейчас же не пришлет назначенную дань серебра, золота и кипарисового дерева и не приедет сам на поклон к нему.

Лаилиэ, бывший прежде Асархадоном, опять собирает князей и советуется с ними о том, что надо делать. Все в один голос говорят, что надо, не дожидаясь нападения Асархадона, идти на него войною. Царь соглашается и, становясь во главе войска, идет в поход. Поход продолжается 7 дней. Каждый день царь объезжает войска и возбуждает мужество своих воинов. На 8-й день его войска сходятся с войсками Асархадона в широкой долине на берегу реки. Войска Лаилиэ храбро дерутся, но Лаилиэ, бывший прежде Асархадоном, видит, что враги, как муравьи, сбегаются с гор, затопляют долину и одолевают его войска, и бросается на своей колеснице в середину битвы, колет и рубит врагов. Но воинов Лаилиэ сотни, а Асархадона тысячи, и Лаилиэ чувствует, что он ранен и что его берут в плен.

Девять дней он с другими пленниками идет связанный среди воинов Асархадона. На 10-й день его приводят в Ниневию и сажают в клетку.

Лаилиэ страдает не столько от голода и раны, сколько от стыда и бессильной злобы. Он чувствует себя бессильным отплатить врагу за все зло, которое он терпит. Одно, что он может, это то, чтобы не доставить своим врагам радости видеть его страдания, и он твердо решил мужественно, без ропота, переносить все то, что с ним будет.

20 дней сидит он в клетке, ожидая казни. Он видит, как проводят на казнь его родных и друзей, слышит стоны казнимых, которым одним отрубают руки и ноги, с других с живых сдирают кожу, и не выказывает ни беспокойства, ни жалости, ни страха. Видит, как евнухи ведут связанную любимую жену его. Он знает, что ее ведут в рабыни к Асархадону. И он переносит и это без жалобы.

Но вот два палача отпирают клетку и, затянув ему ремнем руки за спиной, подводят его к залитому кровью месту казней. Лаилиэ видит острый окровавленный кол, с которого только что сорвали тело умершего на нем друга Лаилиэ, и догадывается, что кол этот освободили для его казни.

С него снимают одежду. Лаилиэ ужасается на худобу своего когда-то сильного красивого тела. Два палача подхватывают это тело за худые ляжки, поднимают и хотят опустить на кол.

— Сейчас смерть, уничтожение, — думает Лаилиэ и, забывая свое решение выдержать мужественно спокойствие до конца, рыдая, молит о пощаде. Но никто не слушает его.

— Да это не может быть, — думает он, — я, верно, сплю. Это он. — И он делает усилие, чтобы проснуться. — Ведь я не Лаилиэ, я Асархадон, — думает он.

— Ты и Лаилиэ, ты и Асархадон, — слышит он какой-то голос и чувствует, что казнь начинается. Он вскрикивает и в то же мгновение высовывает голову из купели. Старец стоит над ним, выливая ему на голову последнюю воду из кружки.

— О, как ужасно мучался я! И как долго! — говорит Асархадон.

— Как долго? — говорит старец. — Ты только что окунул голову и тотчас опять высунул ее; видишь, вода из кружки еще не вся вылилась. Понял ли ты теперь?

Асархадон ничего не отвечает и только с ужасом глядит на старца.

— Понял ли ты теперь, — продолжает старец, — что Лаилиэ — это ты, и те воины, которых ты предал смерти, — ты же. И не только воины, но и те звери, которых ты убивал на охоте и пожирал на своих пирах, были ты же. Ты думал, что жизнь только в тебе, но я сдернул с тебя покрывало обмана, и ты увидал, что, делая зло другим, ты делал его себе. Жизнь одна во всем, и ты проявляешь в себе только часть этой одной жизни. И только в этой одной части жизни, в себе, ты можешь улучшить или ухудшить, увеличить или уменьшить жизнь. Улучшить жизнь в себе ты можешь только тем, что будешь разрушать пределы, отделяющие твою жизнь от других существ, будешь считать другие существа собою — любить их. Уничтожить же жизнь в других существах не в твоей власти. Жизнь убитых тобою существ исчезла из твоих глаз, но не уничтожилась. Ты думал удлинить свою жизнь и укоротить жизнь других, но ты не можешь этого сделать. Для жизни нет ни времени, ни места. Жизнь мгновения и жизнь тысячи лет, и жизнь твоя и жизни всех видимых и невидимых существ мира равны. Жизнь уничтожить и изменить нельзя, потому что она одна только и есть. Все остальное нам только кажется.

Сказав это, старец исчез.

У греков считалось семь мудрецов: Фалес, Солон, Питтак, Бион, Клеобул, Периандр и Хилон. У мудрецов этих было много ума и учености, и многим наукам и премудростям они научили народ; но их считали мудрецами не за то, что они много знали, а вот за что:

Подле города Милета рыбаки ловили рыбу. Подошел богатый человек и купил у рыбаков тоню[1]. Они продали — взяли деньги и обещали отдать все, что попадется в эту тоню. Закинули сеть и вместо рыбы вытащили золотой треножник. Богатый человек хотел взять треножник, а рыбаки не давали ему. Они говорили, что продали рыбу, а не золото. Стали спорить и послали спросить у оракула, кому надо отдать треножник. Пифия сказала: «Надо отдать треножник мудрейшему из греков». Тогда все жители Милета сказали, что надо отдать Фалесу. Послали треножник к Фалесу. Но Фалес сказал: «Я не мудрее всех. Много есть людей мудрее меня». И не взял треножника. Тогда послали к Солону, и тот то же сказал, и послали к третьему, и третий отказался. И таких нашлось семь человек. Все они не считали себя мудрыми. За то их и прозвали семью греческими мудрецами.

В 390-м году до P. X. дикие народы галлы напали на римлян. Римляне не могли с ними справиться, и которые убежали совсем вон из города, а которые заперлись в кремле. Кремль этот назывался Капитолий. Остались только в городе одни сенаторы. Галлы вошли в город, перебили всех сенаторов и сожгли Рим. В середине Рима оставался только кремль — Капитолий, куда не могли добраться галлы. Галлам хотелось разграбить Капитолий, потому что они знали, что там много богатств. Но Капитолий стоял на крутой горе: с одной стороны были стены и ворота, а с другой был крутой обрыв. Ночью галлы украдкою полезли из-под обрыва на Капитолий: они поддерживали друг друга снизу и передавали друг другу копья и мечи.

Так они потихоньку взобрались на обрыв, ни одна собака не услыхала их.

Они уже полезли через стену, как вдруг гуси почуяли народ, загоготали и захлопали крыльями. Один римлянин проснулся, бросился к стене и сбил под обрыв одного галла. Галл упал и свалил за собою других. Тогда сбежались римляне и стали кидать бревна и каменья под обрыв и перебили много галлов. Потом пришла помощь к Риму, и галлов прогнали.

С тех пор римляне в память этого дня завели у себя праздник. Жрецы идут наряженные по городу; один из них несет гуся, а за ним на веревке тащат собаку. И народ подходит к гусю и кланяется ему и жрецу: для гусей дают дары, а собаку бьют палками до тех пор, пока она не издохнет.

Давным-давно, во времена глубокой древности, богиня Аруру сотворила Гильгамеша и сделала его царем города Урука.

Гильгамеш обошел все страны до края земли, видел моря и поднимался на высокие горы. Он постиг премудрость богов, и ему были открыты все сокровенные тайны. Когда Гильгамеш вернулся в Урук, поведал людям о том, что видел и что узнал.

Задумал Гильгамеш обнести Урук высокой крепостной стеной с зубцами, а внутри города повелел выстроить храм богине Иштар, покровительнице Урука.

А богиня Аруру взяла глину и сотворила Энкиду, чтоб было Гильгамешу с кем померяться силой. Шерсть покрывала тело Энкиду, длинные кудри ниспадали до плеч. Никогда он не видал людей, жил в лесу вместе с газелями, вместе с ними ходил к водопою, питался травой.

Но наступил день, когда Гильгамеш и Энкиду встретились на дороге. Не посторонился Энкиду, чтобы пропустить царя. Схватились они друг с другом и долго боролись. Никто из них не смог одолеть другого, и поняли оба, что равны они силой. Тогда они прекратили борьбу, поцеловались и заключили союз дружбы. И Энкиду поселился во дворца у Гильгамеша.

Однажды Гильгамеш увидел своего друга опечаленным.

Гильгамеш огорчился и спросил его:

— Отчего ты печален? Почему полны слез твои глаза?

Ответил Энкиду:

— Тоска меня одолела. Не могу сидеть без дела. Слабеет от безделья моя сила.

Гильгамеш сказал:

— Друг мой, далеко есть горы Ливана. Они покрыты кедровым лесом. В том лесу живет свирепый Хумбаба. Убьем его и изгоним из мира зло.

— Знаю я это место. Бывал я там, когда бродил со зверями. Лес там вокруг простирается на тысячи бэру[2]. Как добраться до середины леса? Хумбаба же страшен. Голос его — ураган, уста — пламя, дыхание — смерть! Неравен бой с Хумбабой. Зачем идти туда?

Но Гильгамеш гордо ответил другу:

— Только боги живут вечно. А человек смертен — коротки его годы. Идем со мной. Я пойду впереди, а ты кричи мне: «Иди, не бойся!» Если же погибну я, останется память обо мне, будут говорить: «Гильгамеш пал в бою со свирепым Хумбабой!» Вечное имя себе создам!

Согласился Энкиду следовать за другом, и они стали готовиться в дорогу. Взяли боевое оружие — топор и секиру, надели на плечи луки, наполнили стрелами колчаны, заткнули за пояса кинжалы и отправились в далекий путь.

Много дней Гильгамеш и Энкиду шли по нехоженым местам и наконец достигли зеленой горы. Друзья вошли в лес, вынули топоры и начали рубить кедры. По всему лесу слышен стук. Разнеслось эхо во все стороны. Услыхал Хумбаба стук топора и, разгневанный, явился перед Гильгамешем и Энкиду:

— Кто пришел сюда рубить кедры моих гор?

И начался между ними смертельный бой. Восемь ветров бога Шамаша помогали друзьям. Не мог Хумбаба ступить ни шагу ни вперед, ни назад. И взмолился он:

— Пощади меня, Гильгамеш! Ты будешь моим господином, а я твоим послушным рабом. Я нарублю тебе кедров и построю из них дома для жителей Урука.

— Не слушай его, — сказал Энкиду, — не верь коварному Хумбабе. Нельзя оставлять его в живых. Когда мы сразим его, исчезнет зло на земле!

И тогда Гильгамеш ударил Хумбабу мечом в затылок, а Энкиду поразил злодея кинжалом в грудь. Третий удар нанес Гильгамеш, и пал на землю мертвый Хумбаба. Заскрипели кедры, исчезли из леса злые чары Хумбабы.

А друзья нарубили кедров, чтобы доставить деревья на берега Евфрата, где растут только финиковые пальмы, зеленые кустарники и травы да камыши.

Возвратились домой победители Хумбабы. Гильгамеш умылся, облачился в чистые одежды, расчесал кудри и надел на голову корону. Увидала его богиня Иштар и пленилась его красотой. Позвала она его:

— Идем со мной, Гильгамеш! Женись на мне, и я подарю тебе золотую колесницу. И все цари на земле будут поклоняться тебе и принесут богатые дары.

Но Гильгамеш хорошо знал, как коварна богиня и как непостоянна ее любовь:

— Недолго ты будешь любить меня. Ты скоро прогонишь меня и сделаешь несчастным. Не хочу я знать тебя!

Как услышала Иштар эти речи, распалилась она гневом, поднялась на небо к своему отцу богу Ану и сказала ему:

— Оскорбил меня Гильгамеш! Создай страшного быка, пусть он убьет обидчика!

Сотворил Ану страшного быка и спустил его прямо в Урук. Бык подошел к Евфрату, сделал семь глотков, и иссякла вода в реке. Потом бык дохнул один раз, разверзлась яма и поглотила сто человек. Дохнул второй раз — еще большая яма открылась, и триста человек погибло в ней. В третий раз бык дохнул на Энкиду, и тот вдвое согнулся. Но Энкиду не растерялся, вскочил на быка и схватил его за рога. Стал неистовствовать разъяренный бык, брызгал слюной на Энкиду, бил его жестким хвостом. А Гильгамеш отважно кинулся на быка и вонзил в него меч между рогами. Чудище бездыханным пало на землю.

Обозлилась Иштар, что не удалось отомстить Гильгамешу, и стала она осыпать его проклятиями.

А Энкиду, услыхав, как оскорбляют его друга, вырвал ногу у быка и швырнул ее в Иштар:

— Если бы я тебя поймал, то и с тобой поступил бы, как с быком!

Тогда боги решили наказать Энкиду за его дерзость, какую он позволил себе по отношению к богине, и наслали на него страшную болезнь.

Слабость охватила Энкиду. Лег он обессиленный на свое ложе и не мог подняться. Позвал Энкиду друга и сказал ему:

— Прокляли меня боги. Смерть покорила меня.

Гильгамеш припал к сердцу друга, а оно не бьется. Тогда Гильгамеш закрыл его лицо платком и ушел, горько рыдая. Он метался по дворцу и рвал на себе одежды и горестно восклицал:

— О, почему не дано героям бессмертия, чтобы никогда не забылись их подвиги!

Хозяйка богов Сидури сказала Гильгамешу:

— Нигде, Гильгамеш, не найдешь ты бессмертия. Боги создали человека и сделали смерть уделом его. Только себе они оставили вечную жизнь.

Когда же поднял глаза Гильгамеш, увидел жителей Урука. Они славили его и Энкиду, их победу над Хумбабой, победу над быком, они славили Гильгамеша — воздвигнувшего прекрасный город Урук.

И понял Гильгамеш, что никогда не умрет память о том человеке, который делает людям добро.

Смертен человек, но вечно живут его хорошие дела! В них его бессмертие.

Случилось так, что попалась под лапу льва мышка, с виду хилая и совсем маленькая. Лев хотел уже ее раздавить, но мышь взмолилась:

— Не дави меня, господин мой! Если ты меня съешь, мною ты все равно не насытишься. Если же ты меня отпустишь, голод твой не станет сильнее. Но зато, если ты мне подаришь жизнь, я тоже когда-нибудь подарю тебе жизнь. Не причиняй мне зла, не убивай меня, и когда-нибудь я спасу тебя от беды.

Лев посмеялся над мышью и сказал:

— Что же ты можешь сделать? Ведь никто на земле не сможет со мной справиться и причинить мне зло!

Однако лев подумал: «Если я съем эту мышь, сытым я и вправду не стану!» И он отпустил ее.

И случилось так, что один охотник, который ловил зверей в западни, выкопал яму как раз на пути льва. Лев провалился в яму и попал в руки охотника. Опутал его охотник сетью и крепко связал сухими ремнями, а сверху перевязал ремнями сыромятными.

И вот связанный лев лежал в горах и горевал. Но судьба в седьмом часу ночи привела к нему маленькую мышку. Сказала тут мышка льву:

— Разве ты не узнаешь меня? Я та самая маленькая мышка, которой ты подарил жизнь. Я пришла, чтобы сегодня отплатить тебе тем же. Попался ты человеку в руки, но я избавлю тебя от гибели. Нужно быть благодарным тем, кто оказал тебе благодеяние.

И вот мышь принялась грызть путы льва. Она перегрызла все сухие ремни и все ремни сыромятные, которыми он был связан, и освободила его от пут. Потом мышка спрягалась в гриве льва, и он в тот же час отправился с ней в горы.

В давние времена пришли художники к царю разрешить спор, как надо расписывать дворцы и храмы.

Одни говорили: писать надо так, как пишут они, не иначе.

Другие, напротив, превозносили свое умение.

Отвел царь и тем и другим художникам одну мастерскую, повелев разделить ее занавесом на две половины — ровно.

И вот художники приступили к работе.

Первые принесли горшки тонкотертых красок: синюю краску, как небо ночью; красную, как маки на закате; зеленую, как море утром; желтую, как песок под солнцем; розовую, как ногти женщины.

Другие же художники красок не принесли вовсе, зато все старания приложили к тому, чтобы стену свою сделать глаже воды и чище снега.

Когда одни художники роспись закончили, то и другие объявили работу готовой.

Тогда царь удивился и спросил:

— Какая же это работа, если вы за краски не брались?

Они ответили:

— Сними занавес и суди.

Занавес убрали.

И — чудо! — белая стена, чистая, как снег, гладкая, как вода, засверкала всеми красками той стены, что была напротив.

Отраженье прекрасного было так же прекрасно: синяя краска — как небо ночью, красная — как мак на закате, зеленая — как море утром, желтая — как песок под солнцем, розовая — как ногти женщины.

И все увидели, что обе стены великолепны.

И, радуясь красоте, которую дано им было создать, художники помирились.

А царь сказал;

— Двумя способами душа наша может стать прекрасной — украсив себя талантом или чистотою. Ибо прекрасное отражается в ч и с т о т е.

Шел весной из города в деревню старик крестьянин с сыном. Старик устал и сел на обочину отдохнуть. И только сел — увидал на камне у края дороги круглое темно-коричневое семечко.

Поднял его старик и говорит:

— Как придем домой, отнесу на поле и посажу, а то его тут затопчут.

— Охота тебе с ним возиться! — возразил сын. — Каково семя, таково и племя. Что путного может вырасти из такого мелкого зернышка? Лучше уж посадить вот это, — и показал на лежавшее тут же на дороге зерно, во много раз превосходившее величиной поднятое отцом.

Старик поднял и второе зерно и сказал:

— Посадим оба. А осенью поглядим, что из них вырастет. Старик пошел на поле и посадил оба зернышка. И там, где воткнул в землю мелкое, вбил кипарисовый колышек, а где крупное — кедровый.

Пришло и прошло лето.

Когда настала осень, позвал старик сына поглядеть, что выросло из посаженных весной семян.

Пришли они на поле и видят: возле кедрового колышка раскинул листья низкорослый сорняк, а подле кипарисового вырос ветвистый куст в человеческий рост.

— Как видишь, — сказал старик сыну, — в малом зерне таились куда большие силы, чем в крупном, раз из него выросло такое высокое и ветвистое растение.

— А что за прок людям от этого растения? — спросил сын.

Сын старика с малых лет жил в городе, обучаясь сапожному ремеслу, и теперь сам там сапожничал и поэтому не знал так хорошо, как отец, что произрастает из каких семян. Он все-таки еще надеялся, что из мелкого семени не выросло ничего путного.

— С цветов этого растения пчелы собирают мед: это медоносное растение. А из его семян давят масло, которое твоя мать кладет в тесто, когда печет к празднику хлебы из лучшей пшеничной муки. Жмыхи же его идут на корм скоту. Из перемолотых в муку семян приготовляется также приправа для дичи и мясных блюд, которую многие предпочитают всем другим приправам. Вот какая польза, — сказал старик, — людям от этого растения, выросшего из самого мелкого из всех семян — горчичного семени.

Когда-то на земле жил царь по имени Наль. Он был одарен молодостью и красотой, силой и храбростью. Он был великим воином, и царство его было богато. Но превыше всего восхваляли люди его несравненное умение управлять конями. Когда он всходил на колесницу, кони летели, как тучи, гонимые бурей, и почти не касались земли.

А в соседнем царстве жила царевна по имени Дамаянти. О ней, красавице с дивными глазами и тонким станом, о ней, которая блеском напоминала молнию, а красотой затмила всех красавиц на земле и на небе, пели и говорили повсюду.

Однажды Наль, этот лучший из царей, поймал лебедя с золотыми перьями. А лебедь вдруг проговорил:

— Отпусти меня, царь, и я расскажу о тебе Дамаянти. Я знаю, ты, даже не видя царевны, уже полюбил ее. Я расскажу о твоей любви, и она, может быть, тоже полюбит тебя.

Отпущенный Налем лебедь сделал, как обещал. И Дамаянти, услыхав о достоинствах Наля, полюбила его так, что перестала есть, пить и спать и только вздыхала, терзаясь тоской.

Тогда отец ее объявил великие смотрины женихов. И отовсюду устремились к его дворцу цари и владыки, наполняя землю топотом слонов и грохотом колесниц. Среди этих юных героев был и прекрасноликий Наль.

Но не только на земле узнали все об этих смотринах.

Услыхали о них и боги.

И вот первые среди них — Индра, владыка неба; Агни, бог огня; Варуна, повелитель вод, и Яма, владыка страны предков, — тоже направили свои небесные колесницы в царство отца Дамаянти.

— Кого же из четырех бессмертных богов ты изберешь, лотосоокая? — спросили боги Дамаянти.

— Я избираю Наля. Перед лицом людей и богов я избираю только его, — ответила Дамаянти.

Боги, возвращаясь в свои небесные пределы, встретили демона, по имени Кали, который возбуждал в людях страсть к игре в кости. Он, приняв облик прекрасного юноши, тоже хотел участвовать в смотринах женихов. Узнав от небожителей о том, что уже избран Наль, Кали в бешенстве поклялся лишить его счастья и отнять у него царство.

И вот он поселился при дворе Наля и стал ждать, когда сможет вселиться в его тело. Но Наль, обретя Дамаянти, эту жемчужину среди женщин, жил, наслаждаясь счастьем и не нарушая обетов. Чудесных детей подарила Дамаянти своему мужу — мальчика, подобного львенку, и девочку, как бутон лотоса.

Только через двенадцать лет удалось демону овладеть Налем. Он внушил ему такую неодолимую страсть к игре в кости, что Наль за несколько месяцев проиграл все, чем владел.

Видя, что ее супруг одержим безумием, Дамаянти отослала детей во дворец своего отца и стала молить Наля прекратить эту ужасную игру. Но Кали терзал его изнутри, заставляя продолжать игру.

Лишившись всего, даже украшений и одежды, Наль покинул свое проигранное царство и удалился в глухой лес.

Дамаянти, преданная мужу всей душой, последовала за ним, стремясь разделить все его невзгоды.

Страдая при виде ее страданий, Наль стал отсылать ее от себя, говоря:

— Взгляни, безупречная, я лишен царства, голоден и нищ. Я виновен во всех несчастьях, которые нас постигли. Вот эта дорога ведет в город твоего отца. Запомни ее — там ты обретешь все, чего я тебя лишил.

— О, зачем мне это слушать и знать?! Я знаю, что жена служит лучшим помощником, когда муж устанет, и лучшим лекарством, когда он болен. Без тебя я не вернусь во дворец моего отца.

Мучимый стыдом и горем, несчастный Наль решил сам покинуть свою верную супругу, надеясь, что, лишившись его, она вернется в дом отца. И вот, когда Дамаянти спала, он убежал, отрезав половину ее покрывала и накрыв им себе плечи.

Очнувшись ото сна, Дамаянти оказалась одна в глухом лесу. Долго она звала мужа, терзаясь страхом и печалью, и потом пошла искать его по лесу.

— Где ты, супруг мой, большеокий, прекрасный мой владыка? Почему не отзываешься, не идешь спасать меня от демонов и змей, от вепрей и тигров? Я одна блуждаю в страшной чащобе, как лань, потерявшая стадо. Я добыча для всех, почему ты не являешься защитить меня? Кого мне спросить о тебе? Кто укажет, где ты? Без страха спрашиваю я о тебе всех — тигров и слонов, горы и потоки, цветы и деревья. Если ты здесь, отважный, великославный, то пощади меня, явись мне в утешение.

Но ниоткуда не донесся голос Наля, нигде не было видно даже его следов.

Однажды Дамаянти пришла к какому-то городу. Когда она брела мимо дворца, ее, истерзанную долгими страданиями, увидела царица и почувствовала в сердце своем глубокую жалость к ней. Она взяла в свой дворец эту безупречную женщину, красота которой не померкла ни от перенесенных лишений, ни от грязи, покрывшей ее с ног до головы. Дамаянти поведала царице обо всех своих муках.

— Живи у нас, ясноликая, будь подругой моей дочери, — сказала ей царица. — Мы все поможем тебе разыскать супруга.

— Я останусь с вами, — сказала Дамаянти, — но в знак моей скорби волос украшать не стану и не надену дорогих уборов, пока не встречу мужа.

А отец Дамаянти, узнав, что вслед за мужем покинула царство и его дочь, много лет искал ее. По всем дорогам его царства и по всем чужим дорогам днем и ночью скакали его посланцы, спрашивая всех о Нале и Дамаянти. Но не приносили эти поиски никаких плодов.

Однажды один из его придворных прибыл во дворец, где приютилась Дамаянти. Случайно увидав ее, прикрытую лишь половиной покрывала, в пыли и неприбранную, он подумал: «Без сомнения, это она. Но от горя она стала подобна реке без воды, луне, скрытой тучами». И, подойдя, он сказал:

— О достойная, я прибыл по велению твоего отца. Благоволи вернуться в его дом. И он и дети твои снедаемы печалью. Пожалей их.

Охваченная любовью к детям, Дамаянти в тот же день направилась в свою родную страну.

Ее отец в радости наградил посланца, подарив ему тысячу коров и множество разных богатств.

А Дамаянти тотчас разослала по всему миру гонцов, приказав им повторять в деревнях и на дорогах, на базарах и во дворцах такие слова:

— Если кто-нибудь откликнется на этот зов, разузнайте о нем все и возвращайтесь скорее сообщить это мне, — сказала Дамаянти своим посланцам и стала ждать от них вестей.

А Наль, покинув Дамаянти в лесу, тоже блуждал, терзаемый тоскою, и не знал, в чем его спасенье. Внезапно он увидел в лесу пылающее пламя и услышал голос, доносившийся из огня:

— Спаси меня, будь милосерден, герой! В силу проклятья сгораю я здесь уже давно. Я повелитель змей и буду тебе верным другом. Спаси меня.

Наль сразу же бросился в пламя и вынес оттуда повелителя змей. Тот немедленно ужалил царя, и весь облик Наля изменился.

— Что ты сделал? — воскликнул Наль в ужасе. — Ведь я тебя спас!

— Не ужасайся, властитель, тебе это принесет великую пользу. Яд мой в твоем теле будет мучить демона, который тобой владеет. А ты будешь жить неузнанным, изучишь в совершенстве игру в кости и вернешь свое царство, супругу и все, чем обладал. А когда захочешь вернуть себе прежний облик, накинь эту одежду, которую я тебе дарю.

Сказав так и оставив Налю волшебное покрывало, царь змей исчез.

Наль побрел по лесу, с печалью думая о том, что ему предстоят еще долгие годы разлуки с любимой.

Многие дни провел он в блужданиях по дикой чаще и наконец пришел в большой прекрасный город Айодхью, столицу царства Кошалы. Узнав, что царю нужен опытный вожак колесниц, он нанялся на это место и стал жить в царских конюшнях. Он скрыл свое имя и сказал, что его зовут Вахука. Так, обретя чужой облик и чужое имя, стал он как бы другим человеком. Когда в этот город пришли посланцы Дамаянти и стали повсюду распевать строфы, которые она сложила, Наль услыхал эти слова, исполненные любви и прощения. Зарыдав, он стал расспрашивать гонцов о той, которая их послала, но не открылся им.

Вернувшись, они поведали Дамаянти, что в стране Кошале царский колесничий, по имени Вахука, некрасивый и короткорукий, в слезах расспрашивал о ней и сказал при этом: «Пусть же не гневается эта добродетельная царица на своего несчастного мужа, снедаемого горем».

«Это Наль, — решила в своем сердце Дамаянти. — Только он мог сказать такие слова. Не знаю, отчего он стал таким, как говорят эти люди, но это он. Как бы его привлечь сюда? Ведь по своей воле он не явится ко мне после всего, что свершилось».

И вот эта лучшая из женщин снова направила гонцов в тот далекий город, где жил Наль.

— Скачите дни и ночи без отдыха, — попросила она их. — И когда увидите владыку этой страны, сообщите ему, что Дамаянти хочет вступить во второй брак. Но обязательно скажите, что выбор жениха будет происходить на следующее утро. Если этот властитель захочет взять меня в супруги, пусть за одну ночь домчится сюда.

Получив эту весть, царь Кошалы обратился к своему новому колесничему:

— Послушай, Вахука, сможешь ли ты домчать меня за одну ночь в столицу видарбхов, в царство Бхимы, отца прекрасной Дамаянти, куда надо скакать много дней и ночей? Я хочу поспеть на выбор женихов.

«О как жестоко карают боги меня, несчастного! — подумал Наль. — Дамаянти ищет нового супруга. Но можно ли верить этой страшной вести? Надо узнать все самому».

— Хорошо, владыка, я согласен, — сказал он. — Не медля взойди на колесницу.

Отобрав четырех коней, Наль погнал их, применив все свое искусство. Первый раз кони ударили копытами о землю возле дворца, а второй раз — уже пролетев много деревень. Когда колесница проносилась мимо одинокого дерева, покрытого плодами, царь сказал:

— Я успел сосчитать, сколько на этом дереве листьев и сколько плодов.

Наль не мог поверить такому чуду. Остановив колесницу, он пересчитал все плоды и листья и был поражен, убедившись, что царь не ошибся.

— Отчего же ты удивляешься? — спросил царь. — Ведь я лучший на земле игрок в кости. Я должен владеть наукой счета. Научи меня искусству править конями, и я научу тебя искусству игры в кости.

И вот тут же, на дороге, они обменялись знаниями. Как только знание игры в кости вошло в Наля, демон Кали мгновенно покинул его душу и перестал его терзать.

Наль с царем, взойдя на сверкающую колесницу, за одну ночь достигли дворца Дамаянти.

Услышав грохот колесницы, подобный грому в весенних небесах, подобный звону тысяч колоколов, Дамаянти не могла унять волнения сердца. «Это он, — думала она. — Во всем мире только он один может так вести колесницу. Только у него кони летят, как птицы». Она выбежала на плоскую крышу дворца, чтобы взглянуть на прибывших, но вместо долгожданного Наля увидела уродливого Вахуку с короткими руками. «Отчего же так замирает моя душа, когда я смотрю на него, безобразного видом?» — думала Дамаянти и не могла наглядеться на этого урода.

Вспомнив о знаках высших достоинств, которыми обладал Наль, послала она к Вахуке свою служанку, сказав ей:

— Следи за ним, подмечай все и приди расскажи мне.

Служанка прибежала обратно, пораженная всем увиденным.

— О госпожа! — закричала она. — Этот возничий являл на каждом шагу чудеса, пока я за ним наблюдала. Огонь из травы разгорался по одному его прикосновению, сосуды сами наполнялись водой, увядшие цветы вновь расцветали в его руках.

Тогда послала Дамаянти к Вахуке сына и дочь. Увидав своих дорогих детей, колесничий разрыдался и стал обнимать и ласкать их.

Дамаянти немедля призвала его в тронный зал и спросила, не видал ли он Наля, покинувшего безвинную жену свою в страшном лесу.

— Не я тебя покинул! — воскликнул колесничий. — Демон меня увлек, терзая. Но теперь я его изгнал из своей души и могу вновь тебя обнять, любимая.

С этими словами он накинул на плечи покрывало царя змей и обрел свой прежний облик, засияв красотой, как солнце на восходе.

Вернувшись в свой город, Наль явился к тому, кто выиграл его царство, и сказал:

— Вот я вновь перед тобою. Пришла пора опять сыграть в кости. По закону воинов, надо давать отыграться. Прими мой вызов на игру.

И с первого раза он вернул все, что утратил по велению злобного демона. Вновь воцарившись в стране нишадов, Наль долгое время правил ею счастливо, и каждый день его жизни был озарен блеском несравненных достоинств Дамаянти — лучшей среди женщин земли.

Старые люди говорят, что когда-то очень давно, так давно, что никто не помнит, когда это было, злые духи боролись с добрыми и победили их.

Когда это совершилось, они погасили солнце снегом, льдом и метелями.

И настала тогда вечная ночь на земле. Все покрылось льдом, и всюду была смерть.

Не росли больше деревья со сладкими плодами папайя, не стало больше маиса на полях.

Не цвели цветы, и не пели птицы.

Кузнечики и цикады перестали стрекотать.

Люди умирали от голода.

Тогда вожди индейских племен созвали Великий Совет, чтобы решить, как создать новое солнце.

На небе остались только одни звезды. Только их не удалось погасить злым духам.

Много, много дней совещались вожди, и никто не мог придумать, как создать новое солнце.

Наконец один мудрый вождь, который прожил на свете триста лет, сказал:

— Слушайте, слушайте, сыновья мои, внуки и правнуки. Я говорю вам. Создать новое солнце можно. Пусть только отважный юноша проникнет в звездные края и возьмет с каждой звезды по частице. Эти частицы звезд он должен прикрепить к своему щиту. Устремляясь все выше и выше, от звезды до звезды, юноша достигнет зенита небесного свода. И там его щит засияет солнцем.

Когда мудрый вождь замолчал, со всех сторон раздались голоса:

— Я пойду! Я пойду!

Старый вождь сказал:

— Спасибо вам, дети мои, что вы готовы идти. Но пойти может со щитом только один из вас, потому что только одно солнце нужно создать. Если было бы несколько светил, подобных солнцу, они сожгли бы землю. — И еще сказал он: — Тот, кто пойдет на этот подвиг, должен принести самую большую жертву, которую может принести человек. Он должен покинуть свою жену и детей, отца и мать, своих друзей, свой народ. Никогда больше не вернется он на землю. Вечно будет странствовать по небесному своду со щитом в левой руке. И всегда должен он быть готов к бою со злыми духами. Ибо они никогда не успокоятся и снова и снова будут пытаться погасить ясное солнце.

Когда мудрец замолчал, все храбрые вожди и воины стояли в раздумье с поникшей головой.

Никто не шевелился.

Никто не говорил.

Казалось, что никто не хотел разлучиться навсегда со своей женой и детьми, матерью и отцом. Никому не хотелось жить на чужбине до конца своих дней.

Долго царило молчание.

Наконец заговорил один юноша.

— Я пойду, — сказал он. — Я молод и силен и хорошо владею оружием. У меня красавица жена, и я горячо люблю ее. У меня маленький сын — я в нем души не чаю. У меня добрая старушка мать — я ее защитник, и во мне ее надежда. У меня много добрых друзей. Я горячо люблю свой народ, свою родину. Но я не могу быть счастливым, когда вижу страданья кругом. Людям нужно солнце, без солнца человечество погибнет. И я пойду на все жертвы, чтобы вернуть людям солнце.

Так сказал юный вождь по имени Чикованег.

Он попрощался со своей женой и маленьким сыном, со своей матерью и народом.

Напутствуемый советами мудреца, он ушел домой собираться в путь.

Он сделал себе щит из тигровой шкуры и змеиной чешуи.

Он сделал себе шлем из орлиных перьев и сапоги из шкуры ягуара.

Потом он отправился искать пернатого змея.

Долго скитался Чикованег по высоким горам. Наконец он услыхал шорох, который доносился из глубины пещеры.

Это был шорох перьев. Потом юный вождь услышал, как кто-то бил хвостом.

Чикованег догадался, что там скрылся пернатый змей. В несказанной радости он бросился к пещере.

Юный вождь приблизился к пернатому змею. Змей дремал, свернувшись кольцом.

Чикованег достал свою певучую свирель из-за пояса и заиграл нежную песенку.

Поднял змей голову, оперенную зелеными перьями, и, послушный приказаниям вождя, оставил пещеру и последовал за ним.

Долго ли, коротко ли, но они добрались до края света, — здесь звезды были ниже всего над землей.

Чикованег разбежался и прыгнул на ближнюю звезду. Он взял от нее частицу и прикрепил посередине щита — щит засиял и осветил ему путь.

Долго странствовал Чикованег по небесному своду и с каждой звезды уносил с собой по сияющей, как алмаз, частице.

И все ярче светился щит. И когда наконец щит засверкал ярче самой большой звезды, злые духи заметили молодого вождя.

Злые духи догадались, что Чикованег хочет создать новое солнце, и стали изо всей силы трясти землю, чтобы поколебать звезды. Они хотели, чтобы Чикованег сорвался, прыгая со звезды на звезду, и упал бы в темную страшную бездну.

Но юный Чикованег не забыл ни одного совета старого вождя.

Если звезда была очень мала и ее было плохо видно, он посылал на разведку пернатого змея. Змей, вернувшись, рассказывал все, что узнал и увидел, и Чикованег мог рассчитать свой прыжок.

Когда расстояние от звезды до звезды было слишком велико для прыжка, Чикованег пускал лететь пернатого змея. Перелетев на звезду, змей свешивал свой хвост, чтобы Чикованег мог схватиться за него и взобраться на звезду.

Все выше и выше поднимался Чикованег по небесному своду, его щит становился все ярче и ярче.

И люди наконец увидели с земли этот сияющий щит.

И они радовались.

Но люди знали, как труден путь молодого вождя, и радость их омрачалась печалью.

А злые духи посылали на землю страшные бури, которые сносили хижины людей и разоряли поля. Злые духи затопили землю водой и заставили горы извергать огонь.

Они хотели уничтожить всех людей на земле, прежде чем на небе появится солнце.

И они бросали раскаленные камни вслед поднимавшемуся Чикованегу, но никак не могли попасть в него. И все ярче и ярче светился его щит.

И снова зацвели цветы и запели птицы. Плоды папайя и манго стали созревать на деревьях.

И пришел наконец долгожданный день, когда люди, взглянув на небо, увидели солнце. И радости их не было конца.

Ликуя, они устроили шумный праздник.

И всегда с той поры люди праздновали день солнца и славили Чикованега.

А злые духи по-прежнему пытались погасить солнце. Они окутывали землю туманом и закрывали солнце темными тучами.

И люди боялись, что солнце снова погаснет.

Однако отважный Чикованег, притаившись за золотым щитом, остается все время на страже счастья людей.

И когда злые духи выводят его из терпения, он мечет на землю сверкающие стрелы, чтобы уничтожить злых богов, которые притаились в черных тучах. Он потрясает своим щитом, и воздух содрогается от грома.

А когда Чикованег разгонит злых духов, он рисует на небе разноцветный лук, и люди знают, что Чикованег победил и что он никогда не позволит злым духам погасить солнце.

Многое могли простить людям обитавшие на Олимпе своенравные боги, но не могли простить им их гордости, сознания собственной силы, веры в свой разум. Знали боги, что гордые, сильные и умные люди посчитают себя равными им, богам, и выйдут из повиновения.

Вон Ликаон, правитель крошечного государства Ликосуры, расположенного среди лугов Аркадии, так тот уже позволяет себе надсмехаться даже над самим Зевсом-громовержцем — главным среди богов.

Страшно разгневался Зевс на Ликаона и превратил его в кровожадного волка, а дворец его разрушил ударом молнии. Но громовержцу показалось этого мало. Он решил погубить весь людской род.

Державный тучегонитель запретил дуть всем ветрам, кроме влажного южного ветра Нота. Нот пригнал на небо темные дождевые тучи, обложив ими, как огромными бурдюками, все видимое пространство. Словно ночь спустилась на землю, тучи висели так низко, что до них можно было рукой дотянуться. И вот, когда приготовления были закончены, сплошной стеной хлынул ливень. Спастись от него было негде. Вода в морях и реках не по часам, а по минутам, по секундам поднималась выше и выше, заливая все вокруг, сметая пенными волнами любые препятствия. Ушли под воду города с их стенами, домами и храмами, и на их месте крутились бешеные водовороты. Скрылись и башни, которые были на городских стенах. Вскоре вода покрыла и поросшие лесом холмы и высокие горы, где кудрявился кустарник. Вся Греция скрылась под бушующими волнами моря, вышедшего из берегов. Только одиноко поднималась среди волн двуглавая вершина Парнаса — обиталища муз — да Олимп, с которого Зевс метал молнии…

Там, где раньше крестьянин возделывал свою ниву, где зеленели и золотились спелыми гроздьями виноградники, — там теперь плавали рыбы, шевеля плавниками, а в лесах, покрытых водой, резвились дельфины.

Казалось, ни один житель земли не может избежать гибели. Однако могучий и дерзновенный Прометей, еще раньше научивший людей пользоваться огнем, обучивший их письму, решил спасти хотя бы своего сына Девкалиона и его жену Пирру. Заранее узнав о жестоком замысле Зевса, Прометей дал совет Девкалиону соорудить большой деревянный корабль, положить в него съестные припасы и укрыться в нем с Пиррой.

Девять дней и ночей носился корабль Девкалиона по морским хлябям. Наконец волны прибили его к двуглавой вершине Парнаса. В это время ливень уже прекратился. Вода схлынула, и снова из-под волн показалась земля. Опустошенная, обезображенная, но все-таки родная, твердая почва была под ногами! Девкалион и Пирра сошли с корабля и принесли благодарственную жертву Зевсу, который, как они думали, сохранил им жизнь среди вселенского потопа.

Зевс удовлетворился жертвой, да и наскучило ему разрушение, и он послал к Девкалиону вестника богов — Гермеса.

Быстро понесся Гермес над опустевшей землей и, представ перед Девкалионом, сказал ему:

— Послушай, Девкалион! Властитель богов и людей Зевс доволен тобой. Он повелел тебе самому избрать себе награду. Выскажи свое желание, и Зевс исполнит его.

Девкалион грустно посмотрел на свою верную спутницу, потом они вместе печально огляделись вокруг. Они были одни-одинешеньки среди пустыни.

Девкалнон тихо сказал:

— Об одном лишь прошу я Зевса: пусть опять населит он землю людьми.

Быстрый Гермес понесся обратно на светлый Олимп, где за пиршественным столом возлежал умиротворенный Зевс-громовержец, и передал своему повелителю просьбу Девкалиона.

Зевс нахмурился.

— Боюсь, опять возьмется за старое людское племя!.. Но, если дал слово, надо исполнять.

И тогда Зевс через Гермеса повелел Девкалиону и Пирре набрать камней и, не оборачиваясь, кидать их за спину. Девкалион и Пирра стали бросать камни, как велел Зевс.

Камни, которые бросал Девкалион, обратились в мужчин, а брошенные Пиррой — в женщин.

Так землю снова заселил род людской.

Однажды высокоходящий всевидящий бог Гелиос — Солнце — с высоты небес, со своей золотой колесницы, увидел в земле Эфиопии, на берегу Океана, нимфу Климену. И ему, сжигающему африканскую землю своим знойным огнем, обжег сердце огонь любви. Он полюбил Климену. Пока не скроется она с берега в доме, не хотел он уходить с неба, и оттого дни стали длиннее.

Как-то вечером, отослав за море пастись четверку своих огненных коней, Гелиос закутался в темный облачный плащ и явился в дом Климены.

— Кто ты, незнакомец? — испуганно спросила нимфа.

— Я — бог Солнца и видел тебя с высоты неба! — ответил он.

Тут он сбросил плащ и явился во всем блеске красоты, в лучистом венце.

— Я — Гелиос, и я тебя люблю!

Ослепленная красотой и золотым блеском, Климена тоже полюбила Гелиоса и родила от него сына, которого назвала Фаэтоном.

Фаэтон вырос, стал юношей, и однажды он поссорился с сыном нимфы Ио и Зевса — Эпафом.

— Кто ты такой, чтобы спорить со мною?! — упрекал его Эпаф. — Я сын самого Зевса, верховного бога. А ты — простой смертный, сын человека.

— Я сын Гелиоса. Я тоже сын бога!

— Ты просто глуп и ложно называешь отца.

Фаэтон покраснел от стыда и, придя домой, рассказал о ссоре с Эпафом своей матери.

Разгневанная и оскорбленная Климена, воздев руки к небу и глядя на солнце, сказала:

— Этим светилом, весь мир озаряющим, клянусь тебе: ты порожден Солнцем, оплодотворяющим Землю! И если я лгу, пусть больше никогда не увижу его, пусть навеки ослепну!

— Я верю тебе, мать. Но как я докажу Эпафу правду моих слов?

— Мы живем не в скифской полночной земле, — ответила Климена, — от нас близки чертоги твоего отца. Иди к нему, и он даст тебе совет.

Фаэтон пустился в путь. Пройдя Эфиопию, дошел до Индии, миновал Индию, и вот перед ним среди бархатной ночи заблистал дворец Солнца. Крыша дворца была золотой, гребень ее из слоновой кости, а двери серебряные с мудреной чеканкой: шесть знаков Зодиака[3] на правых дверях и столько же на левых. Здесь были изображены Рыбы, Близнецы и прекрасная Дева, лицом похожая на Климену. В этом сходстве Фаэтон увидел для себя добрый знак и ободрился душой. Он открыл двери, вошел в большой зал — и тотчас прикрыл рукою глаза: среди зала, на златокованом троне в нестерпимом сиянии венца, в златотканой одежде, восседал Гелиос. Дни, Месяцы, Годы, Века окружали его. Тут же стояли молодая Весна в венке из цветов: нагое Лето с золотым снопом на левой руке и серпом в правой; Осень держала налитые солнечным соком янтарные грозди винограда, а седая Зима стояла, распустив по плечам снежные космы.

— Зачем ты пришел сюда, чего ты ищешь в моем дворце? — спросил Гелиос.

— О свет всеобщий беспредельной Вселенной! Лживы видения ночи, но солнце нам освещает лишь правду, — сказал Фаэтон. — Скажи мне, правда ли, что ты мой отец?

— Да, я признаю тебя своим сыном. Ты красив и неглуп, к тому же храбр, если посмел прийти ко мне.

Отпустив знаком свиту, Гелиос снял с головы слепящий венец и, сойдя с трона, приблизился к сыну. Смело взглянул на него Фаэтон.

— Отец, дай мне залог, чтоб я мог назваться твоим сыном перед людьми!

— Да, я вижу, ты достоин называться моим сыном, и Климена правдиво указала твое происхождение. Требуй любого залога, и я, клянусь нерушимой клятвой богов, наделю тебя им. Хочешь стать художником — и люди сбегутся смотреть на твои картины. Хочешь стать певцом или играть на лире — тебя увенчают лавром. Хочешь стать победителем в играх Олимпиады — тебя наградят и воздвигнут твою статую. Говори же!

— Это все хорошо, но все это доступно и обычным людям. Нет, я хочу, чтобы люди увидели меня на твоей колеснице. Хотя бы один раз хочу, правя твоими конями, промчаться по небу.

