У окна в башне старинного английского колледжа Крайст Чёрч сидит молодой человек. У него тонкое лицо, спокойный взгляд вдумчивых и проницательных глаз, волнистые волосы свободно откинуты назад, высокий, открытый лоб ученого… Мы не ошиблись: молодой человек — Чарльз Лютвидж Доджсон, библиотекарь, воспитанник колледжа, а в будущем, благодаря своим выдающимся способностям, — профессор математики, ученый, который двадцать семь лет бессменно проработает здесь, в известном всему миру университетском городе Оксфорде.

Молодой ученый сидит у окна и задумчиво смотрит вниз, туда, где в саду играют три маленькие девочки — Лорина, Алиса и Эдит. Это дочери декана, доктора Лидделла. Они напоминают ему собственных сестер и возвращают мыслями к родному дому. Вот почему приятные воспоминания нахлынули на него…

В семье его отца, викария Доджсона, было одиннадцать детей, большинство из них — девочки. Сдержанные и мягкие, веселые и мечтательные, они очень дружили с Чарльзом — маленьким мальчуганом с серьезными глазами, фантазером и выдумщиком, который любил удивительные игры. Он собирал улиток, жаб, гусениц и жуков — ведь под увеличительным стеклом они напоминали допотопных чудовищ.

Подобно тому как это в детстве делал датский сказочник Ганс Христиан Андерсен, Чарльз тоже мастерил марионеток и управлял ими. Он сам писал пьесы для своего кукольного театра. Пожалуй, первой из них была трагедия, подражание Шекспиру — «Король Джон».

Брата и сестер связывало еще одно особенное увлечение — любовь к математике. Сестры Чарльза проявляют незаурядные способности в этой сложной науке; ведь известно, что в переписке их с братом, когда он уехал в Ричмонд учиться, математические вопросы играли не последнюю роль.

Чарльз Лютвидж Доджсон родился 27 января 1832 года, в маленьком городке Дэрсбюри. Он отлично учился в школах Ричмонда, Регби и в оксфордском колледже, где проявил большие способности не только в математике, но также и в классической литературе.

Всю свою жизнь будущий писатель и математик не покидал Оксфорда, если не считать поездок по Англии и одного далекого путешествия через континент в Россию, где он побывал в Петербурге, Москве и Нижнем Новгороде.

Во время своего путешествия Чарльз вел записи, которые так и называют: «Русский дневник». В этом дневнике много веселых страниц, так как автор его был всегда склонен к юмору, много интересных живых наблюдений. Вот как он описал Москву 1867 года: «Мы посвятили пять или шесть часов прогулке по этому волшебному городу, городу белых домов и зеленых крыш, конических башен, возвышающихся одна над другой подобно раздвигаемым телескопам, позолоченных куполов, в которых, как в зеркале, вы видите искаженные картины города, церквей, которые снаружи похожи на кусты причудливых кактусов (некоторые ветви их увенчаны зелеными бутонами, другие — синими, красными или белыми) и которые внутри сплошь увешаны иконами и лампадами и разукрашены цветными картинками до самого потолка, и, наконец, мостовой, которая идет вверх и вниз, как вспаханное поле.»

Еще в ранние годы пребывания в Оксфорде молодой тогда Чарльз Доджсон издает журнал «Миш-Маш» и начинает сотрудничать в известном лондонском юмористическом журнале «Комик Таймс».

В 1856 году, то есть когда Чарльзу Лютвиджу было двадцать четыре года, в журнале «Трейн» («Поезд») под одним из стихотворений впервые появляется имя Льюиса Кэролла, которому суждено было стать впоследствии знаменитым не только в Англии, но и во всем мире.

Почему Чарльз Доджсон не захотел подписывать свои произведения собственным именем? На этот вопрос дает ответ его биография.

В оксфордском колледже Крайст Чёрч в те времена действовало суровое правило: тот, кто хотел посвятить себя науке, обязан был принять духовный сан и никогда не вступать в брак. Сыну небогатого сельского викария, юному Чарльзу Доджсону пришлось подчиниться этим требованиям.

Был он от природы застенчив, чему способствовало и легкое заикание, которым он страдал. Этот недостаток не позволял ему исполнять обязанности священника. Он только изредка служил службу в церкви колледжа — и то для слуг и для детей. С простыми людьми и детьми он чувствовал себя свободно, и заикание его исчезало.

Чарльз Доджсон так и не получил какого-либо значительного духовного звания, да и не стремился к этому. Интересы его были целиком в науке и литературе. Он полностью отдался любимой математике, не оставляя в то же время и литературного труда.

Легко можно понять, что Доджсону трудно было бы избежать осуждения окружающих за подобное сочетание академической деятельности с работой писателя — юмориста и сказочника. Однако он понимал, что литературное творчество станет для него делом жизни. И вот «второму» Чарльзу Доджсону, не математику, а писателю, нужно было дать другое имя. Так был решен вопрос о псевдониме.

Перебрав в беседе со своим редактором, писателем Йэтсом, несколько фамилий и не удовлетворенный ими, будущий знаменитый сказочник, оставаясь верен математике, произвел ряд логических и языковых изменений в своем собственном имени. Сначала он перевел его на латинский язык и вместо «Чарльз Лютвидж» написал «Каролюс Людовикус». Затем переставил имена в обратном порядке и получил «Людовикус Каролюс» и, наконец, повторил то, что уже сделал первоначально, но только наоборот: теперь он не латинизировал английское имя, а англизировал латинское и вместо «Людовикус Каролюс» получил «Льюис Кэролл».

Впоследствии он любил отрицать какую-либо связь между профессором математики Чарльзом Доджсоном и писателем Льюисом Кэроллом, о чем даже сохранилось его письменное свидетельство: «Господин Ч. Л. Доджсон не знает и не признает никакой связи с каким-либо псевдонимом или какой-либо книгой, опубликованной не под его собственным именем».

Человеком со странностями любил он представать перед взрослыми. Так, на просьбу одной дамы сфотографировать ее (в то время фотография только начиналась, а Кэролл уже делал отличные снимки) он ответил: «Я никогда не делал портретов людей старше семнадцати лет до тех пор, пока им не исполнится семьдесят». Всегда занятый творческой работой, он не любил связывать себя официальными приглашениями и визитами. Он предпочитал являться к друзьям неожиданно. Вот почему однажды в ответ на приглашение на обед он ответил: «Не приду, потому что вы меня пригласили!» А вот с детьми профессор Доджсон (он же сказочник Льюис Кэролл) был прост, общителен, весел, находя большое удовольствие от пребывания в их обществе. Он рассказывал им сказки, читал стихи, придумывал удивительные игры, вел с ними переписку, где его талант юмориста, сказочника и фантаста находил отличное применение.

И сейчас не случайно мы застали его в то мгновение, когда он, задумавшись, смотрит из высокого окна в сад, где играют три маленькие дочери доктора Лидделла. Это его большие друзья, особенно средняя из сестер Лидделл — Алиса. Увлеченная игрой в крокет, она и не подозревает, что вскоре ее имя станет известным всей Англии, более того — прозвучит на весь мир, прославленное неподражаемым талантом Льюиса Кэролла. Ведь удивительный сказочник создаст необычайное повествование, героиней которого станет эта маленькая девочка.

А было это так: 4 июля 1862 года Льюис Кэролл вместе со своими юными друзьями и каноником Дакуорсом отправился в лодке на прогулку по одному из притоков Темзы, к Годстау. По дороге Кэролл рассказал детям сказку о «Приключениях Алисы под землей» — так поначалу он ее назвал. Разумеется, вся веселая компания путешественников целиком попала в сказку: вспомним главу «Избирательные скачки», где есть Утка, по-английски «Дак» (Дакуорс), и Додо (Доджсон), и попугай Лорри (Лорина), и орленок «Иглет» (Эдит). И главная героиня, путешествующая по чудесной стране, — Алиса (любимица Кэролла — Алиса Лидделл) .

Сказка имела у первых ее слушателей успех. Она еще не была полностью такой, какой мы ее знаем по книге, но основные главы в ней уже были.

Девочки Лидделл, особенно Алиса, попросили Кэролла записать сказку. Он выполнил их просьбу. Но это оказалось делом отнюдь не простым. Ведь то, что было интересно Алисе и ее сестрам Лорине и Эдит, могло оказаться попросту непонятным для тех, кто не путешествовал вместе с автором по реке, кто не знал многих и многих обстоятельств этой поездки, кто не веселился вместе с ними в одной компании. Таким образом, художнику нужно было исключить то «домашнее», что было забавным для его юных друзей, и рассказать о том, что могло представлять общий интерес для многих девочек и мальчиков. Поэтому-то в книгу, которую подготовил Льюис Кэролл, вошла лишь часть эпизодов, рассказанных сестрам Лидделл во время прогулки по Темзе, а многое автор дописал заново. Художник Джон Тэнниэл нарисовал забавные рисунки. И ровно через три года, в тот же самый день, когда во время прогулки впервые родилась сказочная Алиса, то есть 4 июля 1865 года, Льюис Кэролл подарил маленькой Алисе Лидделл первый экземпляр «Алисы в стране чудес».

Книга эта стала популярной и завоевала своего читателя. С конца 60-х годов ХIХ века «Приключения Алисы в стране чудес» стали переводиться на многие иностранные языки.

С тех пор прошло немало лет. Сказка Льюиса Кэролла обошла весь мир. Не только английские, но и юные читатели многих других стран с малых лет знают и любят эту чудесную фантастическую повесть, полную тонкой насмешки, юмора и серьезных мыслей. Достаточно сказать, что в Англии «Алиса в стране чудес» и ее продолжение, «Алиса в Зазеркалье», издавались более трехсот раз, что о ней и о самом Кэролле написано немало книг. Сказки эти являются национальной гордостью английского народа.

Вот, например, что говорит о Л. Кэролле известный английский литературовед Эрнест А. Бэкер в книге «Путеводитель по лучшим английским и американским романам»: «Льюис Кэролл создал новый жанр сказок, во много раз более фантастичных, чем андерсеновские, используя современную науку и все виды современных идей как материал и находя им характернейшее выражение в забавном несоответствии и нелепом искажении обычных вещей. Хотя его произведения написаны для детей, но остроумие, причудливый юмор и тонкость многих его иносказаний могут быть полностью оценены только образованными людьми».

О Кэролле было принято писать, как о художнике, чья неистощимая фантазия создала особый, ни на что не похожий сказочный мир. Но так ли это?

Как во всякой настоящей сказке, страна чудес, созданная Льюисом Кэроллом, связана прочными нитями с реальной жизнью. Сам писатель придавал своей работе особое, важное значение. Он писал, что пытается «положить начало новой линии сказочности».

Если обычная сказка говорит нам о том, что вот это хорошее, а это плохое, это добро, а это зло, то есть обращается к незыблемым, твердым, постоянным понятиям, то Льюис Кэролл решает в своих повестях совершенно иную задачу. Он показывает нам относительность твердых, казалось бы навсегда установившихся жизненных понятий. Он как бы говорит: мир очень сложен и многообразен, и самые простые явления окружающей действительности подчас не так просты, как они нам кажутся. Многое зависит от того, с какой точки зрения ты их рассматриваешь.

Вот Алиса попала в страну чудес. Перед ней столик с таинственной бутылкой, на которой написано: «ВЫПЕЙ МЕНЯ». Но стоило исполнить это, как Алиса превратилась в крошку — десяти дюймов ростом. Зато, съев чудесный пирожок, девочка начинает расти и вытягиваться, как «огромный телескоп». Однако Кэролл не ставит своей целью желание потешить читателя забавной выдумкой: суть этих превращений в том, что вместе с Алисой меняется и ее представление о действительности, отношение к предметам и явлениям.

Казалось бы, писатель шутливо рассказывает о тех неудобствах, какие испытывает его героиня: и когда она становится ничтожно мала — ведь ее может теперь каждый обидеть, она совсем беспомощна и не в состоянии даже дотянуться до заветного ключика на маленьком столе, — и когда она делается огромной: ей становится очень тесно в обжитом и привычном мире.

Юмор Кэролла имеет серьезную основу: художник показывает и объясняет нам, что в мире все явления взаимосвязаны, они зависят друг от друга. Вот Алисе и приходится над многим серьезно призадуматься. Странные создания, с которыми она встречается, несмотря на кажущуюся нелепость речей, поступков, оказываются по-своему разумны и по-своему правы. У них просто-напросто иной взгляд на вещи, но подчиненный своей строжайшей логике.

Вспомним разговор Алисы со Шляпочником о часах. Его часы показывают месяц и число, но не могут показать «который час»! Шляпочник недоумевает по поводу, казалось бы, законного недоумения Алисы: «Разве твои часы показывают, который год?» — спрашивает он. «Конечно, нет, — с готовностью отвечает Алиса. — Но это потому, что на них все время один и тот же год». Шляпочник торжествует. «То же самое как раз и с моими часами», — говорит он. И Алиса страшно смущена. Действительно, если часы могут всегда показывать один и тот же год, то почему им не показывать один и тот же час? Ведь и то и другое — понятия, обозначающие лишь разные отрезки времени.

В другом случае Грифон рассказывает Алисе о том, как он учился в школе. На вопрос Алисы, сколько часов продолжались занятия, следует пояснение: «Десять часов в первый день, девять — в следующий…» И когда Алиса удивляется странному расписанию, Грифон объясняет ей: «Потому-то и курс назывался постоянным. Число уроков постоянно уменьшалось… изо дня в день…»

Если в первом случае писатель знакомит читателя с условностью обозначения времени и со сложностью самого этого понятия, то во втором случае читатель сталкивается с тем, что постоянное может быть не постоянным, что оно в известной степени относительно, и в этом «непостоянстве» — его постоянство.

А вот третий пример: знаменитый эпизод с Чеширским Котом, который утверждает, что все — и Алиса и он сам — сумасшедшие. Алиса вежливо спрашивает Кота:

« — Почему вы знаете, что вы сумасшедший?

— Начать с того, — сказал Кот, — что собака не сумасшедшая. Ты согласна с этим?

— Я полагаю, что это так, — ответила Алиса.

— Ну, тогда дальше, — продолжал Кот (обратите внимание, что их разговор не случайно ведется в стиле строго академического рассуждения! — В. В.). — Видишь ли, собака ворчит, когда она сердита, и машет хвостом, когда она довольна. Ну, а я ворчу, когда я доволен, и машу хвостом, когда я сердит. Поэтому я — сумасшедший.

— Я называю это мурлыканьем, а не ворчанием, — возразила Алиса.

— Называй как хочешь, — сказал Кот».

И мы видим, что последнее замечание Алисы никак не опровергает Кота, потому что дело не в названии, а во взаимной связи, в соотносительности явлений. Если собака правильно и разумно выражает свои чувства, то Кот их выражает шиворот-навыворот, неправильно, и, следовательно, он действительно сумасшедший.

Художник знакомит своего маленького читателя с важной и сложной проблемой относительности, но преподносит ее в виде причудливо забавных эпизодов, в шутках и пародиях, которые неизменно имеют серьезную основу.

В сказках Кэролла, по существу, речь идет о законах мышления, чего литература для детей до него не касалась и о чем рассказать смог только этот писатель, соединивший талант сказочника с логикой математика.

Сохранился рассказ о том, что однажды королева Виктория захотела познакомиться со всеми произведениями Льюиса Кэролла, прославленного уже тогда писателя. Каково же было ее удивление, когда ей принесли: «Введение в алгебраическую геометрию», «Геометрическую символистику», «Элементарный трактат о детерминантах».

Так королева Виктория узнала, что знаменитый сказочник одновременно профессор математики оксфордского колледжа.

Это совмещение, казалось бы, столь разных профессий не случайно. Ведь Кэролл действительно стал создателем «новой линии сказочности», а для этого ему было мало обладать даром художника слова: надо было еще быть математиком, и не просто математиком, а ученым-исследователем.

Нет, не случайным оказалось тяготение математика Чарльза Доджсона к сказке и превращение его в писателя Льюиса Кэролла!

Но есть в фантастических повестях Кэролла еще одна сторона — сатирическая. Писатель в сказочных образах отразил и свою эпоху, и свое к ней критическое, а подчас и откровенно осуждающее отношение.

О Льюисе Кэролле было принято говорить, как о художнике добром и улыбчивом, чье остроумие и юмор согрели многие и многие страницы его удивительной книги «Алиса в стране чудес». Однако при этом часто не замечали или не хотели замечать той великолепной сатиры, какую представляет эта сказочная повесть, осмеявшая многие стороны жизни викторианской Англии. И если мы хоть немного знаем историю, то легко убедимся, что писатель осудил в современной ему действительности: консерватизм быта, сословную ограниченность, отчужденность высших кругов от народа, нелепость судопроизводства, косность системы образования.

