Я прихожу в себя после симуляции и чувствую, что кричу. Моя губа болит, я прикасаюсь к ней кончиками пальцев, смотрю на руку и вижу кровь. Я, наверное, прикусил ее во время симуляции.

Женщину, что проверяет мой тест, зовут Тори, как она сама сказала, она из фракции Бесстрашных. Тори смотрит на меня непонятным взглядом и завязывает волосы в пучок. Ее руки покрыты тату: огонь, лучи света и соколиные крылья изображены на них.

— Когда ты проходил симуляцию, ты знал, что все это не настоящее? — спрашивает она, выключая аппарат. Ее голос звучит спокойно, выглядит она так же, но года практики говорят мне, что она притворяется, я всегда это замечаю.

Вдруг я замечаю, как бьется мое сердце, отец предупреждал меня об этом, он говорил мне, что меня спросят, знал ли я, что все, что мне довелось увидеть — не настоящее, так же он сказал, что следует ответить.

— Нет, — говорю, — если бы я знал, вы думаете, я прокусил бы себе губу?

Тори рассматривает меня пару секунд, затем прикусывает кольцо на своей губе, перед тем как ответить:

— Поздравляю, твой результат — «Отречение».

Я киваю, но само слово Отречение дает мне ощущение того, что на шею мне накинули петлю.

— Ты не рад? — спрашивает она.

— Люди из моей фракции порадуются.

— Я не спрашивала о них, я спросила тебя. — Уголки глаз и рта Тори опущены, как будто она чем-то расстроена. — Здесь безопасно. Здесь ты можешь говорить что хочешь.

Я знал, что выберу в тесте еще перед тем, как пришел в школу утром. Я выбрал еду вместо оружия. Я кинулся на собаку, чтоб спасти маленькую девочку. Я знал, что после этого тест завершится и результатом будет «Отречение», но я и не подозревал о том, что я бы выбрал совершенно другое, если бы отец не обучил меня заранее, не проконтролировал каждый мой шаг в тесте, даже находясь далеко. Так чего же я ждал? Какую фракцию я хочу?

Любую, мне все равно, лишь бы не Отречение.

— Я рад, — говорю сдержанно. Мне плевать на то, что она говорит, что здесь безопасно. В мире нет безопасных мест, безопасной правды или безопасных секретов.

Я до сих пор чувствую зубы собаки в руке, и как они разрывают плоть. Киваю Тори и направляюсь к двери, но как раз перед выходом, она берет меня за локоть.

— Ты из тех, кому придется жить с их выбором, — говорит она, — остальные просто забудут, будут жить дальше, в независимости от того, что ты выберешь, но только не ты.

Я открываю дверь и ухожу.

Я возвращаюсь в кафетерий и сажусь за стол Отречения, к людям, что едва знают меня, ведь отец не разрешает мне приходить на большинство праздников нашей фракции. Он говорит, что я приношу разлад, что я могу сделать что-то, что повредит его репутации. Мне плевать. Я счастливее в своей комнате, в полной тишине, чем в компании почтительных и мирных членов Отречения.

Из-за моего постоянного отсутствия остальные члены фракции меня избегают, уверенные в том, что со мной что-то неладно, что я болен, аморален или просто странный. Даже те, кто кивают, здороваясь, избегают смотреть мне в глаза.

Я сижу, сложив руки на коленях, наблюдаю за другими столиками, в то время, как остальные ученики проходят свой тест. На столе Эрудитов лежат книги, но они не учатся, они просто притворяются, болтают, уставляясь в книгу каждый раз, когда кто-то смотрит на них. Члены Искренности громко разговаривают, впрочем, как всегда. За столиком Дружелюбия смеются, улыбаются, достают еду и передают ее по кругу. Члены Бесстрашия, буйные и шумные, развалились на столах и стульях, опираются друг на друга, дергая друг друга и дразня.

Я хотел другую фракцию. Любую, только бы не свою, где все уже давно решили, что я не стою их внимания.

Наконец, женщина из Эрудитов входит в кафетерий и поднимает руку вверх, призывая к тишине. Отречение и Эрудиты замолкают сразу же, но чтоб ее заметили Бесстрашные, Дружелюбные и Искренние ей приходится крикнуть.

— Тишина! Тесты завершены, — говорит она, — помните — вам запрещено обсуждать ваши результаты с кем-либо, даже с друзьями или родственниками. Церемония, на какой вы сможете сделать свой выбор, будет проведена завтра в Хубе. Потрудитесь прибыть хотя бы за десять минут до начала. Вы можете быть свободны.

Все спешат к выходу, но только не наш столик, мы ждем, пока все покинут кафетерий, и только потом мы можем позволить себе подняться. Я знаю какой дорогой пойдут члены Отречения, они пройдут через холл, затем через парадный вход сразу на остановку. Они могут просидеть там больше часа, если потребуется, давая возможность зайти в автобус остальным. Я не могу вынести больше ни минуты этого молчания.

Вместо того, чтоб идти за ними, я выхожу через черный вход на аллею, ведущую в школу. Я уже ходил так раньше, но обычно я пробираюсь медленно, не желая быть замеченным. Сегодня же все, чего я хочу — это бежать.

Я бегу до конца аллеи на пустынную улицу, перепрыгивая яму с водой. Моя свободная куртка Отречения развевается на ветру, я даю ей сползти по плечам на руки, и она развевается как флаг, а затем я отпускаю ее. Набегу я закатываю рукава рубашки по локоть и перехожу на бег трусцой, чувствуя, что не могу поддерживать былой темп. Впечатление, что весь город проносится мимо меня как в тумане, дома едва различимы. Звук моих шагов кажется чужим.

В конце концов, мне приходится остановиться, так как все мои мускулы болят. Я в части города Афракционеров, что находится между секторами штаб квартир Отречения, Эрудитов и Искренних, а также общим сектором. На каждом собрании фракции наши лидеры обычно объясняются посредством моего отца, призывая не бояться афракционеров, относиться к ним как к людям, а не как к разбитым и потерянным созданиям. Но мне никогда и не приходило в голову их бояться.

Я перехожу на тротуар, чтоб иметь возможность заглядывать в окна домов. Почти во всех я вижу старую мебель, пустые комнаты или разбросанный везде мусор. Большинство жителей города переехали, им пришлось, так как количество нашего населения сегодня куда меньше чем места, где можно было бы жить. Переезжая, они не спешили, так как все дома полностью пусты, не осталось ничего интересного.

Проходя мимо одного из домов на углу, я замечаю что-то внутри. Комната за окном так же пуста, как и все остальные, мимо которых я проходил, но за входом я замечаю тлеющие красные угольки, горящий уголь. Я хмурюсь и останавливаюсь перед окном, проверяя откроется ли оно. Сначала оно не открывается, затем я шатаю его вперед-назад, и оно открывается. Я забираюсь внутрь, обдирая себе кожу на локтях.

В доме пахнет едой, дымом и потом. Я медленно подхожу к тлеющим уголькам, прислушиваясь, не услышу ли голосов, что укажут мне на присутствие здесь афракционеров, но в доме тихо.

В соседней комнате окна покрыты краской и грязью, но дневной свет все же проходит сквозь них, так что я замечаю подобие кровати, расстеленное на полу по всей комнате, и старые банки с остатками засохшей еды в них. Посреди комнаты стоит углевой гриль. Большинство угольков белые, они уже перегорели, но один все еще тлеет, подсказывая мне, что кто бы здесь ни был, он был здесь недавно.

Мне рассказывали, что афракционеры живут поодиночке, не кучкуясь. Сейчас, когда я нашел это место, мне интересно как я мог в это верить. Что может их остановить от этого? Это ведь наша природа.

— Что ты здесь делаешь? — слышу голос, проходящий сквозь меня словно ток. Я поворачиваюсь и вижу подтянутого человека с болезненным цветом лица в соседней комнате, вытирающего руки о порванное полотенце.

— Я просто, — смотрю на гриль, — увидел огонь, и все.

— Оу, — затем мужчина запихивает уголок полотенца себе в задний карман. На нем черные штаны, как у Искренних, залатанные синей тканью, которую всегда используют Эрудиты, и серая рубашка как у Отречения, в точности как на мне. Он худой как тростинка, но выглядит сильным. Настолько сильным, что смог бы причинить мне вред, но я не думаю, что он не станет.

