Я помню, как родилась.

Вообще-то, я помню и время до этого. В мире не было света, но была музыка: скрип суставов, биение крови, убаюкивающее стаккато сердца, богатая симфония желудка. Звуки обволакивали и защищали.

А потом мой мир раскололся, и меня вытолкнуло в холодную и яркую тишину. Я пыталась заполнить пустоту криками, но пространства оказалось слишком много. Во мне бушевала ярость, и все же пути назад не было.

Больше мне ничего не вспоминается — в конце концов я была лишь младенцем, пусть и немного необычным. Кровь и суета ничего для меня не значили. Я не помню ни ужаса повитухи, ни рыданий отца, ни речей священника, который читал молитву вслед отлетевшей душе моей матери.

Она оставила мне непростое, тяжелое наследство. Отец скрыл ужасные подробности ото всех, включая меня саму, переехал вместе со мной в Лавондавилль, столицу Горедда, и снова взялся за юридическую практику с того места, где ее бросил. Он придумал себе более приемлемую покойную жену, и я верила в нее, как некоторые люди верят в Небеса.

Я была капризным ребенком — отказывалась брать грудь, если кормилица пела фальшиво.

— Оно, кажется, имеет исключительный слух, — заметил как-то Орма, высокий угловатый знакомый моего отца, который часто навещал его в те дни. Орма называл меня «оно», будто я была вещью; а меня притягивала его отчужденность, как кошек притягивают люди, которые стараются их избегать.

Однажды весенним утром он сопроводил нас в собор, где молодой священник умастил мои жидкие волосенки маслом лаванды и сказал мне, что в глазах Небес я равна королеве. Как любой уважающий себя младенец, я разразилась криками, которые эхом разнеслись по всему нефу. Не трудясь оторваться от работы, которую принес с собой, мой отец обещал ревностно воспитать меня в вере Всесвятых. Священник протянул мне отцовский псалтырь, и я как по заказу тут же его уронила. Упав, он открылся на портрете святой Йиртрудис, лицо которой было замазано черным.

Священник поцеловал свою руку, подняв мизинец.

— Вы не вырвали страницы еретички!

— Это очень старый псалтырь, — сказал папа, по-прежнему не поднимая глаз, — не хочется книгу портить.

— Мы советуем всем верующим библиофилам склеить листы, посвященные Йиртрудис, вместе, чтобы не выходило таких недоразумений. — Священник перевернул страницу. — Небо, конечно же, имело в виду святую Капити.

Папа пробормотал что-то о суеверном притворстве, священник услышал, и последовал разгоряченный спор, который у меня в памяти не задержался. Я завороженно следила взглядом за процессией монахов, следующих по нефу. Они прошуршали мимо нас в своей мягкой обуви и летящих темных робах, стуча четками, и заняли места на хорах. Звонко заскрипели скамьи; кто-то из монахов кашлянул.

Они начали петь.

Собор, наполнившись гармоничным переливом мужских голосов, казалось, распахнулся перед моим взором. В высоких окнах засияло солнце, мраморный пол расцвел золотым и алым. Музыка подняла мое крошечное тельце, наполнила и окружила, сделала меня больше, чем я была до того. Она стала ответом на мой незаданный вопрос, заполнила кошмарную пустоту, в которую я родилась. Во мне поднялась надежда — нет, уверенность— что я могу преодолеть это огромное пространство и коснуться рукой сводчатого потолка.

Так я и попыталась сделать.

Нянька взвизгнула — я едва не выскользнула у нее из рук — но умудрилась схватить меня за лодыжку под очень неудобным углом. Прямо перед моим затуманенным взглядом оказался пол; он словно бы вертелся и покачивался.

Отец обхватил меня длинными ладонями поперек пухлого живота, держа на вытянутых руках, будто обнаружил на удивление огромную лягушку. Я встретила взгляд его глаз, серых, как штормовое море; в их уголках залегли горькие морщинки.

Священник, так и не благословив меня, развернулся и бросился прочь. Орма проводил его взглядом до угла Золотого дома, а потом спросил:

— Клод, объясни-ка мне. Он ушел, потому что ты убедил его, что религия — обман? Или он… как это называется? Обиделся?

Мой отец, казалось, не слышал; что-то во мне полностью захватило его внимание.

— Посмотри на ее глаза. Я бы мог поклясться, что она нас понимает.

— На редкость сознательное выражение для младенца, — признал Орма, поправив очки и направив на меня свой пронзительный взгляд. Глаза у него были темно-карие, как и у меня; но, в отличие от моего, взгляд Ормы был отстраненным и непостижимым, как ночное небо.

— У меня не выходит справляться со своим долгом, Серафина, — сказал папа тихо. — Может, никогда и не выйдет, но я уверен, что смогу стараться лучше. Нам нужно научиться быть друг для друга семьей.

Он поцеловал мои пушистые волосенки — никогда раньше такого не делал. Я уставилась на него в благоговейном изумлении. Текучие голоса монахов окружили нас троих и слились в единое целое. На одно восхитительное мгновение ко мне вернулось то самое, изначальное ощущение, которое я утратила, родившись: все было так, как должно было быть, и я оказалась на своем месте.

А потом это ощущение пропало. Мы вышли в окованные бронзой двери собора; музыка растаяла позади. Орма, не попрощавшись, пошел через площадь. Плащ его развевался, словно крылья огромной летучей мыши. Папа передал меня няньке, плотно укутался в накидку и ссутулился под порывами ветра. Я кричала ему, но он не повернулся ко мне. Над нами изгибался купол неба, пустой и очень-очень далекий.

В центре храма стояла модель Небес, которая называлась Золотым домом. Его крыша раскрывалась, как цветок, являя взгляду углубление размером с человека, в котором, укутанное в белый саван и золото, лежало тело бедного принца Руфуса. Его ноги покоились на благословенном пороге дома, а голову обрамляло гнездо позолоченных звезд.

Точнее, должно было бы обрамлять, потому что убийца принца Руфуса обезглавил его. Стража прочесала весь лес и болота в поисках головы принца, но тщетно; хоронить пришлось без нее.

Я глядела на церемонию, стоя на ступенях клироса. С высокой кафедры на балконе слева от меня, над Золотым домом, королевской семьей и скорбящей знатью, собравшейся в центре храма, разносилась молитва епископа. За деревянными перилами в гигантском нефе теснились простолюдины, пришедшие оплакать принца. По окончании молитвы я должна была сыграть «Призыв святого Юстаса», который ведет души вверх по Небесной лестнице. От ужаса я слегка покачивалась, будто меня попросили играть на вершине открытого всем ветрам утеса.

Вообще-то, меня играть вовсе не просили. В программе меня не было; к тому же я обещала папе, что не стану выступать на людях. Раньше мне доводилось слышать «Призыв» раз или два, но никогда я не пыталась его повторить. И флейта-то была не моя.

Но выбранный мною солист сел на свой инструмент и погнул язычок, а запасной слишком усердно пил за упокой души принца, и теперь его тошнило в монастырском саду от горя. Второго запасного не было. Без «Призыва» похороны бы не состоялись, а за музыку отвечала я, так что нужно было выкручиваться.

Молитва потихоньку подходила к концу; епископ описал славный Небесный дом, обитель всех святых, где все мы когда-нибудь упокоимся в вечном блаженстве. Исключения он перечислять не стал — не было нужды. Мой взгляд невольно скользнул к послу от драконов и официальной делегации из посольства, которые сидели за знатью, но перед простолюдинами. Они были в саарантраи — человеческом обличье — но ясно выделялись среди всех даже на таком расстоянии из-за серебряных колокольчиков на плечах, пустых мест на скамьях вокруг и нежелания склонить головы во время молитвы.

У драконов нет души. Никто не ожидал от них набожности.

— Да пребудет так во веки веков! — закончил епископ. Тут я должна была начать играть, но в этот самый момент заметила в толпе за перегородкой отца. На его побледневшем лице застыл страх. В голове у меня зазвучали его слова — те, что он сказал мне, когда я переехала во дворец, всего две недели назад: «Ни при каких обстоятельствах не привлекай к себе внимания. Если тебе безразлична собственная безопасность, хотя бы подумай, что станется со мной!»

Епископ кашлянул, но у меня внутри все превратилось в лед, так что я едва могла дышать.

Взгляд в отчаянии забегал в поисках чего-нибудь, на чем можно было бы сосредоточиться.

Наконец он обратился к королевской семье, трем поколениям, которые все вместе живым воплощением горя сидели перед Золотым домом. Королева Лавонда распустила седые локоны по плечам. Ее водянистые голубые глаза были красны от слез, пролитых по сыну. Принцесса Дион сидела выпрямившись и грозно сверкала взглядом, будто замышляя месть убийцам младшего брата — или самому Руфусу за то, что не сумел дожить до сорокового дня рождения. Принцесса Глиссельда, дочь Дион, успокаивающе положила золотистую голову на плечо бабушке. Принц Люциан Киггс, двоюродный брат и жених Глиссельды, сидел чуть поодаль от остальных и смотрел в никуда. Он не был сыном принца Руфуса, но вид у него был такой потрясенный и раздавленный, словно он потерял собственного отца.

Им нужно было успокоение Небес. Я мало что учила о святых, но знала о скорби и о том, что музыка — надежное утешение. Этим я могла им помочь. Я подняла флейту к губам, а глаза — к высокому потолку и принялась играть.

Поначалу мелодия звучала слишком тихо и неуверенно, но ноты словно сами нашли меня и придали храбрости. Музыка полетела, будто голубь, паря под сводами огромного нефа; сам собор подарил ей богатства, и отдача была такова, словно само это великолепное сооружение было моим инструментом.

Есть мелодии, которые говорят красноречивей слов, являют собой логичное и неизбежное выражение единого чистого чувства. «Призыв» — как раз из таких. Словно его создатель стремился дистиллировать чистую эссенцию скорби, показать: «вот оно каково — потерять близкого».

Я повторила «Призыв» дважды, все не желая расставаться с мелодией, со страхом ожидая конца, словно еще одной ощутимой потери. Отпустив последнюю ноту, я напрягла слух, чтобы поймать затихающее эхо, и внутри меня что-то рухнуло в изнеможении. Аплодисментов не последовало, учитывая природу церемонии, но сама тишина была оглушительной. Я окинула взглядом множество лиц — присутствующую знать, других почетных гостей и наконец сокрушительную толпу черни за перегородкой. Никто не двигался — только драконы тревожно ерзали на сиденьях и Орма, прижавшись к перилам, нелепо махал шляпой.

Мне не хватило сил даже смутиться. Склонив голову, я скрылась с глаз собравшихся.

Как ученый, Орма имел освобождение от ношения колокольчика, поэтому почти никто не знал, что он дракон. У него, конечно, были свои причуды: он никогда не смеялся, плохо разбирался в моде, этикете и искусстве, любил трудные математические задачки и ткани, от которых не чешется кожа. Собратья-саарантраи могли распознать его по запаху, но мало кто из людей обладал достаточно хорошим обонянием, чтобы понять, что он — саар, или вообще представлял, как их племя должно пахнуть. Для остальных гореддцев он оставался просто человеком: высоким, худощавым человеком с бородой и в очках.

Борода была фальшивой — будучи еще совсем маленькой, я однажды ее сдернула. Саарантраи мужского пола не умели отращивать бороды, такая вот особенность трансформации. Другой особенностью была серебристая кровь. Орме не обязательно было носить бороду, чтобы сойти за человека. Кажется, ему просто нравилось, как он с ней выглядит.

Он махнул мне шляпой, как будто я могла его не заметить.

— По-прежнему торопишься с глиссандо, но, кажется, тебе удалось наконец освоить увулярную вибрацию, — сказал он, не озаботившись даже приветствием. Драконы никогда не понимали, зачем это нужно.

— Я тоже рада тебя видеть, — сказала я и тут же пожалела о своем сарказме, хотя он все равно его не заметил. — И рада, что тебе понравилось.

Он прищурился и склонил голову набок, как обычно, когда чувствовал, что упустил что-то важное, но никак не мог понять, что именно.

— Ты думаешь, что мне нужно было сначала поздороваться, — высказал он предположение.

Я вздохнула.

— Я думаю, что слишком устала, чтобы беспокоиться о том, достигла ли я технического совершенства.

— Именно этого я никак не могу понять, — тряхнул он на меня своей фетровой шляпой. Кажется, забыл, что ее предполагается носить на голове. — Если бы ты играла идеально — как играл бы саар — то не настолько впечатлила бы слушателей. Люди рыдали, и не потому, что ты иногда напеваешь во время игры.

— Не может быть, — сказала я пораженно.

— Интересный вышел эффект. Большую часть времени звук был гармоничный, кварты и квинты, но периодически ты срывалась в неблагозвучную септиму. Зачем?

— Я не знала, что я так делаю!

Вдруг Орма резко опустил взгляд. За подол его короткой накидки дергала маленькая попрошайка в траурной белой тунике — белой, возможно, не по факту, но по духу.

— Я притягиваю маленьких детей, — пробормотал он, стискивая шляпу в руках. — Ты не могла бы это прогнать?

— Сэр? — сказала девочка. — Это вам. — И сунула ему в руку свою маленькую ладошку.

Я уловила отблеск золота. Что за безумие, нищая подает Орме монету?

Орма уставился на свою руку.

— С этим передали какое-нибудь послание? — Его голос сорвался, и у меня по коже побежали мурашки. Ясно как день, это была эмоция. Никогда еще не слышала от него ничего подобного.

— Это и есть послание, — ответила девочка, судя по всему, заготовленной фразой.

Орма поднял голову и посмотрел вокруг, прочесывая все пространство от огромных дверей собора, вниз по ступеням, по запруженной людьми площади, к Соборному мосту, вдоль реки и обратно. Я рефлекторно проследила за его взглядом, не имея понятия, что искать. Над крышами светило клонящееся к закату солнце; на мосту собралась толпа; кричаще пышные часы Комонота на той стороне площади показывали десять дней; голые деревья на набережной покачивались от ветра. Больше ничего особенного.

Я снова посмотрела на Орму — он теперь разглядывал землю под ногами так, будто что-то потерял. Мне подумалось, что он, должно быть, выронил монету, но нет.

— Куда она делась? — спросил Орма.

Девочка пропала.

— Что она тебе дала?

Не ответив, он надежно упрятал золото под шерстяной траурный дублет, на секунду открыв взгляду шелковую рубашку под ним.

— Ладно, можешь не говорить.

Он поднял на меня озадаченный взгляд.

— У меня и не было такого намерения.

Я медленно вдохнула, чтобы не сказать чего-нибудь резкого. В этот самый миг на Соборном мосту вспыхнуло странное волнение. Я посмотрела в сторону, откуда раздавались крики, и внутренне похолодела: шестеро бандитов с черными перьями на шляпах — Сыны святого Огдо — прижали какого-то беднягу к перилам моста. На шум со всех сторон стекались люди.

— Давай побудем внутри, пока все не уляжется, — предложила я, хватая Орму за рукав, но было слишком поздно. Он заметил, что происходит, и поспешил вниз по ступеням, направляясь к толпе.

Несчастный, которого окружили, оказался драконом. Я заметила блеск его серебряного колокольчика еще от ступеней собора. Орма протиснулся сквозь толпу. Я старалась держаться рядом, но кто-то пихнул меня и вытолкнул на открытое пространство впереди, как раз там, где Сыны святого Огдо размахивали дубинками над головой скрючившегося саарантраса. Они читали из своего покровителя — я уловила «Проклятие Зверя»:

— «Прокляты будь глаза твои, червь! Прокляты будь руки твои, сердце твое, потомство твое до конца дней! Всесвятые да проклянут тебя, Око Небес да проклянет тебя, каждая змеиная мысль твоя да обернется на тебя самого проклятием!»

Когда я увидела лицо дракона, мне стало его жаль. Это был новичок, только что перекинувшийся: худой, неухоженный, весь какой-то угловатый и еле фокусирующий взгляд. На желтоватой скуле его распухла серая шишка.

За спиной у меня выла толпа — волк, готовый вгрызться в любую кровавую кость, что им бросят Сыны святого Огдо. Двое достали ножи, а третий вытянул из-под кожаной куртки длинную цепь и угрожающе встряхнул за спиной, словно хвостом; цепь заскрежетала по камням моста.

Орма протиснулся туда, где саарантрас мог его видеть, и указал себе на серьгу, напоминая собрату, что делать. Новоперекинувшийся не шелохнулся. Тогда Орма потянулся к уху и включил свою.

Драконьи серьги — удивительные устройства, умеющие видеть, слышать и говорить на больших расстояниях. Саарантраи могли просить через них о помощи или находиться под контролем начальства. Орма как-то разобрал свои, чтобы показать мне их устройство; там был механизм, но большинство людей думали, что в серьгах скрывается что-то гораздо более зловещее.

— Это ты откусил голову принцу Руфусу, червь? — выкрикнул один из Сынов, мускулистый матрос, и схватил новоперекинувшегося за тощую руку, угрожая сломать ее.

Саарантрас дернулся в своей плохо сидящей одежде, и Сыны отпрянули, как будто из-под его кожи в любой момент могли вырваться крылья, рога и хвост.

— Соглашение запрещает нам откусывать людям головы, — сказал новоперекинувшийся голосом скрипучим, словно ржавые петли. — Но не буду притворяться, что забыл, каковы они на вкус.

Сыны были бы рады любому предлогу для того, чтобы избить саара, но тот, что он им дал, оказался настолько ужасным, что они на мгновение изумленно застыли.

А потом толпа с диким ревом ожила. Сыны ринулись на новоперекинувшегося и впечатали его в перила. Я успела заметить, как по его лбу заструилась серебристая кровь, но тут толпа сомкнулась вокруг меня, и я потеряла саара из виду.

Расталкивая людей, я принялась выискивать кустистые темные волосы и орлиный нос Ормы. Толпе, чтобы наброситься на него, только и надо, что разбить ему губу и заметить блеск его собственной серебристой крови. Я позвала его по имени сначала громко, потом очень громко, но в этом переполохе ему было меня не услышать.

Со стороны собора послышались крики; на площади раздался торопливый стук копыт. Зашумели волынки — наконец-то явилась стража. Сыны святого Огдо бросили шляпы в воздух и растворились в толпе. Двое прыгнули через перила моста; раздался одинокий всплеск.

Орма сидел на корточках перед помятым саарантрасом. Я бросилась к нему против течения разбегающейся толпы. Обнять не осмелилась, но облегчение мое было так велико, что я опустилась на колени и взяла его за руку.

— Спасибо Всесвятым!

Орма стряхнул мою руку.

— Помоги мне поднять его, Серафина.

Я перебралась на другую сторону и взяла новоперекинувшегося под руку. Он тупо уставился на меня; голова перекатилась на мое плечо, вымазав мне накидку серебристой кровью. Я затолкала отвращение в глубь сознания. Мы подняли раненого саара на ноги и поставили прямо, но он отмахнулся от нашей помощи и встал, покачиваясь на морозном ветерке.

Капитан стражи, принц Люциан Киггс, шел к нам, и люди расступались перед ним, будто волны перед святой Фионнуалой. На нем по-прежнему было траурное белое облачение — короткий плащ с длинными широкими рукавами, но горе на лице принца уступило место показательному раздражению.

Я потянула Орму за рукав.

— Пойдем.

— Не могу. В посольстве зафиксировали сигнал с моей серьги. Нужно оставаться рядом с новоперекинувшимся.

Мне не раз приходилось видеть незаконнорожденного принца при дворе, но только издалека, в переполненных залах. Он имел репутацию проницательного и упорного следователя, все время работал и не был столь же общителен, как его дядя Руфус. Он не был и столь же красив — никакой бороды, увы — но, увидев его вблизи, я почувствовала, что ум, которым светились его глаза, с лихвой восполнял этот недостаток.

Я отвернулась. Псы небесные, у меня все плечо в драконьей крови!

Принц Люциан не обратил внимания на нас с Ормой и, тревожно хмуря брови, сказал новоперекинувшемуся:

— У вас кровь!

Тот поднял голову, давая себя осмотреть.

— Все не так страшно, как выглядит, ваша светлость. В человеческих головах очень много кровеносных сосудов, которые легко лопаются…

— Да-да. — Принц, прищурясь, поглядел на рану и жестом приказал одному из своих людей поторопиться с водой и чистой тканью. Новоперкинувшийся открыл флягу и вылил воду прямо себе на голову. Она бесполезными ручейками потекла вниз, намочив ему камзол.

Святые на Небесах, он сейчас заработает обморожение, а сливки гореддской знати стоят вокруг и ничего не делают… Я выхватила тряпку и флягу из рук покорного саара, смочила ткань и показала, как промокать ею лицо. Он последовал указаниям, и я снова отступила назад. Принц Люциан сердечно кивнул в знак благодарности.

— На редкость очевидно, что вы новичок, саар, — сказал принц. — Как вас зовут?

— Базинд.

Больше похоже на отрыжку, чем на имя, подумалось мне. В темных глазах принца, конечно, светилась жалость пополам с отвращением.

— Как все началось?

— Не знаю, — ответил Базинд. — Я шел домой с рыбного рынка…

— Новичкам не следует ходить по городу одним, — перебил принц. — Полагаю, в посольстве вам это предельно четко объяснили?

Я посмотрела на Базинда, наконец обратив внимание на его одежду: камзол, короткие штаны, знаки, говорящие сами за себя.

— Вы потерялись? — предположил Люциан. Базинд пожал плечами. Принц продолжил мягче: — Они за вами проследили?

— Я не знаю. Я размышлял о приготовлении речной камбалы. — Он потряс перед лицом принца сырым свертком. — А потом меня окружили.

Принц Люциан уклонился от пахнущей рыбой бумаги, но нити допроса не потерял.

— Сколько их было?

— Двести девятнадцать, хотя, возможно, кого-то я мог не видеть.

У принца отвисла челюсть. Судя по всему, он не привык к разговорам с драконами. Я решила вывести его из затруднения.

— Сколько из них было с черными перьями на шляпах, саар Базинд?

— Шесть, — ответил тот, моргая, будто стараясь привыкнуть к тому, что у него только два века.

— А вам удалось их разглядеть, Серафина? — спросил принц. Мое вмешательство принесло ему видимое облегчение.

Я молча кивнула — когда принц произнес мое имя, меня окатило легкой волной паники. Я была во дворце никем, откуда он меня знает?

Он продолжил, обращаясь уже ко мне:

— Мои ребята приведут сюда всех, кого схватят. А вы, новоперекинувшийся, и ваш друг, — он кивнул на Орму, — поглядите на них и попытаетесь вспомнить, кого мы упустили.

Принц жестом велел своим воинам подвести к нам пойманных смутьянов, потом шагнул ко мне и ответил на незаданный вопрос:

— Кузина Глиссельда говорит о вас без остановки. Она уже собиралась бросить занятия музыкой, но тут по счастливому случаю во дворце появились вы.

— Виридиус был к ней слишком суров, — пробормотала я смущенно.

Его темные глаза скользнули к Орме, который, отвернувшись в сторону, глядел вдаль в ожидании посольских саарантраи.

— Как зовут вашего высокого друга? Он ведь дракон, да?

Принц оказался так умен, что мне стало неспокойно.

— Почему вы так думаете?

— Просто предчувствие. Значит, я прав?

Несмотря на холод, меня прошиб пот.

— Его зовут Орма. Он мой учитель.

Люциан Киггс вгляделся в мое лицо.

— Хорошо. Мне нужно будет заглянуть в его освобождение. Я только-только получил список и еще не заучил всех наших ученых под прикрытием, как их называл дядя Руфус. — Взгляд темных глаз принца на мгновение стал далеким, но он тут же пришел в себя. — Полагаю, Орма сообщил в посольство?

— Да.

— Эх! Ну, тогда нам лучше разделаться с этим, пока мне самому не пришлось защищаться.

Один из его людей вывел к нам пленных; они поймали только двоих. Казалось бы, тех, кто прыгнул в реку, легко опознать — они ведь должны быть насквозь мокрые и замерзшие — но, возможно, стражники не заметили…

— Двое спрыгнули с моста, — начала я, — но всплеск был только один…

Принц Люциан тут же понял ход моих мыслей и четырьмя быстрыми жестами направил солдат к перилам с обеих сторон. Беззвучно досчитав до трех, они перегнулись под брюхо моста — и, конечно же, обнаружили там одного из Сынов висящим на балках. Они спугнули его, будто куропатку; но, в отличие от куропатки, у него не вышло пролететь даже чуть-чуть. Он с плеском приземлился в воду, и двое стражников прыгнули вслед за ним.

Принц бросил на меня оценивающий взгляд.

— Вы наблюдательны.

— Иногда, — сказала я, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Капитан Киггс, — произнес низкий женский голос у меня за спиной.

— Ну, началось, — пробормотал он, обходя меня. Обернувшись, я увидела, как с лошади спрыгивает саарантрас с короткими черными волосами. Она ездила верхом, как мужчина, в брюках и кафтане. Серебряный колокольчик размером с яблоко демонстративно красовался на застежке ее плаща. Трое саарантраи у нее за спиной не спешились, только успокоили резвых коней; их колокольчики на ветру разливали в воздухе неподобающе веселую мелодию.

— Госпожа Эскар. — Принц подошел к ней с протянутой рукой. Зампосла не соизволила принять ее и целенаправленно двинулась к Базинду.

— Докладывай.

Базинд отдал честь по-драконьи, подняв руку к небу.

— Все в арде. Стража прибыла с приемлемой скоростью. Капитан Киггс явился прямо от гроба своего дяди.

— Собор находится в двух минутах ходьбы отсюда, — сказала Эскар. — Разница во времени между твоим сигналом и вторым составляет почти тринадцать минут. Если бы к тому времени стража была здесь, второго бы не потребовалось вовсе.

Принц Люциан медленно выпрямился. Лицо его превратилось в маску бесстрастного спокойствия.

— То есть это была какая-то проверка?

— Именно, — ответила та ровно. — Мы находим ваши меры безопасности недостаточными, капитан Киггс. Это уже третье нападение за три недели, и второе, в котором пострадал саар.

— Нападения, которые вы подстроили, не считаются. Вы же понимаете, что ситуация необычная. Люди взволнованы. Главнокомандующий Комонот прибывает через десять дней…

— И именно поэтому вы должны стараться упорней, — вставила она холодно.

— …а принца Руфуса убили в подозрительно драконьей манере.

— Нет никаких свидетельств того, что это сделал дракон.

— У него пропала голова! — Принц яростно указал на собственную голову. В сочетании со стиснутыми зубами и встрепанной от ветра шевелюрой поза получилась гневно-внушительная.

Эскар вскинула бровь.

— То есть человек такое совершить не способен?

Принц Люциан резко отвернулся и обошел по камням моста небольшой круг, потирая ладонью лицо. Гневаться на саарантраи бессмысленно — чем больше горячишься, тем холодней становятся они. Эскар оставалась невыносимо спокойной.

Усмирив порыв злости, принц попытался начать снова.

— Эскар, прошу вас, поймите: это пугает людей. В народе слишком сильно укоренилось недоверие. Сыны святого Огдо пользуются этим, манипулируют людскими страхами…

— Сорок лет, — перебила Эскар. — Мы живем в мире сорок лет. Когда было подписано соглашение Комонота, вы еще даже не родились. Даже ваша мать…

— Да почиет она в Небесном доме, — пробормотала я, будто в моих обязанностях было сглаживать культурную неотесанность всех на свете драконов.

Принц бросил на меня благодарный взгляд.

— …была лишь искрой во чреве королевы, — невозмутимо продолжала Эскар, словно я ничего не говорила. — Только ваши старики помнят войну, но ведь не старики становятся Сынами святого Огдо и устраивают мятежи на улицах. Как смогло укорениться недоверие в людях, которые никогда не бывали в пламени войны? Мой собственный отец пал от рук ваших рыцарей и их коварной дракомахии. Все саарантраи помнят то время; все мы потеряли родных. Но мы, как должно, простили былое во имя мира. Мы не держим зла. Разве ваше племя передает эмоции через кровь, от матери к ребенку, как мы, драконы, передаем память? Вы что, наследуете свои страхи от предков? Я не понимаю, почему все это сохраняется в народе… и почему тогда вы с этим не боретесь.

— Мы предпочитаем не бороться с собственным народом. Можете считать это еще одной нашей причудой, — ответил принц Люциан, мрачно улыбнувшись. — Быть может, мы не умеем усмирять чувства разумом так, как вы. Быть может, чтобы побороть страх, нам требуется не одно поколение. И все же это не я сужу о целом народе по действиям малой его части.

Но Эскар была непреклонна.

— Ардмагар Комонот получит мой отчет о событиях. Есть вероятность, что он отменит свой предстоящий визит.

Уголки губ принца поднялись в улыбке, будто белый флаг.

— Если он останется дома, у меня будет намного меньше хлопот. Как любезно с вашей стороны так беспокоиться о моем благополучии.

Эскар по-птичьи наклонила голову, но тут же стряхнула недоумение и приказала своим подчиненным забрать Базинда, который добрел уже до конца моста и теперь терся о перила, словно кошка.

Тупая боль за глазницами превратилась в настойчивую пульсацию, словно кто-то там колотил, чтобы его выпустили. Недобрый знак… голова у меня никогда просто так не болела. Не хотелось уходить, не вызнав, что же такое маленькая побирушка дала Орме, но Эскар отвела его в сторону, и они принялись тихо переговариваться, склонив головы друг к другу.

— Должно быть, он отличный учитель. — Голос принца Люциана раздался так неожиданно и так близко, что заставил меня вздрогнуть.

Я молча слегка поклонилась. Разумней не обсуждать Орму ни с кем, а особенно с капитаном королевской стражи.

— Иначе и быть не может, — продолжал принц. — Виридиус всех нас изумил, выбрав в помощницы женщину. Не то чтобы женщина не справилась с этой должностью, просто Виридиус старомоден. Если уж вам удалось привлечь его внимание, вы, видно, проявили выдающиеся способности.

На этот раз я присела в реверансе, но он не подумал замолкать:

— Ваше выступление растрогало всех. Уверен, вам наперебой это говорят, но во всем соборе не осталось никого, кто бы не прослезился.

Конечно. Кажется, пора расстаться с той уютной порой, когда меня никто не знал. Это мне за то, что ослушалась папиного совета.

— Спасибо, — сказала я. — Простите, ваше высочество. Мне нужно поговорить с учителем по поводу… э-э-э… трелей…

И я отвернулась от него. Верх грубости. Мгновение он еще помаячил у меня за спиной, а потом двинулся прочь. Я бросила взгляд через плечо. В последних лучах заходящего солнца его траурные одежды казались почти что сделанными из золота. Он принял поводья из рук одного из воинов, с балетной грацией вскочил в седло и направил отряд обратно.

Я позволила себе секунду помучиться мыслью о том, что неизбежно заслужила его презрение, а потом затолкала ее в глубь сознания и подошла к Орме и Эскар.

Стоило мне оказаться рядом, Орма протянул руку, не касаясь меня.

— Знакомьтесь — Серафина.

Заместитель посла Эскар оглядела меня из-за своего орлиного носа так, будто бы проверяла наличие человеческих признаков по списку. Две руки: есть. Две ноги: невозможно проверить из-за широкого плаща. Два глаза, цвет тускло-коричневый: есть. Волосы, цвет крепкого чая, коса растрепана: есть. Грудь: неявная. Рост: высокий, но в пределах стандартных показателей. Румянец на щеках, яростный или смущенный: есть.

— Хм, — сказала Эскар. — Оно выглядит совсем не так отвратительно, как я себе представляла.

Орма, будь благословенно его сморщенное драконье сердце, поправил ее:

— Она.

— Разве оно не бесплодно, так же как мул?

Тут моему лицу стало так жарко, что я не удивилась бы, если б волосы загорелись.

— Она, — твердо повторил Орма, словно сам первое время не делал точно ту же ошибку. — Всех людей называют гендерно маркированными местоимениями независимо от способности к размножению.

— Иначе мы обижаемся, — добавила я сквозь застывшую улыбку.

Эскар без предупреждения потеряла интерес и отвела от меня пронзительный взгляд. Ее подчиненные вернулись с другого конца моста, везя с собой саара Базинда верхом на нервной лошади. Заместитель посла Эскар вскочила верхом, резко развернула своего гнедого и пришпорила его, даже не оглянувшись на нас с Ормой. Ее свита последовала за ней.

Когда они проезжали мимо, блуждающий взгляд Базинда остановился на мне и на одно долгое мгновение глаза его осветились. Меня пронзило отвращение. Орма, Эскар и другие, быть может, и научились походить на людей, но сейчас передо мной оказалось суровое напоминание о том, что скрывается под их личинами. Это был вовсе не человеческий взгляд.

Я повернулась к Орме, который задумчиво смотрел в пустоту.

— Это было донельзя унизительно.

Он вздрогнул.

— В самом деле?

— О чем ты думал, когда сказал ей обо мне? — спросила я. — Я, конечно, выбралась из-под отцовской пяты, но правила остаются в силе. Нельзя всем подряд рассказывать…

— А! — Он поднял тонкую руку, отражая обвинение. — Я ей не говорил. Эскар всегда знала. Раньше она была цензором.

У меня в животе все сжалось при упоминании цензоров. Это была организация, которая никому не подчинялась. Они занимались искоренением недраконовского поведения среди саарантраи и запросто копались в мозгах драконов, чьи эмоции, по их мнению, представляли угрозу.

— Чудесно. И что же ты сделал, чтобы привлечь внимание цензоров на этот раз?

— Ничего, — ответил он быстро. — Во всяком случае, она уже не цензор.

— Я думала, может, они сели тебе на хвост за проявление чрезмерной привязанности ко мне, — сказала я, а потом добавила едко: — Хотя уж наверное я бы заметила что-то подобное.

— Я проявляю к тебе приличествующий интерес в рамках допустимых эмоциональных параметров.

Увы, это звучало как преувеличение.

К его чести, он понял, что наш разговор меня расстроил. Не каждый саар обратил бы на это внимание. Его лицо скривилось, как обычно, от неуверенности, что делать с этой информацией.

— Ты придешь на урок на этой неделе? — спросил он. Вербальный кивок в сторону чего-то знакомого и нейтрального — вот единственное, что он сумел придумать, чтобы меня успокоить.

Я вздохнула.

— Конечно. И ты мне расскажешь, что тебе дала та девочка.

— Почему-то тебе кажется, что здесь есть что рассказывать. — В голосе его звучало непонимание, но рука невольно потянулась к груди, к тому месту, куда он спрятал золото. Я ощутила укол тревоги, но приставать к Орме было бесполезно. Расскажет, когда сам решит рассказать.

Он не стал со мной прощаться, как обычно; просто без единого слова отвернулся и направился к собору. Фасад его сиял алым в лучах заходящего солнца. Удаляющийся силуэт Ормы казался на нем темным штрихом. Я проводила его взглядом, пока он не скрылся из виду, завернув за северный трансепт, и так и осталась смотреть в то место, где он исчез.

В эту пору я уже едва замечала одиночество; это было мое нормальное состояние — если и не по природе, то по необходимости. Но после сегодняшних волнений оно давило больше обычного. Орма знал обо мне все, но он был драконом. В удачный день он мог быть сносным другом. В неудачный — столкнуться с его эмоциональной непробиваемостью было словно о ступеньку споткнуться. Больно, но винить можно только себя.

И все же больше у меня никого не было.

Стояла тишина, только шумела река под ногами, да еще ветер, запутавшийся в голых ветвях, и от таверн рядом с музыкальной школой доносились слабые обрывки песни. Я слушала, обхватив себя руками, и глядела, как на небе, моргнув, рождаются звезды. Потом вытерла глаза рукавом — это все от ветра — и отправилась домой, размышляя об Орме, о своих чувствах, которые должны оставаться невысказанными, и о том, что обязана ему столь многим — и что никогда не смогу расплатиться.

Орма трижды спас мне жизнь.

Когда мне было восемь лет, он нанял мне молодую учительницу из сааров, ее звали Зейд. Мой отец был решительно против. Он терпеть не мог драконов, несмотря на то, что был королевским экспертом по соглашению и даже защищал их в суде.

Меня завораживала ее необычность: ее угловатость, неумолчный звон колокольчика, умение решать в уме сложные уравнения. Из всех моих учителей, а их у меня был целый батальон, она была моей любимицей, до того самого момента как попыталась сбросить меня с колокольни собора.

Зейд заманила меня наверх под предлогом урока физики, а потом в мгновение ока схватила, и вот я уже висела за парапетом в ее вытянутой руке. Ветер визжал в ушах. Я проводила взглядом свою туфлю, которая сорвалась с ноги, и стукнувшись о корявые головы горгулий, упала на камни соборной площади.

— Почему предметы падают вниз? Ты знаешь? — спросила Зейд так мягко, будто вела урок в детском саду.

Ответить не получилось от ужаса. Я уже потеряла вторую туфлю, да и завтрак во мне едва держался.

— На нас все время действуют невидимые силы, и их воздействие предсказуемо. Если я сброшу тебя с этой башни, — тут она встряхнула меня, и город завертелся, словно водоворот, готовый меня проглотить, — то ты будешь падать с ускорением в тридцать два фута в секунду в квадрате. Так же как моя шляпа. Так же как только что твоя обувь. Нас всех тянет к гибели совершенно одинаково, с той же самой силой.

Она имела в виду земное притяжение — драконы не очень сильны в метафорах — но ее слова отозвались у меня глубоко в душе. Невидимые факторы, влияющие на мою жизнь, в конце концов погубят меня. Мне показалось, я всегда это знала. Выхода не было.

Орма появился вроде бы из ниоткуда и совершил невозможное — спас меня, ничем не показывая, что спасает. Лишь годы спустя я поняла, что этот трюк подстроили цензоры, чтобы проверить эмоциональную стабильность Ормы и его привязанность ко мне. После случившегося у меня появился глубокий и неослабный страх высоты, но, как ни странно, драконов опасаться я не начала.

Тот факт, что меня спас дракон, никакой роли здесь не сыграл. Никто не удосужился сказать мне, что Орма — саар.

Когда я достигла одиннадцати лет, в наших с отцом отношениях настал кризис. Я нашла спрятанную в комнате наверху мамину флейту. Папа запретил воспитателям учить меня музыке, но прямо не сказал, что мне нельзя учиться самой. Я же наполовину юрист, я всегда замечала лазейки. Я играла тайком, когда папа был на работе, а мачеха — в церкви, и неплохо разучила небольшой репертуар народных мелодий. Когда папа устроил праздник в канун Дня соглашения, годовщины наступления мира между Гореддом и драконами, я спрятала флейту у камина, намереваясь устроить его гостям импровизированное представление.

Папа нашел флейту первым, догадался о моих планах и увел меня в мою комнату.

— Ты что это задумала? — воскликнул он. Никогда еще я не видела у него такого дикого взгляда.

— Устыдить тебя, чтобы ты разрешил мне брать уроки, — сказала я. Мой голос был спокоен, в отличие от меня самой. — Когда все услышат, как хорошо я играю, они подумают, что ты глупец, потому что не…

Он оборвал меня резким движением, вскинув руку с флейтой так, будто собирался ударить. Я сжалась, но удара не последовало. Когда я осмелилась снова поднять глаза, он с силой грохнул флейту о колено.

Она сломалась с тошнотворным треском, словно кость, словно мое сердце. Потрясенная, я упала на колени.

Папа уронил обломки инструмента на пол и отпрянул на шаг. На лице у него был такой же кошмар, как у меня на душе, будто флейта была частью его самого.

— Ты никогда этого не понимала, Серафина, — сказал он. — Я стер все следы существования твоей матери, переименовал ее, перекроил, придумал ей другое прошлое… Другую жизнь. Осталось лишь две вещи, которые по-прежнему могут нас погубить: ее невыносимый брат — но за ним я слежу — и ее музыка.

— У нее был брат? — спросила я глухим от слез голосом. У меня так мало осталось от мамы, и он забирал даже это.