«Золотой век» викторианской эпохи был для миллионов простых людей веком кровавым и черным, веком страданий и нищеты. Царствование королевы Виктории совпало с развитием капиталистической промышленности, с усилением колониального могущества Англии. В ХІХ веке Великобритания колонизовала Австралию, Новую Зеландию, овладела обширными территориями в Южной Африке, Бирме, вела войну в Китае, завершила захват Индии. Английкие товары наводняют мировой рынок. Англия сказочно богатеет, — и это дало повод буржуазным историкам воспевать «викторианскую эру расцвета», — но богатеет за счет ограбления колоний, с одной стороны, и с другой  — за счет жесточайшей эксплуатации английского рабочего класса. Исследователь творчества Льюиса Кэролла — Ф. Б. Леннон справедливо пишет: «Приговор трех поколений признал, что Алиса с безупречной разумностью странствует в джунглях бессмыслицы, как рассказано в двойном произведении гения — «Алиса в стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье». Однако джунгли бессмыслицы были не чем иным, как повседневной жизнью английской образованной леди или джентльмена в легендарное теперь царствование королевы Виктории… Ведь вокруг элегантной, утонченной жизни леди и джентльменов разливается мутный поток свирепой нищеты. Индустриальная революция прокатилась по Англии в вихре дыма и пара, перемалывая людей, готовя их для долгих часов труда за мизерную плату… Как бы то ни было, пропасть, разделявшая имущих и трудящихся, быстро темнела и углублялась…».

И если мы последуем за маленькой Алисой в ее странствованиях по «стране чудес», то скоро убедимся, что сказочные «джунгли бессмыслицы» имеют прочную историческую почву. Чистыми глазами ребенка Льюис Кэролл заставил нас посмотреть на различные явления современной ему жизни. Эти сказочные «джунгли» не что иное, как сатирическое воплощение реальных уродств викторианской эпохи.

В сказочных повестях Л. Кэролла беспощадно осмеивается чопорная, догматическая, во всем регламентированная жизнь «золотого» викторианского века. Здесь и острая пародия на косную, отсталую систему школьного образования с ее зубрежкой и иссушающими ум учебниками. Мышь, как заведенная, не переводя дыхания, хвастаясь перед Алисой своими познаниями по истории, лопочет: «Вильгельм Завоеватель, получивший благословение папы римского на завоевание Англии, был вскоре завоеван англичанами, которые нуждались в королях, а потом и совсем привыкли к захватам короны и завоеваниям».

Сатирик смеется и над прославлением захватов, и над формулами из учебника истории, зазубренными школьниками. Убийственно замечание одного из слушателей мышиной речи: «Я не понимаю значения и половины этих длинных слов, и, больше того, я не убежден, понимаете ли вы их сами?»

Устами своих героев художник выдвигает ироническое требование: «Говорите по-английски!» Всю эту тарабарщину о захватах и завоеваниях он не соглашается признать за выражение мыслей английского народа.

Льюис Кэролл смеется и над закоснелым бытом викторианской Англии. Вспомним сцену, где рассказывается, что для Шляпочника время остановилось. на шести часах пополудни и поэтому он (таков уж незыблемый обычай: с пяти до шести часов — чай) вместе с Мартовским Зайцем и Орешниковой Соней вынужден не переставая пить этот традиционный чай, лишь пересаживаясь после каждой новой чашки на новое место.

Но как бесцельно передвижение, совершаемое вокруг одного и того же огромного стола, как фантастически нелеп бессмысленный круговорот, в который они втянуты! Ведь они пьют чай не потому, что хотят пить, а потому, что так положено, такова жизнь, где действует сила привычки. И только маленькая Алиса видит уродство того, что освящено традицией.

Подобные, казалось бы, частные детали сказки рисуют конкретный быт и реальные нравы.

В стране чудес, в этих «джунглях бессмыслицы», действуют свои незыблемые и нерушимые законы. Удивительные создания, населяющие сказочную страну, поражают Алису тем, что на все у них имеется готовый ответ, все у них заранее точно определено. Поэтому-то она с возмущением говорит: «Как мне надоело, что все эти создания командуют другими…»

Своей вершины острая социальная сатира Кэролла на викторианскую эпоху достигает в сцене королевского суда. Здесь талант сказочника блещет непревзойденным сарказмом, когда он говорит о «правах гражданина» в «стране чудес».

Художник обличает отсталые, застывшие, зачастую средневековые формы английского судопроизводства. Для того чтобы яснее понять смысл этой сцены, необходимо напомнить, что одним из принципов английского законодательства, даже своеобразной гордостью его, является приверженность к традициям древних законов. Но Кэролл сатирически показывает, что старые законы используются для новых целей и служат им верным прикрытием. Так, когда Король замечает, что Алиса непрерывно растет и что с ней вскоре не так-то легко будет справиться, он быстро провозглашает: «Правило Сорок Второе: Всем лицам больше чем с милю ростом покинуть суд».

И тут завязывается спор между Королем и Алисой. Она возмущенно заявляет: «Это не постоянное правило: вы придумали его только сейчас». Король утверждает, что это «самое старое правило в книге», но Алиса убедительно опровергает Короля: «Тогда оно должно было бы быть Правило Номер Первый!» И читателю ясно, что законы здесь отнюдь не являются чем-то незыблемым. Их «вспоминают» или создают заново, когда это выгодно суду.

Сказочник в своей сатире обличает произвол, царящий в судопроизводстве «страны чудес». Против Валета, обвиняемого в краже кексов, имеется одна улика — письмо, якобы «написанное подсудимым к… кому-то». Суд не останавливают реальные факты: то, что это письмо вообще не адресовано никому, и к тому же оно и не письмо, а стихи, и написаны отнюдь не рукой подсудимого. «И это-то самое подозрительное!» — восклицает Белый Кролик. Хотя Валет клянется, что не писал стихов, Король остается непреклонным: у подсудимого «безусловно был какой-то злой умысел», иначе он «подписался бы своим именем, как подобает всякому честному человеку».

Когда в суде оглашают стихи и выясняется, что они просто глупы и бессмысленны, это никого не смущает. Более тогo, Король говорит: «Это спасает всех нас от излишнего беспокойства, так как мы не будем вынуждены искать в них какого-нибудь смысла!»

В суде свидетелю Шляпочнику, хотя это не имеет никакого отношения к делу, вдруг предъявляют обвинение: почему он не закончил свое чаепитие? И даже спрашивают, когда он начал пить чай. Шляпочник говорит — четырнадцатого марта. Мартовский Заяц говорит, что пятнадцатого, а Орешниковая Соня — что шестнадцатого. Король приказывает присяжным записать все это, и те, записав, быстро складывают эти три цифры и, для того чтобы вынести свое суждение, превращают сумму… в шиллинги и пенсы — то есть приводят к полной бессмыслице. Вот как, оказывается, творится здесь правосудие!

Во время заседания одна морская свинка принялась аплодировать, но ее «попытка» была немедленно «подавлена». Кэролл пишет: «Так как это немного трудное слово, я вам объясню сейчас, как все это было сделано. Они взяли большой парусиновый мешок, отверстие которого завязывалось шнурками, засунули туда свинку вниз головой и затем сели на нее». И, чтобы у читателей не было никаких сомнений по поводу происходящего, автор поясняет устами своей героини. «Я так рада, что увидела, как это делается, — подумала Алиса. — Я так часто читала в газетах в конце судебных отчетов: «Имели место некоторые попытки аплодировать, но, однако, они были немедленно подавлены судебной полицией», но до сих пор я не понимала, что это значит». Теперь Алиса, а вместе с ней и мы знаем, каковы способы судопроизводства в «стране чудес» и каковы права ее граждан.

Об этих правах лучше всего говорит образ Королевы Червей, правящей в сказочном царстве с помощью одной лишь фразы: «Отрубить голову!» Приказ этот она отдает по каждому поводу и без всякого повода. По не всегда его удается осуществить, как это явствует из эпизода с Чеширским Котом, осмелившимся сказать, что ему не нравится Королева.

Кэролл пишет: «Королева знала лишь один способ устранять все затруднения — большие или маленькие.

— Долой ему голову! — крикнула она, даже не оглянувшись.

— Я сам пойду за палачом! — нетерпеливо сказал Король и поспешно ушел». И вдруг… выясняется: привести приговор в исполнение невозможно. Оказывается, Чеширский Кот обладал небывалой особенностью: он умел появляться и исчезать постепенно. Например, он принимается медленно исчезать, начиная с хвоста, до тех пор, пока не остается одна голова, а когда исчезает и она, то остается улыбка… без головы! И вот в тот момент, когда палач хочет приступить к делу, выясняется, что от Кота осталась всего лишь голова. Палач возмущен, он доказывает, что нельзя «отрубить голову, если нет тела, от которого она должна быть отделена: он никогда прежде не делал ничего подобного и не хочет начинать учиться этому в его возрасте».

Но Король непререкаемо вещает: «Всякий, у кого есть голова, может быть обезглавлен, и поэтому нечего болтать чепуху».

Наблюдающая эту сцену Алиса замечает, что все присутствующие выглядят как-то мрачно и испуганно, и это сразу находит себе объяснение в словах Королевы, довод которой еще проще: «Если что-нибудь не будет выполнено в мгновение ока, она казнит присутствующих всех до одного».

Действительно, было от чего помрачнеть!

Страшно бывает подчас в сказочной «стране чудес». Но маленькая Алиса все же смело и храбро совершает свое необычайное путешествие.

В ее образе Льюис Кэролл воплотил лучшие черты простых людей Англии — жизненную стойкость, здравый смысл и подлинное мужество. Недаром художник наделил свою героиню многими положительными качествами. Он сам писал о ней, что Алиса прежде всего любящая и «нежная, как олененок». Она «вежливая со всеми, высокими и низкими, великими и простыми, с королем и гусеницей…» Видите, это очень важно: для нее все равны!

Алиса доверчива — «готова принять самые фантастические возможности с той полной, совершенной верой, какая доступна только мечтателям; и, наконец, любопытна — необычайно пытлива и обладает той острой радостью жизни, какая приходит лишь в счастливые часы детства…»

Нет, маленькую мужественную Алису не запугать ничем. Не боится она ни удивительных существ из «страны чудес», ни страшной Королевы Червей. Алиса храбро путешествует среди фантастических героев повести, удивляясь всем увиденным ею бессмыслицам и нелепостям. И важно, что она отвергает все направленное против гуманности и демократизма, против разума. В этом сказываются не только лучшие черты самой героини, но и английского народа, к которому она принадлежит.

В этой связи заслуживает особого внимания то обстоятельство, что Алисе никто не помогает, как обычно героям многих и многих сказок. Алиса всюду и везде действует самостоятельно, никакие внешние силы — ни другие герои, ни волшебные предметы — не спасают ее: всякий раз она сама, своим умом находит выход из положения, ни на йоту не отступая от своих принципов и линии поведения. Такая самостоятельность Алисы, стойкость ее еще сильнее подчеркивают жизненность характера героини, неразрывность связи сказочного и реальной действительности.

Льюис Кэролл показывает, что маленькая Алиса все растет и растет и вскоре перерастает сказочное царство: оно становится совсем маленьким и ничтожным.

Какая удивительная картина! В ней художник воплотил свою уверенность: все несправедливое, нелепое должно будет уступить место тому, во что с такой непоколебимой убежденностью верит Алиса, — естественному, логическому, разумному.

Вот почему, когда Королева кричит: «Сначала казнь, приговор потом!» — Алиса громко сказала: «Вздор и бессмыслица!..»

«Долой ей голову!» — заорала Королева.

И в ответ Алиса негодующе бросает:

«Что вы все значите! (К этому времени она достигла своего полного роста.) Вы — всего лишь колода карт!»

И читатель верит: теперь, когда герой сказки достиг своего «полного роста», все нелепое, противоречащее справедливости самой жизни рассыплется подобно колоде карт перед Алисой.

И вот закрывается последняя страница книги. Мы застаем Алису на берегу реки. Она проснулась. И мы понимаем, что сон Алисы и ее приключения, несмотря на всю необычайность обстановки, хорошо знакомы читателю. А ну, давайте подумаем, далека ли от Алисы ее «страна чудес»? Под землей ли? И на какой глубине? Уж не в самом ли центре нашей планеты?.. Нет, оказывается, не так далека «страна чудес» от своей героини. Маленькая Алиса по воле сказочника путешествует по своей собственной большой Англии, но так как это происходит во сне, то ей кажется, что все, что она видит, она видит впервые!..

Алиса проснулась. Сон не пройдет для нее даром. Хотя художник, раскрыв перед ней многие нелепости и несообразности жизни, не указал выхода из социальных противоречий эпохи, но все же, открыв Алисе и своему читателю глаза на эти противоречия, он сделал благое дело: герой сказки и читатель возвращаются в реальную действительность обогащенными новыми знаниями и более глубоким пониманием происходящего.

Мы не сомневаемся, что маленькая Алиса нежно любит свою большую Англию, но в ее любви теперь уже должен зазвучать голос нового чувства, новой мечты — видеть родину лучшей, освобождающейся от всего того, что так поразило Алису в «стране чудес».

В. Важдаев 

се страньше и страньше! — вскричала Алиса. (Она была так удивлена, что на мгновение совсем забыла, как правильно говорить по-английски.) — Теперь я удлиняюсь, как огромнейший телескоп, который когда-либо был на свете! Прощайте, ноги! (Потому что, когда она посмотрела вниз на свои ноги, они, казалось, почти исчезли — так они удалились.) О мои бедные маленькие ножки! Хотела бы я знать, дорогие, кто станет теперь надевать на вас чулки и башмаки? Я уверена, что мне это не удастся. Я сейчас слишком далеко, чтобы заботиться о вас: вы должны справляться сами как сумеете…

«Но необходимо быть доброй к ним, — подумала Алиса, — иначе, пожалуй, они не захотят пойти туда, куда мне нужно. Позвольте: каждый Новый год я буду дарить им новую пару башмаков!» 

И она начала строить планы, как все это будет. «Их придется отправлять с посыльным, — думала она. — И как получится забавно: посылать подарки своим собственным ногам! И как странно будет выглядеть адрес:

Алисиной Правой Ноге, Эсквайру, Коврик близ Каминной Решетки

— Ну что за чепуху я говорю!

В это мгновение она ударилась головой о потолок зала: она была уже больше девяти футов в высоту. И вот она наконец взяла золотой ключик и поспешила к двери в сад.

Бедная Алиса! Все, что она могла сделать, — это, лежа на боку, смотреть одним глазом через раскрытую дверь в сад. Но пытаться проникнуть туда было еще более безнадежно, чем прежде. Она села и снова принялась громко плакать.

— Тебе должно быть стыдно! — сказала Алиса. — Такая большая девочка, как ты (она с полным правом могла говорить это!), и так вопить! Замолчи сейчас же, я тебе приказываю!

Но она продолжала плакать, проливая ведра слез, до тех пор, пока вокруг нее не образовалось большое озеро, около четырех дюймов глубины, достигшее половины зала.

Спустя некоторое время она услышала легкий топот ног в отдалении и поспешно вытерла глаза, чтобы видеть, кто это приближается. То был Белый Кролик, который возвращался назад, блестяще одетый, с парой белых лайковых перчаток в одной руке и большим веером в другой. Он мчался вдоль зала рысью, страшно торопясь и бормоча на бегу:

— О Герцогиня, Герцогиня! О! Она придет в неистовство, если я заставлю ее ждать!

Алиса была в таком отчаянии, что готова была просить помощи у кого угодно, поэтому, когда Кролик поравнялся с ней, она начала тихим, робким голосом:

— Прошу вас, сэр…

Кролик сильно вздрогнул, уронил белые лайковые перчатки и веер и умчался прочь в темноту так быстро, как только мог.

Алиса подняла веер и перчатки и, потому что в зале было очень жарко, принялась обмахиваться веером, при этом говоря без остановки:

— Ну и ну! Как все сегодня странно, а вчера все шло совсем как всегда. Интересно: изменилась ли я за ночь? Позвольте мне подумать: была ли я той же самой, когда встала утром? Я как будто припоминаю, что чувствовала себя немного иной. Но если я — не я, то, спрашивается, кто же я такая вообще? Ах, это величайшая из головоломок!

И она принялась мысленно перебирать всех знакомых детей одного с ней возраста, чтобы узнать, не превратилась ли она в кого-нибудь из них.

— Я уверена, что я не Ада, — сказала она, — так как ее волосы падают такими длинными завитками, а мои совсем не завиваются. И я уверена, что не могу быть Мабэль, потому что я знаю множество вещей, а она… О! Она знает так мало! Кроме того, она — это она, а я — это я. О! Как это все запутано! Посмотрим, знаю ли я все то, что знала прежде. Позвольте: четырежды пять — двенадцать, и четырежды шесть — тринадцать, и четырежды семь… О! Я никогда не дойду до двадцати этим способом! Впрочем, таблица умножения еще ничего не значит. Попробуем географию. Лондон — столица Парижа, и Париж — столица Рима, а Рим… Нет, это все неправильно, я уверена. Я, должно быть, все-таки превратилась в Мабэль! Я попробую прочитать наизусть: «Там, где веселая пчела…» 

Она сложила ладони на переднике, как будто отвечая урок, и начала повторять стихи, но ее голос звучал хрипло и странно и слова получались совсем не те, какими они должны были быть:

Там, где лениво плещет Нил Среди седых песков, Веселый, юный крокодил Плывет меж тростников. Он режет звонкую струю, Хвостом блестящим бьет, На золотую чешую Дождем он воду льет. Раскрыл, смеясь, зубастый рот (Вы сделать так смогли б?) И нежным голосом зовет Туда проворных рыб.