— Спасибо, — говорит он, — тем не менее, ничего здесь не горит.

— Я заметил, — отвечаю, — что это за место?

— Это мой дом, — говорит он, натянуто улыбаясь. У него не хватает зуба, — я не рассчитывал на гостей сегодня, так что не утруждал себя уборкой.

Я перевожу свой взгляд с него на разбросанные банки.

— Ты, наверное, много крутишься во сне, вот зачем тебе нужно столько покрывал.

— Никогда не встречал Стифа, который сует свой нос в чужие дела, — отвечает он, подходя ближе и хмурясь, — твое лицо кажется мне знакомым.

Я знаю, что не мог встречать его до этого там, где живу, там, где все дома одинаковы в самом скучном районе города, там, где люди одеты в одинаковые серые одежды и носят одинаково короткие волосы. А затем я понимаю: даже с тем, что мой отец прячет меня, он все же остается лидером совета, один из самых известных людей в городе, и я на него похож.

— Извините, что потревожил, — говорю в лучших традициях Отреченных, — я пойду.

— Я тебя знаю, — говорит он, — ты сын Эвелин Итон, я прав?

Я застываю при упоминании ее имени. Я не слышал его уже несколько лет, мой отец не произносит его, он даже виду не подаст, если услышит его где-либо. Быть сравненным с ней, пусть даже просто внешне так странно, впечатление такое, будто я одел старую вещь, что уже не подходит по размеру.

— Откуда ты знаешь ее? — Он должен знать ее хорошо, раз заметил нашу схожесть, мое лицо бледнее ее, а глаза голубые, вместо ее темно — коричневых. Большинство людей не присматриваются настолько, чтоб заметить нашу схожесть: наши длинные пальцы, вздернутые носы и прямые брови.

Он немного сомневается:

— Иногда она бывала волонтером от Отречения, раздавала еду, одеяла и одежду, у нее запоминающееся лицо. К тому же, она жена главы правительства. Разве никто не знал ее?

Иногда я замечаю, что люди лгут по тому, как они выговаривают слова, им неудобно, так это выглядит так, будто Эрудит читает грамматически неправильно составленное предложение. Что бы там ни было, он знал мою мать не потому, что она дала ему банку супа однажды, но я не горю желанием знать больше, так что не показываю этого.

— Она умерла, вы знали? — спрашиваю. — Много лет назад.

— Нет, я не знал, — уголок его рта приподнимается, — мне жаль это слышать.

Такое странное чувство — быть в этом месте, где пахнет людьми и дымом, среди этих пустых банок, что указывают на бедность и не способность вписаться в наше общество. Но в этом так же есть что-то приятное, свобода, отказ принадлежать ко всем этим категориям на какие мы сами себя распределили.

— Тебе завтра предстоит выбрать фракцию, ты выглядишь встревоженным, — говорит мужчина, — каким был результат твоего теста?

— Я не должен кому-либо это рассказывать, — отвечаю на автомате.

— Я не кто-либо, — говорит он. — Я — никто. Вот что значит быть афракционером.

Но я все равно ничего не говорю. Запрет на разглашение результата теста или любого из моих секретов засел прочно в моей голове, это не возможно быстро изменить.

— Ох, какой правильный мальчик, — говорит он расстроено, — твоя мама как-то сказала мне, что она всегда чувствовала, будто выбрала Отречение по инерции, это был путь наименьшего сопротивления, — он пожимает плечами, — поверь мне, Итон, иногда стоит сопротивляться.

Я начинаю злиться, он не должен рассказывать мне о моей матери так, будто она его мать, а не моя, он не должен заставлять меня сомневаться в том, что я помню о ней только потому, что она дала или не дала ему еду однажды. Он вообще не должен мне ничего говорить, он — никто, афракционер, изолированный, ничто.

— Правда? — говорю. — Посмотри до чего тебя довело сопротивление, ешь консервированную еду в полуразваленном доме, мне не кажется это привлекательным, — я направляюсь к дверному проему, в котором стоит мужчина, хоть и знаю, что смог бы найти черный выход, но мне плевать, лишь бы побыстрее выбраться отсюда.

Я иду аккуратно, стараясь не наступить на одеяла. Когда я дохожу до гостиной, мужчина говорит:

— Я лучше буду есть с жестянки, чем подчинятся правилам фракции.

Я не оглядываюсь.

Дома я сижу на крыльце и глубоко дышу прохладным весенним воздухом несколько минут.

Моя мама учила меня выкраивать такие моменты, моменты свободы, хоть она и не знала этого. Я наблюдал как она так делала, убегая после наступления темноты, когда мой отец уже спал, и, возвращаясь домой с первыми лучами солнца. Она выкраивала такие моменты даже когда мы были рядом, стоя возле раковины, закрыв глаза, такая далекая от настоящего, что даже не слышала, как я говорил с ней.

Но я также научился у нее еще одному — что все подобные моменты рано или поздно заканчиваются.

Я встаю и обтрушиваю кусочки цемента со своих серых слаксов и отрываю дверь. Мой отец сидит в большом кресле в гостиной за бумагами. Я иду, прямо расправляя плечи, чтоб он не ругался из-за того что я сутулюсь, направляюсь к ступеням, может быть, он даст мне пройти в свою комнату не замеченным.

— Расскажи мне о тесте, — говорит он и показывает на диван, приглашая сесть.

Я пересекаю комнату, аккуратно преступаю через чемодан с бумагами, что стоит на ковре и сажусь туда, куда он указывает, на краешек дивана, так, чтоб можно было быстро встать.

— Ну? — Он снимает очки и смотрит на меня выжидательно. Я слышу напряжение в его голосе, такое, которое появляется после дня тяжелой работы. Я должен быть осторожен. — Какой твой результат?

Мне и в голову не приходит не сказать ему:

— Отречение.

— Больше ничего?

Я хмурюсь:

— Конечно же, нет.

— Не смотри на меня так, — говорит он, и я перестаю хмуриться, — ничего странного не случилось с твоим тестом?

Во время теста я знал, где я был, я знал, что в то время, как я думал, что нахожусь в кафетерии в своей школе, на самом деле я лежал в кресле в комнате для тестов, мое тело было подсоединено к аппарату многочисленными проводами. Это было странно. Но я не говорю с ним об этом, не сейчас, когда я вижу, как он напряжен.

— Нет, — отвечаю.

— Не ври мне, — говорит он и хватает меня за руку так крепко, словно ее взяли в тиски. Я не смотрю на него.

— Я не вру, — отвечаю, — мой результат: Отречение, так как и ожидалось, женщина едва ли посмотрела на меня, когда я покидал комнату. Честно.

Он отпускает меня, моя кожа горит там, где он держал меня.

— Хорошо, — говорит он — Я уверен, тебе есть о чем подумать, тебе стоит пойти в свою комнату.

— Да, сэр.

Я встаю и опять пересекаю комнату с облегчением.

— О, — добавляет он, — сегодня вечером придет кое — кто из моих коллег, так что тебе бы следовало поужинать раньше.

— Да, сэр.

Перед тем как солнце садится, я беру еду из буфета и холодильника: две булочки, свежую морковку все еще с зелеными хвостиками, кусок сыра, яблоко, остатки курицы без приправ. Еда всегда одинакова на вкус, как пыль и глина. Я смотрю на дверь, чтоб не столкнутся с сотрудниками отца. Ему не понравится, если к их приходу я не уберусь в свою комнату.

Я допиваю стакан воды, когда первый член совета проявляется у дверей, я спешу в свою комнату через гостиную до того как мой отец откроет дверь. Он ждет, держа руку на ручке, его брови приподняты, наблюдает, как я подхожу к перилам и указывает на ступени, по которым я быстро поднимаюсь в то время, как он отрывает дверь.

— Привет, Маркус! — я узнаю голос Эндрю Прайора. Он один из самых близких друзей отца на работе, что в принципе, ничего не значит, потому что никто на самом деле не знает моего отца. Даже я.

С верхнего пролета лестницы я смотрю вниз на Эндрю. Он снимает туфли. Я иногда вижу его и его семью, идеальная семья из Отречения, Натали и Эндрю, их сын и дочь — не близнецы, но оба учатся в моей школе, на два года младше меня, они всегда медленно ходят по тротуару вертя головами стараясь рассмотреть прохожих. Натали организовывает все добровольческие акции в помощь афракционерам среди Отречения, моя мать, наверное, знала ее, хоть она и редко присутствовала на встречах Отречения, отдавая предпочтение прятать свои секреты, как я прячу свои в этом доме.

