Оно на мгновение показалось из воды и скрылось под накатившей волной. Я успела щелкнуть его на телефон, но когда приблизила фотографию, оказалось, что изображение опять размыто и ничего не разобрать. Три года уже пытаюсь, а все никак. Через пять-десять минут снова вынырнет, но сложно угадать, где именно. Море большое, а это загадочное существо так быстро плавает! А потом куда-то исчезает. Всякий раз думаю, вдруг оно погибло? Но через месяц или два оно возвращается, и вдалеке я вижу знакомый черный силуэт.

У меня на «Рабочем столе» уже целая папка его снимков набралась. По большей части просто непонятные темные пятна, то ли хвост, то ли плавник, но я точно знаю — за всем этим что-то есть. Что-то такое… Вроде лох-несского чудовища. Я читала много легенд. В Балтийском море всякое встречали, особенно в старину, когда не было ни подлодок, ни лайнеров.

Тогда, давным-давно, в Балтику еще заходили киты… Но тем ценнее для меня Существо (про себя я так его и зову — Существо). Оно выжило несмотря ни на что и научилось избегать опасных кораблей.

Прародители Существа, должно быть, поселились в этих водах где-то семь тысяч лет назад, когда пять Датских проливов подобно пяти морским мостам, соединили древнее Анциловое озеро с Северным морем, а значит, открыли ворота в Атлантику. Меня не покидает ощущение, что Существо тоже наблюдает за мной. Особенно зимой и весной, когда пляжи пустеют, и кроме меня и чаек тут почти некого наблюдать. И, может быть, оно точно так же именует меня Существом. Тощим, косматым Существом с острыми коленками в синяках.

Оно впервые попалось мне на глаза, когда я была совсем еще мелкой, наверное, трехлеткой. Родители купили в Светлогорске покосившуюся дачу и превратили в настоящий красивый дом, куда мы и переехали из калининградской квартиры.

Тот день я помню плохо, только по маминым рассказам. Лишь одна картинка сохранилась четко: я стою, зарыв босые ступни в холодный песок, мама придерживает меня, и они с папой щебечут надо мной: «Это море. Мо-ре. Там живут рыбки. Скажи — мо-р-ре, р-рыбки». Мне неохота повторять за ними «море» и «рыбки». Я тычу пальчиком в черное Существо, но никто не обращает на него внимания. «Да, да, покажи, где море? Во-от оно море!».

Я часто думаю, что будет, если Существо угодит в чью-нибудь сеть. Или заиграется на мелководье. Тогда его вынесет на сушу, и все сбегутся, чтобы с ним фотографироваться. Ученые и служба береговой охраны наверняка опоздают, и мое Существо со временем превратится в скелет. Его поместят в главный корпус Музея мирового океана, рядом со скелетом кашалота, и я буду ездить навещать его туда. Как на кладбище.

— Зато мы точно узнаем, кто это такой, — пожала плечами Юлька, когда я впервые рассказала ей о Существе и о том, что его может прибить к берегу.

Юлька не злая, просто любопытная. Как и я. Но я переживаю за судьбу Существа, потому что уже давно его знаю, а Юлька только в сентябре переехала сюда из Москвы, и все равно не собирается оставаться тут после школы. Поэтому ей незачем привязываться к Существу.

— Да точно тебе говорю, это обычный тюлень, — фыркнула Юлька, изучая горизонт в мой бинокль.

— С такого расстояния тюленя не увидишь, даже в бинокль. Существо явно намного больше, — доказываю я. Юльке тяжело смириться с тем, что она может уверенно ответить на любой вопрос, а тайна Существа ей никак не дается.

— Просто волны швыряют какое-то бревно, а ты себе напридумывала, — обиделась Юлька, отложила бинокль и надела кофту, потому что подул ветер.

Она не любит сильный ветер, хотя он так приятно бросается в лицо и ерошит волосы. Я всегда распускаю хвост, прежде чем спуститься с холма на пляж. Пусть волосы пропитаются морским бризом. Этот запах меня успокаивает.

— Ладно, пошли отсюда, скоро опять хлынет.

Юлька всегда начинает ворчать, когда погода портится и небо сереет от дождевых туч. Она сама сразу становится серой и недовольной. А я люблю дождь. И шторм тоже. Я знаю, что в такую погоду моему Существу тепло в морской глубине, и оно весело кувыркается на волнах.

— Ну, ну, не зуди, — улыбнулась я и примирительно прижала Юльку к себе. — Куда пойдем?

— Куда угодно, только не ко мне. В доме престарелых я еще успею пожить, когда все зубы вывалятся.

Домом престарелых Юлька называет свой дом. Там престарелых нет, только ее родители, которые устали от Москвы, купили в Светлогорске домик у моря и занимаются организацией свадеб и праздников. Веселья и торжеств им и на работе хватает, вот они и наслаждаются тихими семейными вечерами с книжками, «Эрудитом» или еще какой игрой — у них целый шкаф настолок. А для Юльки это смерти подобно! Она как вечный двигатель: может обходиться без сна и еды, лишь бы с ней что-нибудь постоянно происходило. Ее раздражает, что тут у нас маленький курортный городок и все «еле ноги волочат», тогда как в Москве все прямо носятся по улицам, ловко увертываясь от машин, и обгоняя друг друга.

Интересно, почему мы подружились? Я наоборот предпочитаю ходить, а не бегать, и чтобы все было как всегда. По заведенному обычаю. Чтобы по пятницам — большой семейный ужин, когда папа привозит с рынка креветки, и мы с мамой и бабушкой садимся их чистить и болтать обо всем на свете, а Маркуша показывает нам, какие расчудесные каляки-маляки он только что нарисовал. Высокая синяя каляка — это папа, зеленая каляка поменьше — мама, оранжевый снеговик — бабушка, а меня на картинке нет, потому что я ушла смотреть «сюдовиссе». «Чудовище» то бишь.

Люблю, когда мы устраиваем пикники. У нас даже есть специальный набор — корзина с чашками-тарелками и красный клетчатый плед. Совсем как в кино. Мы отправляемся на пляж все вместе, читаем или играем во что-нибудь. А когда заканчиваются бутерброды, мы с Маркушей выискиваем на берегу идеально круглые камни и цветные, обтесанные морем бутылочные стеклышки. Самые ценные — синие. Они попадаются все реже и реже, поэтому за них жюри в лице взрослых присуждает больше всего очков. На втором месте — красные и белые, а самые распространенные — зеленые. Иногда можно найти монетку или одинокую сережку. А вот янтарь мы не трогаем. Оставляем для туристов — они ужасно расстраиваются, если не соберут хотя бы горсточку янтаря.

Все добытые сокровища мы торжественно несем домой. Стеклышки хранятся в кувшине с водой — там они чудесно блестят и переливаются, а если их вынуть и обсушить — бледнеют и становятся шершавыми.

Монетки идут в папину коллекцию морских находок, а украшения — в мамину. Мы можем часами выдумывать разные истории об этих вещах и их владельцах. Круглые камни тоже удачный улов. Их мы расписываем гуашью или акрилом и складываем на длинную полку — наш «Музей камней». Папа шутит, что когда мы состаримся, то продадим все это в Музей мирового океана за безумные деньги. Маркуша искренне в это верит и готов хоть целый день упорно копаться в песке.

Пожалуй, у нас тоже немножко дом престарелых, но мне все равно, даже если бы мы всей семьей играли в лото (или чем там развлекаются пенсионеры?), было бы так же весело, я точно знаю.

У Юльки завибрировал телефон, и по ее кислому выражению лица стало понятно, что звонят из дома. Она скорчила рожицу и рявкнула в трубку:

— Что?

На том конце прямо забурлили вопросы и восклицания.

— С Лерой в кафе сидим, — соврала Юлька и испуганно швырнула подлетевшей чайке кусок батона, чтобы птица от нее отвязалась. — Тогда зачем спрашиваешь, если видишь, что мы на пляже? — Мы задрали головы, и я помахала Юлькиной маме, которая стояла на вершине холма. Ей неохота спускаться к нам по длинной лестнице. — Мы уже уходим в кафе. А когда приду — не знаю. Поздно. Или вообще никогда!

На холме тетя Лена совсем разнервничалась. Она что-то кричит, но ветер уносит ее слова. Впрочем, Юлькин телефон точно передает каждый звук.

— Да приду, приду. Куда я от вас денусь?! Через час где-то. Все, пока. — Она сунула телефон в карман и строго посмотрела на меня: — Чего? Не хочу я с ними полдня тухнуть. Мама опять что-нибудь мыть заставит. И вообще — у меня каникулы или как?!

— Ты злая, — усмехнулась я. — А мама у тебя классная.

— Ну да…Да ладно, это я так, чтобы не расслаблялась, — с улыбкой ответила Юлька.

Мы вытрясли из шлепок песок и поползли наверх по крутой извилистой лестнице в двести семьдесят девять не самых надежных ступенек. Юльке было скучно взбираться молча, поэтому она бодро заявила:

— Угадай данетку! Лежит голый мужик в поле, а рядом с ним спичка.

— Он живой?

— Нет. Вот ты странная! С чего бы он тогда голый в поле лежал?

— Ну, может, пьяный, — предположила я. — Шел домой, заблудился, решил на дорогу спичкой посветить, а огонь погас. Мужик расстроился и уснул прямо в поле до утра.

— Тоже вариант, но дурацкий! — раскритиковала меня Юлька. — Если ты такая реалистка, чего же в свое чудовище до сих пор веришь? Давай, спрашивай дальше, там другой ответ.

«Другой ответ» мне дался со скрипом, и только когда мы приземлились в кафе и нам принесли кофе и два чизкейка. Мы всегда одно и то же заказываем. Оказалось, что два мужика летели на воздушном шаре, а потом стали падать. Скинули весь балласт, даже одежду сняли, но нужную высоту набрать не удалось. Тогда придумали жребий тянуть — у кого короткая спичка, тому и прыгать с шара, чтобы второй человек смог выжить. Жестокая, в общем, данетка.

Юлька сияла — ей такая кровожадность очень даже нравится. Она обожает представлять, будто мы с ней очутились в какой-нибудь жуткой ситуации, например, в шлюпке без воды и еды посреди океана или в фильме «Замерзшие», или на перевале Дятлова, и что стали бы тогда делать. Обычно Юлька выживает, а я — нет. Она спортивная, в волейбольную секцию ходит и верит в естественный отбор. Что до меня, то я с детства плохо ем, чем очень расстраиваю бабушку («Тебе ни на что не хватает энергии!»). Мне нравится плавать, но не кролем или на скорость, а просто плыть и размышлять, опасно ли мое Существо — не захочет ли оно меня съесть? Или наоборот подставит спину, как плезиозавр Крузо в фильме «Мой домашний динозавр»? Вообще я надеюсь увидеть его поближе, поэтому никогда не захожу в море без маски. Иногда чувствуется, что не хватает всего-то какой-нибудь сотни метров. Но Существо держится на расстоянии, хотя с чего бы ему бояться обычной девчонки?

— Ну ты понимаешь, что нам с тобой тоже пришлось бы спичку тянуть? — ликовала Юлька, все еще погруженная в историю про воздушный шар.

— А нельзя дождаться, пока шар близко к земле опустится, свесить веревку и слезть, как по канату? — с надеждой спросила я.

— Нельзя! — Юлька стукнула по столу десертной вилкой. — А вот если бы ты летела, ну, например, с мамой, ты бы спрыгнула первая, чтобы ее спасти?

— Спрыгнула бы, — без колебаний ответила я. Маме еще Маркушу воспитывать, да и как я без мамы?

Юлька недоверчиво скривилась:

— Это ты сейчас так говоришь… А если с папой?

— И с папой прыгнула бы, — не сдавалась я. Юлька все время задает мне каверзные вопросы, и бесится, когда я отвечаю «не так».

— Уф, ну ты и героиня, — пробормотала она и допила кофе в один глоток. Не знаю, зачем мы пьем кофе. От него у меня быстро-быстро стучит сердце и кажется, что я чего-то боюсь. Появляется какое-то нехорошее предчувствие, будто случится беда.

— Ладно, новая тема, — загорелась Юлька. — Мой день рождения! Я думаю в сторону пляжной вечеринки с костром. Женя гитару принесет и песню для меня сочинит.

До Юлькиного дня рождения еще два месяца, но она предвкушает уже сейчас. В первый раз будет отмечать на море. Тут у всех пляжные вечеринки, и никому, кроме Юльки, это уже не кажется чем-то оригинальным. А, может, все дело исключительно в Женьке.

— Как ты сама хочешь. Только вот насчет песни — не знаю. Женька все-таки не особо музыкальный. Да и постесняется перед всеми.

— Ничего, постесняется и перестанет. А что делать? Все хорошее нужно заслужить! Кстати, что он мне дарить будет? Ты там присоветуй ему что-нибудь. Только нормальное! А не как на Восьмое марта, ерунда какая-то.

— Просто всем одинаковое дарили, — из чувства справедливости вступилась я за Женьку, который и так ради Юльки из кожи вон лезет. Даже на волейбол записался. Но ей надо, чтобы все было «официально» и с любовными песнями.

Юлька закатила глаза:

— Ну а мне мог бы отдельно подарить. Короче, если спросит, то я хочу либо купальник, либо блеск.

Зная Женьку, я усмехнулась: ну, ну, так он и побежал за купальником.

— Лучше блеск.

— Ладно, — вздохнула Юлька, как будто на самом деле хотела именно купальник, а про блеск просто так вспомнила и он ей не нужен совсем.

Юлькин телефон снова завибрировал. На экране высветилось «Дом престарелых».

— Иду! — недовольно проскрипела в трубку Юлька и тут же сбросила вызов. — Хотя ты про купальник все равно скажи. А, вот как лучше сделаем. Я выберу, какой мне больше нравится, скину тебе ссылку, а ты Женьке ближе к делу перешлешь. И у него не останется выбора!

— Хорошо, — вяло отозвалась я. Неохота лишний раз с ним разговаривать. Пусть мы и знакомы с рождения, дружбы у нас так и не получилось.

Счастливая Юлька проводила меня до калитки, и побежала домой выбирать купальник мечты.

Почему-то в голове по-прежнему крутилась глупая данетка про воздушный шар. И когда я зашла в кухню, где тут же замолчали и уткнулись в свои тарелки мама с бабушкой, зачем-то выпалила:

— Мам, а вот представь, летели бы вы с папой на воздушном шаре, и вдруг что-то произошло, и шар начал падать. Ну и кому-то из вас надо прыгнуть вниз, чтобы спасти другого. Чтобы он полетел дальше и выжил. А не то оба разобьетесь. Ты бы прыгнула? — я уже сообразила, что мама наверняка рассердится и ответит что-нибудь вроде «Опять ужастиков насмотрелись!», но все-таки добавила: — Можно еще спичку тянуть, кому прыгать.

Удивительно, но бабушка с мамой переглянулись так, словно я задала очень серьезный вопрос, непременно требующий ответа. Я быстро спохватилась и махнула рукой:

— Да я шучу. Это данетка такая. Про голого мужика в поле…

Но мама не дослушала. Губы ее превратились в тонкую ниточку, как часто бывает, когда она злится.

— Надеюсь, как приличный человек, твой папа не позволит даме прыгать с воздушного шара.

После этих слов она встала из-за стола и выплыла из кухни, тихо затворив за собой дверь, и предоставив бабушке возможность отчитать меня по всем статьям. Из гостиной послышались мамины размеренные шаги. Мне почудилось, будто она королевская особа, блуждающая по темному старинному замку с зажженной свечой в руке. Хотя наш красный домик с белыми оконными рамами ничуть не похож на замок, скорее на хижину рыбака из скандинавской деревни.

— Они что, поругались? — догадалась я.

— Помирятся, вот увидишь, помирятся, — рассеянно забормотала бабушка.

— Ну ясное дело, не разводиться же им теперь, — хохотнула я и полезла в холодильник за гранатовым соком.

Гранатовый сок я пью по бабушкиному велению и против собственного хотения. У меня в организме не хватает железа, называется «железодефицитная анемия», но мне больше нравится старинное «малокровие». Звучит немного опасно, как будто у меня какая-то редкая загадочная болезнь. Кроме того, что я жутко бледная и у меня кожа сухая, никаких симптомов нет. Разве только голова кружится часто. Но, на мой взгляд, и плюсов хватает. Самый главный в том, что почти нет прыщей. Юлька даже решила от мяса и яблок отказаться совсем, чтобы у нее тоже началась анемия и сгинули все прыщи. Правда продержалась она дня три, пока ее папа не взялся жарить свой фирменный шашлык.