— Я уверена, что слова совсем не те! — вскричала бедная Алиса, и ее глаза снова наполнились слезами, когда она попробовала продолжать. — Безусловно я — Мабэль после всего этого. И я должна жить в ее противном доме, где такие скучные люди. И я должна учить так много уроков. Нет, я еще поразмыслю над этим! Если я Мабэль, я лучше останусь здесь. Напрасно они будут совать головы в колодец и звать: «Выйди к нам, дорогая!» Я только посмотрю вверх и спрошу «Кто я такая теперь? Прежде всего скажите мне это». И потом, если мне понравится быть тем, кем они меня назовут, я выйду; если же нет, я останусь здесь до тех пор, пока я являюсь еще кем-то другим… Но, о rope! — закричала Алиса, обливаясь снова потоком слез. — Я сейчас хотела бы, чтобы они действительно сунули головы в колодец. Мне очень надоело быть совсем одной здесь…

Сказав это, она посмотрела на свои руки и с удивлением увидела, что, пока говорила, она надела на одну из них маленькую белую лайковую перчатку Кролика. «Как я могла сделать это? — подумала она. — Я, должно быть, снова стала маленькой». Она поднялась и подошла к столу, чтобы с его помощью измерить себя, и нашла, что приблизительно она была теперь около двух футов высоты и продолжала стремительно уменьшаться. Она очень скоро догадалась, что причиной всему был веер, который она держала, и поспешно бросила его как раз вовремя, чтобы не исчезнуть совсем.

— Я едва спаслась! — воскликнула Алиса, сильно испуганная неожиданной переменой, но очень довольная тем, что она все еще существует. — Ну, теперь в сад!

И она побежала изо всех сил обратно к низенькой двери. Но — увы! Дверца была снова заперта, и золотой ключик лежал на стеклянном столе, как прежде. «Дело даже хуже, чем прежде, — подумала девочка: — я никогда раньше не была такой маленькой, как сейчас, никогда! И я заявляю, что это очень, очень плохо!»

Вдруг ее нога поскользнулась, и в следующий момент — шлеп! — Алиса очутилась по самый подбородок в соленой воде. Ее первой мыслью было, что она каким-то образом упала в море.

— Но если так, то я могу возвратиться по железной дороге, — сказала она себе. (Алиса только однажды в жизни побывала на морском побережье и пришла к заключению, что, где бы вы ни были на английском берегу, вы всюду встретите в море множество кабинок для раздевания, а за ними детей, роющих песок деревянными лопатками, затем ряд меблированных домов и еще дальше — железнодорожную станцию.) Однако она скоро поняла, что находится в озере слез, которое наплакала, когда была девяти футов ростом.

— Жаль, что я так ревела! — сказала Алиса, плавая вдоль и поперек озера и пытаясь из него выбраться. — Теперь я должна быть наказана, утонув в своих собственных слезах! Конечно, это будет очень странная вещь. Но сегодня все странно.

Тут она услышала, будто кто-то плещется совсем недалеко от нее, и подплыла ближе. чтобы рассмотреть, что там такое. Сначала она подумала, что это, может быть, морж или гиппопотам, по затем вспомнила, как она теперь мала, и вскоре разглядела, что это только Мышь, которая, подобно ей самой, поскользнувшись, упала в озеро.

«Есть ли какой-нибудь смысл, — размышляла Алиса, — заговорить с этой Мышью? Но здесь все так необычно, и я почти убеждена, что она умеет говорить. Во всяком случае, нетрудно попробовать». И она начала:

— О Мышь! Знаете ли вы выход из озера? Я очень устала, плавая в нем, о Мышь! (Алиса думала, что это самый правильный способ разговаривать с Мышью: она никогда прежде не делала ничего похожего, но вспомнила то, что читала в латинской грамматике своего брата: «Мышь — мыши — мышью — о мышь!»)

Мышь смотрела на нее несколько вопросительно и, казалось, подмигивала ей одним из своих маленьких глаз, но ничего не отвечала.

«Может быть, она не понимает по-английски, — подумала Алиса. — Я предполагаю, это французская Мышь, которая прибыла еще с Вильгельмом Завоевателем». (Так как при всех ее познаниях в истории Алиса не очень ясно представляла себе как много лет назад это случилось.) — Итак, она вновь начала по-французски:

— Уэ ма ша? (Где моя кошка?) — что было первым предложением в ее французском учебнике.

Мышь неожиданно сделала скачок из воды и, казалось, затрепетала от ужаса.

— О, прошу прощенья! — поспешно поправилась Алиса, опечаленная тем, что оскорбила чувства бедного животного. — Я совершенно забыла, что вы не любите кошек.

— Не люблю кошек! — вскричала Мышь пронзительным, страстным голосом. — А ты любила бы кошек, если бы ты была мною?

— Ну, возможно, нет, — сказала Алиса примирительным тоном. — Не сердитесь на это! И все-таки жаль, что я не могу показать вам нашу кошку Дину: я думаю, вы полюбили бы кошек, если бы только могли ее увидеть. Она такое милое, тихое существо, — обращаясь наполовину к самой себе, продолжала Алиса, лениво плавая в озере. — И она так заботливо чистится у огня. И лижет свои лапки, и моет мордочку… И она такая нежная и аккуратная, когда ее кормишь… И она так замечательно ловит мышей!.. О, простите меня! — воскликнула Алиса снова, так как Мышь вся ощетинилась, и она ясно почувствовала, что Мышь на этот раз окончательно разгневана. — Мы не будем больше говорить о ней, если вы этого не желаете.

— Мы не будем говорить, в самом деле! — вскричала Мышь, которая вся дрожала вплоть до кончика хвоста. — Как будто бы я хотела говорить об этом! Мы, мыши, всегда ненавидим кошек: омерзительные, низкие, пошлые существа! Я не хочу слышать этого слова!

— Я не буду больше, — сказала Алиса, сильно затрудняясь найти другой предмет разговора. — Любите ли… любите ли вы… собак?

Мышь не ответила, и Алиса горячо продолжала:

— Есть такая милая, замечательная собачка, совсем недалеко от нашего дома… Маленький терьер с блестящими глазами, знаете ли… с… о! такой длинной, кудрявой каштановой шерстью! И он хватает все, что вы бросаете ему, и становится на задние лапки, и просит обедать, и чего только он не умеет делать! Не могу вспомнить и половины всего. Знаете ли, он принадлежит фермеру, и хозяин говорит, что он очень полезен и стоит сто фунтов! Фермер говорит, что терьер истребляет всех крыс и… о дорогая! — вскричала Алиса огорченным тоном. — Мне очень жаль, я снова вас рассердила! — так как Мышь поплыла прочь от нее с быстротой, на какую только была способна, по пути производя в озере настоящее волнение.

Тогда Алиса ласково позвала Мышь:

— Дорогая Мышь! Вернитесь обратно, и мы больше не будем говорить ни о кошках, ни о собаках, если они вам не нравятся.

Когда Мышь услышала это, она повернулась и медленно поплыла назад к Алисе; ее мордочка была совершенно белая («От гнева», — подумала Алиса.) Мышь произнесла глухим, дрожащим голосом:

— Выйдем на берег, и тогда я расскажу тебе свою историю, всю до конца, и ты поймешь, почему я ненавижу кошек и собак.

Было самое время выбираться из воды: озеро буквально кишело птицами и зверьками, которые упали туда. Там были Утка, и Дронт, и попугай Лори, и Орленок, и множество других странных созданий. С Алисой во главе вся компания поплыла к берегу.

 омпания, собравшаяся на берегу, выглядела очень причудливо: птицы с крыльями, волочащимися по земле, зверьки со слипшимся мехом, и все они — насквозь мокрые, злые, недовольные.

Первый вопрос, конечно, был, как высушиться; они держали совет об этом, и через несколько минут Алисе уже казалось совершенно естественным, что она запросто беседует с ними, как будто она их знала всю жизнь. В самом деле, у нее был длинный спор с Лори, который в конце концов надулся и только нашелся сказать:

— Я старше тебя и должен знать лучше!

Этим Алиса не могла удовлетвориться, не представляя, сколько же ему лет, и, так как Лори решительно отказался назвать свой возраст, на том разговор и закончился.

Наконец Мышь, которая, видимо, была среди них самой почтенной особой, возгласила:

— Садитесь и слушайте меня! Я очень скоро сделаю вас достаточно сухими.

Они уселись все сразу в большой круг, с Мышью посредине. Алиса не спускала с нее глаз, так как она была вполне уверена, что получит основательную простуду, если немедленно не высохнет.

— Гм! — сказала с важным видом Мышь. — Готовы ли вы? Это самая сухая вещь, которую я только знаю. Помолчите, прошу вас! Вильгельм Завоеватель, получивший благословение папы римского на завоевание Англии, был вскоре завоеван англичанами, которые нуждались в королях, а потом и совсем привыкли к захватам короны и завоеваниям. Эдвин и Моркар, графы Мерсин и Нортумбрии…

— Уф! — произнес Лори дрожа.

— Прошу прощенья! — неодобрительно взглянув на него, но очень вежливо возразила Мышь. — Вы что-то сказали?..

— Я молчу! — поспешно ответил Лори.

— Мне показалось, что вы сказали, — заметила Мышь. — Я продолжаю. Эдвин и Моркар, графы Мерсии и Нортумбрии, стали на его сторону, и даже Стиганд, патриотический архиепископ Кентерберийский, нашел это весьма разумным…

— Нашел что? — спросила Утка.

— Нашел это! — очень сердито ответила Мышь. — Вы, конечно, знаете, что значит. «это»?

— Я знаю достаточно хорошо, что такое «это», когда я нахожу что-нибудь, — сказала Утка. — Это — обыкновенно лягушка или червяк. Вопрос в том, что же именно нашел архиепископ?

Мышь не обратила внимания на ее вопрос, но торопливо продолжала:

— …Нашел разумным отправиться вместе с Эдгаром Ателингом навстречу Вильгельму и предложить ему корону. Поведение Вильгельма сначала было скромным. Но наглость его норманнов… Как ты чувствуешь себя теперь, моя дорогая? — неожиданно обратилась она к Алисе.

— Так же сыро, как прежде, — ответила Алиса меланхолическим тоном. — Это, кажется, меня совсем не сушит.

— В таком случае, — важно произнес Дронт, вставая на ноги, — я вношу предложение прервать собрание для немедленного принятия более энергичных мероприятий…

— Говорите по-английски! — сказал Орленок. — Я не понимаю значения и половины этих длинных слов, и, больше того, я не убежден, понимаете ли вы их сами.

И Орленок нагнул голову, чтобы скрыть усмешку; некоторые птицы громко захихикали.

— Я хочу сказать, — продолжал Дронт обиженно: — лучше всего, чтобы нам высушиться, были бы Избирательные Скачки.

— Что такое Избирательные Скачки? — спросила Алиса. Ей не очень уж хотелось это знать, но Дронт остановился, как будто ожидая, что кто-нибудь еще заговорит. Но никто ничего не говорил.

— Ну, — сказал Дронт, — наилучший способ объяснить — это сделать!

Так как вы, может быть, попробуете повторить когда-нибудь в зимний день подобную штуку, я хочу рассказать вам, как Дронт справился с ней.

Сначала он обозначил беговую дорожку в форме чего-то вроде круга («Точная форма не имеет значения», — сказал он), и затем вся компания была размещена там и сям вдоль дорожки. Тут не было «раз, два, три — и вперед!» Каждый начинал бежать когда хотел и останавливался тоже когда хотел. Таким образом, узнать, окончены ли скачки, было нелегко. Однако, когда компания пробежала с полчаса или около этого и все снова стали совершенно сухими, Дронт неожиданно скомандовал:

— Скачки закончены!

И зверьки и птицы окружили его, тяжело дыша и спрашивая: «Но кто же выиграл?»

На этот вопрос Дронт не мог ответить без серьезного размышления и долго стоял, приставив палец ко лбу (поза, в которой вы обыкновенно видите Шекспира на его изображениях), в то время как остальные молча ждали. Наконец Дронт сказал:

— Каждый выиграл, и все должны получить призы.

— Но кто раздаст призы? — спросил хор голосов.

— Ну, она, конечно, — ответил Дронт, указывая на Алису.

И все столпились вокруг нее, беспорядочно крича:

— Призы! Призы!

Алиса не знала, что ей делать. В отчаянии она сунула руку в карман и вынула оттуда коробку леденцов (к счастью, соленая вода не проникла в нее). Она раздала каждому как раз по одной конфете.

— Но, знаете ли, она и сама должна получить приз, — сказала Мышь.

— Конечно, — ответил Дронт очень веско. — Что еще у тебя в карманах? — продолжал он, обращаясь к Алисе.

— Только наперсток, — печально сказала Алиса.

— Дай его сюда, — потребовал Дронт.

Все опять собрались вокруг нее, и Дронт важно вручил ей наперсток со словами:

— Мы просим тебя принять этот изящный наперсток…

И, когда он закончил свою краткую речь, компания одобрительно закричала.

Алиса подумала про себя, что происходящее просто нелепо, но птицы и зверьки смотрели настолько серьезно, что она не осмелилась засмеяться. Так как она не могла придумать, что же ей сказать в ответ, то скромно поклонилась и взяла наперсток, стараясь выглядеть как можно торжественнее.

В следующую минуту все занялись леденцами. Это вызвало некоторый шум и смятение, потому что большие птицы жаловались, что своих конфет они даже «не попробовали», а маленькие птицы подавились, и их пришлось хлопать по спине. Наконец с конфетами было покончено, и все снова сели в круг и попросили Мышь рассказать еще что-нибудь.

— Вы обещали продолжить вашу историю до конца, — обратилась Алиса к Мыши, — и рассказать, почему вы ненавидите «К» и «С», — неуверенно добавила она шепотом, боясь, что Мышь снова обидится.

— Я расскажу. Но только продолжение мое очень длинное и печальное, — сказала Мышь, повернувшись к Алисе и вздыхая.

— Это длинное продолжение, несомненно, — заметила Алиса, глядя с удивлением вниз, на мышиный хвост. — Но почему вы называете его печальным? — И она ломала голову над этой задачей, пока Мышь говорила о себе, так что смысл всей ее истории представлялся Алисе чем-то вроде следующего:

— Ты невнимательна! — строго сказала Алисе Мышь. — О чем ты думаешь?

— Простите, — ответила Алиса очень скромно. — Вы дошли до пятого изгиба^{1}, я полагаю.

— Ты судишь обо всем вкривь и вкось! — раздраженно вскричала Мышь. — Еще никто меня так не конфузил…

— Узел! — не расслышав как следует, прервала ее Алиса. Всегда готовая принести посильную пользу, она заботливо осмотрела Мышь: — О, позвольте мне помочь вам развязать его!

— Я ни в чем подобном не нуждаюсь, — сказала Мышь, вставая и уходя прочь. — Ты оскорбляешь меня, говоря такой вздор.

— Я не хотела этого! — извинилась бедная Алиса. — Вы, знаете ли, так легко обижаетесь!

Но Мышь только зарычала в ответ.

— Пожалуйста, вернитесь назад и закончите вашу историю! — звала ее вслед Алиса.

Все хором присоединились:

— Да, пожалуйста, закончите!

Однако Мышь отрицательно затрясла головой и лишь пошла немного быстрее.

— Как жаль, что ее нельзя остановить! — вздохнул Лори, когда она уже скрылась из виду.

А старый Краб воспользовался случаем, сказав дочери:

— Ах, моя дорогая! Пусть это будет для тебя уроком — всегда владей собой!

— Помолчи, Пa! — ответила дочь немного резко. — Ты способен вывести из терпения даже устрицу!

— Если бы здесь была наша Дина, я знала бы, что делать! — сказала Алиса громко, не обращаясь ни к кому в частности. — Она быстро бы притащила ее назад!

— Кто это такая Дина, если я могу осмелиться задать вопрос? — спросил Лори.

Алиса охотно ответила — она всегда была готова говорить о своей любимице:

— Дина — наша кошка. Она так здорово ловит мышей, вы не можете себе представить… и… о, я хотела бы, чтобы вы видели, как она гоняется за птицами! Ну, она съедает маленькую птичку в один миг.

Эта речь вызвала чрезвычайное волнение среди всей компании. Некоторые птицы немедленно пустились в бегство. Старая Сорока начала тщательно закутываться, говоря:

— Я непременно должна идти домой: ночной воздух вреден для моего горла.

Канарейка позвала своих детей дрожащим голосом:

— Идемте, мои дорогие! Сейчас очень поздно, и вы должны быть в постели.

Под разными предлогами все разбежались, и скоро Алиса осталась одна.

— Я очень жалею, что вспомнила Дину! — сказала она печально. — Никто, кажется, ее не любит здесь, внизу, и все же я уверена, что она — лучшая кошка в мире! О, моя дорогая Дина! Увижу ли я тебя еще когда-нибудь! — И бедная Алиса начала опять плакать, так как почувствовала себя очень одинокой и совсем упала духом.

Вскоре она, однако, снова услышала вдалеке слабый топот лапок и нетерпеливо стала вглядываться в темноту, все еще надеясь, что это Мышь переменила решение и возвращается, чтобы закончить свой рассказ.

то был Белый Кролик. Оп медленно бежал назад и внимательно осматривал все по пути, словно что-то потерял. Алиса слышала, как он бормотал про себя:

— Герцогиня! Герцогиня. О мои дорогие лапки! О моя шкурка и усы! Она прикажет меня казнить. Это так же верно, как то, что хорьки — это хорьки! Где я мог уронить их, пе понимаю!

