Сентябрь 1999 года

Октябрь 2004 года

Пасхальное воскресенье 2005 года

Рождество 2005 года

Диана стояла, прижавшись спиной к двери и раскинув руки в стороны, словно приклеенная. Ей казалось, что стоит ей сделать шаг, и это будет означать, что она согласилась здесь жить. Квадратная комната была большой и светлой, с большими, от пола до потолка, окнами. Солнце заливало ее яркими лучами, отчего окружающие предметы купались в мягком золотистом свете, включая высоченный потолок, отчаянно нуждавшийся в ремонте, и следы плесени в углах. Мебель покрывал толстый слой пыли.

Тут стояли два стула, старомодный гардероб и комод, односпальная кровать, стол и пара древних кресел, обитых когда-то бежевым гобеленом. На полу лежал выцветший светло-коричневый ковер с узором из распустившихся роз по краям. Словом, комната была вполне симпатичной и даже уютной. Если бы кто-нибудь из братьев выбрал себе такое жилье — Джейсон уже давно поговаривал о том, что пора бы ему подыскать себе отдельную квартиру, — то Диана целиком и полностью одобрила бы его выбор.

Но хотела ли она сама поселиться здесь?

На протяжении многих лет Диана представляла себе ужасы, которые могут случиться с этим миром и погубить жизнь как таковую: «птичий» грипп, терроризм, оружие массового поражения, глобальное потепление, взрыв котла парового отопления, уничтожающий их в мгновение ока, если только испарившийся газ не прикончит раньше… Впрочем, к ее чести следует заметить, что беспокоилась она отнюдь не о себе, а о своих братьях.

С тех пор как почти семь лет назад мать бросила их и ушла к Уоррену, Диана беззаветно посвятила себя заботе о Дамиане, Джейсоне и Гарте. Ей говорили, что она ведет себя глупо, что она должна жить собственной жизнью, найти себе возлюбленного, подумать о замужестве и о детях.

Диана пропускала увещевания мимо ушей. Ей хотелось лишь воспитывать мальчишек и заботиться о них до тех пор, пока они не встанут на ноги и не смогут позаботиться о себе сами. В один прекрасный день они станут взрослыми, выпорхнут из-под ее крыла, женятся, а она останется одна в доме на Корал-стрит в Бутле, где в семействе О'Салливанов когда-то родились четверо детей. Тогда и только тогда, когда ее братья разъедутся по свету и обретут счастье, как Диана наивно надеялась, она подумает о себе, о том, чтобы выйти замуж за милого и достойного человека, от которого она сможет родить троих сыновей.

Подобное представление о будущем полностью ее устраивало. Так что, если не считать постоянного и ставшего уже привычным беспокойства по поводу «птичьего» гриппа, терроризма и прочих ужасов цивилизации, Диана была вполне счастлива и довольна собой и жизнью.

Впрочем, следует упомянуть еще об одном кошмаре, который даже не приходил ей в голову: вдруг в один далеко не прекрасный день она может остаться без крыши над головой и ей самой придется оставить домик на Корал-стрит, потому что она станет там никому не нужна. Но, начиная с минувшего Рождества, когда к ним переселилась Эмма, Диана чувствовала себя лишней.

Оторвавшись от двери, она нерешительно шагнула в комнату. Диана попыталась представить себе, каково это — спать здесь, а не в каморке, в которую она вынуждена была переселиться, чтобы Дамиан и Эмма смогли занять спальню с большой кроватью. Каморка эта была настолько маленькой и тесной, что Диана не могла даже повесить там свою одежду и перед сном ей приходилось подниматься в комнату, которую теперь занимали Дамиан и Эмма, чтобы достать из гардероба платье, которое она собиралась надеть на следующий день. В каморке невозможно было уместить даже портативный телевизор, который Ди иногда смотрела, если просыпалась слишком рано, так что ей приходилось или ставить его на пол, или пристраивать себе на ноги.

А в этой комнате вполне хватило бы места и для одного из этих гигантских плазменных экранов, в котором она вовсе не нуждалась, откровенно говоря, и для ее одежды, и для прочих вещей. Но зато она не сможет услышать, как Гарт во сне комментирует увиденный футбольный матч, а Джейсон беспокойно ворочается с боку на бок. Да и вообще, увидит ли она их еще когда-нибудь? С другой стороны, она не будет слышать того, что вытворяют Дамиан и Эмма в старой кровати матери, той самой, которая последние семь лет безраздельно принадлежала Диане. Не то чтобы она осуждала их, но поведение брата и его невесты вызывало у нее… ненужное волнение.

Диана отошла от двери еще на шаг. Кремовые шторы не мешало бы хорошенько постирать — кстати, для того чтобы снять их, понадобится стремянка. Кроме того, ей потребуются полотенца и постельное белье. Интересно, а как она собирается перевезти с Корал-стрит все это, включая пуховое одеяло с периной, причем так, чтобы никто ничего не заметил? Диана не хотела, чтобы братья догадались о том, что она собирается переехать, до тех пор, пока не устроится на новом месте, чтобы они не пытались уговорить ее остаться. Потому что если это им удастся, то нынешнее — неудовлетворительное, прямо скажем, положение вещей сохранится еще на неопределенное время.

Девушка осторожно опустилась на краешек кровати. Ложе оказалось старомодным, с пружинной сеткой, которая негромко скрипнула под ее весом, зато очень удобным. Затем наступил черед одного из кресел с гобеленовой обивкой. Подлокотники у него были широкими и мягкими, как раз такими, на которые очень удобно забрасывать ноги, когда читаешь или смотришь телевизор.

Краем глаза Диана уловила какое-то быстрое движение и обернулась к окну. Она изумленно ахнула, завидев скачущую по ветвям белочку. Словно зачарованная, девушка стояла и смотрела, как еще одна белочка, сидя в траве под деревом, грызла что-то, по-видимому орех, держа его перед собой. Эта сцена походила на иллюстрацию из детской сказки.

Дом стоял в конце улочки, заканчивающейся тупиком, неподалеку от железнодорожной станции Бланделлсэндз. Колея скрывалась за высокой, поросшей травой насыпью, тянувшейся метрах в тридцати от здания. В эту самую минуту мимо проходил поезд, и дом отозвался на колебания почвы легкой, едва заметной дрожью.

Белочки убежали, скрывшись под длинными неопрятными опавшими листьями. Дом стоял довольно далеко от дороги, от которой его отгораживала шеренга высоких, старых деревьев — о том, что они старые и даже древние, свидетельствовала толщина их стволов в три обхвата. Поначалу Диана даже решила, что это чужой сад и мужчина из художественной мастерской ошибся, когда рассказывал ей, как найти это место. И только когда Диана разглядела окна, блестевшие среди густого переплетения ветвей, кирпичи сливочного цвета и входную дверь с облупившейся фиолетовой краской и надписью «Каштаны», составленной из крупных латунных букв, она поняла, что дом все-таки тот самый. «Он выглядит очаровательно, уютный, немного таинственный и загадочный», — подумала она, открывая калитку и шагая по дорожке, выложенной кирпичом, который как будто случайно перенесли сюда из другого места, другой страны или даже другой эпохи, например с американского Юга. Да, очень необычное жилище. Как здорово будет лежать в постели, смотреть в окно на белок и видеть, как мимо проходят месяцы, один за другим, а деревья меняют цвет.

Но ведь она не хочет здесь жить! Диана прижалась лбом к прохладному оконному стеклу и закрыла глаза. Пожалуй, она все-таки вернется на Корал-стрит, где о белках и слыхом никто не слыхивал и где до ближайшего дерева нужно было ехать на машине. Девушка вдруг вспомнила, как мать прониклась неожиданной страстью к природе, когда отправилась жить в деревушку Меллинг к Уоррену; не исключено, что эта подспудная тяга к природе была их семейной чертой и наследственной особенностью.

Итак, что же ей делать? Диана пыталась разобраться в своих крайне противоречивых мыслях и чувствах, когда услышала, как открылась дверь и кто-то вошел в дом.

Диана поспешила в квадратную прихожую, которая размерами не уступала их гостиной на Корал-стрит. В выложенном черно-белой плиткой полу тускло отражался цветной узор витражных стекол, расположенных по обе стороны от входной двери. На пороге стояла женщина лет сорока. У нее были аккуратно подстриженные каштановые волосы и милое, доброе лицо. Увидев Диану, она едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Я и не подозревала, что здесь кто-то есть, — испуганно выдохнула женщина.

— Продавец в художественной мастерской дал мне ключ и сказал, что я первая, кто изъявил желание осмотреть дом, — торопливо пояснила Диана. — У него в витрине стояла картонка с объявлением. И еще он сказал, что я могу выбрать любую комнату, какая мне понравится.

— Продавец в художественной мастерской? — Женщина явно растерялась, но тут же на ее лице отразилось облегчение. — А-а, вы имеете в виду Леонарда из малярной лавки! Да, он продает материалы для живописи. Но он не должен был выставлять в витрине объявление! Я собираюсь переоборудовать кухню, да и водопровод с канализацией нуждаются в ремонте. Кроме того, перед тем как сдавать комнаты внаем, их нужно тщательно вымыть и прибрать. Разве он не сказал вам этого?

— Нет. — Столь обескураживающие новости лишь укрепили Диану в мысли о том, что она, оказывается, все-таки хочет здесь жить. Быть может, она и не будет тут счастлива, но, во всяком случае, жить хуже, чем она жила на протяжении последних шести месяцев, все равно невозможно. — И когда же комнаты будут готовы?

— Недели через две или около того. — Женщина с беспокойством взглянула на Диану. — Надеюсь, ваше положение не столь отчаянное. Вам есть где жить это время?

— О да, без сомнения. — Диана вздохнула. — А вы тоже будете жить здесь? — Женщина показалась ей очень милой, и ее присутствие поможет сгладить неприятный осадок от переезда из единственного дома, который был у Ди до сих пор, и сделает его не таким болезненным.

— Я сама еще толком не знаю. — Женщина вошла в комнату, в которой недавно побывала Диана. — Я уже успела позабыть, какие здесь высоченные потолки.

Диана последовала за ней.

— Вам приходилось бывать здесь раньше?

— Это мой дом, — просто ответила женщина, и ее слова очень удивили Диану. — Моя мать подарила его мне. — Она коснулась кремовой занавески, и та отозвалась на прикосновение клубами пыли. — Их нужно срочно отправить в прачечную, — пробормотала женщина. Она повернулась к Диане. — Кстати, меня зовут Броуди Логан.

— А меня Диана О'Салливан. Ваша мать подарила вам целый дом?

— Да, это произошло очень давно. Она сдала его с мебелью внаем на двадцать пять лет сестрам Слэттери. Их было четверо, и уже тогда им всем было далеко за пятьдесят. Срок аренды истек в прошлом месяце. К тому времени три сестры умерли, а последняя перебралась в дом престарелых. В прошлую субботу я впервые пришла сюда после долгого времени, и, вы не поверите, здесь ровным счетом ничего не изменилось. — Броуди легонько коснулась крышки фортепиано. — Наверное, нужно вызвать настройщика, как вы считаете? Моя мать оставила его мне, чтобы не пришлось платить налог на наследство после ее смерти, я имею в виду дом. А это фортепиано принадлежало сестрам Слэттери.

— Вот как. — На самом деле Диане еще не приходилось иметь дело с налогом на наследство. В целом свете не было никого, кто оставил бы ей хотя бы клетку для кроликов, не говоря уже о чудесном большом доме. Перед тем как уйти от них, отец выкупил их дом на Корал-стрит, но им еще предстояло выплачивать ипотечный кредит.

— Я родилась в этом доме и жила до тех пор, пока не вышла замуж.

— А почему вы не остались здесь? — полюбопытствовала Диана.

— Потому что к тому времени у нас уже был другой дом, а мама купила себе квартиру у реки. Она вдова; мой отец умер вскоре после моего рождения. — Броуди распахнула французское окно и вышла в сад. Диана последовала за ней.

В саду пахло землей и свежестью, как если бы они вдруг оказались на околице глухой деревни, откуда до города было много-много миль.

— Маленькой я часто играла здесь, — продолжала Броуди. — Я обожала этот сад. Поезда ничуть меня не беспокоили, и я бегала за белками, надеясь поймать одну из них. Я воображала, как наряжу ее в кукольное платье и уложу спать рядом с собой. — Женщина улыбнулась, отчего у нее на щеках заиграли очаровательные ямочки. Вблизи оказалось, что она очень красива, с маленьким курносым носиком и полными губами. На ней был темно-зеленый вельветовый костюм и цветастая блузка.