Мы с Эндрю встречаемся взглядами, и я бегу по холлу в свою комнату, закрывая за собой дверь.

Моя комната такая же чистая, как и все комнаты членов Отречения. Мои серые простыни и покрывала аккуратно заправлены, мои школьные книги сложены идеальной стопкой на столе. Так же тут стоит маленький шкаф с несколькими идентичными стопками одежды, он стоит возле окна, что пропускает в комнату только самый спокойный солнечный свет по вечерам. Через него я могу видеть соседний дом, который точно такой же, как этот, разве что он находится на пять футов восточнее.

Я знаю, как бездеятельность привела мою мать в Отречение, если тот человек и вправду говорил правду о том, что она ему рассказывала. Я чувствую, что это как раз то, что произойдет завтра со мной, когда я буду стоять между всеми этими кубками различных фракций с ножом в руке. Четыре фракции я не знаю, или скорее, я им просто не доверяю, с правилами, что я не понимаю, и только одна мне знакома, предсказуема, понятна. Если выбор Отречения не принесет мне невероятного счастья, то он хотя бы приведет меня в спокойное место.

Я сижу на краю кровати. Нет, так не будет, я отгоняю от себя эту мысль, потому что я знаю ее причину, та часть меня, что навсегда останется ребенком, боится мужчину, что судит меня. Мужчину, чьи удары я знаю лучше, чем объятия.

Я проверяю, закрыта ли дверь и подставляю стул под ручку на всякий случай. Затем я ложусь возле кровати и достаю из-под нее коробку.

Моя мать дала мне ее, когда я был маленький, и я сказал отцу, что в ней хранятся запасные одеяла, и что она нашла ее где-то на улице. Но когда она оставила ее у меня, она не положила туда одеял, вместо этого она закрыла дверь, поднесла указательный палец к губам, как бы призывая молчать, поставила ее на кровать и открыла.

Внутри коробки была голубая скульптура, она была похожа на бежавшую воду, но это было стекло, кристально чистое, отполированное, безупречное.

— Для чего она? — я тогда спросил ее.

— Ни для чего такого, что можно было бы заметить, — ответила она, улыбаясь, но улыбка была сдержанной, будто бы она чего-то боялась, — но она способна сделать кое — что здесь. — Она указала на свою грудь, как раз над грудиной, — красивые вещи иногда такое делают.

С того времени я заполнил коробку вещами, которые другие сочли бы ненужными: старые очки без линз, части бракованных материнских плат, свечи зажигания, голые провода, горлышко от разбитой зеленой бутылки, ржавое лезвие ножа. Не знаю, назвала бы моя мать их красивыми, или назвал бы я их так сам, но каждая их них поразила меня точно так же, как и та скульптура, вещи, что я держу в секрете дороги мне, возможно, просто потому что никто не знает о них.

Вместо того, чтоб думать о результате своего теста, я рассматриваю каждую из тех вещей, что были в коробке и вспоминаю каждую их частичку.

Я подрываюсь от шагов Маркуса по холлу как раз за дверью. Я лежу на кровати с вещами, разбросанными вокруг меня. Его шаги замедляются, когда он подходит к комнате, я собираю свечи зажигания, части материнской платы и провода, и кидаю их в коробку, закрывая ее, и пряча ключ в карман. В последний момент, когда дверная ручка уже движется, я понимаю, что скульптура все еще на кровати, так что я засовываю ее под подушку и прячу коробку под кровать.

Затем я подхожу к стулу и убираю его из-под ручки, чтоб мой отец мог войти.

Когда он входит, он с подозрением смотрит на стул в моих руках.

— Что он здесь делает? — спрашивает он, — ты от меня закрылся?

— Нет, сэр.

— Ты уже второй раз мне сегодня врешь, — говорит Маркус, — я не для того растил сына, чтоб он стал лгуном.

— Я, — я не могу ничего придумать, так что я просто закрываю рот и приставляю стул обратно к столу, как раз за идеально сложенными книгами.

— Что же ты здесь такое делаешь, что не хочешь, чтоб я видел?

Я сильно ударяю спинку стула и смотрю на книги.

— Ничего, — тихо отвечаю.

— Третий раз, — говорит он низким голосом и голос его тверд, словно камень. Он направляется ко мне, и я инстинктивно отхожу. Но вместо того чтоб подойти ко мне, он наклоняется и достает коробку из-под кровати и пытается ее открыть. Она не отрывается.

Меня пробирает от страха. Я дергаю воротник рубашки, но не чувствую кончиков пальцев.

— Твоя мать говорила, что там были одеяла, — говорит он, — говорила, что ты мерзнешь по ночам, но вот что меня всегда интересовало, до сих пор ли там одеяла, почему ты держишь эту коробку закрытой?

Он протягивает руку с раскрытой ладонью, и поднимает брови. Я знаю, что он хочет — ключ. И я должен дать его ему, потому что он видит, когда я лгу, он знает обо мне все. Я лезу в карман и ложу ключ ему на ладонь. И вот я уже не чувствую своих ладоней, и дыхание сбилось, я всегда быстро дышу когда чувствую, что он вот-вот разгневается.

Я закрываю глаза в момент, когда он открывает коробку.

— Что это? — он небрежно проводит рукой по моим сокровищам, разбрасывая их налево и право. Он достает их одно за другим и кидает в мою сторону, — зачем тебе это или вот это нужно?

Я вздрагиваю раз за разом, мне не стоит отвечать. Они мне не нужны. Ни одно из них мне не нужно.

— Ты сам себе потакаешь! — кричит он и скидывает коробку с края кровати так, что ее содержимое рассыпается по полу, — это отравляет дом эгоизмом!

Мое лицо окаменело.

Он хватает меня за ворот. Я делаю шаг назад и ударяюсь о шкаф. Затем он заносит руку для удара, но я говорю онемевшим языком:

— Церемония Выбора, отец!

Его рука замирает в воздухе, и я трушу, делая еще шаг назад по направлению к шкафу, мой взгляд затуманен. Обычно он старается не оставлять синяков на моем лице, особенно когда впереди такие важные церемонии как завтрашняя, когда так много людей будут пялиться на меня, смотреть как я сделаю свой выбор.

Он опускает руку, и на секунду я допускаю мысль, что насилие законченно и злость ушла, но затем он говорит:

— Ладно, стой, где стоишь.

Я опираюсь на шкаф, я знаю его слишком хорошо, чтоб подумать, что он ушел все обдумать, и вернуться с извинениями, он так никогда не делает.

Он вернется с ремнем, и синяки от него на моей спине будет легко спрятать под рубашкой и покорным выражением лица члена Отречения.

Я разворачиваюсь и, содрогаясь, хватаюсь за угол шкафа, жду.

Этой ночью я сплю на животе, боль пронизывает каждую мысль, а мои поломанные вещи разбросаны по полу. После того, как он побил меня до такой степени, что мне пришлось затыкать рот кулаком лишь бы не закричать, он наступил на каждую вещь, раздробив до неузнаваемости, и швырнул коробку о стену да так, что крышка слетела с петель.

Одна мысль не выходит у меня из головы: Если я выберу Отречение, я никогда не избавлюсь от него.

Я утыкаюсь лицом в подушку.

Но у меня не достаточно сил, чтобы противостоять Отречению, и этот страх направляет меня как раз на путь, выбранный для меня отцом.

На следующее утро я принимаю холодный душ, не потому что так принято в Отречении, а потому что это успокаивает боль в спине. Я медленно одеваю свою свободную, обыкновенную одежду и становлюсь напротив зеркала в холле, чтоб подстричься.

— Давай я, — слышу голос отца с другого конца комнаты, — в конце концов, это твой день.

Я кладу ножницы на выступ в раздвижной стенке и пытаюсь выпрямиться. Он становится позади меня, и я отвожу взгляд, как только ножницы приходят в действие. Только одна длина волос приемлема для мужчин из Отречения. Я вздрагиваю, когда его пальцы пытаются зафиксировать мою голову и надеюсь, что он не замечает этого, не замечает, как даже малейшее его прикосновение приводит меня в ужас.