Алиса сразу же догадалась, что он ищет веер и пару белых лайковых перчаток, и очень добросердечно стала искать их вокруг. Но их нигде не было видно — все, казалось, изменилось с того момента, когда она плавала в озере, и большой зал со стеклянным столом и маленькой дверцей бесследно исчез.

Вскоре Кролик заметил Алису, которая старательно искала потерянные им вещи, и окликнул ее сердитым голосом:

— Эй, Мэри Анна, что ты здесь делаешь? Немедленно беги домой и захвати мне нару перчаток и веер! Ну, быстрее!

Алиса так испугалась, что тотчас побежала, куда указал Кролик, и не пробуя объяснить ему, что он ошибся.

— Он принял меня за свою горничную, — сказала она себе, убегая. — Как удивился бы он, если бы увидел, кто я на самом деле! Но лучше я принесу ему веер и перчатки, если, разумеется, смогу найти их.

Едва Алиса произнесла это, как очутилась вблизи чистенького маленького дома с блестящей медной дощечкой на дверях, на которой было выгравировано: «Б. КРОЛИК». Она вошла в дом, не постучав, и взбежала по лестнице, очень боясь, что встретит настоящую Мэри Анну и будет прогнана из дома, прежде чем сумеет найти веер и перчатки.

— Как странно, — сказала себе Алиса, — быть на посылках у Белого Кролика! Я полагаю, что скоро стану служить на побегушках у Дины.

И она принялась воображать, как это будет: «Мисс Алиса! Иди сейчас же сюда: мы отправляемся гулять!» — «Сию минуту, няня! Я должна посторожить мышиную норку, чтобы мышь не убежала, пока вернется Дина»… — Только я не думаю, — продолжала Алиса, — что Дину оставят в доме, если она начнет так командовать людьми, как Белый Кролик.

Между тем она вошла в аккуратную небольшую комнату со столом у окна, и на столе (как она и надеялась) лежали веер и две или три пары крошечных белых лайковых перчаток. Она только собралась покинуть комнату, как ее взгляд упал на маленькую бутылку, которая стояла возле зеркала. Теперь на ней не было бумажки со словами: «ВЫПЕЙ МЕНЯ». Но, несмотря на это, Алиса откупорила ее и поднесла к губам.

— Я знаю, всякий раз, когда я что-нибудь ем или пью, случаются интересные вещи. Итак, посмотрим, что мне даст эта бутылка. Я думаю, она снова сделает меня большой: мне очень надоело быть таким крошечным существом!

Это и произошло на самом деле и притом гораздо раньше, чем она ожидала: она не выпила и половины бутылки, как почувствовала, что ее голова коснулась потолка, и Алисе пришлось согнуть шею, чтобы не сломать ее. Она поспешно поставила бутылку на место, говоря себе:

— Этого вполне хватит! Надеюсь, что я не буду больше расти. Я и сейчас не могу выйти в дверь. Очень жаль, что я выпила так много.

Увы! Жалеть было поздно. Она продолжала расти и расти и очень скоро должна была опуститься на колени на пол; в следующую минуту этого оказалось недостаточно. Тогда она попыталась лечь, упираясь локтем одной руки в дверь и другой рукой охватив голову. Однако она все еще продолжала расти и наконец была принуждена высунуть одну руку в окно, а одну ногу протянуть вверх по каминной трубе. При этом она сказала себе:

— Что бы дальше ни случилось, я ничего уже не могу сделать! Что со мной произойдет теперь?

К счастью для Алисы, маленькая магическая бутылка произвела полностью свое действие, и Алиса больше не росла. Однако ей по-прежнему было тесно и неудобно, и так как казалось совершенно невозможным выйти из комнаты, нет ничего удивительного, что она почувствовала себя очень несчастной. «Гораздо спокойнее было дома, — размышляла бедная Алиса. — Там никто постоянно не рос и не уменьшался и не получал приказании от мышей и кроликов! Я почти жалею, что отправилась вниз по кроличьей норе, — и все же какой это изумительный образ жизни! Я хотела бы знать, что могло приключиться со мной? Читая волшебные сказки, я воображала, что все там выдумано, а теперь я сама — главное лицо одной из них! Обо мне нужно было бы написать книгу… право, нужно было бы. Когда я вырасту, я непременно напишу ее. Но я уже выросла большая, — добавила она печально. — По крайней мере, здесь нет места, чтобы мне расти еще больше».

«Но, в таком случае, — подумала Алиса, — неужели я никогда не сделаюсь старше, чем теперь? Это было бы, с одной стороны, хорошо — никогда не стать старухой, по с другой — постоянно учить уроки! Ах, мне совсем не нравится это!»

«О глупая Алиса! — возразила она себе. — Разве можно здесь учить уроки? Тут с трудом хватает места для тебя и совсем нет места для учебников!»

И она продолжала так размышлять, касаясь то одной стороны вопроса, то другой и основательно рассматривая его в целом. Но спустя несколько минут снаружи раздался чей-то голос, и она прислушалась.

— Мэри Анна! Мэри Aннa! — звал голос. — Подай мне сейчас же мои перчатки!

Затем на лестнице послышался легкий топот лапок. Алиса знала: это бежит Кролик посмотреть, что она там делает, и задрожала так сильно, что пошатнула дом. Алиса совсем забыла, что она теперь в тысячу раз больше, чем Кролик, и нет никаких оснований его бояться.

Кролик тем временем был уже у двери и попытался открыть ее. Но так как она отворялась внутрь и локоть Алисы был плотно прижат к двери, то его попытка потерпела неудачу. Алиса услышала, как он пробормотал про себя:

— Тогда я обойду кругом и влезу в окно!

«Этого ты не сделаешь!» — подумала Алиса и, подождав до тех пор, пока ей показалось, что она слышит шаги Кролика под самым окном, неожиданно протянула руку и схватила воздух. Алиса никого не поймала, но услышала слабый вскрик, шум падения и звон разлетевшегося в куски стекла.

Она решила, что, очень вероятно, Кролик упал на парниковую раму или на что-нибудь в этом роде.

Вслед за тем послышался сердитый голос Кролика:

— Пат! Пат! Где ты?

В ответ раздался голос, которого она до сих пор не слышала:

— Будьте уверены, я здесь! Окапываю яблони, ваша честь!

— «Окапываю яблони», в самом деле! — сказал раздраженно Кролик. — Иди сюда и помоги мне выбраться из этого! (Звон еще большегo числа разбившихся стекол.) Теперь скажи мне, Пат, что там, в окне?

— Вот те на! Это рука, ваша честь! (Он произнес: «р-р-ука».)

— «Рука»! Ах ты гусь! Кто же видел когда-нибудь руку такой величины? Ведь она все окно заполняет.

— Верно, заполняет, ваша честь, и все-таки это рука.

— Ну, ей, во всяком случае, нечего там делать: отправляйся и убери ее прочь!

После этого наступило продолжительное молчание, и Алиса время от времени только и могла расслышать шепот вроде следующего: «Будьте уверены, не нравится мне эта история, ваша честь, совсем не нравится!» — «Делай, что я тебе приказываю, трус!» В конце концов она снова протянула руку и снова схватила лишь воздух. Теперь было слышно уже два слабых вскрика и еще сильнее, чем в первый раз, зазвенели бьющиеся стекла. «Сколько же должно быть здесь парниковых рам! — подумала Алиса. — Интересно, что они теперь будут делать! Что касается их намерения вытащить меня из окна, я только того и хотела бы! Я-то уж во всяком случае не желаю оставаться здесь дольше!»

Она подождала некоторое время, но больше ничего не было слышно. Наконец раздался стук колес маленькой тележки и звук довольно многочисленных голосов, говоривших одно-временно. Она уловила отдельные слова: «Где другая лестница?» — «Я-то принес только одну! Другая у Билля». — «Билль! Тащи ее сюда, парень!» — «Сюда! Приставьте их к этому углу!» — «Нет, сначала свяжите их вместе — они едва могут дойти до половины стены». — «О, достаточно и так. Не нужно особенно стараться». — «Сюда, Билль. Хватай веревку!» — «Выдержит ли крыша?» — «Помните, что одна черепица шатается!» — «О, она летит вниз! Прячьте головы!» (Громкий треск.) — «А ну, кто это сделал?» — «Это Билль, я думаю». — «Кто спустится вниз по дымоходу?» — «Ну, только не я! Вы спуститесь!» — «Это мне тоже не очень нравится! Я не полезу туда! Билль должен спуститься по трубе!» — «Эй, Билль! Хозяин говорит, чтобы ты лез в трубу!»

— О! Значит, это Билль должен лезть в трубу, — сказала себе Алиса. — Ну, они, кажется, всё решительно валят на Билля! Я ни за что не хотела бы быть на месте Билля: камин очень узок, это верно. Но, думается, я все же могу дать небольшой пинок Биллю!

Алиса оттянула ногу как только могла далеко вниз, по трубе, и стала ждать, пока не услышала, как маленькое животное (она не могла сообразить, что именно это было) скребется и карабкается совсем близко над ней в дымоходе. Затем со словами: «Это Билль», она дала быстрый пинок и стала ждать, что случится дальше.

Первое, что она услышала, был общий хор: «Вот летит Билль!» Потом голос одного Кролика: «Держите его, вы, что у изгороди!» Последовало молчание, и затем снова взрыв голосов: «Подымите ему голову!» — «Теперь брэнди». — «Не трясите его». — «Как ты чувствуешь себя, старина? Что с тобой случилось? Расскажи нам подробно об этом!»

Наконец раздался слабый пискливый голосок («Это Билль», — решила Алиса): «Я и сам хорошенько не знаю… Больше не надо, благодарю вас… Мне лучше теперь… Но я слишком взволнован, чтобы рассказать вам… Что-то вроде пружинного чертика выскочило передо мной, и я взвился в небо, как ракета! Вот все, что я знаю». — «Именно так: ты полетел, старина!» — послышались многочисленные восклицания. «Мы должны сжечь дом дотла», — произнес голос Кролика.

Тогда Алиса крикнула изо всей силы:

— Если вы сделаете это, я выпущу на вас Дину! Вслед за тем неожиданно наступило мертвое молчание, и Алиса подумала про себя: «Любопытно, что они хотят делать дальше? Если у них сохранилась хоть капля рассудка, они разберут крышу». Через минуту или две движение вокруг дома снова возобновилось, и Алиса услышала, как Кролик сказал:

— Для начала хватит одной полной тачки!

«Тачки чего?» — подумала Алиса. Но она недолго находилась в недоумении: в ту же секунду град маленьких камешков застучал в окно и некоторые из них попали ей в лицо.

«Я должна прекратить это», — сказала она себе и крикнула:

— Лучше перестаньте! — что снова вызвало мертвую тишину.

Алиса с некоторым изумлением заметила, что все камешки, как только они падали на пол, превращались в маленькие пирожки, и ей пришла блестящая мысль. «Если я съем один из этих пирожков, — подумала она, — наверно, произойдет некоторое изменение в моем росте, и так как невозможно меня сделать больше, то он должен меня сделать меньше, я полагаю».

Тут она проглотила один из пирожков и с радостью заметила, что немедленно начала уменьшаться. Как только она стала достаточно маленькой, чтобы пройти в дверь, она выбежала из дома и увидела целую толпу зверьков и птиц, ожидающих снаружи. Бедная маленькая Ящерица-Билль был в середине. Его поддерживали две морские свинки, которые время от времени поили его чем-то из бутылки. Все они бросились к Алисе, лишь только она появилась. Но она побежала со всей быстротой, на какую только была способна, и скоро оказалась в безопасности в густом лесу.

— Первое, что я должна сделать, — говорила себе Алиса, бродя по лесу, — это достигнуть своего обычного роста, и второе — найти дорогу в чудесный сад. Вот самый лучший план, я думаю!

Это был, несомненно, превосходный план, очень ясно и просто составленный. Была только одна трудность: Алиса не имела ни малейшего представления, как его выполнить.

Когда она боязливо вглядывалась в лесную чащу, слабый отрывистый лай над самой головой заставил ее поспешно посмотреть вверх. На нее сверху вниз глядел большими круглыми глазами огромный щепок и беспомощно протягивал то одну, то другую лапу, стараясь коснуться ее.

— Бедняжка! — сказала Алиса льстивым голосом и даже попробовала посвистать ему. Но в то же время она ужасно испугалась при мысли, что, может быть, он голоден и, чего доброго, съест ее, несмотря на всю ее лесть.

Не думая о том, что она делает, Алиса сломала ветку и протянула ее щенку.

Тут щенок прыгнул в воздух сразу всеми четырьмя лапами, бросился к ветке, радостно завизжав, и даже сделал вид, что терзает ее. Алиса, чтобы не быть опрокинутой, спряталась от него за высокий куст чертополоха. Едва она выглянула из-за куста с другой стороны, как щенок снова набросился на ветку и второпях, пытаясь ее схватить, перекувырнулся через голову. Алиса, подумав, что это похоже на игру с ломовой лошадью, и боясь каждую секунду, что будет растоптана щенком, снова обежала вокруг чертополоха. Тогда щенок произвел ряд быстрых атак на ветку, каждый раз немного выскакивая вперед и очень далеко отбегая назад. При этом он хрипло лаял. Наконец он уселся на довольно значительном расстоянии от Алисы, тяжело дыша, с высунутым языком и полузакрытыми большими глазами.

Момент показался Алисе удобным для бегства. Она помчалась со всех ног и бежала до тех пор,пока окончательно не выбилась из сил и не задохнулась, и пока лай щенка постепенно не затих в отдалении.

— И, однако, какой это был милый щенок! — сказала Алиса, прислоняясь к лютику, чтобы отдохнуть, и обмахиваясь одним из его листьев. — Мне очень хотелось бы научить его разным фокусам, если бы… если бы только я была подходящего роста для этого! О! Я почти совсем забыла, что мне надо снова вырасти. Подумаем, как это можно сделать? Я полагаю, что мне нужно съесть или выпить что-нибудь. Но вот трудный вопрос — что же именно?

Действительно, это было серьезным вопросом — что именно? Алиса обвела глазами цветы и траву вокруг, но не могла найти ничего, что можно было бы съесть или выпить.

Поблизости поднимался огромный мухомор, почти такой же высоты, как она сама. Когда она осмотрела его снизу и с боков, ей пришло в голову, что нелишним будет заглянуть и на его верхушку.

Алиса встала на цыпочки и внимательно оглядела шляпку мухомора. В ту же минуту она увидела большую голубую Гусеницу, которая сидела со скрещенными руками на верхушке гриба и спокойно сосала длинный чубук кальяна, не обращая ни малейшего внимания на нее и вообще ни на что другое.

усеница и Алиса некоторое время молча смотрели друг на друга. Наконец Гусеница вынула изо рта чубук кальяна и обратилась к ней вялым, сонным голосом.

— Кто ты такая? — сказала Гусеница. Это едва ли было ободряющим началом для разговора. Алиса ответила с некоторой робостью:

— Именно в настоящий момент я… я и сама не знаю, сэр… Самое большее, я знаю только, кем я была, когда встала сегодня утром, но я думаю, что с тех пор мне пришлось не раз измениться.

— Что ты имеешь в виду? — строго сказала Гусеница. — Объясни свои слова!

— Мне очень жаль, но я не могу объяснить своих слов сэр, — ответила Алиса, — потому что я сама не своя видите ли!

— Не вижу, — сказала Гусеница. — К сожалению, я не могу выразить это более ясно, — ответила Алиса очень вежливо, — так как прежде всего я сама не могу этого понять. Менять свой рост так часто в течение одного дня чрезвычайно неудобно! 

— Неправда! — сказала Гусеница.

— Ну, может быть, вы пока еще не находите этого, — возразила Алиса, — но когда вы превратитесь в куколку — что, знаете ли, рано или поздно должно произойти, — а потом в бабочку, я смею думать, у вас немного закружится голова, не так ли?

— Ничуть! — сказала Гусеница.

— Ну, возможно, ваши ощущения будут другими, — возразила Алиса. — Я знаю, что у меня, несомненно, закружилась бы голова.

— У тебя! — воскликнула с презрением Гусеница. — Кто такая ты?

Это опять вернуло их к началу разговора.

Алиса была несколько раздражена Гусеницей, делавшей такие слишком уж короткие замечания. Она выпрямилась и сказала очень веско:

— Я думаю, что прежде вы сами должны,ответить мне, кто вы?

— Почему? — сказала Гусеница.

Это был новый обескураживающий вопрос, и, так как Алиса не могла придумать никакого подходящего объяснения, а Гусеница, казалось, находилась в очень плохом настроении, Алиса повернулась, чтобы уйти прочь.

— Вернись! — позвала ее Гусеница. — Мне нужно сказать тебе что-то важное.

Это, конечно, звучало многообещающе, и Алиса вернулась к мухомору.

— Успокойся! — сказала Гусеница.

— Это все? — спросила Алиса, сдерживая, насколько могла, свой гнев.

— Нет! — ответила Гусеница.

Алиса подумала, что смело может подождать хотя бы потому, что ей больше нечего было делать и что, возможно, после всего этого Гусеница все же скажет ей что-нибудь достойное внимания.

Несколько минут Гусеница пускала дым, не говоря ни слова. Наконец она разжала руки, вновь вынула изо рта чубук кальяна и спросила:

— Итак, ты думаешь, что ты изменилась, верно?