Папа покачал головой.

— Я пытаюсь нас защитить.

Щелкнул замок — выходя, он запер меня в комнате. Это было не обязательно; я все равно не могла бы вернуться на праздник. Мне было дурно; я опустила голову на пол и зарыдала.

Я так и уснула на полу, не выпуская из пальцев остатки флейты. Первой моей мыслью по пробуждении было: надо подмести под кроватью. Второй — в доме до странности тихо, учитывая, как высоко стоит солнце. Я умылась в тазике, и холодная вода прояснила мои мысли. Конечно, все спали: вчера был канун Дня соглашения, все бодрствовали до рассвета, так же как королева Лавонда и ардмагар Комонот тридцать пять лет тому назад, когда составляли договор о мирном будущем для обоих наших народов.

Это означало, что мне не выйти из комнаты, пока кто-нибудь не проснется и не выпустит меня.

У моего немого горя была целая ночь, чтобы превратиться в гнев, и это сделало меня безрассудной — точнее, настолько близкой к безрассудству, как у меня только могло получиться. Я укуталась потеплее, привязала кошелек на руку, распахнула створки и вылезла в окно.

Пошла, куда вели ноги: по переулкам, по мостам, по обледенелым причалам. Удивительно, но вокруг спешили по делам люди, на улицах было оживленно, лавки повсюду были открыты. Мимо, звеня, проезжали сани, нагруженные дровами или сеном. Домашняя прислуга, несущая банки и корзины с только что купленной снедью, не заботилась о грязи на своих деревянных башмаках, а молодые женщины аккуратно выбирали путь между лужами снежной каши. Мясные пироги соперничали с жареными каштанами за внимание прохожего, а продавец горячего вина обещал, что даже один стакан согреет до самых костей.

Я дошла до площади святой Лулы, где по обеим сторонам пустой дороги собралась огромная толпа. Люди болтали между собой и чего-то ждали, сбившись вместе, чтобы не мерзнуть.

Старик, стоявший рядом со мной, шепнул своему соседу:

— Поверить не могу, что королева это позволяет. После всех наших жертв и мучений!

— Удивительно, что вы до сих пор можете чему-то удивляться, — сказал его младший собеседник, мрачно улыбаясь.

— Она пожалеет об этом соглашении, Маурицио.

— Тридцать пять лет, и пока еще не пожалела.

— Королева сошла с ума, если считает, что драконы могут сдержать свою жажду крови!

— Простите, — пискнула я смущенно. Маурицио опустил на меня взгляд, мягко вскинув брови. — Мы драконов ждем?

На его лице расцвела улыбка. Он был красив — грубой, нечесаной, щетинистой красотой.

— Их самых, юная дева. Это пятилетнее шествие. — Когда я уставилась на него с недоумением, он пояснил: — Каждые пять лет наша благородная королева…

— Деспотичная безумица! — воскликнул старик.

— Будет вам, Карал. Так вот, наша милостивая королева позволяет им принять свое истинное обличье в стенах города и устроить шествие в честь годовщины соглашения. По ее представлению, мы перестанем бояться, если будем видеть этих сернодышащих чудовищ через равные промежутки времени. Но мне кажется, выходит как раз наоборот.

Если так, то насладиться собственным ужасом на площадь высыпала половина Лавондавилля. Только старики помнили времена, когда увидеть дракона было обычным делом, когда одной лишь тени на солнце оказывалось достаточно, чтобы по спине побежали мурашки. Мы все слышали истории: как целые деревни сгорали дотла, как превращались в камень те, кто осмеливался заглянуть дракону в глаза, как бесстрашно шли рыцари на верную смерть.

Рыцарей изгнали через несколько лет после того, как соглашение Комонота вступило в силу. Лишившись общего противника, они сами основали вражеские Горедду государства, Нинис и Самсам. Двадцать лет соседствующие нации терзали затяжные, неблагородные усобицы, пока наша королева не положила им конец. Все рыцарские ордены в Южных землях были распущены — даже нинисские и самсамские — но, по слухам, старые воины жили в тайных убежищах в горах или в деревенской глуши.

Я невольно принялась разглядывать старика Карала; он так говорил о жертвах, что мне подумалось, не мог ли он в свое время сражаться с драконами. По возрасту как раз подходил.

Вдруг вся толпа разом ахнула. Из-за угловой лавки появилось рогатое чудище: его выгнутая спина доходила до окон второго этажа, крылья были скромно сложены, чтобы не задевать каминные трубы. Изящная шея клонилась вниз, словно у покорной собаки, и всем своим видом дракон пытался показать, что не представляет угрозы.

По крайней мере, мне он с прижатыми к голове шипами казался вполне безобидным. Остальным, кажется, его намерения такими ясными не представлялись; тут и там горожане в ужасе хватались друг за друга, делали знаки святого Огдо и бормотали себе в ладони. Какая-то женщина неподалеку начала истерически вопить: «Какие кошмарные клыки!» Мужу пришлось увести ее прочь.

Я проследила за ними взглядом, пока они не исчезли в толпе, жалея, что не могу успокоить ее: если дракон показывает зубы — бояться нечего. Если же пасть дракона закрыта, то есть вероятность, что он собирается дыхнуть пламенем. Мне это казалось совершенно очевидным.

Тут я задумалась. Повсюду вокруг меня люди всхлипывали от ужаса при виде драконьих зубов. То, что было очевидно мне, им, судя по всему, оказалось совершенно неизвестно.

Всего драконов было двенадцать; принцесса Дион и ее младшая дочь, Глиссельда, в санях замыкали процессию. На фоне белого зимнего неба драконы казались ржавыми — не очень впечатляющий цвет для таких легендарных созданий — но вскоре я заметила нежные полутона. Упавший под верным углом солнечный луч заставлял чешую переливаться радугой; она мерцала богатым набором оттенков, от пурпура до золота.

Карал принес с собою фляжку горячего чая, которым неохотно делился с Маурицио.

— До самого вечера будет тянуться, — проворчал Карал и шмыгнул носом, втянув обратно повисшую на носу каплю. — И если уж нас заставляют праздновать День соглашения Комонота, то и сам ард-фигляр Комонот мог бы показаться. Но он брезгует появляться на юге, да и принимать человеческую форму тоже.

— Я слышал, он боится вас, сэр, — сказал Маурицио вкрадчиво. — По-моему, это с его стороны разумно.

У меня не выходит вспомнить, в какой момент началась свалка. Старый рыцарь — я подумала, что обращение «сэр» все же было произнесено неспроста — начал выкрикивать ругательства:

— Черви! Хвастуны! Чудовища!

Некоторые из горожан согласно подхватили. Кто-то начал кидаться снежками.

Один из драконов в центре шествия испуганно встрепенулся. Быть может, толпа слишком прижала или в него попали снежком. Он поднял голову и распрямился во весь рост, став едва ли не выше, чем трехэтажная гостиница на дальнем краю площади. Стоявшие ближе всего к нему люди в панике побежали.

Но бежать было некуда. Их окружали сотни полузамерзших на месте соотечественников. Начались столкновения. За ними последовали крики. От криков еще несколько драконов тревожно подняли головы.

Главный дракон издал крик — звериный вопль, от которого кровь стыла в жилах. К моему крайнему изумлению, я поняла его:

— Пригнуть головы!

Один из драконов расправил крылья. Толпа волновалась и бурлила, словно штормовое море.

Их предводитель заскрежетал снова:

— Фикри, сложить крылья! Если ты взлетишь, то нарушишь пункт седьмой статьи пятой, и твой хвост окажется под трибуналом быстрее, чем…

Толпа же услышала в увещеваниях дракона лишь звериный крик, и сердца людей пронзил ужас. Они табуном бросились в переулки.

И этот грохочущий табун потащил меня за собой. В челюсть врезался локоть. Потом меня пнули в колено, и я упала. Кто-то наступил мне на бедро; еще кто-то споткнулся о мою голову. Перед глазами заплясали звезды, и крики затихли.

А потом вокруг внезапно снова стало свободно.

Горячее дыхание на шее. Я открыла глаза.

Надо мной стоял дракон, и его ноги ограждали меня, словно колонны храма. Я едва не потеряла сознание снова, но его сернистое дыхание рывком вернуло окружающему миру четкость. Он подтолкнул меня носом и указал в переулок.

— Я проведу тебя туда, — крикнул он таким же кошмарным голосом, что и другой дракон.

Я поднялась, упираясь трясущейся ладонью ему в ногу; она была грубой и крепкой, словно дерево, и неожиданно теплой. Снег под ним таял, превращаясь в кашу.

— Спасибо, саар, — сказала я.

— Ты поняла, что я сказал, или реагируешь на мои предположительные намерения?

Я замерла на месте. Я ведь и вправду поняла, вот только как? Я никогда не учила мутию; мало кто из людей ею занимался. Мне показалось, что безопасней не отвечать, поэтому я молча двинулась к переулку. Он шел за мной; люди спешно убирались с нашего пути.

Переулок оканчивался тупиком и был заставлен бочками, поэтому обезумевшая толпа туда не рвалась, но он все же загородил собой вход. На площади в четком построении появилась королевская стража, при полном параде, с перьями и волынками. Большая часть драконов образовала кольцо вокруг кареты принцессы Дион, прикрывая ее от обезумевших горожан; теперь стража их сменила. Остатки толпы разразились приветственными криками, и если и не порядок, то хотя бы спокойствие удалось восстановить.

Я присела в благодарном реверансе, ожидая, что дракон уйдет. Но он опустил ко мне голову.

— Серафина, — проскрежетал зверь.

Я уставилась на него, изумленная тем, что он знает мое имя. Он уставился на меня в ответ. Его ноздри сочились дымом, взгляд темных глаз был чужим и холодным.

И все же нет, не чужим. В них было что-то знакомое, что-то, что я никак не могла определить. Перед глазами у меня все колыхалось, будто я глядела на него сквозь толщу воды.

— Ничего? — рыкнул он. — Она была так уверена, что сумеет оставить тебе хотя бы одно воспоминание.

Мир потемнел по краям; крики превратились в шипение. Я пошатнулась и ничком упала в снег.

Следующие пять лет Орма был моим учителем и единственным другом. Он отнесся к своим воспитательским обязанностям очень серьезно, если учесть, что до этого даже не собирался признавать себя моим дядей. Орма учил меня не только музыке, а всему, что, как он считал, я должна знать о драконьем племени: истории, философии, физиологии, высшей математике (самое близкое к религии, что у них было). Он отвечал даже на самые дерзкие вопросы. Да, при определенных обстоятельствах драконы могут различать цвета по запаху. Да, весьма опрометчиво перекидываться саарантрасом, если только что съел целого тура. Нет, он не понимает точной природы моих видений, но полагает, что сможет мне помочь.

Пребывание в человеческом теле для драконов было непростым и часто ошеломляющим опытом, так что за многие годы они разработали стратегии, помогающие им, принимая человеческую форму, держать разум «в арде». Ард — центральная концепция драконьей философии. Примерно это слово можно перевести как «порядок» или «корректность». Гореддцы использовали его для обозначения драконьего батальона — такое значение у него тоже было. Но для драконов оно обозначало очень сложную и глубокую идею. Ардом называлось должное мироустройство, победа порядка над хаосом, этическая и физическая правильность.

Человеческие эмоции, запутанные и непредсказуемые, в драконьей системе ценностей были противны арду. С помощью медитации и того, что Орма называл когнитивной архитектурой, драконы умели разделять свой разум на самостоятельные ячейки. К примеру, в одной из таких ячеек запирались материнские воспоминания, поскольку были очень напряженными и отвлекали — чтобы свалить меня, хватило одного-единственного. Эмоции, которые саары находили неудобными и назойливыми, были надежно заперты и никогда не просачивались наружу.

Орма ни разу не слышал о таких видениях, как у меня, и не знал, что их вызывало. Но он был уверен, что система когнитивной архитектуры поможет мне научиться не терять от них сознания. Мы попытались создать для меня ячейку материнской памяти, похожую на его собственную: запирали видения (точнее, воображаемую книгу, которая их представляла) в сундуке, в склепе, наконец, в темнице на дне морском. На несколько дней это помогало, но потом по дороге домой от святой Иды я теряла сознание, и приходилось начинать сначала.

Видения показывали мне одних и тех же людей снова и снова; они стали мне настолько привычны, что я дала им всем прозвища. Их было семнадцать — замечательное простое число, которое Орму безмерно интересовало. Наконец его осенило, что можно попытаться запереть именно их, а не сами видения.

— Постарайся создать образ, ментальный аватар каждого из них, и обстановку, в которой им хотелось бы находиться, — сказал тогда он. — Тот мальчишка, Летучий мыш, все время залезает на деревья, так посади в своем разуме дерево. Посмотрим, захочет ли его аватар забраться на это дерево и остаться на нем. Возможно, если ты начнешь развивать и укреплять связь с этими сущностями, они перестанут искать твоего общества в неподходящее время.

Из этого предположения вырос целый сад. В саду гротесков у каждого аватара было свое место; я навещала их каждый вечер, а если забывала, расплачивалась головными болями и видениями. Но пока у этих странных жителей все было тихо и спокойно, видения меня не мучили. Ни я, ни Орма не понимали точно, почему все получилось. Орма утверждал, что никогда не слышал о более необычайной ментальной структуре и сетовал, что не может написать о ней диссертацию; но я была тайной даже среди драконов.

Вот уже четыре года меня не мучили нежеланные видения, но ослаблять бдительность было нельзя. Мигрень, которая началась после похорон принца Руфуса, означала, что гротескные жители моего сада возбуждены; очень возможно, что скоро начнется приступ. Когда Орма оставил меня на мосту, я поспешила как можно скорее вернуться в замок Оризон, предвкушая целый час ментальной гигиены или, как говорил Орма, приведения разума в ард.

В моих дворцовых покоях было две комнаты. Первая — гостиная, где я занималась музыкой. Спинет, который мне подарил Орма, стоял у дальней стены; рядом был шкаф, где хранились книги, флейты и уд. Шатаясь, я добралась до второй комнаты, где стояли шифоньер, стол и кровать; я жила здесь всего две недели, но успела настолько ко всему привыкнуть, что чувствовала себя как дома. Прислуга замка уже разобрала постель и разожгла огонь в очаге.

Я разделась до полотняной нижней сорочки. Следовало первым делом вымыть и смазать чешую, но каждый дюйм тела умолял поскорее лечь в кровать, да еще нужно было разобраться с головной болью.

Стянув с кровати подушку-валик, я села в позу лотоса, как учил Орма. Закрыла глаза — боль была к тому времени уже настолько сильной, что выровнять дыхание удалось не сразу, — и до тех пор повторяла мантру «все в арде», пока не увидела, как перед мысленным взором до горизонта раскидывается пестрый, пышный сад.

Оглядываясь, я поначалу немного растерялась — в каждое мое посещение план сада менялся. Передо мной расположилась изгородь из древних плоских камней; из каждой щели, словно пучки зеленой шерсти, росли папоротники. За нею я разглядела фонтан Безликой дамы, маковый вал и лужайку с запущенными, буйно разросшимися садовыми деревьями. Следуя наставлениям Ормы, я каждый раз останавливалась на несколько секунд у входа, положив руки на ворота — на этот раз чугунные — и говорила: «Это сад моего разума. Я возделываю его, я владею им. Мне нечего бояться».

Среди деревьев виднелся Пеликан, получивший свое прозвище за большой, мягкий зоб, который подрагивал у него на шее и свисал на тунику, будто кожаный слюнявчик. Всегда было тяжело, если первым попадался кто-нибудь с уродством, но я натянула на лицо улыбку и ступила на траву лужайки. К моему удивлению, ноги тут же промокли от росы; я даже не заметила, что была босиком. Пеликан не обратил никакого внимания на мое приближение и не отрывал глаз от неба, которое в этой части сада всегда было темным и звездным.

— Как поживаете, мастер П.? — Гротеск недобро закатил глаза; он был встревожен. Я попыталась было взять его за локоть (старалась не трогать их за руки, если этого можно было избежать), но он отстранился. — Да, день был непростой, — мягко сказала я, потихоньку оттесняя Пеликана к его излюбленной каменной скамейке. Углубление в сиденье было заполнено землей и засажено душицей, от которой разливался успокаивающий аромат, стоило присесть на скамью. Пеликан находил это приятным. В конце концов он отправился туда и устроился среди ростков.

Я еще несколько мгновений понаблюдала за ним, чтобы убедиться, что он окончательно успокоился. Кожей и темными волосами он был похож на порфирийца, а вот красное растянутое горло, которое расширялось и опадало с каждым вздохом, не было похоже ни на что на свете. Хотя мои видения и были очень четкими, тревожно было думать, что они — и другие, еще более изуродованные — на самом деле живут где-то в реальном мире. Не может же быть, чтобы боги Порфирии были так жестоки, что позволили Пеликану существовать на самом деле? Мое бремя чудовищности по сравнению с этим было ничтожно.

Он совсем утихомирился. Что ж, с одним разобрались, и это оказалось совсем не сложно. Странно, почему тогда голова так раскалывалась? Может быть, другие окажутся взволнованы сильнее?

Поднявшись со скамьи, чтобы продолжать свой обход, я босой ногой наступила в траве на что-то холодное и кожистое, наклонилась и увидела большой кусок апельсиновой кожуры. Еще несколько было рассыпано под высоченными самшитами.

Я сознательно наполнила сад вещами, приятными каждому отдельному персонажу — деревья для Летучего мыша, звездное небо для Пеликана — но все остальное обеспечило мое подсознание, скрытый поток, который Орма звал «подмыслием». Новые украшения, диковинные растения и статуи появлялись без предупреждения. И все же мусор на лужайке казался чем-то неправильным.

Бросив кожуру под изгородь, я вытерла руки о юбку. Насколько мне было известно, в этом саду лишь одно апельсиновое дерево. Пока волноваться рано, нужно сперва добраться до него.

Мизерере обнаружилась у перелаза через изгородь; она выдергивала себе перья. Я отвела ее в гнездо. Тритон бился под яблонями, сминая колокольчики; его я увела обратно в лужу и втерла грязь в его нежную голову. Потом проверила, держится ли замок на Крохотном домике, и кое-как пробралась босиком через неожиданно появившееся на пути поле чертополоха. Вдали уже виднелись высокие деревья рощи Летучего мыша. Я двинулась по липовой аллее, время от времени ныряя в сторону, в зеленеющие сады, успокаивая, убаюкивая, воркуя над каждым жителем. В конце аллеи путь мне преградила разверзшаяся в земле трещина. Расщелина Грома сменила место и теперь мешала мне пройти к финиковым пальмам, в которых жил Мыш.

Громом я называла самсамского волынщика, который привиделся мне в детстве. Он был моим любимцем; к стыду своему, меня больше тянуло к тем из жителей, кто выглядел более-менее нормально. Этот аватар отличался от остальных тем, что издавал звуки (отсюда и пошло имя), мастерил всяческие штуки и иногда покидал отведенный ему участок. Кроме него, бродить повадился лишь еще один персонаж, Джаннула, и она пугала меня до такой степени, что я заперла ее с глаз долой в Крохотном домике.

От видений у меня было такое ощущение, будто я заглядываю в чужую жизнь через волшебную подзорную трубу. Джаннуле каким-то образом удавалось через свой аватар смотреть на меня в ответ. Она говорила со мной, любопытствовала, требовала, врала и воровала; она пила мой страх, будто нектар, и чуяла мои желания в ветре. В конце концов она стала пытаться влиять на мои мысли и контролировать мои действия. Запаниковав, я рассказала о ней Орме, и он помог мне изгнать ее в домик. Я едва сумела заманить ее туда. Трудно обмануть того, кто знает, о чем ты думаешь.

Однако движения аватара Грома казались механическими; у меня не появлялось ощущения, что где-то настоящий самсамский волынщик через него смотрит на меня. По всему саду были рассыпаны бельведеры и перголы — дары Его Громейшества — и мне радостно было глядеть на них.

— Гром! — крикнула я, стоя у обрыва. — Мне нужен мост!

Тут показалось сероглазое, круглощекое лицо, а следом — огромное тело в самсамских черных одеждах. Он сел на выступе утеса, достал из своего мешка трех рыбин и женскую ночную сорочку — все это время не переставая дудеть — и развернул их, превратив в мост.

В этом саду все было почти как во сне. Я старалась не задумываться над логикой происходящего.

— Как ты? Ничем не расстроен? — спросила я, похлопывая его по жесткой светловолосой макушке. Ухнув, он исчез в разломе. Это было нормально; он часто бывал спокойнее остальных, наверное, потому что все время занимался делом.

Я поспешила к роще Мыша, наконец начиная волноваться по-настоящему. Летучий мыш был моим самым любимым персонажем, а единственное апельсиновое дерево в саду росло среди его фиг, фиников, лимонов и других порфирийских фруктов. Я добралась до рощи и подняла голову, но в листве его не оказалось. Я поглядела вниз; он уложил опавшие фрукты в аккуратные пирамидки, но самого его нигде поблизости не было.

Мыш раньше никогда не покидал отведенный ему участок, ни разу. Я долго стояла, уставясь на пустые деревья, пытаясь осознать его отсутствие.

Пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце.

То, что Летучий мыш бродил где-то по саду, объясняло апельсиновую кожуру на лужайке Пеликана, да и сила моей мигрени становилась теперь понятна. Если какой-то маленький порфириец нашел способ заглянуть в мою подзорную трубу, как Джаннула… Я похолодела с головы до ног. Это было немыслимо. Должно быть другое объяснение. У меня сердце разорвется, если придется обрубить связь с мальчишкой, который стал мне так необъяснимо дорог.

Я двинулась дальше, успокаивая оставшихся жителей, но мысли мои были далеко. У Ворчащего ручья и на Трех дюнах нашлась еще апельсиновая кожура.

Напоследок мне предстояло обойти розовый сад, чопорно-аккуратные владения госпожи Котелок. Это была невысокая, дородная старушка в чепце и толстых очках, невзрачная, но не имеющая никакого выраженного уродства. С ней я тоже познакомилась в первой волне видений — она суетилась над рагу в котелке. Отсюда и пошло ее прозвище.

Чтобы ее найти, мне понадобилось несколько мгновений — за которые меня едва не хватил удар от страха — но она всего лишь сидела на корточках на земле за каким-то необычно пышным белоцветковым растением и занималась тем, что выдергивала сорняки, пока они еще не выпустили побеги. Получалось неплохо, хоть и выглядело необычно. Она не казалась особенно взволнованной; на меня так вовсе не обратила внимания.

Через лужайку с солнечными часами я бросила взгляд на выход; мучительно хотелось вытянуться на постели и отдохнуть, но я не смела. Нужно было найти Мыша.

На циферблате часов лежала кожура от целого апельсина, снятая одним куском.

А вот нашелся и сам мальчишка, на вековом тисе у стены. Судя по виду, он обрадовался, что я его заметила; помахал, спрыгнул на землю и бросился ко мне через лужайку. У меня отвисла челюсть; я с тревогой следила за его светящимися глазами и улыбкой, боясь того, что они могут означать.

Он протянул мне дольку апельсина. Она лежала в его коричневой ладошке, свернувшись, будто креветка.

Я уставилась на нее в растерянности. Взяв гротеска за руку, можно было сознательно вызвать видение; я сделала так однажды с каждым из них, чтобы обрести контроль над видениями и не позволить им контролировать себя. Это было только один раз. Меня преследовало ощущение неправильности, словно я шпионила за людьми.

Точно ли он просто предлагал мне апельсин, или ему хотелось, чтобы я взяла его за руку? От последней мысли у меня по спине побежали мурашки.

— Спасибо, Мыш, но я сейчас не хочу есть. Пойдем-ка, найдем твои деревья.

Он пошел за мной покорно, будто щенок, мимо болота Пудинга, через сад бабочек и до самой своей рощи. Я ожидала, что он тут же запрыгнет обратно на дерево, но он посмотрел на меня, широко распахнув черные глаза, и снова протянул дольку апельсина.

— Оставайся здесь и больше никуда не уходи, — укоризненно попросила я. — Хватает и того, что Гром постоянно бродит по саду. Понимаешь?

Он ничем не показал, что понял; уставился вдаль и проглотил дольку. Я похлопала его по пушистому облаку волос и подождала, пока он не заберется обратно на дерево.

Только тогда отправилась я к воротам, поклонилась солнечным часам и произнесла прощальные слова: «Это мой сад, все в арде. Я верно за ним ухаживаю; пусть же и он отвечает мне верой».

Открыв глаза в собственных покоях, я наконец вытянула затекшие конечности. Налила себе воды из кувшина на столе и кинула подушку обратно на кровать. Головная боль испарилась; видимо, я решила проблему, даже если и не поняла, в чем она заключалась.

Орме найдется что об этом сказать. Я решила спросить его завтра же и, этой мыслью убаюкав тревогу, уснула.

Возвращаться вечером в свои покои всегда было огромным облегчением. Меня ожидали занятия, книга по зибуанской носовой песне, которую мне не терпелось прочесть, и, конечно, разговор с дядей. Нужно было задать ему кое-какие вопросы. Первым делом я уселась за спинет и сыграла особый диссонантный аккорд, который служил Орме сигналом, что я хочу с ним поговорить.

— Добрый вечер, Фина, — прогремел котенок.

— Летучий мыш начал бродить по саду. Я беспокоюсь, что…

— Стоять, — оборвал меня Орма. — Вчера ты обиделась, что я тебя не поприветствовал, а сегодня сама сразу переходишь к делу. Я требую, чтобы ты оценила мой «добрый вечер».

Я рассмеялась.

— Оценила. Но слушай: у меня тут проблема.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Но ко мне через пять минут придет ученик. Это проблема на пять минут?

— Сомневаюсь. — Я задумалась. — Можно, я зайду к тебе в консерваторию? Все равно не хочется обсуждать это через спинет.

— Как тебе угодно. Но дай мне по крайней мере час. Этот ученик особенно безнадежен.

Укутываясь в уличную одежду, я вспомнила, что так и не очистила плащ от крови Базинда. Драконья кровь давно высохла, но по-прежнему блестела. Я похлопала по пятну, подняв в воздух бурю серебряных хлопьев, вычистила, насколько могла, и стряхнула переливающийся мусор в очаг.

Королевская улица спускалась в город широкими, изящными изгибами. Дороги были тихи и пустынны; освещали их лишь тонкий месяц да горящие окна, и еще изредка слишком рано выставленные фонари в честь Спекулюса. Внизу, у реки, воздух был сладок от древесного дыма и прян от запаха чьего-то сдобренного чесноком ужина, а дальше густел и отдавал помойной ямой. Или отбросами — быть может, я проходила мимо мясной лавки?

Впереди вышел из тени и двинулся мне навстречу какой-то силуэт. Я замерла с колотящимся сердцем. Фигура подковыляла ближе, и запах усилился. Закашлявшись от удушающей вони, я потянулась к маленькому кинжалу, спрятанному в плаще.

Незнакомец поднял левую руку ладонью вверх, словно прося милостыню. Потом поднял еще одну левую и заговорил:

— Флу-флу-флу-у-у?

Из клювообразного рта вместе со звуками вырвались язычки голубого пламени, на мгновение осветив черты говорившего: скользкую чешуйчатую кожу, шипастый гребешок, как у зибуанских игуан, выпуклые конические глазницы, которые вращались независимо друг от друга.

Я выдохнула. Это оказался всего лишь квигутль-попрошайка.

Квигутли были вторым видом драконов, куда более мелким, чем саары. Этот, правда, был для квига крупноват — примерно с меня ростом. Они перекидываться в людей не умели. Квиги жили вместе с саарами в горах, занимали мелкие трещины и пещеры в логовах драконов, питались отбросами; у них было четыре руки, которые они использовали, чтобы создавать сложные, миниатюрные устройства, например, серьги, которые носили все саарантраи. Квигов включили в соглашение Комонота из вежливости; никто не предполагал, что они попрут на юг такими толпами и что городские трущобы — и мусор — настолько придутся им по нраву.

Квиги не говорили по-гореддски — у них не было губ, а язык напоминал полый ствол тростника — но большинство понимало, когда к ним обращались. Я, со своей стороны, их наречие понимала — оно звучало как мутия, только с сильным пришепетыванием. Существо сказало: «Уф не денефку ли я фюю, дамофька?»

— Опасно попрошайничать после наступления темноты, — ответила я резко. — Что вы делаете так далеко от Квигхола? На улицах можно попасть в беду. Только вчера средь бела дня напали на одного из ваших братьев-сааров.

— Да, я ффе видел ф крыфи фклада, — кивнуло оно, рассыпая изо рта искры по пестрому брюху. — От ваф хорофо пахнет, но вы не фаар. Фтранно, фто вы меня понимаете.

— У меня талант к языкам.

Орма говорил, что от моей чешуи пахнет сааром, но не сильно. Саарантрасу пришлось бы впритык подойти, чтобы учуять. Может, у квигутлей обоняние острее?

Ящер бочком подкрался ближе и понюхал высохшее пятно крови у меня на плече.

Дыхание квига смердело до того тошнотворно, что непонятно было, как он вообще умудряется за ним слышать более слабые запахи. А у меня и так не получалось учуять саара, даже Орму. Когда квиг отступил, я принюхалась к пятну сама. Какой-то запах в ноздрях остался — хотя я ощутила его скорее осязанием, чем обонянием — но ничего более точного сказать было нельзя.

Тут голову пронзила боль, будто я вогнала в обе ноздри острые штыри.

— На ваф есть вапахи двух фааров, — сказало существо. — А еффе — маленький кофелек ф пяфью феребряными и вофемью бронвовыми монетами, и ноф — ив дефевой фтали, довольно тупой. — Даже эти мелкие драконы были до предела педантичны.

— Вы чуете, насколько острый у меня нож? — спросила я, прижав основания ладоней к вискам, словно пытаясь раздавить боль. Не помогло.

— Я бы мог уфюять, фколько у ваф волоф на голове, ефли бы вахотел. Но я не хофю.

— Прелестно. Но не могу же я просто так отдать вам деньги. Металл — только в обмен на металл, — повторила я слова Ормы, однажды услышанные в такой же ситуации. Гореддцы так обычно не торговались, и уж точно я бы не стала делать этого при свидетелях, но Орме таким способом удалось заполучить для меня не одну занятную безделушку. Я хранила свою необычную коллекцию в маленькой корзинке, подальше от чужих глаз. Там не было ничего незаконного — это ведь просто игрушки — но горничные могли испугаться колдовских диковин.

Квигутль моргнул и облизнулся. Деньги как таковые этим тварям были не нужны; они хотели раздобыть сырье для работы, а мы носили его собой в ровно отмеренных количествах.

В половине квартала от нас, за спиной квигутля, со стуком распахнулись двери конюшни. На улицу вышел мальчик с двумя лампами и повесил их по обе стороны от входа, ожидая возвращения всадников. Квиг оглянулся через плечо, но мальчик смотрел в другую сторону.

Освещенный сзади лампами, темный силуэт квигутля замер, обдумывая, на что выменять деньги. Глаза его то выпучивались, то втягивались от размышлений. Тварь порылась у себя в глотке — там у них был кожаный мешок — и вынула два предмета.

— Ф фобой у меня только мелофи — рыбка ив медной и феребряной филиграни… — Он показал ее, держа между двумя большими пальцами одной правой руки. — …И вот еффе, тут в офновном олово. Это яферица ф феловефьей головой.

Сощурясь, я присмотрелась к предметам в слабом свете, исходящем со стороны конюшни. Ящерица с человеческим лицом выглядела довольно отвратно. И внезапно мне очень захотелось ее получить, словно она была одним из моих гротескных персонажей, которому негде было поселиться.

— Я профу две феребряные монеты, — сказал квиг, заметив, к чему приковано мое внимание. — Конефно, это дорове, фем олово, иф которого она фделана, но уф офень хитрый там механивм.

За спиной моего ползучего собеседника раздался стук копыт. Я вскинула голову, тревожась, как бы нас не заметили. Квигов здесь не раз колотили за совращение человеческих женщин; не было никакого желания думать, что случалось с женщинами, которые относились к ящерам по-доброму. Но всадники остановились у конюшни и даже не глянули в нашу сторону. Звеня шпорами, соскочили на булыжную мостовую. У каждого на поясе висело по кинжалу; сталь блестела в свете ламп.

Надо было поскорее отпустить квига и добраться до Ормы. Поначалу я подумала, что головная боль началась так внезапно от запаха драконьей крови, но она все не хотела проходить. Два раза за два дня — ничего хорошего это не предвещало.

Я вытащила кошелек из рукава.

— Согласна, но пообещайте мне, что в этом вашем хитром механизме нет ничего противозаконного.

Некоторые из их устройств — те, что позволяли видеть, слышать или говорить на большом расстоянии, — позволялось носить только саарантраи. Многие другие, например, дверных червей или взрывчатку, не разрешалось иметь никому.

Существо изобразило возмущение.

— Нифего противоваконного! Я ваконопофлуфный…

— Вот только почему-то не сидите после заката в Квигхоле, — проворчала я, отдавая существу серебро. Оно закинуло монеты в рот, а я положила фигурку в кошелек и туго затянула кожаные завязки.

Когда я снова подняла голову, квигутля уже след простыл, исчез без единого звука. Те самые два всадника бежали в мою сторону, подняв кинжалы.

— Даанова сковородка! — воскликнул один. — Пожиратель отбросов по отвесной стене сбежал!

— Вы как, девушка? — спросил другой, пониже, и торопливо схватил меня за плечо. От их дыхания пахло таверной.

— Спасибо, что прогнали его, — сказала я, выворачиваясь из его хватки. В голове били молоты. — Оно просило денег. Эти твари бывают такими прилипчивыми.

Невысокий заметил у меня в руке кошелек.

— Вот зараза! Вы ему, надеюсь, ничего не дали? Нечего паразитов прикармливать.

— Черви-попрошайки! — рыкнул длинный, по-прежнему оглядывая стену и держа кинжал наготове. Они походили на братьев, у обоих были одинаковые широкие носы. Я решила, что это купцы: хорошо сшитая, но неприхотливая шерстяная одежда выдавала богатство, смешанное с практичностью.

Длинный сплюнул на землю.

— Пять кварталов нельзя пройти, чтобы на них не наткнуться.

— Да в собственный подвал не спустишься, чтобы там на ящике с луком не свернулась эта тварь, — добавил коротышка, наигранно всплеснув руками. — Наша сестра Луиза однажды нашла такого у себя под обеденным столом — прицепился к крышке снизу и висел. Весь праздничный ужин испортил своим чумным дыханием. От него у ее малыша падучая началась. И как тут защититься от вторжения в собственный дом? Да никак, если не хочешь оказаться в тюрьме!

Об этом случае я знала. Мой отец представлял квигутлей в суде, но в итоге ворота в Квигхол все равно стали поднимать на ночь, запирая нелюдей внутри — конечно же, только для их безопасности. Законопослушные ученые-саарантраи из коллегии святого Берта оспорили решение; отец защищал и их тоже, но безуспешно. Квигхол превратился в карцер.

Если бы только можно было рассказать этим братьям, что ящеры не опасны, что им, кажется, просто не удается понять разницу между «мое» и «твое», когда дело касается жилого пространства. Что свиньи пахнут так же плохо, и все же никто не подозревает свиней в нечистых помыслах или в том, что они разносят болезни. Но было ясно, что эти люди не поблагодарят меня за то, что я их просветила.

И тут вдруг братья загорелись; из-под кожи прорвалось яркое свечение, словно внутренности у них были из расплавленного свинца и вот-вот займутся пламенем.

О нет. Сияние — единственное предупреждение перед началом видений. Теперь уже ничего поделать было нельзя. Я села прямо посреди улицы и опустила голову между колен, чтобы не удариться ею, когда упаду.

— Вам нехорошо? — спросил коротышка. Голос его доносился до меня волнами, будто он говорил сквозь толщу воды.

— Не дайте мне прикусить язык, — сумела выдавить я, а потом сознание покинуло меня, и разум утянуло в бездонный водоворот видения.

Несмотря на тошноту и усталость, игнорировать Летучего мыша было нельзя. Я скинула подушку на пол, бросилась на нее и попыталась войти в сад. Понадобилось несколько минут, чтобы перестать стискивать зубы и расслабиться до такой степени, что он наконец появился перед моим мысленным взором.

Летучий мыш сидел на дереве в своей роще. Я крадучись обошла вокруг ствола, переступая через узловатые корни. Казалось, Мыш спал; теперь ему было лет десять-одиннадцать, а волосы были завязаны в узлы, точно как в недавнем видении. Похоже, мой разум обновил его персонаж в соответствии с последними данными.

Подняв голову, я посмотрела ему в лицо. Сердце ужалила печаль; жаль было его запирать, но другого выхода не находилось. Видения были опасны; я могла удариться головой, задохнуться, выдать себя. Нужно было защищаться всеми возможными способами.

Один его глаз открылся, потом быстро зажмурился вновь. Видно, он не спал, хитрец; просто хотел, чтобы я так думала.

— Мыш, — сказала я, пытаясь придать голосу смелости и серьезности. — Спустись, пожалуйста.

Он слез, трусливо отводя взгляд. Наклонился к одной из своих аккуратных кучек фруктов, поднял пригоршню фиников и предложил один мне. На этот раз я приняла подарок, внимательно следя, как бы не коснуться его руки.

— Не знаю, что ты сделал, — произнесла я медленно. — Не знаю, специально ли, но ты… Кажется, ты затянул меня в видение.

И тут он встретил мой взгляд. Ясность его черных глаз испугала меня, но злокозненности в них видно не было. Собрав смелость в кулак, я сказала:

— Что бы ты ни делал, пожалуйста, перестань. Когда видения приходят ко мне против моей воли, я теряю сознание. Это опасно. Пожалуйста, больше так не делай — иначе мне придется тебя запереть.

Он в ужасе распахнул глаза и энергично затряс головой. Хотелось верить, что так он протестовал против возможности выселения из сада, а не отказывался повиноваться.

Мальчишка залез обратно на фиговое дерево.

— Доброй ночи, — сказала я, надеясь, что он понимает: я на него не сержусь. Он обнял себя руками за плечи и тут же уснул.

А мне еще нужно было заняться садом. Я неохотно двинулась к другому краю, вымотанная до предела, не зная, с чего начать. Наверное, остальных хотя бы сегодня можно пропустить? Вокруг царило спокойствие; глубокий зеленый бархат фигурных садовых деревьев украшал падающий вокруг разноцветный снег.

Разноцветный снег?

Я поглядела в небо. Над головой плотно скучились облака, и в воздухе трепетали тысячи удивительных снежинок: розовых, зеленых, желтых, больше похожих на конфетти, чем на снег. Я протянула руки, собирая их в ладони; коснувшись меня, они загорались невесомым мерцающим миражом. Медленно обернулась вокруг, взвивая ногами маленькие вихри.

Поймала одну на язык. Она взорвалась во рту, будто крохотная гроза, и на один удар сердца я оказалась в небесах и с криком спикировала на тура.

Снежинка совершенно растворилась; с колотящимся сердцем я снова вернулась в свой разум и сад. Но в этот короткий, пронзительный миг я была кем-то другим. Целый мир простирался подо мной, видимый в невообразимых подробностях: каждая травинка на равнине, каждая щетинка на морде тура, температура земли под его копытами, самый ветер вокруг, воздух с его течениями и волнами.

Я поймала на язык другую снежинку и в мгновение ока оказалась на залитой солнцем горной вершине. Моя чешуя мерцала в лучах; на языке чувствовался вкус пепла. Я вытянула змеиную шею.

И тут же снова вернулась в рощу Летучего мыша, часто моргая и заикаясь от изумления. Это были воспоминания моей матери, такие же, как то, что охватило меня, когда я впервые увидела Орму в его естественном облике. Из первого воспоминания я узнала, что мать пыталась оставить мне и другие. Судя по всему, у нее получилось.

Почему же они пришли именно сейчас? Может, это напряжение последних двух дней вызвало новые изменения? Или их каким-то образом встряхнул Летучий мыш?