— Ты знаешь, чего ожидать, — говорит он, накрывая мою голову рукой и подрезая волосы, сегодня он пытается защитить мои уши от порезов ножницами, а вчера он бил меня ремнем. Эта мысль отравляет. Это почти смешно. И мне почти хочется рассмеяться.

— Ты будешь стоять на месте, когда назовут твое имя — ты пойдешь и возьмешь нож, затем ты порежешь руку и прольешь кровь в правый кубок, — наши взгляды встречаются в зеркале, и он почти улыбается. Он прикасается к моему плечу, и я понимаю, что мы почти одного роста сейчас, хоть я и чувствую себя намного ниже.

Затем он нежно добавляет:

— Порез будет болеть всего пару мгновений, затем ты сделаешь выбор, и все закончится.

Мне интересно, помнит ли он, что произошло вчера, или он уже закинул это в другую часть своей памяти, разделяя монстра и отца таким образом. Но я то так не могу, я вижу все сразу: монстра, отца, мужчину, консула и вдовца.

И внезапно мое сердце начинает биться так сильно, мое лицо горит, я едва ли могу это снести.

— Не беспокойся о том, как я перенесу боль, — говорю, — у меня было много практики.

На секунду его глаза как кинжалы отражаются в зеркале, и моя злоба исчезла, взамен пришел страх. Но все, что он делает — это просто-напросто кладет ножницы на край и направляется к ступеням, оставляя меня сметать остриженные волосы, убирая их с плеч и шеи, а еще я должен положить ножницы в шкафчик в ванной.

Затем я возвращаюсь в свою комнату и смотрю на обломки, разбросанные по полу. Аккуратно я собираю их в кучу и скидываю в мусорное ведро возле стола, кусок за куском.

Вздрагивая, я поднимаюсь, мои ноги дрожат.

В этот момент, смотря на пустую жизнь, что я прожил здесь, на разрушенные остатки того немногого, что у меня было, я понимаю — мне нужно выбираться отсюда.

Эта мысль так сильна, что я чувствую силу, наполняющую меня изнутри, как звон колокола и вот она снова у меня в голове: нужно выбираться.

Я подхожу к кровати и засовываю руку под подушку, где скульптура моей матери до сих пор в безопасности, до сих пор так же голуба и блестит в лучах утреннего солнца. Я ставлю ее на стол, рядом возле стопки книг, и выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.

Уже внизу я слишком волнуюсь, чтоб есть, но я все таки заставляю себя съесть тост, чтоб отец не задавал вопросов, я не должен волноваться, сейчас он притворяется, будто меня нет, притворяется, будто я не вздрагиваю каждый раз, когда мне приходится наклонятся чтоб что-то поднять.

Мне нужно выбираться. Это уже как песня, мантра, все, что мне осталось.

Он дочитывает новости, что выпускают Эрудиты, каждое утро, а я доедаю и мы выходим, не проронив ни слова. Мы идем по тротуару, и он улыбается соседям, все, как всегда в идеальном порядке у Маркуса Итона, ну кроме его сына. Но для меня все не так, я не в порядке, я в постоянном беспорядке.

Но сегодня я этому рад.

Мы заходим в автобус, и стоим в проходе, давая остальным сесть, идеальные члены Отречения. Я смотрю, как остальные заходят. Шумные мальчики и девочки из Искренних, и Эрудиты с задумчивыми взглядами. Я смотрю, как Отреченные уступают им места. Все едут в одно место сегодня — в Хуб, черное здание, чьи две колоны уходят высоко в небо.

Когда мы добираемся, на входе отец кладет мне на плечо руку, посылая боль по моему телу.

Я должен выбраться.

Это отчаянная мысль, которую подначивает боль по мере того, как я поднимаюсь по ступеням в зал для церемонии. Мне сложно дышать, но не потому, что мои ноги слабы, а потому что мое слабое сердце обретает силу с каждой секундой. Позади меня Маркус вытирает пот со лба, а другие члены Отречения прикрывают рты, в попытке дышать тише и чтоб не показалось, что они жалуются.

Я смотрю на ступени передо мной, и эта мысль заставляет меня полыхать, эта нужда, этот шанс сбежать.

Мы доходим до нужного этажа и все останавливаются отдышаться, перед тем как войти. Свет в комнате тусклый, окна закрыты, стулья расставлены вокруг круга чаш, в которых стекло, вода, камни, угли и земля. Я становлюсь в шеренгу, между девочкой из Отречения и мальчиком из Дружелюбия. Маркус — напротив меня.

— Ты знаешь, что делать, — говорит он, больше себе, чем мне, — ты знаешь какой правильный выбор, я верю — ты знаешь.

Я просто смотрю на юг от его взгляда.

— Скоро увидимся, — говорит он.

Он направляется в часть, где сидят члены Отречения, и садится в первом ряду, с остальными лидерами совета. Постепенно люди заполняют комнату, те, кому предстоит сделать выбор, стоят квадратом, а те, кто смотрят — сидят внутри него. Двери закрываются, и когда член совета от Бесстрашных подходит к кафедре, все молчат. Его зовут Макс. Когда он берется руками за нее, даже отсюда, я вижу, что костяшки его пальцев покрыты синяками.

Разве Бесстрашных учат драться? Да, они должны это уметь.

— Добро пожаловать на Церемонию Выбора! — говорит Макс, его глубокий голос заполняет аудиторию. Ему не нужен микрофон, его голос достаточно громкий, чтоб проникнуть во все уголки, — сегодня вы сделаете свой выбор, до этого момента вы шли по пути своих родителей, следовали их правилам, сегодня же вы найдете свой путь, создадите свои правила.

Я почти вижу, как мой отец кривится в презрении к такой типичной речи бесстрашного, я так хорошо знаю его привычки, что почти делаю это сам, даже если и не разделяю его взглядов. У меня нет какого-либо мнения о Бесстрашных.

— Когда-то давно наши предки поняли, что каждый из нас, каждый индивидуум был в ответе за зло, что существует в мире. Но они не смогли договориться, что же было этим злом, — говорит Макс, — кто-то говорит — это была нечестность.

Я думаю о том, что врал год за годом, об этом синяке, о том порезе, о лжи, чтоб прикрыть Маркуса.

— Кто-то говорит, что это невежество, кто-то — агрессия.

Я думаю о том, какой мир царит в садах у Дружелюбия, и какую свободу я там найду от всего этого насилия и жестокости.

— Кто-то говорит, что причиной был эгоизм.

«Это ради твоего же блага» — сказал Маркус перед тем, как ударить меня впервые, будто бы то, что он бил меня было жертвой с его стороны, будто бы ему было больно бить меня. Но я почему-то не заметил, чтоб он хромал сегодня утром по кухне.

— И последняя группа людей говорит, что всему виной была трусость.

Несколько криков слышны с части зала бесстрашных, а остальные бесстрашные смеются. Я думаю о страхе, который поглотил меня вчера и я совсем ничего не чувствовал, я даже не мог дышать. Я думаю о тех годах, что смешали меня с грязью под ботинками отца.

— Вот как мы образовали наши фракции: Искренность, Эрудиция, Дружелюбие, Отречение и Бесстрашие, — Макс улыбается. — В них мы находим руководителей, преподавателей, советников, лидеров и защитников. В них мы находим то, куда мы принадлежим, чувство обобщенности, наши жизни, — он прочищает горло. — Достаточно, давайте сделаем это, выходите вперед, берите нож и делайте свой выбор. Первый: Грегори Зелнер.

Мне кажется справедливым, что боль из прежней жизни должна следовать за мной в новую, посредством пореза в руке. Но даже сегодня утром я еще не знал, какую фракцию стоит выбрать тихой гаванью. Грегори Зелнер держит свою кровоточащую руку над кубком с землей, его выбор — Дружелюбие.

Дружелюбие кажется совершенно очевидным выбором для гавани, со своей мирной жизнью, сладко-пахнущими садами, и улыбающимися людьми. В Дружелюбии я получу теплый прием, о котором мечтал всю жизнь, и может быть, со временем, это научит меня равновесию, и уживаться с самим собой.

Но как только мой взгляд падает на людей, сидящих в этой части зала в свей красно-желтой одежде, я вижу уже здоровых людей, что готовы поддержать друг друга, развеселить. Они слишком идеальны, слишком добры для такого как я, для злобы и страха.

Церемония проходит слишком быстро:

— Хелена Роджерс.