— Я видела сегодня двух белочек, — сообщила Диана.

— Мама всегда покупала им орешки и птичий корм, а потом садилась возле окна и наблюдала за ними.

Про себя Диана решила, что при первой же возможности сделает то же самое.

— Хотите выпить чего-нибудь? — предложила Броуди. — Я только что заезжала в «Сейнзбериз»[5] за продуктами, так что у меня в машине лежат кофе, чай и молоко.

— Пожалуй, я бы с удовольствием выпила чашечку чаю.

— Ну что ж, будем надеяться, что на кухне найдутся чайник и кружки.

Они вернулись обратно в дом. Броуди объяснила Диане, где находится кухня, а сама отправилась к автомобилю за покупками.

Кухня оказалась на удивление маленькой. Чертовски странно и нелепо, решила Диана, что столь важное помещение размерами раза в четыре меньше прихожей. Кроме того, кухню нельзя было назвать иначе как старомодной: здесь была раковина с отбитой эмалью, несколько ободранных буфетов, древний холодильник и микроволновая печь, которая выглядела так, словно представляла собой первый промышленный экземпляр. Линолеум «под мрамор» местами протерся до дыр, в которые выглядывал серый, ноздреватый бетонный пол. Ни посудомоечной машины, ни сушильного барабана не было и в помине.

Диана живо представила себе кухню в их доме на Корал-стрит. Она была больше этой, хотя и не намного. После того как мать ушла от них, Диана постепенно модернизировала кухню, покупая в кредит бытовые приборы и устанавливая всевозможные принадлежности, изрядно облегчающие жизнь домашней хозяйке. Она даже успела постелить на полу превосходный линолеум, покрасить стены в ярко-розовый цвет, причем собственноручно, а мальчишки обложили рабочий участок стены плиткой. Всякий раз, входя в кухню и оказываясь в окружении сверкающих хромом и никелем поверхностей, особенно когда она включала свет, Диана чувствовала, как ее сердце переполняет гордость.

Но сейчас ее кухня была далеко, к тому же теперь там властвовала Эмма, и Диана вновь ощутила себя лишней.

При мысли о том, что отныне ей придется пользоваться вот этой древней кухней, а на той, которую она с такой любовью обустраивала для себя, теперь хозяйничает другая женщина, Диана не смогла удержаться и разрыдалась. С прошлого Рождества ее жизнь превратилась в ад, а тут еще, ко всему прочему, она лишилась работы. Словом, девушке было отчего дать волю слезам. Она долго сдерживалась, учитывая, что у нее хватало поводов для расстройства, и теперь слезы потоком хлынули по бледным щекам Дианы.

— Ох, дорогая моя девочка! Ради всего святого, что с вами приключилось? В чем дело?! — горестно вскричала Броуди, входя в кухню с покупками в руках.

— Ни в чем, — жалобно всхлипнула Диана. — Или во всем.

— Давайте-ка присядем, и вы все мне расскажете. — Хотя они только что познакомились, Броуди успела заметить, что Диана О'Салливан очень несчастна. Об этом свидетельствовали и тусклый взгляд, и уныло опущенные уголки рта, и тот невероятный факт, что девушка, казалось, разучилась улыбаться. Броуди спросила себя, а не выглядит ли точно так же она сама и не об этом ли безжалостно сообщают окружающему миру ее собственные глаза и рот?

— Это все Эмма, — жалким, срывающимся голосом сообщила Диана, когда они устроились в обитых гобеленами креслах. — Эмма — девушка нашего Дамиана, и в августе у нее должен родиться ребенок. Пожениться они решили только после родов, чтобы она могла надеть роскошное свадебное платье. Она переселилась к нам на Рождество, и поскольку на работу Эмма не ходит, то теперь делает все то, что раньше делала я: готовит, стирает, гладит и убирает. Единственное, чего она не умеет, так это штопать носки; вместо этого она просто выбрасывает их и покупает новые. Я очень люблю штопать дырки на носках, но теперь не могу найти себе места.

— Ничего не понимаю, дорогая, — призналась Броуди. — Кто такой этот Дамиан?

— Мой брат, — всхлипнула Диана. — Ему двадцать три, и он старший. Джейсону исполнилось двадцать, а Гарту — семнадцать, и он пока еще учится в школе. — Слезы капали на колени девушки. Диана вытащила из рукава носовой платочек и стала вытирать глаза. — Когда мама уходила от нас, она попросила меня присматривать за ними. Я так и делала. Но теперь, когда я возвращаюсь домой после работы, мне уже не нужно готовить чай для всех — Эмма все успевает сделать к моему приходу. Она настаивает на том, что сама будет мыть и вытирать посуду и все такое, так что мне совершенно нечего делать. Она даже стирает мои вещи, как, впрочем, и одежду мальчиков, хотя я неоднократно просила ее не делать этого. — Слезы сменились негодованием. — И еще она гладит буквально все: кухонные полотенца, наволочки, носовые платки, даже трусики. А у меня никогда не хватало на это времени.

— Разумеется, не хватало, дорогая моя. — У самой Броуди была масса времени, но ей бы и в голову не пришло гладить нижнее белье.

— Эмма совершенно ничего не позволяет мне делать, — продолжала жаловаться Диана. — Когда я встаю и спускаюсь в кухню, она уже там и спрашивает у меня, чего бы мне хотелось. Но это моя кухня. — Девушка нервно сплетала и расплетала пальцы, глядя покрасневшими от слез глазами на Броуди. — И еще я не знаю, где мне можно присесть. Перегородку между комнатами первого этажа убрали, соединив их в одну, поэтому, когда там бывают Гарт и Джейсон, я чувствую себя лишней. Но и наверх подняться я тоже не могу, потому что сплю в крошечной каморке, которая тесна, как спичечная коробка, и там нет места ни для телевизора, ни даже для стула. Ну и куда же мне деваться? — с трагическим надрывом в голосе спросила она.

— Быть может, пойти погулять? — предположила Броуди. — Разве вы не можете отправиться в гости? Или у вас нет друзей и подруг?

— Все девочки, с которыми я дружила в школе, уже замужем. Но, в любом случае, я была слишком занята братьями и домом, чтобы заводить друзей. У меня вечно находилась какая-нибудь неотложная работа.

Броуди призвала на помощь все свое очарование и улыбнулась.

— А вы не пробовали поговорить с Эммой?

— Я пыталась, но она не хочет меня слушать. К тому же…

— Что? — поинтересовалась Броуди, когда пауза слишком уж затянулась.

— Она очень милая. И к тому же красивая, — неохотно призналась Диана, и в ее голосе прозвучало отчаяние. — Она всего лишь хочет быть полезной. Она думает, что мне нравится, когда мне прислуживают, исполняя все мои желания. «Присядь, Ди, дай ногам отдохнуть», — говорит она, стоит мне войти в дом. Она даже сама ходит по магазинам. — Диана встала с кресла и принялась нервно расхаживать по комнате. — Вот почему когда я увидела объявление в витрине лавки, то решила заглянуть сюда. Арендная плата показалась мне на удивление невысокой.

— Это потому, что я не стремлюсь получить прибыль. Я подумала, что буду сдавать комнаты внаем в течение года или около того, а сама тем временем решу, что делать с недвижимостью дальше: оставить ее в качестве выгодной инвестиции или продать, а вырученные деньги поместить в банк.

— В самом деле? — На лице Дианы отразилось искреннее изумление. Броуди без труда догадалась о том, что слова «недвижимость» и «инвестиции» были для девушки пустым звуком и до сих пор существовали вне пределов ее в общем-то замкнутого мирка.

Неожиданный взрыв чувств у Дианы, похоже, благополучно миновал. Броуди ласково похлопала ее по руке.

— Посидите здесь, милочка, а я пойду приготовлю нам чай.

— Спасибо вам, Броуди… Это ведь мужское имя, не так ли?

— Оно ирландское, а там его носят и мужчины, и женщины. Вам чай с молоком и сахаром?

— Только с молоком, благодарю. А меня назвали в честь принцессы Дианы. Она вышла замуж за принца Чарльза в тот самый день, когда я появилась на свет.

— Диана — чудесное имя, и оно вполне вам подходит. — И Броуди отправилась на кухню. Она немного спустила воду из крана, прежде чем наполнить чайник. В шкафчике под раковиной женщина обнаружила две кружки, тщательно сполоснула их и опустила в каждую по чайному пакетику. Нет, подумать только, как расстроилась Диана. Бедная девочка! Интересно, в самом ли деле так безобидна эта Эмма, как она ее описывает, или же это очень хитрая штучка, которая вознамерилась прибрать к рукам весь дом? Не исключено, что она искусно пытается выжить Диану, в чем и преуспела, кстати говоря.

Чайник закипел, и Броуди приготовила чай, а потом отнесла его в комнату, которую ее мать называла приемной. Броуди всегда казалось, что солнечные лучи, заливающие приемную сквозь высокие окна, имеют зеленоватый оттенок — оттого, что просачиваются сквозь густую листву. Диана понуро сидела в кресле, невидящим взором глядя перед собой.

— Ваш чай, милочка.

— Спасибо. — Девушка, встрепенувшись, очнулась от забытья и подалась вперед, чтобы взять чашку своими длинными белыми пальцами. Ее наряд, как безошибочно определила Броуди, был куплен где-нибудь на дешевой распродаже: небрежно связанный оранжевый свитер, серая юбка-карандаш и черные полусапожки на громоздких скошенных каблуках. Но на Диане поношенные вещи выглядели элегантно. В порывистых и резких движениях девушки чувствовалась своеобразная грация. Все у нее было длинным, вытянутым и худым: лицо, тело, руки и ноги. В глазах незваной гостьи, цветом походивших на колокольчики, светились такая наивность и доверчивость, какие Броуди приходилось встречать только у детей. Впрочем, девушка могла выглядеть и вести себя как подросток, но на самом деле должна быть намного старше, раз она воспитывает троих братьев столь длительное время. «Интересно, а жива ли еще мать и поддерживает ли она отношения с детьми, которых бросила столь безжалостно?» — подумала Броуди. Она вдруг почувствовала, как в груди у нее поднимается гнев, не только на мать Дианы, но и на Эмму за то, что та столь безжалостно обошлась с этой простой и бесхитростной девушкой.

— Где вы работаете? — поинтересовалась Броуди.

— До прошлой недели я работала в Телефонном информационном центре, но он закрылся и переехал в Индию, — с горечью откликнулась Диана. — Там они смогут платить своим сотрудникам намного меньше. Именно этим и объясняется то, что сегодня понедельник, а я не на работе. Но я устроилась в Центр приема беженцев на Казно-стрит и выхожу на работу со следующей недели. Откровенно говоря, я с нетерпением жду своего первого рабочего дня. Думаю, мне там понравится.

Броуди подошла с кружкой к окну и выглянула в садик, где так любила играть в детстве.

— Как вы думаете, вам понравится здесь, Диана? — спросила она.

Девушка вздохнула.

— Могу сказать, что там, где я жила до этого, мне точно не нравится. Это звучит ужасно, учитывая то, что я люблю своих братьев больше всего на свете, но сейчас все изменилось. — Она тоже подошла к окну, остановилась рядом с Броуди, и тут выяснилось, что Диана на полголовы выше. — Здесь очень красиво. На Корал-стрит, где мы живем, из окна моей каморки видна лишь стена соседнего дома с точно таким же чуланом. — Девушка впервые улыбнулась, но в ее улыбке сквозила печаль. — По крайней мере, тут я успокоюсь. Боже, можно подумать, что я собираюсь умереть! — Обеими руками она взъерошила свои густые каштановые волосы, и они рассыпались по плечам. — Просто дело в том, что дома меня раздирают противоречивые чувства, и иногда мне кажется, что в моей душе идет война.

— Мне тоже всегда здесь нравилось, — сообщила Броуди.

— Вы правы. И дом, и сад просто чудесны. Но сложность в том, что я никак не могу решиться. Сейчас мне кажется, что я поступлю правильно, если перееду сюда, хотя всего пять минут назад сама мысль об этом была мне невыносима. Меня смущает ваша кухня, — пояснила девушка и бестактно добавила: — Она просто ужасна.