Гелиос покачал головой.

Он понял, что поторопился с клятвой.

— Дерзки слова твои, сын мой! Все бы я тебе дал, кроме того, что ты просишь! Надо большое умение, чтобы править огненной колесницей.

— Но я хочу совершить подвиг. Хочу, чтобы крылатая слава пошла обо мне, чтоб, увидев меня, говорили: «Вот идет герой Фаэтон, который был в небе!»

— Героем стать непросто, — нахмурился отец. — Это не диск метнуть или копье. То, что ты просишь, смертельно опасно. Ты по рождению и воспитанию смертный, а просишь того, чего не просят и бессмертные боги. Лишь я один могу править огненной колесницей. Даже Зевс, что мечет молнии с неба, не стоял на огненной оси. Будь скромнее в желаниях.

— Скромны только слабые! Сильный рвется к победам!

— А если придет поражение?

— Пусть поражение, пусть даже смерть! Но я хочу дерзнуть!

— Ты смел — это хорошо. Но, когда в полдень кони восходят на высоту, даже мне бывает страшно взглянуть на море и землю. Взглянешь — и сердце замрет. А когда утром могучие кони круто поднимаются на небо и вечером съезжают с крутизны, требуется великая сила рук, чтобы править ими. Доверить тебе колесницу опасно не только для тебя, но для всего живого на земле. А на небесном пути угрожает большими рогами сильный Телец, грозит клешнями Рак. Скорпион замахивается своим ядовитым хвостом, Лев, разинувши пасть, готов пожрать неосторожного. Откажись, мой сын, от губительного желания. Ведь мало быть сыном, чтобы делать дело отца! Откажись!

Но Фаэтон упрямо повторял:

— Нет, хочу одного — колесницы и неба!

— Ну что же, я поклялся и исполню клятву.

Тяжко вздохнул Гелиос и повел сына на гладкое поле, откуда он взлетал на небо. Здесь, вся сияя, стояла золотая колесница. Исчезли в небе созвездия, и отроки привели мечущих пламя коней.

— Вот мои кони, — сказал Гелиос. — Их зовут: Огненный — Пироант, Зоревой — Эонт, Сверкающий — Антон и Пылающий — Флегонт. Запомни, быть может, понадобится окликнуть.

Гелиос смазал сыну лицо священною мазью, чтоб оно могло вынести пламя, надел ему свой лучистый венец, облачил в свою одежду.

— Не погоняй коней, лишь крепче натягивай вожжи, сдерживая их, — сказал он Фаэтону. — Они полетят сами. Там, на небосводе, увидишь следы колес, смотри не съезжай с колеи. Не приближайся ни к Дракону, ни к Змееносцу. Остальное вверяю судьбе: быть может, тебе повезет и останешься цел. Но дальше невозможно нам медлить: Эос[4] уже открывает ворота.

Фаэтон, не слушая отца, дрожа от нетерпения, поднялся на колесницу и взял вожжи. Огнедышащим ржанием наполнился воздух, кони копытами бьют в землю. Эос — Заря раскрыла розовые ворота, и колесница понеслась, пронзая облака.

Однако вскоре кони почуяли, что колесница непривычно легка и что вожжи держат слабые руки.

А Фаэтон увидел слева грозные рога Тельца и дернул вожжи — кони бросились вправо. А там уже Скорпион поднял свой грозный хвост, исполненный черного яду. Фаэтон обезумел от страха, закрыл лицо рукой. Кони свернули с обычного пути и помчались совсем низко над землей.

На земле загорелись деревья, растрескались поля, запылали села и города. Дымом покрылись леса, на вершинах растопились вечные льды, и в долины ринулись бурные потоки. Реки же и озера пересохли от жара, даже в Ниле стала убывать вода.

От великого земного жара колесница Фаэтона накалилась, его стал душить дым, и тогда юноша совсем отпустил вожжи.

Мать-Земля Гея подняла свой лик к небесам и взмолилась:

— О Зевс! Такое-то мне воздаяние за труды! За то, что даю зерно и плоды для людей, листья и травы скоту, за то, что питаю людей и животных? Громовержец, вырви же из пламени, что еще уцелело!

Зевс, в гневе размахнувшись, метнул молнию в возницу, и Фаэтон, пронзенный молнией, с пылающими волосами и одеждой, понесся к земле, подобно факелу, и упал в волны реки Эридан.

Так погиб упрямец Фаэтон, погубивши себя, и многих люден на земле, и плоды их трудов. А речные нимфы на том месте вблизи Эридана, где они погребли обгоревшее тело сына Гелиоса, поставили камень, на котором начертали:

ЗДЕСЬ ПОГРЕБЕН ФАЭТОН,

КОЛЕСНИЦЫ ОТЦОВСКОЙ ВОЗНИЦА.

ХОТЬ НЕ СДЕРЖАЛ ОН КОНЕЙ,

НО ПОГИБ, НА БОЛЬШОЕ ОТВАЖАСЬ!

Давным-давно, когда мир еще был полон чудес, Ливией владел сын бога морей Посейдона и богини земли Геи, великан по имени Антей. Рядом с его государством жил многочисленный народ — забавные крохотные человечки, которых называли пигмеями, что значит «люди размером в локоть». Они жили в мире и согласии. Пигмеи были так малы и так высоки были горы и необъятны пустыни, отделявшие их от остального человечества, что никому не удавалось взглянуть на них чаще, чем раз в сто лет.

Пигмеи были очень трудолюбивы. Их крохотные, как салфетки, поля были образцово возделаны. Города, похожие на игрушечные, блистали чистотой. И Антей, этот настоящий человек-гора, дружески улыбался своим маленьким братьям.

Пигмеи охотно беседовали с Антеем. Привстав на цыпочки, задрав головки и приложив ко рту руки, они кричали изо всех сил:

— Здравствуй, братец Антей! Как поживаешь?

И когда еле внятный, тонкий голосок достигал уха великана, в ответ раздавался громоподобный рев, от которого шатались, как былинки, самые высокие дома пигмеев.

— Спасибо, братец пигмей, понемножку!

Конечно, пигмеям очень повезло, что великан был так дружески расположен к ним. Он позволял пигмейским ребятишкам играть в прятки в его волосах и раскачиваться на его бороде, словно на гигантских качелях. Он с готовностью помогал им: крылья их мельниц продолжали вертеться и без ветра, потому что его вполне заменяло дыхание великана. А когда солнце слишком припекало, он усаживался на землю, и тень его падала на всю страну пигмеев, от одной границы до другой. В то же время он был достаточно мудр, чтобы предоставить пигмеям право самим решать свои внутренние дела, а это, пожалуй, самое лучшее, что большие люди могут сделать для маленьких.

Между тем крохотные друзья великана, как и все маленькие люди, были очень высокого мнения о себе и относились к Антею весьма покровительственно.

— Бедняжка! — говорили они друг другу. — Как ему, должно быть, скучно, ведь он так одинок на белом свете! Что бы он делал без нас? Мы должны хоть немного развлекать его и заботиться о нем!

Единственно, что мешало пигмеям жить спокойно, — это постоянная война, которую они издавна — и уж никто не помнил, по какому поводу, — вели с журавлями.

Если верить некоторым историкам, то пигмеи выезжали на сражения верхом на козлах и баранах. Но посудите сами, могло ли это быть? Ведь и козлы, и бараны слишком велики для таких наездников, как пигмеи. Скорее всего, они мчались на бой, оседлав белок, кроликов, крыс, а возможно, и ежей, чьи колючки должны были устрашать врага.

Журавлям в бою, правда, удавалось иногда длинными своими клювами выдернуть двух-трех пигмеев из боевых рядов, как морковку из грядки, и бесцеремонно проглотить, даже не разжевывая. Но когда порой победа склонялась на сторону журавлей, Антей вступался за своих приятелей. Размахивая своей палицей, он в мгновение ока разгонял журавлей. А пигмеи с триумфом расходились по домам и пировали.

Однако, как оказалось, великан не был всесилен. Однажды он спал, и вдруг земля содрогнулась. Какой-то пигмей проснулся раньше других и в ужасе закричал:

— Вставай, братец Антей, на нас надвигается громадная гора!

Антей отмахнулся:

— Экие, мол, пустяки! Кто посмеет!

А посмел греческий герой Геракл, который обладал такой огромной силой, что даже мог подпереть небесный свод. Геракл приблизился и грозно вызвал Антея на бой.

Страшно затрещали скрестившиеся палицы. Скрипела и стонала под пятой гигантов земля. Бедные пигмеи заткнули от страха уши и не знали, куда бы скрыться от такой напасти.

Наступил уж вечер, а битва продолжалась, не принося победы ни одному из противников. Но вот Геракл изловчился, обхватил и оторвал Антея от матери Земли, поднял его на воздух. Антей тут ослаб и выронил свою дубину, которая вонзилась в землю.

Геракл разгадал тайну Антея. Победить рожденных Землей великанов нельзя до тех пор, пока они стоят на родной почве!

Вопль отчаяния издали осиротевшие пигмеи. Словно туча комаров пропищала. Но Геракл не обратил на это никакого внимания. Утомленный боем, он жаждал одного: отдохнуть, хорошенько выспаться, чтобы набраться сил для следующих подвигов, которые ему предстояло свершить.

Геракл задремал. Тогда пигмеи решили отомстить ему за расправу над Антеем. Но как? Ни их пики, ни мечи, ни стрелы не страшны Гераклу, и пигмеи, обычно такие добродушные, решились на коварство. Они принесли хвороста, сена, положили вокруг спящего Геракла и подожгли.

Геракл проснулся от жара, затоптал костры, но никого вокруг не увидел и очень удивился. Потом ему почудился какой-то писк. Прищурившись, он разглядел крохотных человечков. Вслушавшись, он понял их речь. Геракл сказал, взяв на руки с величайшей предосторожностью одного из пигмеев:

— О ты, чудо из чудес! Твое тельце величиной с мизинец обыкновенного человека, как же велика может быть твоя душа?

— Она так же велика, как и твоя! — гордо ответил пигмей.

Геракл был так тронут этими словами, что пообещал немедленно покинуть землю пигмеев.

Далеко на север от Афин, за горным проходом Фермопилы, лежит страна Фессалия. В древности она была знаменита своим виноделием и многочисленными стадами. Владел ею тогда прекрасный и благородный царь Адмет. С ним дружил даже сам бог Аполлон!

Адмет был женат на прекрасной Алкесте, дочери царя города Иолка.

Когда под звуки свадебных флейт, свирелей, бубнов, среди приветственных кликов, увенчанная розами вошла Алкеста в дом мужа, Аполлон одарил Адмета неслыханным свадебным подарком — второй жизнью. Светлый солнцекудрый бог спустился в мрачную подземную пещеру, где при свете неугасимой лампады три богини судьбы, три седые сестры Мойры, пряли нити человеческих судеб. Лахесис подбирала сорта и цвета шерсти, определяя жребий будущего человека; Клото пряла нить его жизни; Атропа большими ножницами обрезала ее в назначенный час. Они были сильнее самих богов.

— Вещие сестры, — склонился перед ними Аполлон, — впервые прихожу я к вам с мольбой. Я молю вас — и тебя особенно, суровая Атропа, — когда настанет последний час Адмета, продлите нить его жизни. Он мой друг.

Атропа подняла на него свой ледяной взгляд и медленно сказала:

— Да, светлый бог, ты просишь впервые. Я согласна продлить жизнь Адмета, если кто-нибудь из людей добровольно согласится сойти вместо него в Анд, царство мертвых. Тогда я поверю, что твой Адмет действительно нужен на земле!

— Благодарю тебя, непреклонная Атропа! — ответил ей Аполлон. — В Фессалии много людей, готовых всем пожертвовать ради Адмета.

Во всей Фессалии не было четы счастливее, чем Алкеста и Адмет. Улыбка Алкесты озаряла дом, как первые лучи весеннего солнца. Любой слуга считал радостью и честью исполнить любую ее просьбу: она никогда не приказывала, а лишь просила. Закоренелые злодеи, воры, приведенные на суд царя Адмета, плакали под ее укоризненным взглядом. И во всей Фессалии воцарился мир.

Шли годы, и вот однажды Адмет был ранен на охоте клыками вепря. Из раны текла кровь, унося с собою жизненные силы, и был один-единственный способ спасти Адмета от неминуемой смерти.

Но, когда пришла беда, Адмет тщетно взывал к людям, чтобы они приняли за него смерть. Никто — ни облагодетельствованные им бедняки, ни помилованные преступники, ни юноши, ни старцы — не согласился вместо него сойти в Аид. Тогда прекрасная Алкеста тихо промолвила:

— Мне без тебя все равно не будет радости в жизни. Я согласна умереть. Слышите, боги преисподней. Я согласна!

Тотчас чудесным образом кровь остановилась, и рана Адмета затянулась.

Алкеста сама оделась в погребальные одежды и, подойдя к домашнему алтарю, сказала:

— О великие боги! В последний раз я преклоняю перед вами колени. Сегодня я должна сойти в область Аида. Защитите моих сирот, защитите моего Адмета, помогите ему преодолеть горе!

Украсив цветами алтарь богов, Алкеста в слезах упала на ложе. Горько рыдали дети, плакали слуги, Адмет в отчаянии молил жену отменить свое решение… Но было поздно! К дворцу Адмета уже приближался на своих черных крыльях Танатос, ненавистный богам и людям бог смерти.

Ему заступил дорогу Аполлон, умоляя сжалиться над красотой и юностью Алкесты.

— Отойди с дороги, Аполлон, — холодно отвечал Танатос. — Ты же сам этого просил, и уже немного времени осталось, когда неотвратимая Атропа перережет нить жизни Алкесты.

— О, я чувствую уже близость ледяного дыхания Танатоса!.. — говорила Алкеста. — Я уже слышу, кричит мне Харон, перевозчик душ умерших: «Что же ты медлишь, спеши в мою ладью». Слабею… Черная ночь покрывает мои очи… Адмет, ты был мне дороже жизни, дороже детей. Так живи же для них! Пусть им и тебе светит солнце. Но пусть не войдет к ним мачеха! Одно мне обещай — ты не введешь в свой дом другую женщину. Будь счастлив!

— Всю радость жизни ты уносишь от меня, Алкеста! О боги, возьмите мою жизнь или верните мне жену! — воскликнул Адмет.

— Прощай, мой любимый! Глаза мои уже закрываются. Прощайте, дети!

Алкеста умерла. Ее тело перенесли в гробницу. Весь город оделся в черные одежды, и вот завтра должны были состояться похороны.

Но в день накануне похорон неожиданно постучался в дверь дворца гость, давний друг Адмета — герой Геракл, великий истребитель чудовищ. Он уже совершил немало славных подвигов, победил гигантского льва в Немее, гидру в болотах Лерны, стрелокрылых птиц Стимфалид и дикого критского быка-людоеда, теперь он шел на север на свершение нового подвига.

— Привет тебе, сын Зевса! — радушно встретил его Адмет. Он приказал накрыть роскошный стол для гостя и ни словом не обмолвился о постигшем его горе.

Однако, выпив два или три кубка вина, Геракл заметил слезы на глазах виночерпия.

— Поведай мне, о чем ты плачешь? — спросил его герой.

— Эх, чужестранец, разве ты не слышал, что жена Адмета, прекрасная Алкеста, пожертвовала ради мужа своей жизнью и завтра ее похороны!

— Как, Алкеста умерла? Знай: я не чужеземец, я Геракл и друг Адмета.

Взяв лук, колчан с отравленными стрелами и свою огромную палицу, Геракл бегом устремился из дома Адмета. За то время, что осталось до похорон, он должен был опередить Танатоса и первым достичь ворот Аида. Какой-то внутренний голос шептал ему:

«Как же ты, смертный, спустишься в царство смерти? Не лучше ли оставить Адмета с его горем и уйти?»

Но тут же Геракл вспомнил вещий сон, который он увидел еще в юности. Ему тогда приснилось, что он стоит на распутье дорог. По одной дороге к нему приближается стройная, скромная женщина в длинной белой одежде, по другой — пестро и роскошно одетая, с подкрашенными щеками и губами, с подведенными глазами.

«Геракл, избери мой путь и будешь жить спокойно и весело. Ты не должен будешь трудиться и станешь думать только о вкусных блюдах и винах, о красавицах… Мое имя Нега», — сказала пестро и роскошно одетая женщина.

«А я тебя зову на путь борьбы, путь мудрости и силы, — сказала другая. — Но они даются лишь в трудах. Яства и вина приедятся, а в тебе достаточно сил, чтобы прославиться по всей Элладе».

И тут на ее голове вдруг появился шлем, в руках щит и копье, и Геракл узнал Афину.

Тогда же он твердо решил идти ее путем, и вот семь подвигов он уже совершил.

У самого южного мыса Тенар, за рощей черных тополей, был вход в подземное царство Аида. Геракл сошел под землю и по дороге мертвых пришел к огромным медным воротам. Размахнувшись изо всей силы палицей, Геракл ударил в ворота. Раздался тяжелый гул, как раскат грома. После третьего удара со звоном распались засовы ворот и створки распахнулись. Вот герой уже на берегу адской реки Ахеронта. Седой перевозчик Харон удивленно взглянул на него:

— Ты, живой, как попал ты в царство мертвых? Убирайся вон!

— Я выполняю волю отца моего — Зевса и иду к самому Аиду. Молчи и вези.

Миновал Геракл реку забвения Лету, и другие реки подземного мира — морозный Коцит и пылающий Пирифлегетон. Он видел много теней своих земных знакомых. Мимо него промчался, не узнавая, старый друг кентавр Хирон.

И вот уже виден подземный дворец Аида. Но как только он приблизился к нему, навстречу вышли сторукие исполины, стражи дворца.

— Дорогу! — крикнул Геракл. — Именем Зевса сын его приказывает вам: дайте дорогу!

В огромном чертоге, где черные скалы стояли словно колонны, при дымном багровом свете подземных огней восседали на каменных престолах владыка подземного мира и царства мертвых Аид, в тяжелом золотом венце, и его жена Персефона.

— Привет тебе, племянник, — любезно сказал грозный Аид. — Гул разбитых медных ворот достиг и до нашего слуха. Пока ты здесь — ты гость. Приказывай!

— Нет, я всего лишь человек и не смею приказывать богам. Ворота и сторукие стражи уступили не мне, а воле Зевса, моего отца и твоего брата. А я только прошу оказать милость и вернуть Алкесту моему другу Адмету. Она добровольно раньше своего срока сошла в твое царство мертвых.

В это время сверху спустился на своих черных крыльях Танатос, неся на руках тело Алкесты.

Аид рассмеялся:

— Хорошо, Геракл! Если победишь Танатоса, возьмешь Алкесту, а если нет — не взыщи! Ты еще не бессмертен! И стрелы твои здесь бессильны.

Танатос повернул к Гераклу свое бескровное, неподвижное лицо. Взгляд его леденил кровь. Но Геракл, не глядя ему в лицо, бросился вперед и обхватил его могучими руками, как когда-то Немейского льва. Танатос дышал на него холодом и смрадом смерти, но Геракл жал все сильнее и вдруг, заведя ему руки назад, связал их своим поясом.

— Ты победил, Геракл! — сказал Аид. — Ты первый из людей победил смерть! Бери Алкесту.

…Адмет, вернувшись после похорон жены, сидел погруженный в глубокую скорбь, не принимая пищи и посыпав голову пеплом очага.

И вдруг в его спальню входит Геракл, ведя за руку женщину под густым покрывалом.

— Прими эту женщину, Адмет. Она досталась мне после тяжкого боя.

— Никогда никакая женщина не войдет в мои покои! — ответил Адмет.

— А ты все-таки прими ее!

— Отведи ее к кому-нибудь другому. Она, как видно, стройна и хороша собой, но именно поэтому я не могу ее принять.

— Возьми ее за руку, Адмет, так я приказываю тебе, твой друг».

Взяв за руку женщину, Адмет почувствовал волнение — рука была слишком знакомая. Геракл отбросил покрывало. Адмет оцепенел от удивления.

— Геракл, кто это? Призрак Алкесты?

— Нет, она сама! Я добыл ее в бою со смертью.

— Но почему она молчит? Почему бледна?

— Она еще посвящена подземным богам и будет молчать еще три дня. А потом все будет как прежде. Только за эти три дня принеси искупительные жертвы владыкам царства Аида. Теперь же прощай, Адмет! Другой долг призывает меня. Всегда блюди закон гостеприимства, заповеданный Зевсом, и будь здоров и счастлив!

— О великий сын Зевса! Ты возвращаешь мне радость жизни! Будь благословен и славен во веки.

А Геракл накинул львиную шкуру, положил на плечо дубину и удалился навстречу новым подвигам.

Жил в Афинах знаменитый художник Дедал — скульптор, архитектор и изобретатель. Много полезных вещей изобрел он, много построил великолепных дворцов и храмов, богато изукрасив их лепкой, резьбой и позолотой. Целые дни он проводил в своей мастерской — с резцом или кистью в руках — или на своих постройках.

Но вот на Афинское государство напал враг — жестокий царь острова Крита Минос.

Афинское войско было разбито. Тогда Минос-победитель наложил на афинян страшную дань: девять лет ежегодно должны они были выбирать по жребию семь юношей и семь юных девушек и посылать их на Крит на съедение чудовищу — людоеду Минотавру, получеловеку с головой быка.

А еще царь Минос сказал:

— Лучший строитель Эллады должен своим искусством украшать мое царство!

И Минос увез Дедала и сына его Икара из Афин в свое царство, на остров Крит.

Сначала Минос приказал Дедалу возвести Лабиринт, темную постройку без окон и со множеством путаных коридоров, но с единственным выходом, чтобы там поселить Минотавра и чтобы ни сам Минотавр, ни отданные ему на съедение люди не могли бы выйти на волю. Дедал построил Лабиринт. В нем разнообразные пути и тупики пересекались подобно извивам равнинной реки, текущей то вправо, то влево. Сам строитель с трудом находил здесь обратный выход.

Затем Дедал украсил дворцы и храмы городов Крита. На царских пирах гости поднимали чаши, изваянные его резцом. Когда в них наливали золотистое вино, на дне чаши начинали плясать фигурки. Он рисовал на амфорах и вазах Олимпийские игры — это напоминало ему родину.

Сын Дедала, прекрасный юноша Икар, перенимая мастерство отца, и сам уже делал красивые вещи из серебра и слоновой кости, и его работы вызывали восхищение и похвалу. Но часто, оставив резец или молоток, бродил Икар у берега моря, слушая его вечный немолчный гул, и мечтал о том, как бы вырваться из плена на волю. Он жадно всматривался в синее небо, такое же, как в родных Афинах, следил за полетом птиц, свободно взмывающих в эту бездонную синь сквозь перистые облака. Но больше всего на свете любил Икар солнце — жаркое, сверкающее, слепящее и манящее. Встав на рассвете, когда звезды еще только смежали свои золотые ресницы и вечно юная Эос — богиня зари — открывала облачные свои врата солнечной колеснице Гелиоса, Икар выбегал к морю. Встречая выходящий из моря золотой диск, он радостно кричал, воздевая руки:

— Эвоэ, высокоходящий бог Гелиос! Ты прекрасен и могуч, ты щедр, как никто в мире. О как я люблю тебя, солнце!..

— В какой стороне наша родина, отец? — спрашивал Икар Дедала. — Неужели мы так и не увидим больше наши храмы, наши оливковые рощи?

— Мы бы могли, конечно, доплыть туда на корабле — не так уж далеко. Но царь Минос меня не отпустит, — отвечал ему Дедал.

Часто, провожая глазами свободный полет орла — царственной птицы Зевса, — Икар грустно говорил Дедалу:

— Отец, отчего мы не летаем? Неужели мы хуже птиц? Человек одарен высшей мудростью, твои руки способны на все, а мы осуждены ходить по земле и никогда не увидим небо вблизи. Ну почему же мы не можем так же плавать и в воздухе? Небо зовет меня, отец!

— Смирись, мой сын! Богами и природой нам суждено жить на земле. Так лучше трудом своим украшать землю и нашу жизнь на земле.

Но сыновьи слова о полете запали в сердце Дедалу:

— Пусть всем здесь владеет Минос, кораблями и морем. Воздухом он не владеет! Небо свободно! И мы откроем небо для себя, для своей свободы.

И дивный искусник Дедал погрузился в работу. Взяв тонкое полотно и скроив из него крылья, он начал прилаживать к ним перья: сначала большие — орлиные, маховые. За ними шли перья все меньше и меньше. Он связал перья посредине нитками, концы же прикрепил к полотну воском. Икар мял желтый воск, подавал отцу перья.

Но вот труд окончен. Дедал опоясал тело ремнями, вытянул руки вдоль крыльев, встал на краю обрыва, разбежался, взмахнул крыльями и, поддержанный встречным зефиром, легко поплыл в воздухе.

Потрясенный Икар смотрел на полет. Он кричал от восторга и хлопал в ладоши, видя отца в синеве.

Спустившись на землю, сняв крылья, Дедал принялся за вторые и скоро их закончил. И, глядя на них с надеждой, Икар снова мял ему воск. Подогнав ремни к стройному телу юноши, Дедал сказал ему:

— Ну вот и исполнена твоя просьба! Ты полетишь. Только, сын мой, послушай. Нам нельзя опускаться низко: волны добросят водяные брызги, и крылья намокнут, отяжелеют. Подниматься слишком высоко тоже нельзя — солнечный жар растопит воск, которым скреплены перья. Лети за мной, держась середины.

Рано утром, когда все во дворце еще спали, Дедал вывел сына к обрыву, и оба взлетели в небо.

Они пролетели над всем островом Критом. Ранний пахарь увидел их и подумал: «Боги, наверно, летят».

Так же подумал, опираясь на посох, пастух.

Вот миновали они один остров, уже пролетели другой и третий. Птицы летели над морем ниже их.

Быстро привыкнув к полету, почувствовав свободу, Икар вскинул голову к восходящему солнцу:

— Эвоэ, высокоходящий Гелиос! Вот я уже лечу к тебе! Скоро мы свидимся.

И тут, взмахнув сильнее крылами, Икар стал подниматься все выше, охваченный счастьем полета. Все выше и выше… Тогда Гелиос осыпал его своими жаркими поцелуями. Уже прохлада морская не умеряла их зной, и вот желтый воск начал таять, и перья из крыльев Икара начали выпадать. Голыми взмахивает он руками.

— Отец!.. — позвал Икар и, словно камень из пращи, понесся вниз, к морю…

Дедал оглянулся и увидел, что в морской пене плавают перья. Он снизился, и — о ужас! — на прибрежном камне, что выдавался из воды, увидел сына. Кровью было облито смуглое стройное тело, переломаны руки и ноги.

— Сын мой единственный! — в горе воскликнул Дедал. — Сын мой! Зачем же не послушался ты моих советов?! Близко уж родина наша!

— Мне ее не увидеть, — слабо ответил Икар. — Но сбылась моя мечта. Я видел вблизи небо и солнце! Я порвал земные оковы! Мечте же стоит пожертвовать жизнью. Хотя и недолго, но я был счастлив.

И несчастный отец предал погребению тело сына там, где он упал. С тех пор тот залив называется Икарийским.

Очень давно, несколько тысяч лет назад, в стране, которую мы теперь называем Древней Грецией, жила сказочная девушка-нимфа по имени Эхо. Ее домом были тенистые заросли кипарисов, зеленые поляны и берега тихих озер.

Целыми днями забавлялась Эхо с лесными зверями, кормила их из рук, бегала с ними взапуски. И лесные жители так привыкли к ней, что даже пугливая форель заплывала в ее ладони, когда нифма опускала их в горный ручей.

Но Эхо не умела говорить, она могла лишь повторить последнее слово, сказанных другими людьми речей.

Однажды, когда, задумавшись, сидела Эхо у источника, услышала она шум листьев и треск ветвей. Испуганная, спряталась она за ствол большого дерева. А когда выглянула из своего укрытия, увидела стройного, высокого юношу. Он был прекрасен, как статуя, которые высекают художники из камня. На его светлых кудрях красовался венок из нежных голубых цветов, а кожа была золотистой, как само солнце.

Юноша тревожно оглядывался по сторонам. Видно было, что он заблудился и теперь ищет путь к дому.

— Эй, отзовись, кто здесь? — крикнул он.

И Эхо, завороженная его красотой, тихо ответила ему:

— Здесь…

Оглянулся вокруг юноша, которого звали Нарциссом, но никого не заметил, и снова громко крикнул:

— Ко мне, скорей!

— Скорей, — повторила Эхо. И, осмелев, пошла навстречу юноше.

Нарцисс так понравился ей, что она уже не могла отвести от него взгляда. И хотя она не могла произнести ни единого слова, ее глаза говорили больше всяких слов.

«Останься здесь, со мной, — просили они. — Без тебя мне будет так грустно. Останься…»

Но гордый красавец не услышал и не понял мольбы.

— Если ты не можешь указать мне дорогу, то зачем ты мне? — сказал он, отталкивая протянутые к нему руки Эхо.

Долго бежала за Нарциссом несчастная нимфа. Продиралась сквозь густые заросли дикого шиповника, прыгала по острым камням, пока не выбилась из сил. Но ни разу не оглянулся жестокий Нарцисс.

Со всеми на свете Нарцисс был одинаково холодным и надменным. Его глаза смотрели на всех одинаково равнодушно, как у статуй, что высекают художники из камня.

Как-то раз Нарцисс возвращался с охоты. Он ловко метнул из пращи камень и убил молодого козленка. Долго шагал он по горной тропинке, неся на плечах свою добычу. День был жарким, и Нарциссу захотелось пить. Он свернул в заросли цветущих кустов и вскоре вышел к роднику.

Такой прозрачной воды Нарцисс еще никогда не видел. Она была чиста, как самое чистое зеркало.

Присев у источника, Нарцисс хотел зачерпнуть воду, но его руки сами собой остановились в воздухе. Он увидел вдруг прекрасного юношу, который смотрел на него из родника.

«Если я коснусь воды, то он исчезнет», — подумал Нарцисс и замер. Не дыша, глядел он в воду, любуясь собою.

Он хотел встать и уйти, но не смог оторваться от своего изображения. День сменился новым днем, падала роса на цветы, и снова наступал рассвет, а Нарцисс, как каменный, все сидел над родником. Ни шелест трав, ни крики птиц, ни голоса пастухов, гонявших мимо своих овец, не могли отвлечь его. Он забыл о своей добыче, о родном доме, обо всех людях на свете. Потому что больше всего на свете Нарцисс любил самого себя.

Безумными глазами он смотрел и смотрел на свое отражение, шептал ему ласковые слова. Но вода молчала. Она была молчалива и спокойна, как зеркало.

Силы стали покидать Нарцисса, и он понял, что умирает. Тогда рванулся он к источнику, хотел поцеловать в последний раз свое отражение, но его губы коснулись лишь студеной влаги. Все исчезло, и только круги побежали по воде.

— Прощай, — прошептал Нарцисс и упал в траву.

— Прощай, — повторила вслед за ним Эхо.

А через несколько дней пастухи отправились искать пропавшего юношу. Но они не нашли Нарцисса. Только у самой воды, в траве, увидели белый как снег, душистый цветок. И люди назвали его нарциссом — цветком смерти.

В древней Фригии, в одной деревне, за оградой сельского храма долгие годы росли кряжистый дуб и гостеприимная тенистая липа. Но это были не простые деревья, а превращенные в деревья люди.

За храмом простиралось большое болото. В нем каждый вечер, словно толпа деревенских болтливых соседок, собравшихся у колодца, кричали и квакали хоры лягушек. Эти лягушки тоже когда-то были людьми.

Прежде на месте храма была большая богатая деревня. А на краю деревни стояла крытая тростником хижина, в которой жили бедные супруги-крестьяне Филемон и Бавкида.

Филемон пахал землю и сеял ячмень. Вместе с женой они работали в огороде, ухаживали за виноградником. Кроме того, Бавкида собирала в лесу желуди, орехи и ягоды терна. Так, в совместных трудах, они провели почти полвека. Вместе трудились, а после трудов радостно делили свой скромный обед: ячменные лепешки с козьим сыром и виноградный сок с чистой водой. Все эти годы под тростниковой крышей их хижины жила с ними и Бедность, но супруги спокойно сносили ее присутствие.

— Лишнего нам не надо, а насущное мы имеем, — рассуждал Филемон. — Ведь сказано, что вечными законами богов положено людям работать, иначе пойдешь побираться к равнодушным соседям. Счастлив лишь тот, кто находит счастье в труде! Вставай на заре и становись за воловью упряжку. Вспашешь весною ниву — не останешься без урожая. Мать-Земля Гея любит пот и труды. А когда высоко на небе поднимается Сириус, режь виноградные гроздья, лей в бочку дары Диониса. Окончив труды, мирно винцо с водой попивай — одну часть вина на три части воды!

Так, живя в постоянных трудах, Филемон и Бавкида состарились.

Но однажды неожиданно к ним явились гости: два путника, покрытые пылью и потом от дальней дороги. Старший был величав, коренаст и плечист, высок ростом. Его кудрявые волосы пышно спадали до плеч. Младший же был легконогий юноша в круглой шапочке и в темном плаще.

Они обошли всю деревню, прося пустить на ночлег, и везде был отказ. А в одном доме на них накричали и даже спустили собак.

И только здесь, в самой бедной хижине, их встретили как желанных гостей.

Лишь вошли они, нагнувшись, в низкие двери, Филемон поднялся, подвинул скамью, а Бавкида застелила ее грубой, но чисто выстиранной тканью и пригласила путников отдохнуть. Она раздула в очаге угли, бросила веток и листьев, оживив огонь. Потом подвесила над огнем котелок. Филемон принес с огорода овощей для похлебки. Бавкида, взяв теплой воды, налила ее в кленовый ушат и, сняв с путников запыленные сандалии, омыла им ноги и предложила прилечь.

— Скажи нам, любезный хозяин, как твое имя? — спросил старший путник.

— Филемон, а жену мою зовут Бавкида.

— Должно быть, вы бедны?

— Не жалуюсь на богов, гость мой. От трудов своих я сыт, а большего мне не нужно. От лишнего не будешь счастливее, ведь желаньям нет предела.

— Но скажи, Филемон, как по-твоему: правильно ли, хорошо ли живут люди?

— Нет, путник, нехорошо! Я прожил долгую жизнь, но не нашел в людях правды. Ныне гончар ненавидит гончара и плотника плотник: всю бы работу, все деньги себе бы забрал. С завистью смотрит певец на певца и даже на нищего нищий: посмотри, как у храма они дерутся за медную монетку. Зависть с гнусным лицом и ненасытная Алчность — вот их друзья. Ну, а Совесть и Честь вознеслись на Олимп, к вечноживущим богам. Нам же, простым смертным, остались труд подневольный и злые бедствия. Грабеж и насилие суд не карает, потому что грабители угождают дарами царям. Они пьют дорогое вино из золотых чаш, бедным же остается есть орехи да желуди. А бессмертная Правда, видно, плачет напрасно перед троном своего отца Зевса.

— А как же, по-твоему, надо жить?

— А вот как: у соседа волы, у меня семена. Один даст другому волов, другой ему семена. Оба вспахали бы, оба засеяли. Так-то, гость, по-моему, надо бы жить людям.

Тем временем сварилась похлебка. Бавкида натерла доски стола листьями мяты, поставила ягоды терна, редьку, салат, творог, поставила глиняную, расписную чашу с молодым вином, деревянные, промазанные воском кубки.

Выпили гости вино — и дивное дело! Чаша вновь наполнилась сама собой.

Удивился Филемон. Вдруг, раскинув крылья и гогоча, в хижину вбежал гусь, а за ним Бавкида. Филемон поймал гуся.

— Что это за гусь? — спросил младший гость.

— Наш гусь. Хочу зажарить его для гостей, — ответил Филемон.

— Так вы хотите единственного вашего гуся зарезать для нас? — спросил старший путник. — Я запрещаю!

— Это наш долг, — возразил Филемон. — Ведь каждый добрый гость — подарок Зевса!

— Узнай же тогда, что я сам верховный миродержец Зевс. А это бог Гермес!

Бросились старики на колени. С путников же мигом слетели лохмотья. В белоснежных одеждах с каймою явился Зевс, а юный Гермес в красивом коротком хитоне, и на его шапочке и на сандалиях выросли крылья.

— Помилуйте нас, вечные боги, что так плохо вас приняли! Помилуйте за убогое угощение!

— Хорошо принимает не тот, кто ставит богатую трапезу, а тот, кто от сердца отдает все, что может. Теперь же покиньте ваш дом, идите за нами, — сказал Зевс.

Боги покинули хижину, за ними, опираясь на палки, двинулись Филемон и Бавкида. Они поднялись по склону холма, посередине склона оглянулись и видят — всю деревню затопила вода. Боги превратили деревню в болото, а ее равнодушных и жадных обитателей — в лягушек. Лишь возвышается над болотом хижина Филемона и Бавкиды. И вдруг хижина стала расти. На месте деревянных подпорок стали колонны, крыша блестит медью, а земляной пол стал мраморным.

Оглянулся к старикам Зевс и, ласково улыбнувшись, промолвил:

— Скажите мне, праведный старец, и ты, достойная мужа супруга, ваши желания. Будет исполнено все!

Перекинулись словом муж и жена. Потом Филемон промолвил:

— Если наша хижина стала храмом, позволь нам при ней службу нести, для сельской работы мы уже слабы. И еще желаем, чтобы мы как вместе жили, так вместе и умерли бы. Чтобы не пришлось ни мне ее хоронить, ни ей рыдать над моим пеплом.

— Пусть так и будет! — сказал Зевс.

Филемон и Бавкида прожили еще долгие годы. Но однажды, сидя на ступенях храма, они припомнили свою жизнь. И вдруг Филемон увидел, что Бавкида одевается в зелень. И она увидела тоже на муже листья. Только успели они прошептать: «Прощай, жена» — и в ответ услышать: «Прощай, муж». Так и стали они дубом и липой.

С тех пор приходят сюда молодожены, и на их сучья вешают венки из цветов, что, говорят, приносит счастье в супружеской жизни.

Страшные грозы и ливни обрушились в то лето на Альбанское царство. Черные тучи днем и ночью покрывали небо, и люди уже много недель не видели ни солнца, ни луны.

Предсказательнице — сивилле, обитавшей в дубовой роще у Велабрума, — боги открыли, что гнев их вызвал властитель Альбы, царь Амулий, который совершил три страшных злодеяния и еще совершит четвертое, но четвертое злодеяние будет последним и принесет ему гибель.

Люди не ведали тайных злодеяний царя, но сам он знал, за что карают боги его царство.

Первое было совершено Амулием в тот день, когда умер его отец царь Прока Сильвий.

Их было двое сыновей у Прока — старший Нумитор и он, Амулий, младший. Прока завещал царский престол старшему сыну. Но Амулий в жажде власти восстал против отцовского завещания.

Вооружась, он пришел к Нумитору и сказал:

— Брат, во мне течет та же царственная кровь, что и в тебе. Лишь слепой случай сделал тебя старшим. Но я сильнее тебя, и мне более пристало быть царем, чем тебе.

Робкий Нумитор уступил. Из царя он стал лишь братом царя.

Так Амулий попрал свято отцовское завещание.

Затем совершилось второе злодейство.

Боясь соперничества и мщения со стороны юного сына Нумитора, Амулий позвал племянника на охоту и там убил его.

Но обезопасив себя в настоящем, Амулий подумал о будущем.

У Нумитора была дочь красавица Рея Сильвия. Амулии рассудил: «Если у Реи Сильвии родится сын, то во мнении народа он будет иметь больше прав на царский престол, чем имею я, потому что он внук Нумитора».

И Амулий решился на третье преступление.

Тогда как раз подошел срок избрания девушек в жрицы храма божественной Весты, покровительницы царства. По древнему обычаю, их избирали из дочерей достойнейших и знатнейших фамилий.

Авгуры вопрошали богиню, кого она желает получить в жрицы, и, получив знамение, толковали волю богини народу. Дочь Нумитора не была отмечена Вестой. Видно, боги приготовили ей другую судьбу.

Но Амулий все же склонил жрецов избрать Рею Сильвию, сказав:

— В Альбе нет ни одной девушки достойнее и знатнее Реи Сильвии, поэтому ей более других подобает служить у алтаря Весты.

Рея Сильвия стала жрицей. Как установлено от века, она принесла обет вечного безбрачия, поклявшись в том, что у нее не будет никаких иных забот, кроме заботы о поддержании вечного огня пред алтарем богини, и других обязанностей, кроме обязанности неустанно возносить молитвы о благе альбанцев.

Теперь Амулий мог не бояться сына Реи Сильвии — его никогда не будет.

Вот про эти три преступления и было открыто сивилле из дубовой рощи у Велабрума. Царь тайно подослал к ней верных людей выведать, что за поступок грозит ему гибелью, но сивилла ответила:

— Этого боги мне не открыли.

Амулий, чтобы умилостивить богов, распорядился увеличить жертвы, приносимые во всех храмах.

В одно утро, хмурое и дождливое, как все утра этого лета, Рея Сильвия спустилась с холма, на котором стоял храм Весты, к Тибру за водою для жертвоприношения. Она уже возвращалась обратно, когда вдруг налетел ужасный вихрь, загрохотал гром, сверкнула молния и разразилась гроза, превосходившая по своей силе все предыдущие.

Грохочущие потоки воды, хлынувшей с небес, закрыли все вокруг, и даже блеск молний не мог пробить белую мглу. Наверное, так было во время всемирного потопа.

Дрожащая от страха девушка забежала в пещеру под укрытие камней.

И вдруг шум и грохот смолкли. Непонятной радостью наполнилось ее сердце, вытеснив страх. Темная пещера, казалось, была освещена странным, загадочным светом, хотя в ней не было светильников.

Рея Сильвия обернулась и увидела прекрасного юношу в золотом шлеме с изображением волка, в блестящих латах и с копьем в руке.

— Тебя тоже заставила скрыться сюда гроза? — спросила Рея Сильвия юношу.

— Нет, — ответил юноша. — Я здесь жду тебя.

— Но кто ты?

— Неужели ты не узнала меня, Рея Сильвия? Я — Марс. Боги предназначили тебя мне в жены.

— Но я не могу быть ничьей женой. Я посвящена богине Весте.

— Весте посвятили тебя люди, а боги решили твою судьбу иначе. Предначертаниям же богов не может противиться никто из людей, и ты тоже, Рея Сильвия.

Минуло лето, за летом осень и зима. А весною, когда разлились воды Тибра, Рея Сильвия родила двух мальчиков-близнецов.

Напрасно говорила она, что ее супруг и отец ее сыновей Марс. Жрецы не поверили ей. За нарушение обета Рею Сильвию обрекли на смертную казнь.

А близнецов Амулий приказал бросить в бурные воды Тибра.

Той весной воды Тибра разлились, как не разливались никогда. Все низины и долины вдоль берегов превратились в огромные озера и заводи.

Слуги, посланные выполнить приказ Амулия, долго шли по берегу. Но, видя, что приблизиться к реке невозможно, положили младенцев в деревянное корыто и пустили корыто в заводь около Палатинского холма, надеясь, что рано или поздно оно выплывет на быстрину и могучий Тибр потопит его в своих волнах. Места вокруг были пустынные, необитаемые, помощи младенцам прийти неоткуда.

Но едва посланцы царя Амулия ушли, совершив свое злодейское дело, вода в Тибре начала убывать, и деревянное корыто с близнецами оказалось на суше, в тени смоковницы.

Дети замерзли, проголодались и подняли плач. Они плакали, но ни один человек не слышал их.

Мимо смоковницы пролегала тропа, по которой волчица с холмов бегала на водопой. Волчица в ту пору была щенная. Она бежала, волоча по земле тяжелые от молока сосцы. Она торопилась поскорее вернуться в логово к волчатам, но детский плач остановил ее. Мать, кто бы она ни была, понимает зов младенца.

Волчица свернула с тропы, нашла близнецов, облизала их и дала свои сосцы.

С тех пор волчица прибегала каждый день и кормила сыновей Реи Сильвии.

Однажды царский раб, пастух по имени Фавстул, перегонял стадо с одного пастбища на другое и увидел волчицу, кормящую мальчиков.

«Если дикий зверь имеет в сердце сострадание к бедным близнецам, то неужели человеку можно пройти мимо их несчастья?» — подумал он и, когда волчица, покормив, убежала, вынул детей из их корыта, завернул в плащ и отнес домой, в свою бедную соломенную хижину.

Жена Фавстула Ларенция накануне разродилась от бремени, но младенец умер, не прожив и дня.

— Ларенция, боги взяли нашего ребенка, но послали нам этих двух детей, — сказал пастух, входя в хижину, и рассказал ей, где и при каких обстоятельствах он их подобрал.

— Это, наверное, сыновья несчастной нарушительницы обета Рен Сильвии, — сказала Ларенция. — Проведает царь, что они у нас, и всем нам несдобровать.

— Я знаю это, — ответил Фавстул. — Однако никто не видел, как я брал их. Скажем людям, что они наши дети.

Близнецов назвали: одного Ромул, другого Рем.

Между тем шли годы. Ромул и Рем выросли. Как и Фавстул, они стали умелыми и знающими свое дело пастухами. Лишь одно поражало в них товарищей — совсем не пастушеская страсть к охоте. Но вскоре Ромул и Рем увлекли охотничьими забавами товарищей, и ватага молодых пастухов часто рыскала с луками, копьями и ножами по окрестным лесам и холмам, гоняя дичь.

Однажды, охотники-пастухи встретили в лесу разбойников. возвращавшихся с грабежа. Разбойники несли одежду и посуду, сыр и мехи с вином, гнали скот. Они были разгорячены набегом, довольны богатой добычей.

— Эй вы, пастухи, где же ваши коровы? — крикнул предводитель разбойников, обращаясь к пастухам. — А то бы мы их тоже прихватили.

Разбойники громко засмеялись, а Ромул ответил:

— Мы не из тех, кто легко отдает свое имущество.

— Все вы, пастухи, одинаковы, — с презрением проговорил предводитель. — Вон сколько всего взяли мы у пастухов, кочующих за холмами.