Она выбирает Искренность.

Я знаю, что происходит на инициации у Искренних. Однажды я слышал разговоры об этом в школе. Там, мне придется рассказать все свои секреты, оторвать от души. Мне нужно будет содрать с себя шкуру заживо, чтоб присоединиться к Искренним. Нет, я не могу этого сделать.

— Фредерик Лавлейс.

Фредерик Лавлейс, одетый в голубое, режет себе ладонь и подносит руку над кубком Эрудитов, розовая вода в кубке приобретает более насыщенный оттенок. Я довольно быстро учусь, что как раз то, что нужно для Эрудитов, но довольно хорошо знаю себя, чтоб понять, что я слишком не постоянен, слишком эмоционален для них. Это будет душить меня, а я хочу быть свободным, а не помещенным в другую тюрьму.

Сразу после него идет девушка, стоящая возле меня:

— Анна Эразмус.

Анна, еще одна из тех, кто не проронил больше пары слов, разговаривая со мной, проходит вперед, мимо Макса. Она берет нож дрожащими руками и режет себе ладонь, капли крови падают в чашу Отречения. Выбор дается ей легко. Ей не от чего бежать, ее ожидает доброжелательная община, к которой она присоединится. И, кроме того, никто из Отречения уже много лет не переходил в другую фракцию. Это самая лояльная фракция, судя по статистике.

— Тобиас Итон.

Я не чувствую волнения, идя к чашам, хотя я до сих пор так и не выбрал фракцию. Макс дает мне нож, и я ложу пальцы на его рукоять. Она гладкая и прохладная, лезвие чистое. Новый нож, новый выбор.

Проходя на середину комнаты, и становясь посреди чаш, я прохожу мимо Тори, женщины, что проводила мой тест. «Ты должен будешь жить со своим выбором» — сказала тогда она. Ее волосы убраны назад, и я вижу тату, начинающееся у нее на ключице, и тянущееся к горлу. Наши взгляды встречаются с неведомой силой, и я решительно отворачиваюсь, занимая место посреди кубков.

С каким выбором я смогу жить? Не с Эрудитами или Искренними. И уж точно не с Отреченными, отсюда я то, как раз, и пытаюсь сбежать. И даже не с Дружелюбными — я слишком разочарован, чтобы быть с ними.

Правда в том, что я хочу, чтоб мой выбор был ножом в сердце отцу, хочу доставить ему как можно больше боли, трудностей и разочарования.

И есть только одна возможность сделать это.

Я смотрю на него, и он кивает, я делаю глубокий порез в ладони, настолько глубокий, что от боли на глазах появляются слезы. Я моргаю и сжимаю руку в кулак, давая возможность крови собраться там. Его глаза в точности как мои, такого же темно-голубого цвета, что при таком освещении выглядят черными, ямочки на скулах. Моя спина болит, моя рубашка дотрагивается до больных мест на ней, до мест по которым отец бил меня ремнем.

Я разжимаю руку над углями, чувство будто бы они горят у меня в животе, наполняя меня огнем и дымом.

Я свободен.

Я не слышу радостных криков Бесстрашных, все, что я слышу — это трезвон.

Моя новая фракция похожа на многорукое создание, простирающие руки ко мне. И я иду им на встречу, не отваживаясь оглянуться и посмотреть на лицо отца. Все хлопают меня по рукам, приветствуя мой выбор, и я прохожу дальше, кровь стекает по пальцам.

Я стою вместе с другими инициированными, рядом с черноволосым парнем, что оценивает меня и принимает решение, что я ничего не стою за один взгляд. Наверно я выгляжу не очень презентабельно в своей серой одежде Отречения, высокий и худой, после последнего скачка в росте. Порез на руке кровоточит, кровь стекает по запястью и капает на пол. Я сделал слишком глубокий порез.

Когда последние из ребят делают свой выбор, я тяну ворот своей свободной рубашки и рву ее. Я вырываю кусок ткани спереди, и обматываю его вокруг руки, останавливая кровотечение. Мне больше не понадобится эта одежда.

Бесстрашные, сидящие напротив нас, поднимаются, как только последний выбор сделан и спешат к дверям, унося меня за собой. Я поворачиваюсь назад уже около двери, не имея сил остановить себя, и вижу отца, до сих пор сидящего в первом ряду с несколькими членами Отречения вокруг него. Он выглядит шокированным.

Я ухмыляюсь. Я сделал это, я шокировал его. Я больше не идеальный ребенок из Отречения, обреченный быть поглощенным системой и растворенным в неизвестности. Вместо этого, я первый кто перешел из Отречения к Бесстрашным, более чем за десятилетие.

Я разворачиваюсь и бегу, поравниваясь с остальными, не желая остаться позади. Перед тем, как выйти из комнаты, я расстегиваю свою порванную рубашку, и она падает на пол. Серая футболка что под ней, так же велика, но она темнее и лучше смешивается с одеждой Бесстрашных.

Они проносятся по ступеням, открывая двери, смеясь и шумя. Я чувствую боль в спине и плечах, легких и ногах, внезапно я не уверен в сделанном выборе, в людях к которым присоединился. Они такие громкие, такие дикие. Смогу ли я найти себе место среди них? Я не знаю.

Я полагаю, у меня нет выбора.

Я проталкиваюсь сквозь людей в поисках других инициированных, но впечатление такое, будто бы они исчезли. Я выбираюсь из середины, чтоб посмотреть куда же мы идем, и вижу рельсы, что тянутся по улице перед нами, они окружены деревом и металлом. Бесстрашные поднимаются по лестнице на платформу, и расходиться по ней. На самом верху лестницы толпа настолько плотна, что я не могу найти способ выбраться из нее, но я знаю, что если не взберусь как можно скорее, я могу пропустить поезд, так что я решаю протолкнуться. Мне приходится идти, стиснув зубы, чтоб не извиняться на каждом шагу в то время, как я расталкиваю людей локтями, толпа сама уже проталкивает меня.

— Ты неплохой бегун, — говорит Тори, подбегая ко мне на платформе, — ну, по крайней мере, для подростка из Отречения.

— Спасибо, — говорю.

— Ты же знаешь, что будет дальше, правда? — Она поворачивается и указывает на свет, что исходит от прибывающего поезда. — Он не остановится, он просто чуть — чуть замедлит ход, и если ты не заберешься в него, это будет конец для тебя. Афракционер. Вот так легко быть изгнанным.

Я киваю. Я не удивлен, что инициация уже началась, что она началась в момент, когда мы покинули комнату, где проводилась Церемония Выбора. И я не удивлен, что Бесстрашные хотят, чтоб я доказал что чего-то стою. Я смотрю, как поезд приближается, теперь я могу его слышать, слышать то, как он свистит на ходу.

Она ухмыляется:

— Ты справишься, правда?

— Почему ты так говоришь?

Она пожимает плечами:

— Ты кажешься мне готовым к борьбе, вот и все.

Поезд с грохотом приближается, и Бесстрашные начинают запрыгивать. Тори бежит к концу платформы, и я следую за ней, копируя ее позу и движения, когда она готовится к прыжку. Она хватается за ручку на двери и забирается внутрь, так что я делаю то же самое, неуклюже хватаясь за ручку и забираясь в поезд.

Но я не готов к тому что он повернет, я оступаюсь, ударяясь лицом о железную стену. Хватаюсь за ноющий нос.

— Плавнее, — говорит один из Бесстрашных. Он младше Тори с темной кожей и простой улыбкой.

— Изящество — это показуха для Эрудитов, — говорит Тори. — Он забрался в поезд, Амар, вот что главное.

— Вообще-то он должен быть в другом вагончике, вместе с другими инициированными, — говорит Амар. Он смотрит на меня, но не так, как это делал перешедший из Эрудитов пару минут назад. Кажется ему больше интересно, будто бы я чудак, которого ему стоит хорошенько осмотреть, чтобы понять, — если он твой друг, я думаю все в порядке, как тебя зовут, Стиф?

В момент, когда он произносит свой вопрос, я уже готов назвать имя, и я собираюсь это сделать как всегда, сказать что я Тобиас Итон. Это должно быть так привычно, но вдруг я понимаю, что не могу этого сделать, не могу вынести его звучание, не здесь, не среди людей, которые я надеюсь, станут моими друзьями, моей новой семьей. Я не могу, я не буду больше сыном Маркуса Итона.