— По-моему, я говорила вам, что собираюсь переделать ее заново. Строители начнут работу уже завтра.

На лице Дианы отразились сомнения.

— Но там все равно нет места ни для посудомоечной машины, ни для сушильного барабана.

— Они стоят в задней комнате. Послушайте, давайте-ка я покажу вам дом, — предложила Броуди. — Не возражаете? Соседняя комната точно такая же, как и эта, и на втором этаже расположены две одинаковые комнаты. Их я намерена сдавать внаем. Кроме того, есть еще маленькие помещения, которые годятся под кладовки, и ванная комната, настолько большая, что в ней можно разместить танцкласс. Туалеты имеются и наверху, и здесь, на первом этаже. Общее впечатление, конечно, гнетущее, но я собираюсь обновить внутреннюю отделку и покрасить все заново.

В помещении, отведенном под домашнюю прачечную, стояли стиральная машина и сушильный барабан, довольно современные, гладильная доска и сушильный шкаф, в котором висели три непарных носка. Стены были покрыты облупившейся краской мрачного темно-коричневого цвета.

Рядом располагалась оранжерея со стеклянной крышей и окнами, выходившими на три стороны и густо заросшими неопрятными плетями дикого плюща. Здесь стояли легкое кресло и диван-скамейка из плетеного тростника с выцветшими подушечками на сиденьях и небольшой круглый столик. По словам Броуди, именно сюда, в оранжерею, которую иногда еще называли зимним садом, любил приходить ее отец, чтобы выкурить трубочку.

— Летом здесь невыносимо жарко, а зимой чувствуешь себя как в морозильной камере. Вообще отец предпочитал вот эту самую скамейку и сидел как раз на этой подушечке. — Она коснулась подушки рукой и подняла на Диану распахнутые глаза, в которых светилось невероятное изумление. — Господи, какое странное чувство я сейчас испытываю. Я ведь его совсем не помню.

Диана положила ладонь на подушку и призналась, что и ей немного не по себе.

— А это что такое? — И она ткнула пальцем в расплывшееся оранжевое пятно на стеклянной крыше.

Броуди рассмеялась.

— Это здешняя кошка. Точнее, кот, если судить по его размерам. Я не знаю, как его зовут и в каком доме он обитает. Но он уже был здесь в субботу.

Они поднялись наверх, и Броуди поинтересовалась у Дианы, не желает ли она поселиться в одной из комнат на втором этаже. Но девушка ответила, что уже решила занять одну из комнат внизу.

— Кроме того, я рада, что у вас здесь есть фортепиано.

— Вы умеете играть? — У девушки были длинные тонкие пальцы, как у пианистки.

— Нет, но я немножко умею читать ноты — нас учили этому в школе, а иногда я просто сажусь за фортепиано и наигрываю какую-нибудь мелодию одним пальцем. Вы дадите мне знать, когда декораторы закончат работу, чтобы я смогла вселиться в свою комнату? Жаль, что этого нельзя сделать прямо сегодня, — печально протянула Диана. — Прямо не знаю, куда деваться у себя дома, ведь теперь там командует Эмма. Собственно, именно поэтому я и отправилась прогуляться по Ватерлоо. Я пришла сюда пешком от самого Бутля.

— Ну так вселяйтесь сегодня, если вам так хочется.

«Странно, я почти не знакома с этой девочкой, — подумала Броуди, — но она, кажется, уже успела покорить мое сердце». С тех пор как ее собственные дети выпорхнули из-под крыши родительского дома, ей постоянно не хватало общества молодежи. Джош, которому уже исполнилось двадцать два, закончил университет, не удостоившись, правда, диплома с отличием, и переехал в Лондон. Сейчас он жил в какой-то берлоге неподалеку от Холлоуэй-роуд. А о Мэйзи в данную минуту Броуди предпочла бы не вспоминать.

— Если вы согласны терпеть шум и грязь, — сказала она Диане, — то можете временно пожить в какой-нибудь комнате, пока рабочие не приведут в порядок вашу, а я попрошу их начать ремонт с нее. Должна предупредить вас, что, быть может, им придется иногда отключать электричество, да и шуметь они будут порядком, так что о покое на некоторое время вам придется забыть.

— Я могу переехать сегодня! — Похоже, мысль об этом привела Диану в восторг, и она впервые искренне улыбнулась. — Я согласна!

— Как вы поступите со своими вещами, привезете их на машине? На дорожке вполне достаточно места для парковки.

Когда девушка призналась, что машины у нее нет и что она все равно не умеет водить, даже если бы у нее был автомобиль, Броуди предложила заехать за ней и перевезти ее вместе с пожитками на новое место.

— Можем поехать прямо сейчас, если хотите.

— Это будет просто здорово. После полудня Эмма обыкновенно отправляется в гости к своей сестре в Уолтон-Вейл, так что часов до трех ее не будет дома. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь знал о том, что я переезжаю, но я напишу записку и оставлю им адрес, по которому они смогут меня найти.

— Ay! Диана, милочка, вы уже проснулись? Это я, Меган. Я как раз собираюсь поставить чайник на огонь. Диане не понадобилось много времени, чтобы вспомнить, где она находится, но уразуметь, почему женщина по имени Меган, говорившая со смешанным ливерпульским и ирландским акцентом, обращается к ней из-за двери, она не могла. Посему девушка решила, что будет лучше, если она встанет и немедленно выяснит это.

— Одну минуточку, я сейчас оденусь, — крикнула Диана, поспешно натягивая на себя одежду, которую носила вчера.

— Вы пьете чай с сахаром? — пожелала узнать таинственная Меган.

— Нет, спасибо. — Диана отодвинула тяжелые портьеры, и в комнату потоком хлынул дневной свет. Дальняя часть сада купалась в солнечных лучах. На коньке крыши старого сарая, который она вчера почему-то не заметила, в строгом порядке, как по линеечке, расселись какие-то птицы.

— Это очень кстати, поскольку его все равно нет.

У Меган был звонкий девичий голос, но на самом деле она оказалась женщиной преклонных лет. Диана обнаружила это, войдя в кухню, где в эту самую минуту засвистел закипевший чайник.

— Вам не кажется, что тот, кто изобрел чайные пакетики, облагодетельствовал все человечество? — спросила женщина. Она была стройной, даже худощавой, а переполнявшая ее энергия била через край. Коротко подстриженные волосы отливали благородным серебром, а глаза, такого же василькового цвета, как и у Броуди, в обрамлении морщинок лукаво смотрели на Диану. Разумеется, это могла быть только мать Броуди, та самая, которая подарила ей этот дом. Должно быть, Броуди она родила довольно поздно, потому что, судя по возрасту, вполне годилась ей в бабушки. Меган была одета в изящную длинную красную юбку с гофрированными оборками и черный свитер с красным кантом. Как и Броуди, ростом она значительно уступала Диане.

— Ну почему же? И без них изобретений хватает, — возразила Диана. — Взять, к примеру, нарезанный хлеб. — Интересно, как ей обращаться к этой женщине? Просто по имени, Меган?

— Вы правы, разумеется. К списку можно добавить замороженные полуфабрикаты или готовые кондитерские изделия. Я никогда не любила месить тесто, оно прилипает к ладоням и забивается под ногти. Я уже спрашивала у вас, пьете вы чай с сахаром или нет?

— Да, спрашивали, и я ответила, что пью без сахара, а вы добавили, что это очень кстати, поскольку сахара все равно нет.

— В самом деле? Да, память у меня стала дырявой как решето, — заключила пожилая женщина, выразительно закатив глаза. — Господи, смилуйся надо мной и не дай мне заболеть болезнью Альцгеймера. — Она взяла со стола кружки с чаем. — Может быть, пройдем в сад? Сегодня там тепло совсем по-летнему, хотя на дворе только март. А потом, быть может, вы согласитесь помочь мне вынести из кухни все ценное, прежде чем строители разнесут ее на мелкие кусочки.

Диана с готовностью пообещала помочь. Вслед за Меган она последовала в оранжерею, откуда они вместе вышли на залитую солнечным светом тропинку, ведущую в сад. Под огромным раскидистым деревом, листья которого были настолько широкими, что напоминали тарелки, стояли четыре стула и железный столик на витых гнутых ножках, а сбоку к нему приткнулась массивная деревянная скамейка. С деревьев срывались капли росы, которая изумрудными блестками сверкала на траве. Диана невольно вздрогнула. Несмотря на кажущийся летним пейзаж, ее пробирал холод и даже юбка из плотной ткани не спасала от сырости, пропитавшей деревянную скамью.

— Который час? — поинтересовалась девушка.

— Без четверти восемь, дорогуша. Что до меня, то после того как солнце встало, я просто не могу лежать в кровати.

— Вы живете далеко отсюда?

— На Бурбо-Банк-роуд. — Диана никогда не слышала о такой улице и посему не имела ни малейшего представления, далеко это или близко. Видя ее растерянность, пожилая женщина добавила: — Это совсем рядом. У меня квартира с видом на реку. Да, кстати, зовите меня Меган. — Она ласково похлопала Диану по колену сухонькой костлявой коричневой ладошкой. — Меган Сильвестр.

— Меган, — неуверенно произнесла Диана, словно пробуя это слово на вкус. До сих пор у нее не было знакомых с таким именем. Хотя и в таком вот саду, больше похожем на маленький лес, ей тоже сидеть не доводилось. Ей было холодно, но, по большому счету, она ничуть не возражала против того, чтобы немного померзнуть. В происходящем ощущалась очаровательная и отчаянно смелая новизна. Даже чай имел какой-то другой, необычный привкус. Диана с удовольствием передернула плечами. Огромный кот, наполовину рыжий, наполовину белый, вошел в сад с таким видом, словно все здесь принадлежало ему. Он, не обращая на женщин никакого внимания, небрежно разлегся на траве перед сараем и принялся задумчиво созерцать птиц на коньке крыши. Диана вспомнила большущее оранжевое пятно на стеклянной крыше оранжереи. Совершенно очевидно, коту нравилось в саду. Он явно чувствовал себя тут как дома.

— Рабочие придут к восьми часам, чтобы начать ремонт, — сообщила Меган. — А Броуди все никак не может решить, какого цвета должна быть кухня. Она распорядилась установить новое оборудование и мебель цвета горского дуба, но в том, что касается плитки и стен, моя дочь все еще пребывает в сомнениях.

— А новый холодильник там будет? — полюбопытствовала Диана.

— Совершенно определенно. Броуди уже заказала его. В нем есть морозильная камера. И плита тоже будет новая, кстати. С керамической рабочей поверхностью, если вас интересуют такие вещи. Кажется, ее очень легко мыть.

Диана одобрительно кивнула. О кухонных плитах с керамической рабочей поверхностью она знала все, поскольку купила себе такую же для кухни на Корал-стрит.

Над головами женщин зашуршали листья. Подняв голову, Диана с восторгом увидела, как по одной из веток скачут две белочки. Затем они спрыгнули на землю, замерли на мгновение, словно пытаясь сориентироваться и определить, где они находятся, а потом с быстротой молнии метнулись к другому дереву и исчезли в его листве.

— Какая прелесть! — восхищенно ахнула Диана. — Ну скажите, разве они не прекрасны?

— Да, выглядят они очень мило, хотя на самом деле жадные маленькие попрошайки, — с нескрываемым презрением отозвалась о белках Меган. — Когда я жила здесь, я кормила их каждый день. Знаете, дорогуша, — пожилая леди снова легонько похлопала Диану по колену, — вчера вечером наша Броуди позвонила мне и все о вас рассказала. И нам обеим хотелось бы знать, что случилось с вашей матушкой?

— Она живет в Ноттингеме со своим вторым мужем, Уорреном. По правде говоря, мы с ними нечасто видимся. У них двое очаровательных малышей. — Иногда Диана представляла себе, как воспитывает еще и этих мальчишек. Кстати, подобная перспектива ничуть ее не пугала.

Диана задержалась в подвале, куда Тинкер отправил ее разбирать залежи одежды, собранной для беженцев. Девушка вывалила на пол содержимое большущего пакета из магазина Джона Льюиса и выбрала из кучи черное вечернее платье с открытыми плечами и корсетом, разукрашенным блестками.

— Неужели оно может кому-нибудь понравиться? — обратилась Диана к Тинкеру, который в эту самую минуту присоединился к ней.