Снегопад стих. Отдельные снежинки на земле тянулись друг к другу и сливались, словно разбрызганные капли ртути, превращаясь в листы пергамента. Их носило ветром.

Нельзя было позволять, чтобы воспоминания матери валялись тут разбросанными по всей голове: если уж мне что и известно по опыту, так это то, что мои странности обычно проявляются, не предупреждая меня о себе. Я собрала обрывки пергамента, наступая на них, когда они пролетали мимо, и гоняясь за ними через Пудингово болото и по Трем дюнам.

Нужно было в чем-то их хранить; тут же перед глазами появилась жестяная коробка. Я открыла ее, и листы — безо всякого приказания с моей стороны — вылетели у меня из рук, словно толстая колода карт, и уложились в коробку. Звякнула, захлопываясь, крышка.

Как-то подозрительно легко. Я заглянула в коробку; воспоминания стояли боком, словно библиотечные карточки, надписанные по верху странным, угловатым почерком, который, как я решила, принадлежал моей матери. Я пролистала их — кажется, порядок был хронологический. Вытащила одну из карточек. На ней значилось: «Орма накачался на свой пятьдесят девятый День вылупления», но за исключением верхней строчки лист был чистый. Название меня заинтриговало, но я положила карточку обратно.

Некоторые из дальних карточек были ярче, чем остальные. Вытащив розовую, я с изумлением обнаружила, что она не пуста; на ней была записана одна из песен матери, записана ее собственным паучьим почерком. Песню я уже знала — я знала все ее песни — но от вида слов, написанных маминой рукой, меня охватила сладкая горечь.

Называлась песня «Моя вера дается непросто». Я не могла устоять; наверняка это было воспоминание о том, как она написала эту песню. Снежинки таяли у меня на языке, и с карточками, видно, работала та же техника. Во рту пергамент затрещал и сыпанул искрами, будто шерстяное одеяло зимней ночью. Смешно, но на вкус он напоминал клубнику.

Из-за того, что лечь пришлось поздно, а встать для ежедневного омовения нужно было рано, я почти не спала. Стоически вытянула рабочий день, но Виридиус все равно заметил мои мучения.

— Я сам почищу, — сказал он, вынимая перо из моих несопротивляющихся пальцев. — А ты сейчас ляжешь на диван и полчаса поспишь.

— Мастер, уверяю вас, я… — Тут мои возражения несколько обесценил широченный зевок.

— Естественно. Но вечером в голубом салоне ты должна показать себя как можно лучше, а у меня есть сомнения, что ты слушала мою диктовку с достаточным вниманием. — Композитор пробежал глазами пергамент, на котором я записывала музыкальные идеи, которые он мне напевал. Брови его сошлись к переносице, лицо слегка побагровело. — Ты набросала его в вальсовом размере. Это же гавот. Танцоры будут друг об друга спотыкаться.

Я собиралась было ему ответить, но тут дошла до дивана. Тот утянул меня вниз, и объяснение превратилось в сон, в котором святой Полипус танцевал гавот на три четверти без всякого труда. Впрочем, у него же все-таки три ноги.

Леди Коронги была женщина миниатюрная, старая и старомодная. Головное покрывало ее было всегда немилосердно накрахмалено, а вуаль-бабочка, уже лет десять как вышедшая из моды, закреплена таким количеством проволоки, что ею можно было глаз выколоть. Рукава ее полностью закрывали руки, отчего есть или писать становилось нелегкой задачей, но она была старинных взглядов — из тех, кто считал, что утонченные манеры невозможны без замысловатых ритуалов. Одежда, которая мешала выполнять самые базовые действия, наверное, давала широкие возможности для все более изощренной суеты.

Леди Коронги уставилась на меня в шоке, выпучив глаза за вуалью и сжав накрашенные губы в чопорный и укоризненный бутон. Она не сказала ни слова; естественно, извиняться должна была я, поскольку виноваты были именно мои отвратительные манеры.

Я присела в реверансе, таком низком, что чуть не потеряла равновесие. Глядя, как меня покачнуло, она закатила глаза.

— Смиренно прошу прощения, миледи, — сказала я.

— Меня изумляет, что такую невоспитанную обезьяну пускают свободно шататься по коридорам, — сморщила она нос. — У тебя что, нет дрессировщика? И поводка?

Я надеялась поговорить с ней об образовании принцессы. Память о том, как оробела Глиссельда перед настоящими, живыми саарантраи, только усилила мою решимость, но тут я уже сама струсила.

Леди Коронги поджала губы в усмешке и прошла мимо, оттолкнув меня с дороги острым локтем прямо в ребра. Но сделала только два шага и вдруг резко обернулась.

— Как, ты сказала, тебя зовут, девушка?

Я поспешно нырнула обратно в реверанс.

— Серафина, миледи. Я учу принцессу Глиссельду играть…

— На клавесине. Да, она упоминала тебя. Сказала, что ты умная. — Она снова шагнула ко мне, подняла вуаль, чтобы лучше меня видеть, и внимательно изучила мое лицо острым взглядом голубых глаз. — Поэтому ты забиваешь ей голову чепухой? Потому что очень умная?

Вот она — тема, которую я хотела обсудить, и мне даже не пришлось начинать разговор самой. Я попыталась ее успокоить:

— Дело не в уме, миледи. Дело в осведомленности. Мой отец, как вам может быть известно, является королевским экспертом по соглашению Комонота. У меня много лет был учитель-дракон. Я могу поделиться с ней взглядом изнутри…

— Драконы, значит, считают нас простыми насекомыми? Это твой взгляд изнутри? — Леди стояла так близко, что мне видно было пудру, собравшуюся в складках морщин. От нее пахло приторными нинисскими духами. — Я пытаюсь придать второй наследнице престола уверенности в себе, научить ее гордиться своим народом и победой над драконьим племенем.

— Это не уверенность, это презрение, — высказала я наконец, раззадорившись, свою мысль. — Вы бы видели, в какой панике она была сегодня, встретившись лицом к лицу с саарантраи. Принцесса испытывает к ним страх и отвращение. Когда-нибудь ей суждено стать королевой; она не может позволить себе ни того, ни другого.

Леди Коронги соединила большой и указательный пальцы в кольцо и прижала к сердцу: знак святого Огдо.

— Когда она станет королевой, волею Небес, мы разрешим эту проблему так, как следовало, вместо того, чтобы трусить.

Она повернулась на каблуках и скрылась в голубом салоне.

Конечно, нельзя было просто сняться с места и сбежать на поиски своего племени. У меня была работа. Виридиус требовал трудиться с раннего утра до позднего вечера. Я едва успевала уделять должное внимание своему саду; о том, чтобы взять Летучего мыша за руки и найти, где он живет, не было даже и речи. Я пообещала себе, что отыщу его позже, как только настанет и минует канун Дня соглашения. Мыш со своей стороны нашу договоренность не нарушал и не создавал мне неприятностей, хотя каждый раз, когда я навещала его, порфирийски-черные глаза разглядывали меня особенно внимательно, и я подозревала, слыша шорохи в кустах, что он следует за мной по саду, куда бы я ни шла.

Нехватка сна и опухший багровый нос не особенно хорошо отразились на настроении помощницы концертмейстера, отчего дни тянулись еще томительнее. Музыкантам было все равно — они давно привыкли к Виридиусу, чья раздражительность не ведала границ. Сам же композитор находил мое поведение забавным. Чем больше я огрызалась, тем веселей он становился и в конце концов уже почти хихикал. Однако он не стал настаивать, чтобы я продолжала посещать званые вечера или нашла время познакомиться с Ларсом, гениальным создателем мегагармониума. Он ходил вокруг меня на цыпочках. Я не возражала.

Мне по-прежнему еще только предстояло утвердить программы для приветственного концерта генерала Комонота и развлечений в честь кануна Дня соглашения. Комонот собирался прибыть за пять дней до годовщины подписания договора. Он хотел частично поучаствовать в том, что мы в Горедде называем «Золотая неделя»: череда религиозных праздников, открывающаяся Спекулюсом — самой длинной ночью в году. Золотая неделя — пора примирения и воссоединения; пора широких благотворительных акций и грандиозных праздников; время водить хороводы вокруг Золотого дома и молиться, чтобы святой Юстас не распускал в следующем году руки; время смотреть Золотые представления и толпами ряженых ходить от двери к двери; время давать щедрые обещания на предстоящий год и просить милостей у Небес. Так уж случилось, что королева Лавонда заключила мир с Комонотом как раз во время Золотой недели, поэтому его годовщину праздновали в канун Дня соглашения, бодрствуя всю ночь, и в последующий День соглашения, в который все отсыпались. Это знаменовало начало Нового года.

Половину программы я заполнила учениками Виридиуса по его рекомендации, даже не послушав их. Его ненаглядный Ларс получил самое лакомое место в списке. Правда, старик при этом пробормотал: «Напомни мне сказать ему, что он выступает!» Это не особенно обнадеживало. Но нужно было заполнить еще много дыр, особенно в канун Дня соглашения, а у меня по-прежнему было слишком мало вариантов в запасе. Я провела несколько дней, читая бесконечные заявления от потенциальных исполнителей и прослушивая их. Некоторые оказывались превосходны; большинство — ужасны. Выходило, что всю ночь заполнить не удастся, если только не поставить некоторые номера по два раза. Я надеялась на большее разнообразие.

Одно из заявлений постоянно всплывало на вершину стопки — оно принадлежало труппе танцоров пигеджирии. Наверняка той же самой, которую я развернула на похоронах, если, конечно, в городе не проходил сейчас какой-нибудь фестиваль пигеджирии. У меня не было никакого намерения их прослушивать, все равно бесполезно. Принцесса Дион и леди Коронги и так с огромным трудом мирились с нашими местными гореддскими танцами, которые доставляли молодым женщинам гораздо больше удовольствия, чем требовали приличия. (Об этом я знала со слов принцессы Глиссельды, которой подобные взгляды матери и гувернантки неимоверно досаждали.) Можно было только догадываться, как они отнесутся к чужеземному танцу с такой сомнительной репутацией.

Я разорвала заявление и бросила в огонь. Это действие вспомнилось мне очень отчетливо, когда на следующий день заявление снова появилось на вершине стопки бумаг.

Я прогулялась в сторону собора, как предложил Орма — возвращаться во дворец пока не было никакого желания. Небо набросило на солнце тонкую белую вуаль; поднялся ветер. Быть может, скоро пойдет снег… До Спекулюса, самой длинной ночи в году, оставалось пять дней. Как говорится: «чем дни длиннее, тем мороз сильнее».

Часы Комонота были видны через всю соборную площадь. Кажется, цифры сменялись по утрам — примерно в то же время, на которое намечалось прибытие ардмагара. Оценив педантичность создателя, я остановилась, чтобы поглядеть, как из дверок на циферблате появляются механические фигурки. Ярко-зеленый дракон и одетая в пурпур королева шагнули вперед, поклонились, по очереди погонялись друг за другом, а потом взмахнули каким-то полотном, которое, по-видимому, изображало соглашение. Раздался скрежет, потом стук, и огромная стрелка переместилась на цифру три.

Три дня. Мне подумалось: интересно, волнуются ли Сыны святого Огдо из-за недостатка времени? Трудно ли организовывать беспорядки? Хватает ли факелов и черных перьев? А фанатичных ораторов?

Я снова повернулась к собору святой Гобнэ, впервые ощутив некоторое любопытство по поводу протеже Виридиуса. Часы у него вышли интересные, не поспоришь.

Еще раньше, чем услышать мегагармониум, я его почувствовала — через подошвы, через саму улицу, даже не как звук, а как вибрацию, как странную давящую тяжесть воздуха. Подойдя ближе к собору, я поняла, что звук тоже был, но идентифицировать его было еще слишком трудно. Я стояла на пороге северного трансепта, положив ладонь на колонну, и чувствовала, как мегагармониум пробирает меня насквозь до самых костей.

Звук был громкий. В тот момент я еще не могла оформить более развернутое мнение.

Стоило открыть дверь в северный трансепт, и музыка едва не выдула меня обратно. Весь собор под завязку был заполнен звуком — каждая трещинка, словно звук был чем-то плотным и совсем не оставлял места воздуху, в котором можно было бы двигаться. Я просто не могла шагнуть внутрь, пока уши не привыкли — хотя случилось это на удивление быстро.

Как только прошел ужас, меня охватил восторг. Даже звуки моей жалкой маленькой флейты заставили все здание гудеть, но они поднимались тоненьким огоньком свечи. А это — это был целый лесной пожар.

Плывя сквозь толщу звука, я добралась до Золотого дома в сердце собора, а потом двинулась в южный трансепт. Теперь мне было видно, что инструмент имел четыре ручные клавиатуры, которые сияли, словно ряды зубов, и одну большую ножную. Выше, вокруг и позади, аккуратными рядами располагались трубы, словно башни этой певческой крепости; инструмент казался причудливым детищем волынки и… и дракона.

На скамье хозяйничал крупный мужчина в черном; ноги его яростно вытанцовывали бассо остинато, а широкие плечи демонстрировали размах рук не меньший, чем у зибуанской каменной обезьяны. Я сама немаленького роста, но мне ни за что бы не удалось вот так тянуться во всех направлениях сразу и ничего не надорвать.

На пюпитре нот не было — конечно, в природе еще не существовало музыки, написанной для этого чудовища. Так значит эта какофония — его собственного сочинения? По-видимому, да. И она была прекрасна — так же, как бывает прекрасна гроза на болотах или бурный поток, если только допустить, что сила природы сама по себе может обладать гениальностью.

Но мое суждение было слишком поспешно. Чем дольше я слушала, тем яснее замечала в музыке структуру. Громкость и неистовость отвлекли меня от самой мелодии — а она была хрупка, почти застенчива. Окружающая ее буря оказалась лишь обманкой.

Он пустил последний аккорд, словно валун с катапульты. Монахи, которые прятались в капеллах поблизости, будто стайка робких мышей, выскочили и шепотом сообщили исполнителю:

— Очень мило. Хорошо, что все работает. Довольно проверок; у нас сейчас будет служба.

— А мошно мне играть на слушпе? — спросил здоровяк с сильным самсамским акцентом, покорно склонив коротко стриженную светловолосую голову.

— Нет-нет-нет, — раздалось в ответ и пошло эхом гулять по трансепту. Плечи музыканта ссутулились; даже со спины было видно, что он убит горем. Я с удивлением почувствовала укол жалости.

Должно быть, это тот самый Ларс, золотой мальчик Виридиуса. Впечатляющий инструмент он соорудил — весь придел заполнил трубами, трубками и мехами. Интересно, кого из святых пришлось выселить, чтобы освободить для него место.

Надо было поздороваться. Меня пронзило чувство, что в музыке я уже углядела его сущность, душу, которую он вложил. Мы уже были друзьями, просто он этого еще не знал. Я подошла поближе и тихонько кашлянула; он повернулся посмотреть.

При виде его аккуратного подбородка, круглых щек и серых глаз я от изумления потеряла дар речи. Это был Гром — тот самый Гром, который дудел, пел йодлем и строил беседки в саду моего разума.

— Но я, конечно, могу сказать что угодно, потому что вы все равно сейчас где-то далеко, — подытожил принц Люциан, который, видимо, уже какое-то время пытался со мной разговаривать.

— Простите. — Я оторвала взгляд от Ларса и присела в реверансе.

— Можно уже опустить формальности, — сказал он, смешливо подняв брови, когда я выпрямилась. Принц положил ладонь на свой алый камзол, прямо над сердцем, и серьезно сказал: — Сейчас я просто капитан стражи. Необязательно делать реверанс. И можете называть меня капитан Киггс — или просто Киггс, если хотите. Все остальные так называют.

— Принцесса Глиссельда называет вас Люцианом, — брякнула я беззаботно, пытаясь скрыть смущение.

Он коротко рассмеялся.

— Сельда — исключение из всех правил, как вы уже, наверное, заметили. Моя собственная бабушка называет меня Киггс. Неужели выбор королевы для вас недостаточно хорош?

— Ну что вы, — сказала я в тон его шутливому вопросу. — Я бы не посмела перечить ей в делах такой важности.

— Так я и думал. — Он махнул рукой в сторону лестницы, ведущей вверх, к мосту. — Если не возражаете, давайте поговорим на ходу. Мне нужно вернуться в замок Оризон.

Я последовала за ним; о чем он хотел поговорить, было непонятно, но мне самой Орма дал ясные указания. Я потянулась к кошельку на поясе, но при мысли о фигурке ящерицы мне стало не по себе, словно она могла вдруг высунуть голову без разрешения.

Как бы принц отреагировал, увидев ее? Возможно, лучше просто пересказать ему историю своими словами.

На перилах моста, как до того Ларс, стоял городской дозорный — зажигал фонари в преддверии заката; торговцы, посмеиваясь между собой, разбирали палатки. Принц… Киггс, идущий сквозь редеющую толпу, казался среди них на своем месте, словно и сам был лишь простым горожанином. Я двинулась было по пологой Королевской улице, но он жестом указал на узкий переулок, который вел наверх более прямым путем. Дорога, и так неширокая, сужалась еще сильнее над головами; верхние этажи нависали над мостовой, словно дома наклонялись друг к другу посплетничать. Женщина с одной стороны улицы могла бы одолжить кусок масла у соседки на другой стороне, не выходя из дома. Скошенные дома сжимали небо в быстро темнеющую ленту.

Когда рыночный шум затих вдали и единственным звуком осталось эхо его шагов, Люциан Киггс сказал:

— Я хотел поблагодарить вас за совет по поводу саарантраи.

Я не сразу вспомнила, о чем он говорит. Избиение книгой несколько вытеснило у меня из памяти остальные события того дня.

— Никто больше не осмеливается так прямо говорить с Сельдой, — продолжал он, — даже я. Меня охватило то же замешательство, что и ее, будто проблема могла решиться сама собой, если бы мы отказались признавать ее существование. Конечно, вы, по словам Сельды, много знаете о драконах. Судя по всему, она права.

— Вы очень добры, — сказала я ровно, стараясь не подать виду, что от его слов у меня в груди свернулся тревожный узел. Мне не понравилось, что он ассоциирует меня с драконами. Он был слишком умен.

— Само собой, возникают вопросы, — продолжал он, словно читая мои мысли. — Сельда говорила, что своими знаниями вы обязаны тому, что читали соглашение вместе с отцом. Возможно, частично это так, но не полностью. Ваше спокойствие в присутствии саарантраи — умение говорить с ними, не покрываясь холодным потом, — этому изучением соглашения не научишься. Я его читал; оно скорее заставляет опасаться драконов, потому что в нем дыр не меньше, чем в сыре Дуканахан.

Тревожный узел затянулся туже. Я напомнила себе, что сыр провинции Дукана известен своими дырами; это было простое сравнение, а вовсе не завуалированный намек на Амалин Дуканахан, мою фальшивую мать.

Киггс поднял голову к небу, наливающемуся фиолетовым, сцепив руки за спиной, словно педантичный старый учитель.

— Догадываюсь, это скорее влияние вашего учителя-дракона. Его зовут Орма, правильно?

Я немного успокоилась.

— Именно. Я знаю его целую вечность. Он практически член семьи.

— Логично. Вы к нему привыкли.

— Он многое рассказал мне о драконах, — поспешила добавить я. — Я постоянно задаю ему вопросы; любопытство у меня в крови. — Приятно было иметь возможность хоть отчасти говорить правду.

Уклон здесь был такой крутой, что улица превратилась в лестницу; Киггс скакал впереди, словно горный баран. Вдоль квартала были развешаны праздничные фонари, напоминая о скором наступлении Спекулюса; осколки зеркал рассыпали мерцающие отблески свечей по стенам и камням мостовой. Рядом висели колокольчики; Киггс задел их, и под жизнерадостную какофонию звона мы пробормотали привычную поговорку: «Расступись, темнота, расступись, тишина!»

Кажется, наступил подходящий момент упомянуть об опасениях Ормы, раз уж мы заговорили о нем. Я открыла рот, но не успела издать ни звука.

— Кто ваш святой заступник? — спросил принц без всякого предисловия.

Я в тот момент думала о том, как изложить свою мысль, поэтому не смогла ответить сразу.

Он снова посмотрел на меня; в его темных глазах отражались сияющие блики фонарей.

— Вы назвали себя любопытной. Любопытными обычно бывают дети трех святых. Смотрите. — Он извлек из-под камзола серебряный медальон на цепочке; на поверхности его сверкнули отблески свечей. — Моя святая — Клэр, заступница проницательных. Но вы, кажется, тайнами не интересуетесь, а для святого Виллибальда недостаточно общительны. Я бы поставил на святую Капити — жизнь разума!

Я уставилась на него в изумлении. Вообще-то, мой псалтырь раскрылся на святой Йиртрудис, еретичке, но святая Капити была официальной заменой. Почти в точку.

— Как вы…

— Я стараюсь быть наблюдательным. Мы оба с Сельдой заметили, что вы умны.

От бесконечного подъема мне уже было жарко, но от этого напоминания о том, какой у него острый взгляд, вдруг стало холодно. Нужно держаться осторожней. Несмотря на его дружелюбие, мы с принцем друзьями быть не могли. Мне слишком многое приходилось скрывать, а он по натуре не мог не докапываться до правды.

Правая рука пробралась под повязки на левом рукаве и принялась теребить чешую на запястье. Вот именно такие бессознательные жесты он обязательно заметит; я заставила себя перестать.

Киггс спросил меня об отце; я ответила что-то расплывчатое. Он поинтересовался моим мнением о педагогических способностях леди Коронги; я вежливо выразила некоторую тревогу. Он добавил собственное мнение по этому вопросу в прямых и нелицеприятных выражениях; я распространяться не стала.

Уклон сгладился, и вскоре мы вошли в ворота замка Оризон. Стража отдала честь, Киггс кивнул в ответ. Я потихоньку начала расслабляться; мы почти дошли, и допрос наверняка скоро должен был кончиться. Хрустя гравием, в молчании пересекли каменный двор. На ступеньках Киггс помедлил и с улыбкой повернулся ко мне.

— Ваша мать, должно быть, была очень музыкальной.

Коробка с материнскими воспоминаниями у меня в голове тошнотворно звякнула, словно хотела ему ответить. Я попыталась отделаться реверансом. Вышло неловко: я так стиснула руками пояс, что едва сумела согнуться.

— Ее звали Амалин Дуканахан, правильно? — спросил он, вглядываясь в мое лицо. — Я кое-что разведал о ней, когда был помладше — настолько меня заинтриговал таинственный первый брак вашего отца, о котором никто не слышал, пока вы не появились, будто чертик из табакерки, на его второй свадьбе. Я там был. И слышал, как вы пели.

Все во мне заледенело, кроме бешено колотящегося сердца и коробки с воспоминаниями, которая брыкалась, будто новорожденный олененок.

— Это была первая в моей жизни тайна, которая требовала отгадки: кто эта поющая девочка и почему советник Домбей так смутился, когда она появилась? — произнес он задумчиво, глядя в никуда. Потом беззвучно рассмеялся — смех облачком повис в морозном воздухе — и покачал головой, удивляясь своему детскому любопытству. — У меня просто навязчивая идея была, так хотелось доискаться правды. Быть может, я надеялся, что вы — такой же незаконный ребенок, как и я, но нет, все документы оказались в порядке. Поздравляю!

Конечно, все было в идеальном порядке; мой отец, объятый паранойей, не упустил ни одной детали — брачный договор, свидетельства о рождении и смерти, письма, расписки…

— Вы ездили в провинцию Дукана? — спросил Киггс ни с того ни с сего.

— Зачем? — Нить разговора от меня ускользнула. Я чувствовала себя, как заряженный арбалет: каждое его слово натягивало тетиву все туже и туже.

— Посмотреть на ее камень. Ваш отец заказал очень красивый. Я сам не ездил, — добавил он поспешно. — Мне было девять. У кого-то из свиты дяди Руфуса были родственники в Траубридже, я его попросил зарисовать. Если хотите, поищу у себя рисунок.

Никакого ответа я дать не сумела. Меня охватил такой ужас от мысли, что он исследовал историю моей семьи, что страшно было раскрыть рот. Насколько близко он подобрался? Я была взведена до предела, до опасной черты. Пришлось достать из загашника единственный белый флаг:

— Я бы не хотела говорить о своей матери. Простите, пожалуйста.

Он озабоченно нахмурился; ему было ясно, что я расстроилась, но непонятно, почему. Догадка его оказалась противоположна действительности:

— Жаль, что она покинула вас так рано. Моя тоже. Но все было не зря. Она оставила вам чудесное наследство!

Наследство? На руке, на поясе, россыпью воспоминаний в голове? Мое наследство — кошмарная грохочущая коробка, готовая распахнуться в любую секунду?

— Она подарила вам умение затрагивать людские души, — сказал он мягко. — Каково это — быть такой талантливой?

— А каково это — быть бастардом?

Как только слова сорвались с моих губ, я в ужасе захлопнула рот рукой. Выстрел был неизбежен, но я не подозревала, что арбалет окажется заряжен именно этой стрелой, словно специально подобранной для того, чтобы ранить его как можно сильнее. Выходит, я подсознательно изучала его, приберегая свои открытия, будто боевые снаряды?

Его лицо снова оказалось наглухо скрыто маской. В один момент он превратился в совершенного незнакомца, взгляд стал далек и холоден. Даже осанка изменилась, стала оборонительной. Я отшатнулась, словно он меня толкнул.

— Каково? Да вот так, — сказал он, сердито указав рукой на пространство между нами. — Почти все время.

А в следующий момент его уже не было, словно ветром унесло. Оставшись посреди двора в одиночестве, я вспомнила, что так и не поговорила с ним об Орме. Раздражение на свою забывчивость бледнело по сравнению со всеми остальными чувствами, которые грохотали внутри, требуя внимания, так что я уцепилась за него, словно за обломок доски в бушующем море. Гудящие ноги кое-как донесли меня до дверей.

Тем вечером я искала успокоения в мирной рутине сада. Долго стояла на краю расщелины Грома, глядя, как он строит навес из рогоза и сброшенной Пудингом шкуры. Как и госпожа Котелок, теперь, после встречи в реальном мире, Гром выглядел четче и подробней; пальцы его были длинны и ловки, плечи — печально ссутулены.

Летучий мыш по-прежнему оставался единственным из персонажей, кто смотрел на меня в ответ. Хоть я просила его оставаться в роще, он пришел ко мне и сел рядом на краю утеса, свесив вниз тощие смуглые ноги. Странно, но я не возражала. Мне пришло в голову взять его за руки, но даже думать об этом было слишком тяжело. Сейчас и так хватало проблем. Он никуда не денется.

— И вообще, — сказала я ему, словно продолжая прерванный разговор, — такими темпами мне остается только подождать, и ты сам на меня свалишься.

Он ничего не ответил, но глаза его засияли.

На следующее утро я умывалась и смазывала чешую нарочито медленно, оттягивая урок у принцессы Глиссельды. Было страшно, что Киггс рассказал ей о моем поведении. Когда же я наконец явилась в южную гостиную, принцессы там не оказалось. Я села за клавесин и начала играть, чтобы успокоить нервы; звучание этого инструмента было словно ванна, полная теплой воды.

Но сегодня вода была холодной.

Явился слуга с посланием от принцессы — она отменяла урок без всякого объяснения. Я долго вглядывалась в записку, словно почерк мог рассказать мне что-нибудь о ее настроении, но куда там — я даже не знала, сама ли она ее написала.

Возможно, это было наказание за оскорбление, нанесенное ее кузену? Вполне может быть, и уж точно заслуженное. Весь остаток дня я провела, стараясь не думать об этом. Выполняла (мрачно) поручения Виридиуса, оттачивала (надувшись) исполнение гимнов, следила за установкой сцены (хмуро) в главном зале, заканчивала составлять (печально) программу приветственной церемонии, до которой оставалось всего два дня. Я загрузила себя (подавленно) работой, чтобы заглушить чувство, которое (отчаянно) охватывало меня, стоило хоть на секунду остановиться.

Настал вечер. Я направилась в северную башню на ужин. Самый короткий путь из покоев Виридиуса проходил через официальные помещения: кабинет королевы, тронный зал, зал совета. Я всегда спешила пройти мимо; в таких местах как раз была вероятность наткнуться на отца. Сегодня, словно услышав, как я о нем думаю, папа появился прямо у меня на пути: вышел из зала совета, что-то увлеченно обсуждая с самой королевой.

Он меня увидел — у нас друг на друга нюх — но притворился, что нет. Мне совершенно не нравилась перспектива, чтобы сама королева обратила на меня его внимание, решив, что он меня не заметил, так что я нырнула подальше от позора в узенький боковой коридор и затаилась за статуей королевы Белондвег. Не то чтобы я спряталась — просто убралась с дороги, чтобы меня нельзя было заметить, не выискивая. Следом из зала появились другие высокопоставленные лица: дама Окра Кармин, леди Коронги и принц Люциан Киггс — все трое прошли мимо моего коридора, не бросив туда и взгляда.

— За кем это мы тут шпионим? — весело спросили у меня за спиной.

Я подпрыгнула. На меня, лучась улыбкой, смотрела принцесса Глиссельда.

— Из зала совета ведет тайная дверь. Я хотела сбежать от сушеной кочерыжки — леди Коронги. Она уже прошла?

Ее привычное непробиваемое дружелюбие сейчас настолько меня изумило, что я смогла лишь кивнуть. Она едва не танцевала от восторга, потряхивая золотыми кудрями, обрамляющими лицо.

— Прости, что пришлось пропустить урок, Фина, мы были ужасно заняты. Совет сегодня оказался такой интересный, я отлично себя показала — во многом благодаря тебе.

— Это… это чудесно. Что случилось?

— В замок явились два рыцаря! — Она едва сдерживала возбуждение; ладони у нее трепетали, будто две нервные маленькие птицы. Мимоходом они присели мне на левую руку, но я умудрилась не скорчить гримасу. — Они утверждают, что видели дракона в его истинном обличии! Правда, ужасно?

Да уж, настолько ужасно, что у нее улыбка до ушей растянулась. Вот же странная принцесса.

Я заметила, что ощупываю чешуйчатое запястье, и торопливо скрестила руки на груди.

— У принца Руфуса пропала голова, — почти прошептала я, размышляя вслух.

— Как будто ее откусили, ага, — сказала принцесса Глиссельда, энергично кивая.

— Совет подозревает, что между этим драконом и его смертью есть связь?

— Бабуле это не нравится, но других вариантов просто нет, тебе не кажется? — сказала она, подпрыгивая на пятках. — У нас сейчас перерыв на ужин, но потом мы весь вечер будем решать, что делать дальше.

Я опять теребила запястье. Пришлось зажать ладонь подмышкой. «Прекрати, рука. Ты наказана».

— Но я тебе не рассказала самое интересное! — Глиссельда положила руку на грудь, словно собиралась держать речь. — Я взяла слово и сказала совету, что драконы видят в нас любопытных тараканов и что некоторые из них смотрят на мирный договор как на уловку! Может быть, они вообще замышляют сровнять страну тараканов с землей!

У меня отпала челюсть. Может, поэтому гувернантка ничего с ней не обсуждала: стоило подать ей мысль, а она уже додумала целый заговор!

— И… и как они восприняли?

— Все просто упали. Леди Коронги промямлила какую-то глупость про то, что драконы повержены и деморализованы, но только выставила себя на посмешище. По-моему, мы заставили их задуматься!

— Мы?

Святой Маша со своим камнем! Теперь все будут считать, что я забиваю голову принцессы безумными идеями. Да, я привела аналогию с тараканами, но про то, чтобы сжечь их дотла — не говоря уже о соглашении как уловке! — она сама присочинила.

— Ну, я не упомянула, что это твоя теория, если ты на это рассчитываешь, — хмыкнула она.

— Да нет, ничего страшного, — ответила я поспешно. — Можете и дальше не упоминать!

Ее лицо вдруг приобрело суровое выражение.

— Дальше еще посмотрим. Ты умная. Это полезно. Кое-кто мог бы это качество в тебе оценить. Вообще-то, — наклонилась она ко мне, — кое-кто уже ценит. И ты очень зря настраиваешь этого человека против себя.

У меня едва глаза не вылезли. Она говорила о Киггсе — тут никаких сомнений быть не могло. Я присела в глубоком реверансе, и принцесса снова улыбнулась, — ее миниатюрное лицо не было создано для суровости — а потом оставила меня наедине с моими мыслями и сожалениями.

При всем ужасе я не посмела открыто уставиться на него, чтобы не выдать себя перед стражниками; выторговывая время, присела в глубоком реверансе и медленно досчитала до трех.

Когда мне наконец хватило духу снова поднять взгляд, я заметила, что его вся ситуация, кажется, забавляет. Он широким жестом указал на дверь.

— Следует полагать, вы здесь закончили?

— Да, спасибо, — сказала я, умудрившись сдержать дрожь в голосе. — Если вы хотите сами допросить рыцарей, мне, наверное, лучше поговорить с вами завтра утром…

— О нет, — сказал он непринужденно, но улыбка его застыла. — Я предпочитаю, чтобы вы поговорили со мной сейчас. Подождите наверху, будьте так добры.

Мне ничего не оставалось, кроме как подняться по лестнице. За моей спиной раздалось:

— Кто помнит, как выглядит моя метка? Правильно. А у девы Домбей вы ее спросили?

— Но, сэр, это правило должно было вступить в силу, когда прибудет Комонот!

— Оно вступает в силу сегодня же. От моего имени позволено говорить только тем, кто покажет мою метку.

— Так нам нельзя было ее пускать, капитан? — спросил Джон.

Люциан Киггс помедлил, прежде чем ответить:

— Нет, вы послушались инстинкта, и на этот раз он вас не обманул. Но пора уже усилить охрану, ясно? Совсем скоро во дворце будет полным-полно чужаков.

Принц начал подниматься по лестнице, и я заторопилась добраться до верха раньше него. Во взгляде, которым он окатил меня, поднявшись, уже не было ни капли веселья. Майки Карась отдал честь, Киггс кивнул в ответ, схватил меня за правый локоть и вывел в коридор.

— На кого вы работаете? — спросил принц, когда мы оказались вне зоны слышимости.

Это что, вопрос с подвохом?

— На Виридиуса.

Принц остановился и обернулся ко мне, мрачно сведя брови.

— Это ваш последний шанс сказать правду. Я не люблю игры в кошки-мышки. Вы пойманы с поличным, не надо хитрить.

Небесный дом! Да он подумал, что я тут шпионю для иностранного правительства — или, возможно, для какого-то частного лица. Дракона, например. Возможно, он и не ошибся.

— Мы можем поговорить где-нибудь не в коридоре? Пожалуйста?

По-прежнему хмурясь, принц посмотрел в обе стороны. Восточное крыло было полно слуг и кладовок, кухонь и мастерских. Он провел меня по короткому переходу и отпер тяжелую дверь в конце, зажег фонарь от стенного факела, пропустил меня вперед и закрыл дверь за нами. Мы оказались у подножия спиральной лестницы, поднимающейся в темноту. Но, вместо того, чтобы двинуться по ней, он просто уселся на пятую ступеньку и поставил фонарь рядом.

— Что это за место? — спросила я, выгнув шею, чтобы заглянуть вверх.

— Моя «гадкая башня», как ее называет Глиссельда. — Казалось, он не склонен был обсуждать эту тему подробней. Фонарь жутковато освещал его лицо снизу, отчего интерпретировать выражение было нелегко — так или иначе, но он не улыбался. — Было бы совсем не трудно получить мое благословение на допрос рыцарей. Вы могли просто попросить. Мне не нравится, что вы пошли туда под ложным предлогом, прикрываясь моим именем.

— Я… я знаю, что нельзя было этого делать. Простите, — пробормотала я. С чего это вообще показалось мне хорошей идеей? Почему я так легко бросилась обманывать совершенно незнакомых людей, а с ним самим поговорить не решилась? Я осторожно открыла кошелек, следя, чтобы из него никаким боком не показалась квигская фигурка, и отдала принцу монету.

— Мой учитель, Орма, узнал кое-что, что может быть связано с появлением этого дракона. Я обещала ему поговорить с вами.

Люциан Киггс молча изучил монету в свете фонаря. Раньше он был так словоохотлив, что его теперешнее молчание меня нервировало. Что ж, вполне естественно, что он встревожился, узнав, что я говорю от чужого имени. А как еще ему было реагировать? Псы небесные, я сильно просчиталась, решившись дурить его стражу.

— Ему прислали эту монету после похорон вашего дяди, — продолжила я упрямо. — Орма утверждает, что она принадлежит его отцу.

— Значит, вероятно, так оно и есть, — сказал он, изучая решку. — Драконы знают свои монеты наперечет.

— Его отец — генерал Имланн, попавший в опалу и изгнанный за накопительство.

— Накопительство обычно не наказывается изгнанием, — заметил принц; губы его сжались в тонкую линию. Даже смутная тень — и та казалась недоверчиво-скептичной.

— Как я понимаю, Имланн виновен и в других преступлениях тоже. Орма не вдавался в детали. — Ну вот, я уже опять начала врать. Какой-то порочный круг. — Он считает, что Имланн здесь, в Горедде, и возможно, планирует как-то навредить ардмагару, или саботировать торжества, или… Он не знает точно. Увы, это лишь расплывчатые предположения.

Люциан Киггс перевел взгляд с меня на монету и обратно.

— Вы не уверены, есть ли основания для опасений.

— Да. Я надеялась, что в разговоре с рыцарями выясню какую-нибудь деталь, которая помогла бы Орме установить, что тем драконом был Имланн. Не хотелось тратить ваше время на догадки.

Он сосредоточенно наклонился вперед.

— Имланн мог желать зла моему дяде?

Теперь ему стало интересно, это было неизмеримое облегчение.

— Я не знаю. Совет решил, что дракон имел какое-то отношение к смерти принца Руфуса?

— Совет мало что решил. Половина собравшихся считала, что рыцари все это придумали, чтобы всполошить людей и не допустить приезда Комонота.

— А что думаете вы? — не отступилась я.

— Я думаю, что собирался поговорить с рыцарями сам, и тут вдруг выяснил, что с ними кто-то уже разговаривает от моего имени. — Он погрозил мне пальцем, но не всерьез. — И какие впечатления? Они вправду видели дракона?

— Да.

Он поднял бровь.

— Почему вы так уверены?

— Я… я думаю из-за деталей, которые они запомнили — и которые упустили. Увы, не могу сказать, что это больше, чем просто интуиция.

А еще я умолчала, что сама была не новичком во вранье, и оттого имела представление о подобных вещах.

— Не стоит так поспешно сбрасывать интуицию со счетов! Я советую своим людям прислушиваться к внутреннему голосу. Конечно, насчет вас они ошиблись. — Он бросил на меня раздраженный взгляд, но потом, похоже, передумал. — Поправка. Они ошиблись, поверив, что я дал вам разрешение поговорить с заключенными, но они были правы насчет вас самой.

Как он умудрялся по-прежнему нормально ко мне относиться после того, как отвратительно я с ним обошлась? Меня окатило теплой волной стыда.

— Про… простите меня…

— Ничего страшного. — Он отмахнулся от моих смущенных слов. — В общем-то, все вышло даже удачно. Мы с вами, кажется, движемся к общей цели. И теперь, разобравшись, можем помогать друг другу.

Он думал, что я прошу прощения за ложь, но в этом я уже покаялась.

— И еще… э-э-э… простите за то, что я вам сказала. Вчера.

— А! — Он наконец улыбнулся, и тревожный узел у меня в груди ослаб. — Вы, значит, еще и из-за этого молчали. Забудьте. Я уже забыл.

— Я вам нагрубила!

— А я оскорбился. Все вышло прямо как по учебнику. Но давайте оставим это в стороне, Серафина. Мы в одной команде. — Я не поверила его легкомысленному тону, принц заметил мои сомнения и добавил: — У нас с Сельдой был о вас долгий разговор. Она удивительно красноречиво вас защищала.