— А мы все это отнимем у вас, — воспламеняясь гневом, сказал Ромул. — Бейте их, друзья! Да помогут нам боги!

Пастухи с воинственными криками напали на разбойников. Разбойники не выдержали натиска, бросили добычу и побежали.

Пастухи с торжествующими возгласами преследовали бегущих разбойников до границы своих селений, установленной и охраняемой Термином — богом межей и пограничных знаков. Затем они поделили добычу между собой и с торжеством вернулись в свои хижины.

Разбойники затаили злобу и поклялись отомстить пастухам за свое поражение. Более всего жаждали они расправиться с Ромулом и Ремом.

Наступили Луперкалии — празднества в честь бога стад волка Луперка. Пастухи принесли богатые жертвы Луперку, чтобы он умилостивился и не резал скот. Начались празднество и пиршество. Нагие и безоружные юноши, опоясанные лишь шкурами принесенных в жертву Луперку коз, как требовал того обычай, гонялись друг за другом, нанося друг другу и всем встречным удары кожаным ремнем.

Вдруг из леса показался большой отряд вооруженных людей, которые накинулись на мирную толпу пирующих и веселящихся пастухов.

Пастухи узнали в нападавших тех разбойников, у которых они отобрали добычу.

— Хватайте главарей! — кричал их предводитель, устремляясь к Ромулу.

По пяти или десяти разбойников — в суматохе не разберешь — набросились на Ромула и Рема.

Завязался отчаянный бой. Пастухи побежали. Ромулу удалось отбиться, а Рему не повезло. Когда пастухи опомнились и готовы были вступить в новое сражение, разбойники уже скрылись, утащив с собою Рема, связанного по рукам и ногам.

Разбойники притащили Рема в дом Нумитора.

— Господин, — сказал Нумитору предводитель разбойников, — этот раб и его брат — главари шайки пастухов, которая творит набеги на твои земли и, словно враги, угоняет твой скот. За такое преступление он заслуживает смерти. Отдаем его в твои руки, господин, а брату его удалось убежать от нас.

Рем стоял перед Нумитором и смело смотрел ему в глаза. Непонятное волнение ощутил Нумитор, увидя молодого пастуха, и ему почему-то вспомнились погибшие внуки.

— Кто ты? — спросил Нумитор. — Как твое имя?

— Я пастух, мое имя — Рем.

— Твой брат, наверное, старше тебя, если он сумел спастись, а ты попался?

— Мы с ним близнецы и родились в тот год, когда было великое наводнение.

— Вы угоняли мой скот?

— Мы не знали, что он принадлежит тебе.

— Все равно ты и твой брат заслуживаете казни, и я прикажу казнить вас, — сказал Нумитор и махнул рукой, чтобы стража увела пастуха.

Рема заключили в темницу.

Когда молодого пастуха увели, старый Нумитор задумался. «Нет, этот пастух не похож на раба», — думал он, а воспоминание о внуках, сыновьях Реи Сильвии, погубленных Амулием, не оставляло его. И чей-то голос, может быть голос бога Марса, говорил ему: «Рем — твой чудесно спасенный внук…»

До пастухов, живших на Палатинском холме, дошла весть о том, что Нумитор приказал казнить Рема и что Ромула тоже ожидает такая же участь. Тогда Фавстул открыл Ромулу тайну его происхождения.

— Я сделал для тебя все, что было в моих силах, — сказал старый пастух приемному сыну, — теперь же стены моей хижины — плохая защита. Да будет твоим заступником твои божественный отец.

Справедливый гнев на похитителя престола его деда и убийцу его матери вспыхнул в сердце Ромула. Он исполнился отвагой и дерзостью отомстить за обиды и возвратить престол Альбанского царства тому, кому он принадлежит по праву.

Накануне во сне Ромул видел орла и счел это добрым предзнаменованием.

Ромул созвал товарищей-пастухов и велел им с оружием, поодиночке, чтобы не вызвать подозрения у стражи у городских ворот, прийти в назначенный час в Альбу к царскому дворцу и ждать его знака.

Между тем Нумитор утвердился в мысли, что Рем — один из его внуков, сын Марса и Реи Сильвии.

Тогда он призвал Рема и сказал ему:

— Ты не пастух, но внук мой, — и открыл ему, как Амулий, нарушив отцовское завещание, беззаконно занял царский престол, а также рассказал обо всех преследованиях и бедах, которые терпел от него он сам и его род.

— Царственный дед, — ответил ему Рем, — дай мне оружие и людей, и я отомщу Амулию за наши обиды.

Нумитор вооружил Рема и дал ему людей.

В это время пастухи Ромула уже собрались у дворца.

Ромул подал условленный знак.

Пастухи бросились на стражу, охранявшую дворец. Скрестились мечи, затрещали копья. Начальник охраны протрубил тревогу. Выбежали на помощь охране воины из внутренних покоев.

Вряд ли пастухам удалось бы осилить бывалых воинов царя Амулия, но тут подоспел Рем с людьми Нумитора.

Битва разгорелась с новой силой. Предводительствуемые Ромулом и Ремом пастухи и люди Нумитора опрокинули охрану и ворвались во дворец.

Амулий пытался бежать, но был убит на пороге собственного дворца.

С торжествующими возгласами победители двинулись к главной площади Альбы.

Подойдя к дому Нумитора, Ромул и Рем провозгласили:

— С помощью богов тиран Амулий убит. Приветствуем тебя, царь альбанский Нумитор!

Нумитор вышел на площадь и всенародно объявил о завещании царя Прока и нарушении его Амулием. Также он сказал о рождении Ромула и Рема, их чудесном спасении и о том, как стало известно их настоящее происхождение.

Народ Альбы, покинувший свои дома и собравшийся на площади, единодушно признал Нумитора царем Альбы и приветствовал его.

— Просите, что желаете, — сказал Нумитор Ромулу и Рему, — и любое ваше желание будет исполнено, если только оно в силах человеческих.

— Царь, — сказали Ромул и Рем, — даруй нам земли, лежащие по Тибру, где мы были оставлены беспомощными младенцами и чудесно спасены от смерти. Там мы оснуем город.

Нумитор подарил внукам просимые земли и позволил тем, кто пожелает этого, переселиться из Альбы туда на жительство.

Ромул и Рем, а с ними множество народа пошли по берегу Тибра туда, где над равниной возвышались семь холмов, на которых должен был встать новый город.

Пастухи, которыми при нападении на царский дворец предводительствовал Ромул, считали, что город следует назвать его именем и что он должен стать его правителем. Люди же Нумитора, сражавшиеся под предводительством Рема, называли Рема.

— Пусть боги своим знамением укажут, как нам поступить, — решили Ромул и Рем.

Ромул встал на Палатинском холме, Рем — на Авентинском. Жезлами авгуров братья очертили участки неба, где должно явиться знамение богов, — Ромул на востоке, Рем на западе.

На западе пролетели шесть коршунов.

— Рем — царь! — воскликнули его приверженцы.

Но в это мгновение на востоке взмыла вверх стая в двенадцать быстрых коршунов.

— Ромул — царь! — закричали сторонники Ромула. — Боги указывают на него!

— Но Рему первому было знамение! — сказали первые.

— Но Ромулу боги явили двенадцать коршунов, а Рему только шесть! — возразили вторые.

Спор разгорался.

Кое-где перебранка перешла в драку, а потом началось всеобщее сражение. Сверкнуло оружие, пролилась кровь.

— Остановитесь, безумцы! — кричали более рассудительные. — Попросим богов о новом знамении!

Но когда дравшиеся опомнились и остановились, когда разошлись в разные стороны, на поле боя осталось трое убитых бойцов.

И среди них — Рем.

Так решился спор.

— Да будет властителем нового города Ромул, — сказали люди. — Да будет город зваться именем Ромула. Да будет он вечен.

И назвали город Рома.

По-русски он зовется Рим.

В те стародавние времена, когда в Греческой земле царствовал царь Михаил, в Новгороде княжил старый Рюрик.

Воеводой у него был храбрый и мудрый муж по имени Олег.

Олег ходил на окрестные племена — весь, мерю и мурому, воевал кривичей, лопь и корелу и наложил на них дань.

Прожил Рюрик без малого сто лет, пришло ему время умирать, и сказал он воеводам, дружине и боярам:

— Сын мой родной — Игорь еще мал и несмышлен, потому передаю княжение Новгородское в руки Олега. Олег будет над вами князем.

Старый Рюрик умер.

Олег стал княжить в Новгороде.

После смерти князя Олега стал на Руси княжить сын Рюрика Игорь.

Непомерная жадность погубила Игоря. Случилось это так. Сказала ему дружина:

— Что ж мы в бедности и скудости пребываем? Вон отроки воеводы Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы вовсе обносились. Пойдем, князь, к древлянам за данью. Вместе с нами и сам ты изрядно разживешься.

Послушал их князь, и пошли они к древлянам. Много жестокостей творили они в Древлянской земле, богатую дань собрали.

Взяв дань, пошли обратно в Киев. Но на полпути, поразмыслив и решив, что мало взял, Игорь сказал дружине:

— Вы отправляйтесь с данью домой, пируйте там, а я еще похожу.

И, отпустив почти всю дружину, сам с малой частью возвратился к древлянам.

Собрались древляне на совет.

— Если повадится волк к овцам, — сказали они, — то уж не успокоится, пока все стадо не перережет иль покуда его самого не убьют. Если мы не убьем Игоря, он всех нас погубит.

Древлянские послы добром предупредили Игоря, что дани больше не дадут, но он и слушать их не захотел.

Тогда древляне ополчились на Игоря, на его малую дружину и возле города Искоростеня всех перебили до единого.

Так погиб Игорь в Древлянской земле и погребен был без славы.

Вдова Игоря Ольга, оставшаяся в Киеве, не могла простить древлянам убийства своего супруга. Решила она им отомстить.

И вот на следующий год Ольга собрала много воинов, посадила на боевого коня малолетнего своего сына Святослава и пошла походом на Древлянскую землю. Сошлись войско киевское и войско древлянское. Изготовились к бою. Святослав метнул копье, упало оно вблизи, ибо Святослав был еще отрок малосильный, а Свенельд-воевода сказал:

— Князь уже начал. Ударим, дружина, за князем!

Началась сеча. Древляне были разбиты. Побежали они с поля боя и затворились в городах своих.

Ольга же с сыном устремилась к Искоростеню, чтобы покарать его жителей, виновников гибели мужа. Но те не сдавались, понимая, что пощады не будет.

Минул год, а Ольга так и не взяла город. Тогда она решила пойти на хитрость. Ее послы сказали древлянам:

— До чего хотите досидеться? Все другие ваши города сдались, обещали платить дань, мужики уже возделывают свои нивы, а вы, отказываясь платить дань, умрете с голоду. Дадите дань — я сниму осаду и уйду с миром.

Древляне ответили:

— Мы рады заплатить, да мести за Игоря боимся.

Ольга на это:

— Не буду я вам больше мстить. Возьму дань и уйду.

— Чего же ты хочешь? Возьми меду и мехов.

— Не надо мне вашего меду и мехов. А дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья.

Древляне обрадовались несказанно, наловили птиц и послали их Ольге с поклоном. Она приняла дар и сказала:

— Вот вы уже и покорились мне и моему дитяти. Идите в город, а завтра я отступлю и уйду к себе.

Древляне поведали своим, что все так хорошо кончилось. Горожане даже песни запели: дешево, мол, откупились.

А Ольга раздала своим воинам кому по голубю, кому по воробью и повелела к каждой птице привязать горящий трут и выпустить их на свободу. В синем вечернем небе по явилось множество падучих звезд: то птицы опускались в свои гнезда, в голубятни, в застрехи. Скоро весь город вспыхнул, как стог сухого сена. Со всех концов занялся пожар.

Побежали люди из города куда глаза глядят. Но всюду их настигали воины Ольги.

Так Ольга отомстила древлянам за убийство Игоря.

II. Князь-воин Святослав и его походы

Двадцать восемь лет княжил в Киеве Святослав. Да мало он в своем стольном граде сидел, все больше в боях да походах был. И тем завоевал себе великую славу. Его имя гремело от Царьграда до варяжской земли.

Как легконогий гепард, ходил он, не зная устали. И дружина у него такой же была — храбрые, сильные воины. Собирались они мигом, шли вперед смело. Они не знали неги и роскоши. Поклажей в походах себя не обременяли — брали лишь то, без чего уж никак обойтись нельзя, а остальное, если надо, в бою добывали. Святослав им примером был: он сам не возил с собою ни воза, ни котла, мясо, как всем воинам, ему жарили на угольях в костре, не было у него ни перины, ни койки походной, ни шатра. Спал он на войлоке, положив в головах седло, умывался из реки.

Святослав был зорок, как сокол, и так же отважен. Прост и прям. Обидчикам пощады не давал. С врагами расправлялся быстро, не церемонился, но, прежде чем напасть, гордо и решительно извещал:

— Иду на вы!

В лето 968 печенеги впервые пришли на Русскую землю. Святослав тогда был в Переяславце на Дунае — он облюбовал этот город, что стоял посреди всех его земель. Мать его Ольга со своими внуками затворилась в Киеве, терпя голод и жажду. Со всех сторон обступили город печенеги, в Лыбеди-реке они своих коней купали.

На другом берегу Днепра собрались русские люди, подогнали ладьи, да, видя несметную силу врагов, не решались плыть на помощь осажденным. А те к ним пробиться не могут. Совсем затужили горожане:

— Пропали мы! Если нас без промедления не выручат свои, будем сдаваться печенегам, все равно помрем…

Но один юноша сказал:

— Я проберусь через вражий стан и переплыву Днепр.

Вечером выбрался из города, держа в руках уздечку.

У встречных печенегов, которые сидели у костров, варили ужин или так бродили, лишь спрашивал скороговоркой:

— Не видели тут моего коня?

Эти слова он, пожалуй, только и знал по-печенежски как следует.

Однако печенеги, предвкушая скорую победу, были очень беспечны, просто отмахивались от разини, проворонившего своего коня, или смеялись над ним. Юноша беспрепятственно приблизился к реке, быстро скинул одежду и поплыл. Тут печенеги заподозрили неладное: стали ему кричать, чтоб вернулся, а потом принялись стрелять в него из луков.

На том берегу заметили это, подплыли к юноше в ладье, вытащили.

Как только сошли на берег, он сказал дружинникам, что были тут:

— Если завтра не подступите к городу, плохо придется Киеву.

Тогда воевода, по имени Претич, сказал:

— Подойдем завтра в ладьях и княгиню с княжичами умчим на эту сторону. Не то нам от Святослава с лихвой достанется!

Наутро, чуть рассветать стало, сели в ладьи и поплыли, трубя в трубы. Горожане, услышав то, закричали изо всей мочи. Печенегам же спросонья показалось, что сам князь Святослав объявился, и бросились они от города врассыпную. И тогда Ольга с внуками и своими приближенными людьми, челядью вышла к ладьям. Печенежский князь, который не успел далеко отбежать, заметил, что вроде бы Святослава тут нет, вернулся и спросил воеводу Претича:

— Кто это пришел?

Воевода прямодушно ответил:

— Это люди с той стороны Днепра.

Видимо, не совсем ему поверил печенежский князь и еще спросил:

— А ты не Святослав ли?

Засмеялся Претич:

— Разве похож? Нет, я князем с малым отрядом вперед выслан, а сам он с несметным войском следом идет.

Печенег напугался: если малый отряд такой переполох учинил, что дальше будет? И сказал он Претичу:

— Давай заключим мир и дружбу.

И подали они друг другу руки, и дал печенежский князь Претичу коня, саблю и стрелы. А тот одарил печенега кольчугой, щитом и мечом. Обменялись подарками, довольные друг другом. И отступили печенеги от города.

А киевляне, не теряя времени, послали гонца к Святославу со словами:

— Ты, князь, о чужой земле больше заботишься, а свою покинул. А нас чуть в полон не взяли печенеги, и твою мать, и детей твоих. Если ты быстро не придешь и не защитишь нас, возьмут нас. Неужели тебе не жалко своей отчины, ни старой матери, ни детей своих?

Услышав это, Святослав, не мешкая, сел на коня и пришел в Киев со своею дружиной. Он расцеловал мать и детей и очень сокрушался о том, что с ними случилось. Вскоре он собрал воинов и прогнал печенегов в поле. И был потом долгий мир.

В 971 году пошел Святослав к Переяславцу, а в том городе затворились болгары. И вышли они на сечу против Святослава. Сражались они храбро и стали одолевать. И тогда Святослав зычным голосом вскричал:

— Неужто мы побиты будем, о братья и дружина? Постоим же мужественно!

И он с новой силой кинулся в бой, увлекая за собой своих воинов. К вечеру победил Святослав, взяв город приступом. Чуть передохнув, он послал гонца теперь уже к грекам со словами:

— Иду на вы! Возьму столицу вашу Царьград, как взял Переяславец.

Хитрые греки ответили:

— Мы не выстоим против тебя, князь, возьми с нас дань на всю свою дружину, скажи только, сколько вас, мы дадим на каждого.

Так греки хотели выведать, какова численность войска Святослава. Он же разгадал их замысел.

— Нас двадцать тысяч, — сказал князь, вдвое увеличив на словах свою рать.

Греки решили: не велика напасть, и выставили против Святослава сто тысяч, не дав ни гроша дани. Воины Святослава, хоть и были храбрые, дрогнули, увидев такую силищу. Тогда Святослав обратился к ним с речью:

— Братья и дружина! Нам некуда уже уходить, здесь мы должны сразиться. Так не посрамим земли Русской! Ляжем костьми, ибо мертвые срама не имут. Если же побежим, срам нам будет. Я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о себе сами позаботьтесь.

И ответили воины дружно:

— Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим.

И исполчились русичи, и была сеча великая, шумная, земля словно ходуном пошла. На каждого русского десять греков досталось, но воины Святослава так мощно ринулись на них, что греки не выдержали яростного натиска и побежали.

Пошел Святослав дальше к Царьграду беспрепятственно, воюя и разбивая на пути другие города.

Византийский царь созвал во дворец полководцев, мудрецов, всех своих приближенных и скорбно сказал им:

— Как думаете, что же нам делать теперь? Войско разбито, разбежалось, биться мы не можем. Святослав вот-вот будет у стен Царьграда…

Задумались царедворцы. Потом один мудрец сказал:

— Вот что я надумал, великий царь: пошлем ему дары, испытаем Святослава, любит ли он золото или паволоки. Перед ними никто не устоит.

Царь приказал снарядить возы с подарками роскошными и наказал послу-мудрецу:

— Следи за его взором, и лицом, и мыслями.

Святославу сказали, что пришли греки с поклоном, и он сказал:

— Пускай войдут.

Те вошли и, низко поклонившись, положили к его ногам золото и паволоки. Святослав и бровью не повел, только коротко бросил отрокам:

— Унесите это добро!

Вернулись греки к царю своему ни с чем. Еще больше опечалился царь. Тогда другой мудрец подал совет:

— Испытаем князя Святослава еще раз, пошлем ему оружие.

Пришли к Святославу новые послы, положили перед ним мечи, щиты, кольчуги. Он довольно улыбнулся, стал внимательно рассматривать оружие, хвалить тонкую работу. Греческому царю велел передать свою благодарность. Вернулись послы и сказали:

— Лют будет этот князь, ибо богатством пренебрегает, а оружие берет с радостью. Надо платить ему дань.

Тогда направил царь новое посольство к Святославу с просьбой:

— Не ходи к столице нашей, возьми дани, сколько сможешь увезти. И больше не будем воевать.

Немного Святослав не дошел до Царьграда. Откупились греки оружием.

Со многими дарами и великою славою возвратился Святослав в Переяславец. Одна дума печалила его: поредела его дружина, многие соратники в боях пали. А враги коварны. «Как бы не напали невзначай, не перебили остальных», — думал князь. И тогда он решил: «Пойду на Русь, пополню дружину». На ладьях двинулся он к днепровским порогам. Осторожный, опытный седой воевода отца его, Свенельд, посоветовал ему:

— Обойди, князь, пороги на конях, ибо там затаились печенеги.

Но гордый князь не послушал его.

Наступила зима. Замерз Днепр. Святославу пришлось тут и зазимовать, терпя беды лютые. Начался голод, люди умирали, здоровые еще держались на ногах, по полугривне платили за конскую голову. Сам Святослав страдал так же, как и его люди, ничем не выделялся. Печенеги нападать опасались: слишком они боялись Святослава, решили взять его измором.

Когда пришла весна, Святослав с остатками своей дружины пошел через пороги. И тут напал на него Куря, князь печенежский. Силы были не равны, из русичей мало кто спасся, выбравшись из сечи раненым. Сам Святослав был убит. Из его черепа Куря приказал сделать чашу, оправив ее золотом.

Под городом Киевом, в широкой степи Цицарской, стояла богатырская застава. Атаманом на заставе старый Илья Муромец, податаманом Добрыня Никитич, есаулом Алеша Попович. И дружинники у них храбрые: Гришка — боярский сын, Василий Долгополый да и все хороши.

Три года стоят богатыри на заставе, не пропускают к Киеву ни пешего, ни конного. Мимо них и зверь не проскользнет, и птица не пролетит. Раз пробегал мимо заставы горностайка, да и тот шубу свою оставил. Пролетал сокол — перо выронил.

Вот раз в недобрый час разбрелись богатыри-караульщики: Алеша в Киев ускакал, Добрыня на охоту уехал, а Илья Муромец заснул в своем белом шатре…

Едет Добрыня с охоты и вдруг видит: в поле, позади заставы, ближе к Киеву, след от копыта конского, да не малый след, а в полпечи. Стал Добрыня след рассматривать:

— Это след коня богатырского. Богатырского коня, да не русского: проехал мимо нашей заставы могучий богатырь из казарской земли — по-ихнему копыта подкованы.

Прискакал Добрыня на заставу, собрал товарищей:

— Что же это мы наделали? Что же у нас за застава, коль проехал мимо чужой богатырь? Как это мы, братцы, не углядели? Надо теперь ехать в погоню за ним, чтобы он чего не натворил на Руси.

Стали богатыри судить-рядить, кому ехать за чужим богатырем. Думали послать Ваську Долгополого, а Илья Муромец не велит Ваську слать:

— У Васьки полы долгие, по земле ходит Васька заплетается, в бою заплетется и погибнет зря.

Думали послать Гришку боярского.

Говорит атаман Илья Муромец:

— Неладно, ребятушки, надумали. Гришка рода боярского, боярского рода, хвастливого. Начнет в бою хвастаться и погибнет понапрасну.

Ну, хотят послать Алешу Поповича. И его не пускает Илья Муромец:

— Не в обиду будь ему сказано, Алеша роду поповского, поповские глаза завидущие, руки загребущие. Увидит Алеша на чуженине много серебра да золота, позавидует и погибнет зря. А пошлем мы, братцы, лучше Добрыню Никитича.

Так и решили: ехать Добрынюшке, побить чуженина, срубить ему голову и привезти на заставу молодецкую.

Добрыня от работы не отлынивал, заседлал коня, брал палицу, опоясался саблей острой, взял плеть шелковую, въехал на гору Сорочинскую. Посмотрел Добрыня в трубочку серебряную — видит: в поле что-то чернеется. Поскакал Добрыня прямо на богатыря, закричал ему громким голосом:

— Ты зачем нашу заставу проезжаешь, атаману Илье Муромцу челом не бьешь, есаулу Алеше пошлины в казну не кладешь?!

Услышал богатырь Добрыню, повернул коня, поскакал к нему. От его скоку земля заколебалась, из рек, озер вода выплеснулась, конь Добрыни на колени упал. Испугался Добрыня, повернул коня, поскакал обратно на заставу. Приезжает он ни жив, ни мертв, рассказывает все товарищам.

— Видно, мне, старому, самому в чистое поле ехать придется, раз даже Добрыня не справился, — говорит Илья Муромец.

Снарядился он, оседлал Бурушку и поехал на гору Сорочинскую.

Посмотрел Илья из кулака молодецкого и видит: разъезжает богатырь, тешится. Он кидает в небо палицу железную весом в девяносто пудов, на лету ловит палицу одной рукой, вертит ею словно перышком.

Удивился Илья, призадумался. Обнял он Бурушку-косматушку:

— Ох ты, Бурушко мой косматенький, послужи ты мне верой-правдой, чтоб не срубил мне чуженин голову.

Заржал Бурушка, поскакал на нахвалыцика.

Подъехал Илья и закричал:

— Эй ты, вор, нахвальщик! Зачем хвастаешь?! Зачем ты заставу миновал, есаулу нашему пошлины не клал, мне, атаману, челом не бил?!

Услыхал его нахвальщик, повернул коня, поскакал на Илью Муромца. Земля под ним содрогнулась, реки, озера выплеснулись.

Не испугался Илья Муромец. Бурушка стоит как вкопанный, Илья в седле не шелохнется.

Съехались богатыри, ударились палицами — у палиц рукоятки отвалились, а друг друга богатыри не ранили. Саблями ударились — переломились сабли булатные, а оба целы. Острыми копьями кололись — переломили копья по маковки.

— Знать, уж надо биться нам врукопашную!

Сошли они с коней, схватились грудь с грудью. Бьются весь день до вечера, бьются с вечера до полночи, бьются с полночи до ясной зари — ни один верх не берет.

Вдруг взмахнул Илья правой рукой, поскользнулся левой ногой и упал на сырую землю. Наскочил нахвальщик, сел ему на грудь, вынул острый нож, насмехается:

— Старый ты старик, зачем воевать пошел? Разве нет у вас богатырей на Руси? Тебе на покой пора. Ты бы выстроил себе избушку сосновую, собирал бы милостыню, тем бы жил-поживал до скорой смерти.

Так нахвалыцик насмехается, а Илья от русской земли сил набирается. Прибыло Илье силы вдвое, — он как вскочит, как подбросит нахвальщика! Полетел тот выше леса стоячего, выше облака ходячего, упал и ушел в землю по пояс.

Говорит ему Илья:

— Ну и славный ты богатырь! Отпущу я тебя на все четыре стороны, только ты с Руси прочь уезжай да другой раз заставу не минуй, бей челом атаману, плати пошлины. Не броди по Руси нахвалыциком.

И не стал Илья ему рубить голову.

Воротился Илья на заставу к богатырям.

— Ну, — говорит, — братцы мои милые, тридцать лет я езжу по полю, с богатырями бьюсь, силу пробую, а такого богатыря не видывал!

2. Как Илья поссорился с князем Владимиром

Ездил Илья в чистом поле много времени, постарел, бородой оброс. Цветное платье на нем поистаскалось, золотой казны у него не осталось; захотел Илья отдохнуть, в Киеве пожить.

— Побывал я во всех Литвах, побывал я во всех Ордах, не бывал давно в одном Киеве. Поеду-ка я в Киев да проведаю, как живут люди в стольном городе.

Прискакал Илья в Киев, заехал на княжеский двор.

У князя Владимира идет веселый пир. За столом сидят бояре, гости богатые, русские могучие богатыри.

Зашел Илья в гридню княжескую, стал у двери, поклонился по-ученому, князю Солнышку с княгиней — особенно.

— Здравствуй, Владимир стольно-киевский! Поишь ли, кормишь ли заезжих богатырей?

Не узнал его Владимир Солнышко и спрашивает:

— Ты откуда, старик, каким тебя зовут именем?

— Я Никита Заолешанин.

— Ну, садись, Никита, с нами хлеба кушать. Есть еще местечко на дальнем конце стола, ты садись там на край скамеечки. Все другие места заняты. У меня сегодня гости именитые, не тебе, мужику, чета — князья, бояре, богатыри русские.

Усадили слуги Илью на худом конце стола. Загремел тут Илья на всю горницу:

— Не родом богатырь славен, а подвигом. Не по делам мне место, не по силе честь! Сам ты, князь, сидишь с воронами, а меня садишь с неумными воронятами.

Захотел Илья поудобнее сесть — поломал скамьи дубовые, погнул сваи железные, прижал всех гостей в угол… Это князю Владимиру не понравилось. Потемнел князь, как осенняя ночь, закричал, заревел, как лютый зверь:

— Что же ты, Никита Заолешанин, перемешал мне все места почетные, погнул сваи железные! У меня между богатырских мест проложены не зря были сваи крепкие. Чтобы богатыри на пиру не толкались, ссор не заводили! А ты что тут за порядки навел?! Ай вы, русские богатыри, вы чего терпите, что лесной мужик назвал вас воронами? Вы берите его под руки, выкиньте из гридни на улицу!

Выскочили тут три богатыря, стали Илью подталкивать, подергивать, а он стоит, не шатается, на голове колпак не сдвинется.

— Коли хочешь, Владимир-князь, позабавиться, подавай мне еще трех богатырей!

Вышли еще три богатыря, ухватились вшестером за Илью, а он с места не сдвинулся.

— Мало, князь, даешь, дай еще троих!

Да и девять богатырей ничего с Ильей не сделали: стоит старый, как столетний дуб, с места не сдвинется.

Распалился богатырь:

— Ну, теперь, князь, пришел мой черед потешиться!

Стал он богатырей поталкивать, попинывать, с ног валить. Расползлись богатыри по горнице, ни один на ноги не может встать. Сам князь забился в запечник, закрылся шубкой куньей и дрожмя дрожит…

А Илья вышел из гридни, хлопнул дверьми — двери вылетели, воротами хлопнул — ворота рассыпались…

Вышел он на широкий двор, вынул тугой лук и стрелы острые, стал стрелам приговаривать:

— Вы летите, стрелы, к высоким кровлям, сшибайте с теремов золотые маковки!

Тут посыпались золотые маковки с княжеского терема.

Закричал Илья во весь богатырский крик:

— Собирайтесь, люди нищие, голые, подбирайте золотые маковки, несите в кабак, пейте вино, ешьте калачей досыта!

Набежали голи нищие, подобрали маковки, стали с Ильей пировать, гулять.

А Илья их угощает, приговаривает:

— Пей-ешь, братия нищая, князя Владимира не бойся: может, завтра я сам буду княжить в Киеве, а вас сделаю помощниками!

Донесли обо всем Владимиру:

— Сбил Никита твои, князь, маковки, поит-кормит нищую братию, похваляется сесть князем в Киеве.

Испугался князь, задумался.

Встал тут Добрыня Никитич:

— Князь ты наш, Владимир Красное Солнышко! Это ведь не Никита Заолешанин, это ведь сам Илья Муромец, надо его назад вернуть, перед ним покаяться, а то как бы худо не было.

Стали думать, кого за Ильей послать.

Послать Алешу Поповича — тот не сумеет позвать Илью. Послать Чурилу Пленковича — тот только наряжаться умен. Порешили послать Добрыню Никитича — его Илья Муромец братом зовет.

Улицей идет Добрыня и думает:

«Грозен в гневе Илья Муромец. Не за смертью ли своей идешь, Добрынюшка?»

Пришел Добрыня, поглядел, как Илья пьет-гуляет, стал раздумывать:

«Спереди зайти, так сразу убьет, а потом опомнится. Лучше я к нему сзади подойду».

Подошел Добрыня сзади к Илье, обнял его за могучие плечи:

— Ай ты, братец мой, Илья Иванович! Ты сдержи свои руки могучие, ты скрепи свое гневное сердце, ведь послов не бьют, не вешают. Послал меня Владимир-князь перед тобой покаяться. Не узнал он тебя, Илья Иванович, потому и посадил на место не почетное. А теперь он просит тебя назад прийти. Примет тебя с честью, со славою.

Обернулся Илья:

— Ну и счастлив ты, Добрынюшка, что сзади зашел! Если бы ты зашел спереди, только косточки от тебя остались бы. А теперь я тебя не трону, братец мой. Коли просишь ты, я пойду обратно, к князю Владимиру, да не один пойду, а всех моих гостей захвачу, пусть уж князь Владимир не прогневается!

И созвал Илья всех своих собутыльников, всю нищую братию голую и пошел с ними на княжеский двор.

Встретил его князь Владимир, за руки брал, целовал в уста сахарные:

— Гой еси, ты старый Илья Муромец, ты садись повыше всех, на место почетное!

Не сел Илья на место почетное, сел на место среднее и посадил рядом с собой всех нищих гостей.

— Кабы не Добрынюшка, убил бы я тебя сегодня, Владимир-князь. Ну уж на этот раз твою вину прощу.

Понесли слуги гостям угощение, да не щедро, а по чарочке, по сухому калачику.

Снова Илья в гнев вошел:

— Так-то, князь, ты моих гостей потчуешь? Чарочками маленькими!

Владимиру-князю это не понравилось:

— Есть у меня в погребе сладкое вино, найдется на каждого по бочке-сороковочке. Если это, что на столе, не понравилось, пусть сами из погребов принесут, не великие бояре.

— Эй, Владимир-князь, так ты гостей потчуешь, так их чествуешь, чтобы сами бегали за питьем да за кушаньем! Видно, мне самому придется быть за хозяина!

Вскочил Илья на ноги, побежал в погреба, взял одну бочку под одну руку, другую под другую руку, третью бочку ногой покатил. Выкатил на княжеский двор:

— Берите, гости, вино, я еще принесу!

И опять спустился Илья в погреба глубокие.

Разгневался князь Владимир, закричал громким голосом:

— Гой вы, слуги мои, слуги верные! Вы бегите поскорей, закройте двери погреба, задерните чугунной решеткой, засыпьте желтым песком, завалите столетними дубами. Пусть умрет там Илья смертью голодной!

Набежали слуги и прислужники, заперли Илью, завалили двери погреба, засыпали песком, задернули решеткой, погубили верного, старого, могучего Илью Муромца!

А голей нищих плетками со двора согнали.

Этакое дело русским богатырям не понравилось.

Они встали из-за стола не докушавши, вышли вон из княжеского терема, сели на добрых коней и уехали.

— А не будем же мы больше жить в Киеве! А не будем же служить князю Владимиру!

Так-то в ту пору у князя Владимира не осталось в Киеве богатырей.

3. Илья Муромец и Калин-царь

Тихо, скучно у князя в горнице.

Не с кем князю совет держать, не с кем пир пировать, на охоту ездить… Ни один богатырь в Киев не заглядывает.

А Илья сидит в глубоком погребе. На замки заперты решетки железные, завалены решетки дубьем, корневищами, засыпаны для крепости желтым песком. Не пробраться к Илье даже мышке серенькой.

Тут бы старому и смерть пришла, да была у князя дочка-умница. Знает она, что Илья Муромец мог бы от врагов защитить Киев-град, мог бы постоять за русских людей, уберечь от горя и матушку, и князя Владимира.

Вот она гнева княжеского не побоялась, взяла ключи у матушки, приказала верным своим служаночкам подкопать к погребу подкопы тайные и стала носить Илье Муромцу кушанья и меды сладкие.

Сидит Илья в погребе жив-здоров, а Владимир думает — его давно на свете нет.

Сидит раз князь в горнице, горькую думу думает. Вдруг слышит — по дороге скачет кто-то, копыта бьют, будто гром гремит. Повалились ворота тесовые, задрожала вся горница, половицы в сенях подпрыгнули. Сорвались двери с петель кованых, и вошел в горницу татарин — посол от самого царя татарского Калина.

Сам гонец ростом со старый дуб, голова — как пивной котел.

Подает гонец князю грамоту, а в той грамоте писано:

«Я, царь Калин, татарами правил, татар мне мало — я Русь захотел. Ты сдавайся мне, князь киевский, не то всю Русь я огнем сожгу, конями потопчу, запрягу в телеги мужиков, порублю детей и стариков, тебя, князь, заставлю коней стеречь, княгиню — на кухне лепешки печь».

Тут Владимир-князь разохался, расплакался, пошел к княгине Апраксин:

— Что мы будем делать, княгинюшка?! Рассердил я всех богатырей, и теперь нас защитить некому. Верного Илью Муромца заморил я глупой смертью, голодной. И теперь придется нам бежать из Киева.

Говорит князю его молодая дочь:

— Пошли, батюшка, поглядеть на Илью, может, он еще живой в погребе сидит.

— Эх ты, дурочка неразумная! Если снимешь с плеч голову, разве прирастет она? Может ли Илья три года без пищи сидеть? Давно уже его косточки в прах рассыпались…

А она одно твердит:

— Пошли слуг поглядеть на Илью.

Послал князь раскопать погреба глубокие, открыть решетки чугунные.

Открыли слуги погреба, а там Илья живой сидит, перед ним свеча горит. Увидали его слуги, к князю бросились.

Князь с княгиней спустились в погреба. Кланяется князь Илье до сырой земли:

— Помоги нам, Илюшенька, обложила татарская рать Киев с пригородами. Выходи, Илья, из погреба, постой за меня.

— Я три года по твоему указу в погребах просидел, не хочу я за тебя стоять!

Поклонилась ему княгинюшка:

— За меня постой, Илья Иванович!

— Для тебя я из погреба не выйду вон.

Что тут делать? Князь молчит, княгиня плачет, а Илья на них глядеть не хочет.

Вышла тут молодая княжеская дочь, поклонилась Илье Муромцу:

— Не для князя, не для княгини, не для меня, молодой, а для бедных вдов, для малых детей выходи, Илья Иванович, из погреба, ты постой за русских людей, за родную Русь!

Встал тут Илья, расправил богатырские плечи, вышел из погреба, сел на Бурушку-косматушку, поскакал в татарский стан. Ехал-ехал, до татарского войска доехал.

Взглянул Илья Муромец, головой покачал: в чистом поле войска татарского видимо-невидимо, серой птице вокруг в день не облететь, быстрому коню в неделю не объехать.

Среди войска татарского стоит золотой шатер. В том шатре сидит Калин-царь. Сам царь — как столетний дуб, ноги- бревна кленовые, руки — грабли еловые, голова — как медный котел, один ус золотой, другой серебряный.

Увидал царь Илью Муромца, стал смеяться, бородой трясти:

— Налетел щенок на больших собак! Где тебе со мной справиться, я тебя на ладонь посажу, другой хлопну, только мокрое место останется! Ты откуда такой выскочил, что на Калина-царя тявкаешь?

Говорит ему Илья Муромец:

— Раньше времени ты, Калин-царь, хвастаешь! Не велик я богатырь, старый казак Илья Муромец, а, пожалуй, и я не боюсь тебя!

Услыхав это, Калин-царь вскочил на ноги:

— Слухом о тебе земля полнится. Коли ты тот славный богатырь Илья Муромец, так садись со мной за дубовый стол, ешь мои кушанья сладкие, пей мои вина заморские, не служи только князю русскому, служи мне, царю татарскому.

Рассердился тут Илья Муромец:

— Не бывало на Руси изменников! Я не пировать с тобой пришел, а с Руси тебя гнать долой!

Снова начал его царь уговаривать:

— Славный русский богатырь Илья Муромец, есть у меня две дочки, у них косы как воронье крыло, у них глазки словно щелочки, платье шито яхонтом да жемчугом. Я любую за тебя замуж отдам, будешь ты мне любимым зятюшкой.

Еще пуще рассердился Илья Муромец:

— Ах ты, чучело заморское! Испугался духа русского! Выходи скорее на смертный бой, выну я свой богатырский меч, на твоей шее посватаюсь.

Тут взъярился и Калин-царь. Вскочил на ноги кленовые, кривым мечом помахивает, громким голосом покрикивает:

— Я тебя, деревенщина, мечом порублю, копьем поколю, из твоих костей похлебку сварю!

Стал у них тут великий бой. Они мечами рубятся — только искры из-под мечей брызгают. Изломали мечи и бросили. Они копьями колются — только ветер шумит да гром гремит. Изломали копья и бросили. Стали биться они руками голыми. Калин-царь Илюшеньку бьет и гнет, белые руки его ломает, резвые ноги его подгибает. Бросил царь Илью на сырой песок, сел ему на грудь, вынул острый нож.

— Распорю я тебе грудь могучую, посмотрю в твое сердце русское.

Говорит ему Илья Муромец:

— В русском сердце прямая честь да любовь к Руси-матушке.

Калин-царь ножом грозит, издевается:

— А и впрямь невелик ты богатырь, Илья Муромец, верно, мало хлеба кушаешь.

— А я съем калач, да и сыт с того.

Рассмеялся татарский царь:

— А я ем три печи калачей, в щах съедаю быка целого.

— Ничего, — говорит Илюшенька. — Была у моего батюшки корова-обжорище, она много ела-пила да и лопнула.

Говорит Илья, а сам тесней к русской земле прижимается. От русской земли к нему сила идет, по жилушкам Ильи перекатывается, крепит ему руки богатырские.

Замахнулся на него ножом Калин-царь, а Илюшенька как двинется… Слетел с него Калин-царь словно перышко.

— Мне, — Илья кричит, — от русской земли силы втрое прибыло!

Да как схватит он Калина-царя за ноги кленовые, стал кругом татарином помахивать, бить-крушить им войско татарское. Где махнет — там станет улица, отмахнется — переулочек! Бьет-крушит Илья, приговаривает:

— Это вам за малых детушек! Это вам за кровь крестьянскую! За обиды злые, за поля пустые, за грабеж лихой, за разбой, за всю землю русскую!

Тут татары на убег пошли. Через поле бегут, громким голосом кричат:

— Ай, не приведись нам видеть русских людей, не встречать бы больше русских богатырей!

Полно с тех пор на Русь ходить!

Бросил Илья Калина-царя, словно ветошку негодную, в золотой шатер зашел, налил чару крепкого вина, не малую чару, в полтора ведра. Выпил он чару за единый дух. Выпил он за Русь-матушку, за ее поля широкие крестьянские, за ее города торговые, за леса зеленые, за моря синие, за лебедей на заводях!

Слава, слава родной Руси! Не скакать врагам по нашей земле, не топтать их коням землю русскую, не затмить им солнце наше красное!

Князь же великий московский Дмитрий Иванович ничего про то не ведал. И вдруг прискакал в Москву с пограничной окраинной сторожи гонец, привез недобрую весть: хан Мамай с несметными своими полчищами, рыкая, как лев, идет на Русь, хочет разорить великое княжество Московское.

Князь Дмитрий обратился за советом к митрополиту Киприану, что предпринять ему в такой беде.

— Скажи мне, княже, в чем виновен ты перед неверным ордынцем?

— Нет никакой моей вины перед ханом, — отвечал князь Дмитрий. — Платил я ему дани в два раза больше, чем платил мой отец.

— Заплати вчетверо. Может, тогда утолится его алчность и злоба.

Послушал князь Дмитрий совета, послал в Орду боярина Захария Тютчева со многим златом. А вскоре от Тютчева прибыл в Москву гонец. Боярин сообщал, что, дойдя до Рязанской земли, узнал он, что Олег Рязанский и Ольгерд Литовский вступили в тайный сговор с ханом Мамаем против великого князя.

Преисполнилось горести сердце великого князя Дмитрия Ивановича, и воскликнул он:

— Если враг творит зло, то это так и должно быть, потому что он враг, чужой. Ныне же восстали против меня свои. А я им никаких обид не чинил.

В тот же час князь Дмитрий послал в Боровск за братом своим князем Владимиром Андреевичем, прозванным Храбрым, разослал гонцов ко всем русским князьям, воеводам и боярам и повелел спешно собираться в Москву войску со всей Русской земли.

Вскоре приехал из Боровска Владимир Андреевич, пришли ярославские князья и князь Глеб Каргопольский.

Великий князь с братом и другими князьями тогда пошел в Троицкий монастырь и получил благословение на брань от игумена монастыря Сергия Радонежского.

Потом князь Дмитрий приступил к игумену с просьбой:

— Преподобный отче Сергий, есть у тебя в монастыре два чернеца, два брянских боярина, два брата, два опытных воина, Пересвет и Ослябя. Отпусти их из обители со мною на битву.

Отпустил Сергий Пересвета и Ослябю. Они снарядились как положено воинам и пошли с князем.

Тут получил великий князь известие о том, что хан Мамай приближается, и поспешил вернуться в Москву.

В Москве собралось войско со всей Русской земли, по всем улицам стук от оружия, гром от доспехов, по всем дворам стоят воины, по всей Москве и вокруг Москвы.

В четверток, двадцать седьмого августа, русское войско выступило из Москвы навстречу Мамаевым полчищам.

Великий князь Дмитрий Иванович поцеловал княгиню свою Евдокию прощальным целованием, сел на коня, и все князья и воеводы сели на коней. Солнце на востоке сияет, им путь указывает.

Войско выходило из Москвы тремя воротами: Фроловскими, Никольскими и Константиновскими. И далее, разделившись натрое, шло тремя дорогами, потому что по одной дороге такому великому войску не пройти. Князь Владимир Андреевич со своей силою двигался Брашевской дорогой, князья белозерские — Коломенской, а сам великий князь пошел той дорогой, что ведет на Котел.

У Коломны полки соединились и двинулись далее вместе.

Когда Олексе пошел девятый год, он служил уже у одного хозяина в батраках, и хозяин его сильно бил.

Раз покинул он пастуший шалаш на полонине[11], развел огонь в очаге, сидит себе и плачет. Да так горько-горько плачет, что и слушать прямо нет сил.

И вот подходит к нему какой-то седой старичок и говорит:

— Ты чего, хлопчик, плачешь?

Отвечает Олекса:

— Хозяин меня бьет.

Говорит ему старик:

— Стань мне на носки постолов[12].

Потом седой старичок дохнул на него трижды и молвит:

— Ступай, сын, да вырви теперь из земли вон ту ель.

А Олекса пошел да и вырвал. Дохнул на него старик еще трижды и говорит:

— Пойди взвали на плечи эту ель да и неси.

Олекса и понес…

Говорит ему седой старичок:

— Когда твой хозяин придет к тебе, ты с ним поборись.

Вот подходит к Олексе хозяин и говорит:

— Ты чего, дурень, тут сидишь, ничего не делаешь?

Отвечает ему Олекса:

— А тебе что? Ты думаешь, я боюсь тебя? А ну, выходи со мной биться.

Разъярился хозяин и говорит:

— Да дурак ты, куда тебе со мною тягаться?

Смеется Олекса и говорит:

— Ты меня под мышки хватай, а я тебя одним пальцем-мизинцем под плечи возьму.