Он внимательно принялся рассматривать платье, и его зеленые глаза радостно засверкали. Тинкер был всего лишь на дюйм или около того выше ее и напоминал Диане озорного чертенка с вьющимися ярко-рыжими волосами и фантастической улыбкой. Он выхватил платье у нее из рук и приложил его к своему костлявому телу.

— Знаешь, а я и сам не отказался бы от такого подарочка. Что скажешь? — И он пустился в пляс по комнате, по-прежнему прижимая к себе платье. По ходу дела он подхватил и Диану, так что ей ничего не оставалось, как только подчиниться ему.

Девушка звонко расхохоталась. Она не знала, то ли Тинкер действительно голубой, то ли просто прикидывается. Он был слишком странным, чтобы угадать, каков он на самом деле.

— Оно очень тебе идет, — ответила Диана, давясь смехом.

— Тинкер, сынок, ты нужен здесь, наверху! — прокричал Алан. Алан был волонтером и приходил работать в Иммиграционный центр три раза в неделю на полдня. Боксер, вышедший на пенсию, он был уже стар, и теперь только уши, деформированные от ударов, полученных на ринге, напоминали о его былой профессии.

— Иду, милый! — И Тинкер, пританцовывая, вылетел из комнаты. Алан ненавидел, когда его называли «милый», «сердце мое», «драгоценный», «любимый» и прочими ласкательными эпитетами, которые находились у Тинкера буквально для каждого. Что до беженцев-иммигрантов, то подобное обращение приводило их в ужас.

Оставшись одна, Диана сложила черное платье и сунула его в пакет, чтобы затем отдать в благотворительный магазин[19] на продажу. Кто-нибудь может купить и перешить его — пожалуй, если пришить бретельки и украсить их такими же блестками, как на корсаже, платье будет смотреться очень даже неплохо. В конце концов, его можно использовать для постановок в драматическом кружке.

Диана не думала, что переезд Телефонного информационного центра в Индию принесет ей такую удачу. Работа в Иммиграционном центре помощи беженцам ей действительно нравилась, причем нравилась по-настоящему. Вместо того чтобы целый день отвечать на звонки крайне раздраженных клиентов по поводу неправильных — по крайней мере, так они считали — счетов за газ или электричество (кстати, Диана склонна была согласиться с ними), здесь ей приходилось иметь дело с живыми людьми из плоти и крови. Большинство из них не говорили по-английски, но она уже научилась общаться с ними знаками, на пальцах.

Тинкер, живший здесь же, в помещении Центра, каждое утро готовил завтрак на двадцать-тридцать человек, которые могли заглянуть к ним. Рабочий день Дианы, приходившей на работу к девяти утра, начинался за стойкой дежурного с чашки чаю и бутерброда с ветчиной. В начале одиннадцатого, позавтракав, она мыла посуду и готовила закуски для легкого ленча — что-нибудь совсем простое вроде бобов, спагетти или яичницы с тостами, бутербродов или жареной картошки с приправами. Опоздавшим на ленч оставались, как правило, пирожки и пирожные. Больше в этот день ни обеда, ни ужина не подавалось, хотя желающие могли угощаться чаем, кофе или легкими освежительными напитками вплоть до семи вечера, когда Центр закрывался до утра, но к тому времени Диана уже уходила домой.

Она бросила взгляд на часы и с удивлением обнаружила, что уже начало пятого. Здесь, в Иммиграционном центре, время летело быстро, тогда как на прежней работе оно ползло как улитка.

Центр был создан под эгидой благотворительной организации и существовал на пожертвования и гранты, предоставляемые муниципалитетом Ливерпуля. Раз в месяц Тинкер устраивал собрания по сбору средств, на которые приглашались все желающие. Лео Питерсон пообещал привести в следующую субботу в Центр свою рок-группу «Маленькие Красные Шапочки», чтобы дать небольшой благотворительный концерт; об этом тоже договорилась Диана. Сам Лео играл на ударных инструментах. После завершения ремонта и реставрации «Каштанов» он уже несколько раз приглашал Диану на свидание. Поскольку ему было всего двадцать два, Диана, будучи на два с половиной года старше, так ни разу и не позволила ему поцеловать себя. Девушка чувствовала себя неловко; ей казалось, что она встречается с одним из своих братьев, которые, кстати, так и не удосужились заглянуть к ней, несмотря на то, что прошло уже почти три недели с тех пор, как она ушла из дома на Корал-стрит. Это было довольно-таки неприятно, но новая жизнь настолько увлекла Диану, что времени на то, чтобы предаваться печали, у нее попросту не оставалось. Сама она в старый дом больше не наведывалась, не желая встречаться с Эммой, хотя и понимала, что рано или поздно это непременно случится.

Диана вывалила на пол содержимое последнего пакета. Одежда в нем сильно помялась, и девушка развесила ее на плечиках на специальном кронштейне. Таких кронштейнов в подвале было три: один — для женщин, другой — для мужчин и третий — для детей. Чуть позже, если у нее выдастся свободная минутка, она постарается выгладить эти вещи. Быть иммигрантом и носить одежду с чужого плеча плохо уже само по себе, поэтому Диана делала все возможное, чтобы вещи не имели такой вид, словно последние десять лет валялись на свалке, скрученные в узел.

Хотя она тоже покупала одежду в благотворительных магазинах, она ведь могла этого и не делать, так что девушка не испытывала при этом чувства безысходности. Откровенно говоря, современная мода ей не слишком нравилась и старая одежда казалась более привлекательной и какой-то одушевленной, что ли. Сегодня, например, Диана надела юбку, сшитую вручную из разноцветных лоскутов, и блузку, которая выглядела то темно-коричневой, то зеленой — в зависимости от угла, под которым на нее падал свет, а плечи девушки укрывала невесомая сверкающая накидка-шаль.

— Ты уже закончила возиться внизу, девочка моя? — окликнул ее Алан.

— Почти.

— Роза приготовила нам по чашечке чаю.

— Уже иду.

Диана расставила обувь попарно под каждым кронштейном и поднялась наверх. Крепкое и внушительное трехэтажное здание некогда служило молитвенным домом для адептов какой-то полузабытой и не слишком известной религии. Нижний этаж делился на четыре отдельные комнаты, которые сейчас использовались как регистратура с приемным отделением — Диана слышала, как Тинкер разговаривает там по телефону, — гостиная с телевизором, ресторан и кухня. Второй этаж являл собой одно огромное помещение, в котором субботним вечером будут выступать с концертом «Маленькие Красные Шапочки». На стене висела мишень для игры в дартс, а в углу стоял бильярдный стол. Именно там и сгрудились сейчас молодые люди, и до слуха Дианы донесся звонкий стук шаров. По утрам здесь устраивали импровизированный детский сад для дошколят. Квартиру на третьем, самом верхнем, этаже занимал Тинкер.

Мебель была старой и шаткой, повсюду ощущался какой-то стойкий и резкий запах: древоточцы, как объяснили Диане. Но стены были выкрашены в яркие цвета, и благодаря этому у присутствующих поднималось настроение. Тинкер, который отвечал здесь за все, прикладывал максимум усилий, чтобы посетители Центра чувствовали себя как дома.

В гостиной, поражавшей эклектическим разнообразием кресел — от относительно современных до крайне ветхих и древних, работал телевизор и какая-то пожилая женщина в длинном и строгом черном платье, с шарфом, покрывающим голову, смотрела рекламную передачу о том, как можно купить летний домик в Испании. Еще одна женщина, помоложе, но одетая столь же чопорно, оживленно болтала о чем-то с приятельницей в джинсах и блейзере. Двое мужчин громко храпели в креслах, развернутых в противоположную от телевизора сторону. С тех пор как Диана начала здесь работать, они приходили в Центр каждый день. Она подозревала, что ночевать этим людям негде и что Тинкер пускает их сюда ранним утром, поскольку оставаться на ночь в Центре не разрешалось никому. Мужчины приехали из Зимбабве, где подвергались гонениям и преследованиям за участие в антипрезидентских демонстрациях.

Зато ни одна из женщин к категории беженок не относилась. Старшая, миссис Шарма, работала переводчицей; Диана с изумлением узнала, на скольких языках и диалектах могут говорить жители одной страны. Сарита и Венди помогали управляться с детсадовской группой.

Четверо мужчин, одетых в то, что с некоторой натяжкой можно было назвать молодежной униформой — джинсы и черные кожаные жилетки, сидели на стульях и ожесточенно спорили о чем-то на языке, который Диана не понимала.

Ресторан был заполнен лишь наполовину. Алан сидел за столом, перед ним стояла большая кружка чаю и целый набор разнокалиберных чашек и блюдец. То же самое можно было сказать и о мебели в комнате. Все столы отличались разнообразными размерами и формами, а среди стульев невозможно было найти два одинаковых. Но Диане казалось, что несмотря на это обеденный зал обладает своеобразным шармом. Стены были увешаны снимками исключительно фотогеничных собачек и кошечек. В раздаточном окне виднелась Роза Розетти, суетившаяся на кухне. Она была подругой Алана и приходила в те же дни, что и он. Да и вообще, одни волонтеры просто приходили сюда через день, чтобы помочь с уборкой и мытьем посуды; другие же бывали здесь раз в неделю, оставаясь на целый день или даже на уик-энд. Диана с Тинкером были единственными, кому официально платили за работу в Иммиграционном центре. Зарплата была меньше той, которую Диана получала в Телефонном информационном центре, но девушка не огорчалась.

Алан приглашающим жестом похлопал по стулу рядом с собой. У него были широченные плечи, бочкообразная грудь, изуродованное шрамами лицо и кулачищи размером с футбольный мяч.

— Присаживайся, дочка. Как говорится, в ногах правды нет.

Несмотря на внушительную внешность Алана, голос у него был высокий и негромкий.

— Спасибо. — Диана с благодарностью опустилась на плетеный стул, в сиденье которого красовалась прожженная окурком дыра. На кухне играло радио. Джерри Марсден напевал «Ты никогда не останешься одна».

Роза просунула голову в раздаточное окошко и прощебетала:

— Привет, Ди. — В ее жилах текла ирландская и итальянская кровь, образуя взрывоопасную смесь. Волосы, в которых уже пробивались серебряные нити, Роза собирала в конский хвост на затылке, перехватив их красной узорчатой лентой. Как-то в разговоре с Дианой Роза обмолвилась, что в молодости кудри у нее были черными как вороново крыло и все знакомые в один голос уверяли ее, что она как две капли воды похожа на Элизабет Тейлор в «Клеопатре».

— Привет, Роза. Я помою тарелки, как только закончу разбирать внизу вещи.

— Хорошо-хорошо, моя красавица. Кастрюли и сковородки я уже вычистила. Сейчас я посмотрю, не нужно ли кому-нибудь подлить кофе или чаю, а потом вернусь к тебе. — Роза обошла комнату, доливая желающим напитки, после чего подошла к столу и присела рядом с Аланом. — Фу! — выдохнула она, обмахиваясь ладонью. — Нелегкий выдался денек, но ничего, мы справимся. Ты видела молоденькую женщину с ребенком, Ди? Малыш у нее просто чудесный, ему уже годик. По-моему, они приехали откуда-то из Румынии.

Диана призналась, что никакой женщины она до сих пор не видела, потому что все утро провела в подвале, разбирая одежду, собранную на благотворительных ярмарках.

— Ее муж отправился в Норфолк. Он там устроился рабочим на ферму, а этот чертов владелец дома, в котором она живет, каждую ночь пытается вломиться к ней в квартиру. — Роза фыркнула от ярости. — На двери нет замка, и бедной женщине приходится подпирать дверь стулом, чтобы не дать этому ублюдку войти. Тинкер собирается попозже заглянуть к ней, чтобы прикрепить защелку, а потом он намерен наведаться к негодяю хозяину и потолковать с ним по душам. Тинкер хочет предупредить его, что, если тот не уймется, он вызовет полицию.

— И правильно сделает! — с негодованием воскликнула Диана.

— Да, я тоже готов устроить ему хорошую трепку, — подхватил Алан.

Роза ласково похлопала его по руке.

— Я знаю, Ал, знаю, но ты можешь не сдержаться и так отделать наглеца, что потом тебя будут судить за убийство.

— Ох, моя дорогая юная леди. Бедняжка!