— К несчастью, это так, — сказала Алиса. — Я не могу вспомнить самых простых вещей… и я не могу сохранить один и тот же рост на протяжении десяти минут!

— Не можешь вспомнить чего? — спросила Гусеница.

— Ну, я пробовала рассказать «Там, где веселая пчела…», но у меня получилось все наоборот! — ответила Алиса очень печально.,

— Прочти наизусть: «Ты стар, отец Вильям!» — приказала Гусеница.

Алиса скрестила руки и начала:

— Неправильно, — сказала Гусеница.

— Не совсем правильно, к сожалению, — призналась Алиса робко: — некоторые слова изменились.

— Неправильно с начала и до конца! — заявила Гусеница решительно, и на несколько минут наступило молчание.

Гусеница заговорила первой.

— Какого роста ты хочешь быть? — спросила она.

— О, я не слишком требовательна, — ответила поспешно Алиса. — Только не очень приятно так часто меняться, знаете ли!

— Не знаю! — сказала Гусеница.

Алиса ничего не ответила: за всю ее жизнь ей никогда так много не противоречили, и она чувствовала, что начинает выходить из себя.

— Сейчас ты довольна? — спросила Гусеница.

— Ну, мне было бы приятнее стать немного больше, если вы не возражаете, — сказала Алиса. — Три дюйма — это такой ничтожный рост!

— Это безусловно очень хороший рост! — возразила Гусеница, сердито поднимаясь в свою полную вышину (она была как раз трех дюймов роста).

— Но я не привыкла к нему! — оправдывалась Алиса умоляющим тоном и подумала про себя: «Хотелось бы, чтобы все эти создания не были так обидчивы!»

— Со временем привыкнешь! — сказала Гусеница и, взяв в рот чубук, снова принялась курить.

На этот раз Алиса терпеливо ждала, пока Гусеница заговорит опять. Через минуту Гусеница вынула чубук изо рта, зевнула раза два и встряхнулась. Потом спустилась с мухомора и поползла в траву, только бросив на ходу замечание:

— Одна сторона сделает тебя выше, а другая сторона сделает тебя ниже!

«Одна сторона чего? Другая сторона чerо?» — подумала Алиса.

— Мухомора! — сказала Гусеница, как будто Алиса задала вопрос вслух, и в следующий миг Гусеница исчезла.

Алиса с минуту оставалась неподвижной, в раздумье глядя на гриб и пытаясь определить, где были две его стороны, и, так как он был совершенно круглый, она решила, что это очень трудная задача. Тем не менее, в конце концов она схватила его руками, протянув их так далеко, как только смогла, и отломила каждой рукой по куску от шляпки мухомора.

— А теперь: какой — какой? — сказала она себе и, желая испытать его действие, немножко надгрызла кусок, который держала в правой руке.

Тотчас же она ощутила ужасный удар в подбородок: он стукнулся об ее ногу!

Она была чрезвычайно испугана этой неожиданной переменой, но чувствовала, что нельзя терять ни одного мгновения, так как она быстро уменьшалась. Поэтому Алиса немедленно принялась грызть другой кусок. Ее подбородок был так тесно прижат к ноге, что оставалось очень мало места, чтобы открыть рот. Однако она все же ухитрилась сделать это и проглотила крошку от куска в левой руке.

* * *

— Ну, вот моя голова свободна! — воскликнула Алиса в восхищении, которое в следующий момент сменилось тревогой, когда она убедилась, что не может найти своих плеч.

Все, что она видела, глядя вниз, была только необычайно длинная шея, которая, казалось, поднималась, как ствол, над морем зеленой листвы, расстилавшейся далеко внизу.

— Чем может быть эта зелень? — сказала Алиса. — И куда девались мои плечи? И, о, мои бедные руки, как случилось, что я нигде вас не вижу?

Разговаривая, она двигала ими вокруг, но единственным последствием было чуть заметное колыхание далекой зеленой листвы.

Так как, по-видимому, у нее не было никакой возможности приблизить руки к голове, то она попробовала приблизить голову к рукам и была очень обрадована, найдя, что ее шея легко изгибается во всех направлениях как змея. Едва Алисе удалось изогнуть шею изящным зигзагом и она уже готовилась нырнуть в море листвы (Алиса заметила, что это были всего лишь верхушки деревьев, под которыми она только что бродила), как вдруг резкий свист заставил ее откинуться назад: большой Голубь подлетел к самому ее лицу, нанося жестокие удары крыльями.

— Змея! — пищал Голубь.

— Я — не змея! — негодующе воскликнула Ллиса. — Оставьте меня!

— Змея, я повторяю! — снова запищал Голубь, по уже более мирно и добавил с чем-то, похожим на рыдание: — Я испробовал все, и, кажется, ничего невозможно поделать!

— Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, — сказала Ллиса.

— Я испробовал корни деревьев, и берега, и изгороди, — продолжал Голубь, не слушая ее, — но эти змеи! От них никуда не денешься!

Алиса недоумевала все больше и больше, но подумала, что нет никакого смысла что-нибудь говорить, пока Голубы не кончит.

— Как будто мало хлопот высиживать яйца, — сказал Голубь, — так из-за змей я еще должен быть настороже днем и ночью! Три недели я ни на секунду не могу сомкнуть глаз.

— Мне очень жаль, что вам не дают покоя, — сказала Алиса, начиная понимать, что он имеет в виду,

— И вот, как только я выбрал самое высокое дерево в лесу… — продолжал Голубь, поднимая голос до крика, — и вот, только я подумал, что наконец избавился от них, они находят нужным, извиваясь, валиться с неба! Уф! Змея!

— Но я — не змея, говорю вам, — сказала Алиса. — Я… я…

— Хорошо! Кто же ты вообще? — спросил Голубь. — Я вижу, ты что-то стараешься выдумать.

— Я… я — маленькая девочка, — сказала Алиса с некоторым сомнением, так как вспомнила все превращения, которые она пережила в течение этого дня.

— Милая история, в самом деле! — произнес Голубь тоном глубочайшего презрения. — Я за свою жизнь достаточно видел маленьких девочек, но ни одной с такой шеей, как эта! Нет-нет! Ты — змея! Отрицать бесполезно. Я полагаю, что ты еще будешь меня убеждать, что не пробовала ни одного яйца!

— Я пробовала яйца, конечно, — ответила Алиса, которая была очень правдивым ребенком. — Но, видите ли, маленькие девочки едят почти так же много яиц, как змеи!

— Не верю, — возразил Голубь. — Ну, а если они это делают, тогда маленькие девочки — только другая порода змей. Вот и все, что я могу сказать!

Подобная мысль была для Алисы настолько новой, что она молчала минуту или две, и это дало Голубю возможность добавить:

— Ты ищешь яйца — вот что я хорошо знаю. И какое значение имеет для меня, маленькая девочка ты или змея?

— Имеет очень большое значение для меня! — поспешно возразила Алиса. — Я не ищу яиц, как вам кажется, а если бы искала, мне эти не нужны: я не люблю сырых яиц!

— Ну, и проваливай тогда! — воскликнул Голубь сердито, снова садясь в гнездо.

Алиса стала пробираться среди деревьев, пригибаясь как можно ниже, так как ее шея запутывалась в ветвях. Алиса то и дело останавливалась и распутывала ее. Вскоре она вспомнила, что все еще держит в руках куски мухомора, и с большой осторожностью принялась за работу, надкусывая то один, то другой и делаясь то выше, то ниже, до тех пор. пока ей не удалось довести себя до своей обычной вышины.

Это продолжалось так долго, что когда она добилась чего-то вроде своего настоящего роста, то сначала почувствовала себя немного странно. Но она в несколько минут привыкла к этому и, как всегда, начала разговаривать сама с собой:

— Ну вот, половина моего плана теперь уже выполнена! Как нелепы все эти превращения! Я совсем не уверена, кем я стану в следующую секунду! Однако я достигла моего настоящего роста. Теперь прежде всего мне надо войти в прекрасный сад, но только как — хотела бы я знать!

Сказав это, она внезапно очутилась на открытой поляне, на которой стоял маленький дом, около четырех футов высотой.

«Кто бы здесь ни жил, — подумала Алиса, — невозможно явиться к ним, будучи такого роста: ну, они сошли бы с ума».

И она снова начала грызть кусок, который держала в правой руке, и до тех пор не делала попыток подойти ближе к дому, пока не уменьшилась до девяти дюймов.

 од деревом, против дома, стоял стол, на котором пили чай Мартовский Заяц и Шляпочник, а между ними сидела Орешниковая Соня. Она крепко спала. Мартовский Заяц и Шляпочник пользовались ею как диванной подушкой, поставив на нее локти, и разговаривали через ее голову.

«Как неудобно для Сони, — подумала Алиса. — Хорошо, что она спит и, вероятно, этого не чувствует».

Стол был очень велик, но все трое стеснились в одном углу его.

— Нет места! Нет места! — закричали они, увидев подходившую Алису.

— Здесь достаточно места! — с негодованием сказала Алиса и села в большое кресло в конце стола.

— Не угодно ли вина? — предложил Мартовский Заяц ободряющим тоном.

Алиса взглянула на стол, но там не было ничего, кроме чая.

— Я совсем не вижу вина, — заметила она.

— Здесь и нет никакого вина, — сказал Мартовский Заяц.

— В таком случае, не очень вежливо с вашей стороны предлагать его! — возразила Алиса сердито.

— Точно так же с твоей стороны не очень-то вежливо садиться без приглашения, — заявил Мартовский Заяц.

— Я не знала, что этот стол только для вас, — сказала Алиса: — он накрыт больше чем на троих.

— Тебе нужно подстричься, — произнес Шляпочник. Он в течение некоторого времени разглядывал Алису с большим любопытством, и это были первые его слова.

— Вы не должны касаться личностей, — строго ответила Алиса, — это неприлично!

Шляпочник широко открыл глаза, услышав ее замечание, но сказал лишь:

— Какое сходство между вороном и письменным столом?

«Ну, теперь начинаются шутки! — подумала Алиса. — Я рада, что они стали загадывать загадки».

— Я уверена, что смогу разгадать это, — добавила она громко.

— Ты думаешь, что можешь ответить? — спросил Мартовский Заяц.

— Совершенно правильно, — произнесла Алиса.

— Тогда говори то, что ты думаешь, — предложил Мартовский Заяц.

— Я это и делаю, — поспешно ответила Алиса. — По крайней мере… по крайней мере, я думаю, что говорю, — это, знаете ли, одно и то же.

— Совсем не одно и то же, — возразил Шляпочник. — Ну, с таким же основанием ты можешь сказать, что «Я вижу, что ем» — то же самое, что «Я ем, что вижу!»

— С таким же основанием можно сказать, — добавил Мартовский Заяц: — «Я люблю, что имею» — то же самое, что «Я имею, что люблю».

— Может быть, ты скажешь еще, — добавила Соня, которая, очевидно, разговаривала во сне, — что «Я дышу, когда сплю» — то же самое, что «Я сплю, когда дышу»?

— Это и есть одно и то же для тебя! — сказал Шляпочник.

Здесь разговор оборвался, и компания с минуту сидела молча. Все это время Алиса вспоминала что только могла о воронах и письменных столах, но на память приходило очень мало.

Шляпочник первый нарушил молчание.

— Какое число сегодня? — сказал он, обращаясь к Алисе.

Он достал из кармана часы и с беспокойством рассматривал их, то и дело встряхивая и прикладывая к уху.

Алиса подумала немного и сказала:

— Четвертое.

— Отстали на два дня! — вздохнул Шляпочник. — Я говорил тебе — сливочное масло не годится для механизма, — добавил он, сердито смотря на Мартовского Зайца.

— Это было превосходное масло, — виновато ответил Мартовский Заяц.

— Да, но с ним попали внутрь крошки! — проворчал Шляпочинк. — Ты не должен был смазывать механизм при помощи хлебного ножа.

Мартовский Заяц взял часы и мрачно поглядел на них. Затем он опустил их в чашку с чаем и снова на них поглядел. Но он не мог придумать ничего лучшего, как повторить опять:

— Это было превосходное масло.

Алиса смотрела через его плечо с большим любопытством.

— Что за смешные часы! — удивилась она. — Они показывают число месяца и не могут показать, который час.

— А зачем? — пробормотал Шляпочник. — Разве твои часы показывают, который год?

— Конечно, нет, — с готовностью ответила Алиса. — Но это потому, что на них все время один и тот же год.

— То же самое как раз и с моими, — заметил Шляпочник.

Алиса была ужасно смущена: слова Шляпочника, казалось, не имели никакого смысла, и, однако, они были сказаны по-английски.

— Я совсем не понимаю вас, — произнесла она как можно вежливее.

— Соня опять спит, — сказал Шляпочник и налил немного горячего чая ей на нос.

Соня нетерпеливо тряхнула головой и проговорила, не открывая глаз:

— Конечно, конечно: это как раз то, что я сама хотела сказать.

— Ты уже разгадала загадку? — спросил Шляпочник, опять обращаясь к Алисе.

— Нет, я сдаюсь, — ответила Алиса. — А какая отгадка?

— Не имею ни малейшего понятия, — сказал Шляпочник.

— И я тоже, — сказал Мартовский Заяц.

— Я думаю, вы могли бы занять время чем-нибудь более полезным, — заметила Алиса. — Сейчас оно тратится напрасно, так как вы загадываете загадки, на которые нет ответа.

— Если бы ты знала Время, как я его знаю, — произнес Шляпочник, — ты не говорила бы, что растрачивается оно. Время — он.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, — сказала Алиса.

— Где тебе знать! — возразил Шляпочник, презрительно качая головой. — Я полагаю, что ты никогда даже не разговаривала с Временем!

— Может быть, и нет, — осторожно ответила Алиса, — но я отбивала время, когда училась музыке.

— А! Тогда все понятно, — сказал Шляпочник. — Он не терпит, когда его отбивают, как бифштекс. Вот если бы ты была в хороших отношениях с ним, он делал бы с часами все, что ты пожелала бы. Например, предположим, что сейчас девять часов утра — как раз время для начала занятий в школе. Ты бы только намекнула Времени — и в мгновение ока повернулись бы стрелки часов! Половина второго — пора обедать! 

— Единственно этого я и хотел бы, — прошептал про себя Мартовский Заяц.

— Замечательная вещь, конечно, — сказала в раздумье — Алиса, — но тогда… видите ли, я еще не была бы достаточно голодной.

— Сначала, возможно, что и нет, — возразил Шляпочник, — но ты могла бы сколько тебе угодно задерживать стрелки на половине второго.

— Не этот ли способ вы употребляете? — спросила Алиса.

Шляпочник печально покачал головой.

— Я — нет! — ответил он. — Мы поссорились в прошедшем марте — как раз перед тем, когда он становится сумасшедшим, ты знаешь (указывая чайной ложкой на Мартовского Зайца)… Это было на большом концерте, который давала Королева Червей. Я пел тогда:

 входа в сад рос большой розовый куст, на нем цвели белые розы. Но находившиеся тут же три садовника деловито перекрашивали их в красный цвет. Алисе это показалось очень странным, и она подошла поближе, чтобы лучше наблюдать их работу. Едва Алиса приблизилась к ним, как услышала, что один из них сказал:

— Поосторожнее, Пятерка! Не брызгай на меня краской!

— Я тут ни при чем! — проворчал Пятерка сердито. — Семерка толкнул меня под локоть!

В ответ на это Семерка поднял глаза и сказал:

— Верно, Пятерка! Всегда виноваты другие.

— Тебе лучше бы помолчать! — произнес Пятерка. — Лишь вчера я слышал: Королева сказала, ты заслуживаешь, чтобы тебе сняли голову!

— За что? — спросил тот, который заговорил первым.

— Не твое дело, Двойка! — сказал Семерка.

— Нет, это его дело! — возразил Пятерка. — И я скажу ему: за то, что ты принес повару тюльпанные луковицы вместо лука.

Семерка швырнул на землю малярную кисть и начал было:

— Ну, из всех несправедливостей… — как вдруг его взгляд случайно упал на Алису, которая стояла, рассматривая их, и он внезапно замолчал.

Остальные обернулись тоже и все вместе низко поклонились.

— Не можете ли вы объяснить мне, — сказала Алиса, немного робея, — зачем вы красите эти розы?

Пятерка и Семерка ничего не ответили, но посмотрели на Двойку.

Двойка начал глухим голосом:

— Да вот, видите ли, мисс, дело в том, что здесь должен был быть красный розовый куст, а мы по ошибке посадили белый, и, если Королева заметит это, нам всем, знаете ли, снесут головы прочь. Поэтому, видите ли, мисс, мы стараемся изо всех сил, прежде чем она явится, чтобы…

В этот момент Пятерка, который с беспокойством смотрел в глубь сада, закричал:

— Королева! Королева!

И все трое садовников мгновенно повалились на землю лицом вниз. Раздался шум множества шагов, и Алиса обернулась, нетерпеливо желая увидеть Королеву.

Сначала появилась десять солдат с дубинками (солдаты были той же формы, что и три садовника: прямоугольные и плоские, с руками и ногами по углам), затем — десять придворных. Придворные были сплошь осыпаны брильянтами и двигались попарно, как и солдаты. Вслед за ними шли королевские дети; их было десять. Милые крошки шли тоже попарно, держась за руки и весело подпрыгивая на ходу. Все они были украшены знаком Сердца. После них появились гости, главным образом Короли и Дамы. Среди гостей Алиса узнала Белого Кролика. Он торопливо и нервно без умолку говорил, смеясь всему, что сам сказал. Он прошел мимо Алисы, не заметив ее. Затем шел Балет червей, который нес королевскую корону на подушке малинового бархата. В заключение этого грандиозного шествия следовали король и королева червей.