Рассвирепел хозяин, и как начали они бороться, ударил его Олекса трижды оземь, и пришлось хозяину о пощаде просить.

На пятнадцатом году собрал Олекса молодцев и пошел бить панов-помещиков, которые крестьянам зло делали. И когда был он еще хлопцем, забрали его было в солдаты. И тогда стреляло в него все войско, но пули от него отскакивали, словно от чугунной плиты. Стреляли ему и в рот, а он выплюнет пулю, словно вишневую косточку, и хоть бы что.

Потом не захотел он служить ни начальникам, ни царю и скрылся в горах-полонинах.

II. Довбуш — мститель за мирскую неправду

Давно, когда был я еще маленьким хлопцем, была, сказывают, панщина. Крестьяне обязаны были задаром работать на панов от ранней зари и до самой ночи, а кто на работу немного опаздывал и к раннему утру не являлся, тому давали десять ударов палкой и приказывали взлазить на высокую, метров в восемь, горку, на самую вершину, и там кукарекать.

Вот прокричит этак крестьянин до полудня, а потом слезет, и дадут ему еще десять ударов палкой, а потом опять полезай да кукарекай до самого вечера. А на ночь еще десять ударов палкой отсчитают.

Вот терпели-терпели крестьяне такое от пана издевательство, а потом собрались да и пошли искать Довбуша: может, он им что присоветует да в беде поможет. Искали его по лесам и дебрям так, может, с месяц, а как нашли, то поклонились и попросили:

— Ой, друже Олекса, заступись ты за нас, уж такой у нас злой-презлой пан.

Побеседовал с ними Довбуш по душам да и говорит:

— Ступайте домой и не бойтесь; я к вам приду.

Собрал он вскоре своих молодцев и идет к тому пану.

А у пана дом каменный, столбы, двери железные — не боится он опришков. Стоит себе пан наверху у окна да из ружья в них нацеливается. Тут вышел Довбуш, стал напротив него, протянул вот так руку вверх и говорит:

— Стреляй, может, и попадешь в меня.

Пан прицелился, выстрелил — вдруг осечка, нет огня.

А надо сказать, что у этого пана собирались строить конюшню и лежали на дворе дубовые тесаные бревна, цепи, петли, скобы и всякая всячина.

Вот взяли опришки самый большой дуб. взвалили его на телегу, привязали цепями и оставили конец в два метра. Подтащили поближе к усадьбе, разогнались и как бабахнут дубом тем в двери — разбились двери, развалились, вот так и вошли опришки в дом. Явились к пану в светлицу, а Довбуш и говорит:

— Ну что, пан, будешь людей бить да заставлять их кукарекать?

Пан вмиг на колени:

— Ой, смилуйся, пан Олекса, надо мной, дам я тебе что хочешь, только меня не губи.

Постращал Довбуш пана, а потом говорит:

— Давай бочонок червонцев.

Вынесли ему из подвала. Ссыпали их опришки в бурдюки и потом двинулись дальше.

А Довбуш и говорит пану:

— Смотри, если будешь мучить людей — хоть в Туретчину убегай, а уж тогда по-иному с тобой поговорим.

И присмирел с той поры помещик.

Жил-был в давние времена храбрый казак-запорожец Гнат Иванович, по прозвищу Шарпыло. Как-то раз налетел Шарпыло на вражью засаду. Сам жив ушел, а конь его пал.

Жалел Шарпыло коня, что брата родного. Но без коня казаку нельзя, вот и пошел Шарпыло по слободам и селам приискать себе нового достойного коня.

Идти было далеко-далеко через степи, спрашивая дороги то у звезд, то у солнца. Когда подошел казак к речке Донцу, в торбе у него и крошки сухарика не осталось. За Донцом пришлось пробираться сквозь густейшие заросли. Ветки по лицу так и хлещут, а тут еще ночь насунулась.

Сел Шарпыло под кустом отдохнуть, подождать, пока месяц взойдет, да и вздремнул. Только вдруг чует сквозь сон, словно его кто-то с места толкает. Протер глаза, смотрит: месяц уже высоко, ни ветерочка, а деревья так и гнутся, всё в одну сторону, и его самого неведомая сила туда же тянет.

Хотел не хотел — обернулся: ан стоит неподалеку статный казак в красном кармазиновом жупане, черных бархатных шароварах, желтых сапогах. Такой из себя удалец-красавец, что лучшего и в Сечи Запорожской не сыскать. Стоит и руками помахивает, кого-то к себе манит. Махнет рукой — деревья льнут к нему ветками, а Шарпылу будто кто в затылок подталкивает.

«Что оно за черт!» — подумал. Хотел было окликнуть, а тут как бухнуло за деревьями что-то и враз искрами кругом сыпануло. Едва опомнился, глядь — из-за кустов выходит дивчина, убрана в ленты и мониста, а сама того краше, чем во сне увидишь. Приблизилась к казаку несмело и говорит:

— Зачем ты меня позвал?

Красавец казак ей отвечает:

— Одарка, сердце мое, и ты еще спрашиваешь! Не знаешь, как я тебя люблю? Невдомек тебе, что погибну, пропаду и не спасет меня адское пламя, когда не пойдешь за меня замуж. Нет моих сил дальше терпеть!

«Ну и привередница, — подумал Шарпыло, — этакий казак ей не пара!»

— Слушай, Одарка, — продолжал казак, — все, чего твоя душенька пожелает, — все для тебя сделаю, только выходи за меня!

— Не сделать тебе того, чего душа моя хочет. Сделал бы — пошла б. Только нет, не пойду, знаю — обманешь.

— Сделаю, ей-же-ей сделаю! Пеклом адским поклянусь, сатаной и дьяволом! Ну, чтоб мне до веку ни одной души не сгубить — вот что! — прыгнул казак к дивчине и чмок ее в щеку.

Как чмокнул — по всему лесу эхо отдалось, деревья листвой зашумели, ветками застучали, горлинки заворковали, а Шарпылу приподняло и об землю шлепнуло. Лежит, смотреть опасается, а слушать — слушает.

— Ой, Трутик, ну разве так можно! Ты ж меня обпек! — воскликнула дивчина.

— Прости, Одарочка! Как увижу тебя, сам не знаю, что делаю. А чтобы я тебя не обжег ненароком, пошли в воду договаривать.

Не утерпел Шарпыло и поднял голову. Видит, месяц в пруду отражается, а вроде бы никакого пруда здесь раньше не было.

Грустно как-то на душе стало, а чуб на голове почему-то зашевелился. Дальше глядь — вытянет ногу казак, а сапог с нее сам слезает, подняла дивчина ручки — пошла через них корсетка, а там и сорочка.

В серебряном сиянии месяца блеснули черные косы дивчины и обвили ее точеный стан. Смотрит Шарпыло, глаз оторвать не может от этакой небывалой красоты; только вдруг примечает неладное — хвостик. Так себе, маленький, хорошенький даже, а все же, черт побери, хвостик! Глянул на казака, а у того не хвостик — хвостище коровье. «Вот оно что, — догадался, — угораздило, значит, чертяку в ведьму влюбиться… Ну их, — думает, — убираться надо отсюда, от греха подальше».

Куда там — с места не может сдвинуться, будто к земле прирос.

Делать нечего, лежит и смотрит, ждет терпеливо, что оно дальше будет.

Вошли черт с ведьмой в воду и опять заговорили. Спрашивает черт:

— Скажи теперь, моя голубонька, чего же твоя душа желает?

— Не скажу, — отвечает ведьма, — пока не поклянешься как положено и руки не подашь.

— Пусть меня черти в клочья разорвут, если не сделаю всего, что попросишь! И вот тебе моя рука.

— А руки-то нам кто разобьет?

— Есть кому разбить, — говорит черт. — Эй, Гнат Иванович, пан Шарпыло, сделай милость, разбей нас!

Шарпыло лежит, дух притаил.

— Да ну тебя, — крикнул черт, — ты же не раз похвалялся, что не боишься черта, а теперь испугался!

— Чего ж тут бояться, — отвечает Шарпыло, — видывал, и не раз, вашего брата.

— Почему же ты не идешь?

— Стану я черт знает для кого в воду лезть. Выходите на сухое!

— У тебя что, глаза повылазили? Какая здесь вода — лед сплошной!

— Чего же это оно вдруг замерзло? — удивился запорожец.

— Это она, — скривился черт, — так меня любит, что вода стынет.

Ступил Шарпыло на лед — и впрямь крепок. Только разбил руки ведьме с чертом, он к ней:

— Ну, говори же, чего хочешь?

Вздохнула ведьма:

— Душа моя хочет спасения.

Замотал черт носом, глаза вытаращил, словно перцу нюхнул:

— Нельзя этого, и не проси, никак нельзя! На то я и черт, чтобы души губить!

— А я бы за это как тебя полюбила, — сладким голосом сказала ведьма и так глянула на черта карими своими глазами, что лед затрещал, покололся, а Шарпыло едва успел прыгнуть на берег.

Задумался черт, долго стоял понурившись. Видать, однако, крепко его ведьма приворожила.

— Будь, — говорит, — что будет, чую свою погибель, да не могу тебе отказать.

— Как же ты ей душу спасать будешь? — спросил Шарпыло.

— Не твое это дело! — огрызнулся черт.

— Как это — не мое? Я вас разбивал, я и следить должен, чтобы ты, аспидов сын, дивчину не обманул.

— Живет тут неподалеку, — нехотя проговорил черт, — один святой пустынник. Попросить его — хоть какого грешника спасет. Так вот, поживем с Одаркой десять лет, отведу ее к этому пустыннику.

— Э, нет, — не унимался Шарпыло. — Пока солнце взойдет, роса очи выест: за десять лет ведьма сдохнуть может или пустынника господь приберет. Да и как тебе на слово верить? Ты мне того пустынника покажи.

— Гнат Иванович верно говорит, — поддакнула ведьма.

Черт зарычал:

— И откуда ты на мою голову свалился? А ну-ка проваливай подобру-поздорову!

— Тронь только его попробуй, — заступилась ведьма, — и не видать тебе меня, как своих рогов!

Долго спорили, едва не побранились, однако Шарпылу и самый старший черт не переспорил бы. Так и порешили- идти к пустыннику.

Села ведьма на метлу, помахала рукой Шарпыле, взвилась высоко в небо и, поравнявшись со звездами, пропала из виду.

…А казак с чертом пошли рядышком, как друзья-товарищи. Насыплет Шарпыло черту табачку из своего кисета, а тот его своим угощает. Только успеет Шарпыло набить свою люльку, черт ему огонька подносит. Подумал Шарпыло: «Не худо бы чарку горилочки хлопнуть», а черт уже кварту из торбы тянет, и колбасу, и утку жареную, и хлеба буханку, и сало.

«А черт, даром что черт, — неплохой парень», — подумал казак.

А черт ему:

— Помоги мне, поговори с Одаркой, она тебя слушает. А я тебе за это, какую скажешь, службу сослужу!

— Да мне что? Коня доброго, а так мне больше ничего не надо.

Вскочил черт на ноги:

— Я тебе конь! Обернусь конем, пять лет тебя возить буду, а с Одаркой там заживу.

— Ну что ж, вроде бы договор подходящий, только тебе того — не тяжко будет меня возить?

— Да нет, не тяжко, а спокойней. По крайней мере, знать буду, что Одарку сбивать не станешь. Зайдем к пустыннику, справим свадьбу — и айда на Сечь!

Как стемнело, пошли лесом. Только чудно Шарпыле: ни месяца, ни звезд, тьма кромешная, а все ясно видно. Куда ни глянь — нечистая сила. Из-за куста леший морду вытянул, борода у него, как трава, зеленая. Упыри в немецких кафтанах с ветки на ветку перескакивают, красными кушаками подпоясаны. Все черту кланяются. Как пошли мимо болота, повыпрыгивало чертенят навстречу — сколько их там, не сосчитать.

Зеленые, рожки еще не выросли, а хвостики уже есть. «Здравствуйте, дяденька!» — кричат, а как Шарпылу приметили, тотчас угомонились. Видят, что запорожец, — испугались.

— Не бойтесь, детки, — говорит черт, — это, чтоб вы знали, мой сват, Гнат Иванович.

Захотел Шарпыло чертенят подразнить, показал им кукиш, а они засмеялись, хвостиками завиляли, заплясали и все разом пищат:

— Спасибо, дядя Гнат, за подарочек!

А черт и говорит:

— Ты их и пряниками не корми, только дай кукиша.

Когда рассветать стало, подошли казак с чертом к долине, а в ней большая слобода стоит.

— Видишь ту хату в вишневом садочке, — сказал черт, — там Одарка живет… Переднюешь у нее, а я, как солнце зайдет, приду. Я б и теперь с тобой пошел, да, боюсь, петухи закукарекают, чтоб им посдыхать!

Ведьма встретила Шарпылу на пороге с хлебом-солью, поклонилась ему мало не до земли.

— Спасибо вам, — говорит. — От меня, бедной сироты, бог и люди отворотились, а вы меня не гнушаетесь.

Неуютно в хате. Окна большие, а как-то темно. В углу без икон пустота.

Ведьма то взглянет на запорожца, то глаза потупит, то улыбнется, то опять загрустит. Подошла поближе и говорит ему шепотом на ухо:

— Ничего мне, Гнат Иванович, что замыслили, не рассказывайте, а то чертов Трутик все будет знать.

— Не бойся, моя милая, не бойся, красавица, — утешил ее Шарпыло. — Не услышит, хоть бы я вот что с тобой сделал! — взял да и перекрестил ведьму.

Как перекрестил, так и ударило ее об пол, посинела, пена на губах выступила, клубком всю ее скорчило.

— Тьфу, господи! — испугался Шарпыло. — И дернул же меня черт ее крестить! Того и гляди, окочурится.

Однако и тут запорожская смекалка выручила: пальцы кукишем переложил и ведьме под нос. Кое-как очухалась и простонала:

— Ой, горюшко, до чего больно было, как бы кто вилами сердце насквозь проткнул! Вы уж меня, ради господа бога, не крестите, а то нечистый меня задавит.

— Не буду, не буду, черт же тебя знал, что ты такая нежная.

Поставила гостю бутылочку терновки, закуску, а сама у печки захлопотала.

Завтракает Шарпыло, а сам с ведьмы глаз не сводит. «Славная бы, — думает, — из нее была молодица-хозяюшка, когда б не этот каторжный анафемский хвостик, чтоб ему отсохнуть!»

Хорошо угостила Одарка Шарпылу, упоила и терновкой, и запеканкой, а там отвела на сеновал отдохнуть. Ночь не спавши мигом захрапел казак.

Проснулся Шарпыло, когда уже стало смеркаться. Войдя в хату, застал там черта. Так, аспидов сын, и увивается около ведьмы. Досадно стало казаку. Поздоровавшись, сразу спросил:

— А далеко ли к пустыннику идти?

— Да нет, — ответил черт. — Близехонько, за город Изюм, в Святые горы.

— Ничего себе близехонько! Туда и за пятеро суток не дойти! — возмутился Шарпыло.

— Это — по-вашему, по-запорожскому, а по-нашему — близко. Выйдем пораньше, до солнца, а к вечеру там будем.

— Слушай, черт, — сердито сказал Шарпыло, — ты запорожцев не трожь. Верно тебе говорю: был бы мой конь живой, то не будь я Гнат Шарпыло, когда б не доскакал за одни сутки до Святых гор. Так-то вот!

— Да не бреши. — ответил черт, — и за трое не доехал бы. А вот я тебя повезу так, что к обеду туда поспеем.

— А как же Одарка?

— Она обернется гончею собакой. Дорогой еще и поохотимся.

До полночи судачили, а там немного вздремнули и двинулись в путь. Когда из-за горы выглянуло солнце, были они уже далеко от слободы.

Еще солнце высоко стояло, как показались Святые горы. Красота несказанная! Зеленые веселые леса по тем горам поросли, ручейки сбегают к широкой реке, соловьи поют-заливаются, на полянах пахучие травы, мотылечки от цветка к цветку перепархивают. Весело, радостно стало на душе у казака. Оглянулся — ведьма опять дивчиной стала. Напоил коня, стал к дубу привязывать, а тот и говорит:

— Ты, пожалуй, к пустыннику сам иди, а я здесь побуду с Одаркой. Только не задерживайся, к ночи хочу в слободу вернуться, свадьбу справить.

Пошел казак, все лесом, на высокую-высокую гору. Вскарабкался на уступ: с одной стороны — провалье, заглянуть страшно, с другой — скала стеной поднялась до самых облаков.

Смотрит — в скале двери, над дверьми образок: церковка в скале вырублена. Только перекрестился, земной поклон отвесил, голову поднял — перед ним пустынник, старенький, сгорбленный, борода, как молоко, до самых колен. Благословил казака и спрашивает:

— А почему это, человече, от тебя чертом смердит?

— Еще бы не смердило, когда целюсенький день ехал на черте, да еще с ведьмой, — отвечал запорожец и рассказал, как все было, зачем приехал. — Если вы, святой отец, не поможете, то, — говорит, — не знаю уж, где от него, аспида, спасения искать.

— Воля божья, — промолвил пустынник ласково, — может, и тут найдет спасение, только бы искренне покаялась. Вижу я, что она хотя ведьма, а меньше зла причинила людям, чем иные бабы, которые святошами прикидываются. Вот тебе кипарисовый крестик. Против него никакая нечистая сила ничего поделать не сможет.

— А не может такого статься, что от него и черт и ведьма околеют? Жаль будет коня — такого я за сто золотых не куплю, — продолжал сомневаться казак.

— Никак не может, — успокоил его пустынник. — Только с этим крестом ты над чертом и ведьмой, как пан над холопами, будешь: чего прикажешь, волей-неволей, а должны будут исполнить.

— Вот это оно самое, что мне нужно! — поблагодарил Шарпыло пустынника от всего сердца.

Вернулся к черту, да как-то в глаза ему смотреть совестно. Только нельзя иначе, не станет же он ему, нечистому, помогать.

Едва прикоснулся к черту, а тот сразу учуял свою неволю, затрясся, застонал:

— Что ты сделал со мной, Шарпыло! И за что? Ведь я-то был тебе добрым товарищем.

— Был до поры, только черт тебя, аспидового сына, знает, как ты меня обдурить замышлял. Ловит волк, а то и волка поймают, — пробормотал запорожец.

Взял ведьму за руку и отвел к пустыннику. На прощанье крепко обнял, прижал к сердцу, а там сел на черта и полетел в Сечь как на крыльях.

Жил когда-то мужик. Копал он погреб и нашел в земле кусок золота.

«Куда мне его деть? — думает мужик. — Себе оставлю — пан отнимет. А не отнимет пан — отнимет управляющий, а не управляющий — так староста. Понесу-ка я лучше это золото царю. Царь меня наградит, а уж царской награды никто не отберет!»

Надел мужик новые лапти и пошел к царю.

Долго ли, коротко ли — дошел до царского дворца. Часовой его спрашивает:

— Ты куда, мужик, идешь?

— Хочу царю свою находку отдать.

— А что это за находка?

— Кусок золота.

Ну, часовой и пропустил его. И второй, и третий, и четвертый часовой пропустили.

Дошел мужик до царской палаты. А там у дверей вельможа стоит, толстый, важный.

— Ты куда, мужик, лезешь?

— К царю, паночек.

— К царю? А что ты там забыл?

— А вот копал я погреб, нашел кусок золота и несу царю в подарок.

Загорелись глаза у жадного вельможи:

— Золото? А ну покажи!

Показал мужик золото. Вельможа затрясся весь от жадности и говорит:

— Коли дашь мне половину царской награды, пропущу тебя к царю. А не дашь — ступай прочь!

Что тут делать?

— Хорошо, паночек, дам, — отвечает ему мужик.

Пропустил вельможа мужика к царю.

— Здравствуй, царечек-паночек! — говорит мужик. — Я тебе подарок принес.

И подал ему кусок золота. Царь взял золото и спрашивает:

— Что же тебе дать за этакий подарок?

— Ничего, царечек-паночек, мне не надо. Если милость будет, дай мне чарку горилки да краюшку хлеба, а то я, пока шел к тебе, дюже проголодался!

Царь приказал принести целый графин горилки да каравай белого хлеба.

Мужик глянул на белый хлеб и говорит:

— И отец мой, и дед мой такого хлеба никогда не едали и не видали — не стану и я его есть! Нет ли у вас, царечек-паночек, простого ржаного хлебца?

Приказал царь принести ржаного хлеба. Побежали слуги, разыскали у ворот старичка нищего, выпросили у него горбушку хлеба, принесли мужику.

— Вот это хлеб по мне! — говорит мужик.

Налил он чарку до краев, выпил, закусил хлебцем. Налил другую, выпил, закусил. Налил третью, выпил, закусил. Так весь графин горилки выпил и всю горбушку съел.

— Ну, — говорит, — спасибо вам, царечек-паночек, вот я и наелся и напился вволю!

— Что же теперь тебе, мужичок, дать?

— Теперь, царечек-паночек, поплясать бы мне.

— Музыку сюда! — приказывает царь.

Привели полковых музыкантов.

— Нет, царечек-паночек! — говорит мужик. — Под такую музыку я плясать не умею. Мне под дуду плясать охота!

Царь разослал по всему городу слуг — дударя искать. Нашли его, привели. Заиграл дударь — стал мужик плясать. Плясал, плясал, уморился и говорит:

— Довольно!

Тогда царь спрашивает его:

— Что же теперь тебе еще нужно?

— Теперь, царечек-паночек, мне охота поспать.

Царь приказал приготовить для мужика постель. Приготовили мужику постель пуховую, а он на перину поглядывает, с ноги на ногу переминается, не желает ложиться.

— Эта постель не по мне, я сроду на пуху не спал. Мне бы гороховой соломки!

Привезли целый воз гороховой соломы. Мужик шапку под голову да и захрапел на весь дворец. Выспался, поднялся да и говорит:

— Спасибо вам, царечек-паночек! Я вам тут нагрубил, насорил — дайте мне за это сто розог!

— Что ты, мужичок, какие розги? Ты же мне золото подарил!

— Э, царечек-паночек! Прошу я вас, будьте ласковы, дайте мне в награду сто розог!

Что тут поделаешь? Принесли розги. Хотели было мужика пороть, а он говорит:

— Погодите, царечек-паночек, у меня есть половинник.

— Какой половинник?

— Как шел я к вам, так меня один важный такой пан не пускал. «Коли дашь, говорит, половину того, что царь тебе даст, то пущу». Я и обещал. Так дайте сначала ему пятьдесят розог, а потом мне дадите остальные.

Привели вельможу.

Приказал царь раздеть его, положить на скамью и наградить как должно. Задрожал, затрясся вельможа.

— Ничего, паночек, — говорит мужик, — не бойся, я тебя не обману: как условились, так и получишь.

Уложили вельможу и всыпали ему пятьдесят горячих!

Мужик и говорит:

— Ах, царечек-паночек, он так у вас хорошо служит: Надо его за это наградить — отдайте ему и мою половину!

Дали вельможе еще пятьдесят розог, а всех — сто.

Как рассчитались с вельможей, царь хотел было расспросить мужика, откуда он, хотел наградить его, а мужик — шапку в охапку да за дверь, только его и видели.

«Не то, — думает, — выпадет мне еще такая честь, что нельзя будет ее и снесть!»

Много лет прошло с тех пор, как Молдавией правил господарь Стефан Великий. А рассказывают о нем и по сей день. И я вам расскажу, что сам знаю, что от деда слышал.

Было у Стефана храброе войско. Не для спеси, не для похвальбы держал то войско Стефан. Времена были неспокойные. Крепко приходилось оберегать границы родного края от набегов злых турок.

Не рыцари, закованные в латы, не князья и не графы в шелках и бархате служили в войске Стефана, а простые крестьяне. Ну, а раз крестьяне, так, кроме войны, у них и другое дело было: поля пахать, хлеб сеять, да косить, да молотить.

Вот однажды в страдную летнюю пору Стефан отпустил своих воинов по домам — убирать хлеб с полей. То ли проведали об этом турки, то ли нет, только двинулись они на Молдавию, истребляя все на своем пути, словно жадная саранча. И так много было турок, что широкие долины Молдовы и Бистрицы не могли вместить их.

Стефан послал гонцов на юг и на север, на запад и восток Молдавии. Велел так сказать: пусть крестьяне бросают хлеб на полях недожатым, зерно необмолоченным. Пусть берут копья и мечи и спешат на битву с врагом.

А сам Стефан с сотней добрых молодцов вышел туркам навстречу и принял бой. Только не устоять им было. Брось горсть песка в полноводную реку — не остановится ее течение, не замедлится. Так и Стефану со своей горсткой воинов не остановить было полчища турок. Ранило Стефана. Дрогнули защитники Молдавии, рассыпались кто куда.

Бежал и Стефан. Добрался поздней ночью до Нямецкой крепости, где за зубчатыми стенами укрывались его мать и жена. Рукояткой меча застучал в ворота, стал звать жену.

Женщины услышали стук у ворот, услышали голос.

— Это Стефан! — закричала жена. — Пойду открою ему.

— Нет, не твой это муж, не мой сын. Стефан далеко отсюда. Бьется с врагами.

Стефан услышал слова матери, снова постучал в ворота и крикнул:

— Отвори, мать. Я ранен. Дай мне укрыться в замке.

Мать ответила:

— Я не впущу тебя. Ты не мой сын. Но если бы, на горе мне, ты и вправду был моим сыном, я бы сказала так: войско твое разбито — собери его снова. Храбростью или хитростью победи врага. А погибнешь — я буду гордиться тобой и могилу твою украшу цветами. Иди, мой сын!

Молодая жена Стефана заплакала.

— Матушка, — стала просить она, — позволь отворить ворота. Я люблю его.

— Замолчи, неразумная! — ответила старая женщина.

Я люблю Стефана не меньше, чем ты.

А Стефан стянул рану платком и направился в горы, где на тучных пастбищах пасли стада чабаны.

«Храбростью или хитростью победи врага!» — повторял он про себя слова матери.

Собрал Стефан пастухов и велел им согнать вместе все стада. Потом взял бучум — чабанскую трубку, — приложил к губам и затрубил, сколько дыхания хватило.

Громом отдалось эхо в горах. И каждый чабан затрубил в ответ в свой бучум. Словно сотни боевых труб запели в ночи.

— Эгей! — закричал Стефан.

И по его знаку чабаны погнали вниз, в долину, стада. Овцы звенели колокольчиками, громко блеяли, коровы мычали, кони ржали… Люди, подгоняя их, кричали и трубили в бучумы. Будто лавина катилась с гор.

А у подножия гор разбили свой лагерь турки. С вечера еще, отпраздновав легкую победу, они спокойно улеглись спать. Как вдруг в предрассветной темени услыхали гул и конское ржанье, и звуки труб, и крики людей. Показалось им, что идет на них несметное войско.

Вскочили турки, заметались по долине, начали поспешно отступать.

А Стефан тем временем сел на коня и обходной тропой поскакал в другой конец долины, где собралось его войско.

Так и вышло — турки бежали от стад, а встретились с настоящим войском.

Многих своих янычаров не досчитался потом турецкий султан — одни полегли в долине, другие попали в плен. А кто из турок ушел живым, тот детям и внукам своим рассказывал, какие грозные войска были в той битве у Стефана.

Победителем вернулся Стефан в Нямецкую крепость. И мать Стефана встретила сына почестями, как подобает встречать победителя.

Стефан же поклонился матери в ноги и сказал:

— Спасибо тебе, мать! Если бы не твой суровый совет, не праздновала бы сегодня победу родная Молдавия.

Когда-то, в стародавние времена, Балтийское море называли Янтарным. Называли потому, что в море этом было очень много янтаря. Трудно сказать, откуда взялся янтарь в море. То ли от желтого солнца, которое по вечерам опускалось во владения Антрипса[14]отдохнуть от жаркой дневной работы. То ли от сосен, которые росли на берегу и роняли в море свои желтые смоляные слезы.

На побережье моря лежала Янтарная страна Балтия. Жили в этой стране рослые, смелые люди — латыши. Они любили море, свою маленькую землю, ее высокие сосны, ее не очень-то теплое солнце и теплый янтарь. Как у всякой прекрасной страны, у Балтии были враги. Они хотели отнять у ее народа его море, его землю, высокие сосны, не очень-то теплое солнце и теплый янтарь.

Враги были сильны. Поэтому для защиты Янтарной страны нужны были люди еще сильнее. И древняя Балтийская земля таких людей рождала.

Однажды кудесник Вайделот нашел в лесу мальчика. Был этот мальчик такой же, как все дети, только с медвежьими ушами. Мудрый старец предсказал ему славную судьбу — будет он героем своего народа.

Мальчик вырос и стал юношей необыкновенной силы и храбрости. Его прозвали Лачплесис. Имя это означало: «разорвавший медведя». Он и в самом деле разорвал медведя, чтобы спасти от него человека. И не было в этой истории ничего удивительного. Ведь тогда были времена могучих великанов, которые могли одной рукой сдвигать горы с места. Могли соединять их в целые горные цепи.

Настал день, когда Лачплесис решил покинуть свой родной дом. Захотелось ему на людей посмотреть и себя показать.

Взял он меч, копье, щит. Надел на голову кунью шапку, оседлал коня и с восходом солнца выехал из ворот.

Дорога ему предстояла трудная, да и не было тогда легких дорог. По одну сторону от нее росли столетние деревья, корнями сплелись они и верхушками. По другую — текла река Даугава. На дальнем ее берегу громоздились мрачные холмы. Острые камни на дороге вонзались коню в копыта. Дикие были места. Как раз такие, где только и водятся великаны.

На холмах стояли и по сей день стоят мрачные, поросшие диким хмелем крепости. Одну из них увидел Лачплесис. Называлась она Кокнесе. А построена была из ладно пригнанных, толстых, в три обхвата, бревен. Невдалеке заметил Лачплесис и самого хозяина Кокнесиса, молодого парня, который нес на плече добрую дюжину сосновых бревен. «Силен», — подумал Лачплесис и спросил:

— Твоя крепость и так крепка. Зачем тебе еще эти бревна?

Положил парень бревна на землю и говорит:

— Больно ты любопытен. Ну да ладно, скажу: крепость я укрепляю, чтоб враги не одолели. Люди сказывают, эст-великан[15] объявился, не дает покоя.

Поговорили они так, понравились друг другу, подружились.

Кокнесис оказался прав. В балтийских чащобах в самом деле появился эст-великан. Таких здесь еще не видывали: станет во весь рост — солнце затмит; ляжет — земля под ним трещит. Ступит ногой — и нет человеческого жилья. Спасу не стало от него.

Едет как-то Лачплесис через густой лес и слышит: дымом пахнет. Проехал еще немного и видит: сидит рыжебородый великан и жарит на вертеле целого быка. «Вот так обжора!» — подумал Лачплесис. Великан меж тем дожарил быка и принялся за еду. Только было впился зубами в бычью ногу, как увидел Лачплесиса. Схватил свою палицу с мельничным жерновом на конце и швырнул в Лачплесиса. Удар был так силен, что вышиб из-под воина коня. Конь отлетел в дальнее болото. Но Лачплесис быстро вскочил на ноги и выхватил из ножен длинный меч. Таким маленьким и смешным показался смельчак великану, что великан захохотал, да так, что лавина камней скатилась с соседней горы.

— Эй ты, цыпленок, я сделаю из тебя лепешку! — крикнул он.

Да, очень самоуверенным был этот великан. Но Лачплесис тоже был парень не промах. Не растерялся: как ударит великана со всего маха мечом, тот и повалился, подминая под себя сосны. Повалился и давай колотить по земле руками и ногами в бессильной злобе. Потом запросил пощады:

— Подари мне жизнь, храбрец. Теперь-то я понял: ты Лачплесис, и нет тебе равных по силе. Мне мать говорила, чтоб я остерегался тебя. А я не послушался. Еще она говорила, что из-за моря придут на нашу землю чудовища в железных латах и с железными сердцами. Они уничтожат все живое на Балтийской земле. Возьмут себе наши сосны, наше не очень-то теплое солнце и наш теплый янтарь. Не станет счастья в этих краях.

— Страшные слова ты говоришь! Не лучше ли нам с тобой заключить мир и вместе защищать нашу землю? — сказал Лачплесис.

И дали они клятву, что отныне будут дружны латыши и эстонцы.

Спустились Лачплесис и великан в долину, где шла битва между их народами, и остановили ее навсегда.

Во всех концах Янтарной земли возликовали люди. Вот и пришел конец бесконечной вражде между двумя сильными и красивыми народами.

Лачплесис был счастлив в этот день. Всю ночь в огромной пещере, великановом жилище, шел пир горой. Всю ночь музыканты играли на кокле[16] веселые песни и танцы. Всю ночь лился рекой хмельной мед. К утру факелы загасили, и все погрузилось в мирный, счастливый сон.

Но земля кругла, потому и счастье и горе перекатываются по ней из края в край. Вот уже снова укатило счастье и прикатило горе. Счастье было уже за горами, а горе уже стояло за спиной.

Далеко, в христианском городе Риме, в краю, где море теплое и совсем не похоже на Янтарное, жил могущественный властитель. Люди многих стран почитали его и повиновались ему.

Собрал он преданных ему воинов из немецких земель. Все они были как на подбор головорезы. Заковал их в железные латы, вложил в руки мечи и сказал:

— Сыны мои, в странах варварских на востоке и севере живут дикие люди. Они не знают моей власти, а я — наместник самого бога на земле. Так пойдите к неверным и доблестными мечами обратите язычников в нашу христианскую веру.

И поскакали рыцари-головорезы на восток, развернув знамена, громыхая железными латами.

И поплыли рыцари-головорезы в ладьях на север, распевая свои воинственные песни.

Долго по Янтарному морю носило чужие ладьи. Не понравились чужие ладьи богу Антрипсу. Не понравились ему и рыцари в железных латах, которые каждое утро точили на палубе свои мечи. Чуя недоброе, разбушевался и бог Перконс[17]. Как ореховая скорлупа, затрещала и опрокинулась самая большая и быстрая ладья. Но не потонула, — ее выбросило на берег латышской реки Даугавы около Турайдского замка. Утром собрался народ посмотреть на чужаков. Были чужеземцы бородаты, в латах, в белых плащах с крестом. Вперед выступил главный из них и сказал, что с миром пришли они в эти края, что хотят заниматься прибыльной торговлей. Красиво говорил чужеземец. Речи его были мед, а дела оказались потом полынью.

И впустили люди рыцарей в свои жилища. Ничего не подозревая, приютили у себя врагов. Вот так и бывает — птицу кормом, а человека словом обманывают.

Но не рад чужеземцам был Лачплесис. Однако не знал, что ему предпринять, как поступить.

Думал он, думал и решил отправиться на дальний северный остров, где жил старик отшельник Вайделот, предсказавший ему необычную судьбу.

Путь на остров предстоял нелегкий. В этом году боги очень гневались на балтийцев за то, что допустили они в свои владения чужаков. Нужно было построить очень крепкую ладью, чтобы выстояла в единоборстве с Антрипсом.

Отправился Лачплесис за советом к ладейному мастеру:

— Ты много построил крепких ладей, старик. Славные моряки плавали на них в свирепые бури. Как мне сделать такую, чтоб нипочем ей был гнев Антрипса? Она должна быть крепче гранитного утеса, легче птичьего пера, быстрее птичьего лёта. Чтоб слушалась моей руки, как слушается мой добрый конь.

— Я не знаю, Лачплесис, где взять дерево для постройки такой чудесной ладьи. Может, отец знает? Пойдем, у него спросим.

Вошли они в дом мастера. Встретил их зеленобородый, будто поросший мхом, старик, с крепкими плотницкими руками. Поздоровался Лачплесис и повторил свою просьбу. Загорелись глаза у старика.

— Как же мне не знать о таком дереве? Еще прадед оставил на нем следы топора. Растет эта сосна на Чертовой горе. Черен ее ствол, и сила внутри заключена колдовская. Срубить сосну удастся только в самые трудные для народа времена. Резать ладью нужно из целого ствола. Такой ладье не страшны будут свирепые бури. Доплывет она до края земли.

Поблагодарил старика Лачплесис и собрался в дорогу. Позвал верного друга Кокнесиса, и отправились они к Чертовой горе.

Даже великаны здесь не появлялись — боялись заплутать на бесьих стежках, которые вели к Чертовой горе. Даже солнце всходило с оглядкой — боялось запутаться в ветвях деревьев, что росли вокруг этой горы. Даже ветер сюда не залетал — боялся, не найдет обратной дороги. А уж ручьи и подавно поворачивали вспять, наткнувшись на когтистые лапы горы, вцепившиеся в землю.

Но друзья храбро прорубались сквозь чащу. Взмахнет Лачплесис мечом — готова просека, взмахнет Кокнесис палицей — полянка готова.

Так шли они, шли, пока не дошли до бескрайнего болота. Огляделись вокруг, видят: нет пути ни назад, ни вперед. Один выход — мостки через болото строить. Срубили одно дерево, второе. И тут началось! Вода в болоте забурлила и пошла смрадными пузырями. Потом вдруг раскололась надвое, и высунулось из болотной тины чудище о двенадцати змеиных головах. Одна голова проснулась, открыла глаза и обрадованно воскликнула:

— Давно я не лакомилась человечиной!

— Ну-ка ныряй обратно в тину! — крикнул Лачплесис и взмахнул мечом.

Рассвирепело чудище, вмиг вскарабкалось на берег. Завертело двенадцатью головами, заорало двенадцатью глотками так, что на двенадцать миль вокруг повалился лес. Но не успело чудище сообразить сразу всеми своими головами, кого из двоих ему прежде сожрать, как Лачплесис снес ему половину голов. Тут подоспел Кокнесис, ударил змея палицей с железными шипами — у того и дух вон. Сбросили они нечисть в болото и по нему, как по мосткам, перебрались на другой берег.

На том берегу, среди зарослей, нашли дорогу, ведущую прямо к Чертовой горе. А когда подошли к горе и взглянули вверх, то увидели черное дерево. Огромными когтистыми корнями ухватилось оно за самую вершину горы. Казалось, там сидит гигантский черный паук. Тень от этого паука тоже была черным-черна. Она медленно сползала по склону горы и ложилась на землю у ее подножия. В этой тени не смела расти ни одна травинка, ни один зверь, ни большой, ни малый, не смел тень пересечь. Сама Чертова гора ее побаивалась.

Труден и долог был путь на вершину, но наконец друзья добрались. Встал Лачплесис потверже, ухватился за ветки покрепче, размахнулся посильней и ударил по дереву мечом. Не ожидал он, что дерево так быстро поддастся: с первым же ударом повалилось оно вниз. А когда упало на землю, то послышалась песня, будто кто-то внутри сосны на кокле играл.

Тридцать дней горели у подножия горы костры. Тридцать дней Лачплесис и Кокнесис резали из певучего дерева ладью. При каждом ударе звучала песня. И чем тоньше была работа, тем прекрасней была песня. Работа спорилась. Мягким, податливым оказалось дерево в искусных руках.

День за днем всплывало и снова ныряло в море не очень-то теплое балтийское солнце. А когда на тридцатый день оно снова вынырнуло, то с удивлением увидело готовую ладью, но не черную, а снежно-белую. Дерево, оказывается, было черным только сверху. Толстая черная кора помогала ему переносить невзгоды и бури. Оберегала белую волшебную сердцевину.

Ладья была готова. Теперь предстояло дотащить ее к морю и спустить на воду. Друзья катили ладью на бревнах, волокли волоком. На седьмой день увидели море. Спустили они ладью на воду, поставили паруса и поплыли. Ладья была легче птичьего пера, быстрее птичьего лета, крепче гранитной скалы. Была послушна руке Лачплесиса, как его верный конь.

Плыли они на север, потому становилось все холодней и холодней. Мимо них уже нет-нет да проплывали снежные горы. Где-то совсем уже недалеко был тот самый дальний остров, на котором жил старый Вайделот.

Радостной была встреча Лачплесиса с Вайделотом. Усадив гостей за стол, старик спросил, что привело их к нему, что заставило проделать такой дальний и трудный путь? Тут поведал Лачплесис старцу о пришельцах и попросил совета, как быть. Просил предсказать, что ждет народ латышский.

Зажег Вайделот колдовскую траву, и взвился к небу синий пахучий дым. В дыму этом замелькали виденья, видимые лишь одному старцу.

— Чую, недобрые настали времена. Кровью окрасились реки и долины. Чужеземцы пришли на нашу землю и не скоро ее покинут. Черную тень вижу. Она крадется за тобой, Лачплесис. Но ты избранник народа. Ты должен постоять за него. Ты погибнешь, но погибнешь с честью. А потом настанет время, и народ вновь будет свободным.

Опечаленные, сели друзья на корабль и поплыли к родной земле.

Пока плавал Лачплесис на север, в устье Даугавы приплыли двадцать три больших и малых корабля с рыцарями. Высадились хитроумные рыцари на берег и стали строить крепкие замки, чтобы прочно осесть на Янтарной земле. Лучшие мастера-каменотесы сходились со всех сторон на постройку. На берегу Даугавы стал расти замок. Строил его для себя епископ Альберт. «Зачем маленькому епископу такой большой замок?» — думали каменотесы. Но так уж повелось, что маленькие люди любят большие замки. Прошло время, и поселился епископ в самой большой башне замка. И стали отсюда, из этих мест, расползаться рыцари по всей Янтарной земле. Со всех четырех сторон доносился теперь лязг немецких мечей. Мечами обращали рыцари латышей в свою веру.

«Если всемогущ их бог, зачем насаждать его веру мечами? Если милосерд их бог, зачем они убивают нас во имя его веры?» — думали латыши. Не хотели люди Янтарной земли расстаться с верой своих предков.

Но одна за другой падали под натиском врага латышские крепости. Уже повержены и осквернены были камни Лиелвардского и Турайдского замков. Засели за крепкими крепостными стенами рыцари, не выбить их оттуда.

Где силой, где хитростью, а где вероломством одерживали победу пришельцы. Ничем не гнушались.

Заключил как-то новый владелец Лиелвардского замка мир с латышскими старейшинами. Пригласил их к себе на дружественный пир. Пришли старики в гости. Принял их рыцарь в деревянной постройке позади замка. Поил хмельным вином, угощал вкусной едой. А потом запер дверь и поджег дом с четырех сторон.

В это самое время возвращался домой после долгого плавания Лачплесис. Ехал он на своем коне и ничего вокруг не узнавал. Людей нигде не видно. Жилища разорены. Над пустыми полями кружит воронье. Вдруг он заметил зарево пожара, пустил коня во весь опор и вскоре увидел перед собой горящий дом. Из него доносились крики и стоны. Кинулся Лачплесис к дому, вышиб дубовую дверь плечом. Страшная картина открылась его глазам. В огне и дыму метались несчастные старцы, проклиная коварство пришельцев и свою доверчивость.

Освободил Лачплесис старцев и немедля начал осаду замка, где засели вероломные рыцари. Долго сопротивлялись немецкие латники, но велика была сила Лачплесиса. И велик был его гнев. Одержал он победу над рыцарями и вошел в крепость, а войдя, никого не пощадил.

Так крепость за крепостью, селенье за селеньем отбивал храбрец у пришельцев и возвращал латышам. И такого нагнал на рыцарей страху, что поспешили они укрыться за толстыми рижскими стенами, побросав завоеванные земли. Но и там не чувствовали они себя в безопасности. Знали: доберется до них Лачплесис.

Пришлось епископу Альберту покинуть зубчатую башню и отправиться в немецкие земли за подмогой. Вернулся он не один. Был с ним Черный рыцарь. В народе говорили, что мать-колдунья заколдовала его и он неуязвим для меча.

На рыцаре были черные латы. С каждым злодейством становились они черней и черней. Наконец, стали такими черными, что даже свет в них не отражался. Упав на латы, он сам становился черным. Никогда не поднимал рыцарь забрала, и никто никогда не видел его лица. Только клок смоляной бороды выбивался сквозь железные латы.

Соединились вместе хитрость епископа и сила Черного рыцаря.

Твердо знали епископ и рыцарь: пока жив на свете Лачплесис, не одержать им победу над народами Балтии. Долго думали они и гадали, отчего у Лачплесиса сила необыкновенная и как бы ее сокрушить. Наконец им повезло. Они повстречали колдуна, который прельстился щедрой наградой и пообещал все разведать.

Рассказали колдуну его злые духи, что Лачплесиса вскормила своим молоком дикая медведица, потому и наделен храбрец такой силой, и что, если отсечь его медвежьи уши, потеряет он силу.

Можно представить, как обрадовался этой вести Черный рыцарь, с каким нетерпением стал ожидать встречи с Лачплесисом. И вскоре такой случай представился.

Черный рыцарь узнал, что Лачплесис собрался навестить своего друга Кокнесиса. Засел рыцарь с раннего утра на Песчаной дороге и стал поджидать, когда на ней появится Лачплесис. Увидев его, Черный рыцарь закричал:

— Эй ты, медвежеухий! Чешутся у меня руки! Давно тебя поджидаю!

А Лачплесис едет себе, будто и не слышит ничего. Разозлился рыцарь и пустился за ним вдогонку. Так домчались они до холмистого берега Даугавы.

Первым ударил Черный рыцарь. Недаром привез его издалека хитрый епископ. Ловко сбил рыцарь с головы Лачплесиса кунью шапку. Вторым ударил Лачплесис и разрубил надвое крест на рыцарском щите. Третий удар нанес Черный рыцарь и отсек у храбреца ухо. С удвоенной силой стал наносить удары Лачплесис. Как капусту, посек он черные рыцарские латы. Но не выдержал меч Лачплесиса и распался на сотни кусков. Не повезло храбрецу, а уж когда не повезет человеку, то не помогут тут ни сила, ни храбрость.

Но разве станет драться благородный воин с безоружным? Конечно, нет. Только Черный рыцарь не был благородным. И снова повезло бесчестному — отсек он у Лачплесиса второе ухо.

Собрал последние силы Лачплесис. Схватил голыми руками врага за железный панцирь, поднял над головой, чтобы бросить в реку. Но колдовская сила, заключенная в доспехах рыцаря, потянула их обоих вниз. Как два камня, белый и черный, рухнули враги в Даугаву.