Обессиленно рухнув на стул возле прилавка, Ванесса блаженно ощущала, как суетится вокруг нее Леонард Гослинг, обмахивая ее импровизированным веером — большим альбомом для рисования. Она появилась на пороге его магазинчика совершенно измученная, растрепанная и, как подозревала Ванесса, пахнущая потом. Она чувствовала, что волосы влажными неряшливыми прядями обрамляют ее лицо, ниспадая на плечи. И еще она отчаянно сожалела о том, что не додумалась надеть для прогулки что-нибудь более подходящее, нежели растянувшиеся серые ползунки.

— Как вы теперь себя чувствуете? — встревоженно осведомился Леонард. Он оказался пожилым, опрятно одетым джентльменом семидесяти лет, с розовым круглым лицом и копной вьющихся каштановых волос. Ванесса подозревала, что волосы были крашеными. Леонард носил серые фланелевые брюки и лиловую рубашку с темно-лиловым же галстуком. У приятеля Меган оказался хорошо поставленный голос драматического актера, громкий и отчетливый, в котором не было и намека на ливерпульский акцент.

— Мне уже лучше, — благодарно ответила Ванесса. Ее дыхание почти восстановилось.

— Хорошо, очень хорошо. — Леонард перестал размахивать альбомом; он и сам слегка запыхался. — Сюда от Элмз-стрит путь неблизкий.

— Мне показалось, что я прошла сотню миль, не меньше. К тому же я все время сворачивала не туда, так что мне постоянно приходилось возвращаться. — Должно быть, что-то случилось у нее с головой, потому что когда она спрашивала у прохожих, в какую сторону ей идти, их ответы казались ей лишенными всякого смысла. Кроме того, Ванесса слишком поздно сообразила, что могла запросто вызвать такси по телефону. Такое впечатление, что какой-то злой волшебник заколдовал ее и отныне она никогда не будет счастлива.

— Могу я предложить вам стакан воды?

— Благодарю вас. — Ванессе почему-то нравилось быть в центре внимания и чувствовать себя слабой и беспомощной, чего раньше с ней никогда не случалось.

Леонард поспешно удалился в глубь мастерской и вскоре вернулся, держа в руке стакан воды, в котором плавала долька лимона.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Ванесса Диэр.

— А я Леонард Гослинг. — Мужчина застенчиво улыбнулся. — Но, полагаю, Меган уже говорила вам обо мне.

— Собственно говоря, мне рассказала о вас Броуди. Я не могла попасть в дом, и она сообщила, что у вас есть запасной ключ. Сама Броуди ехала на поезде в Лондон, а Меган отправилась навестить свою приятельницу в Северном Уэльсе.

— Да, да, правильно, я совсем забыл. Вы должны звать меня просто Леонард, а я буду звать вас Ванессой. Не возражаете?

— Ничуть. — Обычно такие вот бессмысленные разговоры ни о чем безумно раздражали Ванессу, но сейчас она ничего не имела против. Никто не пытался взять над ней верх, и ей не нужно было стараться выглядеть умной или исключительно деловой женщиной. Даже напрягаться особенно не приходилось. — Какая у вас интересная мастерская, — заметила она.

Комната имела два входа, но при этом была довольно узкой, не более четырех метров в ширину. Вдоль одной из стен возвышались деревянные стеллажи с отделениями и ящичками, в которых лежали краски, карандаши, цветные мелки, кисти и палитры, от самых маленьких до очень больших. На других полках теснились книги о том, как писать красками, рисовать карандашом, создавать художественные произведения и всевозможные поделки. Рядом стояли альбомы с репродукциями картин великих художников — Ван Гога, Пикассо, Дега, Мане. В дверном проеме высился большой мольберт с картиной, которая была видна Ванессе с изнанки. В одном углу кучей были свалены рамы, в другом — аккуратной стопкой лежали холсты.

В школе ей нравилось рисовать, и у нее неплохо получалось, как уверяли Ванессу учителя. После окончания учебы на нее временами накатывало неодолимое желание взяться за кисть, но из этого ничего не получалось — у нее просто не было времени. Что ж, зато сейчас недостатка в свободном времени она не испытывала. Перед тем как уйти отсюда, она непременно купит пару холстов и масляные краски. Единственное, чего она точно не станет делать, — это писать автопортрет.

Леонард просиял.

— Мастерская и впрямь интересная, не так ли? Я владею ею вот уже почти десять лет — и вскоре мне придется перезаключать договор аренды. Собственно, доходы невелики, но мне здесь нравится.

— А чем вы занимались раньше?

Леонард расплылся в довольной улыбке.

— Я был актером, и меня несколько раз показывали по телевидению. Я имею в виду сериалы «Автомашины Z»[23] и «Мегрэ» — в те годы я был молокососом и, конечно, полным невеждой, а также в парочке малоизвестных программ, но, должен признаться, всегда предпочитал сцену. Когда умерла моя супруга, я решил выйти на пенсию и поселиться в городе, в котором родился и вырос. Так что теперь я живу в квартире наверху.

— Мне очень жаль — я имею в виду смерть вашей жены, — искренне заметила Ванесса. — А в каком районе Ливерпуля вы родились?

— Нотти-Эш. — Леонард улыбнулся. — Там, где живут лилипуты «Дидди мен».

Ванесса поняла, что если в самом скором времени не выпьет чашку горячего чаю, то рискует упасть в обморок. Поэтому она сделала вид, что собирается встать со стула, и заявила:

— Послушайте, мне не хочется больше отнимать у вас время. Если вы дадите мне ключ от «Каштанов», то я с радостью отправлюсь домой.

— Дорогая моя, — со старомодной галантностью воспротивился Леонард, — я ничуть не возражаю против того, чтобы мое время отнимала столь очаровательная молодая леди. Кстати, вы уже завтракали?

— Нет. — Сердце Ванессы учащенно забилось. А вдруг у него в задней части магазина найдется плита и он приготовит ей чашку горячего чаю или кофе?

— В таком случае, быть может, мы перейдем на другую сторону улицы, заглянем вон в ту замечательную кондитерскую и вы позволите мне угостить вас завтраком? Там подают восхитительный горячий шоколад со взбитыми сливками, а их свежие булочки… — Он поцеловал кончики пальцев и послал ей воздушный поцелуй. Ванесса прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Почему бы и нет? — Иногда она забывала о своей диете задолго до ужина. Пожалуй, сегодня ей придется быть осторожной, чтобы этого не случилось еще раньше.

— Мы сядем за столик у окна, откуда я смогу приглядывать за магазином. Хотя в такую рань покупатели заглядывают ко мне редко. — Леонард предложил Ванессе руку. — Пойдемте, дорогая, немного развеемся.

Идея устраивать раз в неделю чаепитие по утрам, на которое могли бы приходить все желающие, а не только эмигранты, принадлежала Диане.

— Четверг будет в самый раз, — заявила она Тинкеру. — Смотри на это как на способ сбора дополнительных пожертвований. Можно установить таблички с объявлениями в конце улицы, а возле нашего Центра разместить целый стенд со всякими безделушками. Если мы не станем заламывать слишком высокую цену за чашку чаю или кофе, то, думаю, пожилые люди с радостью потянутся к нам.

Тинкер напомнил Диане, что в задачу Иммиграционного центра не входит оказание услуг престарелым англичанам, но, тем не менее, разрешил ей взяться за реализацию своей затеи.

— Оставляю все организационные хлопоты на тебя, сердце мое, — сказал он, сопроводив свои слова обаятельной улыбкой. — Мысль о том, что наши клиенты и местные жители смогут пообщаться поближе и, таким образом, лучше узнать друг друга, мне по душе.

Диана рьяно взялась за дело. Черным маркером на белых картонках она написала объявления, а в уголках пририсовала цветы — просто так, потому что там оставалось свободное место. Покончив с этим, она прибила картонки гвоздями на угловых домах в обоих концах Уинстэнли-гроув.

Первое чаепитие почтили своим вниманием десять женщин и двое мужчин, причем далеко не все из них пребывали в преклонном возрасте, так что в результате удалось собрать пожертвования на сумму более чем пятнадцать фунтов стерлингов. После этого они провели еще две утренние встречи, и на каждом последующем мероприятии им удавалось собрать больше средств, чем на предыдущем. Сегодняшнее чаепитие было уже четвертым по счету, и на него пожаловали, по крайней мере, двадцать пять человек. Фойе и столовую заполнили местные жители и беженцы со всех концов света, которые оживленно общались друг с другом, пусть даже зачастую только на пальцах.

В Центре царила дружеская атмосфера. Казалось, собравшиеся чувствуют себя здесь как дома. Тинкер считал очень важным, чтобы эмигранты, собиравшиеся в Центре, с радостью приходили к ним, получая от этого не только материальные блага, но и удовольствие.

— Некоторым из них пришлось немало пережить, прежде чем они добрались сюда, — говорил он. — Многие истратили последние сбережения, а потом, попав к нам, вдруг обнаружили, что им попросту негде жить. Я хочу, чтобы они поняли — в жизни за черной полосой всегда следует белая. «Светит луч надежды нам…» — затянул он. Помимо прочих несомненных достоинств Тинкер обладал практически абсолютным музыкальным слухом.

— У меня все идет нарасхват, — похвасталась Меган, мать Броуди, когда Диана на мгновение приостановилась возле нее, направляясь в фойе с подносом, заставленным чашечками кофе. Когда несколько недель назад Броуди устроилась на работу, Меган почувствовала себя одинокой и стала регулярно наведываться в Центр, чтобы помочь по хозяйству. Обычно по четвергам она распоряжалась у стенда с безделушками, запас которых неизменно пополняла за счет собственных друзей и знакомых, безжалостно обирая их. Кроме того, в залежах ненужных вещей, скопившихся в подвале Центра, она ухитрялась находить всякие диковинки, вызывавшие ажиотаж у ее покупателей.

— Вам и впрямь не на что жаловаться, — заметила Диана, обводя взглядом стенд с изрядно поредевшей коллекцией экспонатов. — Сколько вы уже собрали?

Меган выглядела чрезвычайно довольной собой.

— Не могу сказать точно, дорогуша, боюсь ошибиться. Но, пожалуй, фунтов тридцать-сорок, не меньше.

«Тинкер будет в восторге», — подумала Диана.

— Что это за штучка с блестками? — полюбопытствовала она.

— Это блузка. — Меган расправила ее на вытянутых руках. Вещичка и впрямь оказалась изумительной, из тонкой как паутинка черной материи, обильно усеянной золотыми и серебряными брызгами. — Но она тридцатого размера, дорогуша. Для тебя она будет слишком велика. Но я готова отдать тебе эту блузку просто так, бесплатно.

— Да, я, пожалуй, возьму ее. — Диана отнюдь не намеревалась приобретать блузку даром. В подобных вопросах она была чрезвычайно щепетильна и скрупулезна, так что деньги за приглянувшуюся ей вещичку она отдаст Меган чуточку позже. Раздав чашки с кофе, Диана вернулась на кухню за бисквитами с джемом, готовить которые прошлым вечером ей помогала Броуди. А вот на Корал-стрит времени печь бисквиты у нее попросту не было.

— Диана, — встревоженно окликнул ее Тинкер, когда она вбежала на кухню. — Я в таком смятении, что у меня буквально голова идет кругом. — Тинкер пребывал в своем обычном состоянии. — Ты не могла бы побыстрее избавиться от своей компании? — Он стоял у плиты, помешивая деревянной ложкой бобы на огромной сковородке, и вдруг рядом из тостера со щелчком выпрыгнули слегка подрумяненные ломти хлеба. Ругаясь себе под нос, он принялся заталкивать их обратно. Тостер давно требовал замены или хотя бы ремонта и работал так, как ему вздумается.

— Моей компании?

— Да-да, твоей компании. Я имею в виду публику, которая пришла к нам сегодня на чашечку кофе, как ты выражаешься. Ты, наверное, забыла, что в любую минуту на обед может пожаловать наша компания, а сидеть им негде, потому что все места заняты твоими дорогими гостями. — Он провел рукой по своим огненно-рыжим волосам, безуспешно пытаясь пригладить их. Вихры его торчали в разные стороны, живо напомнив Диане парик клоуна на манеже. — На следующей неделе, драгоценная моя, не пускай твоих гостей в столовую. Пусть ограничатся фойе. — Тинкер предпринял безуспешную попытку выдрать клок своих жестких как проволока волос. — И вообще, я уже жалею, что не обсудил идею насчет утренних кофейных сборищ с миссис Бананой. Ей может не понравиться, что наше богоспасительное заведение оккупировали английские пенсионеры, тогда как изначально оно предназначалось исключительно для эмигрантов.