Врач говорит, одним гранатовым соком гемоглобин и железо не повысить, лучше витамины и таблетки. Но разве бабушку в чем убедишь? У нее все по старинке. Взять хотя бы фильтры для воды. У нас их две штуки, но бабушка им не доверяет. Вот ее проверенный способ: наполнить водой трехлитровые банки, и в каждую по серебряной ложке кинуть. И пусть настаивается. «Серебро на себя всю гадость заберет» — так она говорит. Поэтому у нас на подоконнике прямо какой-то музей «заспиртованных» ложек. На их фоне дочка Дракулы, прихлебывающая «кровушку» из бутылки, никого не впечатлит. Кстати о Дракуле…

— Ба, а папа где?

— Я не знаю! — встрепенулась бабушка, как будто ее уличили в том, что она укрывает преступника.

Хлопнула дверь, ведущая на задний двор. Наверное, мама вышла посидеть на лужайке. Или папа с Маркушей решили устроить дуэль на водных пистолетах. Я допила «кровушку», закусила бутербродом с сыром и отправилась на разведку.

— Ты куда? — ловко перехватила меня бабушка. С такой реакцией ей надо было на крокодилов охотиться, а не в музыкальной школе преподавать. Хотя, кто знает, может, с крокодилами и проще. Я хорошо помню, как пианино ненавидела, аж до слез. Но в этом году я все же с горем пополам закончила музыкалку, так что мои мучения остались позади, а бабушка переключилась на Маркушу.

— Во двор, — трусливо отозвалась я.

— А обед?

— Да мы с Юлей поели.

— Зачем тогда бутерброды таскаешь?

Это она спиной увидела. Эх, крокодилов бы сюда.

— Так, просто…

— Наверное, кальция не хватает, раз на сыр потянуло. Витамины принимала сегодня?

— Угу. И гранатовый сок пила.

— Ладно, иди. На воздухе хоть бы посидела. А то целый день в кафе торчите, только дым нюхаете.

— Ну, бабушка, не ругайся, тебе же нельзя нервничать, — я обняла ее за плечи и звонко чмокнула в щеку. Это всегда поднимает ей настроение.

— Мне нервничать уже нечем, Лерочка, — устало улыбнулась бабушка и похлопала меня по руке. — Иди, подыши.

Небо уже порядочно посерело, слышно даже, как ворчливо гудит на чердаке ветер, словно его закрыли там, как непослушного мальчишку. Волны накатывают с удвоенной силой, а дождь все никак не начнется. На террасе я взялась за ручку стеклянной двери, чтобы выйти к родителям и Маркуше — все трое обнаружились на лужайке, но застыла на месте. Что-то не так. Как будто передо мной возвели дополнительную дверь и не оставили ключа, чтобы ее отпереть.

Я не слышала, о чем они говорили, да в этом и не было никакой нужды. Несложно догадаться — ссорятся не на шутку. Угрюмая мама на деревянном раскладном стуле, нависший над ней папа с ее мобильником в руке. А Маркуша, неуклюжий как цыпленок, носится вокруг них, изображая самолетик. По глазам видно, что довольный. Сосредоточенно летает, старается, ждет, когда родители заметят и похвалят.

Папа все трясет телефоном у мамы перед лицом, а она смотрит с вызовом и лишь изредка кивает или что-то восклицает. Хорошо, что есть стеклянная дверь и та, вторая, сквозь которую мне ни за что не пройти и ничего не услышать.

— Может, надо Маркушу забрать?

Я вздрогнула и резко обернулась — это незаметно подкралась Маркушина няня, Наташа. По-моему, ее потому и взяли, что она ходит на цыпочках, будто ее и вовсе нет в доме, или нарочно прячется от нас целый день. Зато у нее всегда добрый сочувствующий взгляд. Так она смотрит на всех. На бездомного котенка, на Маркушу, когда тот хочет подобрать в парке червяка, а нельзя; на бабушку, когда она пытается доказать маме, что вода из банок с серебряными ложками лучше, чем из фильтра, и на меня, когда родители смеются, что если бы в море обитало чудовище, его бы давно отловили.

— Зачем? — спросила я. Все ведь нормально. Сейчас они помирятся. Дался папе этот телефон! Почему он никак не перестанет размахивать им, как каким-нибудь пистолетом? И потом, мы не можем забрать Маркушу, тут сама собой выросла невидимая дверь.

— Мне неудобно. Лучше ты его приведи, а то скажут, что я подслушиваю, — прошептала Наташа, чуть подтолкнув меня вперед. Она очень боится потерять работу, потому что любит Маркушу как своего. Всех бы червяков для него собрала, если бы мама позволила.

— Теть Наташ… — начала я, но не успела закончить.

Неожиданно папа с размаху шарахнул телефон на траву, наступил на него и принялся топтать и давить, как таракана. Телефон оказался крепким, и папе понадобилось не меньше минуты, чтобы превратить его в пластиковую лепешку.

Маркуша остолбенел. Будто у его самолетика отказали двигатели. Мама вскочила со стула, прокричала что-то папе чуть ли не в самое ухо, взяла Маркушу на руки и решительно двинулась к нам. Наташа поспешила скрыться с места преступления, и уже через две секунды из кухни донеслось ее нарочито громкое «Алла Иванна, давайте чаю попьем!». Бегство было и моим первым порывом, но я хотела увидеть все до конца, понять, когда мои родители успели превратиться в незнакомую вздорную парочку.

Мама рванула на себя дверь и строго уставилась на меня. Не будь я такая бледная, то непременно покраснела бы с ног до головы. У Маркуши дрожали губки, а голубые глазки увеличивались в размерах. Маму трясло — аж кольца на тонких пальцах стучали друг о друга. «Одно из них — обручальное, которое она больше не будет носить» — некстати подумалось мне, и я на секунду зажмурилась, чтобы прогнать эту мысль. Мало ли у кого как ругаются родители, у некоторых даже дерутся, и ничего, не разводятся. К тому же мама не устает повторять, что дурные мысли имеют обыкновение «материализовываться». Но разве я виновата, что дурные мысли всегда лезут вперед хороших?

— Где Наташа? — будничным тоном поинтересовалась мама. Я завидую ее умению игнорировать все плохое и никогда об этом не упоминать, вроде как в приличных семьях это не принято.

— На кухне, с бабушкой чай пьет, — как у доски отрапортовала я. Почему-то показалось, что мама накажет Наташу, если узнает, что та подглядела, как папа раскрошил телефон.

— Мы тоже чаю хотим, да, Маркуш? — улыбнулась мама, качая Маркушу. — С пирогом и с печеньем, и с вареньем. И Леру пригласим, да? Скажи: Лера, пойдем чай пить!

Маркуша просветлел, моторчики самолетика закрутились вновь. Он слабо ухватил меня за рукав:

— Падем! Цяй пить!

— Пойдем, — сказала я.

Может, у нас и вправду ничего не случилось. Мама с Маркушей «полетели» на кухню, и я послушно побрела следом. Не надо оборачиваться и смотреть, как папа все еще бьет подошвой телефон, пытаясь вдавить его в землю.

— Представляешь, сломал мой телефон, — доложила мама бабушке. — Так и валяется там на газоне.

Бабушка среагировала моментально и метнулась к двери:

— Намокнет же! Надо подобрать. Может, еще починить сумеем.

— Да все уже, мам.

— Нет, ну как же, — слабо возразила бабушка и опустилась на стул, повинуясь маминому строгому взгляду.

— Новый куплю.

— Телефон-то за что? Не понимаю, — покачала головой бабушка и шумно отпила из чашки.

Они говорили так, будто меня тут вообще нет. Надо было помахать у мамы ладонью перед лицом, чтобы привлечь внимание, и крикнуть: «При чем тут телефон! Из-за чего вы поругались?», но я сдержалась. Случись все это в солнечный денек, я бы, может, и не утерпела, разошлась бы на полную. Я ненавижу, когда они ссорятся. Оба до того упрямые, что могут дуться друг на друга целый день, как дети. Но чтобы папа сломал телефон и куда-то уехал — такое у нас впервые. Обычно он просто уходит прогуляться или сидит в интернете.

Во время дождя хочется уползти в свою берлогу и помолчать. Послушать песни китов. Когда грустно, от них можно разрыдаться на ровном месте, а когда хорошо — мечтать, как я стану фотографом дикой природы и волонтером по сохранению исчезающих видов животных. Как буду нырять с аквалангом, и снимать дельфинов, морских черепах и горбатых китов. Я думала о том, чтобы выучиться на океанолога, но химия и физика в отличие от биологии даются мне с большим трудом, так что папа посоветовал попробовать себя в чем-то другом.

Прошлым летом я нашла на пляже молодого тюленя — он крутился на мелководье возле помятой пивной банки, которую слизнула с берега волна, и норовил отхватить жестяной кусочек. Еще чуть-чуть и его игра могла бы обернуться гибелью. Я сфотографировала эту сцену на телефон и забрала банку. Тюлень так на меня разозлился, что мотнул головой и обнажил зубы. Дома я показала снимок маме, чтобы она написала об этом случае в свою газету.

— Если все так и будут бросать мусор в море или на берегу, то Маркуша увидит тюленей только в кино или в книжке с картинками! — сказала я.

Вскоре мама принесла мне номер газеты с заметкой об экологическом десанте на Куршской косе. И среди фотографий обнаружился мой тюлень с банкой. В подписи так и стояло: «Фотограф Валерия Тарасова». И тогда я подумала, почему бы мне и в самом деле не стать фотографом? В мире гибнет столько прекрасных существ, которым невозможно объяснить, что жестяную банку опасно пробовать на зуб, или что где-то разливается нефть и заволакивает поверхность, перекрывая морским обитателям путь к необходимому глотку воздуха.

— А ведь фотографии говорят лучше, чем слова, — удивилась я, когда закончила читать статью.

— Пожалуй, — согласилась мама. — Сразу представляешь этого негодяя, которому лень донести банку до урны. И тут же охота спасти всех бедных маленьких тюленят на земле.

Через неделю родители подарили мне фотоаппарат. Чтобы научиться управлять этим чудом профессиональной техники, инструкции оказалось явно недостаточно. Но мало-помалу эксперименты становились все более успешными.

Я начинала с чаек. Сотни фотографий чаек. Как они прогуливаются по песку, оставляя за собой дорожку следов-трезубцев, как качаются на волнах, как летят, широко расправив крылья, как топчутся на прибрежных валунах, похожих на торчащие из воды головы в париках из зеленых водорослей.

Я мечтаю побывать во всех морях и океанах, и сделать так, чтобы моими глазами люди увидели всех тех, кто вынужден каждый день бороться за выживание из-за нас. Возможно, в ходе какой-нибудь экспедиции эхолокатор зафиксирует Существо, и мы, наконец, встретимся. Это произойдет как раз, когда я потеряю всякую надежду, а окружающие будут настаивать, что морское чудовище — плод моих детских фантазий.

Я не обижаюсь, что мои далекие от науки родственники сразу же окрестили Существо чудовищем. С одной стороны, они как бы заранее представляют его уродливым, опасным морским гадом, от которого неплохо бы избавиться. Хотя даже я ни разу не видела его целиком, и утверждать, какое оно из себя, не берусь. Может, оно величавое и прекрасное доисторическое создание, и однажды прольет свет на то, какими были обитатели морских глубин эпохи динозавров?

С другой стороны, «чудовище» ведь происходит от «чуда», невиданного прежде явления, завораживающего и таинственного. Нет ничего удивительного в том, что незнание превращается в страх. Как-никак китов раньше тоже называли монстрами и левиафанами, а глубоководные гигантские кальмары и вовсе считались небылицами выживших из ума моряков. А не так давно был пойман десятиметровый кальмар, представитель рода «колоссальный кальмар» (отныне вполне себе признанный учеными вид). Так почему же мое Существо обязательно выдумка?

Не знаю, зачем я вернулась на кухню. Наверное, ждала каких-то объяснений от мамы. Или просто задумалась над папиными словами и сама не заметила, как оказалась за столом.

— Ну и где он? — безразлично спросила мама, глядя, как дождь заливает гравийную площадку и клумбы вдоль низкого забора. Один в один «Исабель, которая смотрит на дождь в Макондо». Этот рассказ Маркеса я прочитала недавно, вслед за мамой, потому что Маркес — ее любимый писатель.

Сначала Исабель и ее родные рады ливню, но он длится несколько дней и постепенно затапливает улицы Макондо. Все, что остается жителям деревни — смотреть на дождь и надеяться, что он закончится прежде, чем их постигнет страшная участь. На их глазах посреди двора гибнет корова, увязнувшая в грязи. «Надо молиться: вода размыла могилы, и несчастные покойники плавают по кладбищу» — фраза, от которой у меня до сих пор мурашки. Но однажды утром вода уходит, и кажется, что ее вовсе не было.

Так и с родителями. Они наверняка уже завтра помирятся. Вот только просохнет земля, и сразу помирятся. Иначе какой смысл в этом рассказе? Маркес ведь знает, о чем пишет. Не зря же ему Нобелевскую премию присудили!

Бабушка приосанилась, будто я вот-вот поделюсь каким-то тайным знанием, и взглядом повторила мамин вопрос: «Так где он?»

— Папа на заправке. Собирается к дяде Леше, а завтра обратно.

— А что сказал-то? — допытывалась бабушка.

— Что на заправке, а потом к дяде Леше, — с напором ответила я.

— Ой, секрет, секрет, — улыбнулась мама бабушке. — Поди наболтал там невесть чего, науськал исподтишка дочку против родной матери. Как благородно.

— Ладно! — разозлилась я и хотела выложить все начистоту, но вовремя проглотила язык. Ну, донесу я им про вертихвостку и «этого», и что дальше? Только папу подставлю.

— Лер, ты папу не бойся. Если он тебе велел ничего нам не рассказывать, так это лишь показатель того, что он струсил и ищет в твоем лице поддержку.

— А я и так его всегда поддерживаю, — честно призналась я, но, кажется, зря.

Мама дернула бровью, дескать, ах вот как! Вот, значит, какая ты на самом деле! Папу поддерживаешь? Ты должна меня поддерживать, а не какого-то там папу! Бабушка тут же сгребла меня в объятия и стала чуть-чуть раскачивать, как будто мне два года.

— Она просто еще не разобралась, что к чему, да, Лерочка? Испугалась немножко. Конечно, ничего не понятно, не знаешь, к кому бежать.

Я попыталась высвободиться из бабушкиной хватки, но она только сильнее меня прижала. Мама фыркнула:

— Ой, мам, я тебя умоляю! Все она понимает. Не маленькая уже. Вот я на днях в журнале читала, что в три и тринадцать лет дети лучше всего переносят развод. А моим как раз три и тринадцать.

Что? Развод? Я вытаращилась на нее, и почувствовала, как в висках застучала кровь. Мама сказала это легко. С такой гордостью, будто позаботилась о нас, специально дождалась нужного возраста, и мы должны быть ей благодарны. А еще я уловила, что от меня ничего не зависит. Что бы я ни сказала — мамино решение окончательное.

Не знаю, как принято вести себя, когда впервые звучит это слово — «развод». Никто меня не научил. Никто не предупредил, что к этому вообще нужно быть готовой! Я прекрасно знаю, что делать и кому звонить, если бабушке станет плохо, если Маркуша подавится едой или если я найду на берегу раненого тюленя. Я не растеряюсь ни в одной из этих ситуаций. Да что там, я даже умею делать искусственное дыхание и пользоваться огнетушителем! Но это…

У многих в школе родители не живут вместе, появляются отчимы и мачехи, сводные братья и сестры. Но никто не говорит об этом. Никто ни разу не поделился со мной, как узнал, что его родители решили разойтись, и что сделал потом? Разгромил комнату? Слушал весь день грустную музыку? Рыдал в туалете? Как следует поступать в таких случаях?

— Женечка! — укорила бабушка маму.

— А что такое? — взмахнула рукой мама. — Ну, разводимся и что? Ты предлагаешь из этого трагедию сделать? Вон у Маринки уже четвертый муж и ничего, все дети довольны.

Может быть, в мамином мире или в Маринкином мире все счастливы, если кто-то разводится. Некоторые африканские племена на похоронах танцуют, поют и вообще веселятся, потому что душа покойника переселяется в лучший мир. Но что-то я не уверена, что после развода меня, Маркушу или папу ждет лучший мир. Маму — скорее всего. Она считает, что трагедии бывают только у слабаков. А у сильных личностей это называется «временные трудности» или еще лучше — «жизненные перемены». Сильная личность во всем найдет положительную сторону и повод порадоваться.