Говорят, затмилось, надело траур в день гибели Лачплесиса не очень-то теплое латышское солнце. Говорят, весь день и всю ночь стонала в горе синяя добрая Даугава. Потом утихла, чтобы упокоить в своих песчаных чертогах погибшего. А упокоив, построила над его могилой каменный остров, чтобы все поколения латышей знали, где лежит их герой.

Вот так-то: кругла земля, и горе перекатывается по ней из края в край.

Вслед за Лачплесисом и другие воины Янтарной земли сложили свои головы в неравных битвах с чужеземцами. Семь столетий правили свирепые завоеватели. Семь столетий боролся латышский народ за родную землю, пока не победил. А балтийские сосны и по сей день оплакивают павших героев, проливая свои смоляные слезы.

Давным-давно, в незапамятные времена, жил старик со своею старухой. Было у них двенадцать сыновей и три дочери. Младшую звали Елью.

Однажды летним вечером пошли сестры купаться. Поплавали, поплескались вволю и вылезли на берег одеваться. Только видит младшая — забрался в рукав ее сорочки Уж. Как тут быть? Схватила тогда старшая сестра кол, хотела его прогнать, но Уж обернулся к младшей и заговорил человечьим голосом:

— Обещай, Елочка, пойти за меня, тогда я и сам выползу!

Заплакала Ель: как это она пойдет за Ужа? В сердцах отвечала ему:

— Отдай сорочку подобру-поздорову, а сам уползай, откуда приполз!

Уж твердит свое:

— Обещай, что выйдешь за меня, тогда я сам выползу.

Что было делать Ели? Взяла она да и пообещала.

Не прошло и трех дней, как множество ужей приползло к старикам во двор. Перепугались все, а незваные сваты-ужи ввалились в избу рядиться со стариками и невестой. Сперва родители удивились, рассердились, слышать ничего не хотели… Да что поделаешь, слово дано, а ужей — множество! Хочешь не хочешь, а приходится отдать им самую меньшую и пригожую дочку.

Однако не сразу уступили родители. Велели ужам подождать, а сами потихонечку пошли к старой соседке и все рассказали ей. Соседка и говорит:

— Ужа обмануть легко, он добрый: отдайте ему вместо дочки гусыню и отпустите сватов.

Так и сделали. Нарядили белую гусыню, и только отбыли с нею сваты — закуковала на березе кукушка:

Рассердились ужи, бросили гусыню, вернулись и потребовали настоящую невесту. Тогда по совету старой соседки родители нарядили белую овечку и отдали сватам.

Дорогой опять прокуковала им кукушка:

Вернулись ужи, зашипели и опять потребовали невесту.

На этот раз отдали им белую телку, но кукушка вновь остерегла их, и они вернулись. Еще пуще разгневались ужи, пригрозили родителям и засухой, и потопами, и голодом за то, что не держат своего слова.

Оплакали домашние Елочку, нарядили и отдали тогда ужам. Везут они ее, а кукушка знай кукует:

Наконец Ель с провожатыми приехала на берег моря. Там встретил ее красавец молодец и сказал, что он и есть тот Уж, который заполз в рукав ее рубашки.

Тотчас переправились они на ближний остров и там спустились под землю, на самое дно морское. А на дне морском стоял богато разукрашенный дворец. Там и свадьбу справили. Три недели пили, плясали, гуляли.

Во дворце Ужа всего было вдоволь. Развеселилась Ель, успокоилась, а потом и вовсе забыла родной дом.

Миновало девять лет. У Ели уже три сына было — Дуб, Ясень и Береза, а четвертая, самая меньшая, — дочка. Ее Осинка звали.

Однажды распроказничался старший сын и стал у матери Ели допытываться:

— Где живут твои родители, матушка? Вот бы их навестить.

Тут только и вспомнила Ель отца с матерью, сестер и братьев — всю свою родню. И задумалась: как-то им живется? Здоровы ли, живы ли, а может, стариков уже и на свете нет? И так-то захотелось ей взглянуть на родной дом. Ведь столько лет не была она там, не видала отца и матушку, так стосковалась по ним… Но муж сперва и слушать ее не хотел.

— Ладно, — наконец согласился Уж, — отпущу тебя. Только спряди-ка вот эту шелковую кудель, — и показал ей на прялку.

Взялась Ель за прялку: и день и ночь прядет, а кудель меньше не становится. Смекнула Ель, что тут какой-то обман: кудель-то, видать, была заколдованная, пряди не пряди — все равно не спрядешь. И пошла она к старухе ведунье, жившей по соседству.

Приходит и жалуется ей:

— Матушка, голубушка, научи меня спрясть эту кудель.

Старуха и говорит:

— Затопи печь, брось в огонь кудель, иначе ее вовек не спрясть!

Вернулась Ель домой, затопила печь — будто под хлебы — и бросила кудель в огонь. Шелк так и вспыхнул, и увидала Ель жабу величиной с добрый валек; она прыгала в огне и пламени и выпускала из жаркого рта шелковую пряжу.

Догорел огонь. Исчезла жаба, а пряжа серебряная осталась.

Взяла тогда Ель и спрятала пряжу и опять стала просить мужа отпустить ее хоть несколько дней погостить у родителей.

На этот раз вытащил муж из-под скамьи железные башмаки и сказал:

— Как износишь их, так и пойдешь.

Переобулась Ель и ну ходить, топтать, разбивать их об острые камни. А башмаки толстые, крепкие, не стаптываются, да и только. Нет им износа, на весь век хватит.

Опять пошла Ель к старухе за советом, и та научила ее:

— Отнеси башмаки кузнецу, пусть их в горне накалит.

Ель так и сделала. Башмаки прогорели, и она в три дня износила их и снова стала просить мужа отпустить ее к родителям.

— Ладно, — сказал муж, — только сперва испеки пирог, а то без гостинца идти не полагается.

А сам велел всю посуду попрятать, чтобы Ели не в чем было тесто поставить.

Долго ломала голову Ель, как принести воду без ведра, как замесить тесто без квашни. И опять пошла к старухе. Та и говорит:

— Замажь решето закваской, зачерпни речной воды и в нем же замеси тесто.

Ель так и сделала. Замесила тесто, испекла пироги и собралась с детьми в дорогу. Проводил их Уж, перевел на берег и наказал:

— Гостите не дольше девяти дней, а на десятый возвращайтесь! Выходи на берег с детьми без провожатых и покличь меня:

Вскипит море молочной пеной — знай, что жив я, а вскипит кровавой пеной — значит, пришел мне конец. А вы, дети, смотрите никому не проговоритесь, как меня выкликать надо.

Сказав это, распростился с ними и пожелал им благополучного возвращения.

Сколько было радости, когда Ель в отчий дом явилась! И родичи и соседи собрались поглядеть на нее. Один за другим расспрашивали, как ей со змеем живется. Она только рассказывала и рассказывала. Все наперебой угощали ее, говорили ласковые речи.

И не замечала Ель, как дни летели.

Тем временем двенадцать братьев, сестры и родители раздумывали, как бы удержать Ель дома, не отпустить ее к Ужу. И порешили: выведать у детей, как, выйдя на берег, станет Ель вызывать мужа со дна морского. А потом пойти туда, выманить его и убить.

Завели они старшего сына в лес, обступили его и стали спрашивать. Только он прикинулся, будто знать ничего не знает. Как ни пугали его, что ни делали, а допытаться не могли.

Отпустили его дядья, наказали ничего не говорить матери.

На другой день взялись они за Ясеня, а потом за Березку, но и те тайны не выдали.

Наконец, завели в лес меньшую дочку — Осинку. Сперва и она отнекивалась, говорила, что не знает, а как пригрозили ей розгами — сразу все выболтала.

Тогда двенадцать братьев взяли косы острые, вышли на морской берег и кличут:

Только выплыл Уж из моря, напали на него двенадцать братьев Ели и зарубили. Вернулись они домой, ничего сестре не сказали.

Прошло девять дней, миновал срок, Ель распростилась с родичами, вышла с детьми на морской берег и кличет:

Замутилось, зашумело море, вскипела кровавая пена, и услыхала Ель голос своего мужа:

— Двенадцать братьев твоих косами зарубили меня, а выдала им меня Осинка, любимая наша дочка.

Ужаснулась Ель, заплакала и, обернувшись к трусливой Осинке, молвила:

А сыновьям своим верным, смелым сказала:

Как она сказала, так и стало. И теперь дуб, ясень и береза могучие, красивые деревья, а осина и от самого легкого ветерка дрожит — все за то, что побоялась своих дядьев и выдала им родного отца.

Однажды старуха Лоухи, повелительница туманной Похъелы, сказала Ильмаринену:

— Ильмаринен, кузнец из зеленой Калевалы, выкуй мне чудесную мельницу Сампо, которая одним жерновом молола бы муку, другим соль, а чтобы из-под третьего сыпались деньги. Если выкуешь такую мельницу, то в награду я отдам за тебя мою младшую дочь.

А младшая дочь старухи Лоухи была красавица из красавиц, и кузнец Ильмаринен ответил:

— Выковал же я небо, выкую и чудесную мельницу Сампо.

На берегу моря, среди угрюмых утесов, он поставил горн и наковальню. Разжег в горне огонь и принялся за работу.

— Эй, ветры, южный и северный, западный и восточный, раздуйте пламя в моем горне! — воскликнул Ильмаринен.

Прилетели ветры, задули, забушевали — разгорелось пламя, полетели искры над морем, черная туча гари поднялась к небу и смешалась с облаками.

Пять дней, не угасая, пылало пламя в горне, на шестой заглянул Ильмаринен в огонь и увидел на дне горнила мельницу.

Выхватил он мельницу из огня, положил на наковальню, выковал своим искусным молотом три жернова, выковал узорную крышку. И вот готова Сампо — чудесная мельница, что одним жерновом мелет муку, другим соль, а из-под третьего сыплются деньги.

Обрадовалась редкозубая старуха Лоухи, подхватила Сампо, утащила мельницу в каменную пещеру, заперла на девять замков и запоров.

— Ну, теперь давай твою дочку, — сказал Ильмаринен Лоухи.

— Прежде надо спросить ее саму: захочет ли она еще выйти за тебя замуж, — говорит хитрая старуха.

А красавица отвечает:

— Если я выйду замуж, кто тогда будет весною петь с птицами, летом ягоды собирать? Кто будет осенью играть в нашей роще? Нет, не пойду я замуж за Ильмаринена.

Возвратился Ильмаринен из туманной Похъелы в зеленую Калевалу ни с чем.

Вещий калевальский певец старик Вяйнямейнен, увидя его, спросил:

— Почему ты сегодня так печален, кузнец Ильмаринен? Как живут нынче в Похъеле?

— В Похъеле нынче живут хорошо, — хмуро ответил Ильмаринен. — Выковал я для старухи Лоухи чудесную мельницу Сампо. День и ночь вертится она в скале, мелет для Похъелы муку, соль и деньги. А печален я, потому что обещала мне в награду за мельницу редкозубая Лоухи свою младшую дочь в жены, да обманула.

Покачал головой Вяйнямейнен:

— Напрасно поверил ты хитрой старухе. Всем известно ее коварство. Ты выковал Сампо для Похъелы, а у нас, в зеленой Калевале, настало лихое время: на полях недород, в деревнях голод. Поедем, кузнец, в Похъелу, привезем чудесную мельницу в Калевалу.

— Проклятая Лоухи заперла Сампо в крепкой скале на девять крепких замков и запоров. Нет, не добыть нам мельницу, — печально сказал Ильмаринен.

Но Вяйнямейнен возразил ему:

— Или мы не мужчины, что не сможем отобрать Сампо у хитрой старухи? Или у нас нет храбрости и силы, чтобы сразиться с воинами Похъелы?

— Есть и храбрость, и сила, — ответил Ильмаринен.

Тогда Вяйнямейнен и Ильмаринен снарядили ладью, взяли с собой юного рыбака и охотника, отважного воина, весельчака Леммикяйнена, подняли парус и поплыли через море в Похъелу.

Ильмаринен и Леммикяйнен гребут. Старый певец Вяйнямейнен сидит на руле. Умело проводит он ладью среди мелей, правит через пороги, обходит подводные камни. Вдруг ладья остановилась.

— Посмотри-ка, Леммикяйнен, что нас держит, — сказал Вяйнямейнен.

Леммикяйнен перегнулся через борт, заглянул вниз.

— Мы сидим не на камне, а на спине огромной щуки.

Вынул Вяйнямейнен меч из ножен, вонзил его в спину щуки и втащил огромную рыбу в ладью. Щуку сварили на обед, а огромные крепкие кости сложили на берегу.

— Что ты можешь выковать из рыбьих костей, бросив их в свой горн? — спросил Вяйнямейнен Ильмаринена.

— Из рыбьих костей ничего не сделаешь, — ответил кузнец.

Но Вяйнямейнену было жалко выкидывать крепкие щучьи кости. Из челюстей он сделал короб, зубы поставил вместо колков, натянул волосяные струны, и получилось кантеле.

Вяйнямейнен сел на камень, заиграл на кантеле и запел. Никогда еще никто не слышал такой чудесной игры, никто не слышал такого пенья. Люди из окрестных деревень, побросав все свои дела, сошлись послушать певца. Из лесов прилетели птицы, из-за туч опустился орел, из лесной чащи вышли звери, из берлоги вылез медведь, прибежал с болота волк. Сама Хозяйка Леса пришла и села на березовый пень. Сам Повелитель Потоков выплыл на поверхность, разметав зеленую бороду. И все слушали чудесную игру и волшебное пенье.

Потом Вяйнямейнен, Ильмаринен и Леммикяйнен снова сели в ладью и поплыли дальше.

На туманном берегу Похъелы их встретила повелительница этого вечно мрачного края — редкозубая старуха Лоухи.

— Зачем пожаловали, герои? Что скажете, о чем поведаете?

— Сегодня у нас с тобой речь пойдет о Сампо, — говорит старый Вяйнямейнен. — Мы приплыли, чтобы поделить с тобою дары чудесной мельницы, чтобы молола она муку, соль и деньги для зеленой Калевалы.

Лоухи рассмеялась:

— Не делят охотники добытую белку, не делят куропатку, а чудесной мельнице Сампо хорошо вертеться у меня в скалистой пещере, за девятью замками. Не хочу я с вами делиться дарами Сампо.

— Не хочешь отдать половину — возьмем все! — воскликнул Вяйнямейнен.

Лоухи видит, что Вяйнямейнен не шутит, и закричала:

— Эй, народ Похъелы, все бегите сюда скорее! Эй, юноши, обнажайте мечи! Эй, герои Похъелы, берите в руки оружие!

Тотчас же на громкий зов старухи Лоухи отовсюду, со всех концов Похъелы, набежали люди. Юноши зазвенели мечами, готовые начать бой. Воины-герои взяли в руки боевое оружие.

Тогда Вяйнямейнен положил себе на колени кантеле из костей щуки и заиграл. При первых же звуках кантеле люди остановились. Воины опустили оружие. И вся Похъела — и мужчины, и женщины, и старики, и дети, и сама повелительница Похъелы, редкозубая старуха Лоухи, — все погрузились в глубокий сон, а замки и запоры, на которые было заперто подземелье, где хранилось Сампо, раскрылись сами собою.

Вещий певец Вяйнямейнен, кузнец Ильмаринен и веселый Леммикяйнен подняли чудесную мельницу Сампо, поставили на ладью и отплыли от мрачных берегов Похъелы.

Плывет ладья, держит путь к зеленой Калевале. Шумят волны на море, а в Похъеле тишина — все спят.

— Почему же не звучит в нашей ладье веселая песня? — спрашивает веселый Леммикяйнен. — Почему не запоешь ты, Вяйнямейнен, ведь Сампо у нас и мы плывем домой, в зеленую Калевалу?

— Рано петь, — ответил Вяйнямейнен, — до Калевалы еще далеко.

— Если ты, певец, не хочешь запеть, то я спою сам, — сказал веселый Леммикяйнен и запел своим громким, хриплым голосом: — Ого-го-го! Эге-ге-ге!

Его грубое пенье спугнуло журавля, который, стоя на зеленой кочке на одной ноге, считал пальцы на другой. Испугался журавль, поднялся в небо, закричал и полетел на север, в Похъелу. Его крик пробудил жителей туманной Похъелы.

Очнувшись ото сна и не видя у берега мужей Калевалы и их ладьи, старуха Лоухи первым делом побежала проверять свои богатства. Побежала по хлевам — цела скотина до последнего теленка; проверила амбары — цел хлеб до последнего зерна; поспешила она к подземелью, где была запрятана Сампо, и тут зарыдала, заломила руки:

— Горе мне, горе несчастной! О ты, великий бог Укко, мой владыка, нашли ветер и бурю на море, потопи коварных похитителей чудесной мельницы Сампо — старого певца Вяйнямейнена, кузнеца Ильмаринена и веселого Леммикяйнена!

Задул ветер, загудела буря, поднялись волны, захлестнули ладью, утащили в пучину чудесное кантеле из щучьих костей.

Загрустил Вяйнямейнен, испугался Ильмаринен, дрогнул Леммикяйнен. Но старый певец говорит:

— Не годится горевать в море, плач не поможет в несчастье. Набивай, Леммикяйнен, запасные доски на борта! Выгребай, Ильмаринен, против волн!

Так буря и не смогла потопить ладью. Ветер возвратился на небо, волны улеглись.

Видит Лоухи, что ладья осталась цела-невредима, не мешкая снарядила в погоню военный корабль. Усадила на него сто воинов, вооруженных мечами, тысячу воинов с тугими луками, и корабль устремился в погоню за похитителями Сампо.

Вяйнямейнен сказал Леммикяйнену:

— Залезь на мачту, посмотри, что видно впереди, что видно позади.

Леммикяйнен влез на мачту.

— Впереди тихая вода, ясное небо, а позади — небо мутное, и нагоняет нас какое-то облако.

— Посмотри-ка получше: чует мое сердце, что это не облако, — говорит Вяйнямейнен.

— Теперь я вижу, что это не облако несется с севера, — отвечает Леммикяйнен, — это мчится на всех парусах военный корабль. Сто гребцов сидят на веслах, а в корабле тысяча воинов с мечами и луками, и Лоухи там же.

Налегли Ильмаринен и Леммикяйнен на весла, но корабль с каждым мгновеньем нагонял их.

Видит Вяйнямейнен, что приближается неминуемая беда, достал кошель с огнивом, вынул кремень, бросил через левое плечо в воду, приговаривая:

— Появись среди моря отмель из этого кремня, встань подводный утес, чтобы разбился о него корабль Похъелы.

В то же мгновенье среди моря возникла подводная скала. Корабль налетел на нее и разломился.

Схватила Лоухи шесть железных мотыг — они стали ей изогнутыми когтями. К плечам приложила правый и левый бока корабля — они стали крыльями. Руль стал хвостом.

Сто воинов она посадила на крылья, тысячу на хвост, распустила крылья и, ударив одним крылом по небу, другим по воде, полетела словно страшный чудовищный орел и настигла ладью.

Железными когтями ухватилась Лоухи за мачту, наклонила ладью, вот-вот опрокинет.

Взмолился Ильмаринен:

— О бог Укко, спаси нас от гибели!

Вяйнямейнен говорит:

— Лоухи, повелительница Похъелы, давай поделим дары Сампо.

— Не хочу я с тобой делиться, несчастный Вяйнямейнен! — злорадно ответила Лоухи и длинным когтем подцепила чудесную мельницу за крышку.

Тут веселый Леммикяйнен взмахнул мечом и ударил Лоухи по крылу.

Воины с крыльев посыпались в волны вместе со своими мечами и луками.

Тут старый Вяйнямейнен поднял тяжелый дубовый руль из воды и ударил по когтям страшной птицы. Обломились когти, остался только один коготь. Выронила Лоухи Сампо, упала чудесная мельница в море, разбилась на куски. Лоухи успела подхватить одну лишь крышку…

С ней и вернулась редкозубая старуха Лоухи в Похъелу.

Долго носило по волнам обломки чудесной мельницы Сампо. Наконец прибило их к берегу зеленой Калевалы.

Однажды вышел старый певец Вяйнямейнен на берег моря, увидел эти обломки, выловил из воды, закопал в землю, сказав при этом, чтобы отныне и до века прорастали они рожью, пригодной для хлеба, чтобы прорастали они ячменем, годным для варки пива.

И с тех пор на полях зеленой Калевалы растет ячмень, колосится рожь.

Вот что было.

Жила на земле бедная женщина. Было у нее четверо детей.

Не слушались дети матери. Бегали, играли на снегу с утра до вечера.

Вернутся к себе в чум — целые сугробы снега на пимах натащат, а мать — убирай.

Одежу промочат, а мать — суши.

Трудно было матери.

Вот один раз летом ловила мать рыбу на реке. Тяжело ей было, а дети ей не помогали. От жизни такой, от работы тяжелой заболела мать. Лежит она в чуме, детей зовет, просит:

— Детки, воды мне дайте. Пересохло у меня горло. Принесите мне водички.

Не один, не два раза просила мать. Не идут дети за водой.

Старший говорит:

— Я без пимов.

Другой говорит:

— Я без шапки.

Третий говорит:

— Я без одежи.

А четвертый и совсем не отвечает.

Сказала тогда мать:

— Близко от нас река, и без одежи можно за водой сходить. Пересохло у меня во рту. Пить хочу!

Засмеялись дети, из чума выбежали. Долго играли, в чум к матери не заглядывали.

Наконец захотелось старшему есть — заглянул в чум. Смотрит он, а мать посреди чума стоит. Стоит и малицу[18] надевает.

И вдруг малица перьями покрылась.

Берет мать доску, на которой шкуры скоблят, и доска та хвостом птичьим становится.

Наперсток железный клювом стал.

Вместо рук крылья выросли.

Обернулась мать птицей и вылетела из чума.

Закричал старший сын:

— Братья, смотрите, смотрите, улетает наша мать птицей!

Тут побежали дети за матерью, кричат ей:

— Мама, мы тебе водички принесли!

Отвечает им мать:

— Ку-ку, ку-ку! Поздно, поздно. Теперь озерные воды передо мной. К вольным водам лечу я.

Бегут дети за матерью, зовут ее, ковшик с водой ей протягивают.

Меньшой сынок кричит:

— Мама, мама! Вернись домой! Водички на! Попей, мама!

Отвечает мать издали:

— Ку-ку, ку-ку, ку-ку! Поздно, сынок, не вернусь я.

Так бежали за матерью дети много дней и ночей — по камням, по болотам, по кочкам.

Ноги себе в кровь изранили. Где пробегут, там красный след останется.

Не вернулась мать-кукушка.

И с тех пор не вьет себе кукушка гнезда, не растит сама своих детей.

А по тундре с той поры красный мох стелется.

Верстах в двух от реки Виче, там, где сейчас на старой гари растет дремучий лес, в давние времена стоял большой крепкий дом, окруженный многочисленными сараями и амбарами. Жил в этом доме богатый и жадный мужик-коштан[19] по имени Поктемыр.

Разными обманами и хитростями кусок за куском, поле за полем Поктемыр прибрал к рукам всю годную под пашню землю в округе.

Окрестные мужики и сами не заметили, как остались без земли.

Пошли они к Поктемыру и сказали:

— Совсем ты нас обездолил, Поктемыр. Неправдой владеешь ты нашей землей, верни нам наши поля.

Усмехнулся Поктемыр:

— Забудьте про то, что земля была вашей. Теперь она моя и всегда будет моей. А если у вас нет хлеба и вы голодаете, так уж и быть — выручу, дам зерна взаймы. Но осенью, с урожая, за каждую меру вернете две.

Вконец разорил Поктемыр мужиков: все перешло к нему в амбары — и мужицкий хлеб с полей, и добытый на охоте мех, и собранный по лесам сладкий мед диких пчел. Нечего стало есть мужикам, нечем платить дань тархану[20].

Тархан требует дань, а мужики жалуются:

— Нет у нас ничего, все Поктемыр отобрал: и землю, и добро. Нечего нам есть, нечем платить дань.

Разгневался тархан:

— Завтра я сам приеду и прикажу Поктемыру вернуть вам все ваши земли.

Но не хотел Поктемыр возвращать мужикам землю и придумал хитрость. Ночью вырыл он на четырех углах своих обширных владений четыре ямы величиной с хороший погреб. В ямы посадил четырех своих взрослых сыновей и каждому наказал:

— Когда будет кто спрашивать, чья эта земля, ты отвечай: «Эта земля Поктемыра».

Потом Поктемыр закрыл ямы дерном так, чтобы их не было заметно, и вернулся в дом.

Наутро приехал тархан.

— Ты почему отобрал поля у мужиков, и поэтому они не могут платить мне дань? — грозно спросил тархан Поктемыра.

— Не отбирал я землю у них, — ответил Поктемыр. — Она мне дана богом. Если не веришь, спроси у самой земли.

Пошли все на поля и остановились возле опушки леса.

— Чья эта земля? — спросил тархан.

А из-под земли послышался голос:

— Эта земля Поктемыра.

Удивился тархан, испугались мужики. Пошли дальше.

На втором поле опять тархан спросил:

— Чья эта земля?

А из-под земли слышится ответ:

— Поктемыра.

И в третий, и в четвертый раз на вопрос тархана земля ответила:

— Поктемыра… Поктемыра…

Перепугались мужики, отступились от своих жалоб. Так вся земля и осталась во владении хитрого коштана.

На радостях Поктемыр зазвал тархана к себе, угостил на славу хмельной брагой, мясом, блинами.

Но не знал Поктемыр, какое горе уже ступило на порог его дома!

День и ночь и еще день пировали тархан с Поктемыром. А как уехал тархан, пошел Поктемыр выпустить из ям сыновей.

Пришел он на опушку и весело сказал:

— Радуйся, сын, осталось нашим это поле. Когда я умру, оставлю его тебе в наследство.

А в ответ — ни звука.

— Эй, сын! — закричал Поктемыр и припал ухом к земле. — Отзовись!

Но молчала земля. Молчал сын.

Разбросал коштан дерн и заглянул вниз: сын лежал мертвый — он задохнулся, сидя в яме.

Поктемыр бросился на другое поле. Открыл яму и увидел, что второй его сын тоже мертв. Задохнулись и третий, и четвертый…

Так погибли сыновья Поктемыра.

Обратилась у Поктемыра радостная удача в горькую печаль.

Тайком ото всех, не на кладбище, а в частом осиннике, похоронил в ненастное утро Поктемыр сыновей.

В большой печали возвращался Поктемыр с тайных похорон. Он брел, низко склонив голову и спотыкаясь о пни и корни.

Вдруг впереди, в кустах, сверкнула огненная полоса. Изгибаясь, словно змея, она ползла к Поктемыру.

— Вувер — злой дух! — в ужасе прошептал Поктемыр.

Он хотел бежать, но от страха отнялись ноги; хотел прочесть заклинание, да память отшибло.

Вувер выполз на дорогу, изогнулся кольцом, ударился о землю под дубом и превратился в человека в красном кафтане, в красной шапке и в красных сапогах.

— Да это ты, Поктемыр, а я принял тебя за честного человека! — рассмеялся вувер, и его гулкий смех разнесся по всему лесу.

Поктемыр поднял голову, поглядел на вувера и узнал в нем разбойника Яксая, которого мужики за его злодеяния лет десять назад убили и бросили в болото.

— Это ты, Яксай?

— Я.

— Тебя же мужики убили!

— Убить убили, а зла не избыли. Я вувером стал, чтобы мужикам творить зло.

— Значит, по твоей милости мужики обнищали, с голоду пухнут, от злых болезней мрут?

— Нет, Поктемыр, то не мое дело, — ответил Яксай. — Это ты за десять лет столько зла принес мужикам, сколько мне за двадцать не сотворить. За это отблагодарю я тебя, чем ты только захочешь.

Совсем приободрился Поктемыр:

— Оживи моих сыновей!

— Ты сам убил своих сыновей, поэтому для тебя я не могу их оживить. Проси еще чего-нибудь. Проси золота, серебра…

— Я и так богат. Думал, помру — оставлю богатство сыновьям. А теперь для кого копить? Помру — все чужим достанется.

Тяжело вздохнул Поктемыр. Как только подумал он, что его богатство уйдет в чужие руки, почернел от тоски.

— Ладно, — сказал вувер Яксай, — я не могу оживить твоих сыновей, зато могу дать вечную жизнь тебе. Будешь сам беречь свои богатства и приумножать их. Все золото, какое есть в марийском крае, соберешь в свои амбары, если только исполнишь одно условие.

Загорелись у Поктемыра его жадные глаза, и он сказал:

— Все исполню, что повелишь!

— Ты будешь богат и силен до тех пор, пока твое сердце не будет знать жалости к людям, пока тебя не тронут людские слезы, а видя страдания, ты будешь веселиться. Но если пощадишь когда-нибудь или старого старика, или малого ребенка, все твое богатство и вся твоя сила развеются в прах.

Усмехнулся Поктемыр: легкое условие ставил ему Яксай. Уже почти полвека прожил Поктемыр, но ни разу еще не было в его сердце жалости к людям, ни разу не тронули его слезы бедных вдов и крик голодных младенцев, никому не простил он даже медной копейки.

— Поначалу даю тебе, Поктемыр, жизни сто лет, — продолжал вувер. — Сто лет будешь бездолить людей, богатства копить. А через сто лет, если сердце твое останется таким же жестоким и беспощадным, открою тебе тайну вечной жизни. Прощай и помни наш уговор. А чтобы крепче помнил, даю тебе памятку, которую ни выбросить, ни потерять. Через сто лет приходи снова к этому дубу.

Яксай упал на дорогу, превратился в огненную змею и, извиваясь кольцами, уполз в чащу, и там, где он прополз, выгорела трава и обуглилась земля.

Поктемыр остался один на дороге.

Он смотрел вокруг и ничего не видел. Перед его взором стояли груды золота и серебра, обещанные вувером, и, ослепленный их блеском, он забыл про своих сыновей. Печаль ушла из его сердца, и сердце покрылось лохматой волчьей шерстью. По-волчьи засверкали глаза Поктемыра. А на голове выросли два маленьких рога — это и была памятка, данная Яксаем, которую ни выбросить, ни потерять.

Оглянулся Поктемыр, и от его холодного взгляда похолодало вокруг. Задрожали деревья, полетели сорванные с веток листья, поникли цветы, пожухла трава. Небо затянулось черными тучами, и пошел снег.

Но лохматое сердце Поктемыра не чувствовало холода.

Жили в давние-предавние времена старик со старухой. Хорошо они жили, но вот беда — не было у них детей.

Однажды старуха пекла беляши[21], а старик сидел возле нее и смотрел. Потом взял он кусок теста и говорит:

— Нет у нас сыночка… Сделаем-ка себе мальчика хоть из теста!

Слепили они из теста мальчика, положили его на лавку, а сами занялись делом: старуха пошла доить корову, старик отправился во двор рубить дрова.

Когда они вернулись в дом, глазам своим не верят: тестяной мальчик ожил, сидит на полу, смеется да играет с козленком.

— Как же нам назвать нашего сынка? — спрашивает старуха.

— Сделали мы его из теста, пусть он и называется Камыр![22] — говорит старик.

Стал Камыр расти не по дням, а по часам. За один месяц так вырос, как другой и за целый год не вырастет. И сил у Камыра с каждым днем прибывает.

Вышел Камыр как-то раз на улицу поиграть, стал бороться с мальчишками. Поднял одного и подбросил выше дерева. Упал мальчишка на землю, лежит, подняться не может. Подбежали к Камыру другие ребята, хотели его побороть, на землю повалить, да не могли: он сам всех раскидал, повалил. Лежат мальчишки на земле, охают.

Собрались жители аула, пришли к старику жаловаться на Камыра, в один голос твердят:

— Куда хочешь, туда и девай своего сына, только чтобы в нашем ауле больше его не было! Не то он всех наших ребят покалечит!

Нечего делать, пришел старик домой и говорит Камыру:

— Придется тебе, сынок, уходить из дому.

— Не горюй, отец! — говорит Камыр. — Пойду я в дальние края, посмотрю, как там люди живут. Дай мне только дубинку на дорогу.

Принес старик дубинку. Камыр оперся на нее, а дубинка разломилась пополам.

— Не годится эта дубинка, — говорит Камыр. — Поди закажи кузнецу железную дубинку.

Пошел старик к кузнецу, велел выковать железную дубинку.

Испробовал Камыр дубинку и говорит:

— Вот эта хороша: не гнется, не ломается! Можно теперь с ней и в путь отправляться.

Напекла старуха Камыру лепешек на дорогу, попрощался он и ушел из аула.

Шел он, шел и дошел до леса. Идет по лесной дороге и видит: ковыляет ему навстречу человек, а ноги у этого человека связаны, словно у коня, которого на луг пастись выпустили.

Удивился Камыр и спрашивает:

— Почему это у тебя ноги связаны? Кто это связал тебя?

— Никто меня не связывал, — отвечает человек, я сам их связал. Если я сниму с ног ремни, то зашагаю так быстро, что меня даже птица не догонит!

— А куда ты идешь?

— И сам не знаю, куда иду!

— Пойдем со мной!

Пошли они вдвоем. Шли, шли и повстречали человека. Сидит этот человек на краю дороги, зажимает себе нос пальцами.

— Почему это ты нос зажимаешь? — спрашивает его Камыр.

— Как мне не зажимать нос! — говорит человек. — Стоит мне одну ноздрю чуть приоткрыть — поднимается такой ветер, что во всей округе мельницы начинают крутиться. А уж если обе ноздри открою, беда будет — вся земля закачается!

— Хочешь с нами идти? — спрашивает Камыр.

— Хочу!

Пошли они втроем. Идут по дороге, повстречали белобородого старика. На голове у старика шапка надета, и не как у всех, а набекрень: на одном ухе держится.

— Почему ты, бабай[23], носишь шапку набекрень? — спрашивает Камыр.

— Мне по-другому носить ее нельзя! — говорит старик. — Если я надену шапку на всю голову — поднимется вьюга, а если надвину шапку до бровей — вся земля льдом покроется.

Удивился Камыр и говорит:

— Пойдем с нами!

Пошли они дальше вчетвером и увидели стрелка. Стоит этот стрелок, целится из лука во что-то, а во что — не видно.

— Во что ты целишься? — спрашивает его Камыр.

— Вон на склоне той горы, — отвечает стрелок, — за шестьдесят верст отсюда, на ветке сидит муха. Я хочу прострелить ей левый глаз.

Подивился Камыр и взял стрелка с собою.

Пошли они впятером и увидели какого-то старика. Сидит этот старик на корточках, пересыпает землю с ладони на ладонь.

Спрашивает его Камыр:

— Что это ты делаешь, бабай?

— Сюда насыплю, — отвечает старик, — тут гора поднимется, туда насыплю — там гора поднимется!

И этого старика взял Камыр с собою.

Пошли они вшестером и пришли в большой город. Узнал Камыр, что у хана этой страны есть дочка-красавица. Пошел он со своими товарищами к хану, стал сватать его дочку. А хану не хочется выдавать дочку за неизвестного джигита. Стал он всякие отговорки придумывать, чтобы от Камыра как-нибудь отделаться.

— Пусть, — говорит, — кто-нибудь из вас обгонит моего скорохода, тогда можно будет и о сватовстве поговорить.

— Что ж, — отвечает Камыр, — мы от этого не откажемся.

Позвал хан своего лучшего скорохода и приказал ему бежать до высокой горы. Помчался ханский скороход изо всех сил.

Тогда бегун Камыра не спеша снял с ног ремни и пустился вдогонку. Он быстро обогнал ханского скорохода, примчался к горе, лег на траву и стал поджидать, когда ханский скороход прибежит. Ждал, ждал да и заснул крепко.

Прибежал ханский скороход к горе и повернул скорее обратно.

А тот бегун все спит…

Смотрят все — заклубилась на дороге пыль, возвращается ханский скороход!

Забеспокоился Камыр, говорит стрелку:

— Видно, заснул наш бегун! Этак мы и проиграть можем. Стрельни-ка в него, разбуди скорее!

Стрелок снял с плеча лук, прицелился и пустил стрелу. И так метко пустил, что стрела задела только самый кончик уха у спящего бегуна. Проснулся бегун, бросился вперед и в один миг обогнал ханского скорохода.

Видит хан, что ничего не вышло у него из этой затеи: не смог отделаться от Камыра.

— Хорошо, — говорит, — теперь можно и о сватовстве подумать. А пока сходите вы все в мою баню да вымойтесь хорошенько!

Не догадался Камыр, что хан задумал их погубить. Пошел со своими товарищами в чугунную ханскую баню.

Только они вошли в баню, хан приказал запереть ее крепко-накрепко и обложить со всех сторон дровами. Наносили ханские слуги дров и подожгли их. Запылали сухие дрова, накалилась баня докрасна.

— Теперь они живыми не выйдут! — говорит хан.

Как только в бане стало жарко, Камыр сказал белобородому старику:

— Ну-ка, бабай, надень свою шапку на голову!

Старик надел шапку на макушку, и сразу в бане поднялась вьюга. Но и она не могла остудить баню. Тогда Камыр попросил старика надвинуть шапку до бровей. Стены бани тут же остыли и покрылись толстым слоем льда.

Наутро хан приказал отпереть баню, да так и обмер: и Камыр и все его товарищи остались живы и здоровы.

Подошел Камыр к хану и сказал:

— Хотел ты нас погубить, да не сумел! Говори мне прямо: отдашь свою дочь за меня или нет?

— Нет, — ответил хан, — по своей воле я за тебя дочь не отдам. Попробуй, коль сумеешь, взять ее силой!

Сказал хан эти слова и подал знак своим слугам.

Набросились на Камыра и его товарищей ханские слуги. Началась схватка, и такая жаркая, что под ногами у них все кочки сровнялись, а ровная земля взбилась кочками.

Бились они целый день, бились весь вечер, бились целую ночь.

Надоело это Камыру. Велел он своему товарищу, который нос зажимал, дунуть посильнее.

Приоткрыл тот ноздрю — и поднялся такой ураган, что все ханские слуги взлетели на воздух, как пыль.

Тут старик, пересыпавший землю с ладони на ладонь, сказал:

— Сюда насыплю — тут гора поднимется, туда насыплю — там гора поднимется!

Поднялись две высокие горы и засыпали ханских слуг.

А хан все не унимается — зовет своих воинов.

Прибежали воины, кинулись было на Камыра, а он взмахнул своей железной дубинкой и разогнал их всех.

Испугался хан и выдал свою дочь за Камыра-батыра. Посадили батыры невесту на быстрого коня и увезли к родителям Камыра.

Тридцать дней пировали, сорок дней свадьбу справляли, гостей мясом неродившейся кобылицы угощали! И я на той свадьбе был — мед из пустого ковша пил.

Жила-была девочка. Звали ее Айога. Все ее любили и говорили, что красивее ее никого нет ни в одном стойбище. Загордилась Айога. Стала часто любоваться собою. Глядится на себя — не наглядится. То в медный таз начищенный смотрится, то своим отражением в воде любуется.

Некогда Айоге делом заниматься. Все только любуется собой.

Вот однажды говорит ей мать:

— Принеси воды, дочка!

Айога отвечает:

— Я могу в воду упасть.

— А ты за куст держись, — говорит ей мать.

— Руки поцарапаю.

— Рукавицы надень.

— Изорвутся, — говорит Айога. А сама все в медный таз смотрится, какая она красивая.

— Разорвутся, так зашей рукавицы иголкой.

— Иголка сломается…

— Возьми толстую иголку.

— Палец уколю.

— Наперсток возьми.

— Наперсток продырявился.

Тут соседская девочка говорит матери Айоги:

— Давайте я за водой схожу!

Пошла на реку и принесла воды.

Замесила мать тесто, сделала лепешки. Испекла их на раскаленном очаге.

Увидела Айога лепешки и кричит:

— Дай мне лепешку, мама!

— Горячая она, руки обожжешь, — отвечает мать.

— Рукавицы надену.

— Рукавицы мокрые…

— Я их на солнце высушу.

— Покоробятся.

— Я их мялкой разомну.

— Руки заболят, — отвечает мать. — Зачем тебе, дочка, трудиться, красоту свою портить? Лучше я лепешку той девочке отдам, которая рук своих не жалеет…

Взяла мать лепешку и отдала соседской девочке.

Рассердилась Айога. Пошла на реку, села на берегу и смотрит на свое отражение в воде. А соседская девочка стоит рядом и лепешку жует.

Потекли слюнки у Айоги. Стала она на девочку поглядывать. Шея у нее и вытянулась — стала длинная-длинная.

Говорит девочка Айоге:

— Возьми лепешку, мне не жалко!

Разозлилась тут Айога. Побелела вся от злости, зашипела, пальцы растопырила, замахала руками — и руки в крылья превратились.

— Не надо мне ничего-го-го!.. — кричит.

Не удержалась Айога на берегу. Бултыхнулась в воду и обратилась в гуся. Плавает и кричит:

— Ах, какая я красивая! Го-го-го… Ах, какая красивая!..

Плавала, плавала, пока говорить не разучилась. Все слова забыла. Только имя свое не забыла, чтобы с кем-нибудь ее, красавицу, не спутали. Чуть людей завидит — кричит:

— Айо-га-га-га-га!.. Айо-га-га-га!..

Давным-давно в одном ханстве, в одном восточном государстве, жил-был хан. Богатым было его ханство — сокровищ не счесть. Огромным было его ханство — конца-края не видно. Крепка была его власть и широка слава — никто и не пытался с ним сравниться.

Всем казалось, сладка у хана жизнь, как мед. Но не так уж она была сладка: у хана не было детей и он очень горевал об этом.

И наконец родился у хана сын. Дали мальчику имя Фархад.

Удивительный это был мальчик. Он рос не по дням, а по часам. В три года он возмужал, как иные в десять, и был он не по возрасту разумен. К двадцати годам не осталось ни одной науки, которую не постиг бы Фархад. Стал он быстрым, как олень, смелым, как тигр, мудрым, как седовласый старец. Стрела его долетала до солнца, а меч прорубал ущелья в горах.

Но никогда не хвастал Фархад своей силой, никогда не заносился перед другими. Все любили его, потому что хоть и был он сильней сильного, но никого не обижал. Даже наоборот — чужие беды были ему тяжелее собственных. Такое доброе было у него сердце.

Как-то вздумал хан-отец выстроить для сына четыре дворца: весенний, летний, осенний, зимний. Хотел порадовать своего любимца. Призвал хан лучших зодчих, лучших каменотесов, лучших живописцев.

Удивился Фархад их прекрасному искусству, пленился их умением. Захотелось самому добиться такого же мастерства. Только и думал о том, как научиться ломать и резать камень, складывать стены из громадных каменных плит.

Мастер-камнерез Карен открыл ему тайну особой закалки резца. Эта тайна передавалась из рода в род, из поколения в поколение. Кирка и резец при такой закалке резали камень словно воск.

Изо дня в день работал Фархад вместе со всеми. Засучив рукава, тесал гранит. Сон потерял и покой.

А когда знаменитый живописец Мани стал расписывать стены и потолки, Фархад и вовсе ни разу не отошел от него ни на шаг. Мани картину на стене напишет, а Фархад тут же ее на бумагу перенесет. Так день за днем учился он великому и благородному мастерству строителя и живописца и достиг такого совершенства, что под его резцом камень оживал. Как будто камень сам давался Фархаду в руки, будто хотел поскорей увидеть на своей серой груди узор необыкновенной красоты.

Кисть живописца в руках Фархада тоже благословляла свою судьбу. С наслаждением окуналась она в краски, а сами краски так и сияли, так и улыбались. Очень им хотелось угодить искусному мастеру, хотелось превзойти яркостью живую природу.

Теперь уже не было на Востоке мастера, равного Фархаду.

Шли годы, Фархад мужал, а хан старел и дряхлел. Заботы совсем измучили его. Особенно беспокоило хана, кто станет править страной вместо него, да так, чтобы народ был счастлив? Хан знал, что власть не привлекала Фархада, и он от нее не раз отказывался. Фархад мечтал о прекрасных подвигах, которые он совершит для народа.

И все-таки еще раз попытался хан уговорить сына, чтоб принял он государство в свои руки.

Но Фархад снова ответил отказом и стал просить отца, чтобы тот отпустил его в дальнюю дорогу, повидать заморские страны.

Как ни умолял хан сына остаться в родных краях, Фархад все твердил свое. И как ни тяжко было хану расставаться с сыном, приказал старик привести в порядок корабли, и на следующий день Фархад вышел в море.

Красивые, стройные, под белоснежными парусами шли корабли. Нет, не шли — летели, как прекрасные гордые лебеди. Мощной грудью рассекали они волны, нет, не рассекали — сами расступались перед ними в восхищении волны.

Но вот в неистовой злобе налетел на море ураган. Волны вздыбились, пена зашипела на их горбатых спинах. И тут же позабыли волны о прекрасных кораблях, которыми только что восхищались. Они думали лишь о том, как бы устоять в схватке с ураганом, как бы выиграть сражение. Зеленохвостые и зеленолапые волны сцепились с чернокрылым ураганом. Ураган и волны обхватили друг друга и свернулись в гигантский клубок, который грохоча катался по морю. Они разнесли в щепки корабль, на котором плыл Фархад.

Все, кто был с Фархадом, погибли. Лишь Фархаду удалось уцепиться за корабельную доску. Крепко он держался за нее. Долго носило его по морю.

Уже давно сложил свои поломанные и изорванные в клочья крылья ураган, уже давно уснули измученные жестокой схваткой победительницы-волны, а Фархад все плыл и плыл, не зная, не ведая куда.

Но вот, проснувшись, одна волна увидела Фархада. Он был едва живой. Стыдно стало волне, жалко ей стало Фархада, и она выбросила его на землю.

Очнувшись на берегу, Фархад осмотрелся вокруг. Земля показалась ему пустынной. Вдали виднелись горы, но и они были неприветливые, безлесые. Встал Фархад и пошел куда глаза глядят.