— И даже не упомянула, что я раздражительная?

— О, конечно, упомянула. И она права. — Его, кажется, позабавило выражение моего лица. — Хватит дуться. Нет ничего плохого в том, чтобы укусить, если вам наступили на хвост. Вопрос только в том, что я сделал?

Укусить… Хвост… Я скрестила руки на груди.

— Сельда заметила, что вы не любите разговоры о личном, а я определенно пересек черту. Вот. Приношу извинения.

Я в смущении уставилась на свои ноги.

— Но конкретно в этом случае, — продолжал принц, — мне кажется, было еще кое-что. Вы ведь на самом деле ответили на мой вопрос. — Он самодовольно откинулся на стену, будто отгадал какую-то сложную загадку. — Я спросил, каково это — быть такой талантливой, и вы предложили мне самое прямое сравнение: так же, как быть бастардом! И, немного поразмыслив, я понял. Все пялятся на вас из-за чего-то, над чем вы не имеете власти и чего не добивались. Ваше присутствие смущает других людей. Вы всегда на виду, хоть на самом деле не хотите выделяться.

На долю секунды у меня перехватило дыхание. Что-то внутри дрогнуло, словно струна уда, тронутая его словами, и мне почудилось, если вдохну, она умолкнет. Он не знал правды обо мне и все же понял глубоко спрятанную истину, которой никто больше не замечал. И, несмотря на нее — или, может быть, из-за нее, — решил, что я заслуживаю доверия, заслуживаю серьезного отношения. От того, как он поверил в меня, на одно головокружительное мгновение мне захотелось стать лучше, чем на самом деле.

Глупо позволять себе такие мысли. Я была чудовищем — и этого никак не изменить.

Я едва не сорвалась на него, чуть было в самом деле не выпустила чудовище, но что-то меня остановило. Он не просто анализировал меня, как какой-нибудь бесстрастный дракон. Он рассказывал мне в ответ истину о себе. И она сияла, словно бриллиант. Это было необычно — и очень щедро. Если сейчас оттолкнуть этот дар, другого не будет. Я вдохнула и дрожащим голосом произнесла:

— Спасибо, но… — Нет, никаких «но». — Спасибо.

Он улыбнулся.

— Вы не так просты, как кажется на первый взгляд. Этот вывод я сделал уже не один раз. Кто из порфирийских философов вам больше всех импонирует?

Вопрос был такой внезапный, что я чуть не рассмеялась, но по крайней мере он наконец снова разговорился:

— Вы узнали ту цитату, и я подумал: наконец-то человек, который читал Понфея!

— Боюсь, недостаточно. У папы были его «Избранные сочинения»…

— Но вы и других философов читали. Признавайтесь! — Он в нетерпении наклонился вперед, поставив локти на колени. — Я бы предположил, что вам нравится… Архибор. Он был так увлечен жизнью разума, что даже не потрудился проверить, работают ли его теории в реальном мире.

— Архибор был напыщенным ослом. Я предпочитаю Неканса.

— Этого угрюмого сухаря! — воскликнул Киггс, хлопнув себя по ноге. — Он заходит уж слишком далеко. Будь его воля, от нас бы не осталось ничего, кроме эфемерных бестелесных умов — так и плавали бы в эфире, полностью отделившись от материального мира.

— Разве это было бы так уж плохо? — спросила я сорвавшимся голосом. Он снова зацепил что-то личное — или я уже так расчувствовалась, что меня можно было задеть даже самым безобидным замечанием.

— Просто я думал, что вам больше нравится Понфей, вот и все, — сказал он и принялся изучать невидимое пятнышко на рукаве дублета, давая мне возможность взять себя в руки.

— Философ-правовед?

— Видимо, вы читали у него только ранние работы. Весь его гений раскрылся в поздних сочинениях.

— Разве он не сошел с ума? — Я попыталась изобразить презрительный тон, но, судя по лицу принца, промахнулась и попала прямиком в «уморительный».

— Фина, если это было безумие, то нам о таком безумии можно только мечтать! — воскликнул Люциан, забывшись. — Я найду вам его последнюю книгу. — Он снова посмотрел на меня, и его глаза сверкнули в свете фонаря — или, быть может, то был отблеск горевшего внутри радостного предвкушения.

Этот энтузиазм невозможно ему шел. Я поняла, что пялюсь, и опустила взгляд на руки.

Принц кашлянул и поднялся, спрятав монету в камзол.

— Так. Ладно. Завтра утром отнесу монету Ормы к Эскар — посмотрим, что она скажет. С моей-то везучестью в посольстве наверняка решат, что мы укрываем преступника; вряд ли она простила мне нерасторопность с тем новоперекинувшимся — да и приглашение на танец тоже, если на то пошло. Расскажите своему учителю подробности, которые узнали у рыцарей, я буду очень признателен. Если бы нам удалось вычислить нарушителя, мы могли бы убедить посольство, что прилагаем все усилия к… Я собирался сказать «к поддержанию порядка», но для этого уже поздновато, пожалуй?

— Значит, до завтра, — сказала я и мысленно схватилась за голову. Это принц должен был меня отпускать, а не наоборот. Меня передернуло от собственной наглости.

Но он, казалось, не заметил нарушения этикета. Я присела в реверансе, чтобы сгладить неловкость. Он улыбнулся и открыл передо мной дверь башни. Отчаянно барахтаясь в хаосе мыслей, я попыталась придумать, что еще сказать ему перед уходом, но в голове внезапно наступила пустота.

— Доброго вечера, Серафина. — И принц закрыл дверь.

Раздались и затихли шаги — он поднялся в башню. Что он там делал? Это было не мое дело, конечно, но я несколько мгновений держала руку на дубовой двери.

И так долго простояла неподвижно, что едва не выпрыгнула из шкуры, когда рядом раздался голос:

— Госпожа концертмейстер? Вам плохо?

За спиной у меня обнаружился один из музыкантов — тощий сакбутист, чье имя я никак не могла запомнить. Видимо, проходил мимо и заметил мой коматозный вид. Он нерешительно приблизился.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет, — прохрипела я гулко, словно нарушая многолетний обет молчания. — Спасибо.

А потом, опустив голову, смущенно обогнула его и поспешила обратно в тот коридор, что вел к моим покоям.

На следующий день был канун прибытия Комонота, и Виридиус собирался зарепетировать нас до полусмерти. Пришлось подняться еще раньше обычного — надо было первым делом связаться с Ормой, чтобы потом передать Киггсу его слова. Я сыграла на спинете наш аккорд и принялась ждать, обжигая язык чаем и раздумывая, где искать Киггса в это время дня. У него был кабинет рядом с главным караульным помещением, но ведь он и в городе проводил много времени.

Когда спинетный котенок наконец заговорил, я так испугалась, что чуть чашку не выронила.

— Не могу разговаривать, — прогудел голос Ормы. — Нянчусь с Базиндом.

Я совсем забыла о новоперекинувшемся.

— А когда сможешь?

— Вечером? Поужинаем в «Скате и молоте»? В шесть?

— Ладно, только давай в семь. Виридиус сегодня планирует стегать нас, пока кровью не истечем.

— Договорились. Не ешь это!

Я перевела взгляд на чашку и обратно.

— Что не есть?

— Да не ты. Базинд.

Из котенка раздался треск, и он отключился.

Я со вздохом отодвинулась от инструмента, и тут зазвонили большие башенные часы в центральном дворе. У меня было более чем достаточно времени для утреннего ритуала и завтрака. Одним делом меньше — что ж, даже и хорошо. По крайней мере сегодня Виридиус не будет мной недоволен.

В огромный главный зал замка Оризон я прибыла рано и в полной готовности. На сцене роились плотники, что вряд ли можно было считать хорошим знаком, а вот от старого подагрика было ни слуху ни духу. Музыканты сновали повсюду, будто муравьи, но Виридиуса нигде не обнаружилось.

Наконец приполз его флегматичный слуга, Мариус, с весточкой для меня:

— Господина здесь нет.

— То есть как это нет? У нас генеральная репетиция.

Мариус нервно откашлялся.

— Дословно он сказал следующее: «Передай Серафине, что я оставляю все в ее более чем надежных руках. Не забудьте отрепетировать входы и уходы со сцены!»

Я удержалась от того, чтобы произнести первое слово, которое пришло мне в голову. И второе тоже.

— Так где он?

Старик втянул седую голову в плечи; видимо, тон у меня вышел не самый мягкий.

— В соборе. У его протеже были какие-то проблемы…

— У Ларса? — Кто-то с особенно острым слухом замер у меня за плечом. Я понизила голос. — Какие именно проблемы?

Слуга Виридиуса пожал плечами.

— Господин не сказал.

— Те же, что обычно, не сомневаюсь, — усмехнулся граф Йозеф позади нас. — Загулял, понавел в собор своих грязных радт-граусер, напился и разломал собственный инструмент.

«Красных-женщин» я поняла.

— У нас в Горедде они носят черные и желтые полосы. — Я попыталась прикрыть негодование шуткой. — Но вы, полагаю, это и так не понаслышке знаете.

Граф провел языком по идеальным зубам и поправил кружевные манжеты.

— Обычно я бы не стал тратить время, но вы мне нравитесь, граусляйн. Держитесь подальше от Ларса. Он даанит, лжец и ходячая проблема. И вообще — едва человек.

— Виридиус доверяет ему.

— Мастер Виридиус питает к нему опасную слабость, — сказал граф. — Ни он, ни вы не понимаете, что он такое. Я каждый день молюсь, чтобы святой Огдо поразил его.

Ужасно хотелось сказать, что я прекрасно понимаю, что Ларс такое, и не ставлю это ему в вину, но я решилась лишь на такие слова:

— Мне все равно, что вы думаете. Он мой друг. Я не желаю больше слушать эту клевету.

Тут он вдруг без спросу обвил меня рукой вокруг пояса; я попыталась вырваться, но он вцепился почище краба.

— Вы — самая милая и невинная из всех граусляйнер, — пробормотал он. — Но в этом мире есть люди, которые совершают такие противоестественные ужасы, каких ваше наивное воображение не способно даже представить. Он — ваш страшнейший кошмар. Послушайтесь моего совета и держитесь от него подальше. Иначе я за вас боюсь.

Он наклонился и поцеловал меня в ухо, будто чтобы убедиться в моем повиновении, но тут же резко отодвинулся.

— Что это за странные духи у вас?

— Отпустите меня, — процедила я сквозь стиснутые зубы.

Йозеф надменно фыркнул, разжал хватку и гордо зашагал прочь, ни разу не оглянувшись.

Я подавила нахлынувшую панику. Он меня учуял. Но понял ли, что это запах саара?

Собрав все достоинство, которое во мне еще осталось после этого отвратительного тисканья, я двинулась к сбившимся в стадо исполнителям, готовая спустить на них своего внутреннего Виридиуса. В конце концов, они и не ждали ничего иного.

Сцена выглядела прекрасно, но оказалась некрепкой в районе люка, что мы выяснили опытным путем, когда к нашей тревоге из хора одновременно исчезли пять басов. Я наорала на плотников и продолжила пытать хор на другом конце зала, пока они занимались починкой. Потом сломался механизм занавеса, с танцора на ходулях посреди джиги свалился костюм, — что при других обстоятельствах было бы смешно, — а Йозеф, исполняя соло, постоянно съезжал в минор.

Последнее меня даже не порадовало; я подозревала, что это просто уловка, чтобы притянуть мой взгляд, и мрачно смотрела в другую сторону.

Для генеральной репетиции все прошло очень даже гладко, но все же не настолько, чтобы поднять мне настроение. Я медведем рычала на всех подряд — и заслуженно, и не по делу. Странствующие артисты, казалось, нервничали, но мои придворные музыканты только веселились — Виридиус из меня даже в самом отвратном расположении духа выходил неубедительный. Да еще обрывки вчерашней хвалебной песни то и дело раздавались за спиной, стоило пройти мимо — тут уж трудно было удержать хмурое выражение лица.

Наконец наступил вечер, и мои музыканты решили, что пришло время отказаться работать. В итоге, конечно, они просто кучей собрались в зале и принялись пиликать для души. Музыка становится тяжким трудом только тогда, когда кто-то заставляет тебя играть. Мне бы хотелось присоединиться — и, по ощущениям, я это более чем заслужила — но меня ждал Орма. Укутавшись потеплее, я спустилась в город.

Мне никогда не было особенно уютно среди незнакомых людей, дыма, болтовни и шума, но теплу таверны я все же обрадовалась. Очаг и лампы давали маловато света, так что пришлось внимательно оглядеть все столы, чтобы убедиться, что Орма еще не пришел. Я устроилась поближе к огню, заказала ячменный отвар, чем вызвала презрительное удивление служанки, и уселась ждать.

Опаздывать было не в привычках Ормы. Я пила медленно, стараясь не смотреть вокруг, пока шум у двери не стал настолько громким, что поневоле привлек мое внимание.

— Нечего этих сюда водить, — прорычал бармен и вышел из-за стойки, подтянув в качестве подмоги крепкого повара. Я обернулась посмотреть; на входе, расстегивая пряжку плаща, стоял Орма. За ним маячил Базинд, жалобно звенящий колокольчиком. Завсегдатаи за столами возле двери сделали знак святого Огдо или прижали к носам ароматические мешочки с травами, словно отгоняя заразу.

Бармен скрестил руки на темном фартуке.

— У нас приличное заведение. Мы обслуживали таких гостей, как баронет Мэдоуберн и графиня дю Параде.

— Недавно? — удивился Орма, слегка округлив глаза. Бармен принял это за неуважение и выпятил грудь; повар провел пальцем по лезвию разделочного ножа.

К этому времени я уже вскочила на ноги и хлопнула на стол монету.

— Идите обратно на улицу!

Свежий ночной воздух, когда я наконец до него добралась, оказался даже приятен; хотя о сгорбленном силуэте Базинда того же сказать было нельзя.

— Зачем ты привел его с собой? — спросила я сердито, двинувшись прочь по пустой улице. — Понятно же было, что его не станут обслуживать.

Орма открыл рот, но Базинд заговорил первым:

— Куда учитель, туда и я.

Орма пожал плечами.

— Есть много мест, куда нас пустят.

Может, их и много, но все они — в одной части города.

До замка Оризон я добралась в такое время, что уже не знала, где искать Люциана Киггса. Мне пришло в голову, что можно проверить голубой салон, где почти наверняка принцесса Глиссельда устраивала свой игрушечный прием, но я побоялась, что пахну таверной — или, еще хуже, квигами — а к тому времени, как переоденусь и умоюсь, уже будет слишком поздно, и все давно лягут спать.

Хотя в глубине души мне было ясно, что я просто не хочу идти.

Добравшись до своих покоев, я написала Киггсу записку:

Я долго не могла решить, как подписаться — все варианты казались либо слишком фамильярными, либо идиотски чопорными. В итоге решила перестраховаться, учитывая, что начала письмо как раз чопорно. Поймав в коридоре мальчика-пажа, я передала ему записку, а потом пожелала всем гротескам доброй ночи и рано легла спать — завтрашний день обещал быть долгим из долгих.

Я вернулась к себе вздремнуть, но совсем недолго, чтобы было полно времени переодеться в парадное платье, темно-бордовое, расшитое черным. Я добавила к нему белый кушак в память о принце Руфусе. Потом попыталась красиво уложить волосы, потому что комментарии Глиссельды меня задели, несколько раз переделывала, но ничего удовлетворительного все равно не вышло. Из чистой безысходности я так и оставила их распущенными, надев красивые серьги в качестве компенсации, если вдруг кому-то нашлось бы до этого дело. Украшений у меня было немного. Я даже подумала заколоть волосы сережкой, которую мне дал Орма — получилось бы интересно, да и люди бы не узнали — но кто-нибудь из саарантраи мог заметить работу квига. Я оставила ее в своей комнате.

Мы готовили приветственный концерт больше месяца, но масштаб зрелища все равно меня поразил. Быть может, все производит более сильное впечатление в свете сотен свечей или это благодарная аудитория придает выступлениям какой-то шарм, не знаю, но какая-то магия, видно, была разлита в воздухе, потому что все шло хорошо. Никто не опоздал, не свалился больной, не упал со сцены, а если кто-то и сбивался на неверную ноту, то продолжал играть так бодро, что она звучала верной.

Вот в чем секрет успешного представления: уверенность. Правильная нота, сыгранная робко, все равно просвистит мимо, но играй смело — и никто в тебе не усомнится. Если вы верите, что в искусстве есть истина — а я верю — то тревожно думать, насколько мастерство исполнения похоже на ложь. Может быть, ложь сама по себе — вид искусства. Я думаю об этом больше, чем следовало бы.

Ардмагар во время концерта сидел в середине первого ряда, сверкал глазами и внимательно слушал. Я подглядывала из-за кулис во время соло Гантарда на шалмее, пытаясь увязать выражение лица Комонота с той лекцией в Высоком гнезде. Для того, кто так убежден в токсичности человеческих эмоций, у него был что-то слишком радостный вид.

Глиссельда сидела подле него в качестве украшения, ее мать расположилась с другой стороны. Тут же были и королева, и дама Окра, и Виридиус, но Киггса я не заметила, пока не посмотрела в самый конец зала. Он стоял у дальней стены, переговариваясь со стражниками, одним глазом следя за концертом, другим — за охраной. Работа была хлопотная, судя по выражению его лица.

Себя я в программу не поставила, поэтому занималась только тем, что напоминала следующим по списку готовиться и слушала выступления из-за кулис.

Пока играл квартет сакбутов, обнаружилось, что никто не ожидает своей очереди. Я посмотрела в расписание: следующим был Ларс. Он должен был играть на бину — инструменте вроде волынки, но поменьше и поблагозвучней. У меня упало сердце; сегодня мне Ларс вообще ни разу на глаза не попадался. Я торопливо бросилась совать нос во все по очереди чуланы, в которых мы устроили гримерки.

Честно говоря, я ожидала, что их будут использовать просто для разогрева, а не для собственно переодеваний. Один из лютнистов, когда я отдернула занавеску, заорал так, будто обнаружил квига в собственной постели.

Дальше по коридору из-за последней занавеси послышались напряженные голоса. Я осторожно приблизилась, не желая снова застать кого-нибудь врасплох, и узнала в одном из говоривших Ларса. Я протянула руку, чтобы отвести ткань в сторону, но вдруг заколебалась. Голос его звучал сердито, говорил он по-самсамски. Шагнув вплотную, я напрягла слух. Мои познания в самсамском давно запылились, да он мне никогда особенно и не давался.

Вторым собеседником оказался, что неудивительно, граф Апсиг.

— Ты за мной следишь! — Остальное я не поняла.

Ларс категорически отрицал:

— Никогда! Я здесь… — Что-то невнятное. — … ради флейты и моего инструмента. — А, точно. Он же слышал мою игру во сне.

Йозеф долго ругался, потом упомянул «флейту безумия», что мне показалась очень забавным выражением. Сапоги графа стучали по полу — он сердито шагал из угла в угол. В его голосе вдруг появилась мольба:

— Никто не должен узнать, что ты такое!

— А вы? — сказал Ларс. — Что вы будете делать, если они узнают, что вы такое?

Йозеф рявкнул что-то, что я не поняла, потом раздался стук, а следом — грохот. Я отдернула занавеску. Граф стоял спиной ко мне; Ларс растянулся на полу в куче футляров от инструментов. Услышав шелест занавески, Апсиг развернулся и впечатал меня в стену. На мгновение мы все замерли: Йозеф держал меня за плечи, тяжело дыша, а я пыталась вдохнуть обратно воздух, который он выбил у меня из легких.

Он резко отпустил меня и принялся одергивать кружевные манжеты, оправдываясь:

— Я же говорил вам не водиться с ним! Что мне сделать, чтобы вы поняли, что он опасен?

— Это вы опасны.

У него вытянулось лицо.

— Госпожа концертмейстер, я всего лишь…

— …избивали моего волынщика? Колотили меня о стену? — Я тряхнула головой. — Вы вычеркнуты из программы. Забирайте инструмент и уходите.

Он провел дрожащей рукой по светлым волосам.

— Вы шутите.

— Если вам угодно, я приведу Люциана Киггса, и можете объясняться с ним.

Граф Йозеф ринулся вон, по дороге ткнув меня в живот локтем, и с силой задернул за собой занавеску. Он забыл инструмент, но я уж точно не собиралась ему об этом сообщать.

Ларс только-только поднялся на ноги. Он избегал моего взгляда, видно, не меньше Йозефа боясь, что я услышала что-то, что не предназначалось для моих ушей. Я уже готова была все ему рассказать, как вдруг в коридоре раздался голос Гантарда:

— Госпожа Серафина! С концертом беда!

Я откинула занавеску.

— Что?!

— Ну, пока еще нет, — уточнил Гантард опасливо, теребя пуговицу камзола, — но сакбуты почти закончили, а на подходе никого нет, и вас тоже как ветром сдуло.

Ларс схватил волынку и бросился мимо меня, вверх по лестнице, за кулисы.

Гантард ухмыльнулся.

— Уж это, надеюсь, подняло вам настроение! — сказал он, хлопая глазами, мол, понял, чем вы тут занимались за задернутыми шторами. Как говорится, лютни друг другу настраивали. Дуэт практиковали. Играли на рожке.

— Ты и с Виридиусом так же флиртуешь? — спросила я. — А ну выметайся!

Он рассмеялся и отошел, но повернулся сказать что-то напоследок, и тут раздался взрыв. Ударной волной меня оттолкнуло на шаг назад.

Это был Ларс. И играл он не на бину.

На мгновение я почти решила, что он каким-то образом умудрился притащить сюда свой мегагармониум, но на самом деле он играл на самсамской военной волынке — крупнейшем и самом свирепом представителе семьи волынок. Самсамские горцы изобрели этот инструмент, чтобы наводить страх на горные лагеря друг друга; звук он издавал такой, будто сама гора грозила кулаком подлецам на той стороне. Эта волынка была не предназначена для игры в помещениях. Звук заполнил все самые дальние закоулки зала. Я подняла взгляд, щурясь и ожидая увидеть, как с потолка начинает осыпаться штукатурка.

Чувство было такое, будто кто-то забивал гвоздь мне в ухо.

Раздосадованная, я бросилась за кулисы. Без раздумий — даже не закрыв глаза и не представив себе сад — потянулась в себя, чтобы взять Грома за воображаемую руку. «Ты должен был играть на бину! Так слишком громко!»

Ларс резко остановился. Тишина обрушилась лавиной, ударной волной облегчения, но он не закончил играть. Он лишь сделал паузу, чтобы крикнуть:

— Я люблю, кокта кромко!

Яростная волынка снова ожила оглушительной какофонией, но из зала послышался смех и аплодисменты, словно это заявление придало выступлению юмористический оттенок или хоть какой-то смысл. «Здоровяк любит, когда громко, ха-ха! Да уж, это слышно!» Но я не могла больше там оставаться, и даже не потому, что в барабанную перепонку мне снова вонзился гвоздь. Я бросилась прочь, пробежала по коридору и спряталась в той же раздевалке, откуда пришла.

К счастью, там никого не было. Я сползла на пол и стиснула голову в ладонях.

Ларс ответил мне. Я связалась с ним одной только мыслью — без сада, без медитации, без аватара. Встретить своего персонажа в реальной жизни и так оказалось страшновато, а это было в сто раз страшнее.

Или интереснее. Я никак не могла разобрать.

Отсюда звук был даже приятный; удовольствие увеличивалось пропорционально расстоянию между нами и обратно пропорционально громкости. Прислонившись головой к стене, я слушала, постукивая пальцами в такт «Неуклюжему любовнику» и «Равнодушной деве», пока он не закончил выступление. Аплодисменты звучали приглушенно, словно слушателям не хотелось нарушать хлопками долгожданную тишину.

Заиграл следующий исполнитель. Оставалось всего трое до размашистого финального номера — дворцовый хор должен был исполнить «Зеркальный гимн» в пылком переложении Виридиуса. Дирижировать предстояло мне. Пришлось подниматься на ноги. Этим никуда не годным хористам нужно было напомнить о готовности как можно раньше. Отдернув занавеску, я врезалась в стену.

Стена оказалась Ларсом.

— Одно дело — слышать мусыку ф голофе, — сказал он дрожащим голосом и шагнул вперед, так что мне пришлось зайти обратно в комнатку. — Но это… это ше был фаш голос!

— Я знаю, — сказала я. — Я не специально.

— Почему это происходит?

Его короткие волосы стояли дыбом, словно щетка из свиной щетины; ноздри раздувались. Он скрестил руки на груди, будто решил не двигаться с места, пока я не объяснюсь.

— Мне нужно… кое-что тебе показать.

В комнате было не слишком темно, и я понадеялась, что он разглядит хотя бы отблеск моего уродства.

Решиться оказалось тяжело. Дама Окра отреагировала на мое признание совсем не так, как я ожидала; кто мог предугадать, как поведет себя Ларс? К тому же, тут даже двери нормальной не было. Гантард мог сунуть к нам нос в любую секунду. Да кто угодно мог.

Ларс глядел тяжелым, замкнутым взглядом, будто ожидал нагоняя или признания в любви. Да, кажется, и вправду: он думал, я собираюсь к нему приставать. Вид у него был отрешенный, словно он мысленно придумывал, как вежливо отвергнуть меня, когда я разденусь. «Простите, Серафина, но меня не прифлекают граусляйнер, которые умеют салесать ко мне в голофу».

Или, быть может: «Меня фоопще шенщины не прифлекают. Меня прифлекает Фиридиус».

Не так уж это было смешно, но все же у меня поприбавилось смелости — хватило на то, чтобы развязать и задрать рукав.

На три удара сердца Ларс застыл на месте, а потом нежно потянулся к моей руке, осторожно, почти благоговейно держа ее в своих огромных ладонях, будто в колыбели; провел пальцем по изогнутой полосе чешуи.

— А, — выдохнул он. — Теперь фсе понятно.

Ох, мне бы хотелось разделить с ним это чувство! Хотелось так сильно, что по щекам покатились слезы. Лицо его снова стало отрешенным. Мне подумалось было, что он сердится, но я тут же поняла, что ошиблась, потому что оказалась заключена в костедробительное объятие. Мы стояли так очень долго. Слава Небесам, никто не зашел — сплетни бы потом гуляли по дворцу не один месяц.

Ведь случайный прохожий не услышал бы, как огромный детина в черном шепчет мне в ухо:

— Сестерляйн!

Сестренка.

Исполнение «Зеркального гимна» прошло гладко. Слушатели у меня за спиной поднялись со своих мест, некоторые подпевали. Мне удалось держать разумный темп, хотя я не уделяла дирижированию должного внимания. В голове снова и снова прокручивался разговор с Ларсом: то, как он назвал меня сестрой, и то, что последовало за этим.

— Как ты связан с Йозефом? — спросила я его. — Что между вами происходит и чем я могу помочь?

— Не понимаю, о чем речь. — Взгляд его вдруг стал холодным. — Я не гофорил ничего плохого про Йозефа.

— Ну, нет, мне не говорил. — Я не отступила. — Но ты не можешь отрицать…

— Могу. И буту. Не нато больше о нем, граусляйн.

И с этими словами он унесся прочь.

Музыка окружила и затопила меня, снимая тяжесть с сердца и помогая прийти в себя. Хор прогремел последние две строчки:

Я тепло улыбнулась своим певчим, и со всех сторон мне ответило полсотни улыбок.

Хор ушел со сцены, настало время музыкантов. Моя смена окончилась, и я теперь вольна была танцевать столько, сколько пожелаю — то есть ровно один раз. Со стороны Киггса очень милосердно было выбрать павану, которая в основном состояла из торжественной ходьбы по кругу. С этим я могла справиться.

Слуги сновали туда-сюда, отодвигая к стенам стулья и скамейки, переставляя канделябры, раздавая напитки. Меня и саму одолела страшная жажда — сцена высасывает все соки. Я добралась до фуршета, стоявшего в дальнем углу, и оказалась прямо позади ардмагара. Тот помпезно объяснял виночерпию:

— Да, наши ученые и дипломаты не пьют одурманивающих напитков, но это скорее не правило, а совет, уступка вашему народу, который склонен впадать в паранойю при одной мысли о том, что дракон может потерять контроль над собой. Драконы, как и вы, обладают разной чувствительностью. Если относиться к делу сознательно, вот как я, можно и выпить немного вина без всякого вреда.

Когда он взял поданный ему кубок, глаза у него блестели; он глядел вокруг с таким видом, будто все в зале было сделано из золота. Другие гости, яркие, как маки, выстроились парами в предвкушении танцев. Симфонисты закончили настраиваться, и по залу разнесся теплый первый аккорд.

— Я сорок лет не принимал человеческого облика, — сказал ардмагар. Вздрогнув, я осознала, что реплика была обращена ко мне. Он повертел кубок в толстых пальцах и посмотрел на меня искоса хитрым взглядом. — Забыл, каково это, даже насколько ваши чувства отличаются от наших. Зрение и обоняние удручающе слабы, но острота остальных это компенсирует.

Я сделала реверанс, не желая вступать с ним в разговор. Вдруг еще какое-нибудь материнское воспоминание решит на меня наброситься. Но пока что жестяная коробка вела себя тихо.

Он не отставал:

— Для нас вся еда имеет привкус пепла, а чешуя притупляет чувствительность к прикосновениям. Слышим мы хорошо, но ваш слуховой нерв сообщается с каким-то эмоциональным центром — все ваши чувства ведут к эмоциям, что странно, но это в особенности… поэтому вы и занимаетесь музыкой, так? Она щекочет какой-то участок мозга?

От Ормы подобное непонимание я еще могла терпеть, но этот высокомерный старый саар меня дико раздражал.

— Наши мотивы не так однозначны.

Он махнул рукой и пренебрежительно фыркнул.

— Мы изучили искусство со всех мыслимых углов. В нем нет ничего рационального. В сухом остатке это просто еще одна форма самоудовлетворения.

Ардмагар проглотил вино и вернулся к созерцанию праздника. Словно ребенок, пораженный зрелищем, он буквально впитывал в себя развернувшийся вокруг пир чувственности: сладкие ароматы духов, пряную горечь вина, шелест танцевальной обуви, скрип смычков по струнам. Протянув руку, он коснулся зеленого шелкового платья прошуршавшей мимо графини. Слава Небесам, она этого не заметила.

Пары построились в ожидании первого танца. Комонот смотрел на них с умилением, будто на вишню в цвету — нетипичное выражение лица для саарантраса — а я задавалась вопросом, сколько вина он уже успел выпить. Досада брала, стоило подумать, что он спокойно стоит тут, весь такой из себя сенсуалист, а Орма не может даже со мной поговорить, не принимая мер предосторожности, чтобы цензоры ничего не услышали.

— Это трудный танец? — спросил ардмагар, придвинувшись ко мне.

Я отступила на шаг; он был уже навеселе, так что вряд ли учуял бы запах моей чешуи, но незачем было рисковать лишний раз.

— Это очень любопытно, — продолжал ардмагар. — Я хочу попробовать все. Пройдет, может быть, еще сорок лет, прежде чем я снова приму этот облик.

Он что, приглашал меня на танец? Нет, он добивался, чтобы я сама его пригласила. Я даже растерялась, не зная, считать себя польщенной или раздражаться.

— Я никогда не танцевала этот танец, — ответила я наконец, следя, чтобы голос звучал нейтрально. — Думаю, если внимательно понаблюдать за танцующими, анализируя шаги, вы обнаружите повторяющиеся структуры, которые наверняка отражают повторы в музыке.

Он внимательно посмотрел на меня; глаза у него были немного навыкате, чем неприятно напоминали глаза Базинда. Он облизнул пухлые губы и сказал:

— Именно так поступил бы дракон. Вот видите, в конце концов наши народы не так уж сильно отличаются.

Он не успел продолжить — над нами нависла царственная особа. Строгий женский голос произнес:

— Ардмагар, не хотите ли попробовать себя в наших гореддских танцах?

Это была мать Глиссельды, принцесса Дион, одетая в сияющий желтый шелк; на голове у нее лежала простая диадема с легкой вуалью, а волосы были забраны сетками по бокам головы. Она сияла, словно золотые фениксы Зизибы, и я в своем бордовом наряде казалась рядом с ней маленькой тусклой павой. Я попятилась, радуясь, что она отвлекла внимание ардмагара, но старый лис указал ей на меня.

— Я как раз обсуждал танцы с этой занятной молодой особой.

Принцесса холодно посмотрела на меня поверх своего изящного носа.

— Это помощница нашего концертмейстера. Она вместе с Виридиусом организовала сегодняшний концерт.

Имени у меня, по-видимому, не было; впрочем, я совсем не возражала и, присев в реверансе, убралась куда подальше так спешно, как только посмела.

Вдруг что-то розовое и атласное хлопнуло меня по голове. Вздрогнув, я подняла глаза — и как раз вовремя, чтобы еще раз получить длинным рукавом принцессы Глиссельды прямо в лицо. Она уже удалялась, смеясь; ее стремительно уносил прочь партнер, граф Апсиг. При виде его у меня екнуло сердце, но он побрезговал даже взгляд бросить в мою сторону. Граф был искусным танцором и довольно красивым молодым человеком — когда никому не угрожал. На фоне его густо-черных одежд ее розовое платье горело еще ярче, весь зал любовался ими. Вот он уже вел ее обратно в мою сторону. Я приготовилась снова получить рукавом, но тут она крикнула мне:

— Вы с Люцианом условились? Я не видела, чтобы вы танцевали вместе!

Киггс сказал, что поговорил с ней об Имланне; оставалось надеяться, что она не выболтала все графу.

— Мы ждем паваны, — ответила я, когда она снова проносилась мимо.

— Трусы! Знаешь, это я придумала про танец! Вас будет труднее подслу…

Конец слова от меня ускользнул, но идея была ясна.

Закончился второй танец, музыканты почти без паузы перешли на сарабанду. Я любовалась парами — Комонот был не единственным, кого завораживало окружающее великолепие. Глиссельда по-прежнему танцевала с Йозефом, чем заслужила колкий взгляд матери. Граф Апсиг, надо полагать, не был совсем уж ничтожеством, но вторая наследница престола не могла позволить себе танцевать просто для удовольствия; все здесь было пропитано политикой.

Киггс танцевал сначала с Амертой, дочерью графа Песавольты из Ниниса, на гавот пригласил регину Самсама, а теперь скользил по залу в сарабанде с какой-то герцогиней, которую мне не удалось идентифицировать. Танцевал он умело, хоть и не так вычурно, как Йозеф, и, казалось, получал огромное удовольствие. Принц улыбался партнерше сияющей, беспечной, самозабвенной улыбкой, и на одно мгновение словно стал абсолютно прозрачным — я ощутила, будто вижу его насквозь до самого нутра, и с изумлением осознала, что на похоронах заметила ровно то же. Не то чтобы у него душа была нараспашку, но и на ключ он ее не запирал — по крайней мере, от меня.

Сарабанда подошла к концу. Половина симфонистов поднялась на ноги: после каждого третьего танца часть музыкантов делала «перерыв на пирог», а остальные заполняли паузу повторяющейся мелодией, ожидая, пока все вернутся. Система была удобна тем, что танцоры получали передышку и пожилые — наша королева среди них — могли восстановить силы.

Рядом со мной, тихо переговариваясь, ели пирог принцесса Дион и леди Коронги. Название перерыва, конечно, было эвфемизмом, и меня позабавило, что эти две знатные дамы используют его по официальному назначению.

— Признаюсь, ардмагар меня шокировал, — сказала леди Коронги, осторожно похлопывая по уголкам рта платком, чтобы не размазать бордовые губы.

— Это не его вина, — отозвалась княгиня. — Он невысок, он споткнулся. Мое декольте оказалось поблизости.

Я попыталась представить, что произошло, и немедленно об этом пожалела.

— Он глупец, — продолжала леди Коронги, скривившись, будто ардмагар был кислым, прямо как ее физиономия. Но в следующий миг лукаво стрельнула глазами и сказала: — Каково же, интересно, разделить с одним из них постель?

— Кларисса! — Смех принцессы Дион напомнил мне о Глиссельде. — Теперь ты сама меня шокировала, бесстыдница. Ты же ненавидишь драконов!

Леди Коронги отвратительно усмехнулась.

— Я же не сказала — выйти замуж. Но ходят слухи…

У меня не было никакого намерения оставаться рядом и выяснять, какие ходят слухи. Я подошла поближе к столу напитков, но там окопался Йозеф.

— Мы, самсамцы — те из нас, кто хранит веру в сердце своем — не употребляем дьявольский напиток, — горько отчитывал он несчастного виночерпия. — Святой Абастер никогда этого не делал. И что же мне, плюнуть на его благословенный пример?

Я закатила глаза; мне и самой не особенно нравилось вино, но были более любезные способы попросить чашку чаю. Я нырнула обратно в толпу и, пробираясь через густой лес газовых вуалей и отороченных горностаевым мехом накидок, преодолела полпути до другого конца зала. Время проигрыша близилось к завершению, зазвучали начальные аккорды паваны. Настала пора присоединиться к танцующим, но красного дублета нигде не было видно.

— Вы отлично выглядите! — сказал Киггс прямо мне в ухо, заставив меня подскочить.

Я тупо захлопала глазами. На комплименты полагалось что-то отвечать, что-то, что нормальные люди говорили инстинктивно, но у меня сердце колотилось в ушах так оглушительно, что ничего не приходило на ум, и я сказала:

— Нет.

Он улыбнулся, видимо, потому что я выставила себя идиоткой, потом предложил мне руку и повел в самое сердце танца. Я не знала, как встать, и он поставил меня рядом с собой, подняв наши ладони на уровень плеч — начальная позиция.

— Ваш волынщик меня впечатлил, — сказал он, когда начался променад.

— Он не мой волынщик, — ответила я более раздраженным тоном, чем следовало бы, вспомнив насмешки Гантарда. — Он волынщик Виридиуса.

Мы прошлись налево, потом направо.

Киггс сказал:

— Я прекрасно знаю, кто он Виридиусу. Успокойте свою нечистую совесть. Ясно как день, что вы влюблены в другого.

Меня будто громом поразило.

— В каком смысле?

Он постучал себя по голове свободной рукой.

— Догадался. Не волнуйтесь. Я вас не осуждаю.

Не осуждает? В кого это он вообразил, что я влюбилась? Мне хотелось знать, но не настолько, чтобы сознательно продолжать обсуждать себя, когда можно было сменить тему.

— Давно вы знаете графа Апсига?

Мы описали неторопливый круг с правой руки, Киггс поднял брови.

— Он здесь уже года два. — Принц вгляделся в мое лицо. — Почему вы спрашиваете?

Я махнула рукой в сторону других танцоров в нашем кругу. Йозеф чернел дублетом всего в двух парах от нас.

— Он мешает жить волынщику Виридиуса. Я поймала его, когда он колотил беднягу в раздевалке.

— Когда Йозеф только появился у нас, я проверил его биографию, — сказал Киггс, ведя меня в па-де-Сегош, когда круг повернул вспять. — Он первый за три поколения Апсигов выполз из своих гор, его род считался вымершим, и мне, естественно, стало любопытно.

— Вам? Любопытно? — изумилась я. — Даже не верится.

Он наградил мою наглость ухмылкой.

— Получается, его бабка была последней в роду, а он восстановил имя. Еще в Самсаме ходят слухи, что у него есть незаконный сводный брат. Так что Ларс в итоге может оказаться не просто одним из его крепостных.

Я нахмурилась. Если Ларс был не каким-то там безымянным полудраконом, а воплощением позора всего рода, это объясняло враждебность Йозефа. И все же я не могла избавиться от ощущения, что все еще запутанней, чем кажется.

Киггс что-то говорил, и я снова сосредоточила внимание на нем.

— Они в Самсаме очень сурово судят незаконные связи. Здесь в основном достается несчастному бастарду, там мучается вся семья. Самсамцы славятся приверженностью святому Витту.