Так вот я вовсе не сильная личность. Поэтому я уткнулась в бабушкино мягкое и холодное белое плечо и заплакала. Вернее, заскулила. От жалости к себе, от беспомощности и от неизвестности, которую никогда прежде не ощущала так близко. А бабушка продолжала качать меня и гладить по голове: «Тихо, тихо, золотая ты моя девочка!». И я мысленно умоляла ее никогда не останавливаться.

— Господи, как жалко, — проговорила бабушка задумчиво. — И Сашу жалко, и…

— А меня тебе не жалко? — изумилась мама.

Бабушка, заикаясь как от испуга, пробормотала что-то вроде «Конечно, очень жалко», и стало ясно: она больше и полуслова не произнесет, чтобы спасти нашу семью. Пусть все кругом рушится, раз так хочется ее драгоценной дочке.

— Ну, хватит, не реви, — с раздражением попросила мама и прикоснулась кончиками пальцев к вискам. — И так голова раскалывается от этой погоды.

Раньше меня удивляло, что я совсем ничего не помню из раннего детства. Почему все забывают свой первый год жизни? Но однажды я кое-что увидела. Своими младенческими глазами, хотя мне уже исполнилось девять лет.

В полутьме мама качает меня на руках, а я смотрю на нее сквозь слезы и кричу. И она спокойно, но требовательно говорит: «Спи, мое чудовище. Разве можно так долго реветь?». Не знаю, выполнила ли я тогда ее просьбу, и почему именно эта фраза так крепко засела в памяти. Я подросла и узнала каждое из этих слов по отдельности — «спи», «мое», «чудовище», и неожиданно они сложились воедино, ведь я их уже слышала, только не понимала, что они значат. Я спросила маму, взаправду ли все это, или мне просто приснилось. «Приснилось» — сухо ответила мама, и я больше ни минуты не сомневалась, что это не сон, а самое настоящее воспоминание. Иначе она бы стала убеждать меня в том, что никогда не назвала бы ребенка чудовищем. Хотя ее не в чем винить. Маркуша мог орать часами. Я ворочалась в кровати и мечтала только о том, чтобы он поскорее замолчал, или чтобы его забрали гоблины.

Мама соврала насчет чудовища, потому что испугалась: вдруг я посчитаю ее жестокой и злой? Но она вовсе не злая и не жестокая. Просто для нее я и впрямь была маленьким орущим чудовищем, с которым неизвестно что делать и как уложить спать.

Вот и сейчас, стоило ей сказать «Ну, хватит, не реви», как я тут же заставила себя глубоко вдохнуть и унять желание разрыдаться в голос.

А ведь мы с мамой не слишком-то отличаемся от самих себя тринадцатилетней давности. Она снова не знает, как объяснить мне то, в чем я еще не могу разобраться самостоятельно. А я, как и прежде, только плачу в ответ.

Я сказала Юле, что прыгну ради мамы с воздушного шара. И, кажется, пришло время совершить этот прыжок. Только вот я все стояла на краю, смотрела вниз и никак не могла решиться.

Помню, однажды, через неделю после Рождества, подул недобрый ветер. Как призрачный генерал он бросал клич, чтобы море восстало против земли, и предвещал разрушения. Когда первые взбесившиеся от его порывов волны ринулись на пляж и расстелили на песке белую бурлящую пену, никто не заподозрил, что через пару часов от лестниц останутся лишь верхние, каким-то чудом уцелевшие ступени.

Вода подобралась так близко, словно хотела отогнать сушу подальше к холму. Она билась о берег, выплескивалась через перила, и уносила с собой осколки бетонных плит. Волнорезы сдались под ее натиском. Вскоре и пляж полностью исчез под темной морской гладью.

Мы с папой стояли на пирсе, точно на тонущем корабле, и повсюду бушевали волны. Приходилось то и дело тереть глаза, чтобы хоть что-то разглядеть сквозь ледяные едкие брызги. Содрогались бетонные столбы пирса и грозили переломиться, как тонкие деревянные мачты, и вместе с собой увлечь нас на дно.

— В последний раз я видел такой шторм лет пятнадцать назад, — прокричал папа, придерживая рукой капюшон дождевика. — Тогда хорошенько потрепало. Конечно, волнорезам уже за сотню лет, такие буруны им не под силу.

Я с восторгом следила за бурей: тонкая пылающая полоска света протянулась над линией горизонта, точно золотой меч.

В такие минуты море по-настоящему оживает, обнаруживает грозный нрав и невероятную мощь. Потревоженное ветром, оно пробуждается от многолетнего сна и напоминает, насколько ничтожны и мелки все мы в сравнении с ним. Как извергаются вулканы, как вздымаются до облаков пески в пустынях, так и море закипает, отстаивая свой королевский титул.

Пирс снова угрожающе затрясся под ногами, и папа ухватил меня за плечо:

— Пойдем! Не хватало еще рухнуть вместе с этой развалиной.

Мне не хотелось уходить — более грандиозное зрелище трудно себе представить, да и следующего такого шторма дожидаться невесть сколько. Но папа упорно тянул меня прочь, к берегу.

— Посмотришь с пляжа, — пообещал он.

— Пляжа больше нет, — возразила я, но все равно повернула назад.

Когда мы покинули пирс, оказалось, что кое-где променад рассекла трещина, выбив брусчатку, как кусочки паззла. С каждой волной из образовавшегося проема выскакивала струя, точно фонтан из дыхала каменного кита. Немногочисленные постояльцы отеля на берегу в оцепенении наблюдали за происходящим из окон ресторана. Должно быть, переживали, как бы променад не раскололся напополам, и не настала очередь отеля.

К ночи шторм стал затихать, и только обломки лестниц и раздробленные металлические палки остались покоиться на камнях и затопленном пляже — будто некий великан с корнем вырвал их огромной лапой.

Мы вернулись домой в отличном настроении: восхищение с примесью легкого страха заставляли сердце стучать быстрее, как будто мы бежали домой, спасаясь от первой весенней грозы, или только что прокатились на американских горках. Мама повсюду расставила толстые зажженные свечи, и казалось, что мы очутились в Средневековье.

— Ага, явились! — выглянула она из кухни и с деланной суровостью покачала головой при виде нашей мокрой насквозь одежды. — Давайте, переодевайтесь в сухое и спускайтесь, а то кино начнется без вас!

— Да? — расплылся в улыбке папа. — И что же сегодня показывают?

— По-моему, самый подходящий вечерок для «Моби Дика»! — сказала мама, кивнув в сторону моря.

Папа тут же принял позу моряка во время качки и зажал в руке воображаемый гарпун.

— Когда твоя видел спрут, — тихо и загадочно проговорил он, перевоплощаясь в дикаря по имени Квикег, — тогда твоя скоро-скоро видел кашалот.

— Золотой дублон тому, кто первым заметит Белого кита! — крикнула я и в роли безумного капитана Ахава захромала на деревянной ноге на второй этаж переодеваться.

«Квикег» послушно шагал за мной, изучая горизонт и потрясая невидимым гарпуном. Иногда он ни с того ни с сего заводил песню островитян и кривлялся в традиционном танце предков-каннибалов, что больше напоминало перепуганную курицу, которая неуклюже скачет по двору. Потом стянул мокрый шерстяной носок и помахал им у меня перед носом:

— Купи сушеную голову белого человека!

Даже вечно мрачный «капитан Ахав» так хохотал над дикарем, что чуть было не шлепнулся за борт, рискуя опозориться перед командой.

Диван быстро превратился в вельбот, и уже сухой капитан приказал спустить его на воду, чтобы незамедлительно отправиться в погоню за Моби Диком. Мама очень кстати принесла хрустящий сырный пирог, с которым китобои с большим аппетитом разделались за несколько минут. А еще говорят, что женщина на корабле — к беде!

Жаль, что они решили развестись во время летних каникул. Представляю, каким ущербным выйдет мое сочинение по-английскому про лето. Если уж это так необходимо, могли бы дождаться осени, и я бы отвлеклась на школу. А так остается только лежать в комнате и смотреть в окно или в потолок, и раз за разом прокручивать в голове сцену под названием «Мои родители разводятся».

Забавно, но когда я мысленно произнесла эту фразу тысячу раз, она перестала казаться мне чем-то сверхъестественным и ужасным. Да, Лера, твои родители разводятся — констатировал мой «рассудительный» голос, тот, который умеет думать, а не только паниковать без конца и края. Обычные слова. И теперь от них уже почти не колет в груди.

Похоже, я упустила тот момент, когда все еще можно было исправить. Беда в том, что я просто не заметила, что мама больше не зовет папу в рыбный ресторан на променаде, не планирует путешествия на несколько лет вперед и вместо того, чтобы возиться с его любимым ягодным пирогом, покупает готовый.

Я искала, что делать, если родители разводятся. В инете разное советуют: например, пригрозить, что покончишь с собой, или принять все как есть, или попытаться их помирить. Люди постоянно разводятся уже больше ста лет. Это происходит чаще, чем идет дождь. И почему я думала, что уж моей-то семье ничего не угрожает?

Да, в общем-то, если взглянуть со стороны, ничего особенного и не случилось. Просто мама влюбилась в другого и не может выйти за него замуж, пока в паспорте написано, что она папина жена. Юля каждую неделю влюбляется в какого-нибудь сериального героя, и я не вижу в этом ничего необычного. Даже притом, что у нее есть Женька. Так с чего бы и маме не влюбиться?

В качестве домашнего психолога мама приставила ко мне Наташу, а заботу о Маркуше временно взяла на себя бабушка. Так и представляю, как Наташа стоит в кабинете по стойке смирно, а мама командует: «Рядовой, ваша основная задача не допустить, чтобы объект решил пригрозить, что покончит с собой или задумал, чего доброго, нас помирить!». «Есть, генерал!» — отдает честь Наташа и отважно бросается выполнять приказ. Она изо всех сил делает вид, будто никто ее не подсылал, приносит мне еду прямо в комнату и предлагает посмотреть какой-нибудь фильм про животных, как я люблю.

Юле я рассказала не сразу. Она прислала мне ссылку на купальник, и я ответила, что тоже такой хочу, только черно-белый. Потом я долго думала, как бы поточнее описать ситуацию с родителями. Чтобы она не решила, что я собираюсь утопиться, но одновременно не хочу это обсуждать. До тех пор, пока не поговорю с папой, который, вопреки данному обещанию, не появлялся три дня.

Вышло вот что: «Мои родители разводятся, а теперь загадай мне какую-нибудь зверскую данетку, чтоб я угадывала четыре часа». Я была уверена, что у нее такая найдется. Минут через семь от Юли пришла данетка и ни слова о разводе. Юля — настоящая подруга. Я бы на ее месте не удержалась от вопросов.

Каяк «Valeria» грустно мок под дождем. Капли громко барабанили по носу и корме, и желтая солнечная краска будто тускнела на глазах. Каяк напоминал брошенную на берегу рыбацкую лодку, никому не нужную — оттого ли, что в днище появилась пробоина, или оттого, что одинокий старый рыбак умер, и некому стало спускать лодку на воду.

Я сидела в кухне и никак не могла проглотить завтрак. Мне до дрожи хотелось выйти в море, но поднялись волны, и мама строго-настрого запретила приближаться к байдарке. А, может, дело вовсе не в погоде, а в том, что байдарка — папин подарок. А теперь все, что связано с папой, не имеет значения. Я вижу, что мама думает именно так.

Из-за очередного приступа мигрени мама не поехала на работу, пребывала в ужасном настроении и ненарочно портила его всем остальным.

Кухня наполнилась моими любимыми запахами — апельсинов для сока, омлета с жареными помидорами и черничных кексов, которые пекла Наташа. Все выглядело очень вкусно, но отчего-то не лезло в горло. Даже обидно. Мама пила кофе с тонной сахара и ждала, когда подействуют таблетки. Если в течение часа не полегчает, Наташа вызовет «скорую», чтобы маме сделали укол обезболивающего.

Именно в такое безрадостное утро я и решила узнать у мамы, кто же такой ее будущий муж. Все равно хуже не станет, все и так плохо.

Я пыталась вычислить его среди окружающих, ведь он наверняка живет где-то по соседству. Им мог оказаться кто угодно, и это пугало больше всего.

Любой мужчина мог претендовать на роль моего папы. Я думала на одинокого хозяина лабрадора, который всегда здоровается со мной во время прогулок на пляже, хоть мы и не знакомы. Подозревала и маминого редактора — у него скрытный и суровый вид. К тому же маленькие злодейские усики. Он похож на человека, который без лишних угрызений совести разрушит чью-то семью.

Сначала я боялась, что это кто-то из друзей, кто-то, кто приезжал в гости, сидел с нами за одним столом и дарил мне подарки — получается, он никогда не был нам другом, и только выжидал подходящий момент, чтобы хладнокровно предать моего папу.

Но и совершенно чужой человек не лучше. Откуда мы знаем, что у него на уме? Вдруг он хорошо замаскированный маньяк или хранит некий кошмарный секрет? А если он переехал недавно, чтобы начать новую жизнь, мы никогда не узнаем о нем всю правду. Вдруг он издевался над прежней женой и детьми, или даже сидел в тюрьме? И, главное, разве он может заменить папу?

— Опять не помогает, — раздраженно бросила мама, точно в этом виновата я. — Лера, ешь. Все остыло уже. Наташа готовила, готовила, старалась!

— Давай я подогрею, — Наташа выхватила у меня из-под носа тарелку и сунула в микроволновку.

— Что-то подташнивает, — скривилась я, пытаясь совладать с собой.

— Это от голода, — уверенно заявила Наташа. — Может, тебе йогурт дать? Или творог с изюмом?

— Ладно, поест, когда захочет, не уговоришь теперь, — махнула рукой мама и застонала.

Наташа выключила микроволновку и куда-то отлучилась. Я не стала дожидаться, пока она вернется, и спросила маму напрямик:

— Интересно, за кого же ты собралась замуж?

В интонации отчетливо прозвучало осуждение. Конечно, она ни за что не ответит «За маньяка, за кого же еще!». Но пусть знает, что я нисколько не поддерживаю ее выбор, даже если он кажется ей самым верным. Будь то знаменитый актер или какой-нибудь миллиардер, для меня он в первую очередь подлый человек, который не обладает и половиной папиных достоинств.

— Не хами, — проскрипела мама. — У меня мигрень.

— Понятно. Тогда пойду, спрошу у бабушки.

— Бабушка его ни разу не видела.

— То есть ты нас познакомишь сразу на свадьбе?

Ей до того стыдно за своего избранника, что она даже не удосужилась показать его бабушке! Отличные новости.

— Нет, мы с тобой поедем к нему шестнадцатого июля. Его зовут Олег. Он живет в Москве и сам приехать не может. Начинается сезон отпусков, а он директор турагентства. Кстати, у него двое сыновей. Артему двадцать, а Никите шестнадцать.

— Как это в Москве? — застыла я.

— Ну вот так. В Москве, знаешь, тоже люди живут. Он очень нас ждет. Сперва в гости, а потом и насовсем. Даже комнату для тебя ремонтирует.

Меня чуть не вывернуло наизнанку от страха. Мне не нужна никакая комната в Москве! Где она вообще откопала этого Олега?!

Пусть все вернется назад — раз! — и все по-старому. Я почувствовала, что если сейчас же не закричу, то паника сожжет меня изнутри за несколько секунд.

— Неправда! Папа сказал, что я буду жить здесь!

— А я тебе говорю, что мы будем жить с Олегом в Москве. Или ты заранее уверена, что такой вариант тебе не подходит? Я Пастернака не читал, но осуждаю, да? Олег добрый, ответственный, всего добился, знает четыре языка, много путешествует! И мальчики у него очень умные и отзывчивые, мечтают поскорее с тобой познакомиться.

— Нет, пожалуйста, я туда не поеду! Лучше оставь меня папе, и езжай к своему Олегу сама, и разговаривай там с ним хоть на десяти языках, и воспитывай его мальчиков, раз они так тебе нравятся!

— Хорошо, — холодно и спокойно ответила мама. Странно, что от ее ледяного дыхания не замерз кофе. — Скажи, пожалуйста, Наташе, чтобы вызвала «скорую». Уже невозможно терпеть.

— Теть Наташ, «скорую»! — крикнула я в коридор. Оттуда донеслось «Да-да, звоню!».