Алиса пе могла решить, должна ли она упасть лицом вниз, подобно трем садовникам, но не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь слышала о таком правиле при процессиях «И к тому же, какой был бы толк в шествиях, — думала она, — если бы зрители лежали вниз лицом и ничего не могли видеть». Поэтому она осталась стоять на месте и ждала.

Когда шествие поравнялось с Алисой, все остановились и принялись ее разглядывать. Королева строго спросила:

— Кто это?

Она задала этот вопрос Валету Червей, который только поклонился и улыбнулся в ответ.

— Идиот! — сказала Королева и, нетерпеливо тряхнув головой, обратилась к Алисе: — Как тебя зовут, дитя?

— Меня зовут Алиса, если будет угодно вашему величеству, — очень вежливо ответила Алиса, но она тут же добавила про себя: «Ну, они только колода карт, в конце концов. Мне нечего их бояться».

— А кто эти? — спросила Королева, указывая на трех садовников, растянувшихся вокруг розового куста.

Так как, видите ли, они лежали лицом вниз и узор на их спинах был такой же, что у остальных карт колоды, она не могла узнать, были ли то садовники, или солдаты, или придворные, или трое ее собственных детей.

— Откуда мне знать? — сказала Алиса, удивленная своей смелостью. — Это не мое дело.

Королева побагровела от ярости и, с минуту пристально поглядев на нее, подобно дикому зверю завизжала:

— Долой ей голову! ДОЛОЙ!

— Нелепость! — сказала Алиса очень громко и решительно, и Королева замолчала.

Король положил свою руку на руку Королевы и робко заметил:

— Подумай, моя дорогая: ведь она — только ребенок! Королева гневно отвернулась от него и приказала Валету:

— Переверни их!

Валет сделал это очень осторожно ногой.

— Встаньте! — сказала Королева пронзительным, громким голосом.

Три садовника мгновенно вскочили и начали кланяться Королю, Королеве, королевским детям и всем вообще.

— Перестаньте! — взвизгнула Королева. — У меня голова кругом идет.

Затем она повернулась к розовому кусту и продолжала:

— Что вы делали здесь?

— Если будет угодно вашему величеству, — сказал Двойка очень униженным тоном, опускаясь при этом на одно колено, — мы старались…

— Я вижу! — сказала Королева, тем временем осматривавшая розы. — Долой им головы!

Процессия двинулась дальше, и только три солдата остались позади, чтобы казнить несчастных садовников, которые бросились к Алисе за защитой.

— Вы не будете обезглавлены! — сказала Алиса и спрятала их в большой цветочный горшок, стоявший вблизи.

Три солдата минуту или две бродили вокруг, ища их, и ,потом спокойно замаршировали вслед за остальными.

— Отрубили им головы? — закричала Королева.

— Их головы исчезли, если это будет угодно вашему величеству! — гаркнули солдаты.

— Правильно! — закричала Королева. — Не сыграть ли нам в крокет?

Солдаты молчали и смотрели на Алису, так как вопрос, очевидно, был обращен к ней.

— Да! — крикнула Алиса.

— Тогда идем! — заорала Королева.

И Алиса присоединилась к шествию, очень интересуясь, что случится дальше.

— Это… это прекрасный день! — послышался робкий голос сбоку от нее: она шла рядом с Белым Кроликом, который тревожно смотрел ей в лицо.

— Превосходный, — сказала Алиса. — А где Герцогиня?

— Т-ш! Т-ш! — торопливо произнес Кролик приглушенным голосом. Он боязливо оглянулся через плечо, сказав это, и потом поднялся на цыпочки, приблизил губы вплотную к ее уху и прошептал: — Она приговорена к казни!

— За что, расскажите, пожалуйста, — попросила Алиса.

— Вы сказали: «Какая жалость»? — переспросил Кролик.

— Нет, я не говорила этого, — возразила Алиса, — я совсем не думала о жалости. Я сказала: «За что?»

— Она надавала пощечин Королеве… — начал Кролик.

Алиса слегка взвизгнула от смеха.

— О! Молчи! — испуганно прошептал Кролик. — Королева услышит тебя! Видишь ли, она пришла с опозданием, и Королева сказала…

— По местам! — закричала Королева громовым голосом, и все вокруг начали бегать туда и сюда, кувыркаясь один через другого.

Однако спустя одну или две минуты гости разместились, и игра началась.

Алиса подумала, что за всю свою жизнь никогда еще не видела такой странной площадки для игры в крокет. Это были сплошные грядки и борозды. Шарами служили живые ежи, молотками — живые фламинго, а солдаты, согнувшись вдвое и упираясь в землю головами и руками, изображали крокетные ворота.

Первым затруднением для Алисы было, как действовать своим фламинго. Ей удалось довольно удобно запрятать его тело под руку, причем ноги фламинго свисали вниз. Но вся-кий раз, когда она точно направляла его шею, готовясь нанести удар по ежу головой фламинго, последний непременно скручивал шею в кольцо и заглядывал ей в глаза с таким недоумевающим выражением, что она не могла не расхохотаться. Когда же Алиса пригибала ему голову книзу и готовилась начать заново, она с досадой замечала, что еж развернулся и собирается убежать. Помимо всего, всюду, куда бы она ни хотела «послать» ежа, были грядки и борозды, а согнутые пополам солдаты беспрестанно распрямлялись и переходили на другую сторону площадки.

Алиса быстро сделала вывод, по это чрезвычайно трудная игра.

Участники ее играли все сразу, не ожидая очереди, ссорясь все время и сражаясь из-за ежей. Королева очень скоро пришла в ярость. Она носилась вокруг и кричала почти ежеминутно:

— Долой ему голову!

Или:

— Долой ей голову!

Алиса начала чувствовать все большее беспокойство: конечно, у нее не было пока столкновений с Королевой, но она знала, что это может произойти. каждый миг. «И тогда, — думала она, — что случится со мной? Здесь уж очень любят обезглавливать людей; удивительно, что кое-кто еще остается в живых!»

Алиса принялась осматриваться кругом, ища какого-нибудь пути к спасению и соображая, как бы отсюда незаметно ускользнуть. Вдруг она увидела странное явление в воздухе; сначала оно ее изумило, но, понаблюдав его одну — две минуты, Алиса догадалась, что это улыбка, и она сказала себе:

— Это Чеширский Кот. Теперь будет с кем потолковать!

— Ну, как поживаешь?  — спросил Кот, лишь только у него ясно обрисовались губы и он смог говорить.

Алиса подождала, пока показались глаза, и затем покачала головой. «Нет никакого смысла разговаривать с ним, — подумала она, — пока не появятся уши или, по крайней мере, одно из них».

В следующую минуту показалась  вся голова, и тогда Алиса поставила на землю фламинго и начала рассказывать об этой странной игре в крокет, очень обрадованная, что есть кому слушать ее. Кот, по-видимому, решил, что теперь видна достаточная часть его, и дальше не стал показываться.

— Я считаю, что они играют не совсем по правилам, — начала Алиса жалобным тоном, — и они так ужасно ссорятся, что не слышат друг друга. Кажется, у них вообще нет каких-либо правил. В конце концов, даже если они есть, никто их не выполняет, и вы не можете представить себе, как это путает, когда все предметы живые. Сейчас, например, ворота, в которые я должна была «пройти», переходят на другой конец площадки. А когда я собралась крокетировать «шар» Королевы, он просто убежал при моем приближении.

— Как тебе нравится Королева? — тихо спросил Кот.

— Совсем не нравится. — сказала Алиса. — Она так… — Тут она заметила, что Королева стоит за ее спиной и подслушивает. Тогда она продолжала: — …близка к выигрышу, что едва ли стоит тратить время на продолжение игры.

Королева улыбнулась и прошла мимо.

— С кем ты разговариваешь? — сказал Король, подходя к Алисе и рассматривая с большим любопытством голову Кота.

— Это мой друг — Чеширский Кот, — ответила Алиса. — Разрешите представить!

— Мне не нравится его внешность! — возразил Король. — Однако, если ему хочется, я удостою его почести: он может поцеловать мою руку.

— Совсем не хочется, — заметил Кот.

— Не будь дерзким, — сказал Король, — и не смотри на меня так!

Говоря это, он спрятался за Алису.

— Кот может смотреть на Короля, — возразила Алиса, — я читала об этом в какой-то книге, но я не могу вспомнить, в какой именно.

— Во всяком случае, он должен быть удален! — сказал Король очень решительно и позвал Королеву, которая в этот момент проходила мимо. — Моя дорогая! Я желаю, чтобы ты удалила этого Кота!

Королева знала лишь один способ устранять все затруднения — большие или маленькие.

— Долой ему голову! — крикнула она, даже не оглянувшись.

— Я сам пойду за палачом! — нетерпеливо сказал король и поспешно ушел.

Алиса только подумала, не возвратиться ли посмотреть на продолжение игры, как вдруг раздался голос Королевы, визжащей от гнева. Алиса уже слышала три смертных приговора игрокам, прозевавшим свою очередь. Ей вообще совсем не нравилось происходящее вокруг, так как игра была настолько запутана, что она совершенно не знала, когда будет ее очередь играть. Все же она отправилась искать своего ежа.

Ее еж был занят битвой с чужим ежом. Это показалось Алисе превосходным случаем крокетировать одного другим. Единственным затруднением было, что ее фламинго перешел на другую сторону площадки, где, как могла видеть Алиса, он самым беспомощным образом пытался взлететь на одно из деревьев.

Когда же она поймала фламинго и принесла его назад, битва была уже окончена и оба ежа скрылись из виду. «Но это не имеет никакого значения, — подумала Алиса, — потому что все ворота ушли с этой стороны площадки». Тогда она сунула фламинго под мышку, чтобы он не мог убежать снова, и поспешила назад, желая продолжить разговор со своим другом.

Возвратясь к Чеширскому Коту. она была удивлена, увидав, что вокруг него собралась целая толпа. Здесь шел спор между палачом, Королем и Королевой, которые говорили все сразу, тогда как остальные молчали, словно набрав воды в рот, и выглядели очень недовольными.

Едва Алиса приблизилась, все трое обратились к ней за разрешением спорного вопроса и повторили ей свои доводы.

Так как они говорили все в одно время, она лишь с большим трудом поняла, о чем идет речь.

Палач доказывал, что он не может отрубить голову, если нет тела, от которого она должна быть отрублена: он никогда прежде не делал ничего подобного и, не хочет начинать учиться этому в его возрасте.

Довод короля был краток: всякий, у кого есть голова, может быть обезглавлен, и поэтому нечего болтать чепуху.

Довод Королевы был тот, что, если что-нибудь не будет выполнено в мгновение ока, она казнит присутствующих всех до одного. (Именно последнее замечание было причиной того, что вся компания смотрела очень мрачно и испуганно.)

Алиса не смогла придумать ничего более убедительного, как только сказать:

— Кот принадлежит Герцогине. Вы лучше ее спросите об этом.

— Она в тюрьме, — сказала Королева палачу. — Немедленно доставь ее сюда!

И палач понесся как стрела.

Лишь только он умчался, Кот начал постепенно исчезать, и к тому времени, когда палач вернулся вместе с Герцогиней, он исчез совершенно. Король и палач дико метались по крокетной площадке, разыскивая его, а остальное общество вновь занялось игрой.

 ы не представляешь себе до чего я рада опять увидеть тебя, моя дорогая старушка! — воскликнула Гepцогиня, нежно взяв Алису под руку, и они пошли вместе.

Алиса также очень обрадовалась, найдя ее в хорошем настроении, и подумала про себя, что это только от перца Герцогиня была такой злой во время их встречи в кухне. «Когда я стану Герцогиней, — сказала она себе (хотя и не слишком уверенно!), — я совсем не допущу перца в моей кухне. Суп может быть хорошим и без него… Вероятно, это перец делает людей раздражительными, — продолжала она, очень довольная тем, что открыла нечто вроде нового правила, — и уксус — кислыми, и ромашка — мрачными, а… ячменный сахар и тому подобные вещи — они делают детей такими нежными… Я хотела бы, чтобы все люди поняли это: тогда, знаете ли, они не скупились бы на сласти…»

Она почти совершенно забыла о Герцогине и немного вздрогнула, услышав ее голос у самого своего уха:

— Ты о чем-то думаешь, моя дорогая, и совсем не разговариваешь! Я сейчас не могу сказать, какая мораль вытекает отсюда, но я чуточку припомню и скажу…

— Может быть, здесь нет никакой морали, — осмелилась заметить Алиса.

— Ну-ну, дорогая! В каждой вещи есть мораль, если ты только сумеешь ее найти. — И, говоря так, она теснее прижалась к боку Алисы.

Алисе не совсем понравилась подобная, слишком уж тесная, близость: во-первых, потому, что Герцогиня была очень безобразна, и, во-вторых, потому, что она имела как раз такой рост, чтобы вдавить свой подбородок в плечо Алисы. А это был чрезвычайно неудобный, острый подбородок. Однако она не хотела быть грубой и терпела через силу.

— Игра идет сейчас гораздо лучше, — сказала она, чтобы хоть немного поддержать разговор.

— Это так, — ответила Герцогиня, — и мораль отсюда: «О любовь, любовь! Она заставляет вертеться землю!»

— Кое-кто говорит, — прошептала Алиса, — что это происходит оттого, что каждый занимается своим делом.

— Ну да, конечно! Это одно и то же, — сказала Герцогиня, еще глубже вонзая в плечо Алисы свой маленький острый подбородок, — и мораль отсюда: «Позаботьтесь о смысле, а звуки позаботятся сами о себе».

«Как она любит везде находить мораль!» — подумала про себя Алиса.

— Смею сказать, что ты удивлена, почему я не обняла тебя за талию? — спросила после некоторого молчания Герцогиня. — Это потому, что характер твоего фламинго внушает мне сомнения. Могу я сделать опыт?

— Он может укусить, — осторожно заметила Алиса, не чувствуя особенного желания, чтобы опыт был произведен.

— Совершенно верно! — сказала Герцогиня. — Фламинго и горчица оба кусаются, и мораль отсюда: «Кто пернатый, тот крылатый».

— Но только горчица — не птица, — возразила Алиса.

— Правильно, по обыкновению, — сказала Герцогиня. — Как прекрасно ты во всем разбираешься!

— Это минерал, я думаю, — добавила Алиса.

— Конечно, это так, — подтвердила Герцогиня, которая, очевидно, была готова соглашаться со всем, что скажет Алиса. — Горчичные копи находятся совсем близко, и мораль отсюда: «Чем ближе от меня, тем дальше от тебя».

— О, я знаю! — воскликнула Алиса, не расслышавшая последнего замечания Герцогини. — Это растение. Она не похожа на него, но она — растение.

— Я совершенно согласна с тобой, — сказала Герцогиня, — и мораль отсюда: «Будь тем, чем кажешься», или можешь изложить это более просто: «Никогда не воображай себя иным, чем это может показаться другим, чтобы то, чем ты был или мог быть, было не чем иным, как то, чем ты был или мог показаться другим, будучи иным».

— Я думаю, что я поняла бы лучше, — очень вежливо заметила Алиса, — если бы написала это; но я совершенно не могу уследить за тем, что вы говорите.

— Это ничто в сравнении с тем, что я могла бы сказать, если бы захотела, — ответила Герцогиня снисходительным тоном.

— Прошу вас, не беспокойте себя еще более длинными фразами, чем эта, — сказала Алиса.

— О, не говори о беспокойстве! — возразила Герцогиня. — Я дарю тебе все, что сказала до сих пор.

«Дешевый подарок! — подумала Алиса. — Я очень рада, что в день рождения не преподносят таких подарков!» Но она не отважилась произнести это вслух.

— Опять задумалась? — спросила Герцогиня, снова вонзая ей в плечо свой острый подбородок.

— Я имею право думать! — резко ответила Алиса, так как все это стало ей немного надоедать.

— Ровно столько же права, — сказала Герцогиня, — сколько свиньи — летать, и мор…

Но здесь, к величайшему изумлению Алисы, голос Герцогини замер ровно на середине ее любимого слова «мораль», и рука ее, которая была продета под мышку Алисы, начала дрожать. Алиса подняла глаза: перед ними стояла Королева со скрещенными руками, хмурая, как грозовая туча.

— Прекрасный день, ваше величество! — начала Герцогиня глухим, слабым голосом.

— Ну, я решительно предупреждаю тебя, — бешено закричала Королева, при этих словах топая ногой о землю: — или ты, или твоя голова — долой! И это меньше чем в полминуты! Делай выбор!

Герцогиня сделала выбор и исчезла в один миг.

— Продолжай игру! — приказала Королева Алисе.

И Алиса была так испугана, что не осмелилась промолвить ни слова и медленно последовала за ней к крокетной площадке.