— «Грехи твоя горят в веках бессчетных»? — рискнула предположить я.

— «И путь потомков присно осияют», именно так. Очень к месту!

Он снова повел меня вокруг себя; глаза у него так блестели, что мне вспомнился принц Руфус. Киггс наклонился и добавил проникновенно:

— Я понимаю, что вы проводите исследование на эту тему, но не рекомендовал бы спрашивать Ларса, каково это — быть бастардом.

Я в изумлении уставилась ему в лицо. Он тихо рассмеялся, а потом смеялись уже мы оба, и вдруг что-то изменилось. Ощущение было такое, будто я смотрела на мир через промасленный пергамент или закопченное стекло, и вдруг его резко отдернули прочь. Все стало очень четким и ярким, музыка взорвалась в ушах во всем своем величии; мы были недвижны, и все в зале вращалось вокруг нас, а Киггс был в самом центре — и смеялся.

— Мне… мне придется довольствоваться вашим ответом, — пробормотала я, внезапно смутившись.

Он обвел зал широким жестом.

— Вот она. Квинтэссенция доли бастарда. Нет покоя грешникам. Танец за танцем, пока ноги не отвалятся.

Круг в последний раз поменял направление, напоминая нам, зачем мы здесь.

— Теперь о деле. Бабушка, может, и думает, что искать нечего, но мы с Сельдой с ней не согласны. — Он наклонился ближе. — Нужно действовать, как вы предложили. Но мы поговорили и решили, что нельзя отпускать вас в одиночку.

От удивления я отпрянула.

— Отпускать меня куда?

— На поиски сэра Джеймса Пескода. Это опасно, — заявил он, обеспокоенно сведя брови. — И я не уверен, что вы вообще знаете, где искать. Вы же наверняка блефовали, сказав пожилым господам, что вам известно, где они живут?

Рот у меня открылся, но оцепеневший мозг не подсказал ему ни слова. Когда я написала, что стоит нанести визит рыцарям, то имела в виду Киггса, а не себя!

Для последнего променада Киггс положил руку мне на пояс. Его дыхание согревало мне ухо.

— Я поеду с вами. Это не обсуждается. Завтра мы никому не понадобимся: у вас нет концертной программы, а все важные люди будут до ночи заседать на собраниях — и Сельда тоже, к ее крайнему отвращению. Я предлагаю выехать на рассвете, навестить рыцарей, а потом, в зависимости от того, сколько мы потратим на это времени…

Дальше я не расслышала. В ушах гудело.

Как вообще им могла показаться даже отдаленно правдоподобной мысль, что я намереваюсь ехать куда-то в глушь — неважно, одна или нет? Это все моя собственная глупость виновата — нельзя было обманом пробираться к рыцарям. Из этого не вышло ничего, кроме неприятностей. У всех теперь сложилось обо мне ложное впечатление: они считали меня смелой и прожженной авантюристкой.

Хотя, глядя в темные глаза Киггса, я и вправду чувствовала себя чуточку прожженной.

Нет, завороженной.

— Вы сомневаетесь, — заметил он. — По-моему, я знаю почему. — По-моему, он понятия не имел. Принц улыбнулся, и казалось, зал вокруг замерцал. — Вы думаете, что нам неприлично ехать вдвоем без сопровождения. Но я не вижу проблемы. Если поедем большим отрядом, это настроит рыцарей против нас еще до начала разговора. А что касается приличий… Моя невеста не против, бабушка не станет возражать, леди Коронги на пару дней отправляется навестить больного родственника, и, по-моему, больше никто значимый нас не осудит.

Легко ему говорить, он же принц. Меня-то наверняка найдется кому осудить. Леди Коронги возглавит возмущенный хор — отъезд для нее не препятствие.

Мы описали круг в финальном па-де-Сегош.

— Ваш избранник, кажется, не из ревнивых. У нас есть все шансы умудриться никого ничем не возмутить.

Не из ревнивых? Да о ком он? Увы, мне снова не удалось озвучить требуемый вопрос, а потом было уже слишком поздно. Павана кончилась, гости разразились аплодисментами.

— На рассвете, — прошептал он. — Встречаемся в кабинете королевы. Выйдем через подземный ход.

Он убрал руку с моего пояса. То место, где лежала его теплая ладонь, сразу пронзило холодом.

Очень скоро я покинула зал и удалилась в святилище своих покоев. Нужно было проверить, как поживает сад, и лечь пораньше, раз уж вставать предстояло ни свет ни заря. Несомненно, это были очень здравые соображения.

Но они так и остались соображениями. Я не навестила своих гротесков и спать тоже не легла.

Все тело беспокойно гудело. Я разделась, сложила накидку и платье с нездоровой аккуратностью, разгладив складки кулаками, словно ровные сгибы помогли бы мне успокоиться. Сорочку я обычно оставляла — не могла видеть себя голой — но сейчас сняла, сложила, потом сложила по-другому, в раздражении бросила на ширму, сняла, опять бросила.

Потом принялась ходить из угла в угол, потирая чешую на животе; с одной стороны зеркально гладкую, с другой — острую, словно тысяча клыков. Вот что я такое. Вот это. Вот. Я заставила себя вглядеться в россыпь серебряных полумесяцев, в отвратительный шов, где они вырывались из моей плоти, будто зубы из десен.

Я родилась чудовищем. О некоторых вещах мне не стоило даже мечтать.

Забравшись в кровать, я свернулась в клубок и разрыдалась, плотно зажмурив глаза. За веками вспыхнули звезды. Я не входила в свой сад, у этого места не было названия. Неожиданно в расплывчатом тумане моего сознания появилась дверь. Меня испугало, что она сумела возникнуть вот так, без спросу, но от удивления я хотя бы перестала себя жалеть.

Дверь открылась. Я затаила дыхание.

В проем выглянул Летучий мыш. Меня охватила тревога. Он так хорошо вел себя с самой моей просьбы, что я почти забыла, что с ним вообще были какие-то проблемы. Но видеть его за пределами сада было страшно. Я не могла отогнать мысли о Джаннуле, которая все выглядывала и выискивала, а потом едва не начала хозяйничать у меня в голове.

Когда наши взгляды встретились, лицо Мыша просветлело. Кажется, его не интересовало мое личное мысленное пространство, он просто искал меня. Я с ужасом осознала, что в своем сознании была голой, и тут же исправила это мыслью.

— Ты меня нашел, — сказала я, разглаживая воображаемое платье — или просто убеждая себя, что оно на мне есть. — Да, я сегодня не была в саду. Мне… мне не хватило сил. Я устала его возделывать. Устала… быть такой.

Он протянул мне жилистые коричневые ладошки.

Я обдумала предложение, но не сумела решиться вызвать видение.

— Прости. Все сейчас кажется таким тяжелым и… — Я не могла продолжать.

Мне нужно было его запереть. Я не знала, как найти в себе силы сделать это.

Мыш обхватил меня руками. Ростом он не доходил мне даже до плеча. Я обняла его, положила щеку на мягкие узелки темных волос и заплакала. А потом, сама не заметив, уснула.

Мы прибавили темп, якобы чтобы наверстать упущенное время, но над нами повисла невысказанная тревога от того, в какой опасности мы, возможно, побывали. Мимо проплывали коричневато-желтые озимые поля и бурые пастбища. Холмы оплетали низкие каменные ограды. Мы проезжали всевозможные деревни — Горс, Райттерн, Феттерз Милл, Реми и другие, настолько крошечные, что у них даже не было названий. Поблизости от каждой неизменно стояли хозяйские поместья. Близ Синкпонда мы развязали седельную сумку и прямо верхом пообедали вареными яйцами и сыром, разделив на двоих краюху плотного сладкого хлеба.

— Слушайте, — сказал Киггс откуда-то из недр своего куска хлеба. — Я знаю, что это не мое дело, и сказал, что не осуждаю вас, но не могу молчать после того, что мы только что видели в овраге. Я знаю, вы уже в том возрасте, чтобы решать за себя… «самостоятельная личность, ничем не связанная и свободная, идущая за первым порывом сердца…»

Теперь он цитировал трагедию. Дурной знак.

— Там было «горячая, ничем не связанная и свободная», разве нет? — спросила я в попытке рассеять ужас педантизмом.

Он рассмеялся.

— Естественно, я забыл самое важное слово! Надо же было додуматься мне цитировать вам Неканса. — Лицо его снова помрачнело, взгляд стал болезненно серьезным. — Простите меня, Фина, но я считаю своим долгом сказать, как ваш друг…

Друг? Я с силой вцепилась в седло, чтобы не свалиться с коня.

— …что влюбляться в дракона — неудачная идея.

Хорошо, что я крепко держалась.

— Святая Прю! — воскликнула я. — О ком вообще речь?

Он потеребил поводья.

— О вашем учителе. Разве это не он, дракон Орма?

Меня это так поразило, что я ничего не ответила.

— Мне никак не верилось, что он просто учитель. — Он снял перчатку и рассеянно хлопнул своего коня по лопатке. — Прежде всего, вы слишком хорошо его знаете. И вообще знаете слишком много о драконах.

— В роще вы на это не жаловались, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет-нет! Я и сейчас не жалуюсь, — поспешил уверить он, округлив глаза, и протянул руку в мою сторону, но замер, так и не коснувшись. — Я не в том смысле! Теперь у нас есть твердые доказательства, связывающие моего дядю и дракона, и все это благодаря вам. Но ради этого Ормы вы наваливаете на себя огромное количество проблем. Волнуетесь за него, защищаете…

— Защищаю — значит люблю? — Я не знала, смеяться мне или плакать.

— Вы прижали ладонь к сердцу, — сказал он без улыбки.

Я невольно искала на груди серьгу Ормы. Пришлось торопливо опустить руку.

— У меня есть агенты, между прочим. — Его голос звучал теперь упрямо. — Они видели, как вы с ним встречались вечером. Как вы пошли в Квигхол.

— Вы за мной шпионите?

Он довольно-таки мило покраснел.

— Не за вами! За ним. Он утверждает, что его отец замышляет напасть на ардмагара. Мне показалось логичным разузнать больше о нем и его семье.

У меня закружилась голова, горизонт слегка дрогнул.

— И что вы узнали?

Его лицо просветлело — естественно, мы же вернулись к обсуждению загадки.

— Вся его семья словно бы под подозрением, но никто толком не скажет, что за преступление они совершили. Но, кажется, замешан не только его отец. Если отталкиваться от каменного молчания посольства, я бы предположил…

— Вы спрашивали в посольстве?

— А где бы вы спрашивали? В общем, я думаю, дело в безумии. Вы представить себе не можете, какие незначительные вещи драконы рассматривают как безумие. Может, его отец начал рассказывать анекдоты, или мать ударилась в религию, или…

Я не сумела удержаться.

— Или сестра влюбилась в человека?

Киггс мрачно улыбнулся.

— Да, как бы гротескно это ни звучало. Но вы поняли, что я имею в виду. За вашим другом пристально следят. Если он вас любит — я этого не утверждаю — его заберут обратно и отправят на насильственное иссечение. Сотрут все воспоминания о вас и…

— Мне известно, что такое иссечение! — огрызнулась я. — Святые кости! Он ничего ко мне не испытывает. Можете не беспокоиться.

— Ясно, — сказал он, уставившись куда-то в пространство. — Ну, тогда он идиот.

Я внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, что он имел в виду. Он улыбнулся и попытался пояснить.

— Ясное дело, потому что мучает вас.

Ничего ясного, но мне пришлось подыграть.

— Может, это я идиотка, потому что люблю его.

Ответа у него не нашлось, но это молчание трудно было принять за согласие. Он нахмурился и обратил взгляд вдаль.

Моя лошадь взвилась на дыбы, сбросив меня на землю. Я приземлилась прямо спиной в снег, из легких разом выбило весь воздух.

Киггс в одно мгновение соскочил с коня и, обнажив меч, встал стеной между мною и серной чернотой, могучим саваном крыльев, заслонившим небо. Он потянулся назад левой рукой, чтобы помочь мне встать на ноги, но схватил пустоту. Я заставила себя сесть, вложить ладонь в его ладонь и втянуть воздух обратно в легкие. Он поднял меня с земли; так мы и стояли, взявшись за руки, лицом к лицу с ужасным чудищем.

С моим дедом.

К моему полнейшему изумлению, я узнала Имланна даже в быстро сгущающейся темноте. Но не по бессмысленному описанию Ормы — память пришла от матери, из коробки с воспоминаниями, которая в глубине моего разума испустила столб дыма. Я узнала очертания его шипастой головы, изгиб змеиной шеи напоминал Орму…

Орма. Шея. Точно. Я схватилась за собственную шею левой рукой — Киггс все еще держал меня за правую, — нащупывая шнурок и серьгу. Киггс шагнул чуть вперед, снова закрыв меня собой, и сказал:

— Вы нарушаете соглашение Комонота… если только у вас нет письменного разрешения!

Я поморщилась. Легко было называть драконов огнедышащими бумажными крысами, когда один из них, да еще такой огромный и злобный, не фыркал серой тебе в нос. Наконец я нашла серьгу, щелкнула крошечным переключателем и засунула ее обратно в воротник.

Орма меня убьет; одна надежда, что сначала все-таки спасет.

Дракон закричал:

— Ты пахнешь сааром!

Он имел в виду меня. Я съежилась. Киггс, который не понимал мутию, крикнул ему:

— Отставить! Немедленно перекиньтесь в свой саарантрас!

Имланн, проигнорировав это требование, впился в меня своими черными глазами-бусинами и проскрежетал:

— Кто ты? На чьей ты стороне? Ты шпионишь за мной?

Я не ответила — не знала, что делать. Имланн думал, что я — саарантрас. А что решит Киггс, узнав, что я понимаю мутию? Я опустила глаза на укрытую снегом землю.

Киггс махнул мечом. Это ему, конечно, сильно помогло бы.

— Ты притворяешься глухой, — скрежетал мой дед. — Что мне сделать, чтобы ты услышала? Может, убить этого настырного маленького принца?

Мое лицо дернулось, и саар издал смешок — или то, что было бы смешком, если бы исходило от человека. Это больше походило на карканье, кошмарный победный клич.

— Я прокусил нерв! Но ты же не можешь так переживать из-за какого-то человека? Возможно, я все же тебя не убью. У меня еще есть друг в Совете цензоров — пусть лучше они вывернут тебя наизнанку.

Надо было что-то делать, и мне пришло в голову только одно. Я шагнула вперед и сказала:

— Это за тобой должны охотиться цензоры.

Имланн отпрянул, изогнул змеиную шею вбок и пустил из ноздрей струю едкого дыма. Киггс дернул меня за руку:

— Что вы делаете?!

Я не могла его успокоить. Саарантрас бы не стал, а мне нужно было вести себя как саар, если я планировала дурить Имланна достаточно долго, чтобы Орма успел добраться сюда.

Если Орма вообще собирался. Далеко ли он? Быстро ли летает?

— Я связалась с посольством, — крикнула я. — Эскар уже в пути, вместе с комиссией.

— Почему бы тебе не перекинуться, и мы разрешим наш спор, как положено?

Это был пугающе резонный вопрос.

— Ты нарушаешь закон. Я этого делать не собираюсь.

— И что мешает мне убить тебя прямо сейчас?

Я пожала плечами.

— Ты, видимо, не знаешь об устройстве, которое имплантировано мне в голову.

Дракон склонил голову набок, раздувая ноздри, словно размышляя; одна надежда, что решит позволить мне пожить еще немного.

— Оно у меня в зубе, — добавила я. — От огня или любого удара оно взорвется, уничтожив и тебя. Если ты откусишь мне голову и проглотишь ее, зуб продолжит подавать сигналы из твоего желудка. Посольство выследит тебя, генерал Имланн.

Он выглядел озадаченно, ему не приходилось слышать о таких устройствах — и понятно почему, я ведь все это выдумала — но и его не было в Танамуте шестнадцать лет. Я презрительно вздернула подбородок, хотя меня трясло, и сказала:

— Игра окончена. Сдавайся и расскажи нам все. Где ты прятался?

Это разрушило чары. Его снова окутало самодовольство. Я поняла, что это самодовольство, только по материнским воспоминаниям — мои человеческие глаза видели лишь, что шипы у основания шеи поменяли угол наклона.

— Если ты и этого не знаешь, то не знаешь ничего стоящего. Оставляю тебя наедине с твоим отвратительным увлечением. Грядут важные события, всему свое время, я не стану их торопить. Мы еще встретимся — раньше, чем ты думаешь.

Он отвернулся, извиваясь, словно змея, едва не хлестнул нас шипастым хвостом, разбежался и поднялся в воздух. Сделал широкий низкий круг в небе, видимо, высматривая посольских драконов, а потом стремительно полетел на юг и растаял в облаках.

У меня тряслись колени и пульсировало в висках, но я ликовала. С трудом верилось, что все получилось как задумано. Я повернулась к Киггсу, глаза у меня, должно быть, были круглые от облегчения.

Он попятился. Лицо превратилось в нечитаемую маску.

— Что вы такое?

Святые любовники Маша и Даан! Мы спаслись, но теперь придется за это заплатить. Я подняла руки, как будто в знак капитуляции.

— То же, что и раньше.

— Вы — дракон.

— Нет. Клянусь Небесным очагом, я не дракон.

— Вы говорите на мутии.

— Я ее понимаю.

— Как это возможно?

— Я очень-очень умная.

В этом он не усомнился, а следовало бы.

— У вас есть драконье устройство. Людям запрещено законом иметь при себе изготовленные квигутлями механизмы связи…

— Да нет! Нет у меня ничего! Я блефовала.

Он тяжело задышал — вот теперь наконец накатила паника.

— Вы блефовали? Порфирийская двойная тонна огня и серы, клыки как мечи, когти как… тоже как мечи! И вы просто… его обманули?!

Он орал. Я постаралась не принимать это на свой счет.

— Да. — Я скрестила руки на груди. — Обманула.

Он взъерошил волосы пальцами, а потом согнулся, словно его затошнило, зачерпнул снега и принялся тереть лицо.

— Святой Небесный дом, Серафина! Вы хоть подумали, что бы с нами было, если бы он не поверил?

— Лучшей возможности не представилось. — Боже мой, я говорила так холодно, прямо как образцовый дракон.

В какой-то момент он выронил меч и теперь поднял его со снега, вытер о плащ и снова убрал в ножны, по-прежнему глядя диким взглядом.

— Нельзя же просто… В смысле, храбрость — одно дело. Но это было безумие.

— Он собирался вас убить. — У меня задрожал подбородок. — Нужно было что-то делать.

«К дьяволу приличия. Прости меня, святая Клэр».

Я шагнула вперед и обняла его. Мы с ним были одного роста, что меня удивило; я так им восхищалась, что он казался выше. Киггс издал едва слышный возглас возмущения или, быть может, удивления, но обнял меня и зарылся лицом в мои волосы, наполовину рыдая, наполовину ругая меня.

— Жизнь такая короткая, — сказала я, не зная, почему это говорю, даже не зная, правда ли это для таких, как я.

Мы так и стояли, прильнув друг к другу, морозя ноги в снегу, и тут на вершину ближайшего холма приземлился Орма, а прямо следом за ним — Базинд. Киггс поднял голову и уставился на них округлившимися глазами. У меня упало сердце.

Я сказала ему, что у меня нет драконьей техники. Я солгала принцу прямо в лицо, и вот оно — доказательство: дракон, которого я позвала, и его непутевый ученик.

Спекулюс у нас в Горедде должно проводить в размышлениях о своих грехах и недостатках. Это самая длинная ночь в году, и она символизирует бесконечный мрак смерти для души, которая отвергнет свет Небес.

Уж точно это была самая длинная ночь, которую доводилось пережить мне.

Киггс, конечно, снова обнажил меч, но оружие бесцельно повисло у него в руке. Оно оказалось бесполезно и против одного дракона, а уж против двоих и вовсе было пустой формальностью.

— Все хорошо, — сказала я, пытаясь его успокоить, но боясь, что мое благое намерение столь же бесполезно, как и его меч. — Это Орма и с ним Базинд. Базинда я не вызывала.

— Но вызвали Орму? Тем устройством, которого у вас нет?

— У меня нет устройства, о котором я сказала Имланну, я придумала его на ходу, а потом пыталась успокоить вас и… и забыла.

— Ясно. Значит, Орма дал вам это устройство и явился по первому зову, как собачка, потому что он — как вы там сказали — ничего к вам не испытывает?

— Мы не… Нет. Все не так.

— А как тогда?! — крикнул он в ярости. — Вы его агент? Он ваш слуга? Между вами что-то есть, что-то глубже, чем этот фасад ученичества, чем все, что позволено между драконами и людьми. Это ненормально, я не могу докопаться до сути, и я устал гадать!

— Киггс… — Я не могла найти слов.

— Принц Люциан, если вас не затруднит, — оборвал он. — Скажите им, чтобы перекинулись.

Орма приблизился, покорно опустив голову. Похоже, он велел Базинду распластаться в снегу, потому что тот отлично изобразил из себя ящерицу, которую переехала телега. Гигантскую ящерицу — немыслимо огромная телега.

— Вы все под арестом, — сказал Киггс громко и медленно. — Вы двое — за несанкционированную трансформацию; дева Домбей — за явный сговор с двумя драконами, которые несанкциониро…

— Сговор с драконами не является преступлением, — вмешалась я.

— Владение драконьими передатчиками является. Как и подстрекательство к нарушению закона, и сообщничество. Я мог бы продолжать. — Он обратился к драконам и сказал: — Сейчас же перекиньтесь.

Орма заскрежетал:

— Серафина, если я трансформировался впустую, мне грозит невообразимое количество проблем. Убеди меня не откусывать тебе голову. Хуже я себе сейчас уже не сделаю.

Я перевела это как:

— Мы пойдем с миром, принц, и подчинимся любому разумному приказу, но не можем перекинуться, потому что у вас нет для нас одежды и мы замерзнем.

— Ты влюблена в принца Люциана? — крикнул мой дядя. — Чем вы занимались, когда я подлетел? Вы же не собирались спариваться прямо здесь, в снегу?

Я помедлила, ожидая, когда снова смогу владеть голосом, и сказала:

— Драконы говорят, им лучше пойти впереди. Их острые глаза легче различат дорогу, чем наши. Они не собираются сбегать.

— Я сказал тебе не искать Имланна, — скрежетнул дядя. — Я знаю, что он здесь был, чувствую его запах. Почему ты не потянула время, чтобы я смог убить его?

Это было уже слишком. Я заорала в ответ:

— Все сразу не получится, Орма!

— Садитесь на лошадь, — сказал Киггс, которому наконец удалось поймать животных. Они по-прежнему трусили в присутствии самых настоящих драконов, так что мне потребовалось некоторое время, чтобы взобраться в седло. Киггс держал мою уздечку, но отказывался поднимать глаза.

Драконы двинулись по дороге, низко опустив головы в знак покорности. За ними оставались мокрые следы, огромные и когтистые. Мы с принцем в тягостном молчании ехали следом.

Времени на размышления было полно. Как же Имланн нас нашел? Следил от самой рощи или затаился и ждал, когда мы вернемся по той же дороге? Откуда ему было знать, что мы вернемся?

— Принц Люциан, — начала я, поровняв лошадь с его.

— Я бы предпочел, чтобы вы помолчали, дева Домбей, — сказал он, не сводя глаз с сааров.

Это больно задело, но я пошла напролом.

— Подозреваю, Имланн знал, куда мы направляемся и когда собираемся вернуться. Возможно, ему рассказал кто-то из придворных… или он сам — кто-то из придворных. Кто знал, куда мы поедем?

— Моя бабушка, — ответил он сухо. — Глиссельда. Ни та, ни другая — не драконы.

Я едва смела думать об этом, но предположить была обязана.

— Могла Глиссельда упомянуть об этом при графе Апсиге?

Он резко повернулся ко мне.

— Если и так — хоть я считаю это маловероятным — что вы хотите этим сказать? Что он предатель, или что он дракон?

— Два года назад он появился из ниоткуда, вы сами так сказали. Не прикасается к вину. У него светлые волосы и голубые глаза. — Он почуял запах моей чешуи, но этот момент я, само собой, упомянуть не могла. — Он был среди охотников в день смерти вашего дяди, — рискнула добавить я, хотя это само по себе не было доказательством.

— Вы опустили одно важное обстоятельство, опровергающее эту теорию. — Принц Люциан наконец ожил, пусть даже лишь из-за желания мне возразить. — Я думал, мы решили, что он — сводный брат Ларса.

— Вы сами сказали, что эти слухи могут оказаться ложными. — Нельзя же было высказывать предположение, которое только теперь пришло мне в голову: если Йозеф — саар, он может быть отцом Ларса.

— Он же музицирует как ангел. И проповедует ненависть к драконам.

— Имланн может делать это сознательно, чтобы отвести от себя подозрения. — Аргумент насчет ангельской игры я никак не могла опровергнуть, не упоминая мою мать, которая играла на флейте, по словам Ормы, в жутко человеческой манере.

Взгляд принца стал насмешливым, и я поспешила добавить:

— Я лишь прошу рассмотреть такую возможность. Узнайте, видел ли кто-нибудь сегодня Йозефа при дворе.

— Это все, дева Домбей?

У меня зубы стучали от холода и нервов.

— Не совсем. Я хочу объяснить ситуацию с Ормой.

— А я откровенно не хочу слушать, — сказал он и слегка пришпорил коня.

— Он спас мне жизнь! — крикнула я у него за спиной, решив заставить его слушать, хочет он или нет. — Когда я была ребенком, Орма был моим наставником. Вы же помните, его семью забирали на осмотр. Так вот, цензоры боялись, что он может слишком привязаться к своим ученикам, потому что он умел и очень любил преподавать. Чтобы испытать его, драконша по имени Зейд заманила меня на колокольню собора святой Гобнэ под предлогом урока физики, схватила и подвесила над площадью. И если бы Орма спас меня, это бы его скомпрометировало. Ему должно было быть все равно.

Я сглотнула. Во рту, как всегда, пересохло при воспоминании об ужасе, с каким я провожала взглядом падающие туфли, о ревущем в ушах ветре, о том, как качался мир внизу.

Киггс невольно прислушался, моей лошади удалось поравняться с его.

— Орма пришел, — продолжала я, — и моей первой мыслью было: «Ура, он меня спасет!» Но он облокотился о перила, совершенно равнодушный к моему положению, и стал убеждать Зейд, что если она меня сбросит, это перечеркнет ее карьеру — не говоря уже о мирном соглашении. Она тряхнула меня, немного ослабила хватку, но он даже не вздрогнул. Ему не было до меня никакого дела, он просто дал совет соотечественнице.

Если честно, эта часть меня по-прежнему больно ранила.

— В конце концов она поставила меня на пол. Орма взял ее под руку, и они ушли вместе, оставив меня одну, в слезах и без обуви. Я спускалась по лестнице ползком, все четыреста двадцать ступеней, а когда наконец добралась домой, Орма отчитал меня за то, что я поверила дракону, и назвал умственно отсталой.

— Но он же дракон, — заметил Киггс, теребя поводья.

Проклятье. Наверное, неважно, можно ему и сказать.

— Я тогда еще не знала.

Теперь он смотрел на меня, причем внимательно, но уже я не решалась встретиться с ним взглядом.

— Зачем вы мне это говорите?

«Потому что хочу рассказать что-нибудь правдивое, а это — самое близкое к правде, что у меня есть. Потому что мне кажется, что вы хоть отчасти поймете эту историю. Потому что мне нужно, чтобы вы поняли».

— Хочу, чтобы вы поняли, почему я обязана ему помочь.

— Потому что он был к вам так холоден? Потому что оставил одну, а потом обозвал идиоткой?

— Потому что он… он спас мне жизнь, — пробормотала я в растущем смущении.

— Предположительно, как капитан королевской стражи, я должен был бы уже знать об этом случае. Драконша почти убила человека — это не шутки, и все же ваш отец не потрудился проследить, чтобы ее наказали?

Внутренности свернулись в узел.

— Нет.

Киггс посуровел.

— Хотелось бы мне знать, сколько правды в этой истории.

И он снова пришпорил коня, оставляя меня в одиночестве.

К тому времени как я пришла, Киггс уже ввел королеву и Комонота в курс дела и ушел спать. Его отсутствие ударило, словно кулак под дых.

Кабинет королевы напоминал мне кабинет отца, хоть в нем было меньше книг и больше древних статуй. Королева сидела за широким письменным столом, точно там, где сидел бы мой отец. Ардмагар Комонот занял похожее на трон кресло у стены с окнами; небо за его спиной начинало светиться розовым светом. Оба привели с собой небольшую свиту — те стояли вдоль стен, словно охраняя книги от наших немытых рук. Нам троим, злоумышленникам, сесть не предложили.

Я с облегчением поняла, что никто не подумал сообщить моему отцу. Он был бы в ярости — на меня. Хотя, возможно, для остальных это не было так очевидно. Быть может, они боялись, что он обратит беспощадное око законника на них.

Орма не выказал никакого беспокойства по поводу моего долгого отсутствия, но довольно шумно принюхался, когда я подошла. Конечно, почуял кровь. Но у меня не было намерения обсуждать эту тему.

— Одна просьба, — сказал Орма, заговорив первым, чем вопиюще нарушил субординацию. — Прошу исключить Базинда из этого разбирательства. Его вина должна лечь на меня. Он новоперекинувшийся, он неопытен и необычайно глуп. Я должен был учить его, он просто последовал за мной.

— Разрешаю, — сказал Комонот, подняв пухлый подбородок. — Саар Базинд, можешь идти.

Базинд отдал честь ардмагару и ушел, не удостоив королеву даже кивком.

— Принц Люциан предложил свою версию вашей встречи с драконом Имланном, — сказала королева, хмуро провожая саара взглядом. — Я хотела бы услышать вашу версию событий, дева Домбей.

Я рассказала все, что могла, подчеркивая нашу приверженность мирному соглашению и желание раскрыть правду, чтобы защитить ардмагара.

Королева слушала бесстрастно; Комонот, казалось, был тронут тем, что мы предприняли, чтобы предупредить опасность. Их почти можно было перепутать: Комонота посчитать полным сочувствия человеком, а королеву Лавонду — невозмутимым сааром. Возможно, как раз эти качества и позволили им достичь соглашения после стольких веков недоверия и войн. Каждый увидел в другом что-то близкое.

— Дева Домбей не совершила существенных нарушений соглашения, — подытожила королева. — Не вижу никаких причин брать ее под стражу. Ношение драконьего передатчика является нарушением закона, но я склонна закрыть на это глаза, если она его вернет.

Я сорвала серьгу со шнурка на шее и отдала Орме.

Комонот обратился к нему.

— По справедливости, за несанкционированную трансформацию я должен был бы отозвать твою стипендию и разрешение на передвижения. И все-таки я впечатлен твоей инициативностью и желанием защитить своего ардмагара.

Видимо, я достаточно приукрасила эту часть рассказа.

Орма по-саарски отдал честь в сторону неба.

— Я склоняюсь к тому, чтобы отпустить тебя без наказания, — продолжил Комонот, искоса поглядев на королеву, будто оценивая, как она относится к его великодушию. На лице ее была лишь усталость. — Мы обсудим необходимые меры на совете. Одинокий бунтарь не представляет для меня большой угрозы, спасибо отличной системе безопасности моих хозяев, но все же он нарушает договор и должен быть задержан.

Орма снова отдал честь и сказал:

— Ардмагар, могу я воспользоваться этой неожиданной аудиенцией и подать прошение наедине?

Комонот выразил согласие движением пухлых пальцев. Королева и ее придворные ушли завтракать, оставив ардмагара только с немногочисленной свитой саарантраи. Я тоже собралась уходить, но Орма задержал меня, взяв за локоть.

— Не могли бы вы отпустить и своих слуг тоже, ардмагар? — спросил Орма.

К моему изумлению, Комонот так и сделал. Орма, должно быть, выглядел особенно безобидно, несмотря на родство с известным мятежником.

— Все в арде, — сказал Орма. — Это связано с цензорами, и я не хотел…

— Не вижу, как твоя семья может опуститься еще ниже, — перебил ардмагар. — Побыстрее, если можно. Кажется, это тело без завтрака становится раздражительным.

Орма прищурился без очков.

— Цензоры преследуют меня уже шестнадцать лет: неустанно тестируют, наблюдают, тестируют повторно, саботируют мои исследования. Сколько еще это будет длиться? Когда они наконец убедятся, что я представляю собой ровно то, что полагается?

Комонот осторожно поерзал в кресле.

— Это вопрос к цензорам, ученый. Они выходят за пределы моей юрисдикции; более того, я не меньше, чем ты, нахожусь у них в подчинении. Так и должно быть. Их нейтралитет хранит нас, когда мы погружаемся в разум приматов.

— Значит, вы ничего не можете сделать?

— Ты сам можешь кое-что сделать, ученый: добровольно пойти на иссечение. Я себе уже назначил, отправлюсь почти сразу же по возвращении. — Он постучал пальцем по своей крупной голове, которой прилизанные волосы придавали сходство с камнем с налипшими водорослями. — Вычищу отсюда весь эмоциональный мусор. Эта мысль удивительно освежает.

Орма не посмел выдать тревоги; я надеялась, что крошечная жила, которая напряглась у него под челюстью, была видна только мне одной.

— Это мне не подходит, ардмагар. Они неизбежно удалят и воспоминания, а это повредит моим исследованиям. Но что, если я поймаю Имланна? — Орма, похоже, не знал, когда надо остановиться. — Возможно, это докажет мою верность или поставит государство в долг…

— Государство не возвращает долги таким образом, как тебе хорошо известно, — перебил Комонот.

От того, как он торопился, я встрепенулась. Это точно было вранье.

— Базинда не должны были пускать к нам, но он здесь, — рявкнула я. — Эскар ясно сказала, что этим оказали услугу его матери, которая сдала своего мужа.

— Я не помню такого случая, и он, конечно, не является принятой линией поведения, — отрезал Комонот предупреждающим тоном.

— Серафина, — сказал Орма, почти коснувшись ладонью моей руки.

Но я проигнорировала его. Я еще не закончила.

— Хорошо. Зовите это исключительными обстоятельствами, но неужели нельзя сделать исключение и для моего дяди, который не совершил ниче…

— Ученый Орма, кто это? — воскликнул ардмагар, резко поднимаясь на ноги.

Я повернулась к дяде, раскрыв рот. Глаза его были зажмурены, пальцы сложены под подбородком, будто он молился. Орма глубоко вдохнул через нос, открыл глаза и сказал:

— Серафина — дочь моей безымянной сестры, ардмагар.

Комонот пугающе выкатил глаза.

— Нет… Не с этим…

— Да, с ним. С человеком К…

— Не произноси его имя, — приказал ардмагар, вдруг обратившись в самого бесстрастного из саарантраи. Мгновение он помедлил, размышляя. — Ты доложил, что она умерла бездетной.

— Да, доложил, — сказал Орма. Сердце мое дрогнуло вместе с его голосом.

— Цензоры знают, что ты солгал, — проницательно заметил ардмагар. — Вот она, метка на тебе. Вот почему тебя не отпустят. Странно, что об этом не доложили в Кер.

Орма пожал плечами.

— Как вы сказали, ардмагар, цензоры вам не подчиняются.

— Они нет, а вот ты — да. С этого момента твоя исследовательская виза отозвана, саар. Ты вернешься на родину и поставишь себя в очередь на иссечение. Неявка к хирургам в течение недели приведет к объявлению magna culpa. Все понятно?

— Да.

Комонот оставил нас. Когда я повернулась к Орме, во мне так кипели гнев, ужас и горе, что мгновение я не могла говорить.

— Я думала, он знает! — воскликнула я. — Эскар знала.

— Эскар раньше была цензором, — тихо сказал Орма.

Я всплеснула руками в бессильном отчаянии, шагая вокруг него; Орма стоял очень-очень неподвижно, глядя в никуда.

— Прости, — сказала я. — Это я виновата. Я всегда все порчу, я…

— Нет, — ровно перебил Орма. — Я должен был отослать тебя из комнаты.

— Я подумала, ты хочешь меня представить, как представил Эскар!

— Нет. Я задержал тебя, потому что… Хотел, чтобы ты была здесь. Я думал, это поможет. — Он выпучил глаза, ужаснувшись самого себя. — Они правы. Эмоциональный ущерб уже непоправим.

Мне так сильно хотелось коснуться его плеча или взять за руку, чтобы он почувствовал, что не одинок в мире, но нельзя было этого делать. Орма бы стряхнул мою руку, как комара.

И все же он взял меня за локоть и хотел, чтобы я осталась. Едва сдерживая слезы, я спросила:

— Так ты отправишься домой?

Он посмотрел на меня так, будто у меня голова отвалилась.

— В Танамут? Ни за что. Нет, для меня это не просто вопрос вычищения эмоционального мусора. Болезнь въелась слишком глубоко. Они вырежут все воспоминания о Линн. Все воспоминания о тебе.

— Но ты будешь жить. Magna culpaозначает, что если тебя найдут, то могут сразу же убить. — Папу бы удар хватил от того, сколько раз за сегодняшнюю ночь я уже играла в юриста.

Орма поднял брови.

— Если Имланн сумел прожить на юге шестнадцать лет, думаю, хоть сколько-нибудь и я продержусь. — Он повернулся, чтобы уйти, но потом передумал. Снял серьгу и снова отдал мне. — Она еще может тебе понадобиться.

— Пожалуйста, Орма, я уже и так втянула тебя в такие неприятности…

— …что дальше уже некуда. Бери. — Он испепелял меня взглядом, пока я не повесила серьгу обратно на грудь. — Ты — все, что осталось от Линн. Ее собственный народ отказывается даже произносить ее имя. Я… я ценю твое существование.

Я потеряла дар речи, Орма поразил меня в самое сердце.

По своему обыкновению, он ушел, не прощаясь. Лишь тогда полная тяжесть всего, что произошло за эту самую длинную ночь в году, рухнула прямо мне на плечи, и я очень долго стояла, уставившись в пустоту.

После целой ночи, проведенной на ногах, я едва доковыляла до постели.

Обычно днем спать у меня не выходит, но в этот раз, по правде говоря, даже не хотелось просыпаться. Бодрствовать сейчас было отчетливо неприятно. Каждая клеточка болела, вдобавок стоило перестать мучиться мыслями о дяде, как из головы не шел Люциан Киггс.

Во второй половине дня меня разбудил возмущенный стук в дверь. Я заснула прямо в одежде, так что просто скатилась с кровати и поплелась открывать, едва разлепив глаза. Мимо меня властно проскользнуло мерцающее, жемчужно-переливчатое создание: принцесса Глиссельда. Нечто более нежное и ласковое — это оказалась Милли — усадило меня на стул.

— Что ты сделала Люциану? — вопросила Глиссельда, нависнув надо мной и уперев руки в бока.

Не в силах до конца проснуться, я уставилась на нее недоуменным взглядом. Да и что мне было сказать? Что я спасла ему жизнь и заставила меня ненавидеть — и все это разом? Что чувствовала нечто запретное и горько сожалела об этом?

— Совет только что разошелся, — сказала она, меряя комнату шагами — до очага и обратно. — Люциан рассказал нам всем о вашей встрече с драконом, о том, как храбро ты убедила его не убивать вас. Вы просто парочка сыщиков-героев!

— И что решил совет? — прохрипела я, потирая глаз запястьем.

— Решил послать туда отряд драконов — мы его назвали пти-ард [1]— во главе с Эскар. — Говоря, она теребила в пальцах длинную нитку жемчуга, завязывая ее в большой узел. — Им приказано оставаться в своих саарантраи, если только не возникнет чрезвычайной ситуации; начнут они с гнездовья грачей, потому что там Имланн точно недавно был, и попытаются напасть на его след. Но вот, видишь ли, что меня озадачивает…

Она нахмурилась и потрясла в мою сторону завязанным ожерельем.