Захотелось убежать на улицу и промокнуть до нитки. Может, дождь остудит кипящую внутри обиду. Но слабая надежда заставила меня оглянуться: сейчас мама поймет, что неправа, и сама себе удивится! «Какой Олег?! От этой мигрени совершенно перестаешь соображать! Иди набери папу, куда это он подевался? И вещей его нигде нет! Какое странное утро — все наперекосяк!». Ну, давай же, мам!

Мама обратила ко мне уставшее, болезненное лицо, но все-таки нашла в себе силы, чтобы изобразить вселенское разочарование. «Я и представить не могла, что ты такая ужасная, неблагодарная, избалованная и упрямая девчонка! Не то, что прекрасные сыновья Олега!» — вот что она, наверное, подумала.

Это несправедливо, что я должна жертвовать всем ради ее счастья! Ей все равно, чего хочу я, она просто помешалась на этом Олеге. Хотя нет, не так — она видно считает, что делает абсолютно все, чтобы мне было хорошо.

— Получается, я никогда не увижусь с папой, — подытожила я. — И с Юлей. Пойду в новую школу, где никто не захочет со мной общаться, дети Олега будут меня унижать, а ты им даже ничего не сможешь сказать, потому что они дети самого Олега! И я буду там как бедная падчерица целый день полы мести и тарелки за ними убирать!

Мама закрыла глаза с немым требованием, чтобы я оставила ее в покое.

— Нет, ну а как? — напирала я, вскочив со стула. — Я что, не имею права спросить? А если мне там не понравится? То есть, конечно, мне там не понравится. Что тогда? Ты запрешь меня в комнате? Или я должна делать вид, что я их всех просто обожаю? Может, мне еще Олега папой называть? Ты-то, наверное, спишь и видишь, как я сразу в аэропорту побегу с ними обниматься и притворяться, что они мои родственники!

— Я рассчитываю, что ты хотя бы не будешь им хамить, — взъелась мама. — Проявишь хоть какое-то элементарное воспитание. Правда, судя по всему, на это надеяться не стоит. И раз уж ты думаешь только о себе, то в Москве у тебя намного больше перспектив — хорошие вузы, правильные знакомства. Олег там все знает, все тебе покажет, и на него можно положиться. Я даже не ожидала, что ты станешь поносить людей, которые к тебе со всей душой!

— А, то есть папа только и делает, что желает мне зла! Целый день сидит и гадает, как бы превратить мою жизнь в ад! Но знаешь что? Это ты все портишь! Ты со своим Олегом! Почему ты просто не можешь сама туда уехать, и не тащить меня за собой?

Я все кричала и кричала. Иногда мама просила меня остановиться, успокоиться и вообще взять себя в руки. Твердила, что я не знаю, о чем говорю. Но я ее не слушала. И она не желала услышать меня. Во рту пересохло, в горле першило, а я продолжала орать.

Я замолчала лишь когда в дверь настойчиво позвонили несколько раз, и Наташа пронеслась мимо кухни со словами: «Евгения Пална, это «скорая»!». Должно быть, Наташа ужасно обрадовалась, что мы, наконец, прекратим ругаться. Она-то думала, что нанимается в приличную семью.

Трагический, даже траурный вид, который мгновенно приняла мама, сразу навел врачей на мысль, что ее следует немедленно госпитализировать.

— Нет, нет, это просто мигрень, — героически возразила мама и добавила доверительно: — Меня сегодня дочь очень сильно расстроила.

— Ну что же ты! Нельзя так маму доводить! — высказался медбрат, наполняя шприц лекарством. Как будто его кто-то спрашивал.

— Трудный возраст, гормоны, — поддакнул врач. — Давайте перейдем туда, где вы сможете лечь.

— Простите, — неизвестно за что извинилась я перед ними. То ли за свой возраст, то ли за то, что якобы довела маму до мигрени. — Мам, я тогда на улицу…

Я уговаривала себя не плакать, и до боли терла глаза. Мне вспомнилась Карана, индейская девочка из книги «Остров голубых дельфинов». Бабушка читала мне ее в детстве, и я не переставала удивляться, что за восемнадцать лет, проведенных в одиночестве на скалистом острове, Карана не проронила ни единой слезинки. Даже когда вокруг ее хижины бродили голодные дикие собаки, даже когда она сражалась с огромным спрутом — она не плакала, а находила в себе мужество бороться дальше и верить в лучшее. Я должна хотя бы попытаться быть на нее похожей!

Я сидела на просоленном морем бревне и представляла, что это обломок мачты. На нем я добралась до необитаемого острова после того, как мой корабль пошел ко дну. Вот закончится дождь, и я стану ловить рыбу выструганным из бамбука копьем. И заведу воображаемого друга. Надеюсь, к вечеру прибой принесет какие-нибудь ценные вещи с корабля — например, бумагу, чтобы я могла вести дневник и отправлять послания в законопаченных кокосовых орехах. Или кусок парусины, чтобы не пришлось ходить в юбке из колючих пальмовых листьев.

А вот и аборигены под зонтиком идут знакомиться.

— Здравствуй, — сказал один из них и вместо того, чтобы отправиться дальше по своим делам, задержался возле моего бревна.

Второй абориген громко гавкнул и принялся бесцеремонно обнюхивать мне ноги. Первый абориген поинтересовался:

— Не простудишься? Оставить тебе зонтик? Потом занесешь.

— Нет, спасибо. Я специально мокну. Мне очень жарко.

Он недоверчиво кивнул и развернулся, чтобы уходить, но отчего-то передумал:

— А как тебя зовут?

— А что такое? — насторожилась я.

— Да нет, ничего, — улыбнулся абориген и застенчиво провел рукой по лысине ото лба до затылка. — Просто часто тебя тут встречаю, а как зовут — не знаю. Я вот Максим Николаевич.

Я представилась и кивнула на второго:

— А это кто?

— А это Робот.

— Правда? — я в изумлении уставилась на золотистого лабрадора, пытаясь вычислить, где же у него спрятаны провода и всякие хитрые механизмы.

На робота он, конечно, не тянет. Обычный веселый лабрадор с умными глазами и высунутым языком, который только и ждет, как бы облизать тебе щеки и нос.

— Ну, практически, — заверил меня хозяин. — Робот — это просто кличка. А вот то, что он заметно умнее других собак и даже многих людей — чистая правда. Он-то и подсказал мне, что у мокрой девочки на бревне какие-то неприятности, и мы обязательно должны ей помочь.

В подтверждение слов Максима Николаевича Робот залаял, да так убедительно, словно ему и в самом деле не терпелось узнать все о «мокрой девочке на бревне» и ее неведомом горе.

— Робот спрашивает, что тебя так опечалило, — перевел Максим Николаевич, и я невольно рассмеялась его потрясающему владению собачьей речью.

Он тоже заулыбался и присел рядом со мной на бревно. Черный широкополый зонтик, точно шатер, укрыл нас от дождя. Робот прилег на песок в ожидании моей истории. Но я не спешила ее рассказывать. Впрочем, кое-чем я все-таки могла с ними поделиться.

— Папа подарил мне байдарку, но мама не разрешает на ней кататься в такую погоду. Какое-то уж очень дождливое лето в этом году. И волны выше обычного.

— Всему свое время, — философски изрек Максим Николаевич. — Уверен, твоя байдарка сослужит тебе хорошую службу, когда море успокоится. А оно непременно успокоится. Нужно только подождать.

Я покосилась на своего собеседника, чтобы удостовериться, что он ненароком не превратился в какого-нибудь древнего духа-предсказателя. Но рядом по-прежнему сидел немолодой и совершенно лысый хозяин лабрадора. Он скинул с босой ноги разношенную туфлю и зарыл худую, всю в голубых вздувшихся венах ступню в теплый мокрый песок. Судя по выражению лица, это принесло ему небывалое удовольствие. Выглядел он так, будто съел первую в жизни шоколадную конфету.

— У вас болят ноги? — спросила я. — У моей бабушки то же самое. Она носит специальные лечебные носки и делает ванночки из мяты. Говорит, снимает усталость.

— Морская вода и песок — вот мои лечебные носки. Мне их прописал мой личный врач, — Максим Николаевич подмигнул лабрадору. — Если бы он не любил так много гулять, я бы, наверное, и не подозревал, что мои ноги еще на что-то годятся.

— Да уж, ваш Робот очень хорошо разбирается в человеческих проблемах, — усмехнулась я и погладила лабрадора по шелковой голове.

— Мы вообще идеально подходим друг другу! Он лечит людей, а я — зверей.

— Так вы ветеринар?

— Угу, — с гордостью подтвердил Максим Николаевич. — Восемнадцать лет проработал в нашем зоопарке, а теперь у меня частная практика. Это мне жена посоветовала начать собственное дело.

— А почему она не выходит с вами на прогулки?

Конечно, единственное объяснение того, почему же я никогда не видела жену Максима Николаевича, дошло до меня уже после того, как я задала свой вопрос.

— Ой, извините, пожалуйста, я не подумала…

— Всему свое время, — грустно повторил он. — От Танечки у меня остались чудесные девочки. Теперь они уже, разумеется, взрослые и самостоятельные тети: младшая учится в Москве, а старшая в Стокгольме. Приезжают два-три раза в год. Так что, читай, по-настоящему со мной остался только Робот. Это Танечка придумала ему такую кличку. Что поделать, обожала фантастические романы. Прямо жить без них не могла! Казалось бы, бухгалтер, а какая фантазерка! — Максим Николаевич поглядел на серое небо, и повеселел, как будто невидимый лучик озарил его лицо. — Вот и мы с Роботом вечерами сочиняем фантастические рассказы!

— Да ну! И о чем ваши рассказы? Дадите почитать?

— О, мы будем только рады! Еще бы! Ты слышал, Роб? Мы нашли первого читателя!

Робот завилял хвостом, подскочил и уперся передними лапами в мои колени, чуть не свалив меня с бревна.

— Да, вот как мы рады! — похвалил его Максим Николаевич и угостил каким-то собачьим лакомством. — Сейчас мы работаем над рассказом о драконьем яйце.

— Да? — заинтересовалась я. — Расскажите!

— Ну что ж, — приосанился Максим Николаевич. — Раз публика просит! Верно, Роб?

Максим Николаевич достал из кармана рубашки сложенный вдвое листок, развернул его и, покашляв в кулак, принялся читать вслух:

«Однажды облака расступились, и над землей появился некогда великолепный дракон. Он был изможден, но серые, могучие крылья его не сдавались морозу, пусть иней и разрисовал их ледяными узорами, отняв все тепло. В ту пору над миром царствовал холод. Он один повелевал ветрами и морями. Он был палачом всему живому, и день ото дня совершенствовал свое страшное искусство. Он не признавал ни одной краски, кроме мертвенно-белой, и старательно укрывал свой холст снежными пластами, чтобы раз и навсегда избавиться от неугодных ему зеленых долин, дарующих жизнь.

Силы почти оставили дракона, он путешествовал уже много недель без пищи и воды в поисках заветного оазиса, куда еще не пришла коварная, всепоглощающая зима. Единственное, что удерживало дракона от того, чтобы покориться безжалостному Властелину льда, сложить крылья и рухнуть вниз, было яйцо. Крапчатое голубое яйцо, где трепетала хрупкая новая жизнь. Дракон бережно нес яйцо в лапах, как величайшее сокровище, и понимал, что долгий, изнурительный путь его будет окончен, лишь когда яйцо окажется в безопасности.

Мороз медленно разъедал его кожу, обволакивал чешую, и уже совсем близко подобрался к сердцу. Еще мгновение — и небесный зверь будет повержен.

Дракон почувствовал, что жизнь покидает его. Он закрутился в полете, стараясь сбросить ледяной панцирь, отогреть ослабевшее, засыпающее сердце. Борьба захватила дракона целиком. В отчаянной попытке освободиться, соскрести кожуру инея, он разжал когти и стал бить себя по бокам, будто расчесывал незаживающую рану. Не сразу он осознал, что выпустил яйцо — то, ради чего пустился в странствие, то, откуда теперь никогда не появится новая жизнь.

Яйцо упало с высоты прямиком в объятия снежного короля — в ледяное озеро. Острая как стекло корка сомкнулась над яйцом и навек схоронила его на дне.

Дракон опустился на лед. Он метался по поверхности, царапал, выл и ревел, но все кругом оставалось глухим к его страданиям. Пламя вырывалось из его пасти, но и оно не могло растопить ледяную крышку, даже если бы целую сотню лет дракон выдувал огонь.

Ему пришлось отступить. Смириться с тем, что погибло его единственное яйцо, а значит, и он сам. Дракон погрузился в сон, и к утру сердце его промерзло насквозь и превратилось в камень.

Тысячелетия Холод наслаждался своим творением — царством мертвых, погребенных в снежном плену, и не подозревал, что на дне ледяного озера спокойно дремлет в яйце последний дракон.

Но однажды лед треснул и сделался водой. Солнце нагрело землю, и та впитала талый снег, будто его никогда и не было. Наступил конец ледяной эпохе, и суровые ветра сменились теплыми бризами.

Ледяное озеро росло и со временем превратилось в море, которое пробило себе путь в океан. Появились новые существа, расселившиеся в воде и на суше. Пробудился и дракон в яйце. Он разбил прочную скорлупу и увидел, что мир вокруг него прекрасен. Он вынырнул, глотнул воздуха и вновь погрузился на дно. Он не знал, что создан для небес, поэтому приспособил крылья как плавники, научился охотиться на мелких рыб и уступать дорогу крупным морским хищникам.

Море развивалось, поглощая все новые и новые земли. Вместе с ним взрослел и дракон. Через несколько десятков лет он сделался самым большим в море и теперь уже никого не боялся. Он считал море своим, но готов был делить его с другими — с китами и растениями, с акулами и осьминогами.

А потом на побережье появились люди. Они построили плоты и стали отнимать у дракона мелкую рыбу — его любимую пищу. Но не остановились на этом. Они спустили на воду корабли и выловили китов и акул. Но и этого им было мало. Они нырнули под воду в железных лодках и рыли землю, извлекая из нее нефть, которая отравляла все живое.

Дракон понял, что он не хозяин морю. Но здесь он родился, здесь вырос и не намерен спасаться бегством. Тогда дракон решил отомстить людям. Он добрался до отмели и вылез на берег, готовый к бою.

Но вместо людей с ружьями и сетями перед ним стояла маленькая девочка. Она тянула к нему ручки и хотела погладить. Дракон разверз пасть, чтобы проглотить человеческое дитя в назидание всем остальным, но не смог. Что-то внутри всколыхнулось и приказало ему пощадить эту новую, едва зародившуюся жизнь.

Дракон вернулся в море и уплыл в океан, где еще можно было спрятаться от людей, но иногда возвращался, чтобы убедиться, что девочка цела. Что-то подсказывало ему — они еще встретятся. Придет время, когда океан станет тесен для людей и они, наконец, обнаружат дракона. И, может быть, девочка вспомнит тот день, когда на берегу появился дракон и сжалился над ней. И, вопреки ходу истории, новая жизнь сохранит древнюю».

Из тети Яны двойного агента не вышло. Она быстро разболтала дяде Леше про мамину свадьбу и переезд в Москву, а дядя Леша все, естественно, передал папе. И по вечерам мама с папой подолгу выясняли отношения по телефону. Потом кто-нибудь из них сгоряча бросал трубку, и мама тут же набирала Олега. Расхаживала кругами по гостиной, спальне или кабинету, поднималась и спускалась по скрипучей лестнице, и пересказывала ему все в мельчайших деталях.

Разумеется, эти переговоры были слышны всем, причем из любой комнаты — так громко жаловалась мама. Но все делали вид, что ничего не происходит. Особенно бабушка. Ее любопытство и страсть к подслушиванию мигом куда-то улетучились. Она переселилась вместе с Маркушей на террасу и там играла с ним, кормила, читала сказки, укладывала спать, и только на ночь переносила в кроватку. Их почти не было видно.

Наташа, лишившись единственного воспитанника, со всем рвением взялась за уборку. Часами она начищала вазы и статуэтки, полировала деревянную мебель и стирала пыль с каждой книги в доме.

Из-за телефонных скандалов папа не приехал на выходные. То есть он позвонил мне и сказал, что у него не получится покататься со мной на байдарке, потому что в пиццерии наметились сразу четыре дня рождения и ему необходимо там все организовать. Но мне кажется, он не хотел видеться с мамой и боялся, что она начнет ругаться с ним при нас. Он и не подозревал, что мы уже и так в курсе всего, от первого до последнего слова.