Долго ли, коротко ли шел, трудно сказать. Вначале палило нещадное солнце, потом наступила холодная ночь, а Фархаду все не попадалась ни одна живая душа. Очень хотел он пить, но нигде не было ни одного даже самого маленького ручейка. Очень хотел он спрятаться от солнца, но нигде не было ни одного зеленого кустика. Вся зелень выгорела.

Вдруг Фархад заметил юношу, который рыл яму. Подошел к нему Фархад и спрашивает:

— Скажи, куда я попал, в какую страну? Почему не встретил я ни одного человека. Ты первый на моем пути. Корабль мой утонул, и все мои спутники погибли.

— Сочувствую твоему несчастью, путник! Попал ты в страну Армен[24]. Правит этой страной наша добрая и прекрасная, как солнце, Ширин. А людей ты не встретил оттого, что все ушли в горы, спрятались от шаха Хосрова. Он разорил нашу страну за то, что Ширин не хочет стать его женой. Не любит Ширин шаха, никогда не будет она его женой. За это отнял у нас шах Хосров воду, а Ширин не велел выходить из ее замка.

— А для чего ты роешь яму?

— Не могу снести позора. Не могу стерпеть власти шаха, а сил у меня мало, чтобы бороться со злодеем. Вот и хочу лечь в яму и помереть. Хочу закрыть глаза и ничего не видеть.

— Ты молод и здоров. И потому должен в бою постоять за родину. Уж если умереть, так вместе с врагами. Это достойно мужчины. Отведи меня к Ширин. Хочу поговорить с ней. Может, я смогу помочь вам.

Отправились Фархад и Шапур — так звали юношу — к Ширин.

Высоко в горах стоял ее замок. Мрачным он показался Фархаду. Окружали замок высокие серые стены. Вокруг него не видно было ни травинки, ни былинки.

Подъехали путники к замку. Открылись перед ними тяжелые ворота, и стража проводила Фархада и Шапура к Ширин.

Увидел Фархад Ширин, и сердце его сжалось от жалости. Сидит царевна одна-одинешенька, бледная и печальная.

Приветливо приняла она гостей и спросила, зачем пожаловали. Фархад ответил, что хочет освободить Ширин и страну Армен от власти шаха.

Услышав такие добрые вести, расплакалась Ширин, а когда успокоилась, сказала:

— Если б вы знали, как трудно мне здесь живется. Нет рядом никого из близких, одна старая нянька. Она и служит мне и утешает. Даже воду отвел от дворца шах Хосров, чтоб заставить меня покориться. Погиб без воды мой красивый и веселый сад. Какие росли в нем диковинные цветы и деревья! Без сада стало здесь так мрачно, так неуютно. Бедная старая нянька ходит по воду в горы высоко-высоко. Там бьет из-под земли один-единственный бесстрашный ручеек.

Говорил Фархад с Ширин и не мог наговориться. Смотрел на нее не отрывая глаз и не мог наглядеться. Хороша была Ширин собою, умна, добра. Полюбил ее Фархад, и Ширин его полюбила.

Поклялся Фархад вернуть счастье стране Армен. А Ширин поклялась стать женой Фархада.

Но, чтобы вернуть счастье стране Армен, нужно было прежде вернуть воду здешним бесплодным и сухим полям. Нелегкое это было дело, но Фархад принялся за работу.

Исходил он все горные тропы, облазил все горные уступы, забирался на самые высокие вершины. Все отыскивал большую реку. Наконец нашел.

Большая была река, полноводная. Чиста и вкусна была ее вода. Да только текла река в противоположную от страны Армен сторону, и преграждали ей путь высокие скалы. И тогда решил Фархад повернуть реку вспять.

Но одна пчела немного меду натаскает. Как ни силен, как ни работящ был Фархад, а понимал, что не справиться ему с работой без товарища своего Шапура. Принялись они за дело вдвоем.

Фархад ущелье прорубает, Шапур камни растаскивает. Шапур ущелье прорубает, Фархад камни растаскивает. Рассекут одну скалу надвое, за другую примутся. Разные скалы попадаются. Те, что гладкие, — подобрее были; те, что острые, — позлее были. С уступами — неуступчивые, без уступов — уступчивые.

День за днем шел, месяц за месяцем. Не знал Фархад ни сна, ни отдыха. Не замечал, что руки у него в кровавых мозолях, что спина сгорбилась, как у старика. Все рубил и рубил скалы. Сажень за саженью разворачивал реку и направлял в сторону страны Армен.

И вот настал долгожданный день.

С утра светило солнце. Небо было синим-синим и прозрачным.

Вдруг по полям, по долинам, по горам прокатился небывалый шум и грохот. Казалось, приближается чернокрылый ураган. Небо задрожало и кусками посыпалось на землю, такими синими-синими и прозрачными. Лучи солнца тоже задрожали и посыпались на землю, как тучное зерно в закрома. И так их было много, что заполнили они все темные уголки на земле.

Оказывается, это хлынула в новое русло река. Она была такая сильная, какой здесь никогда не видывали.

Забурлила, заклубилась она в узких ущельях, водопадами хлынула с высоких гор, веселыми ручьями зазвенела на маленьких пригорках. Привольно и широко разлилась в полях и долинах. Наполнила высохшие колодцы и арыки. Не забыла напоить даже самую малую травинку.

Узнав, что вода вернулась, вернулись и люди в свои жилища. Наполнили водой бочки и кувшины, чаши и стаканы, пили воду вместо вина — такая она была вкусная да хмельная. Пили и славили Фархада.

А на следующий день все вокруг зазеленело, закудрявилось — и в лесу, и в поле, и в огороде.

Потом Фархад принялся за другое дело. Решил он выстроить для Ширин новый дворец, потому что тяжело ей было жить в жилище своих предков, где все напоминало о мрачных, тоскливых днях.

Выбрал Фархад для дворца самое красивое место в стране. На высоком зеленом холме, откуда видно было все вокруг.

Привезли для постройки самые лучшие гранит и мрамор. Всех цветов и оттенков. Привезли эвкалипт крепчайший, сандал и самшит. Не прошло и месяца, как вознеслись под самые облака белые, как снег зимой, стены дворца. Недаром учился Фархад у зодчего Бани. Драгоценной мозаикой украсил Фархад дворец внутри и снаружи. Великолепными картинами расписал его. Недаром учился у живописца Мани.

Богатый получился дворец, всем на удивленье. Но не в богатстве дело. Ведь не то дорого, что красного золота, а то дорого, что доброго мастерства. Одним словом, чудо какой вышел дворец. Все так и ахнули, увидев его.

Перебралась Ширин в новый дворец. И по случаю новоселья устроили пир. Вино лилось рекой, меду было на пиру целые озера, мяса — целые горы, под стать Арарату: задерешь голову — вершины не увидишь.

Много добрых дел сделал Фархад. Счастливо зажили люди. Счастливы были Фархад и Ширин. Скоро должны были они сыграть свадьбу. Вот только отца с матерью дождутся.

Ветер море колышет, молва — народ. Много песен сложил народ о Фархаде и Ширин. Много добрых слов было в этих песнях. Столько же много, сколько добрых дел у Фархада.

Услышал эти песни Хосров. Созвал своих вазиров на совет и велел подымать войско против Фархада.

Собралось сто тысяч лучников, сто тысяч латников, сто тысяч копьеносцев. И все на отборных конях. Отправилось войско в страну Армен.

Не дрогнув, встретили его Фархад с Шапуром. Обнажили мечи и ринулись в гущу врагов.

Ударят налево — тысячи лучников как не бывало; ударят направо — тысячи латников как не бывало; ударят впереди себя — тысячи копьеносцев как не бывало.

Видит Хосров — плохи дела. Стал просить мира. Обещал больше не воевать с Фархадом, обещал больше не приходить в страну Армен. Тихо, смиренно говорил шах. Но недаром придумали люди пословицу: речами тих, да сердцем лих. Хитрил побежденный враг. Не было в его сердце мира. Пылала в нем злоба и месть.

Но Фархад был чист душой и поверил ему.

Притворился Хосров, будто покидает здешние места навсегда. В смирении, с клятвами покинул военный лагерь Фархада. А чуть отъехал подальше, чуть с глаз долой скрылся, повернул свою конную сотню ко дворцу Ширин. «Не хотела красавица выйти за меня добром, выйдет силком. Да и Фархад будет долго помнить Хосрова», — думал шах.

Прискакал Хосров к дворцу Ширин. Переплыл глухой ночью крепостной ров. Подкупил золотом дворцовую стражу, она и пропустила его.

Пробрался Хосров в покои Ширин. В это время царевна уже спала. Подошел к ней крадучись Хосров, дал понюхать сонного зелья. От него заснула Ширин, будто умерла. Завернул ее шах в ковер и потащил. Слуги Хосрова взвалили Ширин на коня поперек седла. Только и видели царевну.

Возвратился Фархад с поля боя. Спешит порадовать любимую. Ведь с победой вернулся. Навстречу ему вышла старая нянька вся в слезах: так-то, мол, и так, увез шах Ширин.

Не медля ни минуты, вскочил Фархад на коня. Вместе с ним верные товарищи, и среди них Шапур. Всего тысяча воинов.

Началась погоня.

Мчались они, коней не жалея и сил своих не щадя. Да что там говорить, скакали так, как никогда не скакали. Но ведь сколько ни скачи, сколько ни терзай себя и коня, отдыхать придется.

Остановились они у горной реки. Напоили коней, сами напились. Вот и весь отдых. Только занесли ногу в стремя, как увидели старуху. Она махала им рукой — просила подождать.

Нет черней на свете вести, чем та, которую принесла старуха. Пожухла трава от той вести, облетели цветы, надломились деревья, попадали замертво птицы и звери. Едва удержались на ногах бывалые воины, видавшие на своем веку не одну смерть. А Фархад, тот упал замертво. А все потому, что Ширин умерла. Отказалась стать женой Хосрова, не покорилась шаху, хоть была его пленницей. Сказала, что любит Фархада и будет ему верна до самой смерти. И смерть пришла за ней. Избавила Ширин от позора. Не уберегли, не укараулили Хосров и его слуги Ширин. Выбежала она ночью из шатра и бросилась с обрыва.

Когда Фархад очнулся, горе снова нахлынуло на него. Такое горе, как море, — не выпьешь его до дна. Понял Фархад, что не жить ему без Ширин на белом свете.

Окружили Фархада его верные друзья и товарищи, и сказал он:

— Хочу проститься с вами, мои братья! Зовет меня к себе Ширин, моя дорогая невеста. Не плачьте обо мне. Ведь умереть для меня теперь радость, жить для меня теперь горе. Любите свой народ, свою землю. В дни войны защищайте ее, в дни мира украшайте.

С этими словами бросился Фархад с обрыва. С того самого обрыва, где нашла смерть Ширин.

Долго стояли Шапур и воины над бездонной могилой Фархада и Ширин. Преклонили они колена и опустили головы.

Всю ночь горели в горах прощальные костры и слышались грустные, тихие песни.

О подвигах Фархада, о его великом мастерстве зодчего и живописца пелось в этих песнях. О великой любви, которая не выносит разлуки, пелось.

Никогда не забывали люди этих песен. До сих пор поют их всюду на Востоке.

Бескорыстной доброте — слава! Беззаветной храбрости — слава! Мастерству высокому — слава! Любви верной — слава!

— Позор — злобе! Трусости — позор! И коварству — позор!

Когда-то в одном селении жила старуха вдова, и был у нее сын — Мирали. Жили они бедно. Старуха для людей шила, стирала, шерсть чесала — тем и зарабатывала на пропитание.

Когда Мирали подрос, мать сказала:

— Эй, сынок, я уже не в силах работать. Найди-ка себе какое-нибудь занятие, которым мог бы ты сам прокормиться.

— Хорошо, — сказал Мирали и отправился на заработки.

Ходил он туда, ходил он сюда — нигде не мог найти работу. Наконец пришел к одному баю и спрашивает:

— Эй, бай, не нужен ли тебе работник?

— Нужен, — отвечает бай.

И нанял Мирали в работники.

Прошел день — бай ничего не заставляет своего работника делать. Прошел другой день — бай не дает никаких приказаний. Прошел третий день — бай как будто и не замечает своего работника.

Удивительным показалось это Мирали.

«Для чего же бай нанял меня?» — думает он.

Пришел к баю и спрашивает:

— Будет ли для меня какая-нибудь работа?

— Будет, — отвечает бай. — Завтра поедешь вместе со мной.

На другой день бай приказал Мирали зарезать быка и снять с него шкуру. Потом велел принести четыре больших мешка и привести двух верблюдов. На одного верблюда положили бычью шкуру и мешки, на другого бай уселся сам, и они тронулись в путь.

Добрались они до подножия дальней горы. Тут бай остановил верблюдов и приказал Мирали снять мешки и бычью шкуру.

Когда Мирали сделал это, бай велел ему вывернуть бычью шкуру и лечь на нее. Не понял Мирали, для чего это нужно, но спорить не посмел — сделал так, как приказал хозяин.

Бай закатал Мирали в шкуру, обвязал ремнями, а сам спрятался за камнем.

Немного погодя прилетели две большие хищные птицы, схватили клювами свежую бычью шкуру и подняли ее на самую вершину неприступной горы.

Здесь птицы принялись тащить шкуру в разные стороны клювами и когтями и разорвали ее. Увидели они человека, испугались и поспешно улетели, а бычью шкуру прихватили с собой.

Встал Мирали и начал осматриваться кругом.

Увидел это бай снизу и закричал:

— Что же ты стоишь? Бросай-ка мне цветные камни, которые лежат у тебя под ногами!

Взглянул Мирали — и правда: всюду рассыпано множество драгоценных камней — и алмазы, и рубины, и яхонты, и изумруды, и бирюза… Крупные, красивые, так и сверкают на солнце!

Стал Мирали собирать камни и бросать их вниз. Мирали бросает, а бай подбирает да наполняет свои большие мешки.

Бросал, бросал Мирали баю драгоценные камни и стал тревожиться.

— Господин, как же я отсюда спущусь? — кричит он баю.

— Пока кидай мне побольше камней, а потом уж я тебе скажу, как спуститься с горы, — отвечает бай.

Мирали поверил и продолжал сбрасывать с горы драгоценные камни.

Когда все мешки наполнились доверху, бай навьючил их на верблюдов и крикнул, посмеиваясь:

— Сын мой! Теперь, надеюсь, ты и сам понял, какую работу я поручаю моим работникам? Посмотри, сколько их на горе!

Сказал это бай и уехал.

Остался Мирали один на горе. Принялся он искать место, где бы сойти, но вокруг были обрывы да пропасти и всюду валялись кости. Это были кости таких же, как он, работников бая…

Страшно стало Мирали.

Вдруг над ним что-то зашумело. Не успел он оглянуться, как на него налетел огромный орел и хотел его растерзать. Но Мирали не растерялся: он крепко уцепился обеими руками за лапы орла. Закричал орел, поднялся в воздух и стал летать туда и сюда — все старался сбросить Мирали. Наконец он устал и спустился на землю. Тут Мирали выпустил орла, и тот улетел.

Так Мирали избавился от гибели.

Пошел он на базар и снова стал наниматься в работники. Смотрит — идет бай, его бывший хозяин.

— Не наймешь ли меня в работники? — спрашивает Мирали.

Баю и в голову не пришло, что его работник остался в живых, — до сих пор этого никогда не случалось. Не узнал он Мирали — принял за другого, нанял его и повел к себе.

Вскоре бай приказал работнику зарезать быка и снять с него шкуру. Затем велел привести двух верблюдов и принести четыре мешка.

Направились они к подножию той же горы.

Как и в тот раз, бай велел Мирали лечь на бычью шкуру и завернуться в нее.

— Покажи мне, как это сделать: я что-то не пойму! — сказал Мирали.

— Чего ж здесь понимать? Ложись вот так! — сказал бай и растянулся на вывернутой шкуре.

Тут Мирали быстро завернул бая в шкуру, крепко завязал ее ремнями и отошел в сторону.

Эй, сын мой! — закричал бай. — Что ты со мной сделал?

Но тут подлетели две хищные птицы, схватили бычью шкуру и поднялись с ней на вершину горы. Там они стали клювами и когтями рвать шкуру. Увидели птицы человека, испугались и улетели. Поднялся бай на ноги.

— Эй, бай, не теряй времени даром — бросай сюда драгоценные камни, как я тебе кидал! — закричал снизу Мирали.

Только теперь бай узнал своего работника. Задрожал он от страха и злости и закричал:

— Как же ты в прошлый раз спустился с этой горы? Отвечай скорее!

— Накидай вниз побольше драгоценных камней, а когда кончишь, я скажу тебе, как спуститься! — ответил Мирали.

Бай принялся кидать драгоценные камни, а Мирали собирал их. Наполнил он мешки, навьючил на верблюдов и крикнул баю:

— Эй, бай, взгляни: вокруг тебя разбросаны кости людей, которых ты погубил! Вот ты хорошенько и расспроси их, как спуститься с горы, а я тем временем отправлюсь домой.

Повернул Мирали верблюдов и поехал к своей матери.

Заметался бай на горе, стал кричать, грозить, упрашивать. Да только никто не услышал его.

В Сасуне хлеб вздорожал. Народ умирал с голоду. Горожане к Мгеру пришли, остановились у ворот, сказали:

— Мгер! Мы умираем с голоду. Ради бога, окажи нам помощь! На небе нет у нас никого, кроме бога, на земле — никого, кроме тебя.

— Не знаю, как быть, — молвил Мгер. — Пойду поговорю с Кери-Торосом. Посмотрим, что он скажет, почему такая дороговизна.

Позвал Мгер Кери-Тороса.

— Дядя, — сказал он, — в Сасуне нет хлеба.

— Что ж я тут могу поделать, мой мальчик? — отвечал Кери-Торос. — В моих амбарах пусто. Может, ваши амбары еще не совсем опустели?

— У нас тоже нет хлеба. Народ с голоду мрет. Дядя, почему у нас голод? Градом ли побило хлеба, засуха ли их сожгла, ветер ли зерна унес?

— Нет, — отвечал дядя. — Мы, сасунцы, не пашем и не сеем. Мы разводим ослов, мулов и коз и пасем их на пастбищах. Хлеб нам доставляли Шам и Алеп.

— Почему же теперь не доставляют?

— В горах объявился лев-людоед, никому от него ни проходу, ни проезду. Вот уж три года, как никто от нас не едет в Шам и Алеп, а оттуда никто не едет в Сасун. Льва боятся: бросается на людей и раздирает их в клочья. Вот почему такая дороговизна в наших краях.

— А что такое лев-людоед? — спросил Мгер.

— Это зверь такой. Его называют царем зверей.

— Что же он, издалека людей ест или когда подойдешь?

— Когда подойдешь, тогда и съест.

— Клянусь хлебом, вином и господом вездесущим, утром я выйду на льва! — объявил Мгер.

— Не ходи, Мгер, разорвет!

— Нет, я буду биться со львом!

На зорьке все, кто только мог взобраться на коней, вслед за Мгером направились к логову льва. И вот появился лев. Хвостом бьет по земле, пыль и мгу поднимает. Подошел, стал перед Мгером и его войском и так зарычал, что эхо от его рыка по горам и долам прокатилось.

— Хлеб, вино, вездесущий господь! — вскричал Мгер. — Если кто ударит льва мечом или палицей, я льва не трону, а того человека убью. Меня мать родила, льва тоже мать родила. Нет у льва ни оружия, ни доспехов, — стало быть, и мне следует оружие и доспехи наземь сложить и вступить в бой безоружным.

Побросал тогда Мгер оружие и доспехи наземь, рукава засучил, хлеб и вино помянул, бросился на льва. Сцепились Мгер и лев. Мгер льва одной рукой за верхнюю челюсть ухватил, а другой рукой за нижнюю, пополам льва разорвал, одну часть налево швырнул, а другую направо.

Весть о том долетела до Дехцун-цам.

— Радуйся, — сказали ей, — твой Мгер убил льва.

Дали Мгеру грозное прозвище — Львораздиратель Мгер.

Вернулся Мгер вместе со всеми в Сасун.

Собрались сасунцы, пришли к Мгеру, сказали:

— Львораздиратель Мгер! Теперь ты наш царь. Правь Сасуном.

Дехцун-цам поцеловала сына, достала оружие и доспехи сасунского царствующего дома, Мгеру все отдала и сказала:

— Ты — опора Сасунского царства. Для кого же мне это теперь хранить?

Мгер облекся в доспехи отца.

Сел Мгер на коня и умчался в горы Сасунские — погулять и царство свое своими глазами увидеть.

Враги признали себя побежденными и покинули горы Сасунские.

Был теперь у Сасуна вождь и заступник.

— Было это или не было, жил в нашей деревне мельник. Целыми днями он трудился не разгибая спины: молол зерно, чинил жернов, ладил запруду, выпекал хлеб в тонире[25]. И только иногда на минуту отрывался, чтобы поиграть на свирели. От такой работы мельник рано постарел, а на спине у него вырос большой горб.

Добрый мельник каждое утро делился с рыбами своими скудными запасами: бросал в пруд горсть пшеницы.

Однажды ночью услыхал вдруг мельник голоса за окном. Вышел он во двор и видит: кружатся в хороводе десять пар — десять прекрасных девушек и десять статных юношей.

Увидали они старика и стали просить его:

— Мельник, мельник, подыграй нам на свирели!

Старик исполнил их просьбу. Достал свирель и заиграл.

Юноши и девушки теперь уже кружились вокруг мельника, кружились и пели:

Мельник не обижался на молодежь, все играл, а потом даже и сам стал подпевать им.

И не знал он, что веселятся вокруг него те самые рыбы, которых каждый день подкармливает, что рыбы эти не простые, а волшебные.

А рыбы между тем решили, что пора им помочь доброму мельнику. Сняли они горб с его плеч и спрятали в дупле большой старой ивы.

Мельник выпрямился, помолодел и похорошел.

А молва об этом дошла до царя. Он тоже был горбатым и царские портные с трудом скрывали этот его недостаток.

Пришел горбатый царь к мельнику и говорит:

— Это как же ты посмел, отделавшись от горба, не сказать ни слова, кто помог тебе в том?

Насмерть перепуганный мельник пал пред царем на колени и молвил:

— Пощади, государь, и помилуй! Стоит всякому горбатому стать мельником на моей мельнице, как горб его исчезнет.

Выслушал царь мельника, прогнал его из деревни, а сам остался на мельнице в надежде, что тем избавится от своей беды.

Только рыбок царь пшеницей не подкармливал, хлебом никого не угощал, работой себя не утруждал.

— Я царь, — говорил он, — не к лицу мне служить кому бы то ни было.

А однажды ночью вышел или не вышел во двор царь-мельник, увидал он, что кружатся в хороводе десять молодых пар — десять прекрасных девушек и десять статных юношей.

Стали они просить его:

— Мельник, мельник, подыграй нам на свирели!

Царь не на шутку рассердился:

— Ах вы бездельники, вон отсюда! Не хватало, чтобы я еще с вами играл и веселился.

Взял он палку и кинулся разгонять юношей и девушек. А те очень удивились, посмотрели друг на друга и говорят:

— Какой же он злой человек. Никогда рыб не кормит, никому не помогает, а теперь еще нас бить собрался.

Пошептались они между собой, пошли к дуплу, где прятали горб старика мельника, вытащили его, принесли и приложили к горбу царя. И поднялся он у него на спине так высоко, что теперь уже царь никакими средствами не мог скрыть своего уродства.

На весь белый свет разнеслась весть о том, как царь хотел от горба отделаться.

И с тех пор молодежь часто пела:

А царь всюду слышал эти слова и ничего не мог поделать, только злился пуще прежнего, так злился, что однажды надулся и лопнул от злости.

Много лет назад возле небольшого грузинского города Сурами росла высокая чинара. Ствол ее был обуглен, ветки поломаны. Немало горя повидало на своем веку старое дерево. Трудно приходилось в те времена жителям города: то с одной, то с другой стороны подбирались к ним враги. Грузинские женщины, наспех укутав маленьких детей, бежали с ними в горы, а мужчины, если даже их было очень мало, брали оружие и шли навстречу жестоким чужеземцам.

Враги вытаптывали поля, жгли дома, угоняли скот. Не однажды они дотла сжигали Сурами, и не однажды город снова поднимался из пепла. А женщины и дети все так же оплакивали павших в неравном бою воинов.

И не было у жителей Сурами иной защиты, кроме старой чинары: с ее высокой вершины можно было заранее заметить приближение врага.

С некоторых пор у подножия дерева выросла бедная хижина. В ней поселился согбенный годами седобородый человек. Ни одна душа не знала, кто он и откуда пришел. Следы цепей были на его руках, следы кнута — на спине, глубокие шрамы прятались в морщинах лица. И лишь взгляд оставался огненным и зорким.

Возможно, кто-нибудь из стариков и вспомнил бы его, но в те трудные времена немногие достигали старости, и на сурамской земле жили уже внуки и правнуки прежних воинов.

Пришелец был мудр, великодушен, осмотрителен, и слава мудреца прочно утвердилась за ним.

Однажды старый мудрец сказал жителям Сурами:

— Разве помощник храброму чинара? Не с веток дерева, а со сторожевых башен могучей крепости должны следить вы за приближением врага. Его нужно встречать лицом к лицу и с высоких стен забрасывать горящей смолой и камнями.

И народ согласился с мудрецом. Крепость решили строить на горе, чтобы еще труднее было добраться врагу до ее неприступных стен. Работали все жители города. Каждый, кто спускался в долину, возвращался, толкая впереди себя камень. Эти камни говорливая речка пригоняла с высоких вершин, как пастух гонит с летнего пастбища овечью отару.

Шли недели, месяцы… Крепость была уже почти достроена, как вдруг обрушилась одна из стен. Камни с грохотом мчались в долину, и гора стонала и гудела под их тяжкими ударами.

И опять мужчины, женщины, дети поднимались в гору, толкая камни впереди себя. Стену воздвигли снова, но она снова обрушилась, и так несколько раз.

Многие люди стучались в те дни в хижину старого мудреца.

— Врагов тучи, — говорили одни. — Это океан, в котором все мы захлебнемся. Разве под силу маленькой крепости сдержать напор океана?

— Лучше совсем уйти отсюда, — говорили другие. — Где-нибудь мы найдем уголок, чтобы спрятаться от зла.

— Пока на земле есть зло, от него никуда не спрячешься, — отвечал старый мудрец. — Зло нужно одолеть, а не бежать от него.

— Так почему же ты не научишь нас, как достроить крепость? Или ты бессилен, старик, как и все мы?

— Нет, я знаю, как достроить крепость, — медленно сказал мудрец. — Надо найти женщину — мать единственного сына, и юношу — единственного сына у матери. Юношу нужно замуровать в стену. Тогда крепость будет стоять века. Но надо, чтобы мать отдала сына добровольно и чтобы юноша не дрогнул перед лицом смерти. Эти люди передадут стене свою стойкость.

Вскоре весь город узнал о словах мудреца, и сразу же три матери привели своих единственных сыновей. Из них выбрали одну: женщину, у которой, кроме сына, красивого мальчика по имени Зураб, не осталось на свете ни одного близкого человека.

Зураб обнял мать, лицо которой почернело за одну ночь, поклонился ей за все, что она для него сделала, и уверенно, спокойно пошел в сторону крепости. У поворота дороги Зураб замедлил шаг, но не обернулся. Он понял, что, если оглянется, шаги его уже не будут такими уверенными. И он знал, что никто не должен видеть слез на глазах воина, если воин идет на подвиг.

Люди молча ждали. Когда Зураб встал в пролом стены, люди начали подкатывать камни и класть их вокруг него.

А на гору в это время не спеша поднимался согбенный седобородый человек со следами цепей на руках и глубокими шрамами, прятавшимися в морщинах лица. Вот он оглядел зорким огненным взглядом работавших и обратился к матери Зураба, которая помогала другим женщинам очищать камни:

— Как же ты решилась отдать единственного ребенка? Ты стареешь. Кто будет помогать тебе? Кто поддержит твою старость?

— Никто не смеет спрашивать у меня, как я решилась на это и что будет со мной после, — гордо ответила женщина. — А у сына моего есть другая мать — Родина. Это она сегодня позвала его…

Мудрец спросил мальчика:

— Зураб, прислушайся к своему сердцу. Нет ли в нем страха?

— Страха нет во мне, — ответил мальчик. — С детства я ждал дня, когда смогу стать воином и защитником своего народа. Этот день настал. Гордость чувствую я, а не страх.

Тогда мудрец жестом остановил людей, которые собирались закрыть Зураба камнями.

— Жители Сурами, грузины, — сказал мудрец. — Неужели страх или отчаяние могут овладеть людьми, пока живут среди них такие матери и такие сыновья? Отпустите мальчика и стройте стену. Пусть десять раз она обрушится, но на одиннадцатый вы все-таки ее воздвигнете.

Снова без устали втаскивали сурамцы на гору тяжелые камни, и Зураб работал вместе со всеми. Теперь люди смеялись и пели, и звонче всех других звучал юный голос Зураба.

Много веков прошло с тех пор. Давно обрушилась Сурамская крепость. Но до сих пор непоколебимо стоит одна из ее стен — та стена, которую труднее всего было построить.

Жил один великий царь. Как состарился он и пришло ему время умирать, позвал он единственного своего сына и наследника и сказал:

— Сын мой, сам видишь — одной ногой уже я в могиле, не сегодня-завтра умру, и ты один останешься, и все царство в твоих руках будет. Иди поставь себе везде, где найдешь нужным, по надежному дому, чтобы в горе или нужде мог ты укрыться там и найти себе приют.

Послушался сын отца и тотчас отправился исполнять его наказ.

Взял с собой побольше денег, ходит по всему царству и, где только понравится ему место — гора ли то, долина, деревня или дикий лес, — строит себе прекрасные дворцы.

Поставил он так много дворцов и довольный вернулся домой.

Призвал его отец и спрашивает:

— Что, сынок, поставил ли себе дома по моему слову, будет ли у тебя где укрыться в тяжелую минуту?

— Да, отец! — говорит сын. — Везде, где только понравилось мне место — в горах или в долине, — поставил я прекрасные дворцы.

— Горе тебе, сын мой, — говорит отец, — ты не те дома строил, о каких я тебе говорил: пустые дворцы, сынок, не помогут в горе и не укроют от беды. Я тебя учил: по всему царству найди честных и верных людей, полюби их, подружись с ними, и они-то и дадут тебе верное и надежное пристанище в тяжелую минуту. Знай: если есть где у человека верный и честный друг, там и дом и кров для него найдутся.

Кралова Голе[26], что высится над обширными лесами и живописной долиной верхнего Грона, — гора историческая. Ее могучая вершина безлесна; никогда не затихает ветер на ее вольных просторах, залитых солнцем. В туманы и грозы, под ветром и солнечными лучами одиноко стоит на Краловой Голе поросший мхом старый каменный стол. Всеми забытый, выглядывает он из травы, вереска и зарослей низкорослого горного сосняка.

Некогда, много-много лет назад, видывал он гостей, и широкие просторы Краловой Голе оглашались криками охотников и звуками рога. Это было в ту пору, когда навещал его владыка Венгерской земли, веселый король Матей.

Каждый раз, охотясь в окрестностях Липтовских гор или в Зволенских лесах на медведей и диких кабанов, отдыхал он тут со своей многочисленной свитой. Король был в охотничьем костюме, золотой рог висел у него на перевязи. Магнаты[27] щеголяли богатыми доломанами[28], блестящими коваными поясами и шапками из дорогого меха с перьями. В руках у них были копья, за поясами — охотничьи ножи. Пышные усы украшали их бритые загорелые лица.

Взобравшись на гору, все усаживались вокруг каменного стола. Своры гончих псов-овчарок и волкодавов ложились у ног охотников и, высунув языки, жадно хватали прохладный горный воздух. Слуги и крестьяне близлежащих сел выкладывали из корзин на стол яства и вина. И, сидя за каменным столом, высоко-высоко над долиной, весело пировал король со своими панами. С наслаждением обозревал он величественные горы, спускавшиеся по их склонам темные, зеленые долины, дремучие леса, затопленные потоками золотого света. Солнце ярко освещало и белые домики земанов[29], и рдеющие крыши замков, что высились над усадебными строениями и крестьянскими хатами. Широко и далеко раскинулась прекрасная Словацкая земля.

Так бывало при короле Матее.

После его смерти тихо стало на Краловой Голе, каменный стол был надолго забыт. А между тем в замках и поместьях бесчинствовали своевольные паны. В деревнях крестьян давили непосильный труд и неволя. Великие обиды чинились народу. Паны и земаны заставляли крестьян дни и ночи гнуть спину на барщине. В страхе перед солдатчиной парни спали неспокойно.

Невмоготу стало людям. Спасаясь от панского гнета, бежали молодые словаки из деревень в далекие горы. Становились они там вольными «горными хлопцами». Свободные просторы карпатских голей были их домом, а леса — надежной охраной.

В те тяжелые времена оживилась Кралова Голе. Снова уселась за каменный стол дружина со своим предводителем. Но не король то был, а горный хлопец — Яношик из Тярховой, что в Горнотренчанском крае. И с ним не магнаты, не ясновельможные паны в доломанах и кованых поясах, а вольница — одиннадцать удалых молодцов в широкополых войлочных шляпах, зеленых рубахах, в белых суконных штанах с широкими поясами и кожаных поршнях[30]. Не было у них мечей и дорогого оружия, зато у каждого на боку — нож в ножнах, два пистолета за поясом, валашка[31] в руке да ружье-самострел за плечами. Звались удальцы — Суровец, Адамчик, Грайнога, Потучик, Гарай, Угорчик, Тарко, Муха, Дюрица, Михальчик и Ильчик-Хитрец, большой мастер играть на волынке.

Лишь в суровую зимнюю пору не собирались молодцы вокруг каменного стола на Краловой Голе. С ранней весны до студеной зимы выходили они на особую охоту. Водил их Яношик отбирать у панов неправедно нажитое богатство, бороться с несправедливостью, защищать бедных и обездоленных. Всем сердцем жалел Яношик томящийся в тяжелой неволе народ Словакии, сыном которого он был. И если не мог оказать ему помощь, то хоть мстил за него.

Были и свои счеты у Яношика с панами. Натерпелись и он и отец его жестокого насилья и горя.

Однажды приключилось с ним дивное диво, когда был он еще мальчишкой, пошел он к роднику набрать ведро воды. Верный пес, единственная память о родном доме, бежал за ним. Родник выбивался из-под скалы, заросшей кустами шиповника и диких роз. В то время, когда хозяин черпал воду, пес зарычал, потом вдруг неистово залаял и бросился в кусты. Яношик невольно повернулся и прислушался. Ему показалось, что в кустах кто-то плачет. Прикрикнув на собаку и отогнав ее, Яношик сам полез в кустарник.

Среди зарослей диких роз, как дивное видение, предстала перед ним прекрасная девушка в белой одежде. Поблагодарив Яношика за то, что он отогнал пса, девушка пообещала исполнить любое его желание.

— Силы хочу! — недолго думая воскликнул Яношик.

Неспроста пожелал силы Яношик. Решил он наказать жестоких панов за все те обиды, что причинили они народу.

И дала ему горная дева пояс с волшебным корнем да валашку. В той валашке таилась сила целой сотни человек.

И, пока оставалась в руках у Яношика та валашка, никто не мог его одолеть.

Жил когда-то не царь-царевич, не король-королевич, не мудрец и не волшебник, не кудесник и не отшельник, не шляхтич и не пан ясновельможный, не политик осторожный, не министр, не военный, не чиновник надменный, не купчишка тучный, не певец сладкозвучный, не лекарь и не знахарь, одним словом — просто пахарь, удалой мужичок по имени Бурачок. А имел он разум не царский, и не шляхетский, и не панский, а, как говорят, самый что ни на есть крестьянский.

Как-то раз был Бурачок в городе, зашел на рынок и купил там за несколько грошей пучеглазую сову — сыну в подарок. Побрел он с ней назад в свою деревню. К вечеру устал Бурачок и стал подумывать о ночлеге. Смотрит: поблизости огонек в хате светится. «Дай-ка, — думает, — загляну туда, авось добрые люди и переночевать пустят». Подходит к окошку и видит: на столе, покрытом белой скатертью, лежит пирог, пышный да румяный, прямо сам в рот просится, а рядом гусь жареный да меду бутылочка. На лавке сидит толстуха-молодуха, варежки вяжет, песни напевает, муженька своего поджидает.

«Ничего не скажешь — ужин подходящий!» — подумал Бурачок и постучался в окно: тук-тук!

— Кто там? Это ты, Метэк?

— Пусти, красавица, погреться прохожего.

Хозяйка засуетилась, забегала по избе: в один миг пирог полетел со стола в квашню, бутылка меду — в сундук, а гусь жареный — в печь.

«Э, видать, не для пса колбаса! У такой хозяйки и сухой коркой не поживишься!» — с досадой сказал сам себе Бурачок и только успел отскочить от окна, как вдруг нежданно-негаданно заскрипели по снегу легкие сани и подкатили к дому. Здоровенный, широкоплечий мужик в теплом тулупе вылез из саней, подошел к воротам, забарабанил изо всей силы в калитку и крикнул что было мочи:

— Эй, жена, открывай!

Ворота в тот же миг распахнулись, хозяйка провела коня во двор, а хозяин, увидев Бурачка, обратился к нему:

— А ты, братец, кто такой будешь?

— Я человек прохожий, — ответил Бурачок, — пусти, хозяин, переночевать.

— Что же, заходи, мы гостям всегда рады! — сказал гостеприимный хозяин и, обращаясь к жене, добавил: — А ты, жена, накрывай на стол!

— Да что накрывать-то! — вздохнула хозяйка и покосилась на Бурачка. — Ничего-то у меня в доме нет, кроме хлеба да соли. Не ждала я тебя, Метэк, так скоро, вот ничего и не приготовила. И гостя-то угостить нечем.

— Ну, на нет и суда нет, — ответил миролюбиво хозяин. — Что делать? Чем богаты, тем и рады: хлеб, соль да вода — тоже еда. Давай что есть, было бы что съесть!

И, пока хозяйка накрывала на стол, хозяин, заметив на коленях у Бурачка пучеглазую сову, спросил:

— А скажи-ка, братец, что это у тебя за чудо-юдо.

— А это совушка — мудрая головушка, птица умная да разумная, все насквозь видит и врунов ненавидит.

— Вот как? Хитрая, значит, у тебя птица! — похвалил хозяин сову и принялся с аппетитом уплетать хлеб с солью.

Мужичок Бурачок тем временем ущипнул пучеглазую, и та отозвалась по-своему.

— Что это она говорит? — полюбопытствовал хозяин.

— Да говорит, что в квашне пирог лежит!

— Пирог? А ну-ка, жена, посмотри!

— Да откуда ему там быть? — ответила жадная хозяйка и с испугом уставилась на вещую птицу. — Может быть, какой-нибудь залежалый кусок? Вот посмотрю… — Она заглянула в квашню и руками всплеснула, будто бы удивилась.

Делать нечего — вынула из квашни румяный пирог.

Хозяин и гость переглянулись и, не говоря ни слова, молча принялись уписывать пирог за обе щеки. Бурачок недолго думая снова ущипнул совушку — умную головушку, и она опять запищала.

— Ну, а теперь что она говорит? — спросил хозяин с любопытством.

— Да все свое плетет, — как бы смущаясь, ответил Бурачок. — Говорит, будто в сундуке бутылка меду лежит!

— А что, пожалуй, резонно говорит! — воскликнул хозяин, весело потирая руки. — А ну-ка, жена, проверь!

— Вот уж, право, не знаю. Откуда ей быть? Может, осталась какая капля. Вот посмотрю… — И на столе появилась целая бутылка меду.

Хозяин и гость снова посмотрели друг на друга с лукавой усмешкой, молча выпили по чарочке и принялись с аппетитом закусывать пирогом.

— Да замолчишь ли ты, скаженная! — тихо прикрикнул Бурачок на сову, которая, получив новый щипок, в третий раз подала свой голос. — Замолчи, не твое дело!

Но любопытный хозяин быстро прервал беседу Бурачка со всезнайкой-совой:

— Нет уж, говори, братец, что там еще напророчила твоя сова — умная голова.

— Да пустое мелет! — как бы нехотя ответил Бурачок. — Говорит, будто в печке гусь жареный.

— Гусь? Слышишь, жена? Гусь, да еще и жареный! А ну-ка тащи его сюда да заодно посмотри, нет ли там еще чего-нибудь.

Хозяйка бросилась к печке, заглянула туда и опять всплеснула руками:

— Ну, так и есть! Ах, боже мой, как это случилось? Еще недавно ничего не было, и вдруг откуда-то взялся этот жареный гусь! Ума не приложу, чудеса, да и только!

Добродушный хозяин расхохотался, подмигнул Бурачку и предложил выпить еще чарочку за совушку — мудрую головушку, птицу умную да разумную, которая все насквозь видит и врунов ненавидит.

Когда на другой день, плотно позавтракав остатками сытного ужина, Бурачок простился с гостеприимным домом, хозяин подмигнул жене и весело рассмеялся:

— Ох, как ни хитра ты, Каська, да не промах и кот Васька! Эк он тебя за твою жадность проучил! Видать, не простачок этот бравый мужичок!

У человека был сад и дом. В саду росли сливы, а в доме — сын. Стукнуло сыну двадцать лет, захотел сын жениться.

Отец думает: «Сын добрый, трудолюбивый. Надо женить его на хорошей девушке, чтобы во всем была ему ровня. А где такую найдешь?»

Думал, думал, потом придумал: нагрузил на телегу сливы и повез продавать по селам. Едет, едет, коня подгоняет, а сам кричит очень громко:

— Кому сливы? Берите сливы! Отдаю сливы за сор!

Сбежались бабы:

— Вот невидаль! Рехнулся старик: за сор предлагает сливы!

Женщины, девушки, невесты бросились по своим домам и давай сор мести. Метут, спешат, стараются: кто наметет больше сору, и больше слив получит. Ну, и сору же намели! Одна тащит мешок, другая — кошелку, у третьей полный передник. Несут старику; одна перед другой хвалится:

— Гляди, гляди, кумушка, сколько сору я наскребла! Целый год его по углам топтали. Хорошо, что такой чудак приехал, — все ему за сливы отдам!

— А ты посмотри, разве у меня мало. Еще столько же притащу: чего другого, а сору у меня в доме хватает!

Третья смеется:

— Год собирать — всего не собрать. Столько его набралось, copy-то, — мети сколько сердце хочет. Смотри-ка, на скорую мела, а уже полный мешок. Пускай ребятишки сливами лакомятся!

Собирал старик сор да похваливал, всех сливами оделил. Сам смеется, и бабы смеются. Все довольны — не могут нарадоваться. Полный воз сору набрал, слив почти совсем не осталось.

Тут идет к нему девушка, молодая, красивая, меньше всех сору собрала: несет его в носовом платочке.

— Эх, красавица, — говорит старик, — уж очень мало ты сору насобирала. Каких тебе еще слив за одну щепотку сора!

— Ой, дядо, — девушка отвечает, — не жалко мне для вас сору, да негде взять. Нет его у меня. И этот-то вот соседи дали за то, что помогала им подметать.

Как услышал об этом старик — обрадовался. Видит, работящая девушка, чистоплотная, раз у нее в доме нет ни соринки.

«Ну, — думает, — будет она сыну доброй хозяйкой!»

Посадил красавицу на воз и погнал коня в свою деревню. Как приехал, так и свадьбу справили. Оженил сына на красавице и не пожалел: до сих пор не может своей снохой нахвалиться!

Это было давно.

У одного крестьянина было два сына. Когда старик отец умер, сыновья стали делить наследство. Все по-братски поделили: пашню цепью перемерили, виноградники по кустику отсчитали. Осталось поделить им лишь двух борзых коней да двух сизых соколов. Но никак не могли они их развести по разным дворам. Лошади грызли удила, ржали, били копытами землю, не давались никому. Соколы жалобно пищали. Невозможно было их разлучить.

Недоброе задумал старший брат. Позвал он свою жену Гроздану и сказал:

— Завтра я пойду на охоту. Ты позови брата моего к нам. Щедро угости его, поднеси ему чашу красного пенистого вина и незаметно всыпь в вино зелье. Тогда все отцовское добро нам останется.

Рано утром старший брат отправился на охоту. Он увидел в небе птицу и прицелился. Вдруг птица закричала человечьим голосом:

— Ах, родимая матушка, почему ты родила меня одну на белый свет! Был бы у меня брат, он защитил бы меня от недруга.

Услышал охотник эти слова и подумал: «А я-то решил брата моего извести!» И со всех ног побежал домой.

Переступил порог своего дома и видит: на деревянной лавке, застланной ковром, под белым покрывалом лежит его брат. Громко зарыдал над ним охотник, и капнула его слеза на грудь младшего брата. Тут брат проснулся, протер глаза и улыбнулся старшему.

Понял старший брат, что жена ослушалась его, не всыпала зелья в вино, которым угощала деверя. Муж в пояс поклонился ей, поцеловал руку и сказал:

— Спасибо тебе, Гроздана, что ты оказалась умнее и добрее меня и не погубила моего брата. Недаром говорят люди: «Видит око далеко, а ум еще дальше».

Было это несколько веков тому назад, в стране высоких, поросших лесами гор, зеленых долин и быстрых рек. Господарь Негру-Водэ объезжал свои владения в горах Арджеш. С ним на быстрых конях ехали девять лучших в стране строителей-каменщиков, мастеров и подмастерьев, и мастер Маноле, самый умелый и самый искусный, — десятый. Ехали они долго по горам и долинам, по дорогам и тропкам, пробираясь сквозь чащу, но никак не могли найти то, что искали. Вдруг навстречу им свинопас со своим стадом. Поздоровались, и господарь, не теряя времени, спросил его:

— Скажи, свинопас, не знаешь, не видел ли ты место, где стояла старая крепость? Если видел, если знаешь, где она была, поезжай тотчас с нами, покажи.

Свинопас задумался, потом ответил:

— Да, господарь, видел я древнюю разрушенную стену крепости, знаю, где она: там, где заросли камыша, там, где цветет ракита, там, где зеленеет орешник.