Гости воспользовались не без выгоды для себя отсутствием Королевы и отдыхали в тени. Однако в тот же миг, как показалась Королева, они поспешно занялись игрой. Королева только мимоходом заметила, что секунда промедления будет стоить виновным жизни…

В течение всей игры Королева ни на минуту не переставала ссориться с другими игроками и то и дело орала: «Долой ему голову!» или «Долой ей голову!» Тех, кого она приговаривала к смерти, сейчас же брали под караул солдаты, которые, разумеется, чтобы проделать это, переставали быть «воротами». Так что через полчаса или около того совершенно не осталось ворот, и все игроки, за исключением Короля, Королевы и Алисы, были взяты под стражу и приговорены к казни.

Королева наконец прекратила это занятие и, совершенно запыхавшись, сказала Алисе:

— Ты еще не видела Мок-Тартля — Фальшивой Черепахи?

— Нет, — ответила Алиса. — Я даже не знаю, кто такой Мок-Тартль — Фальшивая Черепаха!

— Это то, с чем делают суп из Телячьей Головки, — объяснила Королева.

— Я никогда не видела его и не слышала о нем, — ответила Алиса.

— Тогда идем, — приказала Королева, — и он расскажет тебе свою историю.

Когда они уходили вместе, Алиса услышала, как Король тихо сказал всему обществу:

— Вы прощены!

«Вот это хорошо!» — подумала Алиса, потому что она чувствовала себя очень несчастной, видя такое множество осужденных Королевой на казнь.

Вскоре они подошли к Грифону, который крепко спал на солнечном припеке. (Если вы не знаете, кто такой Грифон, то посмотрите на картинку.)

— Встань, лентяй, — сказала Королева, — и помоги этой молодой леди увидеть Мок-Тартля и услышать его историю. Я же должна вернуться и присутствовать при исполнении назначенных мною казней. — И она ушла, оставив Алису вдвоем с Грифоном.

Наружность его не особенно понравилась Алисе, но в конце концов она решила, что последовать за свирепой Королевой нисколько не безопасней, чем остаться с Грифоном; поэтому она осталась.

Грифон приподнялся и протер глаза. Он смотрел вслед Королеве, пока она не скрылась из виду, затем тихо засмеялся.

— Потеха! — сказал Грифон наполовину самому себе, наполовину Алисе.

— Что — потеха? — спросила Алиса.

— Она, конечно, — сказал Грифон. — Это все ее выдумки: тут, знаешь ли, никогда никого не казнят. Идем!

«Каждый здесь говорит: «Идем!» — думала Алиса медленно идя за Грифоном. — Мне никогда столько не приказывали за всю мою жизнь, никогда!» 

Не успели они немного отойти, как увидели в отдалении Мок-Тартля — Фальшивую Черепаху, который печально и одиноко сидел на обломке скалы. Когда они подошли ближе, Алиса услышала, как он вздохнул, словно сердце его было разбито. Она глубоко ему посочувствовала.

— Отчего он тоскует? — спросила она Грифона.

И Грифон ответил почти теми же словами, что и раньше:

— Это все его выдумки: у него, знаешь ли, нет никакого горя. Идем!

Так они подошли к Мок-Тартлю — Фальшивой Черепахе, который посмотрел на них большими глазами, полными слез, но ничего не сказал.

— Вот эта молодая леди, — произнес Грифон, — очень хочет узнать твою историю.

— Я расскажу ее, — сказал Мок-Тартль глухим, безнадежным тоном. — Садитесь оба и не говорите ни слова до тех пор, пока я не кончу!

Они сели, и никто в течение нескольких минут не произносил ни слова. Алиса подумала про себя: «Не вижу, каким образом он когда-нибудь сможет кончить, раз он даже и не начинал». Но она терпеливо ждала.

— Когда-то, — сказал наконец Мок-Тартль — Фальшивая Черепаха с глубоким вздохом, — я действительно был настоящей Черепахой.

За этими словами наступило продолжительное молчание, нарушаемое только отрывистыми восклицаниями: «Г-х-к-к-р-р-х!» Грифона и рыданиями Мок-Тартля. Алиса уже готова была подняться и сказать: «Благодарю вас, сэр, за вашу весьма интересную историю».

Однако она еще не потеряла надежды: должно же последовать за этим нечто большее. Поэтому Алиса тихо сидела и не говорила ничего.

— Когда мы были маленькими, — продолжал Мок-Тартль более спокойно, хотя он время от времени продолжал слегка всхлипывать, — мы ходили в морскую школу. Старая Черепаха была нашим учителем. Мы обыкновенно называли его Римской Черепахой…

— Почему вы называли его Римской Черепахой, если он не был ею? — спросила Алиса.

— Потому что он был самой древней из черепах и набивал трухою наши черепа! — ответил Мок-Тартль сердито. — Поистине ты очень невежественна!

— Стыдись задавать такие простые вопросы! — добавил Грифон, и затем они долго сидели молча и смотрели на бедную Алису, которая готова была провалиться сквозь землю.

Наконец Грифон сказал Мок-Тартлю — Фальшивой Черепахе:

— Поторапливайся, старина! Не растягивай свою историю на целый день!

И Мок-Тартль продолжал, начав теми же словами:

— Да, мы ходили в морскую школу, хотя ты можешь не верить этому…

— Я вовсе не говорила, что не верю! — прервала Алиса,

— Нет, говорила, — возразил Мок-Тартль.

— Придержи язык! — добавил Грифон, прежде чем Алиса могла заговорить опять.

Мок-Тартль продолжал: 

— Мы получили самое лучшее образование. Действительно, мы ходили в школу ежедневно…

— Я тоже училась в ежедневной школе, — сказала Алиса. — Вам нет надобности слишком гордиться этим.

— С необязательными предметами? — спросил Мок-Тартль, немного обеспокоенный.

— Да, — ответила Алиса, — нас учили французскому языку и музыке.

— И стирке? — сказал Мок-Тартль.

— Конечно, нет! — ответила Алиса с негодованием.

— А! В таком случае, твоя шкода была не очень-то хорошей! — с большим облегчением воскликнул Мок-Тартль. — В нашей в конце программы стояло: «Французский, музыка и стирка — не обязательно».

— Едва ли вы так уж нуждались в стирке, — сказала Алиса, — раз вы жили на дне моря.

— Мои средства пе позволяли мне учиться необязательным предметам, — сказал Мок-Тартль, вздыхая. — Я мог только пройти постоянный курс.

— Чему же вас учили? — спросила Алиса.

— Сначала — чихать и плясать, конечно, — ответил Мок-Тартль, — затем четырем правилам арифметик: Сквожению, Почитанию, Угождению и Давлению.

— Я никогда не слышала о «сквожении», — осмелилась сказать Алиса. — Что это такое?

В изумлении Грифон поднял обе лапы.

— Никогда не слышала, что значит «сквожение»! — воскликнул он. — Ты знаешь, что такое «скольжение», я полагаю?

— Да, — неуверенно сказала Алиса. — Это значит — что-то… становится чересчур… скользким….

— Ну, тогда, если ты не знаешь, что такое «сквожение», ты — простачка!

Обескураженная Алиса потеряла всякое желание задавать дальше вопросы на эту тему и, обратившись к Мок-Тартлю — Фальшивой Черепахе, спросила:

— Чему же еще вас учили?

— Ну, там была Гастрономия… — ответил Мок-Тартль, считая предметы взмахами своих ластов. — Гастрономия, древняя и новая, с Мореграфией. Затем Верчение. Учителем Верчения был старый Морской Угорь, который обыкновенно приходил раз в неделю: он учил нас Верченню, Выпрямлению и Свертыванию в Кольца.

— На что это было похоже? — спросила Алиса.

— Ну, сам я не могу показать этого, — ответил Мок-Тартль. — Я недостаточно гибкий. А Грифон никогда этого не учил.

— Не было времени, — сказал Грифон. — Но все же я ходил к Учителю-Классику. Это был очень старый краб.

— Я никогда не учился у него, — произнес со вздохом Мок-Тартль. — Он преподавал Латунь и Жреческий, как помнится.

— Совершенно верно, совершенно верно, — сказал Грифон, вздыхая, в свою очередь, и оба создания спрятали свои лица в лапы.

— И сколько часов в день вы занимались? — спросила Алиса, спеша переменить разговор.

— Десять часов в первый день, — ответил Мок-Тартль, — девять — в следующий и так далее.

— Вот странное расписание! — воскликнула Алиса.

— Потому-то курс и назывался постоянным, — заметил Грифон. — Число уроков постоянно уменьшалось изо дня в день…

Эта мысль была для Алисы совершенно новой, и ей пришлось немного обдумать ее, прежде чем сделать следующее замечание:

— В таком случае, на одиннадцатый день должен был быть праздник?

— Конечно, так оно и было! — сказал Мок-Тартль-Фальшивая Черепаха.

— А чем же вы занимались на двенадцатый день? — живо продолжала Алиса.

— Достаточно об уроках! — прервал Грифон решительным тоном. — Расскажи ей теперь что-нибудь об играх!

ок-Тартль — Фальшивая Черепаха глубоко вздохнул и прикрыл глаза обратной стороной одного из своих ластов. Он смотрел на Алису и пытался говорить, но в течение минуты или двух его голос прерывался рыданиями. 

— Похоже, что у него в горле застряла кость! — сказал Грифон и принялся встряхивать его и колотить в спину.

Наконец к Мок-Тартлю снова вернулся дар речи, и, обливаясь слезами, потоком стекающими с его щек, он продолжал снова:

— Может быть, тебе не приходилось долго жить на дне моря («Совсем не приходилось», — сказала Алиса) … и, возможно, ты никогда не была даже представлена Омару… (Алиса начала было: «Я однажды пробовала…», но поспешно остановилась и сказала: «Никогда!») … тогда ты не имеешь никакого понятия, какая восхитительная вещь Кадриль Омаров!

— Нет, в самом деле, — сказала Алиса. — Что это за танец?

— Ну, — ответил Грифон, — сначала вы выстраиваетесь в линию вдоль морского берега…

— В две линии! — вскричал Мок-Тартль — Фальшивая Черепаха. — Тюлени, черепахи и тому подобное… Затем вы очищаете берег от медуз…

— Это, конечно, отнимает некоторое время, — прервал Грифон.

— …вы делаете два шага вперед…

— Каждый с омаром в качестве партнера! — воскликнул Грифон.

— Правильно, — сказал Мок-Тартль, — делаете два шага, сходитесь с партнером…

— …меняете омаров и отступаете в том же порядке, — продолжал Грифон.

— Затем, знаете ли, — продолжал Мок-Тартль — Фальшивая Черепаха, — вы швыряете о…

— Омаров! — завопил Грифон, делая прыжок в воздух.

— …так далеко, как только можете…

— Плывете вслед за ними! — взвизгнул Грифон.

— Кувыркаетесь в море спиною вперед, через голову!— воскликнул Мок-Тартль, бешено прыгая в разные стороны.

— Опять меняете омаров! — пронзительно закричал Грифон.

— Снова назад, к берегу, и это вся первая фигура, — сказал Мок-Тартль внезапно упавшим голосом.

И вот оба создания, которые до сих пор скакали туда и сюда как сумасшедшие, снова сидели на земле, грустные и тихие, и смотрели на Алису.

— Это, должно быть, превосходный танец, — робко сказала Алиса.

— Хочешь немного посмотреть на него? — спросил Мок-Тартль.

— Очень хочу, — ответила Алиса.

— Ну, в таком случае, попробуем первую фигуру! — сказал Мок-Тартль — Фальшивая Черепаха Грифону. — Мы можем, знаешь ли, сделать это без омаров. Кто будет петь?

— О, пой ты! — сказал Грифон. — Я забыл слова.

Тут они начали торжественно танцевать вокруг Алисы, время от времени наступая ей на кончики пальцев, когда проходили слишком близко, и отбивая передними лапами такт. Между тем Мок-Тартль пел медленно и печально:

 огда они прибыли к месту суда, Король и Королева Червей уже сидели на тронах. Их окружала огромная толпа — маленькие птицы и зверьки всех пород и целая колода карт. Перед ними стоял Валет, в цепях, с караульными солдатами по бокам. Возле Короля находился Белый Кролик, с трубой в одной руке и свитком пергамента в другой. В самом центре судилища бросался в глаза стол с большим блюдом кексов на нем. Они выглядели такими вкусными, что при виде их Алиса почувствовала настоящий голод. «Хорошо было бы, если бы суд закончился поскорее, — думала она, — и раздали бы угощенье». Но, кажется, надежды на это не было. Поэтому, чтобы хоть чем-нибудь занять время, она начала рассматривать все вокруг.

Алиса раньше никогда не была на суде, но она читала о судах в книгах и с большим удовольствием убедилась, что может точно назвать все, что видит здесь.

«Это судья, — сказала она себе, — потому что на нем большой парик».

Судьей, кстати, был сам Король. И так как он надел корону поверх парика (посмотрите на картинку, если хотите знать, как он это сделал), то имел очень стесненный вид, что, конечно, было неприлично.

«А вот там — скамья присяжных, — думала Алиса, — и те двенадцать созданий (она принуждена была сказать «созданий», видите ли, потому, что некоторые из них были зверьками, а некоторые — птицами), я полагаю, — присяжные».

Она повторила про себя последнее слово три раза, очень гордясь им, так как думала — и совершенно правильно, — что только очень немногим маленьким девочкам вообще знаком его смысл. Однако слово «присяжные» подходило бы к ним так же хорошо, как и «заседатели».

Все двенадцать присяжных заседателей старательно писали что-то на грифельных досках.

— Что они делают? — спросила шепотом Алиса у Грифона. — Ведь им нечего записывать, пока не начнется суд.

— Они записывают свои имена, — так же шепотом ответил Грифон, — из боязни, что могут забыть их до окончания суда.

— Глупые создания!.. — начала громко Алиса негодующим голосом, но поспешно остановилась, так как Белый Кролик закричал:

— Молчать в судебном зале!

Король надел очки и стал внимательно смотреть вокруг, чтобы увидеть, кто это разговаривает.

Алиса сумела разобрать (насколько ей позволяло то, что она смотрела через плечи присяжных заседателей), что все они написали на своих грифельных досках: «Глупые создания!» — и она успела даже заметить, что один из них не знал, как написать «глупые», и попросил соседа помочь ему.

«Ну и милая путаница будет на их грифельных досках, прежде чем закончится суд!» — подумала Алиса.

У одного присяжного заседателя грифель пронзительно скрипел.

Этого, конечно, Алиса не могла вынести. Она обошла кругом зала суда, стала за спиной присяжного и, скоро улучив удобный момент, выхватила у него грифель. Она действовала так быстро, что бедный маленький присяжный (это был Билль-Ящерица) так и не смог сообразить, что случилось с грифелем.

После того как он безуспешно обшарил все вблизи, отыскивая его, Билль-Ящерица был вынужден до конца дня писать одним из пальцев, от чего было очень мало толку, так как палец не оставлял следов на доске.

— Герольд, огласи обвинительный акт! — приказал Король.

— Обдумайте ваше решение! — сказал Король, обращаясь к присяжным.

— Не сейчас, не сейчас! — поспешно прервал его Кролик. — Перед тем еще будет много дела!

— Вызвать первого свидетеля, — сказал Король.

Белый Кролик трижды протрубил в трубу и провозгласил: 

— Первый свидетель!

Первым свидетелем был Шляпочнпк. Он вошел с чашкой чая в одной руке и с бутербродом — в другой.

— Прошу прощенья, ваше величество, — начал он, — что я принес с собой это, но я еще не кончил пить чай, когда меня вызвали.

— Ты должен был кончить, — сказал Король. — Когда ты начал?

Шляпочник посмотрел на Мартовского Зайца, который сопровождал его в суд под руку с Орешниковой Соней.

— Это было четырнадцатого марта, я думаю, — сказал он.

— Пятнадцатого, — сказал Мартовский Заяц.

— Шестнадцатого, — сказала Соня.

— Запишите, — сказал Король присяжным.

Присяжные торжественно записали на грифельных досках все три числа, сложили их вместе и превратили сумму в шиллинги и пенсы.

— Сними свою шляпу! — приказал Король Шляпочнику.

— Это не моя шляпа, — ответил Шляпочпик.

— Краденая! — воскликнул Король, обращаясь к присяжным, которые немедленно отметили это у себя на досках.

— Я держу их для продажи, — пояснил Шляпочнпк, — и вовсе не имею собственной. Я — шляпочник.

Тут Королева надела очки и начала гневно таращить глаза на Шляпочника, который при этом побледнел и беспокойно завертелся на месте.

— Давай твои показания, — сказал Король, — и не нервничай, или я прикажу казнить тебя здесь же!

Это очевидно, совсем не придало храбрости свидетелю: он стоял, переминаясь с ноги на ногу и со страхом глядя на Королеву. От волнения он отгрыз большой кусок чашки, спутав ее с бутербродом.

В эту минуту Алиса почувствовала себя очень странно. Она долго не могла понять, что же такое с ней случилось, пока не догадалась: она опять стала увеличиваться в росте. Сначала Алиса подумала, что должна встать и покинуть суд. Но после короткого размышления она решила оставаться, где была, до тех пор, пока здесь достаточно для нее места.

— Я хотела бы, чтобы ты не давила на меня так сильно, — сказала Соня, которая сидела рядом с ней. — Я едва могу дышать.

— Ничего нельзя поделать, — печально вздохнула Алиса: — я расту.

— Ты не имеешь права расти здесь, — возразила Соня.

— Не говорите чепухи! — сказала Алиса, расхрабрившись. — Знаете, вы тоже растете!