Вообще-то миссис Банану на самом деле звали миссис Баннерман. Никто не знал, в чем именно состоит ее работа. Она была кем-то вроде координатора между муниципальным советом, правительством и всевозможными агентствами по делам беженцев. Время от времени она наведывалась в Центр, дабы убедиться, что он управляется должным образом и что в нем не ведется никакой неподобающей деятельности вроде распивания кофе или чая по утрам с пенсионерами-англичанами.

Диана клятвенно пообещала Тинкеру, что на следующей неделе приложит все силы к тому, чтобы ее компания покинула пределы Центра к половине двенадцатого. Тинкер звонко расцеловал ее в обе щеки и рассыпался в благодарностях.

— Что я такого сделал, чтобы заслужить счастье видеть рядом с собой такую славную девушку, как ты, Ди?

— Право слово, не знаю, — смущенно пробормотала Диана, покраснев как маков цвет.

Она вновь залилась краской, когда, взяв поднос с бисквитами и отнеся его в фойе, встретила там Ахмеда Русафи. Доктору из Ирака, правда доктору философии, а не медицины, было чуть больше сорока, и выглядел он весьма и весьма импозантно. Женщины, как молодые, так и пожилые, не могли устоять перед его изысканными манерами и старомодным очарованием. Не миновала чаша сия и Меган. Только давеча она утверждала, что доктор как две капли воды похож на звезду американского кино Кларка Гейбла.

— Девчонкой я была безумно влюблена в него, — мечтательно призналась она. — Да и моя сестра тоже. И сейчас у меня такое чувство, будто спустя много лет я вдруг встретила его.

— А я почему-то думала, что у вас нет ни братьев, ни сестер, — сказала Диана. Сама она считала, что Ахмед намного привлекательнее, чем даже Джордж Клуни.

— Ну да, конечно… У меня никого нет… и не было. Что я несу, ради всего святого? — Меган неожиданно покраснела и разволновалась. Поскольку Диане и в голову не могло прийти, что кто-то станет отрицать наличие братьев и сестер, если бы они у него были, то она не обратила на слова старушки ни малейшего внимания. А Меган торопливо сообщила, что у нее есть DVD-диск с фильмом «Унесенные ветром», в котором главную роль исполняет единственный и неповторимый Кларк Гейбл и играет целая плеяда прочих известных, хотя и не столь знаменитых, звезд старого кино. Пожилая женщина пообещала как-нибудь принести диск в «Каштаны», чтобы они вместе посмотрели его. — И Броуди тоже присоединится к нам. Фильм идет почти четыре часа, поэтому будет лучше, если мы посмотрим его на выходных, когда можно засиживаться допоздна. Я уже видела его раз сто, если не больше, но с удовольствием посмотрю еще.

— Можно заказать ужин из ресторана, — предложила Диана.

— И купить вина, — подхватила Меган, радостно потирая свои длинные и тонкие, покрытые морщинками руки.

— И принарядиться, как будто мы идем на вечерний сеанс в кинотеатр или еще куда-нибудь.

— Какая замечательная идея, Диана!

— Быть может, соберемся в эту пятницу? — В субботу Диана должна была пойти с Лео Питерсоном на день рождения его брата, которому исполнялся двадцать один год. Каждый раз, встречаясь с Лео, Диана говорила ему, что больше не станет видеться с ним, и каждый раз он уговаривал ее повременить. Он был таким милым, что ей не хотелось обижать его отказом, причиняя душевную боль.

— В пятницу? Отлично! Кажется, я уже с нетерпением жду ее.

Диана тоже с нетерпением ждала, когда же наступит пятница. Жизнь раскрылась перед ней с совершенно неожиданной стороны, и это приводило Ди в восторг. До недавнего времени на первом месте у нее всегда стояли братья, но теперь, хотя она по-прежнему беспокоилась и переживала о них, Диана понемногу начинала учиться думать в первую очередь о себе. Девушка получала истинное удовольствие от того, что могла делать то, что ей нравится.

К ней подошел Ахмед Русафи и взял у нее бисквит. Глаза его улыбались, и у девушки не хватило духу сказать ему, что угощение входит в ритуал утренней встречи, следовательно, доктор должен заплатить за него.

— Сегодня мне положительно негде ночевать, — сообщил он ей, драматически пожав плечами и улыбнувшись с такой горькой иронией, что у Дианы сжалось сердце.

— Как это? — Она была потрясена до глубины души. Ди подозревала, что втайне немножко влюблена в доктора, как и в Тинкера.

— Люди, у которых я жил, отдали мою комнату другим.

— Но это же ужасно! И вам не удалось найти более дешевый отель?

Он вновь выразительно пожал плечами, приподняв их характерным жестом безнадежного отчаяния и беспомощно разведя руки в стороны.

— Для человека, полностью лишенного средств к существованию, нет такого понятия, как дешевый отель.

— Я могу одолжить вам некоторую сумму…

— Нет, нет, что вы! — Ахмед Русафи затряс головой, явно придя в ужас от подобного предложения. — Все как-нибудь устроится: я могу переночевать в парке или на пороге какого-нибудь магазина. Еще никогда в жизни я не брал деньги у женщин.

— Ну хорошо. — Успокоившись, Диана решила, что поступила правильно, не настаивая на своем. Тинкер непременно разозлился бы, узнай он о том, что она одолжила деньги доктору. Он настоятельно советовал ей избегать излишне дружеских отношений с иммигрантами. «У тебя разорвется сердце, Ди, — говорил он. — На долю кое-кого из них выпали поистине нечеловеческие страдания, и ты никому и ничем не поможешь, сопереживая им. Относись к ним с любовью и добротой, будь с ними щедра и искренна, но обязательно сохраняй дистанцию».

Диана лишний раз убедилась в том, что Тинкер — умница.

Броуди и Диана уже ушли на работу, когда Ванесса вернулась со своей утренней прогулки по берегу реки и обнаружила, что на подъездной дорожке у дома припаркован ржавый «форд-кортина», а у входной двери нетерпеливо переминается с ноги на ногу какая-то женщина. На вид ей было лет сорок с небольшим. Крашеные светлые волосы неряшливо обрамляли лицо с грубыми, резкими чертами, размалеванное каким-то оранжевым, неестественным макияжем. Одета она была в ярко-розовые брюки свободного покроя с большими карманами на коленях и ядовито-зеленую футболку. Не тратя времени на такую глупость, как приветствие, дама заявила, что она мать Рэйчел Кин и вот уже неизвестно сколько времени терзает дверной звонок, но никто не желает открыть ей дверь. И хотя Ванесса моментально прониклась к гостье инстинктивной неприязнью, иного выбора, кроме как впустить ее внутрь, у нее не было. Не исключено, что Рэйчел еще спит и ничего не слышит.

— Рэйчел находится в комнате на втором этаже, в дальней части дома, — сообщила она даме. Когда Ванесса открыла дверь и отступила в сторону, давая женщине пройти, то в ответ не услышала ни слова благодарности.

Ванесса как раз умывалась над раковиной в своей комнате, когда воздух прорезал чей-то дикий крик. Схватив с крючка полотенце, она выскочила на лестничную площадку. Прозвучал еще один вопль: он раздался из комнаты Рэйчел, дверь в которую была распахнута настежь.

— Просто отдай ее мне, девочка моя, — прозвучал грубый женский голос, однако в нем не было угрозы. — Отдай ее своей мамочке, и мы вернемся домой. Ты опять сможешь ходить в школу. Вот увидишь, так будет лучше для всех, Рэйч, обещаю.

Ванесса остановилась на пороге. Рэйчел в одной ночной рубашке забилась в угол, крепко прижимая к себе Поппи. Перед ними в угрожающей позе замерла мать, протягивая к малышке руки.

— Ни за что! — пронзительно выкрикнула Рэйчел. — Она останется со мной, она — моя, она — моя дочь. Как ты узнала, где меня искать?

— Наша Франческа проследила за Тайлером, когда он вчера вышел из школы. Нам пришлось пойти на это, девочка моя, — пояснила мать, и в ее голосе прозвучало нечто похожее на раскаяние. — К нам все время приходят женщины из службы социального обеспечения и спрашивают о тебе и малышке, а еще о том, куда ты подевалась и все такое. Они очень беспокоятся.

— Что здесь происходит? — пожелала узнать Ванесса.

Поппи заплакала. Ситуация складывалась очень неприятная, и Ванесса постаралась, чтобы голос не выдал снедавшего ее волнения. Немного поразмыслив, она поняла, что сначала следовало бы спросить у Рэйчел, хочет ли она увидеться с матерью, прежде чем впускать ту в дом. Не исключено, что девчонка намеренно не открывала дверь.

— Вас это не касается! — не оборачиваясь, прорычала женщина. — Проваливайте!

— У меня нет ни малейшего желания никуда проваливать, — с достоинством ответила Ванесса. — Если никто из вас сейчас же не объяснит мне, что здесь происходит, я немедленно вызову полицию.

Ответила ей Рэйчел.

— Она хочет забрать у меня Поппи и отдать ее на удочерение. — Девочка расплакалась. — Но она — моя маленькая доченька, моя малышка, и я хочу оставить ее себе.

Мать ядовито заметила, по-прежнему не глядя на Ванессу:

— Вы хоть знаете, сколько ей лет? Всего пятнадцать. Отец на год старше. И они, видите ли, уже хотят жить вместе.

— И что же здесь плохого? Не они первые, не они последние. — С этими словами Ванесса вошла в комнату. — По-моему, вам лучше уйти. Совершенно очевидно, что Рэйчел не желает вас видеть. И если вы немедленно не уйдете, то я, как и обещала, вызову полицию.

— Рэйчел не может здесь оставаться. — На сей раз женщина соизволила обернуться. К удивлению Ванессы, выглядела она скорее расстроенной, чем разозленной. Тушь на левом глазу размазалась, образовав неряшливое пятно. — Она должна быть дома, вместе со своей мамочкой. Говорю вам, ей всего пятнадцать. А до шестнадцати лет детям не разрешается уходить из дому.

— Неправда. — Ванесса понятия не имела, почему она так уверена в этом; должно быть, вычитала где-то еще в те времена, когда внимательно читала газеты и смотрела телепередачи. — Детям, не достигшим шестнадцати лет, разрешается уходить из дому, если они не могут найти общий язык с родителями, при условии, что их новое место жительства будет вполне безопасным и благополучным. Я присматриваю за малышкой, — не моргнув глазом, лихо солгала Ванесса, — и раз в неделю сюда с визитом приходит местная патронажная сестра.

— Если эта дурочка оставит себе ребенка, — с отчаянием в голосе заявила миссис Кин, — то она своими руками погубит собственную жизнь. То же самое случилось и со мной. Если же она надеется, что отец ребенка женится на ней, когда это станет возможным, то ей стоит хорошенько подумать. И не один раз, скажу я вам. Она лишит себя детства, да и школу закончить не сможет. А ведь Рэйч у меня — умная девочка, и она хотела стать учительницей.

— Для нее еще ничего не потеряно, — с уверенностью, которой она отнюдь не испытывала, заявила Ванесса. Но она почему-то не сомневалась, что Рэйчел, несмотря на ее юный возраст, следует позволить оставить у себя Поппи. И Ванесса недвусмысленно стала подталкивать мать девочки к двери, не касаясь ее руками, а лишь напирая на нее и вынуждая сначала выйти из комнаты, а потом и спуститься по лестнице.

Когда они подошли к входной двери, женщина, похоже, спохватилась и пожалела, что позволила так легко себя уговорить.

— Я еще вернусь, — пригрозила она, сердито нахмурившись. — В этом мире тысячи женщин не могут иметь детей, и любая из них сделает жизнь Поппи намного счастливее той, которую когда-либо сможет предложить ей Рэйчел. К тому же это несправедливо по отношению к малышке — навязывать ей мать, которой самой еще впору в куклы играть.

Ванесса молча распахнула дверь и буквально вытолкала женщину за порог.

— Это весьма спорный вопрос, миссис Кин.

Женщина вдруг смягчилась и с мольбой взглянула на Ванессу.

— Вы ведь присмотрите за ней, хорошо? И за ребенком тоже, ладно?

— Разумеется. На этот счет можете не волноваться. Но обещайте мне, что не станете обращаться в службу социального обеспечения. Я могу поклясться, что Рэйчел и малышке здесь вполне хорошо и комфортно.