Господарь обрадовался:

— Раз так, поехали с нами быстрее! Покажи нам ее!

Но свинопас ответил:

— Не могу я ехать, господарь! Как оставлю стадо? Нападут на него волки, и хозяин изобьет меня до смерти!

— Не бойся, свинопас, — успокоил его господарь. — За каждую пропавшую матку с поросятами заплачу тебе пятьсот лей, а за каждого борова — золотой, и будет у тебя вместо одной свиньи две, а вместо двух — девять…

Свинопас согласился, бросил стадо, и снова отправились они в путь: господарь Негру-Водэ, девять мастеров, мастер Маноле — десятый, и свинопас вместе с ними.

Ехали недолго — вот она, старая, разрушенная стена крепости на склоне горы, поросшей густым лесом. Господарь соскочил с коня, обошел стену кругом, осмотрел, а мастер Маноле хлопнул в ладоши и крикнул:

— Господарь! Здесь построим монастырь. Места много — работы еще больше!

И приказал им господарь строить.

Принесли камни, известь. Маноле протянул веревку, отмерил место, и принялись за работу. Строят они с раннего утра до позднего вечера, потом обливаются, но — что за день построят, ночью разрушается! Снова строят, кладут камни, возводят стену, и снова напрасно: утром просыпаются — все разрушено.

Проходит так день, проходит другой, вот уже и целая неделя прошла. Мастера-каменщики работают, а Маноле не работает — думает. Думал он, думал, а когда зашло солнце, не поехал с остальными домой, улегся у стены. И то ли заснул, то ли нет, но приснился ему сон: будто наяву сказал кто-то, что напрасно они будут строить, если не замуруют заживо в стену молодую и прекрасную женщину, жену кого-нибудь из них.

Занялся день. Маноле поднялся, увидел, что стена опять упала. Приехали мастера, снова начали строить, и, пока они работали, Маноле размышлял, а вечером собрал всех и сказал:

— Девять мастеров, я — десятый! Вот для чего я созвал вас: давайте поговорим, давайте посоветуемся… Сами видите: что за день построим, ночью разрушается, и вот приснился мне сегодня сон, что зря будем работать, если не замуруем заживо в стену молодую и прекрасную жену кого-нибудь из нас. Давайте же поклянемся великой клятвой, поклянемся хлебом и солью: чья жена, молодая и прекрасная, придет первая в четверг, пасмурным, туманным утром, чтоб принести нам еду, ту и замуруем. Иначе никогда не построить нам монастырь!

И все десять поклялись, что так и сделают.

Уже стемнело, и девять мастеров отправились домой, а по дороге сговорились и, как приехали, позвали своих жен и сказали им:

— В четверг, пасмурным, туманным утром, не приносите нам еды — незачем ходить вам так далеко.

А Маноле домой не поехал, лег спать у стены, положив голову на камень, и снова за ночь разрушилась стена.

Утром, проснувшись, Маноле взял листок бумаги, написал письмо и велел слуге отвезти его домой жене, молодой и прекрасной Анне.

Получив письмо и узнав почерк, Анна очень обрадовалась и тут же стала читать. Муж, Маноле, писал: «Милая Анна, дорогая моя жена! Ты помнишь, был у нас белый бычок, он год назад потерялся. Как получишь это письмо, сразу же отправляйся в лес, найди бычка, приведи домой, зарежь, приготовь заму[34] и принеси ее мне в четверг, туманным, пасмурным утром».

Прекрасная Анна сделала, как велел муж. Ранним утром, по росе, отправилась в лес. Долго искала бычка, не могла найти, а тут, глядь, он сам навстречу идет. Поймала его Анна, привела домой, зарезала, приготовила заму, налила в горшок и отправилась в путь.

Еще не совсем рассвело, а она была уже близко. Маноле не работал, стоял на горе, смотрел на дорогу. Разглядев в полутьме Анну и узнав ее, он тяжело вздохнул, и слезы потекли у него по лицу. И взмолился Маноле: «Пусть вырастет на ее дороге кустарник, колючий, непроходимый, и пусть вспыхнет огнем! Увидит она пожар, испугается, споткнется, прольет заму и вернется домой. А пока придет снова, будет уже поздно».

Вырос на дороге кустарник, густой и колючий, вспыхнул пожар. Анна испугалась, споткнулась, выпал горшок у нее из рук, пролилась зама на землю. Пошла Анна обратно. Но, придя домой, налила замы в горшок и поспешила к мужу. Только рассвело — она уже рядом.

Маноле, который все еще стоял на горе и глядел на дорогу, увидел ее, горько вздохнул и снова взмолился: «Пусть выбежит на дорогу бешеная волчица с разинутой пастью, с огненным языком! Увидит ее Анна, испугается, споткнется, выронит еду, вернется домой, а пока соберется обратно, будет поздно».

Выбежала на дорогу бешеная волчица с разинутой пастью, с огненным языком — испугалась Анна, выронила еду. Вернулась домой, взяла новую — и бегом обратно.

Маноле увидел ее сверху, слезы ручьем хлынули у него из глаз, и снова взмолился он: «Пусть выползет на дорогу огромная змея с ядовитым жалом! Испугается Анна, споткнется, выронит еду и вернется домой, а пока снова доберется досюда, будет совсем поздно».

И выползла на дорогу огромная змея с ядовитым жалом, преградила Анне дорогу. Но она, видя, что уже поздно, не испугалась, не споткнулась, побежала дальше. Пересекла поле, поднялась на гору — и вот она здесь.

Мастера обрадовались, засмеялись, а Маноле тяжко вздохнул, подошел к жене, молодой и прекрасной Анне, взял ее на руки и поднес к стене. И начали каменщики-строители, мастера и подмастерья, работать. Строили, приговаривая: «Камень и известь, места много, работы еще больше!» Все крепче стена, все толще, все выше — вот уже до пояса Анне, вот до груди… Все выше стена, и все беспокойнее на душе у Анны. Застонала она, запричитала:

— Маноле, Маноле, мастер Маноле, если ты шутишь, шутка эта плохая! Или не видишь, это камни сжимают, давят мне грудь, дышать трудно…

Но молчал Маноле, и слезы текли у него по лицу, а мастера продолжали строить, торопились, воздвигали стену, приговаривая: «Камень и известь, места много, работы еще больше!» Все выше стена, и все тише, все глуше голос Анны.

Ночь настала, а мастера строили, и под утро вывели последнюю башню, самую высокую, под самые облака.

А утром, только взошло солнце, мастера не успели спуститься с башни на землю, подъехал господарь Негру-Водэ со свитой, в сопровождении знатных бояр. Они приехали посмотреть, как работают мастера, и, увидев монастырь, увидев стены и башни, изумились: так они были красивы, так они были высоки — солнце остановилось в небе, залюбовавшись на него!

Господарь подъехал поближе, соскочил с коня, обошел монастырь кругом и крикнул мастерам, сидевшим на крыше башни:

— Молодец, Маноле, умелый, искусный ты мастер! Молодцы и вы, девять мастеров-подмастерьев! Все, что я велел, все вы сделали на славу! По-царски отблагодарю вас, но скажите правду, скажите, положа руку на сердце: сможете вы построить другой монастырь еще выше, еще красивее, чем этот?

Маноле молчал, ничего не ответил, а остальные девять мастеров сказали хвастливо:

— Господарь! Да стоит нам только захотеть, и мы построим монастырь куда выше и красивее этого!

Услышав такие слова, господарь задумался. А потом приказал разрубить, сломать все лестницы, чтобы мастера никогда не смогли спуститься вниз, никогда не смогли больше строить.

Господарь со свитой и боярами уехал, а мастера остались на крыше. Дул ветер, продувая их насквозь, поливал их дождь, грыз их голод, иссушала жажда. Сидели они, девять строителей-каменщиков, мастеров и подмастерьев, мастер Маноле — десятый, сидели три летних дня, три осенних, а вот уже и зима пришла.

И тогда девять мастеров обратились к десятому:

— Маноле, Маноле, мастер Маноле, скажи, что нам делать? Неужели так и помрем здесь, на крыше?

И дал им Маноле совет, и сделали они, как он посоветовал: взяли доски, обтесали их, соорудили крылья, приладили, привязали к рукам и прыгнули вниз. Упали они на землю и превратились в черные камни.

Остался мастер Маноле на крыше один. Сидел, скорбные мысли терзали его. Просидел пять дней, а на шестой принялся за дело. Взял дранку, обработал ее, соорудил крылья и стал приколачивать железными гвоздями сначала к одной руке, потом к другой, и оттуда, куда вбивал гвоздь, ручьем текла кровь.

Кинулся Маноле вниз и упал у подножия башни, на прекрасную, поросшую зеленым лесом землю, упал и превратился в белый камень, а из-под белого камня забил чистый и прозрачный источник. Но вода в нем была солона, как слезы Анны, молодой и прекрасной жены мастера Маноле.

На северо-востоке Норвегии, на берегу небольшой реки, жил когда-то богатый крестьянин Грейдмар, владевший тайнами колдовства и чудесных превращений. У него было три сына: Фафнир, Регин и Отр. Семья жила дружно и счастливо. Грейдмар, Фафнир и Регин работали в поле, а Отр каждое утро превращался в огромную выдру и ловил для отца и братьев рыбу в реке, которая протекала возле их дома.

Случилось, однако, что три оса[35]: старейший из богов Один, его брат Генир и бог огня Локи, странствуя по свету, увидели Отра и приняли его за настоящую выдру. Локи подкрался к нему и метким броском камня убил младшего сына Грейдмара на месте. Забрав с собой добычу, асы подошли к дому Грейдмара и попросились переночевать, предложив вместо платы за ночлег шкуру убитого ими зверя.

Грозно сверкнули глаза Грейдмара, когда он увидел своего сына мертвым, но ему удалось скрыть до поры до времени свой гнев. Накормив гостей ужином, он уложил их спать, а сам побежал за своими старшими сыновьями, которые все еще работали в поле, и рассказал им о случившемся.

Узнав, что его младший брат убит, Фафнир схватил копье и хотел заколоть им всех трех спутников, но отец удержал его.

— Это асы, — сказал он. — Не сейчас и не от твоей руки им суждено пасть. Лучше будет, если мы возьмем их в плен и заставим уплатить нам, как это полагается по нашим древним обычаям, выкуп за смерть.

Сыновья согласились с отцом. Воспользовавшись тем, что утомленные боги мирно спали, они набросились на них и крепко связали по рукам и ногам.

Проснувшись, Один стал упрекать Грейдмара в нарушении законов гостеприимства, но тот вместо ответа показал старейшему из асов шкуру Отра.

— Вы убили моего сына, — сказал он, — и, согласно обычаю, обязаны заплатить выкуп за его смерть.

— Справедливость — высший закон богов, отвечал Один. — Мы не знали, что эта выдра твой сын, но ты получишь за него любой выкуп. Говори, что тебе надо.

Грейдмар немного подумал, потом расстелил на полу, шкуру выдры и сказал:

— Набейте эту шкуру золотом и покройте ее им же сверху, да так, чтобы ни одного волоска не было видно, и мы будем удовлетворены.

— Ты много хочешь, — сказал Один, — но пусть будет по-твоему. Отпусти одного из нас, и он принесет тебе выкуп, но сначала поклянись, что, получив его, отпустишь нас на свободу.

Грейдмар и его сыновья дали требуемую клятву. Потом они развязали бога огня Локи, и тот, надев свои крылатые сандалии, помчался за выкупом.

Больше всего золота было в те времена у гнома Андвари. Много лет тому назад волей богини судьбы он был превращен в щуку и плавал в реке около большого водопада. Там же под водой он хранил свои сокровища. Когда светило солнце, их блеск отражался в волнах реки. Вот почему в Скандинавии золото до сих пор называют не иначе, как «пламень реки».

Локи рассчитывал уговорить Андвари отдать ему сокровища. Он пришел к водопаду и стал звать гнома по имени. Тот высунул было из воды свой длинный нос, но тотчас скрылся снова. Тогда рассерженный ас вошел в воду и попытался поймать Андвари руками, однако гном каждый раз ускользал от него.

— Ну погоди же! — воскликнул в гневе бог огня.

Он побежал к великанше Ран, могучей повелительнице морских глубин, и выпросил у нее ту самую сеть, которой она увлекает на дно корабли и собирает в свой подводный грот тела утонувших людей, и вернулся с ней к водопаду.

На этот раз хитрому гному не удалось увернуться, и Локи с торжеством вытащил его на берег.

— Пощади, Локи! — взмолился Андвари, тщетно пытаясь освободиться. — Отпусти меня на свободу, и я щедро тебя вознагражу.

— Я отпущу тебя, Андвари, — сказал бог огня, — если ты отдашь мне все свое золото.

— Хорошо, ты получишь все мое золото! — воскликнул гном. — Клянусь тебе в этом! Только брось меня скорее в воду, потому что я задыхаюсь.

Локи отпустил его, и Андвари, выполняя свою клятву, стал поспешно нырять, выбрасывая на песок свои сокровища, пока у ног Локи не вырос целый золотой холм.

Бог огня уложил золото в сеть и уже собрался было в обратный путь, когда вдруг заметил, что под одним из плавников Андвари что-то блеснуло.

— Покажи мне, что ты там прячешь! — потребовал он.

Гном с неохотой достал маленькое золотое кольцо и показал его Локи.

— Это все, что у меня осталось, — сказал он. — Кольцо, которое я сам изготовил. С его помощью я рассчитываю вновь умножить свои богатства.

— Я беру его, — сказал бог огня. — Ты поклялся, что отдашь мне все свое золото, а сам собирался нарушить свою клятву.

— Смилуйся, Локи! — в ужасе закричал Андвари. — Ты не знаешь, какой волшебной силой обладает это кольцо. Тебе к нему лучше не притрагиваться.

Но Локи не стал его слушать. Он схватил правой рукой гнома, а левой вырвал у него кольцо.

— Я сам буду его носить, — сказал он. — Чем больше я на него гляжу, тем сильнее оно мне нравится.

С этими словами он бросил Андвари в воду, надел кольцо на палец, взвалил себе на плечи золото и отправился в обратный путь. Не успел он, однако, пройти и десяти шагов, как гном высунулся из воды и крикнул ему вслед:

— Ты отнял у меня последнее, что у меня оставалось. Так знай же: кольцо, которое ты надел на палец, принесет тебе смерть. Оно будет убивать каждого, кто к нему прикоснется. Мало того, вместе с ним в мир придет алчность со своими верными спутниками: войной и преступлением. И боги и люди станут отныне убивать и обманывать друг друга ради золота. И никому — ты слышишь меня! — никому оно не принесет счастья!

Но Локи в ответ лишь рассмеялся и зашагал дальше.

Наступил уже вечер, когда он пришел в хижину Грейдмара. Принесенного богом огня золота оказалось так много, что его как раз хватило, чтобы набить им шкуру Отра и засыпать ее сверху.

Тогда, выполняя свою клятву, Грейдмар развязал Одина и Генира. В этот момент Один заметил на пальце у Локи кольцо Андвари.

— Подари мне его, Локи, — попросил он. — Это кольцо нравится мне больше всех моих сокровищ.

Вспомнив проклятие гнома, бог огня с недоброй улыбкой протянул ему кольцо. Кольцо увидели также Грейдмар и его сыновья, и в тот же миг им показалось, будто лежащая на полу куча золота сразу уменьшилась. «Почему мы запросили за Отра такой ничтожный выкуп?» — подумали они, со злобой посматривая на богов.

— Прощай, Грейдмар, — сказал Один. — Ты получил свой выкуп, и мы уходим.

Крестьянин ничего не ответил. Нагнувшись, он еще раз осмотрел, хорошо ли прикрыта золотом шкура Отра, и его глаза вдруг торжествующе сверкнули.

— Один усик выдры еще не закрыт! — воскликнул он. — Отдайте мне кольцо гнома и можете идти на все четыре стороны.

Один отдал ему кольцо, и Грейдмар тотчас зажал его в своей руке.

— Я взял с вас слишком мало золота, — сказал он, — но теперь уже ничего не исправишь. Можете идти.

Один и Генир, не говоря ни слова, молча вышли из хижины, но Локи остановился в дверях и злобно рассмеялся.

— Не к добру ты взял это кольцо, Грейдмар. — сказал он. — Оно принесет тебе гибель — и тебе и твоим детям. Андвари проклял каждого, кто к нему прикоснется…

— Я подтверждаю проклятие гнома, — произнес Один. — Корысть, которая пришла в мир вместе с этим кольцом, принесет и людям и богам много несчастий.

Но Грейдмар и его дети не слышали слов асов. Боги давно уже исчезли, а они все еще молча стояли над грудой золота. И странно: хотя до этого дня никто из них не думал о богатстве, всем троим теперь казалось, что его слишком мало, и никому не хотелось делиться с другими.

В ту же ночь Фафнир убил своего отца и выгнал из дома брата. Превратившись в огромного дракона, он перенес золото гнома в лес и стал стеречь его денно и нощно, убивая и пожирая всякого, кто к нему приближался.

Так прошло много лет. Но вот однажды, странствуя по свету, Регин пришел ко двору датского короля, у которого воспитывался в то время юноша Сигурд, сын могучего франкского богатыря Сигмунда. Умный и хитрый Регин сумел войти в доверие к Сигурду и вскоре заметил, что тот силой и храбростью превзошел даже своего знаменитого отца. Тогда Регину пришло в голову убить с его помощью Фафнира и завладеть золотом гнома. Но тщетно пленял он бескорыстного юношу описанием сокровищ Андвари.

— У меня и так есть все, что мне нужно, — отвечал ему Сигурд.

— Пусть так, — сказал ему Регин. — Если ты не нуждаешься в золоте, можешь отдать его мне. Но сын такого знаменитого героя, как Сигмунд, должен быть достойным своего отца. А что может больше прославить тебя, чем победа над драконом, одно имя которого внушает страх храбрейшим из людей?

Сигурд и в самом деле мечтал прославиться и поэтому в конце концов согласился помочь Регину. Они отправились в путь и через несколько недель достигли леса, где Фафнир стерег свои сокровища.

— Ты не можешь вступить в честный бой с Фафниром, — предупредил юношу Регин. — Как ни остер твой меч, он не разрубит его панциря, а раскаленное дыхание дракона спалит тебя, как связку соломы. Лучше послушайся моего совета. Один только раз в день Фафнир оставляет свои сокровища, чтобы добраться до реки и напиться воды. Вырой на дороге, по которой он ползет, яму, сядь в нее и прикрой яму сверху хворостом. А когда дракон окажется над тобой, порази его мечом в незащищенное панцирем брюхо.

Совет Регина показался Сигурду разумным, и он тотчас же принялся за работу, в то время как сам Регин спрятался поблизости в кустах. Яма была уже готова, когда перед юношей вдруг появился одноглазый старик в широкополой шляпе и синем плаще и спросил его, что он здесь делает. Сигурд рассказал ему всю правду.

— Тот, кто дал тебе этот совет, замыслил тебя погубить, — сказал одноглазый старик. — Ты, конечно, убьешь дракона, но и сам захлебнешься в его крови. Не пожалей труда и вырой еще несколько ям, чтобы кровь Фафнира растеклась по ним. И запомни: возьми, если хочешь, золото Андвари, но не касайся его кольца. И для тебя и для других людей будет лучше, если оно никогда не вернется в мир.

С этими словами старик бесследно исчез.

Догадавшись, что с ним говорил сам Один (все знают, что у старейшего из асов всего один глаз, потому что другим он пожертвовал за мудрость), Сигурд сделал так, как тот ему советовал. Он вырыл еще несколько ям, залез в одну из них и, дождавшись дракона, поразил его своим мечом.

Не успел юноша выкарабкаться из ямы, как из-за кустов показался Регин, который был очень раздосадован, что его хитрость не удалась.

— Хвала тебе, о Сигурд! — воскликнул он. — Теперь сокровища гнома наши!

— Не надо мне твоего золота, — рассмеялся Сигурд, — но я охотно взгляну на них хотя бы одним глазком, чтобы узнать, из-за чего ты старался.

Они пошли в лес по следам дракона и вскоре увидели на небольшой лужайке груду золота, на самой вершине которой особенно ярко сверкало в лучах солнца маленькое колечко.

Едва увидев его, Сигурд вздрогнул и уже не мог оторвать от кольца глаз. Тщетно он боролся с собой, тщетно вспоминал совет Одина. Кольцо Андвари влекло его к себе с неудержимой силой. В то же время юноша почувствовал, что в его душу закрадывается алчность. Ему вдруг страстно захотелось забрать себе все золото Фафнира. Тут он оглянулся и увидел Регина, который также, не отрываясь, смотрел на кольцо. Вспомнив, что тот собирался его погубить и что он должен поделиться с ним золотом, Сигурд пришел в ярость.

— Не достанутся тебе сокровища! — воскликнул он и одним ударом меча отрубил Регину голову.

— Возьми сокровища, но не трогай кольцо! Не трогай кольцо! — кричали ему со всех сторон на своем языке птицы.

Но Сигурд уже ничего не слышал. Он взял кольцо, надел его себе на палец, потом погрузил на коня все золото Андвари и отправился в обратный путь.

Так, сам того не подозревая, Сигурд принес в мир алчность, а вместе с нею грабежи, убийства и кровопролитные войны. Вскоре он сам пал от руки предателя, погибли и те, кому досталось проклятое кольцо. И хотя само оно давно уже бесследно исчезло (быть может, покоится на дне Рейна, а быть может, вернулось к прежнему владельцу), люди продолжают обманывать и убивать друг друга ради золота.

Долго бродила по свету эта легенда, с годами люди стали называть кольцо Андвари просто кольцом гномов, сказочных детей тумана, да и самого Сигурда кое-где теперь называют Зигфридом. Но разве смысл легенды от этого меняется?

Жил-был бедный крестьянин со своей женой. У них было трое сыновей: Матс, Петер и Свэнд. Однажды случилась засуха, и семье пришлось туго: хлеба не хватало.

— У нас больше ртов, чем кусков хлеба, — сказал отец. — Придется вам, сыночки, идти на заработки.

Мать заплакала.

— Матс и Петер уже взрослые, они справятся с работой, — говорила она, — а вот Свэнд, бедняга, пропадет. Ну что он заработает?

— Пусть в пастухи идет, если ничего другого не умеет делать! — отозвался отец.

Но Свэнд сказал:

— Не беспокойся, мама, я постараюсь найти себе работу. Отпусти меня!

— Ладно.

Стали братья в путь собираться.

Старший сын, Матс, сказал:

— Возьму-ка я себе старую отцовскую куртку: отец ведь сидит дома и она ему не нужна.

Средний брат, Петер, оглядел бедную избу. Выбирать-то было не из чего. Была у матери единственная кастрюля. Мать очень любила ее и гордилась ею: так усердно начищала она эту кастрюлю, что та, как солнце, блестела на всю мрачную, закопченную избу.

— Я возьму кастрюлю! — сказал Петер. Матушке все равно, в ней варить нечего, а я ее продам и, пока не найду работу, буду жить на эти деньги.

Он взял с полки блестящую кастрюлю и надел ее на голову вместо шапки.

— А вот Свэнду ничего не досталось! — вздохнула мать.

Она очень любила младшего сына: он был так приветлив, ласков, скромен и всегда чем мог помогал матери.

— А я, мама, возьму на память о доме гвоздь, тот, на который я вешаю куртку, когда ложусь спать.

Свэнд выдернул гвоздь из стены, завернул его в тряпочку и положил в карман.

— Вот дурачок! — захохотали оба брата. — Тоже надумал: таскать с собой старый гвоздь! Что ты будешь с ним делать?

— Может быть, и он пригодится, почем знать? — ответил мальчик. На душе у него было так весело, словно взял он с собой не гвоздь, а золото.

Мать со слезами смотрела сыновьям вслед, а Свэнд долго еще махал ей шапкой.

На перекрестке дорог старшие братья остановились.

— Мы с Петером пойдем вместе, а ты, Свэнд, со своим гвоздем не ходи с нами! — сказал Матс.

— Ну, так прощайте, милые братья! Счастливого вам пути! Надеюсь, скоро увидимся! — воскликнул Свэнд и свернул на проселочную дорогу.

Часа через два он почувствовал усталость, а жилья поблизости еще не было.

Вдруг впереди на дороге что-то зашевелилось. Свэнд в страхе подумал: «Неужели медведь? Как спастись?»

Но это был человек, возившийся у своей телеги.

— Слушай-ка, мальчуган, — окликнул он Свэнда, — пойди помоги мне! У телеги свалилось колесо, и я не могу добраться до кузницы.

— У меня есть гвоздь, его можно заткнуть вместо чеки. Только я даю его вам взаймы — он мне дорог: ведь гвоздь-то из моего родного дома!

Крестьянин расхохотался:

— Ну и забавный ты парнишка! Получишь обратно свой дорогой гвоздь, как только доедем до кузницы.

Крестьянин со Свэндом приладили колесо, сели на телегу и покатили по дороге в кузницу.

У наковальни стоял весь прокопченный, потный кузнец и изо всех сил бил по раскаленному докрасна железу.

Свэнд еще ни разу не был в кузнице, и ему все здесь понравилось:

— Весело у вас тут! Мехи гудят, молот бьет, прямо музыка! Хотел бы я быть кузнецом!

Кузнец расхохотался:

— Не смеши меня, болтун! Где тебе справиться с таким тяжелым молотом! Это тебе не игрушка! А вот, если хочешь, можешь раздувать мехи, пока мой мальчишка не выздоровеет. Буду тебя кормить досыта да еще дам несколько грошей за работу!

— Что же, я согласен! — ответил Свэнд.

И он остался у кузнеца. Гвоздь свой от крестьянина он получил обратно, выпрямил его, завернул в тряпочку и спрятал в карман. А крестьянин дал ему немного денег за его услугу.

Кузнец увидел, что Свэнд хороший, прилежный работник, и стал его учить своему ремеслу. Вскоре Свэнд смог уже сработать многие вещи своими руками.

Но через месяц сын кузнеца выздоровел, и кузнец не мог уже держать у себя Свэнда. Пришлось ему идти дальше.

Получив у кузнеца деньги за работу, Свэнд пошел по дороге, весело напевая песни.

Скоро он поравнялся с одиноким домиком у дороги. На пороге стоял кривоногий человек в очках. Это был портной; на шее у него висели на длинной тесемке ножницы. В руке портной держал куртку и чистил ее. Вдруг она выскользнула из его рук и упала на мокрую от росы траву.

— Вы бы повесили куртку, хозяин! — посоветовал Свэнд.

— Не учи меня, молокосос! — сказал портной. — Знаю без тебя, что мне делать!

Но Свэнд не обиделся на эти слова портного, а промолвил:

— Я могу вам помочь, хозяин!

Он вытащил из кармана гвоздь и вбил его в дверной косяк.

Портной улыбнулся, повесил куртку и вычистил ее. Потом позвал Свэнда в дом и велел жене дать мальчику молоко с хлебом. Свэнд с удовольствием поел — ведь он был голоден. Затем вежливо поблагодарил старушку. Хозяйке это очень понравилось.

— Возьми парнишку в учение! — сказала она.

— Я с удовольствием останусь у вас, — отозвался Свэнд, — хотя по ремеслу я кузнец.

Портной оглядел с головы до ног тощую фигурку Свэнда:

— Ну и славный кузнец! Не тебе, брат, поднимать тяжелый молот. А вот сумеешь ли ты шить?

— Попробую, — ответил Свэнд и уселся рядом с портным.

Так Свэнд стал работать у портного и научился шить. Но вскоре портной простудился и умер. Свэнд вытащил из двери свой заветный гвоздь, распрощался с хозяйкой и снова отправился в путь.

Скоро дошел он до небольшого селения. В это время началась гроза: поднялся сильный ветер, ударила молния и загрохотал гром.

Возле одного дома на веревке сушилось белье. Старушка спешила снять его, да вдруг веревка сорвалась с гвоздя.

— Проклятый гвоздь! — ворчала старушка. — Переломился пополам. Как бы не уронить белье в грязь…

— Я помогу вам, бабушка! — предложил Свэнд, достал свой гвоздь и вбил его в стену. — Давайте я привяжу веревку. Только вы потом отдайте мне мой гвоздь — ведь это частица моего родного дома!

— Спасибо, дружок, за твой гвоздь. Помоги мне скорей до дождя собрать белье и снеси-ка его в дом.

Свэнд так и сделал. В доме он увидел сапожника. Свэнд остановился в дверях, любуясь, как ловко сапожник подбивает подошву к башмаку.

— Я и кузнец и портной, а вот шить башмаки не умею! — сказал Свэнд.

— Не болтай глупостей! Какой ты кузнец или портной? Ты просто смеешься! А вот сапожному ремеслу я бы мог тебя обучить.

— Вправду, мальчик, оставайся у нас! — сказала старушка, мать сапожника. — Я вижу, ты умный и прилежный!

Свэнд остался у сапожника.

Сапожник не знал, как нахвалиться старательным и добрым мальчиком.

Скоро Свэнд мог не только чинить старые, но и шить новые башмаки. Раздумывая по вечерам о матери, он решил сделать ей подарок: ведь она, бедная, ходит там в рваных башмаках. И вот он, накопив денег, купил кожи и сшил для матери новые башмаки.

Осенью Свэнд простился с хозяевами, получил от сапожника деньги за работу и отправился домой.

Путь Свэнда лежал через город. Проходя через базар, он увидел у одного старика торговца куртку — это была куртка отца Свэнда, которую взял с собой старший брат, Матс. Значит, Матсу было плохо и он продал куртку, чтобы не голодать. Свэнд купил отцовскую куртку и пошел дальше.

Вдруг в одной лавке Свэнд увидел кастрюлю, ярко блестевшую на солнце. Конечно, то была кастрюля его матери. Уж как обрадовался Свэнд, когда купил любимую кастрюлю!

И вот настало время, когда Свэнд уже подходил к родной деревне.

В печи горел огонь — другого света в доме не было. Отец с матерью сидели за столом. А рядом — два оборванных паренька. Это были Матс и Петер.

— Бедные мои! — говорила мать. — Настрадались вы, натерпелись и голода и нужды, а ничего не заработали!

— Ничего, мама! — утешали ее сыновья. — Весной пойдем на полевые работы…

Вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял их младший братишка, Свэнд.

— Добрый вечер, родные мои! Вот я и пришел! — сказал Свэнд, весело оглядев всех. — Вот тебе, отец, твоя куртка, а тебе, мама, твоя любимая кастрюля да еще новые башмаки в придачу. Я ведь их сам сделал! Да это еще не всё. Возьмите мои заработанные деньги! Теперь я и кузнец, и портной, и сапожник и заработаю вам еще кучу денег. А вот и наш гвоздь! Это он помогал мне всегда.

И Свэнд вбил гвоздь на его прежнее место.

Братья с завистью смотрели на веселого юношу, который рассказывал о своих похождениях. А счастливая мать, плача от радости, хлопотала у печки и готовила в своей любимой кастрюле сытный ужин для всей семьи.

Император Карл Великий, славный повелитель франков, семь долгих лет воевал с сарацинским царем Марсилием. Карл отобрал у сарацин почти все земли, захваченные ими в Испании. Лишь столица Марсилия Сарагоса, что стояла на высоком берегу бурной реки Эбро, все еще оставалась под властью сарацинов.

— Мои войска больше не в силах противостоять доблестным франкам, — сказал царь Марсилий. — Дайте совет, о мудрейшие из мавров, как нам избежать позора и смерти.

Ответил мудрец Бланкандрин:

— Царь Марсилий, принеси Карлу клятву в вечной дружбе. В знак своей покорности обещай отречься от нашей веры, приехать в столицу его империи Ахен и там принять христианство. Пошли богатые дары повелителю франков. Карл поверит в твое дружелюбие и уйдет из Испании в свою милую Францию. Когда же он поймет, что обманут, будет слишком поздно.

— Да исполнится все по-твоему, — сказал Марсилий и повелел Бланкандрину отправиться во главе посольства к Карлу Великому.

Меж тем могучий Карл в покоренной им Кордове отдыхал в прекрасном саду. Вокруг него на белых шелковых коврах сидели его храбрые рыцари — цвет милой Франции. И среди них любимый племянник короля — граф Роланд.

Карл сидел под сенью высокой сосны на троне из чистого золота. Его осанка была горда и величественна, на плечи короля спускались кудри, белые, как цветы яблони.

Послы Марсилия предстали перед Карлом, и Бланкандрин обратился к королю франков с коварными речами.

Карл выслушал его речи и отпустил послов, не дав им никакого ответа. А у своих рыцарей король спросил, можно ли верить обещаниям Марсилия.

Сказал граф Роланд:

— Вы не должны, государь, верить маврам! Они жестоки и коварны. А Марсилий, их царь, — презренный лжец. Ведь однажды он уже предлагал нам мир и дружбу. Вот так же прислал послов, и каждый из них держал в руке оливковую ветвь. Вы, государь, послали тогда к маврам двух своих послов с ответом. А богопротивный Марсилий им обоим отрубил головы. Не мириться теперь с ним надо, а взять его столицу Сарагосу и жестоко отомстить за наших послов.

Так сказал Роланд.

Но тут выступил вперед отчим Роланда — граф Гвенелон.

— Великий Карл, — сказал он, — не надлежит тебе слушать советы безумцев. Внемли мудрому совету: коль хочет Марсилий стать твоим покорным вассалом, не отвергай его! Семь лет мы сражаемся. Пора кончать войну.

Все франки согласились с этими словами и порешили единодушно: да будет мир!

— Кого же послать мне в Сарагосу? — спросил Карл.

— Меня! — вызвался Роланд.

— Нет, — возразил граф Оливьер, ближайший друг Роланда, храбрый и рассудительный рыцарь. — Мавры вероломны. А вы, Роланд, отличаетесь пылким нравом и можете навлечь на себя беду. Уж лучше я вместо вас отправлюсь к Марсилию.

— Ни вас, Роланд, ни вас, Оливьер, — никого из двенадцати пэров Франции я не рискну отправить к сарацинам, — сказал Карл.

— Тогда позвольте поехать мне, — сказал архиепископ Турпин. — Я сумею достойно поговорить с ними.

Но Карл в ответ только покачал головой.

Тогда сказал Роланд:

— Пусть едет Гвенелон, мой отчим. Он лучше других сумеет исполнить поручение короля.

Страх обуял Гвенелона: еще никто из франков не возвращался от мавров живым. Со злобой и досадой сказал он пасынку:

— Если король прикажет, я поеду к Марсилию. Но коль позволит судьба мне вернуться от мавров, до самой смерти я не забуду, что ты посылал меня на верную гибель.

— Я охотно отправился бы вместо вас, будь на то соизволенье короля, — возразил Роланд.

— Поедешь ты, Гвенелон! — сказал Карл. — Возьми мою перчатку, мой жезл, как подобает послу, и поезжай.

Принимая жезл и перчатку короля, Гвенелон уронил перчатку на землю.

— О боже! — вскричали франки. — Это дурной знак! Не себе ли на горе мы шлем посла к Марсилию?

— Время покажет, — ответил на это Гвенелон и пустился в путь.

В оливковой роще он нагнал послов Марсилия. Гвенелон вступил в разговор с Бланкандрином и открылся ему, что отныне его заветное желание — погубить своего пасынка Роланда.

Говорят, рассказывают и повествуют, что некогда, в очень давние времена, в Провансе жили два графа — Бугар де Валенс и Гарен де Бокер, которые много лет вели между собой кровопролитную войну. У графа де Валенса было больше воинов, оружия и лошадей, и не мудрено, что войско его очень скоро подошло к самым стенам Бокера. Увы, замок старого графа был обречен. У дряхлого Бокера совсем не осталось надежды — сам он был слишком немощен, чтобы воевать, а опора отца, молодой наследник Окассен, не спешил прийти ему на помощь.

Молодой граф был хорош собой, как светлый день, и храбр, как разъяренный барс, но уже давно все помыслы его были заняты только любовью — день и ночь он мечтал о своей возлюбленной Николет, молодой девушке-сарацинке, которая жила в Бокере и воспитывалась в доме виконта — знатного и богатого человека, которому она досталась маленькой девочкой и которую он крестил и воспитал вместе со своими детьми.

— Сын мой, — однажды утром в отчаянье обратился к Окассену старый граф, — ты видишь, не сегодня-завтра коварный де Валенс овладеет Бокером и уничтожит наш род.

Забудь об этой Николет, на которой я все равно не разрешу тебе жениться, возьми в руки меч и защити своего старого отца.

— Нет, отец, — ответил Окассен, — пока вы не разрешите мне жениться на моей милой Николет, я не возьму в руки меч.

— Ах, так! — вскричал старик. — Так знай, что ты не увидишь ее никогда.

В бешенстве отправился старый Бокер к виконту и приказал ему отравить Николет. Для того чтобы не гневить старого графа, виконт согласился и велел распустить по городу слух, что Николет умерла от яда. На самом же деле он запер ее вместе со старой служанкой в высокую, неприступную башню, куда распорядился посылать хлеб и вино.

Но любящее сердце подсказало Окассену, что Николет жива, и он отправился к виконту разузнать что-нибудь о своей милой.

— Господин мой, — сказал ему виконт, — забудьте вы о ней. Лучше возьмите себе в жены дочь короля или графа.

Как ни уговаривал его Окассен, виконт не разрешил ему повидаться с Николет.

А тем временем коварный де Валенс подступил уже к воротам замка. Неминуемая гибель нависла над Бокером.

— Отец, — сказал Окассен, — я пойду воевать, но обещай мне, что после победы я увижу мою милую Николет.

Что было делать старому Бокеру? Он согласился. Окассен вскочил на коня и бросился в самую гущу врагов. Он разрубал шлемы и забрала, разил врагов наповал. Он захватил в плен самого графа де Валенса.

Безмерно обрадовался старый Бокер победе, но и не подумал сдержать своего слова. Наоборот, увидев, что ничто не может заставить сына забыть возлюбленную, коварный отец приказал бросить Окассена в темницу.

До сих пор на побережье Англии сохранились развалины замка Кардуэлл, в котором, по преданию, много веков назад жил со своими рыцарями король Артур. Удивительными и бесстрашными подвигами прославили рыцари двор Артура. Кто не слышал о славном Ланселоте, рыцаре Тележки, о храбром Кее, о мудром волшебнике Мерлине?

Когда двор короля Артура достиг зенита своей славы, в замке, стоявшем в глуши уэльских лесов, родился мальчик. Мать решила во что бы то ни стало уберечь последнего сына от судьбы, постигшей двух ее старших сыновей — оба они погибли на рыцарских поединках, — и делала все, чтобы ни один отголосок внешнего мира не проникал в ее уединение. Мальчик почти не выходил из замка. Он не знал, что за мир начинается за уэльским лесом; не знал он, что на свете есть войны, что мужчины носят рыцарские доспехи и убивают друг друга на турнирах. Не знал он даже своего имени. И вот однажды, когда деревья в рощах покрылись молодыми листочками, а поля — первой травой, этот мальчик, превратившийся к тому времени в красивого юношу, решил прогуляться по лесу. Он ехал, наслаждаясь пением птиц и любуясь первыми цветами, как вдруг дорогу ему пересекла группа всадников. Юноша еще ни разу в своей жизни не видел рыцарей и решил, что это какие-то сверхъестественные существа — так поразили его их доспехи, парадные кони, сверкающие копья.

— Кто вы такие, таинственные незнакомцы? Бог или дьявол послал вас сюда?

— Мы — рыцари короля Артура из Кардуэлла, — ответил ему один из всадников.

Кавалькада скрылась в чаще леса. Не в силах сопротивляться охватившему его желанию, юноша поспешил домой.

«Во что бы то ни стало я должен стать рыцарем! Как смела мать скрывать от меня истинное назначение мужчины!» — думал молодой уэльсец, собираясь в дорогу. С рыданиями упрашивала его мать не покидать ее, но он даже не оглянулся на стены своего родного замка.

Три дня и три ночи ехал юноша через глухой уэльский лес, спрашивая дорогу у прохожих дровосеков. И наконец впереди зашумело море и показались стены желанного Кардуэлла.

Вдруг юноша увидел, что навстречу ему скачет рыцарь, — видно, он только что покинул замок.

Когда рыцарь поравнялся с юношей, последний не мог сдержать восхищения: это был настоящий великан в огненно-красных доспехах.

Юноша поспешил в замок. В большом зале за круглым столом сидели рыцари. За круглым столом, как известно, все места одинаковы, и поэтому среди рыцарей не было ни старших, ни младших. «Кто же из них король?» — подумал уэльсец. Но, как он ни присматривался к сидевшим, не мог распознать среди них короля. Тогда он обратился к одному из рыцарей, меч которого покоился в голубых ножнах:

— Достойный рыцарь, не скажете ли вы мне, кто здесь король Артур?

Рыцарь указал ему на короля, сидевшего в глубокой печали. Юноша поклонился.

— Входите, — приветствовал его король, — отдайте вашего коня слугам и будьте нашим гостем. Не встретили ли вы рыцаря в алых доспехах? Он только что был здесь и грубо оскорбил нас. Он выплеснул кубок вина на платье королевы.

— Да, я видел его, — ответил юноша. — Мне очень понравились его доспехи.

— Ха-ха-ха! — расхохотался рыцарь Кей, известный не только своим бесстрашием, но и злым языком. — Так что же ты не отнял их у него, храбрец!

Услышав эти слова, юноша подумал: «Хорошо же, я докажу вам всем, что не только Кей может быть рыцарем Артура!» Он поспешно вскочил на коня, которого слуги не успели даже покормить, и бросился вдогонку за Алым рыцарем. Как стрела несся его конь по дороге, пока не засверкали вдалеке красные латы великана.

— Остановись! — крикнул юноша, — Ты оскорбил двор Артура! Я вызываю тебя на поединок!

Увидев, что его преследует невооруженный всадник, Алый рыцарь размахнулся и на скаку проткнул своим копьем плечо юноши. Юноша зашатался в седле, но не потерял присутствия духа: здоровой рукой он схватил дротик — единственное, что у него было, — и метнул его в глаз великана. Алый рыцарь тотчас испустил дух. Юный уэльсец облачился в его доспехи, а коня и золотой кубок послал вместе со слугою убитого во дворец королю Артуру.

Так начал юноша из Уэльса свою ратную жизнь. К вечеру этого же дня он добрался до замка, на крепостной стене которого стоял пожилой человек с благородным и храбрым лицом. Он пригласил юношу провести ночь под его кровом, а когда узнал, что тот только начинает свой рыцарский путь, предложил обучить его всем законам рыцарства. Горнемант — так звали хозяина замка — научил нашего героя носить доспехи, обращаться с мечом и копьем, а также преподал ему две важнейших рыцарских заповеди: всегда дарить жизнь побежденным и никогда ни о чем не спрашивать.

— Помни, — напутствовал юношу Горнемант, — рыцарь не должен задавать вопросов.

Юноша провел у Горнеманта несколько дней, а потом поехал дальше. Он встречал по дороге рыцарей, со многими вступал в поединки и, победив, не убивал их, а посылал королю Артуру. Слава о нем облетела все королевство. Но чем дальше странствовал он, тем больше томила его тоска. Его мучили воспоминания об оставленной матери. Он решил во что бы то ни стало повидать ее, но словно какой-то рок препятствовал ему в этом.

Однажды ночь застигла его в лесу. Глубоко задумавшись, он ехал по узкой лесной тропе, как вдруг, словно по волшебству, перед ним появилось широкое и спокойное озеро. Посредине его на плоту двое мужчин ловили рыбу. Юноша попросил их перевезти его на другой берег. Когда они узнали, что он ищет ночлег, один из них пригласил его к себе. Они подплыли к неприступной скале, которая неожиданно раздалась, открыв широкий и светлый проход. Проплыв по этому проходу, они добрались до дворца, такого прекрасного, что рыцарь онемел от изумления. Его ввели в покои, где на золотой кровати лежал старый человек, страдающий неизлечимым недугом. Он позвонил в колокольчик, и им принесли ужин, также поразивший юношу своим великолепием. Арабские вина, испанские фрукты, сосуды из далеких южных стран — все это удивило молодого человека, но он твердо помнил, что главнейшая заповедь рыцаря — не задавать вопросов. Так они ели и беседовали, как вдруг отворилась боковая дверь, и оттуда вышла странная процессия: двое юношей несли по светильнику, третий нес чашу и копье, с которого по капле стекала кровь. Чаша сверкала так, что свет светильников померк, как меркнут звезды и луна при появлении солнца. Процессию заключали две девушки, несшие серебряный Полог. Несколько раз из одной двери в другую проходила эта странная процессия, но юноша, хоть и сгорал от любопытства, не спросил у хозяина, что это значит, ибо твердо помнил наказ Горнеманта — не задавать вопросов.

Его положили спать на белоснежной постели, и он заснул спокойным сном. А когда проснулся, то увидел, что в комнате никого нет. Он прошел через весь замок и никого не встретил. Во дворе стоял оседланный конь, и подъемный мостик через ров был опущен. Юноша проехал по нему и как только ступил на берег, мост сам собой поднялся. И когда он, отъехав от замка, оглянулся — замка уже не было. Под деревом он увидел девушку с распущенными волосами.

— Как твое имя? — спросила она.

— Персеваль, — помимо своей воли ответил рыцарь, который до этого момента не знал своего имени. Тогда он понял, что эта девушка — колдунья.

— Ты избран судьбой, — сказала девушка. — Ты был сейчас в гостях у короля Рыболова. Давным-давно его ранили в бою, и рана его неизлечима. Но если бы ты спросил его, что означает чаша и копье, старый король избавился бы от своих страданий!

— Но мой наставник Горнемант учил меня не задавать вопросов!

— Для тебя наступило время, когда нужно слушаться другого наставника — свое сердце, — сказала девушка. — Почему, почему ты не задал вопроса!

Не успел Персеваль ответить ей, как она исчезла. В смущении и тоске отправился Персеваль дальше. Он странствовал долгих пять лет, совершил много подвигов, но, как ни старался, не мог еще раз проникнуть в замок короля Рыболова.