— Ты проявила такие познания, такую находчивость. Надо было бы ждать, что Люциан будет петь тебе хвалы в купол Небес. А он не поет. Мне известно, что он арестовал тебя под каким-то ничтожным предлогом. Видно, что он злится, но не говорит почему. Заперся в своей гадкой башне. Как мне вас примирить, если я не знаю, что происходит? Я не потерплю, чтобы вы ругались!

Должно быть, меня слегка пошатнуло, потому что Глиссельда воскликнула:

— Милли! Сделай бедняжке чаю!

Чай помог, хотя вместе с тем, кажется, увлажнил глаза.

— Глаза слезятся, — сказала я, просто чтобы прояснить ситуацию.

— Ничего, — отреагировала Глиссельда. — Я бы тоже плакала, если бы Люциан так на меня сердился.

Я не могла придумать, что ей сказать. Со мной такого никогда раньше не случалось: я всегда знала, что можно рассказывать, а что нельзя, и хоть мне не нравилось врать, но и бременем ложь никогда не была. Я попыталась вспомнить свои правила: чем проще, тем лучше.

— Он сердится, — сказала я дрогнувшим голосом, — потому что я ему соврала.

— Да, Люциан на такое обижается, — глубокомысленно кивнула Глиссельда. — А почему ты соврала?

Я уставилась на нее так, словно она спросила, почему я дышу. Нельзя же было говорить ей, что вранье было для меня не действием, а скорее состоянием, натурой? Или что я хотела убедить Киггса, что я человек — лишь бы только он не боялся меня, потому что там, среди снега и пепла, я поняла, что…

Даже мысленно произнести это слово в присутствии его невесты было невозможно, и это снова была ложь. Замкнутый круг вранья никогда не заканчивался.

— Мы… мы так испугались, столкнувшись с Имланном, — пробормотала я. — Я что-то говорила, не задумываясь, пытаясь успокоить его. Если честно, я в тот момент вообще забыла, что у меня с собой…

— Вот, я вижу в твоем лице искренность. Скажи ему то же самое, и все образуется.

Вообще-то я уже сказала ему ровно то же самое — более или менее — и вышло только хуже.

Принцесса Глиссельда шагнула к двери, Милли, словно тень, держалась за ее спиной.

— Вы встретитесь и помиритесь. Я все устрою.

Я поднялась и сделала реверанс. Она добавила:

— Кстати, ты должна знать: графа Йозефа вчера весь день не было во дворце. Люциан упомянул о твоих подозрениях, и я заставила его поспрашивать людей. Апсиг утверждает, что навещал любовницу в городе, но имени так и не назвал. — Она выглядела почти виновато. — Я и правда упомянула на балу о вашей вылазке. Он хотел знать, почему Люциан с тобой разговаривает. Возможно, это было опрометчиво. Но, — добавила она, снова просветлев, — теперь мы за ним следим.

Девушки попрощались, и вдруг Глиссельда остановилась в дверях, подняв палец, как если бы собиралась меня отругать.

— Нельзя, чтобы вы с Люцианом враждовали! Я без тебя не могу!

Когда она ушла, я уползла в дальнюю комнату и хлопнулась обратно на кровать, жалея, что не способна разделить ее оптимизм. Стала бы она так стараться нас помирить, если бы знала то невысказанное, что таилось в моем сердце?

Но кому можно было рассказать?

Киггс на меня сердился. Глиссельда стала бы допытываться, откуда я узнала и почему не рассказала раньше. Наверное, можно было соврать, сказать, что Орма только что признался мне, но одна только мысль об Орме отозвалась в сердце болью.

Нужно сказать ему. Мне вдруг стало ясно, что он хотел бы это знать.

Я поднялась с первыми лучами солнца и села за спинет, обняв себя руками, чтобы прогнать утренний холод. Сыграла аккорд Ормы, не представляя, ответит он или уже отправился в неизвестном направлении.

Котенок с гудением ожил.

— Я здесь.

— Эта информация составляет восемьдесят три процента того, что я хотела знать.

— А остальные семнадцать?

— Когда ты уезжаешь? Мне нужно с тобой поговорить.

Последовало молчание, сопровождаемое мерным стуком, словно Орма ставил куда-то тяжелые книги. Если он собирался запаковать всю литературу, какая у него была, хорошо, если за неделю управится.

— Помнишь того новоперекинувшегося, которого на меня повесили? Он по-прежнему здесь.

Псы небесные!

— Разве тебя не признали непригодным к учительству?

— Либо всем безразлично, что я веду Базинда к сумасшествию — что возможно, учитывая, насколько он бесполезен, — либо они считают, что он пригодится в сборах, хотя на деле это не так.

Котенок издал какое-то недовольное бормотание, а потом мой дядя четко сказал:

— Это не так.

Я наградила котенка слабой сочувственной улыбкой.

— В ответ на твой вопрос, — продолжил он наконец, — я отправлюсь «домой», «к хирургам» через три дня, на ваш Новый год, после того, как все «упакую». Я «поступлю» так, и «только» так, как требует «закон». Меня «осудили» и «наказали», и «альтернативы» нет.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине. Хочу попрощаться, пока ты меня еще помнишь.

Последовала очень долгая пауза, и на мгновение мне показалось, что связь прервалась. Я тревожно постучала по кошачьему глазу, но тут Орма наконец отозвался неожиданно слабым голосом:

— Прошу меня извинить, гортань этого нелепого тела вдруг как-то странно свело, но сейчас она, кажется, снова функционирует. Ты будешь завтра в городе вместе с другими придворными смотреть Золотые представления?

— Не могу. Завтра генеральная репетиция концерта в честь кануна Дня соглашения.

— Не вижу иной возможности нам поговорить. Полагаю, в этом месте я должен был бы громогласно клясть судьбу.

— Давай, — подбодрила я, но на этот раз он действительно отключился.

Обрабатывая чешую, одеваясь и наливая себе чаю, я все раздумывала над тем, как странно он выделял слова. Возможно, я стала свидетельницей первой в истории попытки сарказма в исполнении дракона. Жаль, не знала, как работает встроенное в спинет устройство — наверняка оно могло записать его речь для будущих поколений драконов: «Вот это, детеныши, отважная попытка — но не совсем удачная».

Я попыталась рассмеяться, но смех звучал пусто. Орма покидал меня; я не знала, когда, куда и надолго ли он отправляется. Если он хотел сбежать от цензоров, нельзя было рисковать, оставаясь неподалеку от меня. Пришлось бы исчезнуть навсегда. Быть может, мы не сможем даже попрощаться.

К моему изумлению, это оказалась леди Коронги — а за рога я приняла края ее старомодного атура.

— Это вы, дева Домбей? — спросила она, вглядываясь в меня, будто никак не могла сфокусировать взгляд. — У вас такой вид, будто вы потерялись, дорогая моя.

Я издала смешок облегчения и присела в реверансе, но не подумала признаться, что должна где-то здесь встретиться с принцессой.

— Я как раз шла на урок к Глиссельде.

— Вы выбрали необычный маршрут. — Она бросила взгляд на грязных троглодитов позади меня и в отвращении наморщила припудренный нос. — Пойдемте, я покажу вам, как отсюда выбраться.

Она ждала, выставив левый локоть вбок, будто куриное крыло, и я логически заключила, что мне предполагается за него взяться.

— Что ж, — сказала она, когда мы двинулись назад по узкому коридору. — С тех пор, как мы виделись в прошлый раз, прошло немало времени.

— Э-э-э… Наверное, — сказала я, не понимая, к чему она ведет.

Она ухмыльнулась под вуалью.

— Говорят, вы с тех пор стали храброй авантюристкой — кокетничаете с рыцарями, дерзите драконам, целуетесь с женихом второй наследницы престола.

Я похолодела. Неужели и об этом сплетни ходят? Вот что Виридиус имел в виду, когда говорил, что слухи, расползаясь, набирают обороты до тех пор, пока мы не потеряем всякую возможность их остановить?

— Миледи, — сказала я дрожащим голосом, — кто-то вам солгал.

Ее пальцы впились мне в руку, словно когти.

— Вы думаете, что так много знаете, — процедила она неестественно любезно. — Но вас переиграют, дорогая моя. Вам известно, что святой Огдо говорит о самоуверенности? «Есть в зрении слепота, и в уме — глупость. Будь терпелив: даже самое яркое пламя сожжет само себя и угаснет».

— Он это говорил о драконах. И что я сделала, что заставила вас считать меня самоуверенной? Это оттого, что я не согласилась с вашими взглядами на образование принцессы?

— Со временем все откроется, — сказала она небрежно, таща меня за собой. — Тем, кто прав.

Мы повернули на запад и вошли в прачечную.

Вторую прачечную.

Котлы были перевернуты, и прачки ушли наверх ужинать, но огонь все еще ревел. С потолочных перекладин, почти касаясь пола, свисало постельное белье и трепетало, будто платья на балу призраков. Искаженные тени мелькали на этих бледных экранах, вытягиваясь и сжимаясь по прихоти переменчивых языков пламени.

Одна из теней двигалась осмысленно. Здесь был кто-то еще.

Леди Коронги повела меня по лабиринту сохнущего белья в дальний угол комнаты, где нас ждала принцесса Дион, шагая туда-сюда, будто львица в клетке. Все это было как-то неправильно. Я остановилась, леди Коронги потащила меня дальше. Принцесса презрительно усмехнулась.

— Полагаю, будет справедливо позволить вам объясниться, дева Домбей.

В комнате была лишь одна дверь и крохотное окошко, высоко в стене, совершенно запотевшее. Я взмокла от жара, не понимая, что мне предложено объяснять. Почему не явилась показать кровь? Слухи о том, что я дракон? Или то, другое обвинение леди Коронги? Может, все сразу? Гадать было опасно.

— В чем именно, ваше высочество?

Она вынула из корсажа кинжал.

— Прошу запомнить: я поступила справедливо. Кларисса, держи ее.

Леди Коронги оказалась удивительно сильна для своего небольшого роста и хрупкого сложения. Она взяла меня в борцовский захват — его называют «пряжка», хотя он больше похож на ошейник. Принцесса Дион потянулась к моей левой руке, и я быстро подставила правую. Она слегка кивнула и дернула носом, удовлетворенная моей покорностью. Я думала, она уколет меня в палец, но она задрала мои рукава, выгнула ладонь и резко провела лезвием по моему бледному запястью.

У меня вырвался вскрик. Сердце в груди заскакало галопом. Я выдернула руку, и красные брызги расцвели пятнами на развешанном перед нами постельном белье, будто маковое поле или какая-то отвратительная пародия на простыню первой брачной ночи.

— Хм. Какая неприятность, — сказала принцесса с раздражением.

— Нет! — воскликнула леди Коронги. — Это какой-то трюк! Я знаю из верного источника, что от нее несет сааром!

— Твой верный источник ошибся, — сморщила нос принцесса. — Я ничего не чувствую, и ты тоже. Каждый рассказывает сплетни по-своему — может, изначально речь шла не о ней. Эта чернь вся так похожа друг на друга.

Леди Коронги отпустила меня, и я рухнула на пол. Она брезгливо подняла подол платья, оттопырив мизинцы, и пнула меня остроносой туфлей.

— Как тебе это удалось, тварь? Что ты сделала со своей кровью?

— Она не саарантрас, — раздался из-за леса простыней спокойный женский голос. Кто-то двинулся к нам в угол, наплевав на лабиринт и шагая прямо через постельное белье. — Прекрати ее пинать, костлявая дрянь, — добавила дама Окра Кармин, отодвинув рукой последнюю окровавленную простыню и оставив ее за спиной.

Принцесса Дион и леди Коронги уставились на нее так, будто из ее плотной фигуры вышел более убедительный призрак, чем из всех этих вздымающихся белых занавесей.

— Я услышала крик, — сказала дама Окра. — Подумала позвать стражу, но решила сначала посмотреть, что случилось. Вдруг кто-то просто увидел крысу. — Она насмешливо оскалилась, взглянув на леди Коронги. — Я почти угадала.

Леди Коронги пнула меня в последний раз, будто чтобы доказать, что не послушалась приказа. Принцесса Дион вытерла кинжал носовым платком, который потом бросила в ближайшую корзину, и грациозно перешагнула через мое распластанное тело, но остановилась и злобно посмотрела на меня сверху вниз.

— Не думай, что оказаться человеком достаточно, чтобы вернуть мое уважение, потаскуха. Моя дочь, быть может, и глупа, но я — нет.

Она взяла леди Коронги под руку, и обе удалились с величавым видом благородных особ, которым совершенно нечего стыдиться.

Дама Окра молчала, пока они не ушли, а потом бросилась меня поднимать, кудахча:

— Ну вы и идиотка, что пошли за ними в пустую прачечную. Вы чего ожидали, что они вам хотят вышивку на наволочке показать?

— Но уж такого я точно не ожидала! — Я прижала руку к груди, кровь хлестала пугающе сильно.

Дама Окра вытащила из корзины платок принцессы Дион и обвязала мне запястье.

— От вас и вправду пахнет сааром, — тихо сказала она. — Капелька духов отлично скрыла бы запах. Я так и делаю. Нельзя же позволить такой мелочи, как происхождение, мешать нам жить, правда же?

Она помогла мне встать на ноги. Я сказала, что мне нужно добраться до южной гостиной, а она поправила очки пухлым пальцем и нахмурилась так, будто я сошла с ума.

— Вам нужна помощь, причем в нескольких смыслах. Меня нутром тянет сразу в две стороны, и это очень раздражает. Не знаю даже, куда сперва идти.

Мы поднялись наверх недалеко от голубого салона. Дама Окра предостерегающе подняла руку, и я подождала, пока она заглянет за угол. Послышались голоса и шаги — Милли и принцесса Глиссельда ушли из южной гостиной, где ждали урока музыки, который так и не начался.

Дама Окра сжала мой локоть и прошептала:

— Что бы там ни говорила ее мать, Глиссельда не дура.

— Я знаю, — сказала я, с трудом сглотнув.

— И вы тоже не будьте.

Дама Окра потянула меня за угол, наперерез девушкам. Принцесса Глиссельда тихонько вскрикнула.

— Серафина! Святые на Небесах, что с тобой случилось?

— Похоже, у нее была серьезная причина опаздывать, — сказала Милли. — Вы должны мне…

— Да-да, умолкни. Где вы ее нашли, госпожа посол?

— Сейчас нет времени объяснять, — сказала дама Окра. — Отведите ее в безопасное место, инфанта. Ее могут искать. И позаботьтесь о руке. Мне еще нужно кое-что сделать, а потом я вас найду.

Платок насквозь пропитался кровью; тонкая струйка бежала вниз по платью до самого подола. Мой взгляд затуманился, но девушки тут же подхватили меня под локти с обеих сторон, подпирая меня, наполовину неся на себе и болтая без умолку. Меня увели наверх, в покои, которые, судя по всему, принадлежали Милли.

— …у вас примерно одинаковый размер, — взволнованно верещала Глиссельда. — Наконец-то мы посмотрим, как ты выглядишь, если тебя принарядить!

— Погодите, принцесса, — вставила Милли. — Сначала посмотрим, что с рукой. — Оказалось, надо накладывать шов, и они позвали собственного хирурга королевы. Тот прописал сливового бренди, а потом еще, пока я не проглотила один за другим три стакана. Казалось, у меня иммунитет к его притупляющему чувства действию, поэтому он наконец сдался и зашивал меня, цокая языком на мои слезы и вслух сокрушаясь, что я недостаточно пьяна. Я ждала, что девочки отвернутся, но нет. Они ахали, хватались друг за друга, но следили за каждым стежком и движением иглы.

— Можно спросить, как это вышло, госпожа концертмейстер? — спросил хирург, флегматичный старик без единого волоса на голове.

— Она упала, — поспешно заявила Глиссельда. — На острый… предмет.

— В подвале, — добавила Милли, что наверняка сделало рассказ еще более правдоподобным. Хирург закатил глаза, но поленился расспрашивать дальше.

Как только девочки прогнали его, Глиссельда помрачнела.

— Как это случилось?

Судя по всему, алкоголь наконец ударил мне в голову: из-за бренди, потери крови и пропущенного ужина комната поплыла перед глазами. Как мне ни хотелось солгать — не могла же я сказать, что это сделала родная мать Глиссельды — правдоподобной альтернативы в голову не приходило. Но, по крайней мере, уж о принцессе Дион я решила умолчать.

— Вы слышали сплетню о том, что я… саар?

Не приведи Небо, она слышала другие слухи.

— Чепуха, — сказала принцесса, — и совершенно необоснованная.

— Мне еще не пускали кровь. И кое-кто… э-э-э… особо ревностный, решил сделать это собственнолично.

Глиссельда вскочила на ноги, кипя от негодования.

— Разве не этого мы надеялись избежать?

— Именно, принцесса, — покачала головой Милли и поставила чайник.

— Серафина, ужасно, что дошло до такого, — сказала принцесса. — Как задумывала я…

— И Люциан, — вставила Милли, которой, видимо разрешалось прерывать вторую наследницу.

Глиссельда кинула на нее раздраженный взгляд:

— Если ты собираешься придираться, то нам подсказал один из его порфирийских философов. В общем, как задумывалось, нас всех должны были проверить, всех, от бабули до самого последнего поваренка, знать и простолюдинов, людей и драконов. Это было бы справедливо. Но кое-кто из вельмож и сановников начал громогласно возмущаться. «Мы должны быть исключением! Мы уважаемые люди!» В итоге обязаны провериться только простолюдины и те из придворных, кто не провел здесь двух лет… и видишь, чем кончилось, Милли? Кого-то проверяют силой, а этот подлец Апсиг выкрутился без единой царапины.

Глиссельда продолжала сердиться, но я не могла сосредоточиться на ее словах. Комната качалась, будто палуба корабля. Я уже порядком опьянела, и мне казалось, что голова вот-вот отвалится, потому что ее слишком тяжело было держать. Кто-то что-то сказал, но понадобилась пара минут, чтобы слова проникли в мое сознание:

— Надо по крайней мере переодеть ее в чистое платье, пока не вернулась дама Окра.

— Нет-нет, — сказала я — или собиралась сказать. Намерения и действия оказались забавно размыты, а здравый смысл словно бы вовсе ушел на боковую. В спальне Милли стояла высокая ширма, разрисованная плакучими ивами и водяными лилиями, и я позволила себя за нее затолкать.

— Хорошо, но сменить нужно только верхнее платье… — Слова плыли через экран, как неторопливые, ленивые пузырьки.

— Кровь так и хлестала, — возразила Милли. — Наверняка и нижнее запачкалось?

— Никому нельзя видеть, что под ним… — начала я как в тумане.

Глиссельда высунула голову из-за края лакированной ширмы, я ахнула и едва не опрокинулась, хотя была еще одета.

— Уж нам-то можешь не рассказывать, — прощебетала она. — Милли! Верхнее и нижнее!

Милли принесла самую мягкую и белую сорочку, какую я когда-либо держала в руках. Ужасно хотелось ее надеть, и это еще сильнее заглушило голос разума. Я начала раздеваться. Девушки на другом конце комнаты принялись спорить о цвете платья; по-видимому, цвет моего лица и оттенок волос требовали сложнейших вычислений. Я хихикнула и начала объяснять, как решить квадратное уравнение цвета лица, хотя и сама не могла толком вспомнить.

И вот, когда я уже совсем освободилась от одежды — и от здравого смысла вместе с ней, — у меня за спиной Глиссельда сунула голову за ширму:

— Приложи-ка вот это алое, посмотрим… ой!

Ее вскрик на мгновение снова сделал мир вокруг меня кристально четким. Я повернулась к ней лицом, держа сорочку Милли перед собой, будто щит, но она уже исчезла. Комната пошатнулась. Она видела полосу серебряной чешуи у меня на спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.

Послышался торопливый шепот в два голоса; писклявый от ужаса — Глиссельды, спокойный и рассудительный — Милли. Я рванула сорочку вниз через голову, едва не разорвав ее по шву в спешке, потому что никак не могла понять, где все мои конечности и как ими орудовать, а потом скрючилась на полу, смяв собственное платье в комок и прижав его ко рту, потому что слишком громко дышала. В агонии я ждала, что они скажут.

— Фина? — позвала наконец принцесса Глиссельда, постучав в ширму так, будто это была дверь. — Там у тебя что… верига?

Мой затуманенный мозг не смог вникнуть в смысл ее слов. Где у меня верига? Я едва не ответила «нет» чисто рефлекторно, но к счастью удержалась, поняв, что она предлагает мне выход из положения, если только у меня выйдет его осознать.

Мне удалось промолчать, а слезы струились по щекам неслышно. Сделав глубокий вдох, я дрожащим голосом спросила:

— О чем вы?

— О твоем серебряном поясе.

Я поблагодарила всех святых на Небесах и их собак тоже. Она не поверила своим глазам. И правда, ведь безумно думать, что видишь драконью чешую на человеческой плоти? Должно быть, это что-нибудь другое, что угодно. Я кашлянула, чтобы очистить голос от слез, и сказала так беззаботно, как только могла:

— Ах, это. Да. Верига.

— Для какого святого?

«Какого святого… какого святого…» Ни единый святой не желал приходить в голову. К счастью, вмешалась Милли:

— Моя тетя носила на ноге железный браслет для святого Витта. Это помогло: она больше никогда не сомневалась.

Я закрыла глаза — производить связные мысли было легче, когда зрение не отвлекало, — и впрыснула капельку истины:

— В день моего благословения моей покровительницей оказалась святая Йиртрудис.

— Еретичка? — ахнули обе. Такое ощущение, что никто никогда и не знал, в чем состояла ересь святой Йиртрудис, но это, судя по всему, не считалось существенным. Сама идея ереси внушала достаточный ужас.

— Священник сказал, что Небеса имели в виду святую Капити, — продолжала я, — но с того самого дня я должна носить серебряный пояс, который… э-э-э… отражает от меня ересь.

Это объяснение их впечатлило и, кажется, успокоило. Они подали мне платье — алый все же победил в споре. Потом сделали прическу и наперебой заверещали, как я становлюсь мила, стоит лишь немного постараться.

— Оставьте платье себе, — настаивала Милли. — Наденете его на праздник в канун Дня соглашения.

— Ты — сама щедрость, моя Милли! — сказала Глиссельда, с гордостью ущипнув Милли за ухо, словно эта фрейлина была ее собственным изобретением.

Раздался стук в дверь. Пришла дама Окра и, встав на цыпочки, заглянула Милли через плечо.

— Подлатали? А я как раз нашла того, с кем она будет в безопасности… И потом мне надо поговорить с вами, инфанта.

Милли и принцесса помогли мне встать на ноги.

— Я очень сожалею, — тепло прошептала мне на ухо Глиссельда.

Я посмотрела на нее сверху вниз. Весь мир начинает поблескивать, если разглядывать его сквозь три стакана бренди, но в уголках ее глаз блестело по-настоящему.

Дама Окра вывела меня в коридор навстречу ждавшему там отцу.

Холодный ветер в открытых санях меня почти не отрезвил. Отец вел сам, мы сидели рядом, деля одеяло и подставку для ног. Меня болтало в тряске, и он подставил плечо; я положила на него голову, решив: если слезы и польются, то наверняка замерзнут прямо на щеках.

— Прости меня, папа. Я пыталась держаться в тени, я не хотела, чтобы все так случилось, — пробормотала я в его темный шерстяной плащ. Он ничего не сказал, и это мне представилось необъяснимо обнадеживающим. Я обвела широким жестом темный город — подходящий фон для моей пьяной уверенности в грандиозности собственной трагедии. — Но теперь они увозят Орму, и это все я виновата, я так красиво играла на флейте, что влюбилась во всех и теперь хочу всего. А мне нельзя. И еще убегать стыдно.

— Ты не убегаешь, — сказал папа, перекладывая поводья в одну одетую в перчатку ладонь, а другой нерешительно похлопывая меня по колену. — По крайней мере, решение можешь отложить до утра.

— Ты что, не собираешься меня запереть навсегда? — сказала я, едва удерживаясь от уродливых рыданий. Какая-то трезвая часть моего мозга, казалось, наблюдала за всем, что я делала, презрительно цыкая и сообщая, что мне должно быть неловко, но не делая ничего, чтобы меня остановить.

Папа проигнорировал эту реплику, что было с его стороны, наверное, мудро. Его серая адвокатская шляпа покрылась блестками снега, маленькие капельки повисли на бровях и ресницах. Заговорил он очень взвешенно:

— Ты влюбилась в кого-то конкретного или просто во все, что тебе нельзя?

— И то, и другое, — ответила я. — И в Люциана Киггса.

— Ага.

Некоторое время тишину нарушали только позвякивающие бубенцы, фырканье лошадей в морозном воздухе и скрип слежавшегося снега под полозьями. Голова у меня становилась все тяжелее.

Я резко проснулась. Отец говорил:

— …что она мне не доверяла. От этого было больнее всего. Она считала, что я разлюбил бы ее, если бы узнал правду. Столько отважных решений она приняла, а на самое важное так и не решилась. Один шанс из тысячи — это больше, чем ноль, но она выбрала ноль. Потому что как я мог любить, если не знал ее? Кого я вообще любил?

Я кивнула и снова, дернувшись, проснулась. Воздух дышал сияющими снежинками.

— …времени на то, чтобы все обдумать, и я больше не боюсь. Мне отвратительно думать, что ты унаследовала от нее разваливающуюся на глазах башню обмана, и что вместо того, чтобы снести ее вовсе, я укрепил стены новым обманом. Как бы ни была дорога цена, платить ее должно мне. Если ты боишься за себя, это понятно, но за меня бояться не нужно…

И вот уже он легонько тряс меня за плечо.

— Серафина. Мы приехали.

Я обхватила его руками за шею, он поднял меня с саней и увел в ярко освещенный дом.

Я сделала первое, что пришло в голову — указала на Базинда и закричала:

— Он хотел на меня напасть!

Возможно, он и вправду собирался и уж точно, вот так выбежав за мной из переулка, выставил себя виноватым; и в глубине сердца я понимала, что черню одного дракона, чтобы спасти другого. Но нельзя было говорить такое — только не перед Сынами святого Огдо, которым довольно было любого предлога, чтобы обрушиться на саара.

Они столпились вокруг него, прижали к стене, и мне стало ясно, что я спровоцировала что-то гораздо более серьезное, чем могла предположить. В одной только этой группе было не меньше четырех десятков Сынов, их число росло с каждым днем с самого появления ардмагара.

Я встретилась взглядом с одним из них и с ужасом узнала в нем графа Апсига.

Он пытался скрыть свою личность — домотканая одежда, фартук сапожника, мягкая шляпа с черным пером — но ничто не могло замаскировать эти высокомерные голубые глаза. Он, конечно, увидел, как я выскочила из переулка, и теперь пытался скрыться, спрятав лицо и нырнув за своих товарищей, которые скандировали «Проклятие Червя» святого Огдо: «Око Небес, отыщи саара. Не дай скрываться ему меж нас, но яви пред нами нечестивого. Его бездушная бесчеловечность — будто знамя в прозорливых глазах праведников. И да очистим мы мир от него!»

Я отчаянно огляделась в поисках стражников и заметила, что они приближаются с севера целым верховым отрядом.

Они сопровождали королевские кареты по местам Золотых представлений. Сыны тоже их заметили и окликнули друг друга. Оставив лишь двоих держать Базинда, который безвольно повис между ними, остальные рассеялись по проезжей части так же, как стояли перед тем, как я вывалилась из переулка.

Сыны ждали здесь карету ардмагара.

Краем глаза я заметила, как Йозеф нырнул в переулок. Разумно с его стороны. Я видала в своей жизни уличные беспорядки: после первого раза уже ничего интересного.

Протолкнувшись через толпу, я добралась до переулка ровно в тот же момент, как стража добралась до первого ряда Сынов. Позади раздались крики, но я не обернулась посмотреть. Не могла. Я бежала прочь от поля брани со всех закоченевших ног.

Ну, по крайней мере, попытался.

Вскрикнув от недоумения и ужаса, нападавший отпустил меня. Его кинжал не пробил моей чешуи; он уронил оружие на пол, и оно упало с металлическим лязгом. Комонот при этом звуке развернулся, вынимая спрятанный под сутаной меч. Я пригнулась; ардмагар ударил со скоростью, какой никак нельзя было заподозрить в человеке его возраста и сложения… впрочем, он ведь не был обычным человеком. К тому времени как я подняла голову, священник лежал мертвый на полу апсиды, его одежды сбились в кучу черной ткани, а жизнь багровой лужей разлилась перед троном епископа. В холодном воздухе собора над кровью поднимался пар.

Я заметила у него на шее янтарные четки. Это точно был тот самый священник, что разговаривал с Йозефом. Перевернув его, я не сумела сдержать тревожный вопль.

Торговец, который мне угрожал. Томас Бродвик.

Ноздри Комонота раздувались. Саарантрас, почуявший свежую кровь, — ничего хорошего это не предвещало. Послышались голоса и торопливый топот ног, спешащих к апсиде; шум нашей недолгой битвы не остался незамеченным. Я застыла в панике, не зная, то ли кричать ардмагару, чтобы бежал, то ли сдать его собственноручно.

Он спас мне жизнь… или я — ему даже это было непонятно.

Три монаха добежали до нас и резко остановились при виде мрачного зрелища. Я повернулась к Комоноту, готовая действовать, как он посчитает нужным, но он оказался неожиданно бледен и потрясен. Ардмагар посмотрел на меня пустым взглядом, качая головой. Я сделала глубокий вдох и сказала:

— Произошло покушение.

Когда наша карета подкатила к каменному двору, небо как раз начало темнеть. Принцесса Глиссельда ждала нас и, встретив собственнолично, принялась кудахтать надо мной и корить Киггса за то, что позволил мне опять попасть в переделку, как если бы ему следовало в первую очередь защищать меня, когда весь город был охвачен бунтом. Киггс только улыбался, глядя, как она суетится, будто курочка-наседка. Глиссельда твердо взяла нас под руки и по своей привычке болтала без умолку. Я заявила, что вконец вымоталась, и при первой же возможности разбила наше маленькое трио.

Еще не было пяти, а я уже едва держалась на ногах. Кое-как дотащившись до своих покоев, я рухнула в кресло, уронив рюкзак на пол между ног.

Мне не выдержать жизни в такой близи от Киггса, если это всегда будет так же мучительно. «Останусь на канун Дня соглашения, он уже завтра вечером, а потом скажу Виридиусу, что увольняюсь, — думала я. — Или даже нет. Просто исчезну, сбегу в Блайстейн, в Порфирию или Сегош, в какой-нибудь большой город, где можно затеряться в толпе и пропасть навсегда».

Левое запястье под повязкой жутко чесалось. Я убедила себя, что просто хочу посмотреть на коросту, проверить, как там заживает, и принялась разматывать повязку, помогая себе зубами, когда узел трудно было развязать.

На месте чешуйки и вправду появилась зажившая корочка, зловеще окопавшаяся в обрамлении гладкой серебряной чешуи. Я провела по ней пальцем; она была неровной и чувствительной. По сравнению с этой толстой черной коркой чешуйки даже не казались такими уж отвратительными. Конечно, только я могла превратить врожденное уродство в нечто еще более уродливое. Я с ненавистью подергала ногтем край — пришлось отвернуться, стиснув зубы и скривившись от отвращения.

Разве я могу остановиться, пока снова не выковыряю в себе дыру?

Лежащий у ног рюкзак приоткрылся. Должно быть, я его пнула. Оттуда высунулась длинная тонкая коробка и письмо, которое только этим утром — а казалось, вечность назад — сестры передали мне от отца. Я оторвалась от запястья и подняла коробку. Сердце болезненно колотилось; коробка была как раз того размера и формы, чтобы в ней лежал кое-какой музыкальный инструмент. Я не знала, переживу ли, если там окажется не он.

Подняв и письмо, сначала я прочла его.

Дрожащими руками я открыла деревянный ящик. Внутри, завернутая в длинную полосу шафранной ткани, лежала флейта из полированного черного дерева, инкрустированная серебром и перламутром. У меня перехватило дыхание, я мгновенно почувствовала, что инструмент принадлежал ей.

Приложив флейту к губам, я сыграла гамму, гладкую, как вода. Оба запястья дергало от боли с каждым движением пальцев. Я взяла шафранную ткань и обвила вокруг левой руки с коростой. Это подарок от обоих моих родителей. Пусть он напомнит мне, что я не одинока, и защитит от себя самой.

Обновленная, я поднялась и направилась к двери. За ней ждала работа, которую некому больше было делать, кроме меня.

Глиссельда моментально заметила нас в сияющей толпе придворных; она улыбнулась, но что-то в наших лицах тут же вызвало на ее собственном лице недоумение.

— Прошу меня извинить, — сказала она стайке окружавших ее знатных господ. — Важные государственные дела, знаете ли.

Она властно поднялась и отвела нас в маленькую боковую комнатку, в которой одиноко стоял единственный порфирийский диван, закрыла дверь и жестом пригласила нас садиться.

— Какие новости в городе?

— Комендантский час. Все по домам, — ответил Киггс, усаживаясь осторожно, будто разваливающийся от болячек старик. — Не хочется даже думать про завтрашний день, если разлетится слух, что Комонот убил человека в соборе. И какое всем дело до того, что это была самооборона!

— А нельзя как-то скрыть эту информацию? — спросила я, замешкавшись возле двери — сидеть рядом с ним я не хотела, но и не знала, куда деваться, если не сяду.

— Мы пытаемся, — выпалил он, — но про Имланна и пти-ард горожане узнали почти мгновенно. Похоже, что во дворце полно ушей.

По поводу одной пары ушей у меня были догадки.

— Мне нужно вам обоим многое рассказать.

Глиссельда схватила меня за руку и втиснула на диван между собой и Киггсом, улыбаясь так, будто мы были самой веселой и приятной компанией, какую только можно себе вообразить.

— Говори, Фина.

Я сделала глубокий вдох.

— Перед тем как на Комонота напали, я видела в соборе графа Апсига, он говорил со священником в капюшоне. Священником этим, скорее всего, был Томас Бродвик, — начала я.

— Скорее всего, — сказал Киггс, поерзав на сиденье и всем своим видом выражая скептицизм. — То есть вы не до конца уверены. Полагаю, вы не слышали, о чем был разговор?

— Еще до этого я видела Йозефа в городе, он читал проклятие святого Огдо в группе Сынов, — упрямо продолжала я.

— Если он присоединился к Сынам, это серьезно, — сказал Киггс, — но в ваших рассуждениях есть изъян: либо он — Сын святого Огдо, либо дракон. Одно с другим не вяжется.

Благодаря беседе с Комонотом я оказалась готова к этому аргументу и объяснила, как невероятно хитро со стороны дракона заручиться поддержкой Сынов, добавив:

— Орма сказал, что Имланн найдется там, где его меньше всего ожидают. Где же еще меньше, чем среди Сынов?

— Все равно я не понимаю, как мог дракон жить здесь, при дворе — больше двух лет — и не выдать себя запахом перед другими драконами, — сказал Киггс.

— Это ясно — он делает вид, что презирает их, чтобы уходить всякий раз, как они появляются в комнате, — сказала Глиссельда.

— Он с легкостью мог замаскировать запах духами, — сказала я, чувствуя себя отвратительно. Вот она я, чудовище, сидела прямо между ними, а они понятия не имели. Пришлось зажать руки между колен, чтобы не теребить запястье.

— Но погодите, это еще не все.

Я рассказала свою теорию об Имланне и заговоре, просто опустив часть про материнское воспоминание: что Имланн появился перед рыцарями, чтобы определить, насколько ослабла дракомахия, и что заговорщики наверняка были заинтересованы в смерти Комонота.

— Может быть, все и кончено, и это была их лучшая попытка, но не думаю, что стоит рисковать. Скорее всего, они попытаются снова.

— Какие конкретно «они»? — спросил Киггс. — Заговорщики, которых вы вдруг вытащили непонятно откуда? Сыны? Имланн, таинственным образом размножившийся?

— Люциан, прекрати быть педантом, — сказала Глиссельда, обнимая меня за плечи.

Я продолжала:

— Во многом это экстраполяция, но было бы неразумно игнорировать возможность…

— Экстраполяция от чего? — перебил Киггс. Глиссельда протянула руку у меня за спиной и стукнула его по голове.

— Что? Это серьезный вопрос! Каков источник этой информации, можно ли ему доверять?

Принцесса демонстративно вздернула подбородок.

— Источник — Фина, а Фине доверять можно.

Он не стал спорить, но состроил гримасу, явно желая возразить.

— Я бы сказала, если бы могла. Но у меня тоже есть обязательства…

— Мое главное обязательство — говорить правду, — сказал он с горечью. — Всегда.

Глиссельда выпрямилась и чуть отсела от меня; тут до меня дошло, что упоминание о собственных «обязательствах» поставило мою верность в позицию, в которой принцесса уже не могла меня защищать.

— Существует этот заговор на самом деле или нет, но кто-то пытался убить ардмагара и не сумел, — сказала она ровно. — У них не так много времени на новую попытку.

Киггс устало выдохнул, надув губы, и провел рукой по лицу.

— Ты права, Сельда. Мы не можем позволить себе ничего не делать. Лучше излишне осторожничать, чем оказаться недостаточно осторожными.

Мы отбросили разногласия и, склонив головы друг к другу, разработали план, оставив в неведении королеву с Комонотом и взвалив всю тяжесть поддержания мира на себя. Всего-то и нужно проследить за ардмагаром еще одну ночь, суметь отпраздновать канун Дня соглашения без смертей, а потом он вернется домой. Если заговор действительно существует и Комонота убьют в Танамуте — что ж, это уже будет не в наших руках.

Только он растворился, как явилась дама Окра.

— Чего еще вам надо? — спросила она ворчливо.

Я увлекла ее к стене, подальше от основной массы людей; мы встали у высокого канделябра, словно укрывшись под деревом.

— У нас есть некоторые опасения относительно безопасности ардмагара на сегодняшнем вечере. Могу я рассчитывать на вашу помощь, если понадобится?

Она подняла голову, оглядывая толпу в поисках Комонота.

— И что мне делать? Ходить за ним хвостом?

— Наблюдать незаметно, да. И пусть нутро… э-э-э… не отвлекается.

Не толстые очки сверкнули на меня отблеском света свечей.

— Ясно.

Когда она повернулась, чтобы нырнуть обратно в толпу гостей, я поймала ее за атласный рукав.

— Можно мне связаться с вами мысленно, если что?

— Ни в коем случае! — Она отмахнулась от моих возражений. — Если я понадоблюсь, то сама подойду.

Я вздохнула.

— Ладно. Но я же не одна — вдруг вы понадобитесь остальным.

Складки вокруг ее рта обозначились еще четче.

— Каким еще остальным?

Я в изумлении открыла и закрыла рот. Как можно было забыть, что она не живет в моей голове? Ведь один только Абдо мог видеть сад.

— Остальным… таким же, как мы, — прошептала я торопливо.

Ее лицо в считанные мгновения отразило всю палитру эмоций — удивление, печаль, возбуждение, радость — и остановилось на том, которое у нее выходило особенно мастерски — раздражение. Она стукнула меня веером.

— Нельзя было мне сказать? Вы хоть представляете, сколько мне лет?

— Э-э-э… нет.

— Сто двадцать восемь! — рыкнула она. — И все эти годы я провела, думая, что одна на всем свете. Потом вы прискакали в мою жизнь, едва не доведя меня до припадка, а теперь еще и соизволили сказать, что нас много. Сколько же всего?

— Восемнадцать, считая нас с вами, — сказала я, не смея больше ничего от нее скрывать. — Но здесь только двое: волынщик, — дама Окра хохотнула, видимо, вспомнив его, — и один из танцоров пигеджирии. Маленький мальчик-порфириец.

Ее брови взлетели вверх.

— Вы позвали танцоров пигеджирии? На сегодняшний концерт? — Она откинула голову и рассмеялась. — Какая бы вы ни были, а все же дела делаете по-своему, да еще с этакой освежающе самоуверенной упертостью. Мне это нравится!