— Нет, ну ты представляешь?! — кричала в трубку мама. — Не подпишет соглашение о проживании детей! И хочет Леру вести в суд, чтобы она там сама за себя сказала!

— Бу-бу-бу, бу-бу-бу, — неразборчиво пробасил Олег, и я представила, будто мама советуется с бегемотом.

— Ну вот, якобы с десяти лет, а не с четырнадцати! Семейный кодекс, говорит, читай. Представляешь? Да что — успокойся?! Возьму детей и все тут. Мы же договорились, Саша мне так и сказал: «На всех твоих условиях!».

— Бу-бу-бу, — глубокомысленно вставил Олег.

— Дескать, неизвестно какое там в Москве жилье, и он против, и пускай органы опеки разбираются!

— Бу-бу-бу.

— Да они же полгода будут разбираться! Пока все бумажки напишут! И свадьбу придется перенести! Я же тебе говорю: минимум два месяца рассматривают дело, а если без соглашения — так хоть три года могут!

Я была вне себя от счастья. Папа нас никому не отдаст! Никакому Олегу. Эта надежда приободрила меня — как будто, наконец, отыскался выход из лабиринта. Я даже перестала обижаться на папу за то, что он нарушил обещание по поводу выходных. Надо поскорее рассказать обо всем бабушке — вдруг она не услышала.

В конце прошлого октября Юля впервые пригласила меня в гости. К тому моменту мы уже сидели за одной партой в классе, за одним столом на обеде, вместе ходили по пляжу и возились с Маркушей на лужайке моего дома. Короче говоря, были лучшими подругами. Поэтому я не удивилась, когда пришла пора делиться самыми заветными мечтами.

Лежа на пушистом белом ковре в своей комнате, Юля мечтала, чтобы на нее обратил внимание Женька. Чтобы он бегал за ней повсюду и дарил подарки и еще желательно, чтобы на каждом углу рассказывал, как он в нее влюблен.

А я мечтала…Сейчас мне ужасно стыдно за такую мечту, но тогда, почти год назад, она казалась мне очень важной. Самой главной из всех. Я думала, что если она сбудется, то мне уже ничего никогда не понадобится от волшебных сил, которые исполняют желания. В общем, я просила, чтобы у меня перестали расти волосы на ногах. Чтобы они исчезли навсегда, ну или хотя бы сделались такими же бледными и незаметными, как у Юли. Потому что с моими ногами находиться в раздевалке просто невыносимо. «Ничего себе заросли! Ты знаешь, что ноги забыла побрить?» — «участливо» спрашивала какая-нибудь девочка, которая, уж конечно, основательно подготовилась к физкультуре и специально надела не штаны, а короткие шорты, чтобы все заметили ее гладкие загорелые ноги.

Я старалась прийти раньше всех, чтобы спокойно переодеться в одиночестве. Но даже тогда чувствовала, что все кругом догадываются, почему я так делаю. Кому охота вставать на полчаса раньше и мчаться на физкультуру? К тому же меня выдавали длинные штаны. Я видела, как девчонки из параллельного класса на них косятся — ясное дело, что под штанами у меня волосы!

Юля могла меня только пожалеть. Впрочем, она надеялась, что мое желание сбудется. А вот я сомневалась, что Женька ее полюбит. И очень удивилась, когда это все-таки случилось. Причем к Женьке с пятого класса выстроилась очередь поклонниц, а он на них и краем глаза не глядел. Даже когда просил листочек или ручку или списать, всегда смотрел куда-то в сторону. Да и как подобраться к Женьке, если он общался только с мальчишками? Даже я не знала, хотя мы с Женькой знакомы с детства. Наши мамы — лучшие подруги, они вместе учились в институте, вместе работают и даже детей назвали в честь друг друга. (Да уж, Женьке определенно повезло, что мою маму зовут Евгения, а не Катя или Маша).

В феврале Женька попросил меня передать Юле валентинку. От него! Алена по прозвищу Лилу, наша «самая-самая», прям ядом изошла. То еще зрелище! Но я немного расстроилась. Почему Юлино желание сбылось, а мое нет?

Тогда я решилась. Возьму и сбрею эти волосы. Десять минут с маминой бритвой и мои ноги стали точь-в-точь как у остальных девочек из раздевалки. Как все оказалось просто! Правда, мои улучшенные ноги сразу заметила бабушка и сказала с упреком:

— Зря ты это сделала. Теперь волосы у тебя вырастут жесткие, и их станет в десять раз больше! Я, например, никогда не брила ноги и, как видишь, волос у меня нет вообще.

Бабушке просто повезло. Как и Юле. А мне приходится избавляться от волос раз или два в неделю. Обычно накануне физкультуры. И, наверное, они никогда не перестанут расти, но меня это уже не огорчает. Я лишь удивляюсь, как недавно и вместе с тем давно волосы на ногах были моей единственной проблемой.

Сейчас у меня так много желаний, что я даже не знаю, какое самое главное. Чтобы мы никуда не переезжали. Чтобы мы с папой вышли в море на байдарке. Чтобы увидели китов в Норвегии. Чтобы я встретилась с Существом. Чтобы стала знаменитым фотографом. Чтобы редкие животные не исчезали. Чтобы не пришлось называть Олега папой. Чтобы мы с Юлей дружили всегда. Чтобы бабушка рассказала правду. Чтобы мама меня обняла…

Кажется, мой случай настолько запущенный, что без волшебных сил тут не справиться. Только вот беда: никаких волшебных сил не существует. Если бы существовали, неужели не помогли бы мне решить проблему с «зарослями»? Это ведь проще простого! Даже самой обычной бритве это удается.

Или, может, я не так попросила? В общем, как бы там ни было, ясно одно: на меня волшебные силы не действуют. Так что придется все делать самой.

Поэтому я и полезла в сундук. Надо начинать с малого. К тому же Наташа дала мне ключ. Разве она могла отказать ребенку, у которого разводятся родители?

Конечно, если бы она заранее знала, что именно я найду в сундуке, и как это изменит всю мою жизнь, то не согласилась бы помочь ни за какие коврижки. Но она не знала. И я не знала, а то держалась бы от сундука подальше.

Я рассудила вот как: в сундуке спрятана тайна, и ее обязательно нужно раскрыть. Ведь с тайнами принято поступать так и никак иначе. Невозможно даже представить Шерлока Холмса, который, почуяв тайну, говорит: «Нет, Ватсон, мы не станем совать нос в это дело — мало ли чем это обернется!», и трусливо убегает пиликать на скрипочке.

То же самое и с чудовищем — если видишь на горизонте странный черный плавник или хвост, твоя святая обязанность докопаться до сути. Даже если на это уйдет вся жизнь.

Итак, я стояла в кабинете над сундуком и чувствовала себя Джимом из «Острова сокровищ». К сожалению, мои родители не водили дружбу с пиратами, так что я и не рассчитывала отправиться на поиски клада, но все равно дрожала от волнения. Бабушка бы не стала обманывать без серьезной причины. И фотографии свадьбы, скорее всего, подлинные. Может, мама разводится уже не в первый раз, и скрывает это от папы? Или она была замужем за каким-нибудь ужасным, опасным человеком, а папа ее спас? Или… папа и есть тот самый опасный человек, который изменил внешность и теперь скрывается от кошмарного прошлого? Не зря же мама перекрасилась в блондинку и коротко подстриглась! Чтобы его не выдать! Я ведь даже не помню ее с длинными каштановыми волосами, как на фотографии.

Мысли, как это часто со мной случается, были одна другой мрачнее. Поэтому я открыла сундук и стала ковыряться во всех альбомах подряд — разумеется, я не удосужилась запомнить, в каком из них лежали загадочные фотографии. После альбомов я переключилась на папки и конверты. Никакого продвижения вперед — будто все свидетельства свадьбы самоуничтожились. Ну, то есть не «само», а с помощью бабушки, разумеется. Но зачем она тогда перепрятала ключ от сундука? По ошибке положила в другое место?

Мама была на работе, бабушка повела Маркушу на день рождения Риты, подружки из парка, а Наташа мыла окна на террасе, так что у меня в запасе имелось часа два. За это время все не перетрясешь, но я не отчаивалась. «Найду, все равно найду» — повторяла я про себя.

И нашла. Но не фотографии, а мамину старую записную книжку. Хочется верить, что я бы не стала ее читать, если бы она не называлась «Лерочкин первый год жизни». Получается, это и моя записная книжка. Я ее никогда не видела, даже не предполагала, что когда-то мама была такой сентиментальной. Она не записывала первый Маркушин год, а мой записала. Только вот почему не дала прочитать?

Кроме книжки сундук не выдал мне ничего интересного. Может, я плохо смотрела. Невозможно сосредоточиться, когда время поджимает, а ты совершаешь маленькое преступление. Но я же не нарочно! Бабушке вообще не стоило запирать сундук, и тогда я бы даже не обратила на него внимания. И еще ей нужно научиться врать увереннее. Соври она убедительно про свадьбу-спектакль, я бы ничего не заподозрила. Так что она тоже виновата.

Это я и скажу, если они все — мама, папа, бабушка и Наташа с Маркушей вдруг ворвутся в кабинет и закричат наперебой: «ААА! Она роется в сундуке! Это преступление! Хватайте ее!».

Я аккуратно сложила все обратно, заперла сундук и отправилась к Наташе, чтобы вернуть ключ.

— Ну как? Посмотрела фотографии, которые хотела? — спросила Наташа.

— Да, — соврала я. — А еще нашла мамину записную книжку про мой первый год жизни.

— Правда? — Наташа прямо вся засветилась от любопытства. — Можно посмотреть? Я тоже такую вела про Маркушу. До сих пор туда записываю всякие забавные истории.

Забавная история — это то, что дневник про Маркушу ведет не его мама, а няня. Поэтому меня даже гордость разобрала оттого, что у мамы нашлось время записать мой первый год.

Мы с Наташей сели на диван, и я раскрыла записную книжку.

«3 октября, около 17 часов у нас родилась Лерка! Вес 3500 г. Рост 53 см.». Вот и весь мой первый день. Негусто. Мама зачем-то прилепила скотчем к странице кусочек плотной бумажки, где врачебным почерком перечислялись все мои данные.

— Это же твоя бирочка! — восторженно завопила Наташа. — Ее тебе надели на ручку, чтобы ты в роддоме не перепуталась в другими детьми. Боже мой! Она была на твоей ручке в день твоего рождения, разве не чудесно?

— Но всем же надевают. Что в этом чудесного? — пожала плечами я, хотя, конечно, удивительно, что мама решила ее сохранить.

— Да, наверное, ничего, — угрюмо согласилась Наташа. Не станет же она спорить с ребенком, у которого разводятся родители.

Меня же гораздо больше беспокоил тот факт, что за целых тринадцать лет я выросла всего-то на сто семь сантиметров. Это же какой-то ужас! То есть сейчас я в три раза выше новорожденной себя. Да я же практически карлик! Я, конечно, поделилась своим горем с Наташей, но она только рассмеялась:

— Что за глупости! У тебя прекрасный рост, девочкам вообще ни к чему быть слишком высокими. Наоборот, девочка должна быть миниатюрной. Но ты, я думаю, еще немножко подрастешь. Пятьдесят три сантиметра — это для младенца многовато. Обычно рождаются детки поменьше.

— Да я вообще не понимаю, как я, такая дылда, уместилась у мамы в животе.

Наташа опять принялась хохотать, хотя ничего смешного в этом нет. Я стала листать книжку дальше. Первый год моей жизни, прямо скажем, не блистал интересными событиями. С другой стороны, какие интересные события могут произойти с младенцем? Но Наташе удалось найти уйму поводов для восторга. Вот, например, мое первое слово. Не «мама», не «папа», а «дай». Вроде как оригинально. А второе — «деда». А ведь я совсем не помню дедушку. Но тогда он мне, должно быть, нравился больше всех.

Я заговорила в шесть месяцев, что, как утверждала Наташа, является признаком большого ума. Ну, ну. Случай, когда я произнесла свою первую фразу, мама тоже задокументировала. Мы все сидели на кухне, когда со стола упала газета. Никто не придал этому значения, а я вдруг строго сказала: «Упала газета». Все очень удивились, и мама поблагодарила меня за подсказку, а я лишь пожала плечами. Наверное, в тот момент я думала, что взрослые очень невнимательные, и бедная газета так и пролежит целую вечность на холодном полу. Так что ее обязательно нужно спасти.

— Ах, как это чудесно! — взорвалась от радости Наташа. — Упала газета! Нет, ну ты представляешь? Упала газета!

Записная книжка не слишком меня впечатлила. В основном какие-то сухие данные как в энциклопедии: Лера научилась ползать, Лера научилась ходить, Лера свалилась со стульчика, у Леры режутся зубки, мы дали Лере яичко и у нее начался диатез.

Еще мама каждый месяц обводила мою руку, и по записной книжке можно проследить, как я росла. («Ну разве не чудесно? Твои малюсенькие пальчики!» — восклицала Наташа). Кроме того, я узнала, что «наш папа очень занят на работе» и «папа называет Леру вундеркиндом». Но видно папе не особенно нравилось общаться со мной в детстве. Конечно, я ведь была очень серьезная, вечно чесалась от диатеза и ненавидела есть, а еще всегда подолгу орала перед сном. Честно сказать, я бы и сама от себя двинулась.

Я уже хотела бросить чтение, как мне вдруг исполнился год. И у меня была вечеринка, которую посетили, кажется, все. Даже маленький Женька. Мама подробно расписала, кто какой подарок принес. А папа подарил мне дачу и козу!

— Дачу и козу? — переспросила Наташа и даже протерла очки, чтобы убедиться, что я правильно прочитала.

— «Сказал, что ребенку нужны свежий воздух и козье молоко», — процитировала я.

А еще выяснилось, что моего папу все это время звали Сережей.

Сначала я подумала, что мама ошиблась. С людьми это часто случается. Бабушка может и не такое учудить. Например, если я хочу взять шоколадку (которую мне вообще-то нельзя из-за аллергии), а бабушке нужно быстро меня уличить и остановить как можно скорее, то она от неожиданности сперва перечислит всех на свете, прежде чем вспомнит мое имя:

— Женя! Тьфу ты, Наташа! Ой, ну как тебя?! Лера! Не трогай шоколад!

Я понимаю, что бабушка прекрасно знает, как меня зовут. Просто в спешке у нее в голове все перескакивает с места на место, а что-то кричать все-таки надо! Иначе я схвачу шоколад, суну в рот, и она меня никогда не поймает, потому что я ускачу наверх, спрячусь и буду жадно грызть шоколад, как какой-нибудь зверек. Спорю, именно так она себе и представляет мои взаимоотношения с шоколадом.

Это я к тому, что мама произошла от бабушки, и, наверное, ей по наследству передалась эта вечная путаница с именами. Иногда бабушка берет трубку и кричит:

— Женя, к телефону!

Спускается мама, а там хотели услышать меня. Притом бабушке ведь наверняка в трубке сказали «Позовите, пожалуйста, Леру». Прямо-таки загадочная генетическая болезнь.

Ну описалась мама в дневнике — вместо Саши назвала моего папу Сережей. Может, по телевизору в этот момент рассказывали про какого-нибудь Сережу или некий Сережа заглянул в гости.

Мы с Наташей были уверены, что так все и произошло. Пока в конце записной книжки не обнаружили фотографию: мама со своими длинными каштановыми волосами, я в обнимку с розовым зайцем и тот однокурсник, который играл жениха на притворной свадьбе. Вот его-то и звали Сережей. Так гласила мамина подпись снизу: «Сережа, я и наша Лера». Наша Лера.

У Наташи перехватило дыхание — как будто у нее началась астма.

— Сережа? Сережа… — повторяла она как заведенная и все никак не могла сообразить, в чем тут дело.

Это было ужасно, холодно и противно, как будто по всему телу расползлись слизняки. Моего папу никогда не звали Сашей. Мама все написала правильно. Его с самого начала звали Сережей, и выглядел он совсем не так, как папа. Это были два совершенно разных человека.

— Сережа, какой Сережа?..

— Разве не понятно?! Мой папа — не мой отец. Вот он, мой отец. Сережа! — сквозь зубы процедила я и ткнула пальцем в этого незнакомого черноволосого мужика на фотографии.

— Нет, что за глупости! — нервно хихикнула Наташа, но тут же замолчала, потому что я была права.

— Разве это не чудесно? — злобно передразнила я Наташу. — Мой папа мне не родной!