— Можешь называть меня Стиф, мне все равно, — говорю, повторяя колкую шуточку Бесстрашных, что я слышал в коридорах и аудиториях до этого. Ветер задувает в вагончик, когда поезд набирает скорость, и он дует так громко, просто рычит у меня в ушах.

Тори смотрит на меня с подозрением, и на какой-то момент у меня закрадывается страх, что она скажет Амару мое имя, которое, я уверен, она помнит со времен теста. Но она лишь немного кивает, и я успокаиваюсь, поворачиваясь к открытой двери, моя рука все еще на ручке.

Мне никогда не приходило в голову просто не называть своего имени, или сказать фальшивое, придумать себе новую личность. Но здесь я свободен, могу накричать на кого-либо или отказать кому-либо, даже могу соврать.

Я смотрю на улицу сквозь деревянные подпорки, что поддерживают рельсы, целая история под нами. Но впереди старая дорогая уступает место новой, и платформа поднимается, огибая крыши домов. Подъем постепенный, я бы даже не заметил его, если бы не смотрел на землю, и то, как мы все дальше и дальше от нее.

Я чувствую, что мои ноги слабеют от страха, так что я отхожу от дверей и присаживаюсь возле стены в ожидания прибытия к месту назначения.

Я все еще в этой позиции возле стены, голова лежит на руках, когда Амар слегка подталкивает меня ногой.

— Вставай, Стиф, — говорит он незлобно, — время прыгать почти наступило.

— Прыгать? — спрашиваю.

— Да, — он ухмыляется, — поезд ни для кого не останавливается.

Я поднимаюсь. Ткань, которую я намотал на руку, насквозь пропиталась кровью. Тори становится прямо за мной и подталкивает меня к выходу.

— Дайте инициированному сойти первым, — кричит она.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, бросая на нее сердитый взгляд.

— Делаю тебе одолжение! — отвечает она и подталкивает вновь к входу. Остальные из Бесстрашных отходят от меня, каждый из них усмехается, будто бы я — их обед. Я волочу ноги к краю, хватаясь за ручку так крепко, что кончики пальцев немеют. Я вижу, куда я должен прыгнуть — вперед, дорога огибает крышу здания, а затем поворачивает. Расстояние кажется маленьким отсюда, но по мере приближения оно увеличивается и увеличивается, и моя немедленная смерть кажется все более и более реальной.

Меня трясет при взгляде на то, как Бесстрашные из других вагонов впереди прыгают. Никто из них не промахивается, но это не значит, что я не стану первым. Я отпускаю ручку и смотрю на крышу, отталкиваюсь так сильно, как только могу.

Толчок проходит сквозь меня, и я падаю на четвереньки, гравий с крыши забивается в рану на руке. Я смотрю на пальцы. Кажется, будто бы время перескочило вперед, а сам прыжок пропал из виду и памяти.

— Проклятье, — слышу голос позади, — я надеялся, мы отскребем лепешку со Стифа позже.

Я сердито смотрю на землю и сажусь на ноги. Крыша кружится перед глазами — я не знал, что можно потерять ориентацию из-за страха.

Все, что я знаю — что сдал два теста на инициацию: я забрался в движущийся поезд, и я добрался до крыши. Теперь вопрос в том, как Бесстрашные спускаются с крыши.

Пару секунд спустя Амар подходит к краю, и я получаю ответ на свой вопрос: они собираются заставить нас прыгать.

Я закрываю глаза и представляю, что я не здесь, что это не я стою на коленях на цементе со всеми этими сумасшедшими татуированными людьми вокруг меня. Я пришел сюда потому, что хотел сбежать, но это не побег, это другая разновидность пытки и уже слишком поздно избежать ее. Так что моя единственная надежда — выжить.

— Добро пожаловать к Бесстрашным! — кричит Амар. — Здесь вы либо столкнетесь со своими страхами лицом к лицу, либо же уйдете трусами. У нас рекордно мало перешедших в этом году, что и не удивительно.

Бесстрашные вокруг Амара выкидывают руки вверх, делая как бы удар в воздухе и кричат, принимая то, что никто не хочет к ним переходить, как честь.

— Единственная возможность попасть в место, где живут Бесстрашные отсюда — это прыгнуть с края, — говорит Амар, широко разводя руки и указывая на пустое пространство вокруг себя. Он отклоняется назад на пятках и машет руками так, как будто вот-вот упадет, затем становится на место и усмехается. Я глубоко вдыхаю через нос и задерживаю дыхание.

— Как всегда, я предлагаю идти первыми инициированным, рожденным в нашей фракции или нет, — он спрыгивает с бордюра, что идет по краю и указывает на него, поднимая брови.

Группка молодых Бесстрашных возле крыши обменивается взглядами. Подальше стоит мальчик из Эрудитов, которого я видел раньше, девочка из Дружелюбия, двое мальчиков и девочка из Искренних, нас всего шестеро.

Один из Бесстрашных делает шаг вперед, темнокожий мальчик подбадриваемый аплодисментами друзей.

— Давай, Зак! — кричит одна из девочек.

Зак запрыгивает на край, но не рассчитывает прыжок, и сразу же падет с крыши, теряя равновесие. Он кричит что-то не членораздельное и исчезает. Девочка из Искренних вздыхает, прикрывая рот рукой, но друзья Зака из Бесстрашных заливаются смехом. Мне же не кажется, что этот момент был настолько драматичным и героическим, каким он сам себе его представлял.

Амар усмехается и указывает на край снова. Рожденные во фракции Бесстрашия выстраиваются в ряд, за ними становятся мальчик из Эрудитов и девочка из Дружелюбия. Я знаю, что должен присоединиться, я должен прыгнуть, и неважно как я к этому отношусь. Я подхожу к шеренге, мои суставы недвижимы как ржавые болты. Амар смотрит на часы и отсчитывает по тридцать секунд между прыжками.

Шеренга уменьшается, исчезает.

И вот ее уже нет, я остался один. Я становлюсь на край и жду сигнала от Амара. Солнце садится за соседние дома, я никогда не видел их под таким углом. Возле горизонта свет золотистый и ветер, пробираясь между домами, развивает мою одежду.

— Давай, — говорит Амар.

Я закрываю глаза, замираю, не могу даже заставить себя прыгнуть с крыши, все, что я могу — так это наклониться вперед и упасть. Мой желудок сжимается, ногами я ищу землю, руками пытаюсь схватиться за что-либо в воздухе, за что-то, чтоб удержаться, но там нет ничего, пустой воздух.

А затем я падаю на сетку.

Она обволакивает меня крепкими нитями. Руки тянутся ко мне. Я цепляюсь за сеть и тянусь к рукам. Приземляюсь на ноги, на деревянную платформу, и мужчина с темно-коричневой кожей и синяками на костяшках улыбается мне. Макс.

— Стиф! — хлопает он меня по спине, заставляя вздрогнуть, — приятно видеть, что ты так далеко зашел, иди присоединись к остальным инициированным. Амар спустится через мгновение, я уверен.

За ним темный туннель с каменными стенами. Бесстрашные живут под землей, хоть я думал, что их жилье будет где-то высоко, что было бы одним из моих худших кошмаров.

Я пытаюсь идти вниз по ступеням к другим новеньким. Кажется, мои ноги снова ходят. Девочка из Дружелюбия улыбается мне:

— Это было неожиданно весело, — говорит она, — меня зовут Мия. Ты в порядке?

— Он выглядит будто бы изо всех сил пытается сдержать рвотный рефлекс, — говорит один из мальчиков из Искренних.

— Не сдерживайся, чувак, — говорит другой мальчик из Искренних, — мы с радостью посмотрим на шоу.

И сам не понимаю, как я отвечаю:

— Заткнись.

К моему удивлению, они умолкают. Я полагаю, немногие из Отречения говорили им заткнутся.

Парой секунд позже, я вижу, как Амар скатывается по сетке. Он спускается по лестнице, выглядит диким, взъерошенным и готовым к последующим сумасшедшим выходкам. Он подзывает инициированных поближе к себе, и мы собираемся в полукруг у входа в туннель.

Амар складывает руки перед собой.

— Меня зовут Амар, — говорит он, — я ваш инструктор по инициации, я здесь вырос, и три года назад я прошел инициацию на «отлично», вот почему я приглядываю за новенькими, пока сам этого хочу. Повезло вам.