— Пожалуй, я и сама это вижу, — неохотно проворчала миссис Кин. Перед тем как сесть в машину, она закурила сигарету, и Ванесса со вздохом облегчения захлопнула дверцу. Ее била дрожь, но при этом она была довольна собой, потому что отлично справилась со столь неприятной ситуацией. Впрочем, ее грызло смутное недовольство — ведь она взвалила на себя совершенно ненужные ей хлопоты, согласившись приглядывать за девочкой-подростком и ее дочуркой. Ванесса никак не могла разобраться в себе и уразуметь, что же именно заставило ее так поступить.

— Она просто невозможна. — На верхней площадке лестницы стояла Рэйчел, все еще судорожно прижимая к себе Поппи. На бледном лице гневом светились ставшие вдруг огромными глаза. — Я ее ненавижу.

— А мне кажется, что она тебя очень любит.

— Значит, она выбрала весьма странный способ показать это. Когда я сказала ей, что беременна Поппи, у нее едва не случился сердечный приступ. А потом она позвонила куда-то и заявила, что я хочу отдать Поппи на удочерение. После этого к нам домой потянулись женщины, которые без конца уговаривали меня расстаться с моей малышкой. Они твердили, что я слишком молода, чтобы быть матерью.

— И все равно, мне кажется, что твоя мать, пусть по-своему, но любит тебя. Не думаю, что она еще раз попытается передать тебя властям, во всяком случае теперь, когда она собственными глазами убедилась в том, как чудесно ты справляешься.

Рэйчел передернула плечами.

— Будем надеяться.

— Как бы там ни было, — продолжала Ванесса, поднимаясь по лестнице, — ты, без сомнения, очень хорошая мать. Но при этом я думаю, что ты должна регулярно показывать Поппи патронажной сестре или участковому врачу в поликлинике. — Ванесса слабо разбиралась в вопросах материнства. — У моей сестры есть дети, и, по-моему, когда они были маленькими, она поступала именно так. Кроме того, она возила их в поликлинику, где им делали… всякие уколы. Но скоро мы все разузнаем.

Когда же Рэйчел в ответ недовольно поджала губы и упрямо наклонила голову, Ванесса строго и неумолимо продолжала:

— Послушай, я сказала твоей матери, что присматриваю за тобой и Поппи, а ведь это неправда. Я также сообщила ей, что участковая патронажная сестра регулярно наведывается сюда, но и это не так. Я бы чувствовала себя очень и очень неловко, если бы позволила событиям и дальше развиваться в том же ключе. Полагаю, для начала нам стоит поговорить с Броуди. У нее двое детей, так что она наверняка знает, что делать. — Ванессе отчаянно хотелось, чтобы Броуди в эту самую минуту была здесь, с ними. — Кстати, кто такой Тайлер?

— Отец Поппи. — Маленькое личико девочки озарилось внутренним светом. — Он из Америки, а у нас ходит в школу в Ватерлоо. Почти каждый день, возвращаясь домой, он приходит к нам сюда. И мы поженимся сразу же, как только мне исполнится шестнадцать.

Иногда в Иммиграционном центре возникали беспорядки, и тогда Тинкер вызывал полицию, если не мог справиться сам или если Алана с его боксерским прошлым и огромными кулаками не оказывалось рядом, чтобы помочь ему навести порядок. Обычно это бывали драки, причем всегда только между мужчинами: из-за денег, из-за женщин, из-за того, что кто-нибудь подозревал другого в мошенничестве за игорным столом. Время от времени споры между представителями различных национальностей, вероисповеданий или племен переходили в открытое столкновение. Тогда в воздухе сверкали ножи, но до сих пор никто пока что серьезно не пострадал.

У себя на родине многие беженцы жили в страхе за свою жизнь или подвергались пыткам. Женщин насиловали, мужчин убивали, детей мучили прямо на глазах родителей и тоже убивали. Хуже всего было то, что очень часто дети вообще пропадали без следа. И теперь вот эти женщины с неизбывной тоской в глазах приехали в Британию в поисках лучшей жизни, мирной и благополучной, которая должна была стать для них настоящим спасением и отдохновением от ужасов прошлого.

Именно женщин Диана жалела больше всех. Они казались ей потерянными и опустошенными, им не к кому было обратиться за помощью, когда правительство отвечало отказом на их просьбы о предоставлении убежища, что случалось довольно часто, хотя и представлялось Диане чудовищно несправедливым. Раз в неделю после обеда в Иммиграционный центр приходил адвокат по делам беженцев, чтобы предложить им свои услуги.

Как-то утром, через несколько дней после того, как мать Дианы благополучно вернулась в Ноттингем, в Центр с громкими криками вбежали четыре женщины. Они даже не остановились у стойки администратора, чтобы зарегистрироваться, как того требовали правила, хотя Тинкер ограничивался лишь тем, что просил беженцев назвать свое имя и страну, из которой они прибыли. Поэтому, приходя в Центр или уходя из него, эмигранты обязаны были отмечаться у стойки дежурного, чтобы тот мог точно знать, сколько человек в данный момент находится в помещении.

Диана и Тинкер обменялись изумленными взглядами. Не говоря ни слова, они выскочили из-за стойки, побежали вслед за женщинами и догнали их, когда те остановились посреди пустого в этот час обеденного зала ресторана, явно не зная, что делать дальше.

Диана вдруг поняла, что они очень молоды, совсем еще девчонки. Двум девушкам на вид было лет тринадцать-четырнадцать, да и остальные были не намного старше. Темноволосые, за исключением одной блондинки с бледной кожей, не знавшей солнечных лучей, они испуганно жались друг к другу, беспомощно оглядываясь по сторонам.

В то утро в ресторане распоряжались Алан и Роза, и подруга боксера уже успокаивала девочек, которые буквально дрожали от страха.

— Что случилось, миленькие вы мои? — спрашивала она, ласково обнимая их по очереди.

— Мы убежали! — пронзительно выкрикнула одна из незнакомок. Она отличалась какой-то болезненной худобой, и на бледном личике с ввалившимися щеками отчаянно сверкали огромные глаза, в которых плескался ужас. У нее не хватало нескольких зубов. — Он оставлять дверь открытой, и мы бежать оттуда, но он гнаться за нами. Пожалуйста, спрячьте нас.

Диана подошла к девушке и взяла ее за руку.

— О чем вы говорите? Кто вы такие?

— Спрячьте нас! Спрячьте нас, пожалуйста! — взмолилась девушка. Остальные трое испуганно жались к ней, как будто она была лидером в их компании. Хотя не исключено, что она просто была единственной, кто мог говорить по-английски, пусть и с ужасным акцентом. Девушка вдруг отпрянула от Дианы, крича во весь голос:

— Нет, нет, теперь уже слишком поздно!

В комнату вошли двое мужчин. Впереди шагал гигант с угрожающим выражением на грубо вырубленном лице и такими огромными ножищами, каких Диане до сих пор не приходилось видеть. Его немытые черные волосы были коротко подстрижены, а в маленьких глазках светилась ярость. С утробным рычанием он бросился к девушкам, схватил двоих из них за волосы и поволок к выходу из комнаты. Девочки отчаянно завизжали от боли.

Недолго думая, Алан коротко размахнулся и врезал здоровяку в челюсть. Тот приостановился и тряхнул головой, словно лошадь, отгоняющая слепня, но не выпустил из рук волосы своих жертв. Девушки продолжали пронзительно кричать и брыкаться. Алан нанес второй удар, но он был вдвое старше черноволосого гиганта, и в руках у него не было прежней силы. Ему не удалось отправить бандита в нокаут. Гигант лишь вновь тряхнул головой и зарычал. Еще один невольный свидетель происходящего, пожилая азиатка, находившаяся в комнате, попыталась пнуть здоровяка в лодыжку, но он даже не обратил на это внимания.

Не тратя времени даром, Диана схватила с ближайшего столика чайник. Он был полон горячей воды. Крышка со звоном полетела на пол, а Диана с размаху выплеснула кипяток в лицо черноволосому здоровяку. Тот взвыл от боли и ярости, отпустив несчастных девочек. Роза схватила их за руки, потащила за собой в кухню и заперла за ними дверь. Тинкер тем временем сцепился со вторым мужчиной, который был намного ниже и явно слабее своего товарища, и сейчас оба катались по полу. Алан же, словно молотобоец, осыпал гиганта ударами, стараясь сбить его с ног, а тот лишь ревел, как раненый буйвол, прижимая к лицу огромные ручищи. К этому моменту в комнату из фойе вбежали другие иммигранты, и на мгновение в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышными голосами детей, игравших наверху, в детской комнате.

— Я позвонил в полицию! — крикнул кто-то.

Его слова прозвучали сигналом для второго бандита. Стряхнув с себя Тинкера, он с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, подбежал к гиганту и потащил его за собой по коридору. Еще мгновение — и они вывалились через входную дверь на улицу. Ни одна живая душа не рискнула остановить их. Все так и остались стоять, молча глядя друг на друга, пока напряженную тишину не нарушил вой полицейских сирен, мчащихся на вызов, и только тогда присутствующие заговорили все разом.

Черный фургон с тонированными стеклами был припаркован на углу Казно-стрит, и его капот выглядывал из-за поворота ровно на столько, чтобы молодой человек, сидевший за рулем, мог видеть вход в Иммиграционный центр, в котором его брат Руди лишился зрения. На голове молодого человека — его звали Ягар — красовалась бейсбольная кепка, низко, по самые брови надвинутая на лоб.

Хотя об этом не заикнулся ни один доктор, Ягар был твердо уверен в том, что Руди никогда больше не сможет видеть. Вся проблема заключалась в том, что его нельзя было отвезти в какую-нибудь больницу в этой стране. В полицейские сводки наверняка попало сообщение о том, что случилось почти месяц назад в этом проклятом Центре, и врачи во всех клиниках обязаны были немедленно уведомить стражей порядка о том, что к ним обращался иностранец, говоривший на ломаном английском, со страшным ожогом на лице. С тех пор Руди безвылазно сидел в комнате перед телевизором, хотя и не мог видеть происходящего на экране, потому что глаза его закрывал толстый слой бинтов. Плечи его безвольно поникли, и он почти не раскрывал рта. Ягар то и дело порывался снять бинты, но его мать лишь осуждающе качала головой, и он отступал.

Эти четыре маленькие сучки, которым удалось сбежать, наверняка дали полиции полное описание Руди и его самого, а также назвали имена, адреса и предоставили прочую информацию, которая здорово осложнила братьям жизнь в этой стране.

И вот сейчас Ягар не знал, что делать и куда податься. Руди превратился в беспомощного калеку, ничем не напоминающего прежнего сильного и безжалостного парня, которого страшилась и боялась вся деревня там, дома, откуда они приехали.

Идея привезти сюда девчонок и начать подпольный бизнес принадлежала Руди. Деньги потекли к ним полноводной рекой, и братья уже мечтали о том, как станут миллионерами. Их план заключался в том, чтобы через несколько лет вернуться домой и выстроить дворец для их матери, хотя у Ягара были другие мысли на этот счет. Он хотел остаться в Лондоне, купить себе шикарную квартиру и обзавестись парой девчонок. Он будет носить золотые украшения, на шею повесит несколько цепочек, станет покупать одежду у дорогих модельеров и заниматься сексом в любое время дня и ночи, когда ему придет в голову такая блажь. До сих пор именно секс привлекал его больше всего; ему льстило, что в его распоряжении находится несколько молодых женщин, с любой из которых он волен поступить так, как ему вздумается. При одной только мысли об этом Ягару стало жарко, и он облизнул пересохшие губы.

Двое других мужчин, которых они привезли, с собой, были настоящими идиотами, тупицами, неспособными и пальцем пошевелить без точных указаний Руди. Но сейчас роль лидера перешла к Ягару, а он растерялся и просто не знал, что делать. Девчонки, которые у них еще оставались, без присмотра Руди совсем отбились от рук. Кроме того, они очень отличались от тех четверых, которым удалось сбежать. Они были старше и опытнее, но при этом имели потасканный вид, что не слишком нравилось клиентам и, соответственно, не особенно их привлекало. Большинство мужчин предпочитали молодое, пусть даже неопытное, тело и за возможность обладать им готовы были платить больше.