И я разрыдалась так, что Наташе пришлось звонить маме и просить ее срочно ехать домой. Видимо, Наташин перепуганный голос и мой рев на заднем фоне убедили маму, что следует поторопиться.

Наташа принесла мне стакан воды, салфетки и шоколад, который нельзя.

— Может, еще успокоительное? — спросила она сама себя, покивала, покачала головой, и осталась сидеть со мной рядом, исступленно глядя в стену.

Я знаю, о чем она думала. Она думала, что нанималась в приличную семью.

В приличных семьях всегда так. Все, что выбивается из понятия «приличный», хранится в строжайшем секрете. Если о чем-то не говорить, то этого как бы и нет. Все эти годы и мама, и папа, и бабушка знали, что я папе не родная. А я жила и не знала. Разве человек не имеет права знать, кто его собственный отец?

— Все вранье! Может, и мама мне не мама! И меня вообще удочерили! — плакала я.

Все те моменты, когда мне казалось, что я очень похожа на папу, что только он по-настоящему понимает меня, потому что он лучший папа на свете, тоже куча вранья. Мы с ним не можем быть похожи, вот и все. Нашлось объяснение и моим карим глазам. А я-то гадала, откуда они взялись, если у мамы глаза зеленые, а у папы — голубые. В таком сочетании вероятность карих глаз у ребенка — ноль процентов. У меня глаза Сережи — эти его большие холодные карие глаза. Чужие глаза.

И еще мне вспомнился один телефонный звонок. Вспомнился так отчетливо, как и та ночь, когда мама укачивала меня и называла «чудовищем». Мне было лет пять, и мы приехали в гости к бабушке с дедушкой. Зазвонил телефон, и я решила ответить. Мне казалось, что я уже достаточно взрослая, чтобы разговаривать по телефону с незнакомыми людьми.

— Алё!

— Лера? — спросили на том конце провода. — Привет, Лера! Это твой папа!

Я нахмурилась и довольно долго молчала. В детстве я очень медленно думала. Мой папа сидел на кухне и рассказывал дедушке какую-то невероятно смешную историю, потому что все они — и мама, и бабушка, и дедушка громко хохотали. Я пожала плечами:

— Вы не туда попали.

Человек попытался мне возразить, но я уже повесила трубку.

— Кто звонил, Лерочка? — поинтересовалась бабушка.

— Какой-то маньяк, — беспечно отозвалась я. — Ну который звонит, говорит, что он мой папа, а сам хочет меня украсть.

Веселье разом пропало с их лиц. Бабушка затряслась, так что дедушка схватил ее за руку, а мама с папой встревоженно переглянулись. «Маньяка испугались» — решила я и успокоила их:

— Да вы не бойтесь. Я сказала, что он не туда попал.

Я была очень довольна, что самостоятельно разобралась с маньяком. Но голос у него оказался приятный, добрый. Как у всех хитрых преступников.

Мой мозг ведет себя точно так же, как и вся моя семья. Притворяется, изворачивается, прячет от меня воспоминания, запирает их на ключ. Но рано или поздно правда все равно вылезает наружу. Сколько еще секретов в моей голове, о которых я даже не подозреваю?

— Я сейчас сойду с ума, — предупредила я Наташу на всякий случай. Меня тошнило от страха и появилось безумное желание стукнуть себя по голове. Но я не стала этого делать, чтобы не показаться совсем уж чокнутой.

Наташа вскочила и заметалась по комнате в поисках телефона:

— Ну где же она? Где она?! Сейчас я еще раз ей позвоню!

Наташа не могла допустить, чтобы я сошла с ума прямо у нее на руках без единого свидетеля. А мама все не приезжала. Дорога из Калининграда занимает минут сорок-пятьдесят, но мама всегда водит очень осторожно, у нее плохо с координацией и она ужасно нервная за рулем.

Это она еще не знает, что у нас тут катастрофа, и вся ее искусная ложь вырвалась из сундука на свободу.

— Давай посмотрим какой-нибудь фильм. Нужно немножко отвлечься. Скоро мама будет здесь, и бабушка придет. А мы пока скоротаем время, — в отчаянии предложила Наташа и поставила первое, что попалось под руку.

Документальный фильм про морскую черепаху логгерхеда. Я смотрела его уже раза три. На рассвете из песчаного гнезда выползают на поверхность маленькие черепашки, и им нужно во что бы то ни стало добраться до моря. На побережье кого-то из них утащат чайки или крабы, кого-то поймают браконьеры, и черепашкам не на кого надеяться, кроме самих себя. Они никогда не увидятся со своими родителями, и около восьмидесяти лет будут скитаться по морям и океанам.

Я почувствовала, что у меня с логгерхедами много общего. К примеру, где сейчас моя мама, когда мне так нужна ее помощь? Про папу я и вовсе молчу. В смысле, про Сережу, который отец. Он, наверное, уже и забыл, что я вообще существую.

И все-таки я перестала реветь, наблюдая за черепахой. На плотике из водорослей она направляется в Саргассово море в компании морского конька и нескольких маленьких рыбок. Ей повезло уцепиться за плотик, иначе ее бы уже съели какие-нибудь акулы.

Она выглядит напуганной, прячется в водорослях, но однажды придет день, когда ее панцирь окрепнет, а клюв затвердеет, и она уже никого не будет бояться. Ей надо продержаться. Пережить шторма, не запутаться в сетях рыбаков и не увязнуть в нефтяных пятнах.

Но, даже после всех этих ужасов, она вернется на родное побережье и оставит в песке кладку. Из яиц вылупятся маленькие черепашки и начнут свой полный опасностей путь к воде, в Саргассово море, на хлипком травяном плотике.

Зачем это повторяется снова и снова? За что все эти страдания? Неужели через десять лет Маркуша будет называть папой Олега и очень удивится, когда узнает, что его настоящий папа — совсем другой человек? Маркуша будет считать нашего замечательного папу чужим, незнакомым мужчиной, который бросил его и больше не вспоминает. Или маме не хватит духа соврать во второй раз? Уж я-то буду рядом и прослежу, чтобы это бесконечное вранье, наконец, прекратилось!

У Наташи внутри настроен какой-то эхолокатор. Она учуяла приближение мамы и рванула в прихожую. Я выключила фильм и уткнулась горячим лбом в прохладную диванную подушку. Надо бы убежать и запереться в комнате, чтобы маме пришлось долго стучать и извиняться, но у меня нет сил и два шага ступить.

На этот раз маме не отвертеться. Надеюсь, она понимает, что поступила подло. И если опять заведет про «сильную личность», я даже не знаю, что тогда сделаю. А вообще мне стыдно. Стыдно за маму с бабушкой. Стыдно перед папой. Вдруг я больше никогда не смогу искренне сказать ему: «Привет, папа»? Мы ведь оба будем знать, что это вранье, и что мой настоящий папа неизвестно где. Он даже не звонит. Вряд ли он поверил, что ошибся тогда номером. Может, хотел убедиться, что я его не помню, а значит можно начать с нуля, завести парочку новых детей, и не волноваться, что меня надо поздравлять с днем рождения и присылать подарки.

Папа, папа, ну почему мы не успели выйти в море, пока еще оставалось время? Пока я была твоей дочкой, а ты моим папой.

— Ну, Леруська, что случилось?

Мама присела на край дивана и дотронулась до моей ноги. Голос звучал ласково, а ладонь была ледяная.

— Ты уже третий раз выходишь замуж.

Мама не стала отпираться.

— Да, третий. Но что в этом такого? У Маринки уже четвертый муж.

Точно таким же умиротворяющим тоном, больше похожим на мурлыканье, мама объясняет Маркуше, что не нужно расстраиваться из-за лопнувшего воздушного шарика. Всегда можно надуть новый.

Мама ни с того ни с сего заулыбалась.

— Что смешного? — обиделась я.

— Просто вспомнила, как ты знакомилась с папой. Тебе было годика три. Он взял тебя на ручки и спросил, как тебя зовут. А ты сказала, что тебя зовут Лера, и что раньше у тебя была фамилия Харитонова, но потом ты ее проглотила.

— Проглотила?

— Ага! — мама светилась от какого-то внутреннего тепла, хоть и снаружи вся похолодела. — И тогда я поняла, что нас ждет новая, счастливая жизнь. Саша сразу полюбил тебя, а ты — его. И мы превратились в семью, в одно мгновение, как по волшебству. Казалось, это будет длиться вечно. Я бы этого очень хотела. Никогда я не чувствовала такой легкости и радости, как в тот день, когда ты проглотила свою старую фамилию. Боже мой, какие вы все-таки удивительные создания. Как будто с вами напрямую говорит Бог. — В мамином правом глазу набухла слеза и скользнула по щеке.

Я потянулась и обняла ее, несмотря на ее дрожащие замерзшие руки. Я злилась на нее, но все равно обняла. Странно, что мама, причинившая мне столько боли, одновременно принесла мне столько любви. Ей это удалось даже в самый ужасный день в моей жизни, когда я лежала и думала, что лучше бы и вовсе умереть. Она вернула мне папу.

Мы долго сидели, обнявшись, и, кажется, впервые меня не посещали мрачные мысли. Вопросы, опасения — да. Сколько угодно! И все-таки стало немного легче. И если снова накатывал страх, я просто крепче прижималась к маме, и она гладила меня по волосам.

Как-то раз мы с Юлей долго спорили о переселении душ. Мы вообще часто спорим о том, чего вроде как нет, но ходят слухи, будто бы есть. Например, о привидениях. Юля в них не верит, но постоянно смотрит фильмы про призраков старинных особняков и заброшенных кладбищ.

— Привидения могут только померещиться. Не зря же их так и назвали — при-видения. Кажется тебе, что в комнате привидение, а это луна так занавеску подсвечивает.

Тогда я рассказала, как однажды слышала дедушкин голос. Уже после его смерти. Чайка оставила перо, и я полезла его доставать. Оно зацепилось за водосток, поэтому пришлось сильно высунуться из окна второго этажа. Мне тогда было лет восемь. И вдруг услышала дедушку: «Лера, не нужно тебе это перышко, я тебе другое подарю». И я залезла обратно. Потом на пляже нашла точно такое же длинное перо, и очень обрадовалась, что дедушка мне его подарил. Может, дедушкина душа в чайку переселилась, и это было его перо.

Вот и с Сережей то же самое. Вроде столько доказательств — и фотографии, и статьи. «Не знаю, как-то уж слишком… удивительно, что ли,» — упорно сомневалась Юля, когда мы говорили об этом. Особых различий между Сережей и моим чудовищем она не проводила — что одно, что другое больше похоже на вымысел. Но это правда. Хочешь не хочешь, а поверить надо, и научиться с этим жить тоже придется.

Надеюсь, после смерти Сережа стал слоном — большим толстокожим индийским слоном. И теперь сам умеет предсказывать будущее.

Я обожаю собирать чемоданы и всегда начинаю заранее, недели за две до поездки. Это как будто приближает время вылета. Приятно складывать вещи и представлять, как в этих шортах я буду гулять по пляжу, а в этом платье пойду в музей. Перед глазами сразу проявляются будущие фотографии, и в голове уже начинаются каникулы.

Но на этот раз все по-другому. Я оттягивала сборы и мечтала, чтобы в последний момент планы сорвались, рейс отменили, а шестнадцатое июля просто исчезло из календаря. Мама вытащила из шкафа мой чемодан и с намеком поставила прямо посреди комнаты. Я так любила этот маленький фиолетовый чемодан с брелком в виде плюшевой гориллы. В него я кладу только самые лучшие, самые новые вещи.

Этот чемодан, немного потертый и побитый с боков, ездил с нами повсюду. Он просто не создан для плохих путешествий. Его купил папа. Папа грузил его в машину. Папа стаскивал его с конвейера на выдаче багажа и катил по блестящему скользкому полу разных вокзалов и аэропортов. Папа сидел на нем, дожидаясь, пока мы с мамой выберем в киоске журналы.

Пусть позвонит папа и скажет, что Москва отменяется, и мы летим в Норвегию. Пусть возьмет мой чемодан, поднимет пару раз, как тяжелую гирю, и улыбнется: «Давайте просто возить с собой шкаф! Вот и перекладывать ничего не придется».

Мне предстояло впервые отправиться туда, куда ни капли не тянет. И никаким радостным сборам не исправить наше заведомо испорченное путешествие. В итоге мама с бабушкой сами набили мой чемодан какой-то одеждой. Он сделался невероятно тяжелым, и я засомневалась, что мы пробудем в Москве всего двенадцать дней. «Ты с ними просто познакомишься и все!» — утверждала мама, как будто за этим «в один прекрасный день» не последуют свадьба и переезд.

С вешалки исчезло ненавистное белое платье, в котором я выступала на последнем экзамене в музыкалке. И как я только выжила! От шелковой подкладки чешется спина, а воротник все равно, что кружевная удавка. Я бы с удовольствием сожгла его сразу после экзамена, но бережливая бабушка не дала.

Платье, безусловно, перекочевало в чемодан. Куда же еще? Только повторения этого ужасного экзамена мне не хватало.

Глупо было надеяться, что шестнадцатое июля никогда не наступит. Оно наступило и даже поторопилось. Перед вылетом я почти не спала. Все время просыпалась. Мне снилось, что мы уже вернулись из Москвы или наоборот передумали ехать. У меня часто бывают такие сны. Например, перед контрольной снится, что я уже все сдала на «отлично». А утром выясняется, что все только впереди. Это жутко изматывает и злит!

В шесть утра, когда небо просветлело, я решила вовсе не закрывать глаза. Все равно пора вставать — уже в восемь тетя Лера повезет нас в аэропорт. Я пыталась подговорить Женьку, чтобы он проколол ей шины или слил бензин, в общем, любым способом обезвредил машину, но Женька наотрез отказался помогать.

— Твоя мама попросит кого-то другого или такси вызовет, — отнекивался он.

— Я тебе это припомню, когда начнется школа, — мстительно сказала я с твердым намерением игнорировать его весь следующий год. Если, конечно, я буду здесь в следующем году…

Вообще-то я не хотела посвящать Женьку в свои дела: хоть наши мамы и лучшие подружки, мы с ним не так уж много общаемся. Мы похожи на двоюродных брата и сестру, которые против воли отмечают вместе праздники, обмениваются подарками и любезничают, но как только расходятся по домам — напрочь забывают друг о друге. Женька вспоминает, что я существую, только когда приспичит: на контрольной или перед свиданием с Юлей. Но стоило мне впервые о чем-то его попросить, как он моментально нашел кучу отговорок.

Поэтому я очень удивилась, когда узнала, что он приготовил мне сюрприз. Юля написала, чтобы шестнадцатого в семь тридцать утра я пришла на пляж прощаться. С ней и — подумать только! — с Женькой. Чтобы Женька проснулся так рано во время каникул? Да даже если у него волосы загорятся, он еще полчаса будет дрыхнуть!

— Между прочим, он сам это предложил, — оправдывала его Юля. — Ты извини, но я ему все рассказала про твоего родного папу. Он очень переживает.

— Лучше бы шины проколол, — фыркнула я, набирая сообщение. — Тетя Лера, наверно, уже сто лет назад ему все выложила.

— Нет, он правда только от меня узнал! Ты просто приходи, ладно?

Как же, сюрприз от Женьки! Прямо-таки событие века. Благодарность за все то, что он успел переписать из моей тетради в свою начиная с первого класса. Он же меня терпеть не мог и жутко бесился, когда ему ставили меня в пример. Ну что ж, посмотрим, что он мне там приготовил.

В самолете выяснилось, что мы летим бизнес-классом. Раньше-то папа покупал билеты в эконом, потому что там три кресла в ряду, а не два. А нас как раз трое — мама, папа и я, и мы должны сидеть рядом. Семья как-никак.

Оказалось, что это Олег устроил нам бизнес-класс, у него вроде есть какие-то туристические скидки, но я догадалась, что так он пытается понравиться. Сразу с самолетного кресла. Чтобы я развалилась, вытянула ноги и подумала об Олеге, — какой он хороший, предприимчивый и щедрый.

— Когда прилетим, не забудь поблагодарить Олега, понятно? — предупредила мама.

— Понятно, — буркнула я.

Мне стало обидно, что справа нет третьего кресла. Там мог бы сейчас находиться папа. Но Олег отнял это самое место, уничтожил его.

— Что? Чем ты опять недовольна? — устало спросила мама.

Тем, что папа не с нами. Тем, что придется благодарить Олега. Тем, что ты не хочешь понять, насколько мне противно даже думать об отчиме и сводных братьях!

— Ничем. Все нормально. Бизнес-классом же летим!