— Те, кто родился здесь и перевелся, в основном занимаются раздельно, чтоб рожденные в Бесстрашии не покалечили остальных на пол пути, — при этих словах рожденные в этой фракции ухмыляются. — Но в этом году мы попробуем кое — что новенькое, лидеры Бесстрашных и я хотим посмотреть, поможет ли знание ваших страхов перед началом тренировок вам лучше подготовиться к остальной части. Так что перед тем как мы позовем вас ужинать, мы проведем кое-какое самопознание. Следуйте за мной.

— А что, если я не хочу заниматься самопознанием? — спрашивает Зак.

Чтоб он вернулся на свое место среди рожденных во фракции Бесстрашия Амару стоит только глянуть на него. Я никогда не видел никого похожего на Амара: в одну минуту он дружелюбный, в другую — он уже суровый, а иногда — все сразу.

Он ведет нас вперед по туннелю, а затем останавливается у двери встроенной в стену и открывает ее плечом. Мы проходим в сырую комнату с огромным окном в стене. Над нами флуоресцентные лампы мерцают и трещат, Амар усаживается за аппарат, что смахивает на тот, что был в комнате тестов в школе. Я слышу, как что-то капает, в углу вода стекает в лужицу.

Еще одна большая пустая комната располагается за окном. В каждом углу стоит по камере. Неужели везде здесь камеры?

— В этой комнате вы сможете пройти свой пейзаж страха, — говорит Амар, не поднимая головы, — пейзаж страха — это симуляция, в которой вы встречаетесь со своими самыми худшими страхами.

На столе возле аппарата лежит ряд шприцов. Они выглядят зловеще в мерцающем свете, как будто бы они могут быть также орудиями пыток, ножи и лезвия.

— Как это возможно? — спрашивает парень из Эрудитов, — вы ведь не знаете наших худших страхов.

— Эрик, правильно? — спрашивает Амар. — Ты прав, я не знаю твоих худших страхов, но серум что я собираюсь тебе ввести стимулирует те части твоего мозга, что отвечают за страх, и ты сам себе создашь преграды в стимуляции, так сказать. В этой симуляции, в отличие от теста, вы будете знать что то, что вы видите — нереально. В это время я буду в этой комнате контролировать симуляцию и переключать программу от одного вашего страха к другому, как только ваше сердце достигнет определенной отметки, другими словами, как только вы успокоитесь, или встретитесь лицом к лицу со своим страхом. Когда вы пройдете все страхи, программа закончится, и вы придете в себя вновь в этой комнате с большим знанием своих страхов.

Он берет один из шприцов и подзывает Эрика.

— Позволь мне удовлетворить твою Эрудитскую заинтересованность, — говорит он, — тебе быть первым.

— Но…

— Но, — учтиво говорит Амар, — я ваш инструктор по инициации и это в ваших интересах — делать так, как я скажу.

На миг Эрик замирает, затем снимает свою голубую куртку, складывает ее напополам, и перебрасывает ее через спинку стула. Его движения медленны и размеренны — наиграны, я подозреваю, чтоб разозлить Амара настолько, насколько это возможно. Эрик подходит к Амару и тот почти жестоко вводит иглу Эрику в шею. Затем он направляет Эрика в соседнюю комнату.

Как только Эрик становится по центру комнаты за стеклом, Амар подсоединяет себя к аппарату для симуляций проводами и нажимает что-то на экране компьютера за собой для начала программы.

Эрик не движется, руки свободно свисают по бокам. Он смотрит на нас через окно, но мгновением позже, не смотря на то, что он не шевелился, кажется, что он смотрит на что-то другое, будто бы симуляция началась. Но он не кричит, не мечется и не плачет, хоть я ожидал именно этого от того, кто встретился со своими самыми худшими страхами. Его сердцебиение отображается на мониторе у Амара и все повышается, выглядит так, будто птица набирает высоту при полете.

Он боится. Он боится, но не шевелится.

— Что происходит, — спрашивает меня Мия, — серум действует?

Я киваю.

Я наблюдаю, как Эрик глубоко вдыхает через рот и выдыхает через нос. Его трясет, он дрожит, впечатление, что земля уходит у него из-под ног, но его дыхание медленное и ровное, его мускулы напрягаются и расслабляются с интервалом в пару секунд, будто бы он случайно напрягается, а потом расслабляется, понимая, что ошибся. Я наблюдаю за его сердцебиением на мониторе у Амара, смотря, как оно замедляется, пока Амар не нажимает на экран, заставляя программу переключиться.

Так происходит снова и снова, с каждым новым страхом. Я считаю страхи, что меняются в тишине: десять, одиннадцать, двенадцать. Затем Амар нажимает на экран в последний раз и Эрик расслабляется. Он медленно моргает, а затем ухмыляется, смотря в окно.

Я замечаю, что рожденные в Бесстрашии, обычно сразу же все комментирующие, сейчас молчат, наверное, это означает что мое предчувствие правильно — что с Эриком стоит проявлять осторожность, даже побаиваться.

Больше, чем час я наблюдаю, как другие инициированные встречаются один на один со своими страхами, они бегают, прыгают, стреляют из невидимого оружия, а в некоторых, особых, случаях ложатся на пол лицом вниз и всхлипывают. Иногда я понимаю, что они видят все эти ужасающие страхи, что мучают их, но чаще всего злодеи, с которыми дерутся инициированные — их личные, о которых знают только они, да Амар.

Я стою у другого конца комнаты, вздрагивая каждый раз, когда Амар зовет следующего. И вот я последний в комнате, Мия заканчивает свой пейзаж, скрутившись у задней стенки комнаты, положив голову на руки. Она встает, выглядя озабоченной, и выбегает из комнаты, не дожидаясь разрешения Амара на это. Он смотрит на последний шприц на столе, а потом на меня.

— Только ты и я, Стиф, — говорит он, — давай покончим с этим.

Я становлюсь напротив него, едва ли чувствуя, как игла входит в шею. У меня никогда не было проблем с переносимостью уколов, хоть у некоторых из инициированных появлялись слезы на глазах перед ними. Я захожу в соседнюю комнату, и становлюсь лицом к окну, что выглядит больше как зеркало с этой стороны. За мгновение до симуляции, я вижу себя таким, каким, наверное, все остальные видят меня: сутулый и одетый в одежду на пару размеров больше, чем следовало бы, высокий и костлявый, рука кровоточит. Я пытаюсь выпрямиться и удивляюсь, насколько это все меняет, я удивлен силой, которую чувствую в себе как раз перед тем, как комната исчезает.

Картинки появляются частями, небосвод нашего города, крыша, в полу — дыра, семь этажей подо мной и я стою на краю. Ветер дует со всех сторон, он сильнее, чем был в реальности, развевает мои вещи так сильно, что они бьют меня. Затем здание увеличивается, унося меня все дальше от земли, я стою на верхушке. Дыра затягивается, и бетон появляется на ее месте.

Я отхожу от края, но ветер не дает мне двигаться назад. Мое сердце бьется быстрее, когда я понимаю, что мне следует сделать, мне снова нужно прыгнуть, в это раз не ожидая, что не будет больно, когда упаду.

Лепешка из Стифа.

Я встряхиваю руками и закрываю глаза, безмолвно кричу. Затем поддаюсь ветру, быстро падаю и ударяюсь о землю.

Обжигающая, неимоверная боль пронзает меня на несколько секунд.

Я встаю, стираю пыль со щек и жду следующую преграду. Я понятия не имею, что это будет. У меня не было времени обдумать все мои страхи, или способы избавления от них, встречи с ними. И тут я понимаю, что, не имей я страхов, я был бы силен, влиятелен, непобедим. Эта мысль соблазняет меня как раз в тот момент, когда что-то сильно врезается мне в спину.

Затем что-то ударяется о мой левый бок, и о правый, и вот я уже заперт в коробке, размера которой достаточно только для меня одного. Из — за шока я поначалу не паникую, а затем вдыхаю спертый воздух и смотрю в кромешную темноту, а коробка все уменьшается. Мне уже нечем дышать. Я не могу дышать.