И она влилась в пеструю толпу, оставив меня размышлять над сим затейливым комплиментом.

Кстати о пигеджирии, танцоров нигде не было видно. Я потянулась:

«Где вы?»

«В малом приемном зале. Нас слишком много для ваших крошечных гримерок».

«Оставайтесь там. Я иду с тобой знакомиться».

Выскользнув в коридор, я без особых проблем нашла двойные двери малого зала, но, положив руки на медные дверные ручки, заколебалась. Абдо настолько отличался от остальных, кого я встретила — он думал так же, как я и как Джаннула, — что встретиться с ним было волнительно. Как только мы увидим друг друга, он останется в моей жизни неразрывно, хорошо это или плохо.

Я сделала глубокий вдох и открыла двери.

Меня приветствовали завывания и взрыв барабанной дроби.

Труппа была вся в движении, круг в круге, и каждый вертелся в свою сторону. Мгновение я не могла ни на чем сфокусировать взгляд: все казалось единым размытым пятном цветных шарфов и мерцающих вуалей, коричневых рук и звенящих монист.

Круги раскрылись — танцоры развернулись по касательной, — и в центре показался Абдо в ярко-зеленой тунике и штанах, с босыми ногами и руками, выплясывающими змеиный танец. Остальные танцевали на заднем плане, тряся цепочками и отороченными монетами шарфами. Он завертелся, широко раскинув руки, и бахрома у него на ремне слилась, превратилась в свечение и ореолом окружила пояс.

Впервые в жизни мне открылся смысл танца. Я так привыкла к выражению себя через музыку, но сейчас он говорил со мной не разумом, а телом: «Я чувствую эту музыку прямо в крови. Вот что значит быть мной, прямо здесь, прямо сейчас, вот я — твердая плоть, эфемерный дух, вечное движение. Я чувствую это, и эта истина вернее всех истин».

Казалось, Небеса двигаются вместе с ним, солнце и луна, и само время. Он вертелся так быстро, что словно замер на месте. Я могла бы поклясться, что в воздухе пахло розами.

С грохотом барабанов мальчишка застыл, будто статуя. Я не знала, есть ли у порфирийцев традиция аплодировать, но шагнула вперед и захлопала в ладоши. Это разрушило чары, танцоры заулыбались и разошлись, болтая между собой. Я подошла к Абдо, который ждал меня с сияющими глазами.

— Это было прекрасно, — сказала я. — Мне кажется, зрители будут в восторге, хочешь ты того или нет.

Он улыбнулся.

— Я поставила вас в программу довольно поздно, когда людям нужно будет взбодриться. Для участников концерта предусмотрены еда и напитки — в маленькой комна…

— Мадамина! — воскликнул какой-то старик.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы узнать в нем того самого престарелого порфирийца, который хотел встретиться со мной после похорон принца Руфуса; сейчас он был весь замотан в шелка. Судя по всему, это и был дедушка, которого упоминал Абдо.

— Прошу прощения! — продолжал он. — Вы прийти сюда, пытаться говорить с Абдо, но он не мочь поговорить с вами без помощи. Прошу прощения.

— Он… что? — До меня не дошло толком, что он имел в виду.

Я посмотрела на Абдо, вид у него был раздраженный. Он изобразил что-то руками, а старик торопливо ответил, тоже на языке жестов. Он что… глухой? Но если да, как у него вышло так ловко говорить по-гореддски в саду? Наконец он убедил старика отойти — это меня изумило. Ему было лет десять или, может быть, одиннадцать, но старик относился к нему с почтением.

Как и все остальные танцоры. Он был главой этой труппы.

Абдо сконфуженно улыбнулся, и я услышала у себя в голове его голос: «Гром и госпожа Котелок. Я знаю, что мне делать. Я вас не подведу».

«Ты не можешь говорить?» — подумала я в ответ, боясь ляпнуть вслух очевидное.

Он слабо, печально улыбнулся, откинул голову и широко раскрыл рот. Его длинный язык, десны, небо и все горло, насколько его было видно — все блестело серебряной драконьей чешуей.

Мы с Комонотом добрались до его покоев одновременно. Киггс прибежал намного раньше, прихватив по пути нескольких стражников. На пороге мы столкнулись с одним из них и скоро поняли, зачем он выбежал — принц послал его за лекарем.

Киггс вместе с еще одним воином подняли принцессу Дион с пола и попытались удержать на диване в полувертикальном положении. Киггс засунул ей в рот два пальца, чтобы вызвать рвоту. Липкая пурпурная жижа полилась прямо в подставленный шлем стражника, но лучше принцессе после этого не стало.

Она позеленела, глаза опасно закатились, и она никак не могла сфокусировать взгляд.

— Апсиг! Вино! — прохрипела Дион. Страж принял это за приказ и наполнил бокал из стоящей на столе бутылки, но Киггс выбил вино у него из ладони. Бокал разлетелся на осколки.

— Вино отравлено, — сказал Киггс сквозь стиснутые зубы, удерживая тетю, чтобы она не упала с дивана — у нее начались судороги. Комонот бросился помогать.

— Давно у вас стоит эта бутылка, ардмагар?

— Это не мое. Должно быть, принесла с собой. — У него округлились глаза. — Она что, хотела меня отравить?

— Не будьте идиотом! — отрезал Киггс, в гневе позабыв о манерах. — Зачем тогда она сама его выпила?

— От угрызений совести из-за того, что собиралась сделать?

— Так не делают, тупой дракон! — крикнул Киггс, давясь слезами и вытирая пену с ее губ. — Почему она оказалась здесь? Зачем принесла вино? Почему вы думаете, что можно вот так являться в Горедд и притворяться человеком, когда даже не представляете, что это такое?

— Киггс, — сказала я, осторожно положив руку ему на плечо. Он отстранился.

Комонот ошеломленно прислонился к спинке дивана.

— Я… я не совсем уж ничего не знаю, если быть точным. То есть я что-то чувствую. Непонятно, что это. — Он обратил на меня умоляющий взгляд, но я не знала, что ему сказать.

Прибыл лекарь с тремя помощницами. Я помогла отнести Дион на кровать, где ее раздели, обтерли губкой, сделали кровопускание, накормили угольным порошком, внимательно изучили вино и рвоту, ища подсказку, какое использовать противоядие. Комонот, которому вообще-то не полагалось видеть ее без одежды, забрел без приглашения и уставился, раскрыв рот. Киггс мерил шагами переднюю комнату.

На меня вдруг снизошло страшное озарение. Я обернулась, чтобы выбежать, но Комонот схватил меня за рукав.

— Помоги мне, — сказал он. — Я что-то чувствую…

— Это вина, — огрызнулась я, пытаясь освободиться.

— Сделай так, чтобы ее не было! — Он был в ужасе.

— Не могу. — Я бросила взгляд на суету вокруг кровати, Дион снова содрогалась в конвульсиях. Меня кольнула жалость к глупому старому саару. Все мы — и драконы, и люди — терялись перед лицом смерти. Я положила ладонь на его пухлую щеку и сказала мягко, как ребенку: — Останьтесь тут. Помогите, если получится; вдруг ее еще можно спасти. Мне надо убедиться, что сегодня больше никто не умрет.

Я поспешила к принцу. Он сидел на диване с широко распахнутыми глазами, уперев локти в колени и закрыв ладонями рот.

— Киггс! — Он не посмотрел на меня. Я опустилась перед ним на корточки. — Вставайте. Еще не все. — Он посмотрел на меня безучастно. Я позволила себе коснуться его растрепанных волос. — Где Сельда? Где ваша бабушка? Мы должны убедиться, что они в безопасности.

Это сработало. Он вскочил на ноги. Мы бросились проверять их покои по очереди, но ни королева, ни принцесса не спали в собственных постелях.

— Глиссельда собиралась поговорить с ней, — сказал Киггс. — Они, наверное, вместе. В кабинете королевы или… — Он пожал плечами. Я бросилась в ту сторону, но он схватил фонарь, поймал меня за руку и через тайную дверь в стене королевской спальни повел в лабиринт переходов.

Коридор был узкий, я шла за принцем. Наконец, не выдержав молчания, я спросила:

— Вы слышали, как ваша тетя сказала «Апсиг»?

Он кивнул.

— Смысл кажется довольно очевидным.

— Это Йозеф дал ей вино? А предназначалось оно только для ардмагара или…

— Для обоих, без всяких сомнений. — Он обернулся ко мне, лицо его скрывала тень. — В соборе Комонот ждал тетю Дион.

— Томас не мог перепутать меня с ней.

— Возможно, и не перепутал, а просто решил, что и вас тоже стоит убить, раз уж ее нет. Но вспомните: вы ведь видели неподалеку Йозефа.

— Вы же сказали, это несущественно.

— Я так и думал, пока не услышал только что его имя! — воскликнул он, снова теряя свою обычную сдержанность под тяжестью тревоги.

Мы добрались до кабинета королевы, но он оказался пуст. Киггс выругался.

— Надо разделиться, — предложила я. — Пойду проверю зал.

Он мрачно кивнул.

— Подниму стражу. Мы их найдем.

Бросившись в сторону зала, я тут же мысленно потянулась к Абдо. «Найди Ларса. Ждите меня возле сцены. Ты видишь, где дама Окра?»

Мальчик заметил ее возле столика с десертами, а потом сообщил, что пойдет в гримерные искать Ларса. Я потянулась к волынщику, предупреждая, что Абдо его ищет.

Мне пришло в голову нарушить обещание и потянуться к Окре, но она и так уже была не в духе, а мне требовалась ее помощь. Ее дару, каким бы он ни был курьезным, пришла пора доказать свою состоятельность. Когда я добралась до главного зала, она стояла ровно там, где ее увидел Абдо, и увлеченно беседовала с Фульдой, нелюдимым послом от драконов. Я обогнула танцующие пары, поражаясь тому, что у кого-то еще хватало энергии отплясывать вольту, когда за окном почти рассвело, остановилась возле дамы Окры и сказала:

— Простите, посол Фульда, но мне нужно на минутку украсть у вас даму Окру. Боюсь, это срочно.

Такая вежливость требовалась скорее ей, чем ему. Она важно выпрямилась — росту это ей особенно не прибавило — и сказала:

— Ты ее слышал, Фульда. Кыш.

Посол Фульда посмотрел на меня, и глаза его заблестели.

— Значит, это вы — дева Домбей. Любопытно наконец с вами познакомиться.

Я посмотрела на него в ответ, гадая, что ему известно.

— Тьфу ты! — воскликнула дама Окра и стукнула его веером. — Она не интереснее меня, а со мной ты знаком уже много лет. Идемте, Серафина! — Она взяла меня под руку и потянула прочь. — Ладно, чего вы хотите? — спросила она, когда мы удалились в угол.

Я сделала глубокий вдох.

— Нужно найти королеву и Глиссельду.

— В кабинете их нет, я полагаю?

Я сделала страшные глаза.

— Что вам говорит нутро?

— Нутро не слушает приказов, девочка моя! — сказала она надменно. — Это оно меня ведет, а не наоборот.

Я в упор уставилась в лягушачье лицо дамы Окры, демонстрируя, вне всяких сомнений, что я не только равна ей по вспыльчивости, но однажды и превзойду.

— Вы сказали мне, что нутро помогает вам оказываться в нужном месте в нужное время. Королева и Глиссельда, возможно, сейчас находятся в смертельной опасности, так что я бы сказала, что нужное место — это там, где они, а нужное время — прежде, чем с ними что-нибудь случится!

— Что ж, спасибо, что удосужились рассказать подробности, — фыркнула она. — Мне же нужно от чего-то отталкиваться. Это не магия, знаете ли. Больше похоже на расстройство желудка.

— Так оно вам куда-нибудь указывает или нет?

Мгновение дама Окра поразмыслила, приложив палец к губам.

— Да. Сюда.

Она вывела меня из зала как раз в тот момент, как в противоположные двери влетел Киггс. Я крикнула ему и помахала рукой; он бросился к нам напрямик, удивив и рассеяв танцующих. Дама Окра не стала ждать его, а торопливо нырнула в коридор, ведущий к восточному крылу. Я следовала за ней в нескольких шагах позади, пока Киггс не догнал нас.

— Куда мы идем? — спросил он, задыхаясь.

— Мы поняли, где сейчас королева с Глиссельдой, — сказала я, с ужасом ожидая следующего вопроса.

— И где они?

— Святой Витт, да откуда же мне знать? — прорычала дама Окра, прибавляя скорости.

Киггс недоверчиво посмотрел на меня.

— Что происходит?

— У нее предчувствие. Я ему доверяю. Давайте дадим ей шанс.

Киггс скептически хмыкнул, но последовал за нами. Мы дошли до двери в его гадкую башню. Дама Окра потрясла ручку, но там было заперто.

— Куда она ведет, принц? — спросила она. — Нам нужен ключ.

— Что им тут делать… — проворчал он, но полез за ключом.

— Как они могли сюда попасть? — спросила я, когда замок щелкнул.

— У Глиссельды есть ключ. Это не невозможно, но все-таки маловероятно… — Он замер. По винтовой лестнице эхом разносились голоса. — Святые кости!

Дама Окра затопала было по лестнице, но Киггс остановил ее, пристально глядя вверх, приложил палец к губам и двинулся бесшумно, положив руку на рукоять меча; мы последовали за ним. Дверь наверху была слегка приоткрыта, и до нас доносились свет и звуки. Послышался смех и три… нет, четыре разных голоса. Киггс жестом показал нам оставаться на месте.

— Достаточно. Благодарю, — сказал кто-то. Я решила, что это королева.

— Спасибо! — прощебетал голос, явно принадлежащий Глиссельде. — Может, стоит дождаться матушки и кузена Люциана?

Третий голос ответил приглушенно, а затем раздался звонкий стук стекла о стекло — кто-то снова разливал вино.

Киггс повернулся к нам и показал пальцами: три, два, один…

Когда он распахнул дверь, королева, Глиссельда и леди Коронги как раз подняли бокалы за Новый год. Чуть поодаль обнаружился Йозеф, граф Апсиг, с бутылкой вина в руке.

— Ах, вот и ты, Люциан! — радостно воскликнула Глиссельда, стоявшая лицом к двери.

— Нет! — Киггс бросился через комнату к своей бабушке — она единственная из присутствующих успела поднести бокал к губам.

— Я подумала, отсюда должен быть прекрасно виден рассвет, — продолжала его кузина, заметив это движение, но не успев его осознать. Когда Киггс выхватил бокал из ее руки, ее лицо удивленно вытянулось. — Что случилось?

— Кто-то отравил твою матушку. Вином. Этому тоже нельзя доверять: подозреваю, оно из того же источника. Ваш бокал, леди Коронги, пожалуйста, — сказал Киггс. Та с возмущенным видом отдала бокал.

— Надеюсь, ты ошибаешься, — сказала королева, нетвердо опустившись на табурет, и оперлась локтем о стол, усыпанный книгами и чертежами. — Боюсь, я сделала глоток до того, как вы прибежали.

— Нужно доставить вас к лекарям, — сказала дама Окра так уверенно, что никто не посмел возразить, помогла королеве подняться на ноги и повела ее к лестнице.

— Доктор Фикус сейчас в покоях ардмагара, — крикнул Киггс ей вслед, — но доктор Джонс должен быть…

— Я знаю, куда идти! — ворчливо донеслось с лестницы.

— Сельда, ты не успела выпить, я надеюсь? — спросил принц кузину.

Та прислонилась к боковой стенке книжного шкафа, словно у нее закружилась голова, но ответила:

— Нет, ты влетел как раз вовремя. А вы, леди Коронги?

Старуха коротко покачала головой. Какой бы отравы ни подмешали в напиток, она не могла бы сравниться с тем ядом, с которым она посмотрела на графа Апсига.

Йозеф побелел как полотно, передал бутылку Киггсу и поднял руки, словно сдаваясь.

— Прошу вас, — сказал он. — Я знаю, что это выглядит плохо…

— Я вижу, себе вы не налили, граф Йозеф, — сказал Киггс нарочито беззаботно, поставив бутылку на рабочий столик. — Вы случаем не саар?

— Я самсамец! — выплюнул Йозеф. — Мы не участвуем в дьявольских… — Он затих, а потом, выпучив глаза, повернулся к леди Коронги. — Ты на это рассчитывала. Вот какой у тебя был план, ведьма, да? Королева и принцесса пьют, ты делаешь вид, что пьешь, все падают замертво, а когда я бегу за лекарями, что? Сматываешься тайком? Оставив меня отвечать за твои преступления?

— Чудовище, в чем вы обвиняете эту благородную даму? — воскликнула Глиссельда, обнимая хрупкую женщину за плечи. — Она была моей учительницей почти всю мою жизнь!

У Йозефа закатились глаза; казалось, он не в себе. Губы его задвигались, словно вычисляя в уме что-то страшное; он запустил обе руки в свои светлые волосы.

— Принц, — прохрипел Апсиг, — мне нечего сказать, чтобы убедить вас. Ее слово против моего.

— Вы дали моей тете бутылку отравленного вина, — сказал Киггс. Его пылающий гнев обратился в лед.

— Клянусь, я не подозревал. С чего мне сомневаться в подарке, который леди Коронги попросила меня доставить ее лучшей подруге? — Он начал размахивать руками, пытаясь ухватиться хоть за какой-нибудь аргумент. — Вы же не знаете, что это вино тоже отравлено — вы только предполагаете. Что, если нет?

— Я знаю, что вы были в соборе в тот день, когда напали на Серафину, — сказал Киггс, рассеянно переставляя предметы на своем рабочем столе.

— Я видела, как вы разговаривали с Томасом Бродвиком, — добавила я, скрестив руки на груди.

Йозеф горячо затряс головой.

— Я доставлял послание для Сынов святого Огдо. Оно было зашифровано. Я понятия не имел, что там говорится, — умоляюще закончил он.

— Лжец! — воскликнула я.

— Спросите ее! — закричал он в ответ, указывая на леди Коронги. — Это она познакомила меня с Сынами. Она поставляет им информацию из дворца. Она — источник всех моих бед!

— Вздор! — сморщила нос леди Коронги, глядя на палец, которым он на нее указывал, будто он возмущал ее больше, чем все обвинения. — Принц, я не понимаю, почему вы еще не связали это жалкое существо по рукам и ногам.

Йозеф открыл рот, чтобы возразить, но в этот самый момент откуда-то со стороны Киггса раздалось кошмарное:

— Флу-у-у-флу-у-у-флу-у-у-у-у!

Принцесса Глиссельда вскочила на табурет, взвизгнув: «Святой Полипус, где оно?!», а Йозеф выхватил кинжал и дико заозирался.

Только леди Коронги изумленно застыла на месте, широко раскрыв глаза.

— Я вижу тебя, самозванец! — шепелявил голос.

Я посмотрела на Киггса. Он кивнул мне и показал за спиной руку, в кулаке его была зажата моя ящерка.

— Кого это оно называет самозванцем, леди?

Леди Коронги, вздрогнув, очнулась от потрясения. Я посмотрела ей в лицо. Ее пронзительные голубые глаза встретились с моими всего только на секунду, но за эту хрупкую вечность я заметила за манерами разум. В то бесконечное мгновение я все поняла.

Леди Коронги бросилась на Глиссельду, которая так и стояла на табурете. Глиссельда вскрикнула и сложилась пополам, повиснув у нее на плече, а потом почтенная дама повернулась и припустила вниз по лестнице.

На один удар сердца мы замерли, но этого оказалось слишком много. Киггс очнулся первым, схватил меня за руку и потащил вниз, в темноту, за ней. Йозеф что-то кричал за спиной, но обращался он к нам или к Коронги, я не разобрала. Спустившись, Киггс посмотрел направо, а я — налево, и увидела, как край юбки леди Коронги исчез за углом. Мы неслись следом, ориентируясь по мельчайшим деталям — открытая дверь, отзвук ее духов, занавеска, дрогнувшая без ветра, — пока не добрались до шкафа, который был вытащен из стены, открывая вход в туннели.

Киггс прервал погоню.

— Вот это было ошибкой, леди.

Он бросился обратно в коридор; через три двери находилось караульное помещение. Принц распахнул дверь, окликнул стражей и очень быстро показал пять сигналов руками. Стражники хлынули наружу и рассеялись во всех направлениях. Киггс бросился назад к сдвинутому шкафу, там уже стоял воин, который отдал честь и вручил нам фонарь, когда мы прошли мимо.

— Что ты им сказал? — спросила я.

Он повторил знаки, объясняя:

— Передайте другим; всем постам; оцепить туннели; уведомить городской гарнизон; и… — Наши взгляды встретились. — Дракон.

Впечатляющий набор сигналов.

— Они спустятся за нами?

— Скоро. Нужно время, чтобы добраться до позиций. Всего входов семь.

— Считая тайный?

Он ничего не ответил, просто нырнул в темноту. Конечно, дворцовая стража не успеет вовремя добраться до тайного хода — поэтому он и приказал оповестить город. Но будет слишком поздно. Сердце сжалось от отчаяния. Глиссельда, возможно, погибнет раньше, чем хоть кто-нибудь до нее доберется.

Но нужно было подключить и мое собственное войско. Я активировала серьгу Ормы, молясь, чтобы он услышал, чтобы не удалился уже в какие-нибудь сумасшедшие дали, чтобы успел добраться к нам вовремя. Потом потянулась к Абдо.

«Где вы? — спросил он. — Мы уже начали волноваться!»

«Случилось кое-что плохое. Мне нужно, чтобы вы с Ларсом как можно быстрее бежали к северо-западному склону Замкового холма. Там есть вход в туннель, и оттуда, возможно, очень скоро появится враждебно настроенный дракон».

Или очень сильная и жутко быстро бегающая старуха.

Тут пока еще существовала некоторая неопределенность.

«Как мы спустимся со стены на той стороне?»

Святой Маша и его камень! «Вы найдете, где спуститься». Оставалось только надеяться, что это правда.

«Но как мы вдвоем выстоим против дракона?»

«Не знаю. Единственное, что я знаю, это что я сейчас бегу по туннелям за ним, и если вы с Ларсом придете, нас будет в два раза больше, чем если не придете. И нам не надо его убивать — просто задержать, пока не явится мой дядя».

Я отпустила его, потому что чувствовала — он снова собирается возражать, а еще потому что постоянно спотыкалась на неровном полу, оттого что отвлекалась и не следила за дорогой.

Мы миновали три двери, отпертые и распахнутые настежь, и окончательно убедились, что леди Коронги шла этим путем. Добравшись до того места, где туннель превращался в естественную пещеру, Киггс выхватил меч, а потом смерил меня взглядом.

— Нужно было вооружить вас перед тем, как сюда идти! — В свете фонаря его взгляд казался безумным. — Я хочу, чтобы вы повернули назад.

— Не говорите чепухи.

— Фина, я не знаю, что со мной будет, если вы пострадаете! Пожалуйста, вернитесь обратно!

Он расправил плечи, как будто намеревался загородить мне дорогу.

— Перестаньте! — крикнула я. — Вы теряете время.

Завеса горя укрыла его лицо, но он кивнул и повернулся обратно. Мы пустились бежать.

Показался вход в пещеру, но там никого не было, и только женская одежда валялась по всему полу, будто старая сброшенная кожа. Мы посмотрели друг на друга, вспоминая сложенное платье, которое нашли здесь в прошлый раз. Ответ был прямо у нас перед носом, но нам не хватило ума его увидеть.

Глиссельда явно сопротивлялась, пока «леди Коронги» сбрасывала одежду, так что можно было надеяться, что зверь еще не мог взлететь. Мы выскочили из пещеры на скользкую заснеженную траву, торопливо оглядываясь. Глиссельда закричала, и мы повернулись на звук ее голоса. Над входом в пещеру, на фоне розовеющего неба, стоял жилистый голый мужчина с принцессой на плече.

Он скрывался при дворе под видом старухи почти с самого рождения Глиссельды. Обливаясь духами, избегая других сааров, прогрызая дорогу в друзья принцессе Дион, он ждал своего часа с терпением, на какое способны только рептилии.

Сколько я ни общалась с саарантраи, я никогда еще не видела, как человек превращается в дракона. Он разворачивался, вытягивался, раскладывался и снова разворачивался. На вид все казалось неожиданно логичным, все части его человеческого тела были правдоподобно драконьими: плечи разделились на крылья, спина проросла хвостом, лицо удлинилось, кожа прорвалась чешуей. Ему удалось ни на секунду не выпустить Глиссельду, и в итоге она оказалась крепко зажата в его когтях.

Если бы у нас были мозги, мы бросились бы на него, пока он превращался, но мы стояли как вкопанные, отупев от изумления.

Наконец не осталось ни малейших сомнений: это был Имланн.

Он не смог бы взлететь еще несколько минут; только что перекинувшийся саар уязвим и слаб, словно бабочка, появившаяся из куколки. Челюсти у него двигались, он все же мог плеваться огнем. Я втащила Киггса обратно в пещеру, и тут в землю у входа врезался огненный шар, рассыпав во все стороны брызги обожженных камней в потоке серы. Имланн не мог еще выпустить мощную струю, но если бы он засунул голову в пещеру, хватило бы слабого пламени, особенно если бы Киггс отказался отступить.

Сколько времени потребуется Ларсу и Абдо, чтобы добраться сюда? И Орме, если он вообще появится? Я видела только одну возможную линию поведения; развернувшись, я двинулась к выходу из пещеры.

— Вы с ума сошли? — крикнул Киггс, хватая меня за руку.

Как ни странно, да, сошла. Я обернулась и поцеловала его в губы, потому что это вправду могло стать последним, что я когда-либо сделаю, я любила его, и мне стало отчаянно грустно, что он никогда этого не узнает. Поцелуй поразил его настолько, что он отпустил мою руку. Я отскочила, чтобы он меня не достал, и вышла на заснеженный склон.

— Имланн! — закричала я, прыгая и размахивая руками, как дура. — Возьми меня с собой!

Чудовище подняло голову и проскрежетало:

— Ты не дракон, это мы установили еще в прачечной. Так что же ты такое?

Вот оно. Нужно было оказаться достаточно интересной, чтобы он не убил меня сразу же, и существовал только один факт, который подходил для этой цели:

— Твоя внучка!

— Невозможно.

— Нет, возможно! Линн вышла замуж за человека, Кло…

— Не произноси его имя. Я хочу умереть, не услышав его. Он — безымянное нечто, противное арду.

— В общем, твоя безымянная дочь родила от своего «безымянного нечто» ребенка.

— Орма сказал нам…

— Орма солгал.

— Мне следовало бы тебя убить.

— Лучше бы ты взял меня с собой. Могу пригодиться в назревающем конфликте. — Я драматично развела руками; алое платье походило на зияющую рану в укутанном снегом склоне. — Смешение кровей подарило мне удивительные способности, которыми не обладают ни драконы, ни люди. Я могу мысленно связываться с другими полукровками, могу направлять их на расстоянии силой мысли. Умею вызывать видения и материнские воспоминания. Откуда, как ты думаешь, я узнала, кто ты такой?

У Имланна раздувались ноздри, хотя я не могла понять, настроен ли он скептически или заинтригован. Позади, в пещере, Киггс осторожно продвигался вперед, медленно и тихо готовясь к нападению.

— Я знаю все о заговоре, — добавила я, чувствуя, как важно сейчас не закрывать рта. — Знаю, что прямо сейчас дома начинается переворот.

Имланн вздыбил шипы, как будто его встревожила моя осведомленность. Значит, угадала? На меня волной нахлынуло отчаяние, но я продолжала:

— Ты убил ардмагара и половину королевской семьи, надвигается война. Но Горедд не настолько слаб, чтобы вы могли просто войти сюда, как к себе домой. Вам понадобится моя помощь.

Имланн фыркнул; из ноздрей его, извиваясь, поднимался дымок.

— Ложь. Я знаю, ты уже обманывала меня раньше. Не стоило так хвастаться. Даже если я поверю в твои силы, ты верна маленькому принцу, который прячется в пещере. Какая «удивительная способность» тебе поможет, когда я наклонюсь и зажарю его? Теперь у меня уже довольно огня.

Я открыла рот, и тут раздался такой звук, будто настал конец света.

Издавала его не я, хотя до меня сей факт дошел невероятно медленно. Это Ларс, подкравшись слева, заиграл на своей огромной военной волынке, гудя, визжа и изрыгая музыкальные проклятия в адрес зари. Имланн мотнул головой в сторону звука, и тут с другой стороны на него прыгнула темная фигурка, взобралась по шее и всеми конечностями стиснула еще мягкое горло. Дракон затряс шеей, но Абдо держался крепко — настолько крепко, что Имланн не смог плеваться огнем.

— Киггс! Пора! — крикнула я, но он уже воткнул меч в лапу, которая держала Глиссельду.

Имланн булькнул и рефлекторно поджал лапу. Как раз в тот момент я добежала до Киггса, и вдвоем мы откатили Глиссельду в сторону. Я помогла всхлипывающей принцессе спуститься по камням к входу в пещеру, а тем временем Киггс, не зная меры, ткнул мечом и в другую ногу. Дракон ударил его так, что Киггс долетел до нас и грохнулся на спину, выбив из легких весь воздух. Глиссельда подбежала к нему.

Пахнуло горячим сернистым ветром. Я подняла голову и увидела, как Имланн поднялся с холма. Абдо все еще цеплялся за его шею. У меня вырвался крик, но я ничего не могла поделать. Мальчишка не мог спрыгнуть в воздухе, он разбился бы. Дракон, лениво кружа, двинулся обратно к нам. Если он восстановился настолько, чтобы летать, то Абдо уже не удержать его пламя в горле. Он летел испепелить нас.

— Назад! — заорала я Глиссельде и Киггсу, толкая их к пещере. — Как можно дальше!

— Ва… ваше вранье нас спасло! — выдавил Киггс, все еще не оправившись от падения.

Мое вранье. Конечно.

— Скорее! Бегите! — поторопила я.

Что-то огромное с криком рассекло небо прямо над нами. Я подняла голову, увидела, как к Имланну мчится Орма, и разрыдалась от облегчения.

Имланн отступил, поджав хвост, но только для вида. Он почти позволил Орме себя поймать, а потом извернулся в небе и схватил его. Они вцепились друг другу в крылья и рухнули вниз, но перед самой землей сумели выбраться из вражеских когтей, едва не задев кроны деревьев. Спиралью взвились вверх, ища возможности атаковать. Имланн изверг струю пламени — Орма, что немаловажно, огнем не плевался.

Он заметил Абдо и не хотел его задеть. Меня охватил восторг от того, как это по-человечески, и отчаяние от того, как это глупо.

Мальчик помешает Орме не только дышать огнем, но и откусить Имланну голову. Единственной его надеждой оставалась возможность сбить отца, но тот был на добрую четверть крупнее. Задача нелегкая, и Абдо все равно мог бы погибнуть.

Что-то огромное и темное поднялось в небо над городом и теперь стремительно приближалось к сражающимся. Это был еще один дракон, но узнать его мне не удалось. Облетев вокруг яростных противников на безопасном расстоянии, он не стал помогать ни тому, ни другому, просто смотрел и ждал.

Позади меня Киггс тихо спросил Глиссельду:

— Тебе больно?

— Кажется, может быть сломано ребро, Люциан. Но… ардмагар правда умер?

— Она блефовала. Я уже видел, как она это делает. У нее особый талант.

— Иди и приведи ее, будь добр. Она стоит в снегу в бальных туфлях и вот-вот отморозит ноги.

До того момента я и не осознавала, как страшно замерзла. У меня ведь даже плаща не было. Киггс подошел ко мне, но я не отрывала взгляда от разворачивающейся в небе битвы. Имланн с каждым броском отодвигался дальше на восток; если так пойдет, скоро они будут биться прямо над городом. Если Орма не желал рисковать жизнью одного маленького мальчика, не станет же он бросать противника на здания, полные людей? Я еще сильнее пала духом.

Загудели колокола собора, вызванивая мелодию, которую город не слышал сорок лет: ард-сигнал. «Драконы! Все в укрытия!»

— Фина, — сказал Киггс. — Идемте внутрь.

Драконы отлетели уже настолько, что из пещеры их не было бы видно, поэтому я отступила от него, еще глубже утонув в снегу. Киггс шагнул следом и положил руку мне на плечо, словно собирался потащить за собой, но взгляд его тоже был прикован к полыхающему небу.

— Кто этот третий дракон?

Я подозревала, что знаю, но у меня не было сил объяснять.

— Летает без дела, — продолжил Киггс. — Если бы это был посольский дракон, он бы, наверное, помог вашему учителю.

Это последнее слово покоробило меня. Вообще-то, я ожидала, что он скажет «дяде». Ведь правда просвистела прямо у него перед носом, а он не мог или не хотел в нее поверить. Киггс предложил мне выход, путь назад, возможность снова казаться нормальной, и искушение было велико. Было бы так просто не поправить его, смолчать. Просто поддаться.

Но я поцеловала его, я сказала правду, и я стала другой.

— Он мой дядя, — произнесла я громко, чтобы Глиссельда тоже точно услышала.

Киггс не отпустил мою руку, но его ладонь, казалось, обратилась в дерево. Он обернулся к кузине, но ее лица мне было не видно.

— Фина, не шутите так. Вы нас спасли. Все кончено.

Я уставилась на него и не отводила взгляд, пока он не посмотрел мне в глаза.

— Если уж вы собираетесь требовать от меня правды, то по крайней мере будьте любезны в нее верить.

— Этого не может быть. Так не бывает. — Он осекся и покраснел до самых ушей. — В смысле, то, что собиралась сделать тетя Дион… Такое, да, бывает. Наверное. Иногда.

Мне вдруг пришло в голову, что ее к этому тоже подтолкнула леди Коронги.

— Но чтобы у них было потомство — это уж совсем невозможно, — продолжал Киггс упорно. — Ведь это же как кошки и собаки!

— А как же лошади и ослы? — парировала я. От ледяного ветра на глазах стояли слезы. — Это возможно.

— Что ты сказал про мою маму, Люциан? — раздался вдруг дрожащий голос Глиссельды.

Киггс не ответил. Он отпустил мою руку, но остался стоять рядом. Вдруг глаза у него округлились, я посмотрела в ту же сторону, и как раз вовремя: Орма едва успел взмыть вверх после падения, снеся хвостом трубу и крышу таверны. Через мгновение до наших ушей долетел грохот и крики испуганных горожан.

— Святые на Небесах! — Я и не заметила, как Глиссельда подошла к нам сзади, стискивая бок. — Почему тот другой ему не поможет?

«Тот другой», кстати, лениво скользил в нашу сторону. Он все увеличивался и увеличивался в небе, пока наконец не приземлился ниже по склону холма. Порыв пахнущего серой ветра оттолкнул нас на шаг назад. Дракон вытянул змеиную шею, а потом повторил трансформацию Имланна в обратном порядке: свернулся, остыл и сжался в человека. Скоро в снегу, потирая руки, стоял совершенно обнаженный Базинд.

— Саар Базинд! — закричала я, хоть и понимала, насколько бесполезна моя ярость. — Если вы не поможете, Орму убьют. Сейчас же перекиньтесь обратно!

Тут я встретила его глаза и застыла на месте. Пробираясь по снегу плавными, отточенными движениями, он смотрел на меня пронзительным и ясным взглядом. Смахнув жидкие волосы с глаз, Базинд сказал:

— Этот поединок не имеет ко мне никакого отношения, Серафина. Я собрал всю необходимую информацию о твоем дяде и теперь могу отправляться домой.

Я уставилась на него с отвисшей челюстью.

— Вы… вы из…

— Из Совета цензоров, да. Мы регулярно тестируем твоего дядю, но его непросто подловить. Обычно он все замечает и саботирует проверку. На этот раз ему помешала излишняя эмоциональность на нескольких фронтах сразу, и он ослабил бдительность. Впрочем, ардмагар уже приказал Орме записаться на иссечение, чем избавил меня от необходимости доказывать, что оно ему нужно.

— Что Орма такого сделал? — спросила Глиссельда у меня за спиной. Я обернулась. Она стояла на каменном выступе с удивительно царственным видом. Небо за ее спиной расцветало розовым и золотым.

— Неоднократно предпочел племянницу-полукровку своему собственному народу, — скучным тоном начал Базинд. — Проявил несколько чувств, по степени интенсивности превышающих допустимые нормы, в том числе любовь, ненависть и горе. Даже сейчас он терпит поражение в битве, когда легко мог бы победить, из соображений безопасности человеческого ребенка, которого даже не знает.

Пока Базинд говорил, Орма врезался спиной в колокольню собора, обрушив крышу. Обломки шифера и дерева посыпались на колокола, превратив в какофонию ард-сигнал, который все еще звенел в церквях по всему городу.

— Я дам ему политическое убежище, — заявила Глиссельда, скрестив руки на груди.

Базинд поднял бровь.

— Он громит ваш город.

— Он сражается с предателем своего народа. Имланн пытался убить ардмагара!

Базинд пожал костлявыми плечами.

— Честно говоря, это меня ни капли не заботит.

— Вам все равно, продолжится ли мир?

— Мы, цензоры, старше мирного соглашения, мы будем существовать еще долго после того, как оно развалится.

Он опустил взгляд, кажется, только-только заметив, что обнажен, и двинулся ко входу в пещеру. Киггс попытался преградить ему путь, Базинд закатил глаза.

— Это нелепое тело замерзло. Там на полу лежит одежда. Подайте мне ее.

Киггс без возражений сделал, как ему было сказано. Я подивилась его послушанию, а потом поняла, откуда оно взялось. Одежда ведь принадлежала леди Коронги. Базинд натянул платье, ворча, что оно слишком узко. Иных возражений по поводу наряда у него не было, и он поплелся к тайному ходу. Никто не пытался его остановить.

— Люциан! — окликнула Глиссельда. — Не дай ему уйти. Я не уверена в его намерениях.

— Туннели оцеплены. Его задержат прежде, чем он успеет что-нибудь натворить.

Если бы только это было правдой. Он уже натворил — своим бездействием. Я снова обратила взгляд к небу, где моему дяде приходилось все туже. Даже если он выживет, его отправят обратно в Танамут и будут копаться в его мозгу. Думать об этом было невыносимо.

Его отец снова одолевал, и на этот раз Орма не смог вовремя оправиться. Его шкура загорелась. Искрой пронесясь по небу, он снес мост Волфстут и с грохотом ушел под воду.

Над рекой взвилось облако пара.

Я зажала рот ладонью. Имланн взвился ввысь с торжествующим криком, пуская победные струи пламени. Его чешуя сияла в восходящем солнце.

Настал День соглашения. Обычно мы, гореддцы, поднимали тост за первый луч и кричали: «Войны с драконами остались в прошлом!» А в этом году все высыпали на улицы и смотрели, как у них над головами драконы воюют друг с другом.

Крики еще слышались, но это были не вопли горожан — не та высота. Внезапно до меня дошло, что темные точки в небе на юге, которые я приняла за птиц, летят слишком быстро и по размеру уже совсем не походят на птиц.

Эскар и ее пти-ард вернулись.

Дракон Имланн, мой дед по материнской линии, не пытался сбежать, но и сдаваться не подумал. Он стремглав бросился на приближающихся драконов.

Огнедышащий, ревущий, безнадежно обреченный безумец.

В облике леди Коронги он был безжалостным и расчетливым хитрецом. Он пытался убить всю королевскую семью и своего ардмагара; быть может, собственного сына он все же убить сумел. Его последнее нападение было просто-напросто самоубийством. И все же, глядя на него, объятого воинственной яростью, на то, как он хлещет хвостом и щелкает зубами, словно готовый само небо разорвать в клочья, я почувствовала, как в груди поднимается ужасная печаль. Он был отцом моей матери. Выйдя замуж за моего папу, она разрушила его жизнь так же, как и свою. Но в конце концов разве ее упрямство так уж отличалось от его обреченной на провал атаки? Разве она не пошла точно так же против неизбежного?