— Ну, ну, — не поверила мама и уткнулась в газету.

В самолете без папы ужасно скучно. Папа всегда запасается массой игр: берет карты, «Уно», «Скрэббл», бумажки для «чепухи». Втроем есть во что поиграть, а вдвоем разве только в карты, но мы их оставили дома.

В самолете можно почитать, поесть, подумать, погрустить, и, если нет облаков, посмотреть на узорчатые поля и микроскопические домики. А можно поболтать с мамой. Да только о чем? Спрошу про папу — расстроится. Про Сережу — расстроится. Можно, конечно, про Олега. Я ведь о нем почти ничего не знаю.

— Мам, а…

— Еще час двадцать лететь, — отозвалась мама, не отрываясь от газеты.

— Нет, это я знаю. Мне интересно, а как ты познакомилась с Олегом?

Мама оживилась и заулыбалась. На лице так и высветилось: «Ну наконец-то ты задаешь правильные вопросы! Какое счастье!».

— Нас Маринка познакомила!

Маринка, вернее, тетя Марина — это та, у которой четыре мужа. И зачем мама с ней до сих пор общается! Тетя Марина уже лет пять как переехала в Москву, но они по-прежнему летают друг к другу в гости.

— Помнишь, я была у нее на свадьбе в октябре? Ну, ты видела фотографии. Так вот Олег — близкий друг жениха. Мы с ним были свидетелями, за столом сидели рядом, вот и разговорились о том, о сем.

При мысли об Олеге мама поправила прическу и проверила, не смазался ли с какого-нибудь ногтя красный лак. И я только тогда заметила, как странно она вырядилась. Легкая красная юбка до колена и полупрозрачная бежевая блузка. Да уж, Олегу, да и двум мужикам в черных костюмах, которые устроились в первом ряду, есть на что посмотреть…

— То есть вы знакомы всего восемь месяцев, — подсчитала я. — И ты хочешь за него замуж, хотя почти с ним не виделась.

— Да, — подтвердила мама. — Ну как — не виделась. Я к нему уже много раз летала. Когда командировка, а когда и просто так. Заодно Маринке помогала — у нее дочка скоро родится.

— А мы сидели и ничего не знали, — в груди заныло. Вся эта история тянется почти с самого моего дня рождения. Это значит, что как только мне исполнилось тринадцать, все сразу же пошло наперекосяк.

— Ну что же я буду заранее? — оправдалась мама. — Как только мы все обсудили, взвесили, так я сразу же папе рассказала. Понимаешь, я же не хочу стоять на месте. Я хочу развиваться, идти дальше.

— А с папой ты не можешь развиваться?

Мама промолчала.

— Понятно, — вздохнула я. — Это называется кризис среднего возраста. Так бабушка сказала.

Мама вспылила:

— Бабушка сказала! А она не сказала, как от нас дедушка ушел? Да, девять лет его не было! Уехал в Ригу, чтобы там устроиться, а бабушка вместе с ним не захотела. Вернулся он, когда мне уже было восемнадцать! Ничего у него в Риге не сложилось. А бабушка его приняла обратно, как ни в чем не бывало!

Мама говорила с обидой и горечью. Если бы ее не смущали остальные пассажиры, она бы раскричалась. Я не знала про дедушку и очень удивилась. Мама пережила почти то же, что и я. Так почему же она меня не понимает?

— Мам, так, значит, ты тоже еще можешь вернуться, ну если что-то не получится?

— У меня все получится, — отрезала мама. — Ты что, хочешь опять поссориться? Хватит уже это мусолить.

— Но ты разве не была рада, что дедушка вернулся?

— Нет! Он нас бросил. А я-то никого не бросаю! Я вас с Маркушей заберу и все для вас сделаю. Ну, что ты так смотришь? Мы же не куда-нибудь к черту на кулички, а в Москву. Ой, да толку объяснять! Приедешь — сама увидишь.

Не знаю, что такого в Москве. Многие туда уезжают и разное рассказывают — что везде добираться долго, что без моря непривычно, к морю потянет, а его и нет. Зато дождит не так часто, и все, что захочешь, можно найти. Но ведь есть и те, кто из Москвы к нам приезжает. Вот Юля, например. И говорят — тут везде близко, даже в Европу близко. Дороги хорошие. Опять же море и лес. Правда, холодно и скучновато, развлечений мало, дожди все время. Зато люди кругом отзывчивые, вежливые, а летом тюлени на берег вылезают.

И мне все это нравится — и море, и холод, и дожди. Как я без них?

«Их двое. Всего двое. Два брата, а не сорок разбойников. Я с ними справлюсь», — размышляла я по дороге в ресторан. Идти от подъезда недолго, всего с десяток шагов, и все же я успела передумать кучу разных вещей. Если они начнут меня подкалывать, я не стану переводить все в шутку, а спокойно промолчу. Пусть мама увидит, как мне неохота с ними общаться, с этими сводными братьями. А ведь они обязательно будут подкалывать!

Мы пришли в мрачный китайский ресторан, напоминающий древнее подземелье, где пытают людей. Под потолком болтаются красные бумажные фонарики. Под стеклянным полом течет ручей, где лениво плавают оранжевые карпы. Мы сели за деревянный стол, и официантка в восточной одежде раздала меню. Братьев пока не было.

— Я буду как обычно, — оповестила нас мама. Олег кивнул. Наверное, они не раз и не два обедали тут вдвоем. Может, для них это место все равно, что рыбный ресторан, куда мама ходила с папой, когда они по-прежнему ладили друг с другом.

Я заказала лапшу с курицей, но Олег посоветовал мне попробовать другое блюдо, нечто вроде жареных пельменей, и под давлением мамы пришлось согласиться.

— А какая твоя любимая еда? — спросил Олег.

— Вообще пицца, но пельмени тоже ничего… — Я решила на всякий случай уточнить: — Пиццу здорово готовят в ресторане моего папы.

Мама раздраженно постучала пальцами по столу, и я проглотила язык. Конечно, пора бы запомнить, что в присутствии Олега упоминать папу «неприлично».

— О-о-о, я вас отведу в одну пиццерию, — протянул Олег. — Мы туда часто ходим. Отличное место!

— Спасибо! — обрадовалась мама и добавила с нажимом: — Лере наверняка очень понравится.

Лучше вообще ничего не отвечать. Но когда мы придем в эту пиццерию, я принципиально закажу спагетти.

Братья появились, и у меня все внутри сжалось в комок. Старший сын, двадцатилетний Артем, отличался какой-то детской игривостью. К счастью, он больше походил на маму-дизайнера, чем на Олега, и не внушал какого-то ужаса. Он плюхнулся на стул и улыбнулся широкой, доброй улыбкой.

А вот младшему брату повезло меньше. Он — точная копия Олега. Хмурое лицо уже заросло жуткой черной щетиной, хотя Никите только шестнадцать лет. Взгляд у него одновременно затравленный и воинственный. Один в один как у серо-голубого бродячего кота, который вечно слоняется по променаду и попрошайничает. Кажется, что если посмотришь на него не так, то он обязательно расцарапает тебе ноги.

— А я тебе подарок принес, — проворковал Артем и вручил мне маленькую коробочку.

У Никиты для меня подарка не нашлось, и он насупился. В коробочке я обнаружила сережки в форме цветочков, и мама тут же вставила мне их в уши, не переставая восхищаться безупречным вкусом Артема.

— Большое спасибо, — через силу улыбнулась я. Сережки мне совсем не понравились. Как и братья. Старший уж слишком навязчиво хочет произвести впечатление, а младший чересчур нелюдим.

— Это от нас двоих, — кивнул на Никиту Артем.

— Очень красивые, — соврала я.

В то время как Артем болтал без умолку, в основном про институт и свою девушку Машу, Никита отмалчивался. Он все делал угрюмо. Угрюмо смотрел исподлобья, угрюмо зевал, угрюмо заталкивал в рот креветки в кляре, угрюмо их пережевывал и так же угрюмо мычал в ответ на любой вопрос. Я заподозрила, что у него не все ладно с головой, но оставила свое мнение при себе.

Лишь позже, когда Артем поел, извинился и уехал по каким-то делам, Никита чуть-чуть разговорился. Сказал, что планирует учиться на кинооператора или на разработчика компьютерных игр.

Наверное, мама и Олег решили, что мы с Никитой нашли общий язык, и нас можно оставить вдвоем, пока они сами сходят в кино. Меньше всего на свете мне хотелось торчать дома с унылым Никитой, но другого выбора не было. Во всяком случае, в кино меня не пригласили.

В Никитиной комнате апельсиново-оранжевые стены. Как, впрочем, и диван, и стол, и ковер. А еще говорят, что оранжевый — цвет хорошего настроения. Стоит один раз взглянуть на Никиту и сразу становится ясно, насколько велико это заблуждение.

— Очень яркая комната, — искренне похвалила я. — Твоя мама-дизайнер здорово тут все оформила.

— Моя мама — стоматолог, — буркнул Никита и, не проявляя никакого гостеприимства, уселся за компьютер.

— Но Олег Захарович сказал, что его бывшая жена — дизайнер интерьера.

— Бывшая жена — дизайнер. А моя мама — стоматолог, — повторил неприветливый Никита.

Я замолчала в недоумении. Как это так? Никита не скоро пришел мне на выручку. Казалось, он на несколько секунд совершенно обо мне забыл.

— Наша с Темой мама — папина бывшая-бывшая жена. Дважды бывшая короче, — он недобро усмехнулся. — А дизайнер — это Света, мачеха. Ну, то есть, теперь уже бывшая мачеха.

В Никитином голосе отчетливо слышалось злорадство. Как будто он не питал никаких чувств ни к маме, ни к Свете, и только счастлив, что они числятся в списке «бывших». Мне вдруг стало страшно находиться с ним в одной квартире.

— Значит, вы живете то с мамой, то с папой? Или в основном с папой?

— Обычно мы здесь, — равнодушно ответил Никита. — У мамы нельзя.

— Почему?

— У нее проблемы. Они когда развелись, мама из окна чуть не прыгнула. А потом после собрания в школе бросилась под грузовик. В общем, нас у папы оставили, а маму положили в больницу. Ну, в психиатрическую.

— Но теперь ей лучше?

— Лучше, — кивнул Никита, сосредоточенно просматривая какой-то сайт с играми. — Но она не умеет смеяться. Вернее, умеет, только всегда не в тему. Ну, знаешь, если кто-то умер или что-то сломалось… Это уже не лечится. Слушай, ниче, если я покурю? Ты никому не донесешь?

Я была в замешательстве. Стояла как столб и боялась шелохнуться. Никита обернулся и выжидающе уставился на меня. Как будто он не сказал ничего необычного. Я все пыталась представить его маму. Чем она заслужила такое равнодушие с его стороны?

— Эй! — обратился ко мне Никита. — Так я покурю?

— А… у нас в семье никто не курит…я не привыкла…Можно я в другую комнату тогда уйду?

— Иди, — он пожал плечами и полез открывать окно.

Я не ушла, я убежала в комнату, где на полке лежат ракушки. Единственное, что напоминает о доме. О нашей семье, которую мама вот-вот покалечит. Знает ли она вообще про маму, которая не умеет смеяться, и про мачеху Свету? Замечает ли, что с Никитой что-то не так? Неужели ей охота быть частью этого семейства? Становиться «мачехой Женей»?

Я ходила по комнате туда-сюда, потом рванула к двери и заперлась. Позвонила маме. За те двадцать секунд, что она не брала трубку, воображение нарисовало мне тысячу кошмарных картин. Вот сейчас ворвется Никита с ножом. Или его бывшая мама, хохоча, влезет в окно…

— Алло?

— Мама! — завопила я. — Мама, ты когда придешь?

— А что случилось? — удивилась она. — Вообще-то мы только билеты купили, еще даже фильм не начался.

— А можно я тогда приду к тебе? Как к тебе идти? — я чуть не плакала.

— Да ты объясни толком! Вы что с Никитой поссорились? Так ты скажи ему, что папа запрещает тебя обижать!

— Что он там сделал? — встрял Олег. — Пусть Лера скажет, что я приду и по голове ему настучу!

— Слышала? Иди ему передай. И не ссорьтесь там! Ну, давай, Лерусь, через два часа будем, и пойдем все вместе по бульварам гулять. Или на каток или по магазинам — как ты сама захочешь.

— Мама! — отчаянно позвала я, но она уже отключилась.

Я с минуту постояла в оцепенении. А потом поняла, что нужно делать. Если мама не может мне помочь, то поможет папа. Так было и будет всегда. Так должно быть всегда.

Папа ответил сразу.

— Привет, дочь! Ну как там? — весело спросил он.

— Папа, папочка! Забери меня отсюда! — мне захотелось забиться в какой-нибудь укромный угол и не вылезать оттуда, пока не появится папа.

— Так, спокойно, отдышись, — посоветовал папа. — Дай-ка мне маму.

— Мамы нет! — взвыла я. — Она ушла!

— А ты где? Кто там с тобой?

— Только Никита. Но он…он курит, — шепотом добавила я.

— Кто это — Никита? Ну все равно позови его, я с ним поговорю, — велел папа. Голос его сделался строже.

— А ты не можешь меня забрать? Ты просто забери и все. И маму тоже. Тут страшно и плохо! Пожалуйста, папа! Ну, пожалуйста…

— Лера, послушай меня внимательно. Отвечай предельно точно. Кто-то обидел тебя или маму?

— Нет, то есть, пока нет… Так ты за мной приедешь?

— Приеду, — твердо, без всяких «посмотрим», произнес папа. — Сейчас позвоню маме, а потом сразу приеду, как только будет рейс.

— Нет, ты лучше маме не звони. Она же тебе не разрешит! — предостерегла я.

— Если я тебе нужен, я всегда буду рядом, слышишь? Еще не хватало, чтобы там мою дочь обижали!

— Пап, ты только поторопись, ладно?

— Ладно. Я буду очень спешить!

Теперь папа все знает и скоро приедет. А, значит, мне нечего бояться. Только еще немного потерпеть Никиту и все.

Я осторожно вышла из комнаты и в темном коридоре столкнулась с Никитой. Он шаркал тапочками по полу и бросал мячик Биллу. Толстый пес носился за мячом и царапал паркет давно не стрижеными когтями.

— Ты куда делась? — безразлично спросил Никита.

— Да так, папе звонила.

— А-а. Ну и че там в кино?

— В каком кино? — я не сразу сообразила, что он говорит об Олеге. — Нет, я звонила своему папе, в Калининград.

— А-а, ну и че там в Калининграде? — ухмыльнулся Никита. Наверное, эта фраза показалась ему забавной.

— Все нормально, — сказала я.

Он снова зашвырнул мяч. С такой неистовой силой, что чуть не разбил большое зеркало в прихожей. Я вздрогнула. Билл погнался за добычей и с размаху врезался в стену. Никита загоготал:

— Мсье Де Билл во всей красе!

Бульдог тряхнул головой и радостно принес мяч хозяину. Никиту удивило, что я не рассмеялась. Он даже обернулся проверить, уловила ли я «шутку». Но я стояла, вжавшись в стену, и не решалась встретиться с ним взглядом. Тогда Никита перевел разговор на другую тему.

— У тебя вроде как младший брат имеется?

— Да, Маркуша, ему три годика.

— Понятненько. — Никита поморщился. — Че, не бесит он тебя? Я вот мелких как-то недолюбливаю.

— Он хороший, — сказала я.

Никита недоверчиво хмыкнул, как будто о моем брате ему было известно гораздо больше, чем мне.

— Не знаю, как папаня его потянет. Ты-то еще ладно, а так нас четверо, что ли, будет? Это, sister, многовато. Лучше братишка пускай там остается.

На языке вертелось столько обидного! Такого, что ранит до слез. Но я удержалась. Испугалась или пожалела Никиту — не знаю. Наверное, и то, и другое. Да и какая разница? Скоро за мной приедет папа и все это закончится. Нужно только дождаться.

Едва злость немного утихла, я поняла, что вообще-то должна быть благодарна Никите. Он ни в чем не виноват. Просто он не пытался что-либо изменить, и не боролся за то, что ему дорого. После встречи с ним я просто не имею права опускать руки.

«Однажды твоя мама вспомнит, как смеяться по-настоящему, и все будет хорошо», — мысленно обратилась я к Никите. Я не могла произнести это вслух. Никита бы меня не услышал. Он по-прежнему бросал мяч, словно хотел разгромить все кругом, а примерный пес Билл без устали бегал по коридору.