Я кусаю губу, чтоб не всхлипывать, я не хочу, чтоб Амар видел как я плачу, я не хочу, чтоб он сказал бесстрашным, что я трус. Я должен думать, но я не могу из-за того, что задыхаюсь. Стена здесь у меня за спиной точно такая же, как та, что я помню со времен детства, когда меня закрывали в подвале в наказание. Я никогда не знал, когда меня выпустят, или как много часов мне придется просидеть там со своими воображаемыми чудовищами, медленно подползающими ко мне в темноте, пока я их не вижу, слыша всхлипы матери за стеной.

Я бью крышку снова и снова, затем царапаю ее, занозы забиваются мне под ногти. Я бью об нее предплечьем, что есть сил, вновь и вновь, закрывая глаза и представляя, что я не тут. Выпустите меня выпустите меня выпустите меня.

— Доберись до сути, Стиф, — слышу крик и замираю, я вспоминаю, что это симуляция.

Доберись до сути. Что же мне нужно, чтоб выбраться из этой коробки? Мне нужен какой-либо инструмент, что-то сильнее, чем я. Я подталкиваю что-то ногой и наклоняюсь, чтоб поднять. Но когда я наклоняюсь, верх коробки опускается, и я уже не могу выпрямиться. Я подавляю крик и нащупываю заостренный конец лома, вклиниваю его в левый угол коробки и нажимаю так сильно, как только могу.

Коробка распадается, и ее части падают на пол. Я вдыхаю свежий воздух с облегчением.

Затем напротив меня появляется женщина, я не узнаю ее, а ее белая одежда не принадлежит ни одной из фракций. Я подхожу к ней, но на моем пути появляется стол, на котором лежит пистолет и пули. Я неодобрительно смотрю на них.

Это ли страх?

— Кто ты? — спрашиваю ее, но она не отвечает.

Мне ясно, что я должен сделать: зарядить пистолет и выстелить. Ужас, нарастающий внутри меня, настолько же сильный, как и при любом другом страхе. Во рту пересохло, и я нащупываю пистолет и пули. До этого я никогда не держал оружие в руках, так что у меня уходит несколько секунд, чтоб понять, как открыть камеру пистолета. В это время я думаю о свете, что покидает ее глаза, я ее не знаю, я не знаю ее настолько, чтоб беспокоиться о ней.

Я боюсь, боюсь того, что мне придется делать в Бесстрашных и того, что я захочу сделать.

Боюсь того скрытого насилия, что внутри меня, отточенного моим отцом и фракцией за годы молчания.

Я вставляю пулю, затем беру пистолет обеими руками, порез в руке пульсирует. Я смотрю в лицо женщине, ее нижняя губа дрожит, в глазах стоят слезы.

— Извини, — говорю, и спускаю курок.

Я вижу черную дыру в месте, где пуля пронзает ее тело, и она падает на пол, поднимая облако пыли.

Но ужас не проходит. Я знаю, что-то приближается, я чувствую это внутри себя. Маркус еще не появлялся, и он появится, я в этом уверен настолько, насколько я уверен в том, кто я. Кто мы.

Свет обволакивает меня и вот он конец, я вижу, как проходит кто-то в серых туфлях. Маркус Итон выходит на свет, но это не тот Маркус Итон, которого я знаю. Вместо глаз и рта у него черные дыры.

Еще один Маркус Итон стоит за ним, и медленно по кругу, больше и больше чудовищных вариаций моего отца обступают меня, их огромные беззубые рты широко раскрыты, а головы наклонены под странным, неправильным углом. Я сжимаю кулаки. Это все не настоящее. Это все явно не настоящее.

Первый Маркус расстегивает ремень, а затем снимает его, петля за петлей, и в это же время остальные делают то же самое. По мере этого ремни превращаются в канаты из металла, с шипами на концах. Они тащат свои ремни по полу, их черные языки облизывают губы. И все вместе они заносят ремни для удара, я кричу, прикрывая голову руками.

— Это ради твоего же блага, — говорят Маркусы все разом, хором.

Я чувствую боль, разрывающую, ужасающую, невыносимую. Я падаю на колени и прижимаю руки к ушам, будто бы это может защитить меня, но ничто не может меня защитить, ничто. Я кричу вновь и вновь, но боль заканчивается, и я слышу его голос:

— Ты не будешь потакать себе у меня дома! Я не для того растил сына, чтоб тот был лгуном.

Я не могу это слышать, не буду это слушать.

В моем представлении появляется скульптура, подаренная матерью. Она стоит там, где я ее оставил, на моем столе и боль отступает. Я сосредотачиваюсь на ней и на других сломанных вещах, разбросанных по моей комнате, крышка коробки лежит, сорванная с петель. Я помню руки матери, тонкие пальчики, что закрывали, а затем замыкали коробку, передали мне ключ.

Один за другим голоса исчезают, и воцаряется тишина.

Мои руки опускаются на землю, и я жду следующее препятствие. Костяшками пальцев я провожу по каменному полу, он холодный и на нем кусочки грязи. Я слышу шаги и готовлюсь к тому, что приближается, но слышу голос Амара:

— Все? — говорит он. — Это все, что есть? Боже, Стиф.

Он останавливается рядом и подает руку, я беру его за руку, и он помогает мне подняться. Я не смотрю на него. Я не хочу видеть выражение его лица, не хочу, чтобы он знал то, что он знает, не хочу стать жалким инициированным с трудным детством.

— Нам нужно подобрать тебе другое имя, — просто говорит он, — что-то пожестче, чем Стиф. Что-то типа Блэйд (Лезвие) или Убийца ну или что-то в этом роде.

При этих словах я смотрю на него, он улыбается уголками губ, я вижу некое подобие сострадания в этой улыбке, но не столько, сколько я ожидал увидеть.

— Я тоже не хотел бы говорить всем свое имя на твоем месте, — говорит он, — пошли, давай поедим.

Амар провожает меня к столу инициированных, как только мы заходим в столовую. Несколько Бесстрашных уже сидят за столами, крича с другой стороны комнаты, где повара в тату и пирсинге до сих пор накрывают на стол. Лампы здесь бело-голубые, что создает зловещее освещение.

Я занимаю один из пустых стульев.

— Боже, Стиф, ты выглядишь, словно сейчас упадешь в обморок, — говорит Эрик, и один с парней из Искренних ухмыляется.

— Вы все добрались сюда живыми, — говорит Амар, — мои поздравления, вы пережили первый день инициации с различным показателем успешности, — он сморит на Эрика, — но никто не был так же хорош как Четыре.

И он показывает на меня, когда произносит это, я поднимаю брови: Четыре? Он говорит о моих страхах?

— Эй, Тори, — говорит Амар через плечо, — ты когда-либо слышала о ком-то, у кого бы было четыре страха в пейзаже страха?

— Последний рекорд, о котором я слышала, был семь или восемь, а что такое? — Отвечает Тори.

— У нас здесь есть перешедший всего с четырьмя.

Тори показывает на меня и Амар кивает.

— Это новый рекорд, — говорит Тори.

— Молодец, — обращается Амар уже ко мне, а затем разворачивается и идет к столу, за которым сидит Тори.

Все остальные инициированные пялятся на меня с широко раскрытыми глазами, и молчат. До пейзажа страха я был просто тем, кого можно было бы с легкостью обойти на своем пути к членству в Бесстрашных. Сейчас я как Эрик, я тот, с кем стоит проявлять осторожность, возможно даже побаиваться.

Амар дал мне больше, чем просто новое имя, он дал мне силу.

— Так как, ты говоришь, твое настоящее имя? Начинается на И? — спрашивает Эрик, сужая глаза, будто бы он что-то знает, но не уверен стоит ли сейчас об этом говорить.

Остальные тоже могут помнить мое имя, в основном, с Церемонии Выбора, так же, как я помню их, но это лишь буквы из алфавита, что спрятаны под нервными взглядами, пока я делаю свой выбор. Если я сейчас запомнюсь им настолько бесстрашным, насколько могу, я, возможно, спасу себя.

Я раздумываю несколько секунд, а затем ложу локти на тол и поднимаю одну бровь, смотря на него.

— Меня зовут Четыре, — говорю. — Назови меня еще раз Стиф — и у нас будут проблемы.

Он закатывает глаза, но я знаю, что донес до него свою точку зрения. У меня новое имя и это значит, я могу быть другим человеком. Кем-то, кто не мирится с насмешками всезнаек Эрудитов. Кем-то, кто может дать отпор.

Кем-то, кто наконец-то готов к борьбе.

Четыре.