В одиночку Эскар не смогла его одолеть. Три дракона вместе подожгли Имланна, и даже после этого он оставался в воздухе еще так долго, что в это трудно было поверить. Когда Эскар наконец обезглавила его, это больше походило на милосердную казнь, чем на победу в битве. Я проводила взглядом тело деда, которое рухнуло с небес по спирали, сияя, словно комета, и разрыдалась.

Церковные колокола теперь звонили пожар — в южной части города начал подниматься дым. Даже мертвый, Имланн продолжал приносить разрушения.

Я повернулась обратно к пещере. В глазах щипало, лицо и руки онемели от холода, в груди царила кошмарная пустота. Киггс и Глиссельда стояли рядом; оба тревожно глядели на меня, но пытались не подавать вида. В тени за ними застыл Ларс, про которого я почти забыла, и стискивал свою волынку так, что побелели костяшки.

— Фина, — сказал он, когда мы встретились взглядами. — Что с Абдо?

Дракона, на котором он сидел, подожгли и обезглавили. Я не видела никакой надежды.

— Я не могу его искать, Ларс, — сказала я. Одна мысль о том, чтобы мысленно потянуться к руке Абдо и не найти ее, привела меня в ужас.

— Не мошешь или не хочешь?

— Не стану!

Ларс сердито нахмурился.

— Нет, станешь! Ты ему долшна! Он фсе са тебя отдал, бес расдумий! Спустился по стене, прыгнул на дракона, сделал все, что ты просила, и еще больше. Найди его.

— А если его там нет?

— Сначит, ты найдешь его на Небесах. Но найдешь.

Кивнув, я по снегу направилась к Ларсу.

Киггс и Глиссельда изумленно расступились, давая мне пройти.

— Подержи меня, хорошо? — попросила я Ларса. Он молча обнял меня свободной от волынки рукой и дал мне опустить голову ему на грудь. Я закрыла глаза и потянулась.

Абдо нашелся сразу. Он был в сознании и почти невредим и сидел на чем-то вроде острова посреди реки. Я напрягла мысленный взгляд, чтобы рассмотреть его внимательней. Абдо помахал мне рукой, улыбаясь сквозь слезы, и только тогда я поняла, что за остров держал его на плаву.

Это был Орма.

«Абдо, этот дракон жив или мертв?» — воскликнула я, но Абдо не ответил. Быть может, он и сам не знал. Я сделала круг. Грудь Ормы поднялась… он что, вдохнул? Вдоль берега толпились люди, крича и размахивая факелами, но они были слишком напуганы, чтобы приблизиться. Вдруг их накрыла тень, и горожане с воплями разбежались. Эскар приземлилась на берегу и выгнула шею, потянувшись в реку, к дяде.

С огромным усилием он поднял голову и коснулся ее носа.

— Абдо жив, — прохрипела я, вернувшись. — Он в реке вместе с дядей Ормой. Наверное, перепрыгнул в воздухе с одного дракона на другого.

Ларс стиснул меня в объятиях и поцеловал в макушку, но потом опомнился и умерил восторг.

— А твой дядя?

— Двигается. Ранен. Эскар там, она позаботится о нем. — По крайней мере, я на это надеялась. Правда ли она порвала с цензорами? Ведь это ее стараниями дядя стал нянчиться с Базиндом. Могла она не знать, кто он такой? Колет Ларса весь промок от моих слез.

Вдруг я почувствовала на плече руку. Принцесса Глиссельда протягивала мне платок.

— Это и есть твои удивительные способности? — тихо спросила она. — Ты умеешь видеть друзей на расстоянии? Ты так меня нашла?

— Она мошет видеть только других полудраконов, — сказал Ларс чуточку слишком ревниво.

— Есть еще полудраконы? — прошептала Глиссельда, широко распахнув голубые глаза.

— Мис, — сказал Ларс. — То есть я сам.

Принцесса медленно кивнула, задумчиво нахмурив брови.

— И тот мальчик-порфириец. Вы же о нем говорите, правильно?

Киггс растерянно ходил по кругу и качал головой.

— В одного я еще мог бы поверить, но три?!

— Четыре, считая даму Окру Кармин, — сказала я устало и подумала, что можно и про всех остальных заодно сказать, хотя у меня было ощущение, что даме Окре это не понравится. — Всего может быть семнадцать, если я смогу понять, где они.

Восемнадцать, если найду Джаннулу — или она найдет меня.

На лице Глиссельды появилось изумление, но Киггс стиснул зубы, словно отказываясь верить.

— Вы слышали, как Базинд назвал Орму моим дядей, — сказала я ему. — Помните, вы думали, что я в него влюблена? Помните, как устали гадать? Вот вам ваше объяснение.

Киггс упрямо тряхнул головой.

— Я просто не могу… У вас красная кровь. Вы смеетесь и плачете так же, как обычный…

Ларс словно стал еще выше и навис надо мной, защищая. Я успокаивающе положила ладонь ему на руку и мысленно сказала: «Пора. Я справлюсь».

Принц и принцесса, не отрываясь, смотрели, как я развязываю многочисленные тесемки и подтягиваю рукава. Я протянула им обнаженную руку; блики солнечного света заиграли на серебряной чешуе.

Дул ледяной ветер. Никто не говорил ни слова.

Киггс с Глиссельдой все не шевелились. Я не смотрела на их лица — не хотелось видеть все синонимы отвращения, которые на них, должно быть, отражались. Снова завязав рукав, я сглотнула огромный ком в горле и прокаркала:

— Надо вернуться в замок и узнать, кто еще выжил.

Принц и принцесса вздрогнули, словно очнувшись от страшного сна, и поспешили в пещеру впереди всех, чтобы я с ними не поравнялась. Ларс обнял меня за плечи. Всю дорогу обратно в замок я опиралась на него, рыдая наполовину об Орме, наполовину о себе.

Вернувшись, мы застали весь дворец в лихорадочных поисках Глиссельды; никто, кроме нас, не знал, куда она подевалась. Она вышла из туннелей усталой, замерзшей, перепуганной девочкой, но за считанные секунды, еще даже не услышав о судьбах матери и бабушки, снова обрела свою царственность и стала успокаивать паникующих придворных и встревоженных высоких гостей.

Принцесса Дион не пережила ночь. Королева держалась, но едва-едва. Глиссельда поспешила наверх, к постели бабушки.

Киггс направился прямо к стражам, чтобы выслушать отчеты и убедиться, что они слаженно перешли к дневным обязанностям. Базинда задержали; решив, что того не помешает хорошенько допросить, принц поспешил к саару.

Ларс и я оказались предоставлены самим себе. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел через многочисленные коридоры и переходы к какой-то двери. На стук нам открыл Мариус, слуга Виридиуса. Его хозяин из глубины покоев крикнул:

— Еще даже солнце не встало, какой собачий сын там ломится?

— Солнце встало, господин, — сказал Мариус устало, закатив глаза, и жестом пригласил нас заходить. — Это всего лишь Ларс и…

На пороге спальни, опираясь на две трости, появился Виридиус. При виде нас выражение его лица смягчилось.

— Простите, дорогие мои. Вы разбудили старика не на той стороне кровати.

Ларс, практически державший меня в вертикальном положении, произнес:

— Ей нушно где-то поспать.

— А что не так с ее собственными покоями? — спросил Виридиус, убирая для меня со своего дивана подушки и халат. — Сядь, Серафина, ты ужасно выглядишь.

— Принцесса и принц уснали о ее истинном происхошдении, — сказал Ларс, положив руку на плечо старика. — Нелься, чтобы ей пришлось в этом расбираться, не отдохнуф ф тишине, фдали от фсех.

Мариус пошел устраивать мне постель в солярии, но я заснула прямо на диване.

Весь день прошел в дреме, я выныривала из сна и проваливалась обратно. Виридиус и Ларс никого не пускали и ничего не спрашивали.

На следующее утро, проснувшись, я обнаружила, что на краешке моего импровизированного ложа сидит Ларс.

— Сдесь была принцесса, — сообщил он. — Она хочет, чтобы мы пришли ф кабинет королефы, когда ты соберешься. Са этот день много фсего происошло.

Я сонно кивнула. Он взял меня под руку, и мы отправились туда вместе.

Принцесса Глиссельда оккупировала массивный письменный стол своей бабушки. Перед ней полукругом стояло восемь стульев — большинство были уже заняты. Киггс сидел за ее левым плечом, просматривая сложенное письмо. Когда мы с Ларсом вошли, он бросил взгляд на дверь, но головы не поднял. Справа от принцессы, словно серая тень, стоял у окна мой отец. Он слабо улыбнулся. Я кивнула ему и вслед за Ларсом села на свободное место, рядом с дамой Окрой Кармин.

Из-за ее пышной груди выглянул Абдо и помахал мне рукой.

Остальные стулья занимали регент Самсама, граф Песавольта из Ниниса, посол Фульда и ардмагар. Регент в своих строгих черных одеждах и с серебряными волосами до плеч был разительно не похож на графа Песавольту, пухлого, розовощекого и лысого, но лица у обоих были одинаково кислые. Ларс рядом со мной горбился, будто пытаясь сделаться меньше, и бросал осторожные взгляды на регента.

Принцесса Глиссельда сложила маленькие ладони на столе перед собой и прочистила горло. Она была одета в белое и носила на голове диадему первой наследницы престола; ее буйные кудри были убраны золотой сеткой. Такая, казалось бы, миниатюрная, она все же словно наполняла комнату светом.

— Моя мать умерла, а бабушка очень больна. По закону я стала первой наследницей. Недееспособность королевы — да явится за ней святой Юстас как можно позже — заставляет меня говорить, принимать решения и действовать от ее имени. — Регент и граф Песавольта, ворча, поерзали на сиденьях. Глиссельда приказала: — Советник Домбей! Прецедент!

Мой отец откашлялся.

— Когда с королевой Фавонией Второй случился удар, принцесса Аннет исполняла обязанности королевы, пока та не оправилась. Горедд не поставит вашу волю под сомнение, ваше высочество.

— Вам всего пятнадцать, — сказал граф Песавольта с улыбкой на круглом лице и сталью в глазах. — При всем моем почтении…

— Королеве Лавонде было только семнадцать, когда она подписала соглашение, — вдруг произнес Комонот. Он сидел, положив руки на колени; каждый палец унизывало по нескольку квигских колец. Они сверкали на фоне его темно-синего одеяния, словно маленькая гора сокровищ.

— Молодость не извиняет ее глупости, — сказал регент, сверкая глазами из-за узкого носа.

Комонот не удостоил эту реплику ответом, он обращался только к Глиссельде.

— Она была уже самой настоящей королевой. Она была матерью. Добралась до перевала Халфхарт сквозь страшную снежную бурю в сопровождении всего лишь двух пастушек из селения Дьюком. Я предполагал, что ни одно рациональное существо не отважится двинуться в путь в такую погоду, так что даже не перекинулся в саарантрас, чтобы приветствовать ее. Разведчики привели ее к нам в пещеру. Мы все уставились на эту крошечную, полузамерзшую девочку, вокруг которой взвивалась метель, не зная, что думать, пока она не откинула меховой капюшон и не опустила шерстяной платок с лица. Она посмотрела мне в глаза, и я понял.

После долгой паузы Глиссельда наконец спросила:

— Что вы поняли, ардмагар?

— Что встретил равную себе, — ответил Комонот серьезно, захваченный воспоминанием.

Глиссельда кивнула ему, слегка улыбнувшись. Потом протянула руку Киггсу, и тот передал ей сложенный лист пергамента.

— Сегодня утром мы получили письмо. Посол Фульда, прошу вас, не могли бы вы прочесть его вслух?

Посол выудил из жилета очки и зачитал:

— Подписано десятью генералами, — закончил посол Фульда, снова сворачивая лист.

Ардмагар открыл рот, но Глиссельда жестом заставила его замолчать.

— Будучи моей гувернанткой, дракон Имланн внушал мне, что Горедд силен, а драконы слабы и деморализованы. Я верила в это, пока не увидела своими глазами, как они сражаются. Орма уничтожил мост Волфстут и сбил колокольню собора святой Гобнэ. Там, где упал Имланн, сгорел целый квартал. Насколько страшнее были бы разрушения, если бы они сражались с нами, а не друг с другом? От дракомахии остались одни воспоминания. Боюсь, мятежники правы: в одиночку мы против драконов не выстоим. Как бы я ни восхищалась вами, ардмагар, вам придется убедить меня не отдавать вас им.

Она повернулась к Фульде.

— Господин посол, поднимутся драконы на защиту своего ардмагара?

Фульда поджал губы, размышляя.

— Пока Комонот жив, передача власти неправомерна. Кто-то, возможно, пойдет против мятежников по одной только этой причине, но подозреваю, что старшее поколение в значительной степени будет симпатизировать их целям.

— Я бы с этим поспорил, — вмешался ардмагар.

— Молодежь, в свою очередь, — продолжал Фульда, — скорее всего, продолжит поддерживать мир. Ситуация может превратиться в войну между поколениями.

— Инфанта! — воскликнул регент Самсама, тряся костлявым пальцем, словно укоряя ее. — Уж не собираетесь ли вы предоставить этому созданию политическое убежище? Мы уже натерпелись унижения от того, что ваша благородная бабушка — да пройдет святой Юстас мимо ее постели — вела с ним переговоры. Не оказывайте ему милостей — его собственный народ желает его смерти.

— Вы ввяжете страну — и вместе с ней все невинные Южные земли — в гражданскую войну Танамута, — подчеркнуто медленно произнес граф Песавольта, барабаня пальцами по необъятному животу.

— Если позволите, — вставил мой отец, — в соглашении есть пункт, запрещающий Горедду вмешиваться во внутренние дела драконьего племени. Мы не имеем права соваться в их гражданскую войну.

— Вы связали нам руки, ардмагар. — Глиссельда сардонически скривила аккуратные розовые губы. — Нам пришлось бы нарушить ваше собственное соглашение, чтобы спасти вас.

— Возможно, нарушить соглашение придется, чтобы спасти само соглашение, — сказал ардмагар.

Глиссельда обратилась к представителям Ниниса и Самсама.

— Вы высказались за передачу Комонота. Если я решу, что не могу этого сделать, если дело дойдет до войны между Гореддом и драконами, могу я рассчитывать на вас? Если не на вашу помощь, то хотя бы на то, что вы не пойдете против нас, увидев, что мы ослабли?

Регент Самсама сделался бледен и хмур, граф Песавольта замычал и захмыкал. Наконец оба пробормотали если и не «да», то что-то близкое к этому.

— По соглашению Горедда с Нинисом и Самсамом рыцари были изгнаны из всех Южных земель, — продолжала Глиссельда, не отводя от них стального взгляда холодных голубых глаз. — Я не стану рисковать, развязывая войну, если мы не сможем возродить дракомахию. Это означает пересмотр договора.

— Ваше высочество, — сказал мой отец, — по слухам, многие самсамские и нинисские рыцари укрылись в Форте Заморском, на острове Паола. Их драконоборцы могут оказаться более дееспособны, чем наши. Пересмотр договора позволит рыцарям всех трех стран сотрудничать.

Принцесса задумчиво кивнула.

— Я хотела бы, чтобы вы помогли составить этот документ.

— Почту за честь, — поклонился отец.

Регент Самсама выпрямился и вытянул тощую шею, словно стервятник.

— Если это означает, что мы сможем вернуть из ссылки наших доблестных рыцарей, возможно, Самсам пожелает обсудить возможность подписания пакта о ненападении.

— Нинис никогда не объединится с драконами против Горедда, — поспешно объявил граф Песавольта. — Мы будем с вами, само собой!

Глиссельда насмешливо кивнула. За ее спиной Киггс с подозрением прищурился. Правители Ниниса и Самсама заерзали бы на стульях, если бы понимали, какое пристальное внимание будет на них направлено.

— Теперь, наконец, о вас, — сказал принцесса, изящным жестом указав на собравшихся полудраконов. — У нас здесь бесстрашный мальчик-драконоборец, который вцепился саару в горло, механик, который умеет проектировать сложные военные машины…

— И музыкальные инструменты, — пробормотал Ларс.

— …женщина, способная нутром предсказывать ближайшее будущее, и девушка, которая, возможно, сумеет найти нам еще больше таких же необычайных талантов. — Глиссельда тепло мне улыбнулась. — По крайней мере, ты сказала, что есть и другие. Они все такие же талантливые?

Я едва не сказала, что я не знаю, но мне вдруг пришло в голову, что это не так. Если вдуматься, я с самого начала знала, чего ожидать от этих трех: Абдо всегда карабкался и кувыркался, Ларс строил беседки и мосты, дама Окра вырывала сорняки раньше, чем они прорастали. Каждый из моих гротесков занимался своим собственным делом. Пеликан смотрел на звезды. Пудинг был полновесным чудовищем. Джаннула — если я когда-нибудь осмелюсь ее искать — с легкостью могла залезать ко мне в голову и, быть может, не только ко мне.

— Думаю, все вместе мы будем способны на очень многое, — сказала я. — И мне кажется, что я смогу найти остальных, если буду искать. Я и сама хотела этим заняться.

— Займись, — кивнула Глиссельда. — Если тебе что-то нужно — лошади, воины, деньги — скажи Люциану, и он все сделает. — Она кивнула кузену, и тот кивнул в ответ, но в мою сторону не посмотрел.

Тут регент не утерпел.

— Прошу прощения, ваше высочество, но кто все эти люди? С послом графа Песавольты я знаком, а остальные? Неотесанный горец, дитя из Порфирии, и эта… эта женщина…

— Моя дочь Серафина, — сказал папа с суровым видом.

— О, конечно, теперь все ясно! — воскликнул регент. — Принцесса, что происходит?

Принцесса Глиссельда открыла рот, но не произнесла ни слова.

Это секундное колебание открыло мне глаза. Ей было стыдно — за меня, за всех нас. Мы были предметом сотен сальных шуток. Как можно говорить с правителем другой страны о таких гадостях?

Я встала, готовая избавить ее от унижения. Мой отец подумал о том же и первым нашел слова:

— Моя жена была из сааров. Моя возлюбленная дочь — наполовину дракон.

— Папа! — воскликнула я. В сердце смешались ужас, благодарность, печаль и гордость.

— Инфанта, — выпалил регент, вскакивая на ноги. — Клянусь святым Виттом, какая противоестественная мерзость. Это же бездушные твари!

Граф Песавольта фыркнул.

— Не могу поверить, что вы беспокоились о нашей верности, но этим существам доверились сразу же. Откуда вы знаете, за кого они будут сражаться — за драконов или за людей? Мой посол уже, похоже, готова предпочесть Горедд Нинису. Наверняка это не последнее ее предательство.

— Я выбираю то, что правильно, — прорычала дама Окра, — и жду от вас того же, сэр.

Комонот повернулся к правителям Ниниса и Самсама с горящими глазами, но в голосе его звучала спокойная уверенность:

— Разве вы не видите, что это больше не противостояние драконов и людей? Мы теперь делимся на тех, кто считает, что мир нужно сохранить, и тех, кто хочет вести войну, пока одна из сторон не будет полностью уничтожена. Многие драконы понимают преимущества мирного соглашения. Они присоединятся к нам. Молодежь воспитана на мирных идеалах, она не подчинится древним генералам, которые только и хотят, что вернуть свои сокровища и охотничьи угодья.

Он повернулся к Глиссельде и махнул рукой в сторону неба.

— От вас мы, драконы, узнали, что сила — в единстве. Нет нужды бороться со всем светом в одиночку. Давайте постоим за мир вместе.

Принцесса Глиссельда встала, обошла огромный дубовый стол и обняла Комонота, рассеивая последние сомнения. Она не передаст его генералам. Мы будем воевать за мир.

Заседание окончилось. Регент и граф Песавольта моментально исчезли из кабинета. Глиссельда с Киггсом тут же склонились друг к другу, планируя, как лучше всего начать совет в полдень. Принцесса смущенно улыбнулась кузену.

— Ты был прав: Нинис и Самсам плохо восприняли новости. Я надеялась, что смогу все сделать как надо, но следовало все-таки поговорить с ними отдельно. Злорадствуй, если хочешь.

— Вовсе нет, — сказал Киггс мягко. — Инстинкт тебя не подвел. В конце концов они бы все равно узнали о полудраконах и обвинили нас в двуличности. Они остынут.

Я пялилась на затылок принца так, будто это могло помочь мне понять, свыкся он сам с этой мыслью или нет. Судя по его нежеланию смотреть на меня, ответ был отрицательным. Я оторвала взгляд и оставила их обсуждать стратегии.

Отец ждал меня в коридоре, скрестив руки на груди и беспокойно переводя взгляд. Увидев меня, он протянул руку. Я взяла ее в свою, и мы постояли в тишине.

— Прости, — сказал он наконец. — Я жил в этой тюрьме так долго, что… Вдруг почувствовал, что больше не могу этого выносить.

Я сжала его ладонь и отпустила.

— Ты просто сделал то, что я сама собиралась сделать. Что теперь? Что бывает в гильдии адвокатов с адвокатами, которые нарушают закон? — У него была жена и еще четверо детей. Я не решилась открыто спросить, лишатся ли они кормильца.

Он безрадостно улыбнулся.

— Я шестнадцать лет строил свою защиту.

— Простите, — раздалось слева от меня, и мы, обернувшись, увидели Комонота. Он кашлянул и потер подбородок унизанной драгоценностями ладонью. — Так это ты… тот… тот человек, с которым сбежала безымянная… то есть Линн, дочь Имланна?

Папа сухо поклонился.

Комонот подошел ближе, осторожно, будто кошка.

— Она бросила дом, свой народ, свои исследования, все. Ради тебя. — Своими толстыми пальцами он ощупал папино лицо: левую щеку, правую, нос, подбородок. Мой отец терпел все это с каменным видом.

— Что ты такое? — произнес ардмагар неожиданно резко. — Не маньяк-извращенец. На севере тебя знают как бесстрастного истолкователя соглашения, тебе это известно? Ты защищал драконов в суде, когда никто другой за это не брался. Не думай, что мы не заметили. И все же именно ты увел одну из наших дочерей.

— Я не знал, — хрипло выдавил отец.

— Да, но она-то знала. — Комонот озадаченно положил ладонь на отцову лысеющую макушку. — Что же она в тебе видела? И почему этого не вижу я?

Папа высвободился, поклонился и пошел прочь. На одно мимолетное мгновение в его печально опущенных плечах мне открылось то, чего не сумел заметить Комонот: ядро порядочности; тяжесть, которую он так долго носил в себе; бесконечные попытки поступать правильно среди последствий необратимого зла; скорбящего мужа и испуганного отца; того, кто написал все эти песни о любви. Впервые я по-настоящему поняла.

Комонота, казалось, не удивило поспешное бегство отца. Он взял меня под руку и громко прошептал мне на ухо, как маленький ребенок:

— Твой дядя сейчас в лазарете семинарии.

У меня отвисла челюсть.

— Он что, перекинулся?

Ардмагар пожал плечами.

— Не желал подпускать к себе врачей-сааров. Кажется, он считает, что они тут же стали бы копаться у него в мозгу. В любом случае, завтра его здесь уже не будет.

Я отстранилась.

— Базинд увезет его на иссечение?

Комонот облизал пухлые губы, как будто, чтобы понять мою горечь, ему нужно было попробовать ее на вкус.

— Вовсе нет. Я помиловал Орму… хотя, конечно, цензоры не станут подчиняться приказам изгнанного ардмагара. В полночь Эскар его увезет, и даже мне неизвестно куда. Возможно, вы еще очень долго не увидитесь.

— Не говорите мне, что вы теперь оправдываете эмоциональные извращения!

В его остром взгляде блеснул ум, которого я раньше не замечала.

— Не оправдываю, но, возможно, теперь лучше понимаю скрытые нюансы. Я думал, что знаю, чему нам, драконам, следует учиться, а чему нет, но теперь мне очевидно, что моя позиция устарела. В своих суждениях я окаменел так же, как те старые генералы, что украли мою страну.

Ардмагар потянулся к моей руке, поднял ее и положил себе на шею. Я попыталась освободиться, но он крепко сжал ее и сказал:

— Поскольку я сомневаюсь, что ты согласишься укусить меня за загривок, пусть это означает, что я признаю тебя моей наставницей. Я буду слушать и, если сумею, учиться.

— Я постараюсь быть достойной вашего уважения, — всплыли из глубин коробки с воспоминаниями слова моей матери. Мне показалось, что нужно добавить еще кое-что от себя: — И я постараюсь ценить ваши усилия, даже если у вас не выйдет.

— Хорошо сказано, — кивнул он, отпуская меня. — Теперь иди. Скажи своему дяде, что любишь его. Ты ведь любишь его, правильно?

— Да, — сказала я вдруг охрипшим голосом.

— Иди. И еще, Серафина! — крикнул он мне вслед: — Я сожалею о том, что случилось с твоей матерью. Мне так кажется. — Он указал себе на живот. — Здесь, да? Это здесь чувствуют?

Я присела в реверансе и поспешила прочь.

Добравшись до дворца, я обнаружила, что у ворот собралось множество карет. Члены магистрата, капитул, главы гильдий, королевская стража — в замок ринулись все мало-мальски важные в городе люди. Внутри толпа понесла меня в главный зал, причем народу было столько, что все не поместились. Половине пришлось вернуться в каменный двор.

Видимо, совет получился коротким. И вот-вот должны были объявить официальные результаты.

Балкон на стене был открыт и в зал, и во двор так, чтобы громкий голос услышали с обеих сторон. Помахав ревущей толпе, на балкон вышла Глиссельда. Она действовала от имени бабушки, но все, кто видел ее в тот день, облаченную в белый траур по матери, с золотыми волосами, сияющими, как самая роскошная корона, знали, что их взглядам предстала следующая королева. От восторга все смолкли.

В руке у нее было сложенное письмо. Она протянула его глашатаю, на редкость горластому парню, и его голос оглушительно разнесся над притихшей толпой.

С тяжестью в сердцах мы разразились аплодисментами, понимая, что генералы только такого предлога и ждут. Грядет новая война, желаем мы того или нет. В толпе виднелись ухмылки, так что, наверное, кое-кто все же желал.

Расходился народ безумно медленно — всем хотелось завладеть вниманием принцессы или ардмагара, присягнуть на верность или высказать возражения. Дворцовая стража управлялась как могла, но Киггса нигде не было видно. Как-то не похоже на него — не быть в самой гуще событий.

Принцесса Глиссельда тоже ухитрилась исчезнуть. Возможно, Киггс был вместе с ней. За пределами королевского крыла было только два места, где мог бы их искать человек моего ранга. Но стоило мне ступить на главную лестницу, как меня остановил раздавшийся позади голос:

— Скажите мне, что это не так, Серафина. Скажите мне, что они о вас солгали.

Я оглянулась. Через атриум ко мне шел граф Апсиг, и его шаги эхом отдавались от мраморного пола. Я не спросила, что он имел в виду. Правители Ниниса и Самсама разнесли новость во все концы дворца. Я крепко сжала перила, успокаивая себя.

— Это не ложь. Я наполовину дракон… как Ларс.

Он не скривился и не ринулся на меня с кулаками, чего я отчасти боялась. На лице Йозефа проступило отчаяние, он бессильно опустился на широкую каменную ступеньку и уронил голову на руки. На секунду я задумалась, не сесть ли с ним рядом — он выглядел таким несчастным! — но уж очень граф был непредсказуем.

— Что же теперь делать? — сказал он наконец, всплеснув руками и подняв покрасневшие глаза. — Они выиграли. Нет больше ничего чисто человеческого, нет исключительно нашей стороны конфликта. Они везде пролезают, везде захватывают контроль! Я присоединился к Сынам святого Огдо, потому что они казались единственными, кто был готов действовать, кто был готов посмотреть соглашению в глаза и назвать его тем, что оно есть на самом деле: нашей погибелью.

Он вцепился рукой в волосы, словно хотел выдернуть их с корнем.

— Но кто познакомил меня с Сынами и убеждал присоединиться? Дракон, леди Коронги.

— Не все из них желают нам зла, — сказала я тихо.

— Да? А как же та, что обманула вашего отца, или тот, из-за которого моя мать родила ублюдка?

Я ахнула, и он бросил на меня сердитый взгляд.

— Она воспитывала Ларса как равного мне. А потом его плоть проросла чешуей. Ему было всего семь, и он нам всем показал, без единой дурной мысли закатал рукав… — Голос Йозефа сорвался. Он закашлялся. — Мой отец ударил ее ножом в шею. Это было его право, его поруганная честь. Он мог убить и Ларса тоже.

Апсиг уставился в пустоту, словно не желая договаривать.

— Вы не позволили ему, — предположила я. — Убедили этого не делать.

Он посмотрел на меня так, будто я говорила на мутии.

— Убедил? Нет, я убил старика. Столкнул с круглой башни. — Он невесело улыбнулся, видя мое потрясенное лицо. — Мы живем в горах, в самой отдаленной местности. Такого рода вещи постоянно случаются. Я взял фамилию прабабушки, чтобы избежать неудобных вопросов при дворе в Блайстейне. Родословные горцев запутанны; никто в прибрежной части Самсама за ними не следит.

Вот, значит, как. Он был не драконом, а отцеубийцей, который сменил имя.

— А что с Ларсом?

— Я сказал, что убью его, если снова увижу, а потом выгнал в горы. Понятия не имел, что с ним стало, пока он не появился здесь, словно мстительный дух, посланный меня мучить.

Он посмотрел на меня исподлобья, с внезапной злобой от того, что я узнала слишком много, — пусть даже он сам мне все это рассказал. Я кашлянула.

— Что же вы будете делать теперь?

Граф встал, одернул подол своего черного дублета и насмешливо поклонился.

— Вернусь в Самсам. Заставлю регента понять, что верно.

От его тона у меня побежали мурашки.

— И что же верно?

— Только одно. Ставить людей выше животных.

С этими словами он опять удалился через атриум, и весь воздух, казалось, пропал вместе с ним.

Мою сердечную благодарность заслужили: мои сестры (в том числе Джош), родители, приемные родители, родные моего мужа, доктор Джордж Пепе; Мак и команда «Children's Book World», мои отважные беты, «Sparkly Capes» и «Oolicans», Эпикур, Джордж Элиот, Лоис Макмастер Буджолд, а также Арвен, Элс и Лиз.

И, конечно, Дэн Лазар, мой агент, который обладает редкостной способностью видеть то, чего еще нет. Спасибо Джиму Томасу, моему редактору, который понимает, что чтобы заставить меня работать, нужно смеяться над моими шутками.

А еще — Скотт и Байрон, которые смешили меня, когда я была не в духе, и дали стимул продолжать работать. И спасибо Уне — если бы не ее крошечный собачий мочевой пузырь, я бы не ходила на прогулку каждый день по несколько раз.

Серафина Домбей — наша очаровательная героиня, которую часто называют Фина.

Клод Домбей — ее отец, адвокат с секретом.

Амалин Дуканахан — фальшивая мать Фины.

Линн — настоящая мать Фины, увы.

Орма — таинственный наставник Фины.

Зейд — бывшая учительница Фины, дракон.

Анна-Мари — не особенно злая мачеха.

Тесси, Жанна, Пол и Недвард — умеренно злые сводные сестры и братья.

Королева Лавонда — правительница, которая даст фору драконам.

Принц Руфус — единственный сын королевы, необъяснимо убитый.

Принцесса Дион — угрюмая дочь королевы, первая наследница престола.

Принцесса Глиссельда — жизнерадостная дочь принцессы Дион, вторая наследница престола.

Принцесса Лорел — вторая дочь королевы, сбежавшая и погибшая.

Принц Люциан Киггс — внебрачный сын принцессы Лорел, позор семьи, жених принцессы Глиссельды, капитан королевской стражи, обладатель еще множества подобных титулов.

Виридиус — вспыльчивый придворный композитор.

Гантард — профессиональный музыкант.

Тощий сакбутист — ровно то, что вы себе представили.

Леди Милифрин — фрейлина принцессы Глиссельды по прозвищу Милли.

Леди Коронги — гувернантка принцессы Глиссельды, древний тиран.

Дама Окра Кармин — посол Ниниса, личность тоже древняя, но куда более приятная.

Йозеф, граф Апсиг — молодой самсамский дворянин.

Регент Самсама — регент Самсама.

Граф Песавольта — правитель Ниниса.

Ардмагар Комонот — предводитель драконьего племени.

Посол Фульда — дракон с самыми лучшими манерами.

Заместитель посла Эскар — лаконичная правая рука Фульды.

Базинд — пучеглазый новоперекинувшийся.

Сэр Карал Халфхолдер — соблюдает закон, пусть даже адские твари его нарушают.

Сэр Катберт Петтибоун — его несколько более позитивный товарищ.

Сэр Джеймс Пескод — было дело, мог отличить, где генерал Жагг, а где генерал Жогг.

Оруженосец Маурицио Фоуфо — один из последних знатоков дракомахии.

Оруженосец Пендер — второй и последний из них же.

Сыны святого Огдо — недовольны соглашением.

Ларс — гений механики, создатель часов.

Томас Бродвик — торговец тканями.

Силас Бродвик — причина, по которой их лавка называется «Братья Бродвик».

Абдо — танцовщик в труппе пигеджирии.

Труппа пигеджирии — а вот и все остальные.

Летучий мыш — тот, что вечно висит на деревьях.

Пеликан — тот, что оправдывает термин «гротески».

Мизерере — та, что в перьях.

Тритон — тот, что в луже.

Гром — тот, что шумит.

Джаннула — чересчур любопытная.

Госпожа Котелок — чересчур придирчивая.

Пудинг — тот, что в болоте.

Наг и Нагайна — шустрые близнецы.

Гаргульелла и Зяблик — упомянуты вскользь.

Еще пятеро — обретут имена в следующей книге.

Королева Белондвег — первая королева объединенного Горедда, персонаж национального эпоса.

Пау-Хеноа — ее спутник-трикстер, также известный как Безумный Кролик и Хен-Ви.

Святая Капити — аллегория жизни разума, покровительница Фины.

Святая Йиртрудис — ужасная еретичка, вторая покровительница Фины, увы.

Святая Клэр — заступница прозорливых, покровительница принца Люциана Киггса.

Всесвятые — все святые на Небесах, когда к ним взывают разом. Не божество, а просто собирательный термин.

Апсида — часть собора за клиросом (хорами) и алтарем (в соборах Горедда — Золотым домом); часто от апсиды отходит венец небольших капелл.

Ард — «порядок», «правильность» на мутии, также может обозначать батальон драконов.

Ардмагар — титул правителя драконов, переводится примерно как «главнокомандующий».

Тур — крупное дикое животное, в нашем мире вымер, но существовал в Европе вплоть до эпохи Возрождения.

Бину — тип волынки, в нашем мире используется в традиционной бретонской музыке.

Горедд — родина Серафины (прилагательное — гореддский).

Даанит — гомосексуал; термин происходит от святого Даана, который именно за это принял мученическую смерть вместе со своим возлюбленным, святым Машей.

Дракомахия — боевое искусство, разработанное специально для борьбы с драконами; согласно легенде, его основателем был святой Огдо.

Зизиба — очень-преочень далекая страна, лежащая далеко на севере; там обитает множество странных зверей, таких как крокодилы и жирафы (прилагательное — зибуанский).

Золотая неделя — несколько праздничных дней святых в самый разгар зимы со Спекулюсом в начале и кануном Дня соглашения в конце. По традиции, в это время смотрят Золотые представления, водят хороводы вокруг Золотого дома, вешают праздничные фонари, устраивают званые ужины, дарят подарки друзьям, помогают неимущим и делают грандиозные заявления на предстоящий год.

Золотой дом — модель Неба, стоит в центре гореддских соборов и всех относительно крупных церквей.

Золотые представления — пьесы, изображающие жизнь святых, которые организуют гильдии Лавондавилля во время Золотой недели.

Итиасаари — «полудракон» по-порфирийски.

Канун Дня соглашения — праздник в честь подписания соглашения Комонота; совпадает с кануном Нового года.

Квигутль — подвид дракона, который не умеет трансформироваться. Они не летают, у них четыре руки и отвратительный запах изо рта. Часто употребляется сокращенная форма «квиг».

Квигхол — район Лавондавилля, драконье гетто.

Кер — совет драконьих генералов, правящий орган, подчиняющийся ардмагару.

Клирос — огороженное место за алтарем собора (или, в соборах Горедда, за Золотым домом), где хор и духовенство сидят друг напротив друга на скамейках.

Коллегия святого Берта — прежде была церковью святого Иобертуса; теперь это школа в Квигхоле, где ученые-саарантраи преподают математику, естественные науки и медицину тем, кто осмелится прийти.

Консерватория святой Иды — музыкальное учебное заведение в Лавондавилле; святая Ида — покровительница музыкантов и артистов.

Лавондавилль — родной город Серафины и самый крупный город в Горедде, назван в честь королевы Лавонды.

Монастырский сад — мирный сад, окруженный колоннадой, где монахи могут прогуливаться и заниматься медитацией.

Мутия — название языка драконов, переданное звуками, которые способен издать человеческий голос.

Небеса — гореддцы не верят в единое божество, но верят в загробную жизнь, обитель Всесвятых.

Неф — основная часть собора, где все собираются во время службы.

Нинис — страна к юго-востоку от Горедда (прилагательное — нинисский).

Новоперекинувшийся — дракон, еще не привыкший к человеческому обличию и жизни среди людей.

Пигеджирия — «виляние задницей» по-порфирийски; акробатическая вариация на танец живота.

Пирия — липкое и очень горючее вещество, используемое в дракомахии для того, чтобы поджигать драконов; также ее называют «огнем святого Огдо».

Порфирия — маленькая страна, почти город-государство на северо-западе Южных земель; первоначально — колония темнокожих людей с еще более дальнего севера.

Псалтырь — книга религиозных песнопений, как правило, с иллюстрациями; в гореддских псалтырях есть псалом для каждого из основных святых.

Рынок святого Виллибальда — крытый рынок в Лавондавилле; святой Виллибальд — покровитель базаров и новостей.

Саар — «дракон» по-порфирийски; часто используется гореддцами как сокращенное от «саарантрас».

Саарантрас — «дракон в человеческом облике» по-порфирийски (множественное число — саарантраи).

Сакбут — средневековый предок тромбона.

Самсам — страна к югу от Горедда (прилагательное — самсамский).

Собор святой Гобнэ — кафедральный собор в Лавондавилле; святая Гобнэ — покровительница прилежных и настойчивых. Ее символом является пчела, отсюда и улей.

Консерватория святой Иды — музыкальное учебное заведение в Лавондавилле; святая Ида — покровительница музыкантов и артистов.

Святая Йиртрудис — еретичка; откуда взялся среди святых еретик — это вопрос.

Святая Капити — покровительница ученых, несет свою голову на блюде.

Святая Клэр — покровительница проницательных.

Святой Маша и святой Даан — возлюбленные, которых часто призывают в гневе, возможно, потому что это безопасно — трудно себе представить, чтобы воплощения идеала романтической любви вдруг явились кого-нибудь карать.

Святой Огдо — основатель дракомахии; покровитель рыцарей и всего Горедда.

Святой Витт — поборник веры; вот этот с радостью покарает кого угодно, особенно неверующих.

Соглашение Комонота — договор, который установил мир между Гореддом и драконами.

Спекулюс — гореддский праздник зимнего солнцестояния, самая длинная ночь в году, которая, предположительно, должна проходить в размышлениях.

Танамут — государство драконов.

Трансепт — крылья собора, построенные перпендикулярно нефу.

Уд — похожий на лютню инструмент, распространенный в нашем мире на Ближнем Востоке; на нем часто играют плектром или медиатором.

Шалмей — средневековый музыкальный инструмент, похожий на гобой.

Шоссы — средневековые длинные мужские чулки.

Южные земли — три страны на южном краю света: Горедд, Нинис и Самсам.

От франц. petit— «маленький».