Так уж вышло, что в Москве я почти ничего не увидела. Мама с Олегом собирались отвести меня в дельфинарий, в несколько музеев, в театр, в цирк, на крытый каток и еще много куда, но после моего звонка папе все планы отменились сами собой. Папа потребовал, чтобы мама немедленно везла меня назад, а не то он сядет в самолет и сам меня заберет. В общем, мы с папой определенно испортили маме вечер.

Мама прибежала из кино раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и напустилась на меня прямо с порога, разве только туфли успела скинуть:

— Что ты ему наговорила? Что тебя тут обижают? Да что с тобой такое?!

Следом в квартиру ввалился Олег и полез разбираться, в чем дело. Меня усадили за стол и заставили во всем «признаться». Хорошо, Никита заперся в оранжевой комнате и играл, так что в наушниках у него гремели взрывы. Под его тяжелым взглядом я бы и рта не смогла открыть. И хотя я понимала, что от Никиты мне потом все равно влетит, я подробно описала нашу с ним беседу.

Из всего, что я сказала, мама и Олег уловили только то, что Никита курил в квартире. Я-то упомянула об этом вскользь, скорее случайно. Я совершенно не хотела его подставлять.

— Нет, ты что-то перепутала! Не мог он курить! Или покрасоваться хотел… Нет, ну не мог! — бубнил Олег, а мама его поддерживала:

— Зачем ты обманываешь, Лера?! Никита такой хороший мальчик! Чего ты добиваешься?

— Ничего! Просто хочу домой.

— Ну а тут-то тебя что не устраивает? — разгорячилась мама. — Назови и все!

Легко сказать — назови. Если бы у того, что витает в этой мрачной квартире, было название, я бы его тут же озвучила. Если бы хоть кто-нибудь заметил, сколько гнева и жестокости в каждом Никитином слове и жесте… Если бы только мама услышала, как он произносит «бывшая мачеха»! Так, словно женщина, о которой идет речь, умерла страшной мучительной смертью в сыром подземелье с крысами.

В фильмах, когда счастливое, ничего не подозревающее семейство переселяется в дом к привидениям, происходит все то же самое. Взрослые до последнего не обращают внимания на странные скрипы и шорохи, и не верят, что их дети взаправду слышат жуткие голоса из подвала! А всем известно, к чему это ведет.

Олег с мамой уставились на меня и выжидали. У Олега лоб и щеки покрылись испариной — так он гнался за мамой из кинотеатра. Мама тоже утомилась, громко дышала и в горле у нее что-то посвистывало.

Я не понимала, что еще маме от меня нужно. Я ведь стараюсь ее уберечь! Никита возненавидит ее и меня заодно в первую же неделю, как мы сюда переедем. Артему ни до кого, кроме Маши и однокурсников, дела нет. Он наверняка даже не заметит в семье особых перемен. Просто подарит мне еще одни сережки. А что до Маркуши — так ему тут вообще не рады. Я сразу это поняла, когда Олег не стал оспаривать слова Никиты по поводу моего брата. Только робко покосился на маму.

— Так папа меня заберет? — с надеждой спросила я.

— Нет! — вскрикнула мама и всплеснула руками, как будто потеряла равновесие. — Не заберет! Я тебя никуда не пущу, пока не пойму, почему тебе тут не нравится!

— Может быть, мы поторопились, — пробормотал Олег и аккуратно взял маму за локоть.

Я ликовала — сейчас он даст задний ход! Мама быстро-быстро замотала головой, точно не могла поверить, что из-за меня у нее с Олегом ничего не получится. А у мамы все непременно должно получаться. Так уж она устроена.

— Чего ты добиваешься? — повторила она упавшим голосом и без сил опустилась на стул.

Олег поспешил ретироваться под видом того, что Биллу пора на вечернюю прогулку. Билл никак не хотел надевать поводок, и Олег, пыхтя и ворча, провозился с ним минут десять. Когда дверь за ними захлопнулась, мама подперла лоб рукой и взялась изучать узоры на мраморном полу.

Какое-то время мы молчали, а потом я, наконец, сказала, что думаю:

— Мама, ну пожалуйста, не расстраивайся. Просто мы тут все слишком разные и ни за что не подружимся.

— Мы могли бы попробовать, — возразила она.

— Не выйдет.

— Ну почему сразу не выйдет? Разве можно судить по одному дню? Мальчики так к тебе тянутся! А ты их от себя гонишь. Ты даже шанса им не дала.

— Первое впечатление — самое верное. Ты же сама говорила.

Пытаться сделать из нас семью — все равно что запустить в один аквариум акулу и морскую черепаху, и потом удивляться, почему они так отчаянно жаждут поскорее избавиться друг от друга, хотя вроде и живут в одном и том же океане.

Мама прикрыла глаза:

— Но мы же только что приехали…

Я молчала, раздумывая, как нам поступить. Мама умоляюще посмотрела на меня:

— Малыш, ну может, потерпишь еще чуть-чуть? Все образуется! Ко всему новому тяжело привыкать… И потом мы ведь так никуда и не сходили. Да, тут все по-другому, и тебе хочется домой. Это естественно. Но…

Мама, — мысленно обращалась я к ней, — я все понимаю и не хочу мешать. Но и сама мучиться тоже не хочу. Наверное, ты будешь счастлива с Олегом, он о тебе позаботится. А кто позаботится о папе?

Артем закончит институт и переедет к Маше, Никита тоже когда-нибудь заживет сам по себе. Я представила, как старенькие мама с Олегом прогуливаются по осеннему бульвару, а впереди бежит пузатый Билл с высунутым набок языком и шуршит опавшими листьями.

Кажется, мы с мамой думали об одном и том же: ей нужно отпустить меня, а мне — ее. Ведь мы не станем от этого любить друг друга меньше. Я вспомнила папины слова: «Так всем лучше. Так правильно». И приняла решение.

— Мам, ты должна остаться. А мы с Маркушей будем тебя навещать на каникулах. Мы даже сами можем летать, ты только договоришься с авиакомпанией, и за нами проследит стюардесса — так часто делают.

— Но я не хочу, чтобы вы меня навещали. Я хочу, чтобы мы жили все вместе. Как же я одна… — тихо отозвалась она, хоть и понимала, что я права.

— Все нормально, мам, точно тебе говорю, — улыбнулась я.

Мама со вздохом кивнула и тут же покачала головой:

— Ладно, Лер, ты займись чем-нибудь, а я пойду бабушке позвоню.

Заняться было особо нечем. Пытаться завести дружбу с Никитой — гиблое дело, да и не удастся оторвать его от игры. Он уже пару часов таращится в экран, словно все остальное перестало существовать.

Олег и Билл надолго застряли на прогулке. Отсутствие Артема, похоже, никого не удивляло. Мама говорила с бабушкой по телефону, и поначалу рыдала так, что, казалось, вот-вот захлебнется слезами. Слов было не разобрать, но, к счастью, мама мало-помалу успокаивалась, и плач ее становился все тише и тише. Я уверена, что бабушка дала ей хороший совет.

Я побродила по квартире. Рассмотрела большой глобус на погрызенной Биллом подставке. Посидела на затертом кожаном диване, который был сплошь усыпан короткими белыми волосками. О, нет, так Билл еще и линяет! Я зажала нос и поспешила убраться из этой комнаты, чтобы не расчихаться от аллергии.

Потом я пролистала туристические каталоги и проспекты, которые лежали повсюду аккуратными стопками. Китового сафари на Лофотенских островах среди предложений не оказалось. Надо посоветовать Олегу срочно это исправить, а не то его турагентство очень скоро загнется. Не могут же люди каждый год ездить на одни и те же экскурсии! А судя по фотографиям, древние развалины и залы археологических музеев выглядят абсолютно одинаково, где бы ни находились.

Вернулся Олег. Кряхтя приподнял тяжелого Билла и принялся вытирать ему лапы. Билл брыкался, лаял и смешно фыркал. Когда лапы стали почти чистые, Олег выпустил бульдога, и тот понесся грызть подставку глобуса.

— Хочешь чаю? — предложил Олег.

— Давайте я заварю! — вызвалась я. — Где у вас тут…

— Ничего, я сам, — отозвался Олег. Он думал о чем-то своем, и мне было как-то не по себе. Наверное, он считает, что я во всем виновата.

Я хотела объяснить, что ему недолго со мной мучиться, что я вот-вот уеду домой, но вместо этого спросила:

— Олег Захарович, а вы слышали про китовое сафари?

— Что? — он нахмурил брови, как будто я отвлекла его от важных мыслей. — Китовое сафари? Это где-то в Арктике?

— Нет, на Лофотенских островах в Норвегии. Каждый год зимой там можно наблюдать разных китов. Туристов вывозят в море на лодке, чтобы они увидели косаток и кашалотов с близкого расстояния. Я просто заметила, что в ваших проспектах нет такой экскурсии. А ведь это очень интересно! Киты такие великолепные!

— Н-да, действительно, — рассеянно пробормотал Олег, наполняя чашку кипятком. Он забыл добавить заварку, поэтому я поспешно сунула в его чашку чайный пакетик. Но Олег этого, кажется, не заметил.

— Вашим туристам еще не надоели развалины? — усмехнулась я.

— Дело в том, что развалины были и будут всегда. В одних и тех же местах. А твои киты могут приплыть, а могут и не приплыть. Могут выпустить фонтан, а могут и не выпустить. А что если туристы не успеют сфотографироваться на фоне кита? Люди платят деньги за то, чтобы все шло по плану. И в Норвегии море холодное, не искупаешься. Мои клиенты любят теплые моря.

В кухню вошла мама. От слез вокруг ее глаз появились красные круги. Но выглядела она так, словно печаль и сомнения уже позади. Я сразу догадалась, что бабушка уговорила ее отправить меня домой, и вздохнула с облегчением.

— О чем беседуете? — поинтересовалась мама.

— Лера дает мне советы, как вести бизнес, — ухмыльнулся Олег.

— Да я просто сказала про китов.

— Про китов, значит, — протянула мама.

Потом она велела мне собирать вещи, потому что папа купил билеты на самолет и прилетит рано утром, чтобы меня забрать. При этом она прижала меня к себе и поцеловала в макушку.

Олег шумно отхлебнул чаю и цокнул языком.

— А ты? Остаешься? — осторожно спросил он маму.

Олег выглядел так, словно решается его судьба. Он покорно стоял, выпятив живот, с горячей, обжигающей кожу чашкой в руке. Но, кажется, не чувствовал боли.

На несколько секунд стало так тихо, что я слышала, как Билл скребет зубами деревянную подставку глобуса в гостиной.

Мама сдвинула очки на лоб и вытерла глаза.

— Я уже получила отпуск, — проговорила она. — Как-то настроилась провести его здесь.

Узнав, что мама никуда не собирается, Олег тут же вызвался закончить предложение за нее.

— К тому же у нас билеты в театр! Нехорошо, если пропадут.

Мама улыбнулась и заботливо вытащила пакетик из Олеговой чашки, а то его чай уже почернел от заварки. Олег с благодарностью на нее посмотрел, и я даже за них порадовалась.

— А насчет китов, — обратился ко мне Олег. — Думаю, у меня все-таки есть пара-тройка клиентов, которые уже все развалины на свете объездили.

Вообще-то не такой уж он и плохой, этот Олег. Хоть и похож на тролля. На такого добродушного тролля.

Остаток вечера я переписывалась с Юлей. Она была вне себя от счастья, что я вернусь раньше времени. А то, что я так ничего и не увидела в Москве — ни Красную площадь, ни цирк с зоопарком, ни одной выставки — это, по Юлиному мнению, не страшно. Дома она мне все подробно расскажет. В конце концов это ее родной город и она тут все знает. Написала, что в дельфинарии живет большой белый кит, белуха, по имении Юля. Она крутится в воде с красным цветочком в зубах, как будто танцует вальс. А в Дарвиновском музее мне не понравится — там повсюду понатыканы чучела животных. Может, искусственные, а может, и настоящие — кто их знает! А вообще веселее всего в Москве — это гулять в Юлином дворе. Но без Юли мне это покажется жуткой скукотищей. Так что я перестала расстраиваться и легла спать — уже завтра я буду дома.

От волнения уснуть удалось не сразу. Квартира наполнилась тысячей ночных звуков. Должно быть, в старину в этом доме с высоченными потолками и тонкими стенами невозможно было хоть что-нибудь утаить. Особенно когда здесь жили пять семей. Скорее всего они совершенно не ладили друг с другом. Интересно, кому вообще пришла в голову идея селить вместе совершенно чужих людей? Наверное, тогда Москва была еще небольшая и места на всех не хватало.

Я слышала каждый маленький шорох, из какого бы угла он не доносился. Умиротворенно похрапывал под глобусом Билл. Иногда хрюкал и царапал когтями паркет, будто проверял, на месте ли его любимый пол и не превратился ли он часом в траву или асфальт, пока бульдог дрых.

Жужжали и гудели на улице фонари. Их здесь почему-то не выключают даже глубокой ночью. Они похожи на светящиеся во мраке океанских пещер приманки рыб-удильщиков.

Порой с оглушительным ревом и скрежетом на бульвар вырывался автомобиль, и мне всякий раз казалось, что это преступник на бешеной скорости удирает от полиции.

Тихонько переговаривались на кухне Олег и мама. В комнате Никиты полным ходом шла война. Время от времени он снимал наушники, и, чудилось, будто на нас нападают со всех сторон, а пули вот-вот повыбивают стекла.

Вдруг на улице что-то затарахтело. Я даже встала проверить, не проезжает ли мимо трактор. Но это всего лишь байкер в блестящем шлеме притормозил у подъезда. Из-за его спины спрыгнула смеющаяся кудрявая девушка в развевающемся голубом платье и тяжелых кожаных сапогах. Она до того развеселилась, что еле держалась на ногах. Байкер подхватил ее на руки и понес в дом, а она пошутила, что у них свадьба.

Через пять минут их счастливые голоса послышались в прихожей. Мама вышла навстречу и поздоровалась. По разговору я поняла, что это Артем и Маша.

— Теть Женя, а где же ваша дочка? — спросила Маша и почему-то опять рассмеялась. Наверное, вспомнила какую-то забавную историю.

Артем повел Машу по коридору:

— Да она уже спит давным-давно. И тебе пора. Детское время прошло.

— А «Спокойной ночи, малыши»? — в шутку обиделась Маша и тут же снова расхохоталась. — Давай потанцуем!

И они действительно танцевали, потому что в комнате Артема в самом конце коридора почти до утра гремела музыка. Сначала она меня жутко раздражала. Неужели в этой квартире никто никогда не спит? Но мысли о доме меня успокоили, и я перестала замечать музыку. Она превратилась в неотъемлемую часть городского шума.

Я замоталась в одеяло, как в кокон, укрылась с головой и быстро заснула.

Мы с папой едем из аэропорта домой и слушаем южный рок — папину любимую старую группу Lynyrd Skynyrd.

Папе нравятся эти ребята-рокеры, потому что они не врут: дождь не будет идти вечно, и однажды выглянет солнце. Так они поют. Папа говорит, они напоминали ему об этом каждый день, и когда он почти отчаялся, и впрямь выглянуло солнце. Он поднимает ладонь, и я даю ему «пять». Наверное, так делали рокеры, когда папа был мальчишкой и мечтал стать похожим на них.

Я смотрю, как клубятся низкие пухлые облака над полями вдоль шоссе. Из облаков струится солнечный душ — длинные лучи, уходящие в землю. Азагоризонтом — море. Я слышу, как оно шумит, и от радости на мгновение закрываю глаза.

— подпевает папа и улыбается чему-то, что ждет его в конце уходящей в даль дороги.

Папа совсем не помнит свой тринадцатый год. Все остальные — пожалуйста. Пятый, двенадцатый, двадцать восьмой, какой угодно. А вот тринадцатый где-то потерялся. Папа шутит, что, наверное, его отвергла какая-то красотка, или он подрался до сломанного носа, или забил мяч в свои ворота, вот и решил вычеркнуть из памяти это «смутное время».

— Если хочешь, поступи так же. Это несложно, — советует папа. — Запоминать надо только хорошее.

— Как можно напрочь забыть целый год? — удивляюсь я. — И потом, я не хочу забывать.

— Тогда запиши, — кивает папа. — У тебя же есть дневник первого года жизни, пусть будет и дневник тринадцатого.

Неплохая идея. Пожалуй, иногда слова все-таки лучше фотографий.

— поют из динамиков Lynyrd Skynyrd, и мы сворачиваем с шоссе и взлетаем на холм. Там на холме — дом.