— Да, но я расту с разумной постепенностью, — ответила Соня, — а не таким невероятным образом! — И она встала, надувшись, и перешла на другую сторону судебного зала.

Тем временем Королева ни на секунду не переставала таращить глаза на Шляпочника, и как раз, когда Соня переходила через зал, она сказала судебному приставу:

— Принеси мне список певших на последнем концерте! — причем злополучный Шляпочник так затрясся, что с его ног слетели оба башмака.

— Давай твои показания! — повторил сердито Король. — Или я прикажу тебя казнить, все равно — нервничаешь ты или нет.

— Я бедный человек, ваше величество, — заговорил Шляпочннк дрожащим голосом, — и я начал пить мой чай не дальше как неделю тому назад или около этого… и не то бутерброд стал делаться тоньше… не то чашка чая…

— Чашка чего? — спросил Король.

— Это началось с ча… — попытался объяснить Шляпочник.

— Конечно, чашка начинается с «ча»! — резко оборвал его Король. — Не принимаешь ли ты меня за тупицу? Дальше!

— Я бедный человек, — продолжал Шляпочник, — и каждая вещь кажется чашкой чая после всего этого… Только Мартовский Заяц сказал…

— Я не говорил! — с большой поспешностью прервал его Мартовский Заяц.

— Ты сказал! — возразил Шляпочник.

— Я отрицаю! — повторил Мартовский Заяц.

— Он отрицает, — сказал Король. — Пропустим эту часть показаний.

— Ну, во всяком случае, Соня сказала, — продолжал Шляпочник, беспокойно оглядываясь, чтобы убедиться, не станет ли она также отрицать это. Но Соня ничего не ответила — она крепко спала. — Потом, — продолжал Шляпочник, — я намазал маслом кусок хлеба… — Но что сказала Соня? — спросил один из присяжных. — Этого-то я и не могу вспомнить, — сказал Шляпочник.

— Ты должен вспомнить, — заметил Король, — или я прикажу тебя казнить!

Несчастный Шляпочник уронил чашку и бутерброд и стал на одно колено.

— Я слабый человек, ваше величество… — начал он, — я…

— Ты очень слабый оратор, — сказал Король.

Тут одна из морских свинок принялась аплодировать, но ее попытка была немедленно «подавлена» приставами. (Так как это немного трудное слово, я вам объясню сейчас, как все было сделано. Они взяли большой парусиновый мешок, отверстие которого завязывалось шнурками, засунули туда свинку вниз головой и затем сели на нее.)

«Я рада, что увидела, как это делается, — подумала Алиса. — Я так часто читала в газетах в конце судебных отчетов: «Имели место некоторые попытки аплодировать, но, однако, они были немедленно подавлены судебной полицией», но до сих пор я не понимала, что это значит».

— Если это все, что ты знаешь, ты можешь встать, — продолжал Король.

— Я не могу встать, — возразил Шляпочник, — потому что я и так стою.

— В таком случае, ты можешь сесть, — сказал Король.

Тут зааплодировала другая морская свинка и тоже была «подавлена».

«Ну, с морскими свинками покончено! — сказала себе Алиса. — Теперь дело пойдет быстрее».

— Я бы предпочел покончить со своим чаем, — произнес Шляпочник, с беспокойством глядя на Королеву, которая читала список певцов.

— Ты можешь идти, — объявил Король.

И Шляпочник торопливо покинул суд, даже не задержавшись, чтобы надеть башмаки.

— И сейчас же снести ему голову там, за дверями! — добавила Королева, обращаясь к одному из судебных приставов.

Но Шляпочник скрылся из виду раньше, чем судебный пристав успел подойти к дверям.

— Вызвать следующего свидетеля! — приказал Король.

Следующим свидетелем была Кухарка Герцогини. Она держала в руке перечницу, и Алиса догадалась, кто это был, еще прежде чем она вошла в зал суда, потому что стоявшие близко у дверей зачихали все сразу.

— Дай твои показания! — сказал Король.

— Не дам! — ответила Кухарка.

Король озабоченно посмотрел на Белого Кролика, и тот тихо сказал:

— Ваше величество должны подвергнуть этого свидетеля перекрестному допросу.

— Ну, раз должен, так должен, — ответил с меланхолическим видом Король и, скрестив руки и до такой степени нахмурив брови, что глаза его почти исчезли, он долго смотрел на Кухарку и затем произнес глухим голосом: — Из чего делаются кексы?

— Из перца главным образом, — сказала Кухарка.

— Из патоки, — послышался сонный голос позади нее.

— За шиворот Соню! — завопила Королева. — Обезглавить эту Соню! Гнать Соню из зала суда! Подавить ее! Щипать ее! Долой ей бакенбарды!

Несколько минут, пока выгоняли Соню, весь суд находился в смятении, и, когда спустя некоторое время заседание суда возобновилось, Кухарка исчезла.

— Ничего не значит! — воскликнул Король с большим облегчением. — Вызвать следующего свидетеля! — И он добавил в сторону Королевы: — Право, моя дорогая, вы должны подвергнуть перекрестному допросу следующего свидетеля: у меня от этого голова трещит!

Алиса видела, как Белый Кролик вертел в руках список, и испытывала сильнейшее желание узнать, кем окажется следующий свидетель, «…так как они получили не очень-то много показаний… пока», — сказала она про себя. Вообразите ее изумление, когда Белый Кролик возгласил на самых высоких нотах своего пронзительного маленького голоса имя:

— Алиса!

 десь! — крикнула Алиса, от волнения забыв в этот момент, как сильно она уже выросла. Она вскочила так стремительно, что краем своей юбки задела скамью присяжных и уронила ее. Все присяжные заседатели свалились на головы публики, находившейся внизу, и барахтались на полу, очень напоминая ей аквариум с золотыми рыбками, который она случайно опрокинула неделю тому назад.

— О, прошу прощенья! — воскликнула она, ужасно смутившись, и принялась поднимать заседателей с наивозможной быстротой, так как ей очень живо припомнился случай с золотыми рыбками, и у нее сохранилось смутное представление о том, что их надо немедленно подобрать и посадить на скамью присяжных, иначе они умрут.

— Суд не может продолжаться, — сказал Король очень торжественно, — до тех пор, пока все присяжные заседатели не вернутся на свои места — все! — закончил он с сильным ударением, сурово глядя на Алису.

Алиса посмотрела на скамью присяжных и увидела, что второпях она поставила Ящерицу вниз головой, и бедное маленькое существо помахивало хвостом туда и сюда самым меланхолическим образом, не имея никакой возможности перевернуться. Алиса тотчас же вытащила Ящерицу и снова поставила, на этот раз правильно.

«Впрочем, это ничего не значит, — сказала она себе. — Я смею думать, что, будь она вверх или вниз ногами, пользы для суда одинаково мало».

Как только грифельные доски и грифели были разысканы и возвращены кому следует и присяжные заседатели немного пришли в себя от потрясения, вызванного недавней катастрофой, они усердно принялись записывать историю происшествия. Исключение составляла Ящерица, которая, по-видимому, была настолько ошеломлена случившимся, что ничего не могла делать и только сидела с открытым ртом, уставившись в потолок судебного зала.

— Что ты знаешь об этом деле? — спросил Алису Король.

— Ничего! — сказала Алиса.

— Ничего чего-нибудь? — настаивал Король.

— Ничего чего-нибудь! — повторила Алиса.

— Это очень важно, — сказал Король, обращаясь к присяжным.

Только они начали записывать его слова на своих грифельных досках, как их прервал Белый Кролик:

— Не важно, хотели вы сказать, несомненно, ваше величество, — поправил он очень почтительным тоном, но хмурясь и делая Королю гримасы.

— Не важно, конечно. Именно это я и хотел сказать, — поспешно согласился Король и стал повторять про себя вполголоса: — Важно — не важно — не важно — важно, — как будто он пробовал выяснить, какое слово звучит лучше.

Одни из присяжных записали: «Важно», а другие — «Не важно». Алиса могла заметить это, так как сидела достаточно близко, чтобы видеть их грифельные доски.

«Впрочем, это не имеет ни малейшего значения», — про себя подумала она.

Тут Король, который в течение некоторого времени старательно записывал что-то в свою памятную книжку, закричал:

— Молчать! — и прочитал по книжке: — «Правило Сорок Второе. Всем лицам больше чем с милю ростом покинуть суд».

Все смотрели на Алису.

— Я — не с милю ростом, — сказала Алиса.

— Нет, с милю, — возразил Король.

— Около двух миль ростом, — добавила Королева.

— Ну, я, во всяком случае, не выйду, — сказала Алиса. — Кроме того, это не постоянное правило: вы придумали его только сейчас.

— Это самое старое правило в книге, — заявил Король.

— Тогда оно должно было бы быть Правило Номер Первый, — возразила Алиса.

Король побледнел и быстро захлопнул памятную книжку.

— Обдумайте свое решение, — сказал он присяжным слабым, дрожащим голосом.

— Добыты еще новые улики, если будет угодно вашему величеству! — сказал Белый Кролик, вскакивая с большой поспешностью. — Только что поднят этот документ.

— Что написано в нем? — спросил Король.

— Я еще не прочитал его, — ответил Белый Кролик. — Но, кажется, это письмо, написанное подсудимым к… к кому-то.

— Так и должно быть, — сказал Король, — если только оно не написано ни к кому, что, знаете ли, случается не так часто.

— Кому оно адресовано? — спросил один из присяжных.

— Оно совсем без адреса, — ответил Белый Кролик. — Факт, что снаружи ничего не написано. — С этими словами он развернул рукопись и добавил: — В конце концов, это совсем не письмо, это стихи.

— Они написаны рукой подсудимого? — спросил другой присяжный.

— Нет, — ответил Белый Кролик, — и это самое подозрительное.

Присяжные растерянно переглянулись.

— Несомненно, он подделал чей-то чужой почерк, — сказал Король. 

Лица присяжных снова просияли.

— Если будет угодно вашему величеству, — сказал Валет, — я не писал их, и обратного нельзя доказать: под ними нет подписи.

— То, что ты их не подписал, — возразил Король, — только ухудшает твое положение. У тебя безусловно был какой-то злобный умысел, иначе бы ты подписался своим именем, как и подобает всякому честному человеку.

Тут раздался взрыв рукоплесканий. В самом деле, это была первая умная вещь, которую Король сказал за весь день.

— Конечно, это доказывает его вину, — произнесла Королева, — поэтому долой ему…

— Это не доказывает ничего подобного, — возразила Алиса. — Ведь вы даже не знаете содержания стихов!

— Прочти их! — приказал Король.

Белый Кролик надел очки.

— Откуда я должен начать, если будет угодно вашему величеству? — спросил он.

— Начинай сначала, — строго сказал Король, — и продолжай до тех пор, пока не дойдешь до конца: тогда и остановись!

Сказали мне, что ты у ней, Со мной он не был строг. Я для нее был всех умней, Но плавать я не мог. Узнали вы, что весть верна, И я спасен судьбой. Но если поспешит она, Что станется с тобой? Я ей — один, они им — два, А ты нам — даже три. У нас недавно побывав, Они твои — смотри! Она и я идем на риск: Нельзя нам больше ждать, — Ведь он, и ты, и мы клялись Им вновь свободу дать. Ее, конечно, оттого Припадок поразил, Что нас, и этих, и его Ты вдруг разъединил. Пусть он не знает, что она Предпочитает тех, И эта тайна не должна Стать достояньем всех!

— Это наиболее важное из всех свидетельских показаний, которые до сих пор мы слышали, — сказал Король, потирая руки. — Итак, пусть присяжные…

— Если только кто-нибудь из них сможет объяснить прочитанное, — сказала Алиса (она настолько выросла за последние несколько минут, что ничуть не побоялась прервать Короля), — я дам тому шестипенсовик. Я не вижу в стихах ни крупицы смысла.

Присяжные записали на своих грифельных досках: «Она не видит в стихах ни крупицы смысла», но ни один из них не сделал попытки объяснить прочитанное.

— Если в стихах нет никакого смысла, — сказал Король, — это спасает всех нас от излишнего беспокойства, так как мы не будем вынуждены искать в них какого-нибудь смысла. И, однако… не знаю… — продолжал он, разглаживая рукопись у себя на колене и глядя на нее одним глазом, — мне кажется, что я все-таки вижу здесь некоторый смысл: «Но плавать я не мог…» Можешь ли ты плавать? — добавил он, обращаясь к Валету.

Валет печально покачал головой.

— Что-то не похоже! — возразил он.

(Этого он в самом деле не мог, так как целиком был сделан из картона.)

— До сих пор все в порядке, — сказал Король и начал бормотать про себя стихи: — «Узнали вы, что весть верна» — это присяжные, конечно… «Но если поспешит она… — это, без сомнения, должна быть Королева… — Что станется с тобой?»… Что станет с тобой в самом деле?.. «Я ей — один, они им — два». Это, должно быть, то, что он, знаете ли, сделал с кексами…

— Но потом следует: «У нас недавно побывав, они твои — смотри!» — сказала Алиса.

— Ну конечно, так и есть: вот они! — сказал Король, победоносно указывая на кексы, лежавшие на столе. — Ничто не может быть яснее этого. Затем дальше… «Ее, конечно, оттого припадок поразил…» Я полагаю, что тебя никогда не поражал припадок, моя дорогая? — обратился он к Королеве.

— Никогда! — закричала разъяренная Королева и с этими словами швырнула чернильницей в Ящерицу. (Несчастный маленький Билль давно уже перестал писать пальцем на грифельной доске, так как заметил, что это не оставляет никаких следов. Но теперь он поспешно принялся за дело вновь, пользуясь чернилами, которые капали с его мордочки, и писал, пока хватило чернил.)

— В таком случае, пусть эти слова вас не поражают, — сказал Король, окидывая взглядом суд и улыбаясь.

В зале царило гробовое молчание.

— Это каламбур! — объяснил Король сердито, и тогда все засмеялись.

— Пусть присяжные обдумают свое решение, — сказал Король уже в двадцатый раз в течение дня.

— Нет-нет! — возразила Королева. — Сначала казнь, приговор — потом!

— Вздор! — громко сказала Алиса. — Что за бессмыслица — казнить до приговора!

— Придержи язык! — закричала Королева, побагровев.

— Не желаю! — ответила Алиса.

— Долой ей голову! — заорала Королева на самых высоких нотах своего голоса.

Никто не пошевелился.

— Что вы значите? — воскликнула Алиса (к этому времени она достигла своего полного роста). — Вы — всего лишь колода карт!

Внезапно целая колода карт взвилась в воздух и налетела на нее.

Алиса слегка вскрикнула — наполовину от страха, наполовину от гнева. Она стала отбиваться от карт и вдруг увидела, что лежит на берегу, склонив голову на колени сестры, а та осторожно снимает сухие листья, которые, медленно кружась, падали на лицо Алисы.

— Алиса, милая, проснись! — сказала сестра. — Как же долго ты спала!

— О, я видела такой странный сон! — воскликнула Алиса и рассказала ей все, что могла вспомнить о тех чудесных приключениях, о которых вы сейчас прочитали.

Когда она кончила, сестра поцеловала Алису и сказала: 

— Конечно, дорогая, это был удивительный сон! Теперь беги пить чай — ты опоздаешь!

Тут Алиса вскочила и побежала, размышляя по пути, какой в самом деле чудесный приснился ей сон.

* * *

Но старшая сестра все еще сидела на том же месте, где ее покинула Алиса. Склонив голову на руку и глядя на заходящее солнце, она долго думала о маленькой Алисе и ее чудесных приключениях. И вот она начала мечтать в полусне, подобно Алисе.

Сначала в ее воображении возникла сама маленькая Алиса. Еще раз крохотные руки обняли ее колени, и блестящие серьезные глаза младшей сестры заглянули в ее глаза. Ей чудились такие знакомые звуки Алисиного голоса. Как наяву, она видела это нетерпеливое, быстрое движение головой, чтобы отбросить назад волосы, которые постоянно стремились упасть на глаза Алисы. И пока она слышала ее голос, или ей казалось, что она слышит, — все кругом оживало волшебной жизнью: одно за другим появлялись странные создания из сна ее маленькой сестры.

Высокая трава шелестела у ее ног, когда Белый Кролик спешил мимо… Испуганная мышь плескалась в воде, прокладывая свой путь через соседнее болотце… Она слышала звон чашек — это Мартовский Заяц и его Друзья продолжали свое бесконечное чаепитие, и резкий голос Королевы приказывал казнить ее несчастных гостей… Снова младенец-поросенок чихал на коленях Герцогини, в то время как тарелки и блюда разлетались вокруг него в куски. Снова крик Грифона, пронзительный скрип грифеля Ящерицы-Билля, пыхтенье «подавленных» морских свинок смешивались в воздухе с отдаленными рыданиями тоскующего Мок-Тартля — Фальшивой Черепахи…

Так она сидела с закрытыми глазами, почти веря, что находится в Стране Чудес, хотя знала, что, как только откроет глаза, снова все станет обычным… Это лишь ветер шелестит травой… Это, колышась, тростники морщат рябью болотце… Звон чашек — это звяканье овечьих колокольчиков… И пронзительные вопли Королевы — голос пастушонка… И чиханье младенца, и визг Грифона, и все остальные странные звуки вдруг превратятся (она знала это) в смутный шум занятого трудом фермерского двора, а тяжелые вздохи Мок-Тартля — в отдаленное мычание стада…