Однажды вместе со своими рыцарями король Артур отправился на охоту. Было самое начало зимы, и первый легкий снег лишь слегка припорошил землю. Персеваль проезжал неподалеку от того места, где со своей свитой расположился король Артур. Уж очень давно Персеваль думал лишь об одном: почему не является ему опять волшебный замок? Что нужно сделать для того, чтобы снова попасть туда? Он перестал заботиться о себе, забыл о рыцарских упражнениях, ночевал в лесу в шалаше или прямо на земле. Многие думали, что он помешался. Не замечая ничего вокруг, ехал Персеваль по лесу этим зимним утром. Но вдруг, подняв голову, он увидел в небе стаю диких гусей. Один из них был ранен и заметно отставал от остальных. Он летел все ближе к земле, казалось, он вот-вот упадет. Персеваль поспешил к нему, но гусь, взмахнув крыльями, рванулся вверх, уронив на снег три капли крови. Увидев кровь на белом снегу, Персеваль вдруг потерял сознание. Он впал в забытье. Слуги короля нашли его, замерзающего на снегу, и привели в шатер короля Артура.

— Что с тобой, о достойнейший рыцарь? — спросил его король. — Почему ты, прославив свое имя на все королевство, теперь скрываешься от людей? Останься с нами, развей свою тоску в веселых пирах и турнирах.

— Нет, достойный король, — ответил Персеваль, — я видел замок короля Рыболова и волшебный сосуд. Я должен вернуться туда еще раз. Разреши мне странствовать дальше.

Король не задерживал его. Прошли еще долгие годы. Как-то раз Персеваль встретил в лесу старика, который сказал ему:

— Чаша, которую ты видел, — это святой Грааль, и тайна ее открывается лишь тому, кто хранит ее. Рыцари хранители Грааля невидимы для мира, у них нет земных имен, но, когда где-нибудь совершается несправедливость, они приходят на помощь. Никто не должен спрашивать их, откуда они пришли. Если рыцарь Грааля откроет свое настоящее имя человеку, он умирает. Король Рыболов неизлечимо болен. Он хочет передать сосуд другому рыцарю, и он выбрал тебя. Ты снова увидишь Грааль.

Слова отшельника сбылись. Персеваль снова увидел Грааль.

— Что это значит? — спросил он у больного короля.

И как только прозвучал этот вопрос, страдания, много лет мучавшие старого хранителя Грааля, отпустили его, и он спокойно скончался на руках Персеваля. Так Персеваль стал хранителем Грааля. Он не совершал больше ратных подвигов, но, когда на земле готовилась несправедливость, являлся неизвестный рыцарь и карал виновного. Это был Персеваль.

Давным-давно жил-был на севере Шотландии один крестьянин. У него было семь сыновей. Старшие сыновья носили самые обыкновенные шотландские имена. А младшего, седьмого, люди прозвали Эссипатл. Это очень странное прозвище, оно значит: «Тот, кто валяется в золе».

Эссипатл и в самом деле любил валяться на куче золы во дворе.

В длинные летние дни он лежал там по целым часам, пересыпая золу между пальцами, как песок на морском берегу. Греясь на солнышке, он сам себе рассказывал сказки, и на уме у него были только тролли да великаны, эльфы да гномы.

А его старшие братья в эти часы усердно работали в поле. Они насмешливо показывали на младшего и говорили друг другу, что вот это настоящий Эссипатл — совсем никудышный малый.

Возвращаясь домой с работы, они толкали его и дразнили, заставляли таскать мусор на свалку, торф из сарая, воду из ручья и вообще взваливали на него всякую грязную и тяжелую работу, за которую сами не хотели браться.

Эссипатл послушно таскал мусор, черпал воду, а сам все время думал о троллях или мечтал о великих подвигах, которые совершит, когда вырастет.

Сгибаясь под коромыслом с полными ведрами воды, он говорил старшим братьям: «Когда я вырасту, не надо будет таскать воду из ручья — она сама побежит в рукомойник. Уж я придумаю, как это сделать».

Но старшие братья только смеялись над ним.

Однажды вечером рыбаки, выехавшие на лодках в море, завидели издали Мастера Стуруорма — иначе говоря, Владыку Грозного Червя. А все знают, что это самый большой, самый главный и самый прославленный из всех морских змеев. Живи он в наши дни, хвост его протянулся бы до Исландии, в то время как голова касалась бы Нордкапа.

Рыбаки рассказывали, что чудовищный Змей, повернув голову к берегу, открывал свою страшную пасть и зловеще зевал. Он как бы желал показать, что очень голоден и, если его не накормят, он погубит все живущее на земле — человека, зверя и птицу.

Услышав эту весть, люди помертвели от ужаса, а король созвал совет и заседал целых три дня. Но совет ничего не решил.

Наконец к вечеру третьего дня, когда все впали в отчаяние, в зал заседаний вошла королева.

Надо сказать, что эта королева была вторая жена короля. Народ ее не любил — уж больно она была высокомерна, заносчива. Она плохо обращалась со своей падчерицей, принцессой Джемделавли, и вечно шепталась с придворным волшебником, которого все боялись. Королева встала у трона и сказала громким голосом:

— Вы думаете, что вы храбры и сильны! Но ваше оружие — все равно что солома перед Змеем. Не силою рук можно его победить, а только колдовством. Итак, спросите совета у волшебника. Он знает все тайны земли, воздуха и моря.

Ни королю, ни его приближенным этот совет не понравился. Волшебника они ненавидели. Но ведь сами они ничего не могли придумать, и им волей-неволей пришлось послушаться королевы и послать за колдуном.

Он тотчас явился. Это был длинный, тощий, страшный старик: борода его висела до колен, волосы окутывали до самых пят, а лицо у него было белее извести.

— Можно умилостивить Великого Змея, — сказал злой волшебник. — Но для этого надо каждую субботу бросать ему на съедение семь самых красивых молодых девушек. Иного спасения нет. Если же и это не поможет и Грозный Червь не удалится, тогда можно будет применить последнее средство… Но оно так ужасно, что сейчас не стоит говорить о нем.

Что было делать королю и советникам? Как ни тяжко им было, пришлось послушаться волшебника, чтобы спасти страну. Король поневоле издал жестокий приказ.

И вот каждую субботу королевские слуги хватали семерых прекрасных, ни в чем не повинных девушек, приносили их на берег, связанных по рукам и ногам, и оставляли на утесе, который вдавался в море. Чудовищный Змей вытягивал свой длинный, раздвоенный язык и слизывал девушек со скалы, а весь народ в ужасе смотрел на это издали. Женщины закрывали себе лица и громко рыдали, а мужчины опускали головы.

«Неужели никто не может сразиться с чудовищем, убить его и спасти жизнь девушкам? — думал Эссипатл. — Если нет, за это возьмусь я. Я не боюсь Владыки Грозного Червя!»

И Эссипатл дал клятву, что убьет Грозного Змея.

А время все шло. Каждую субботу Грозному Червю бросали семерых девушек на съедение. И наконец в народе заговорили, что больше так продолжаться не может: ведь скоро в стране не останется ни одной девушки.

Король опять созвал своих советников, и после долгого раздумья они решили, что надо еще раз призвать волшебника и спросить у него, какое другое, последнее, средство он знает.

Они и не подозревали, как ненавидит жестокая королева свою падчерицу, принцессу Джемделавли, а злой волшебник знал это очень хорошо. Вот он и придумал, как угодить королеве. Он явился в совет и, притворясь очень огорченным, сказал, что единственное, что остается сделать, — это отдать принцессу Джемделавли Грозному Червю. Тогда уж он наверное уплывет.

Как только он это сказал, грозная тишина воцарилась в зале. Все закрыли лица руками, потому что никто не решался взглянуть на короля.

Король нежно любил свою дочь. Но он понимал, что нельзя щадить свое дитя, когда заставляешь других отцов отдавать на смерть своих дочерей ради спасения страны. Не помня себя от горя, он сделал знак рукой.

И вот самый старый королевский советник встал и, тяжело вздыхая, хотел уже произнести приговор принцессе. Но тут выступил вперед любимый слуга короля.

— Если Владыка Грозный Червь не уплывет в море, как только проглотит принцессу, — сказал слуга, — то мы угостим его уже не семью девушками, а вот этим жестоким, тощим волшебником!

Не успел он это сказать, как раздались столь громкие возгласы одобрения, что злой волшебник съежился и его бледное лицо позеленело.

Итак, самый старый советник произнес два приговора: один — принцессе, другой — волшебнику. Но король повелел, чтобы приговор над принцессой был приведен в исполнение не раньше чем через три недели. За эти три недели король разослал во все соседние королевства своих послов, и те объявили повсюду, что, если какой-нибудь храбрец прогонит Грозного Червя и спасет принцессу, он получит ее в жены и все королевство в приданое, да еще ему дадут прославленный меч Сиккерснеппер — Верноразящий.

И вот тридцать шесть воинов из разных стран прибыли в королевский дворец, и каждый из них твердо надеялся получить обещанную награду.

Но, увидев, как Грозный Червь лежит в море и разевает свою необъятную пасть, двенадцать воинов внезапно занемогли, а еще двенадцать так испугались, что пустились бежать без оглядки и ни разу не остановились, пока, наконец, не добрались до своих родных мест.

Таким образом, только двенадцать из тридцати шести храбрецов вернулись в королевский дворец, но и эти были так подавлены страшным зрелищем, что от их храбрости и следа не осталось. Ни один из них и не пытался убить Грозного Червя.

Прошли три недели, и наступил канун того дня, когда нужно было принести в жертву Змею принцессу. Король позвал к себе своего старого слугу и медленно взошел на трон, стоявший на высоком помосте. Трон этот не походил на теперешние: это был просто тяжелый ларь, в котором король хранил все свои самые дорогие сокровища.

Дрожащими руками отодвинул старый король железные засовы, поднял крышку ларя и вынул чудесный меч Верноразящий.

Преданный слуга, который сражался вместе с королем в сотнях битв, следил за ним глазами, полными сострадания.

— Клянусь, — сказал старый король, скрестив руки на Верноразящем, — что и меч и я — мы погибнем прежде, чем упадет хоть волос с головы моей дочери! Ступай, мой старый товарищ, — сказал он слуге, — прикажи приготовить мою ладью и поставить на ней паруса. Я сам пойду сражаться с Грозным Червем.

Между тем призыв короля дошел и до самых глухих уголков королевства. Весь народ горевал — все жалели принцессу Джемделавли.

Горевали и крестьянин, и его жена, и шестеро их сыновей — все, кроме Эссипатла, который сидел в золе и не говорил ни слова.

В этот вечер в доме рано улеглись спать, потому что вся семья собиралась пойти утром к морю, чтобы увидеть, как Грозный Червь проглотит принцессу. Только Эссипатла решили оставить дома — стеречь гусей.

Мальчик так огорчился, что не мог спать: ведь он задумал большое дело. И вот, лежа в углу на золе и перевертываясь с боку на бок, он услышал, как его отец и мать разговаривают, сидя на огромной кровати.

— До моря очень уж далеко, — говорит мать. — Боюсь, что мне туда не добраться. Пожалуй, лучше я останусь дома.

— Пустяки! — возразил отец. — Ты поедешь сзади меня в седле на моей доброй лошади Быстроногой.

— Не хочется мне утруждать тебя, — сказала жена, — потому что ты меня разлюбил.

— Да ты помешалась! — в досаде крикнул крестьянин. — С чего ты взяла, что я тебя разлюбил?

— Ты перестал мне рассказывать свои тайны, — ответила жена. — Вот, к примеру, Быстроногая. Целых пять лет я умоляла тебя сказать мне, почему, когда ты сам едешь на ней верхом, она летит быстрее ветра, а если кто другой сядет на нее, она тащится как убогая кляча.

Муж рассмеялся.

— Я не потому скрывал это, что разлюбил тебя, — сказал он, — а потому, что женский язык болтает без удержу, и не хотел я, чтобы чужие люди узнали мою тайну. Но, если мое молчание тебя обижает, я скажу тебе все. Видишь ли, если я хочу остановить Быстроногую, я один раз хлопаю ее по левому плечу. Если я хочу, чтобы она бежала, как всякая лошадь, я два раза хлопаю ее по правому плечу. Когда же хочу, чтобы она летела как ветер, я свищу в гусиное горлышко. А его я всегда ношу с собой в левом кармане куртки.

_ Так вот как ты управляешься с этой лошадью! — сказала жена, очень довольная тем, что узнала тайну. — Ну и хитрец же ты, хозяин! А теперь, когда я все узнала, можно мне и заснуть.

Эссипатл уже не перевертывался с боку на бок в золе. Он тихо сидел в полной темноте, и щеки у него горели, а глаза сверкали.

Он понял, что наконец-то пришел его час!

Эссипатл терпеливо ждал, пока родители его заснули. Потом подкрался к отцовской одежде, вытащил гусиное горлышко из кармана куртки и бесшумно выскользнул из дому. Выбежав на двор, он стрелой помчался к конюшне, оседлал и взнуздал Быстроногую, перекинул ей повод через шею, вскочил в седло и хлопнул два раза лошадь по правому плечу, и она с громким ржанием резво пустилась в путь. Эссипатл свистнул в гусиное горлышко, и Быстроногая одним скачком перемахнула через холм.

Заря уже занималась, когда мальчик увидел море. Там, впереди, на воде, лежало громадное чудище, и Эссипатл подумал: «Я должен его убить!» Всякий сказал бы, что глупо даже мечтать об этом. Но Эссипатл даже не испугался — ведь под его лохмотьями билось сердце героя.

«Мне только надо вести себя осторожно. — подумал он, — и разумом достичь того, чего я не могу добиться силой».

Увидев на опушке леса домик, Эссипатл соскочил с Быстроногой, привязал добрую лошадь к дереву и вошел в дом. Старуха хозяйка крепко спала на кровати. Эссипатл не стал ее беспокоить и сам снял с полки чугунок.

— Это мне пригодится, — сказал он, — а хозяйка не рассердится, когда узнает, что я взял чугунок, чтобы спасти жизнь принцессе.

Потом он вытащил из полупотухшего очага тлеющий кусок торфа, бросил его в чугунок и пошел своей дорогой.

Внизу, у самой воды, он увидел королевскую ладью под парусами, повернутую в сторону Владыки Грозного Червя. Ладью сторожил лодочник, и Эссипатл осторожно подкрался к нему.

Теперь медлить было нельзя: приближался король со свитой, а за ним толпа народа. Как только лодочник согнулся, низко кланяясь королю, Эссипатл схватил свой чугунок, вскочил в ладью, оттолкнул ее от берега и поплыл на всех парусах по морю, прямо навстречу чудовищу!

И лодочник, и старый король со свитой, и толпа народа — все стояли на берегу и ждали, что произойдет.

И вот что произошло.

Эссипатл медленно плыл по морю, не спуская глаз с Владыки Грозного Червя. А страшное чудище, как всегда перед едой, зевало. Заметил Эссипатл, что с каждым зевком громадный поток морской воды устремляется Змею в глотку, а потом снова выливается наружу через огромные жабры.

И вот храбрый юноша спустил парус и направил ладью прямо в пасть чудовища. Как только Змей опять зевнул, в его пасть втянуло ладью, и она провалилась через глотку Грозного Червя внутрь его тела.

Ладья вместе с храбрецом плыла все дальше и дальше, пока вода не стала убывать, выливаясь из громадных жабр.

Наконец ладья подплыла к печени чудовища. Эссипатл с чугунком в руках бросился к ней. А печень у Змея была очень жирная. Храбрец быстро выкопал в ней ямку и сунул туда тлеющий кусок торфа.

Ай-яй-яй, какой начался пожар! Эссипатл едва успел вовремя вернуться в ладью.

Корчась от боли, Владыка Грозный Червь с такой силой выплюнул ладью, что она выскочила из его пасти невредимая и вылетела на сушу.

На море поднялось такое волнение, что и королю, и всем придворным, и всем деревенским жителям пришлось искать убежища на вершине холма и оттуда, с безопасного места, смотреть на то, что будет дальше. И вот что было.

Страшный Владыка Грозный Червь метался во все стороны извиваясь. Он высунул из воды свою отвратительную голову, язык его выпал и с такой силой ударил по земле, что прорвал в ней огромную трещину, в которую хлынуло море. Это тот кривой пролив, который теперь отделяет Данию от Швеции и Норвегии.

Потом у чудища выпало несколько зубов. Из них образовались острова, которые теперь называются Оркнейскими. Немного погодя выпало еще несколько зубов, и они сделались островами, которые мы теперь называет Шотландскими.

После этого Змей свернулся в клубок и издох. Этот клубок превратился в остров Исландию. И огонь, зажженный Эссипатлом в печени Змея куском тлеющего торфа, все еще горит там внутри. Вот почему в Исландии есть горы, извергающие пламя на эту холодную страну. Но это все было потом…

А тогда все наконец поняли, что Владыка Грозный Червь действительно мертв. Король, не помня себя от радости, обнял Эссипатла, поцеловал его и назвал своим дорогим сыном. Он снял с себя королевскую мантию, надел ее на юношу и прикрепил ему к поясу славный меч Верноразящий. А потом подозвал дочь, принцессу Джемделавли, вложил ее руку в руку Эссипатла и объявил, что она станет женой Эссипатла, а тот будет правителем всего королевства.

Тут они сели на коней — Эссипатл ехал верхом подле принцессы — и при всеобщем ликовании вернулись в королевский дворец.

Как только они подъехали к воротам, навстречу им выбежал слуга, сделал знак королю наклониться и прошептал ему что-то на ухо. Лицо короля потемнело, как грозовая туча. Оказывается, жестокая королева обрадовалась, что навсегда избавится от падчерицы, и все утро пировала со злым волшебником. А теперь они бежали на самых резвых конях.

— Их надо догнать! — воскликнул король.

— Невозможно! — сказал слуга. — Они взяли лучших коней в королевстве.

— А я догоню их! — крикнул Эссипатл и помчался как ветер на своей быстроногой лошадке.

Вскоре он завидел беглецов, вынул меч и приказал нм остановиться.

Они услышали крик, обернулись и расхохотались, увидев, что за ними гонится юнец — тот, что всегда валялся в золе.

— Дерзкий мальчишка! Я отрублю ему голову! — крикнул волшебник и повернул своего коня к Эссипатлу.

Волшебник думал, что обычное оружие не может повредить его заколдованному телу, и ничего не боялся.

Но он не знал, что в руках у Эссипатла чудесный меч Верноразящий. Одним ударом меча юноша пронзил волшебника, и тот, бездыханный, свалился с коня.

Тут подъехали придворные, которые тоже пустились в погоню. Они схватили за повод коня королевы и отвезли ее назад во дворец, а там заточили в высокой башне.

А Эссипатл женился на принцессе Джемделавли. Свадьбу сыграли весело: все пировали и ликовали. Когда же старый король умер, Эссипатл стал править королевством.

О нем говорили, что он родился в добрый час. Во всей Кастилии не было рыцаря храбрее, чем Рой Диас де Бивар. Всю жизнь сражался он с маврами, отвоевывая захваченные ими испанские земли. Враги-мавры трепетали перед ним и почтительно называли его Сид, что на их языке означало «господин». Испанцы восхищались его бесстрашием на поле брани и дали ему прозвище Воитель.

Смолоду Сид Воитель служил королю Санчо как верный и преданный вассал. Но дон Санчо был предательски убит, а новый король дон Альфонс невзлюбил незнатного и небогатого Сида за гордый и неуступчивый нрав. Вскоре случилось Сиду прогневить короля Альфонса, и король изгнал его из Кастилии, повелев жить в изгнании.

И вот Воитель покидает свой родовой замок. В последний раз оглянулся и вздохнул в печали: в брошенном доме не заперты двери и ворота растворены настежь.

Вслед за Сидом скачут шестьдесят всадников с флажками на пиках — это те немногие, что остались ему верны и в несчастье, идут пешие воины.

Перед ними город Бургос. Горожане вышли посмотреть на славного Воителя, толпами стоят на улицах, облепили все окна в домах. Все любуются Сидом, но никто не зовет его к себе на ночлег. Прежде Сида поспел в город Бургос королевский гонец с королевским указом; читали тот указ на всех площадях:

— «Опальному Рою Диасу де Бивару, прозванному Сидом Воителем, не давать ни пищи, ни приюта. А кто ослушается, того ждет страшная кара».

Потому-то горожане, хоть и жаль им Сида, ни за что на свете не отопрут ему, пусть хоть вышибет двери!

Подъехал Сид со своими людьми к какому-то дому. Хозяева притаились, даже шороха из дома не слышно.

Вынул Сид ногу из стремени и ударил в ворота. Но крепки были ворота и заложены крепким засовом.

Вышла из дома девочка лет девяти, посмотрела на грозного всадника и сказала:

— О славный Воитель! Мы и хотели бы вас впустить, да не смеем ослушаться королевского указа. В наказание король лишит нас имущества и самой жизни. Разве прибудет вам добра от нашего горя?

Тогда Сид покинул город и стал лагерем на другом берегу Арлансона, как раз против городских ворот. Разбили палатки — ночлег готов. Только вот поесть изгнаннику и его людям нечего: не смог Сид купить в Бургосе никакой еды, даже хлеба никто ему не продал.

Но вечером пришел в лагерь Сида бургосский горожанин по имени Мартин Антолинес. Принес с собой и вина, и хлеба, и много всякой другой снеди.

— Позвольте, мой Сид, остаться и служить вам, — сказал он. — Пусть падет на меня за это гнев короля. Не жаль мне бросить ради вас свое имение.

— Мартин Антолинес! — воскликнул Сид. — Хотелось бы мне щедро тебя наградить, но нет у меня сейчас ни золота, ни серебра. Дай срок, я отблагодарю тебя достойно.

На другое утро, еще петухи не пропели, Сид тронулся в путь. Прежде чем покинуть милую Кастилию, он хотел проститься с женой и двумя дочерьми, которые жили в это время в монастыре Сан-Педро.

Приезжает Сид в монастырь. Жена его донья Химена упала перед мужем на колени и, горько рыдая, целовала ему руки.

Сид прижимает к груди жену и дочерей, вздыхает горестно и говорит:

— Любезная моя супруга, я ухожу в изгнанье, а вы оставайтесь при наших дочерях. Бог даст, доживем мы с вами до их свадьбы.

Звонят колокола в монастыре Сан-Педро. Разносится весть по всей Кастилии: непобедимый Воитель уходит на чужбину!

Многие тогда решили бросить свои дома, земли и уйти вместе с героем. За одни только сутки у моста через Арлансон собралось сто пятнадцать рыцарей. Мартин Антолинес привел их к Сиду. Тот был рад, что растет его войско. Рыцари целовали Сиду руки как своему сеньору, а он им говорил:

— Молю я бога, чтобы успел я до смерти своей воздать вам вдвойне за все, что вы теряете, уходя со мною.

Живет Сид в монастыре день, живет другой. А ведь король дал Сиду срок, чтобы тот покинул страну, и, если в положенное время не пересечет он рубеж, дон Альфонс его не помилует.

Собрал Сид своих рыцарей и велел им наутро седлать коней: срок истекает, а дорога далека.

Рано утром — еще петухи не пропели — все были готовы.

Прощаясь с Сидом, заплакала донья Химена. Вам не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь так плакал. С болью оторвалась она от мужа, как будто ноготь от пальца…

Едет Сид прочь от монастыря и все оглядывается на его стены, так что верному вассалу Альвару Аньесу пришлось сказать своему господину:

— Где ваша стойкость, мой Сид? Поспешимте сейчас. А придет время, вы еще свидетесь с любезною вашей супругой.

Покидает Сид Воитель Кастилию, и с каждым часом полнится его войско: уже триста пик, украшенных флажками, колышутся над головами всадников. А пеших воинов и считать нечего, достаточно сказать, что их было немало.

Наконец Сид пересек границу Кастильской земли. Ехал он, ехал, и вот впереди показалась крепость Кастежон.

Сид подъехал к ней под вечер и всю ночь пролежал в засаде. А прекрасным, сверкающим утром, когда мавры, ни о чем не подозревая, настежь открыли ворота крепости и устремились в свои сады и на пашни, Сид вышел из засады.

Богатая досталась испанцам добыча, и всю ее они без утайки отдали Сиду. Ему по праву полагалась пятая часть добычи, а остальное он по совести разделил между всеми: по сто марок на каждого конного воина, по пятьдесят — на пешего. Все остались довольны таким дележом.

Вскоре Сид отправился дальше по занятой маврами земле, и вот раскинул он свой стан на высоком холме близ крепости Алькосер.

Из крепости выслали ему дань, но сдаться отказались. Пятнадцать недель длилась осада; наконец Сид решил пойти на хитрость: приказал снять лагерь и пошел со своим войском вниз по течению Халона.

Осажденные обрадовались, говорят:

— Видно, кончились у Сида припасы. Нужно напасть на него сейчас. Разобьем Сида, поживимся на славу: ту дань, что ему заплатили, вернем с лихвой.

Вышли мавры из города, пустились за Сидом в погоню. Так им хотелось настичь его, что забыли обо всем: даже ворот крепости не заперли и поснимали всю стражу.

Сид заманил мавров подальше от города, а потом внезапно повернул назад, и началась битва! В короткое время испанцы перебили триста врагов, ворвались в никем не защищаемый город и водрузили знамя Сида на самой высокой башне.

Узнали об этом мавританские цари Фарис и Гальве. По всем окрестным землям разослали они гонцов скликать людей к Алькосеру, чтобы осадить в нем Сида Воителя.

Три недели осаждали мавры крепость. Говорит Сид рыцарям:

— Хлеб у нас на исходе, а воду враги нам уже давно отрезали. Нас окружает многочисленное войско. Что будем делать?

За всех ответил бесстрашный Альвар Аньес:

— Хотя врагов тысячи, но и нас немало: целых шесть сотен! Надо завтра же утром ударить на мавров!

Утром, едва разгорелась заря, начался бой.

Видели бы вы, как кололи копья, как разили острые мечи! Щиты, разбитые на куски, так и летели на землю. Панцири были смяты или разрублены. Бой еще только начался, а уже тысяча триста мавров лежат на земле бездыханные!

Разбиты и бегут Фарис и Гальве. Среди испанцев радость и веселье: захватили они вражеский стан, досталось им пятьсот арабских скакунов, а уж сколько золота, сколько серебра они захватили — вам бы и не сосчитать! Стал богатым каждый конник в войске Сида, каждый пеший воин. У доброго сеньора и вассалы не знают нужды.

Призвал Сид верного своего Альвара Аньеса и сказал:

— Альвар Аньес, поезжайте в Кастилию. Скажите королю, моему сеньору, что в большой битве одержали мы победу. Отведите ему в подарок тридцать отменных скакунов, все под седлами, в драгоценной сбруе. Возьмите с собою сапог, полный золота и серебра, закажите в христианской земле тысячу месс святой Марии, а остальные деньги передайте моей жене донье Химене.

— Исполню все с охотой. — ответил Альвар Аньес.

Вот приезжает он в Кастилию. Приводит к королю тридцать арабских скакунов и говорит:

— Рой Диас де Бивар, прозванный Сидом Воителем, разбил в жестоком бою двух мавританских царей. Мой Сид целует вам руки и ноги, высокородный сеньор, и просит вашей милости.

Ответил король:

— Того, кто навлек на себя опалу, нельзя так скоро простить и вернуть ему свою благосклонность. Но коней я приму охотно, раз они отняты у наших врагов мавров.

Когда Альвар Аньес вернулся к Сиду, тот остался доволен его посольством: король принял подарок, Альвар в христианской земле заказал тысячу месс святой Марии и привез Сиду поклон от жены и дочерей. На радостях Сид решил выступить в новый поход.

По всем соседним странам полетела молва, что кастильский изгнанник то и дело совершает дерзкие набеги на города и крепости мавров.

Дошла молва до графа дона Раймунда Беренгера в Барселону. Позавидовал он славе Сида, а так как граф был большой хвастун, то тут же объявил, что одержит над Сидом верх, а самого его захватит в плен.

Собрал граф большое войско и повел его против Сида. Но Сид, в добрый час надел он шпагу, одержал победу и над графом. Сам дон Раймунд попался в плен, и достался Сиду среди другой добычи драгоценный меч Колада.

Кончился бой. Сид пригласил дона Раймунда в свою палатку и стал угощать его со всем радушием. Но спесивый граф не захотел ни кусочка взять в рот: мол, лучше ему умереть голодной смертью, раз уж его победил такой незнатный рыцарь, как Сид.

Три дня отказывался дон Раймунд от еды. Послушайте, что сказал ему Сид:

— Граф, поешьте хлеба и выпейте вина. Если вы это исполните, я отпущу на волю вас и двух ваших вассалов.

— Возможно ли это? — воскликнул граф. — Если вы сдержите слово, де Бивар, я не устану вами дивиться!

— Я отпущу вас на волю, — говорит Сид. — Но из моей добычи вы не получите назад ни ржавой денежки. Я должен платить своим людям, которые бросили все и ушли со мной в изгнанье.

Граф попросил воду для рук и принялся за еду.

— Никогда еще не ел я с такой охотой, приговаривал он.

После еды дону Раймунду и двум его рыцарям подвели коней, дали богатые плащи. Провожая пленников, Сид сказал:

— Поезжайте, граф, вы свободны! Покорно благодарю за все, чем я от вас поживился. Если же вы захотите мне отомстить, дайте знать, и мы с вами снова сразимся.

— Нет, мой Сид, — ответил дон Раймунд. — Больше у меня не возникнет такого желания. Прощайте!

Пришпорил граф коня и поскакал. Скачет, а сам все время оглядывается: видно, боится, как бы Сид не передумал. Но Сид никогда не был вероломным и ни за что на свете не поступил бы бесчестно. Граф ускакал, а Сид, довольный, вернулся к своим вассалам.

Когда-то в древние времена жил король. Сыновей у него не было, а были три дочери-красавицы. Старшую звали Каролиной, среднюю — Ассунтиной, а младшую все звали Фанта-Гиро — Красавица, она была самой красивой из сестер. Король давно уже был болен. Целыми днями сидел он хмурый у себя в комнате. Там стояли три кресла: голубое, черное и красное. Каждое утро, приходя к нему поздороваться, дочери первым долгом смотрели, в каком кресле он сидит. Если в голубом — быть радости, если в черном — быть смерти, а в красном — быть войне.

Однажды дочери застали отца в красном кресле.

— Отец! Что случилось? — спросила старшая.

— Я только что получил послание от короля — нашего соседа. Он объявил мне войну. А я болен и не знаю, как быть… Кого поставить во главе войска? Где так скоро найдешь генерала?

— Если вы позволите, — сказала старшая дочь, — я буду генералом. Думаете, я не сумею командовать солдатами?

— Что ты! Не женское это дело! — возразил король.

— А вы испытайте меня! — продолжала настаивать старшая дочь.

— Что ж, испытать можно, — согласился король. — Но если в пути ты скажешь хоть слово как женщина, возвращайся домой.

Сказано — сделано. Король приказал своему верному оруженосцу Тонино седлать коня и сопровождать принцессу на войну, а если Каролина проронит хоть слово как женщина, тотчас же везти ее во дворец.

И вот принцесса и оруженосец поскакали навстречу неприятелю, а за ними — все войско. Уже немалый путь остался позади, когда они въехали в заросли тростника. Принцесса воскликнула:

— О, какой чудесный тростник! Будь это у нас дома, сколько прекрасных веретен можно было бы сделать из него!

— Стойте, принцесса, — сказал Тонино. — По приказу короля я возвращаю вас во дворец. Вы заговорили как женщина.

Они повернули назад, а за ними и все войско…

Пришла к королю средняя дочь:

— Ваше величество! Я поеду командовать сражением.

— На тех же условиях, что твоя старшая сестра?

— На тех же условиях.

Так отправилась в путь средняя сестра, рядом с ней — верный оруженосец, а следом — все войско. Долго скакали они. Позади остались уже и тростниковые заросли. Принцесса не проронила ни слова. Но вот едут они через молодую каштановую рощу, принцесса и говорит:

— Посмотри, Тонино, какие великолепные побеги, прямые и тонкие. Будь это у нас дома, сколько бы прялок можно было сделать из них!

— Стойте! — воскликнул Тонино-оруженосец и остановил своего коня. — Возвращаемся домой, принцесса! Вы заговорили как женщина.

И все войско со всем снаряжением повернуло в обратный путь.

Король в отчаянии совсем потерял голову. Тогда перед ним появилась Фанта-Гиро.

— Нет-нет, — сказал ей король, — ты совсем еще девочка! У твоих старших сестер ничего не вышло, как же ты хочешь, чтобы я поручил это дело тебе?

— Что же случится, если вы испытаете меня? — сказала девушка. — Поверьте, отец, вам не придется краснеть за Фанта-Гиро. Испытайте меня!

Король отпустил младшую дочь.

Девушка облачилась в доспехи воина: надела шлем, кольчугу, взяла меч и два пистолета и отправилась в путь. Оруженосец Тонино скакал рядом с ней. Проехали тростник, а Фанта-Гиро — ни слова; проехали каштановую рощу, а она все молчит. Так они доскакали до чужой земли.

— Прежде чем начать сражение, — сказала Фанта-Гиро, — я хочу поговорить с королем, моим противником.

Королем оказался красивый юноша. Как только он увидел Фанта-Гиро, у него сразу же закралось подозрение, что перед ним девушка, а не генерал. Он пригласил ее к себе во дворец, чтобы до начала битвы выяснить, из-за чего началась война.

Как только она прибыла во дворец, юный король побежал к королеве-матери.

— Матушка! — сказал он ей. — Здесь генерал, который командует войском неприятеля. Но если бы ты его только видела!

— Отведи его в оружейную залу, — сказала королева-мать. — Если это действительно девушка, то она внимания не обратит на оружие!

Молодой король отвел Фанта-Гиро в оружейную палату. Фанта-Гиро стала снимать со стен висевшие на них шпаги, пробовать, удобны ли рукоятки, поднимать, как бы проверяя тяжесть. Потом перешла к ружьям и пистолетам и стала взводить курки, рассматривать, как они заряжаются.

Король побежал к своей матери.

— Матушка, генерал рассматривает оружие, как настоящий мужчина. Но чем больше я смотрю на него, тем больше мне кажется, что это девушка.

Королева-мать сказала:

— Отведи его в сад. Если это действительно девушка, она непременно сорвет розу или фиалку и приколет себе на грудь. Мужчина же обязательно выберет каталонский жасмин, понюхает его и заткнет за ухо.

Король пошел с Фанта-Гиро на прогулку в сад. Она протянула руку к каталонскому жасмину, сорвала цветок, понюхала его и заткнула за ухо.

Король вернулся к матери озадаченный:

— Генерал и на этот раз поступил, как мужчина, но я все-таки уверен в том, что это девушка.

Тогда королева-мать поняла, что сын ее влюблен, и сказала:

— Пригласи генерала к обеду. Если, нарезая хлеб, он будет прижимать его к груди, значит, это девушка, а если будет резать на весу, значит, это мужчина, и страсть твоя напрасна.

Но и на этот раз Фанта-Гиро ничем себя не выдала и резала хлеб, как мужчина. И король по-прежнему твердил матери:

— Испытай последнее средство, — сказала королева-мать, — пригласи генерала искупаться с тобой в бассейне в саду. Если это девушка, она, конечно, откажется.

На приглашение короля Фанта-Гиро ответила:

— С удовольствием, но только завтра утром.

Она отвела в сторону своего оруженосца Тонино и сказала ему:

— Уезжай из дворца, а завтра утром возвращайся с письмом в руках, и чтобы на нем была печать моего отца. В письме должно быть написано: «Дорогой Фанта-Гиро, я чувствую себя очень плохо и хочу видеть тебя перед смертью».

На следующее утро король и Фанта-Гиро отправились в бассейн. Король разделся и первым бросился в воду и пригласил Фанта-Гиро последовать его примеру.

— Мне надо остыть, я боюсь прыгать в холодную воду, — сказала Фанта-Гиро, — подождите немного, — а сама прислушивалась, не скачет ли ее оруженосец.

А король настаивал, чтобы Фанта-Гиро разделась.

— Не знаю, что со мной, — говорит Фанта-Гиро, — но дрожь пробегает у меня по спине. Боюсь, не случилось ли какого-нибудь несчастья.

— Какое же может быть несчастье, — нетерпеливо кричал король из бассейна, — раздевайтесь скорее и прыгайте в воду: здесь так хорошо!

В эту минуту послышался топот лошадиных копыт, прискакал оруженосец и подал Фанта-Гиро письмо с королевской печатью.

Фанта-Гиро побледнела.

— Я сожалею, ваше величество, предчувствие не обмануло меня — ужасная весть: мой отец при смерти. Он хочет видеть меня. Я покидаю вас. Ничего не остается, как заключить мир, а если между нами еще есть недоразумения, с которыми вам хотелось бы покончить, прошу вас пожаловать ко мне, в мое королевство. Прощайте. Искупаемся как-нибудь в другой раз… — И ускакала.

Король, голый, остался один в бассейне, в холодной воде. Король был в совершенном отчаянье. Фанта-Гиро — девушка, он был в этом уверен, но она ускакала, а он так и не смог убедиться в своей правоте.

Прежде чем уехать, Фанта-Гиро прошла в свою комнату, чтобы взять вещи, и оставила на постели записку:

Когда король нашел этот листок, он словно прирос к полу. Он был и раздосадован и счастлив.

— Матушка! Я был прав: это девушка. — И, не дав матери даже рта раскрыть, чтобы ответить ему, он вскочил в карету и помчался во весь опор по следам Фанта-Гиро.

А Фанта-Гиро, вернувшись к отцу, обняла его и рассказала, как ей удалось расстроить планы короля-соседа и предотвратить войну.

Вдруг послышался шум приближающейся кареты — это король-сосед, окончательно побежденный и влюбленный, приехал следом за Фанта-Гиро. И, едва увидев ее, сказал:

— Генерал, хотите стать моей женой?

Короли заключили мир. Скоро отпраздновали свадьбу. А когда король-тесть умер, то оставил все свое королевство королю-зятю. И Фанта-Гиро — Красавица — стала королевой обоих государств.

Кто не слыхал о друге и мертвом олене?

Как ни ищи, вряд ли найдется такой, даже если обойдешь все селения и одинокие хижины от океанского берега до дальних гор. Дети знают эту историю от стариков, а старики слышали от своих дедов и прадедов. Давно это случилось.

Жили со своей матерью два брата. Жили они небогато, но все же лучше, чем иные из их соседей.

Было у них маленькое поле. И приходилось не щадя сил трудиться над этим клочком каменистой земли. А по вечерам, когда солнце уходило к себе домой, над их очагом поднимался вверх синеватый дымок.

К этому часу собиралась вместе вся семья, и каждый, удобно усевшись на земле, получал чашку дымящегося рису. Нередко получал такую же чашечку душистого рису и соседский мальчик, однолеток младшего брата.

С самого раннего детства братья не походили друг на друга и почти никогда друг с другом не играли.

Старший работал и в поле и дома, помогал матери по хозяйству. Он терпеливо рыхлил мотыгой скудную землю, окаменевшую под жарким солнцем. Дома он растирал в каменной ступке рисовые зерна для лепешек. Чинил сети, приносил сухую траву и ветки, чтобы вечером можно было разжечь огонь.

Младший гнушался домашними делами. Они казались ему недостойными того, у кого сильная рука и мужественное сердце. «Где уж тут, у собственного порога, выказать доблесть?» — думалось ему.

И с утра он старался убежать из дома в лес, где на каждом шагу встречается что-нибудь новое и неожиданное, где хочется бороться и побеждать — и дикого зверя с когтистыми лапами, и непроходимые дебри с их ядовитыми испарениями, и горные кручи с обвалами и пропастями.

Он зорко выслеживал зверя, ловко расставлял капканы, а в стрельбе достиг завидной меткости. В зарослях бамбука он умел находить самые сладкие молодые побеги и доставал в дальних рощах самые большие кокосовые орехи.

Но ни разу еще мясо убитого зверя он не зажарил сам и если раскалывал иной раз орех, то лишь для того, чтобы тут же самому выпить из него все прохладное кокосовое молоко. И никогда не задумывался, возвращаясь домой, по чьей милости не ложится спать голодным и чьим тяжелым трудом добыта для него каждая рисовая лепешка. Не спрашивал себя, когда расставлял в лесу капканы, чьими руками они сделаны?

А их сплетал из ветвей и лиан его старший брат, оберегавший беззаботную юность младшего.

Младшему казалось, что брат не понимает его, поэтому всегда выбирал себе в спутники соседского мальчика, товарища детских забав. С ним они были неразлучны.

Тот тоже хорошо стрелял, знал лесные тропы и повадки зверей. А еще знал он много диковинных рассказов от своего деда, старого охотника.

Так, вдвоем, мальчики проводили целые дни, а придя домой, делили добычу.

Если же порой они и не были вместе, младший брат на обратном пути из леса заходил к другу и делился с ним всем, что достал за день, — будь то убитая птица или сладкие плоды.

Как-то раз он охотился один и убил дикого козла. Это далось ему нелегко. Дикий горный козел убегал и увлекал его за собой. Зверь менял направление, кидался в разные стороны и завел его в глухую чащу, далеко от знакомых мест охоты.

Была уже ночь, когда юноша возвращался домой, изнемогая под тяжестью козлиной туши. Он был даже не в силах зайти к другу.

Наутро друг сказал ему с усмешкой:

— Так и поверил я, что ты один одолел дикого козла!

Обидно стало молодому охотнику, и он подумал с горечью: «Да любит ли меня мой друг?»

Вскоре обычным путем снова пошел он в лес. На тропе, по которой звери ежедневно шли на водопой, еще не было свежих следов. Ни один лесной зверь не повстречался ему на этот раз.

Так шел он долго. Из лощины поднимался туман.

Вдруг ему послышалось, будто на склоне холма кто-то ударил оземь мотыгой.

Он забеспокоился: кто бы это мог быть? Ветер разорвал туман, и охотник увидел оленя. Это зверь ударил своим копытом. Сейчас он лакомился свежей травой и не заметил, как подошел человек.

Юноша пустил стрелу. Прицел был верен. Олень упал мертвым.

Охотник, подойдя, вынул окровавленную стрелу и побежал домой. «Сейчас я проверю дружбу!» — подумал он.

Добежав до хижины друга, стал звать его. И, показав окровавленную стрелу, сказал:

— Друг мой, чем поможешь мне в беде? Я бродил в лесу и там в тумане принял человека за оленя и убил его. Что делать мне?

Друг сказал очень быстро:

— Это твое дело.

И тогда молодой охотник низко опустил голову. Мысль о том, что друг, которому он привык верить, отступился от него в беде, пронзила его сердце, как стрела. Так больно стало ему, что он на мгновенье даже сам поверил в свое придуманное несчастье…

Тут вспомнил он о старшем брате и побежал к нему:

— Помоги! — крикнул он и повторил рассказ.

— Поспешим, — прервал его старший брат. — Я захвачу с собой целебных трав, рана, может быть, и не смертельна. А там поглядим, что делать… Идем же, друг мой!

Младший остановил его.

— Я искал друга, — сказал он, — и нашел.

И рассказал правду. А потом добавил:

— До сих пор я видел только одну доблесть — в смертельных схватках с диким зверем. Сейчас я узнал и другую.

С того дня познавшие силу дружбы братья остались истинными друзьями на всю жизнь — в беде и в радости.

С того дня и напоминают люди в разговорах о друге и мертвом олене. А кто слышит, понимает, о чем речь. И кто сам в своей дружбе тверд и верен, слушает рассказ всегда охотно.

Но бывает и так, что при одном лишь упоминании о друге и о мертвом олене иной смущается и отходит в сторону, чтобы не услышать в этом рассказе укора себе.

Когда-то жил близ Фучжоу маленький мальчик по имени Юн Су. Отец его умер, остался он один с матерью. В доме у них было бедно и пусто. Иной раз нельзя было найти даже горсточки риса.

Пришло время Юн Су учиться, а у него не было ни бумаги, ни туши, ни кисточки для письма. Однако Юн Су твердо решил: «Буду учиться!» И стал придумывать, как обмануть нужду.

Наутро он пришел к богатому соседу и сказал:

— Я слышал, вы ищете работника в дом. Возьмите меня! Лет мне немного, это правда, да ведь я многого и не прошу: позвольте мне изредка лишь смотреть, как учатся ваши сыновья, и я буду доволен.

Богач обрадовался: пришел бесплатный работник! И согласился.

С утра до вечера трудился Юн Су в доме богача. Всю грязную и тяжелую работу оставляли ему. Но зато Юн Су мог изредка заглядывать в книги, по которым учились дети хозяина. А иногда удавалось послушать и целый урок: придет учитель, а Юн Су спрячется в угол и слушает. Так и учился.

Через год начал уже сам разбирать слова. Но вот беда — писать не умел! Не на чем было. Задумался Юн Су: как тут быть? И придумал.

Жил Юн Су со своей матерью в маленьком домике на самом берегу моря. Волны целый день ровняли тонкий морской песок. И вот Юн Су взял длинную палку и пришел на берег моря. Быстро нарисовал на песке слово. Накатилась волна и все смыла. Нарисовал опять — и опять все смыла другая волна. Так он мог бесконечно писать без кисточки и бумаги.

Но теперь стало ему не хватать книг.

Однажды Юн Су подошел к своему богатому хозяину и сказал:

— Я работал на вас бесплатно — теперь хочу просить о плате. Однако если вы разрешите мне читать ваши книги, я согласен работать у вас так же еще год.

Хозяину жаль было терять такого выгодного работника, и он разрешил. Теперь у Юн Су были книги.

Приближалась зима. Дни стали короче. Юн Су приходилось работать дотемна, а учиться только ночью. Он был так беден, что не мог купить даже масла для лампы. Однако Юн Су не сдавался. Когда светила луна, он читал и писал при лунном свете. А когда луны не было, Юн Су набирал в траве светлячков и наклеивал их на бамбуковую палочку. При слабом свете живых светлячков упорный Юн Су продолжал читать по ночам.

Прошло много лет. Юн Су добился своего — он стал великим ученым. И до сих пор люди вспоминают упорство маленького бедняка Юн Су.