Ягар все сильнее тревожился о том, что прибыльное дело разваливается буквально на глазах. Новое помещение, которое они подыскали для себя, располагалось неподалеку от кафедрального собора, отчего Ягару было не по себе: ему казалось, будто сам Господь с осуждением смотрит на их неподобающие занятия. Кроме того, он не знал, как разрекламировать предлагаемые ими услуги. У Руди были отпечатаны карточки, которые он раздавал в близлежащих клубах и барах, но когда Ягар попытался сделать то же самое, то в первом же пабе, куда он заглянул, ему посоветовали проваливать ко всем чертям.

— Ты обратился не по адресу, приятель, — сказал ему один из посетителей. — Это уважаемое, приличное заведение. И кстати, почему бы тебе не убраться туда, откуда ты приехал?

Ягару ничего не оставалось, как поспешно ретироваться. Откровенно говоря, бизнесмен из него получился никудышный. В этом ему было ой как далеко до своего брата.

И вот сегодня он добрых полдня проторчал здесь, наблюдая за Иммиграционным центром, напряженно следя за всеми, кто входил и выходил из него. Шел уже шестой час вечера, когда появилась она. Ягар узнал ее сразу же.

Она шла в его сторону, а рядом с ней семенила невзрачная пожилая женщина. Какая-то часть его мозга машинально отметила, что девушка очень мила, даже красива, но все прочие мысли затмила ненависть, которую он питал к ней, ненависть за то, что она сделала с Руди.

— Вы заплатите мне за это, леди, — прошипел Ягар, глядя, как она проходит мимо, шурша длинной юбкой и постукивая каблучками по тротуару. Ее загорелые руки были обнажены, а в каштановых волосах посверкивали брызги червонного золота. Именно она стала причиной несчастья, постигшего Руди и Ягара, их злым гением, именно она разрушила ту великолепную, блистательную жизнь, которую они вели до сих пор. — Настанет день, и вы заплатите мне за все зло, которое причинили моему брату. — Девчонке придется заплатить. Это справедливо, разве нет?

Диана не пробыла на работе и пяти минут, как зазвонил телефон.

— Это ты, Ди? Это наша Ди? — взволнованно прозвучал в трубке чей-то голос.

— Дамиан! — воскликнула она. — Да, это я, Диана.

— Ты не могла бы приехать прямо сейчас в больницу, сестренка? Это очень срочно. Случилось кое-что неприятное.

— Ты ранен? Тебе плохо? О Дамиан, что случилось, скажи мне! — Сердце у Дианы готово было выскочить из груди.

— Нет, со мной все в порядке, это Эмма. У нее родился ребенок. Причем раньше срока, по меньшей мере на месяц. Ох, Ди, — голос Дамиана дрожал и срывался, — приезжай быстрее. Иначе я просто свихнусь от горя.

— Уже еду. — Диана обернулась к Оуэну Хьюзу, девяностолетнему волонтеру, который был кем-то вроде ночного администратора и оставался на дежурстве до ее прихода, и сообщила ему, что у нее возникло срочное дело и она должна ненадолго отлучиться. — Когда появится Тинкер, передайте ему, что я постараюсь вернуться так быстро, как только смогу.

— Ступай, ступай, дочка, — успокоил ее Оуэн. — Я все слышал. Надеюсь, все образуется. Может быть, вызвать тебе такси?

— Да, пожалуйста.

К тому моменту когда они наконец подъехали к родильному отделению, Диана рассказала водителю практически всю историю своей жизни.

— Ну вот, прибыли, — сказал тот, останавливая машину. — Надеюсь, что с ребенком Эммы все будет в порядке, девочка. Передавай Дамиану мои поздравления. Скажи, что Тони желает ему счастья.

— Спасибо, Тони. Ох, смотрите! Вон стоит он сам.

Дамиан, в старых кроссовках, без носков, в потертых джинсах, расхаживал взад-вперед перед входом в больницу, словно нес караул. Завидев сестру, он буквально выдернул ее из такси.

— Что мне теперь делать?! — хриплым от волнения голосом выкрикнул он.

— Ты о чем? Ох, Дамиан, расскажи мне наконец, что стряслось.

— Это ребенок… — Он сделал драматическую паузу.

— Что случилось с ребенком? — Диана редко выходила из себя, но сейчас ей хотелось как следует отколотить брата дамской сумочкой. — Это мальчик или девочка?

— Мальчик, и с ним как раз все в порядке, просто… — Еще одна пауза.

— Что «просто»?! — завизжала Диана.

— Он не белый.

Когда они с Чарли свернули с Элмз-стрит, Ванесса была очень довольна собой. Ей нравилось новое платье, а собственный обновленный имидж произвел на нее неизгладимое впечатление, и она знала, что никогда не забудет выражения невероятного изумления, появившегося на лице Уильяма, когда тот заметил ее в ресторане. Переоценка ценностей в собственном мировоззрении произошла с ней чересчур быстро, за одну ночь, точнее всего за полдня, так что ей требовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с новым положением дел. Но при виде матери Броуди, Меган, которая с крайне обеспокоенным видом переминалась с ноги на ногу у калитки, ведущей во двор «Каштанов», Ванесса ощутила, как ее хорошее настроение куда-то улетучивается.

— Надеюсь, ничего плохого не случилось, — пробормотала она, заподозрив, что в ее отсутствие кто-нибудь еще решил предъявить права на ребенка Рэйчел. Ванесса помахала Меган и ускорила шаг. Чарли держала ее за руку и вприпрыжку бежала рядом.

Когда они подошли ближе, из соседнего дома — дома Чарли — вышел мужчина. Он был высок, строен и одет в черные джинсы, такую же футболку и высокие сапоги до колен. Густая растрепанная челка падала ему на лоб, а остальные волосы были собраны в конский хвост на затылке. Мужчина недовольно нахмурился, скрестил руки на груди — на правом бицепсе у него красовалась татуировка в виде какой-то птички — и стал смотреть, как они приближаются.

— Шарлотта, что, черт возьми, ты себе позволяешь? — сердито начал он, когда они подошли поближе. В голосе его чувствовался резкий ланкаширский акцент. — Я не нахожу себе места от беспокойства. Миссис Фуллер позвонила мне на работу. Она хотела знать, забрала ли тебя твоя бабушка на все каникулы или нет? И соизволишь ли ты показаться ей на глаза? Должен тебе заявить со всей ответственностью, что я никак не мог понять, о чем она говорит, а она заявила вдобавок, что я прислал ей письмо об этом по электронной почте.

— И что ты ей ответил, папочка? — упавшим голоском поинтересовалась Чарли. Она не отпустила руку Ванессы, а наоборот, крепче вцепилась в нее.

Он нахмурился еще сильнее.

— Я не стал говорить ей, что никакой бабушки у тебя нет и в помине, потому что мне не хотелось, чтобы она знала, что моя дочь — самая большая лгунья во вселенной.

— Ну, не самая большая, папочка. — Чарли ухитрилась выдавить лукавую улыбку.

— Шарлотта Ормерод, веди себя прилично и не смей издеваться надо мной! — прогремел он. — Я позвонил сюда, но мне никто не ответил. Я позвонил на твой мобильный, но и он молчал. К тому времени я уже не находил себе места, но об этом я тебе уже говорил, кажется. Я приехал домой, и что же? Дома никого нет. К счастью, леди из особняка по соседству сообщила мне, что ты отправилась в город в обществе другой леди, которая, очевидно, похитила тебя на все летние каникулы. — Мужчина повернулся к Ванессе, которую до сего момента полностью игнорировал. — Позвольте заявить вам — не знаю вашего имени, что вы совершенно безответственная особа. Очень хорошо, что вы так кстати явились домой, потому что я уже собирался звонить в полицию.

— Вот, значит, как! — вспылила Ванесса. — И вы еще смеете утверждать, будто я похитила вашу дочь, когда она стоит перед самым вашим домом, живая и невредимая? Что касается полиции, то это вас следует сдать туда за то, что вы совершенно забросили бедную Чарли и даже не интересуетесь, как поживает ваша собственная дочь! Однажды утром она почувствовала себя настолько плохо, что к ней пришлось срочно вызвать врача! А где в это время были вы, позвольте узнать? — осведомилась Ванесса, и собственный голос показался ей визгливым и пронзительным. — На работе, вот где. Да вы даже не знаете, что она пропустила школу!

— Почувствовала себя плохо? — На папашу было больно смотреть, он перепугался не на шутку. — Когда это тебе было так плохо, что пришлось срочно вызывать врача? Чарли, девочка моя дорогая, иди же ко мне! — И он протянул к ней руки. Чарли выпустила ладонь Ванессы и бросилась к отцу в объятия.

— Я люблю тебя, папочка, — всхлипнула она, уткнувшись ему в шею. — Я люблю тебя всем сердцем.

— Я знаю, знаю, родная моя. И я тоже люблю тебя. — Он бережно подхватил ее на руки и понес в дом. Дверь за ними захлопнулась, и Ванесса вдруг ощутила себя одинокой и никому не нужной, как будто из ее жизни ушло что-то очень и очень важное.

— Пойдемте, Ванесса, я приготовлю вам чай.

— Ах, да-да, спасибо. — Она совсем забыла о Меган, которая все еще стояла рядом.

— Он прибежал незадолго до вашего прихода, — пояснила старушка, когда они вошли в кухню, — на нем лица не было. Он думал, что Чарли отдыхает на каком-то дорогом клубном курорте в Саутпорте, но эта маленькая мадам отправила той женщине письмо с компьютера своего папочки, сообщив, что к ней приехала бабушка и что она останется с ней на все лето. Предполагалось, что на курорт ее отвезет на машине мама другой девочки вместе со своей дочкой, но эта маленькая хитрюга написала и ей, отказавшись от поездки. — Меган улыбнулась. — Знаете, Ванесса, ее хладнокровие и решительность внушают мне уважение. Пожалуй, в ее возрасте и на ее месте я бы сделала то же самое. А на ее папочку приятно посмотреть, верно? На нем прямо-таки глаз отдыхает. Настоящий красавчик, сущий рок-идол. Эх, сбросить бы мне шестьдесят лет, и я бы непременно в него влюбилась.

Но Ванесса почему-то не заметила ничего даже отдаленно привлекательного в отце Чарли. Она взяла чашку с чаем, вышла в сад и остановилась у стены, отделяющей ее от соседнего участка, прислушиваясь, не лупит ли разгневанный папаша свое любимое чадо за непослушание. Но с другой стороны каменного забора не доносилось ни звука.

Мобильный телефон Броуди зазвонил вновь. Это был Колин.

— Полагаю, Мэйзи уже дома? — негромко спросил он.

— Она приехала около получаса назад. Но, Колин… — начала было женщина, но тут же умолкла, захлебнувшись словами. Ей было очень трудно продолжать.

— Что? — настойчиво поинтересовался он.

— Наша дочь беременна. На седьмом, скорее даже на восьмом месяце. И выглядит просто ужасно. Она похожа на ходячий труп, давно не мылась, и пахнет от нее просто омерзительно.

— Господи Иисусе! Она сказала, кто отец ребенка? Она хотя бы знает, кто он?

— У нас еще не было возможности поговорить, — устало откликнулась Броуди. — Карен отыскала ее в каком-то заведении в Ислингтоне[38], в реабилитационном центре для наркоманов. Но Мэйзи пробыла там совсем недолго, всего несколько дней. — Броуди проглотила комок и смахнула с глаз слезы. — Карен думает, что с ней все будет в порядке.

— Слава богу! — выдохнул Колин. — Что Мэйзи делает сейчас?

— Спит. Приехав домой, она первым делом отправилась в туалет, а потом, не раздеваясь, повалилась в постель. Сон у нее очень беспокойный. Собственно говоря, я сижу в саду. Окно я оставила открытым, на тот случай, если Мэйзи проснется и ей что-нибудь понадобится. — Броуди тяжело вздохнула. — Жаль, что я не курю — сигарета помогла бы мне расслабиться. — Похоже, таким людям, как Эйлин, курение и впрямь помогает.

— Почему бы тебе не выпить немного вина? — предложил Колин.

— Я уже и так выпила сегодня слишком много. И в данный момент меня трудно назвать трезвой. — Что, кстати, ничуть ей не помогло. От выпитого у Броуди расшалились нервы, и она не находила себе места. Именно поэтому она и вышла в сад, чтобы пройтись и подышать свежим воздухом. — Больше всего мне сейчас нужна чашка крепкого сладкого чаю — мама сделала бы его для меня, если бы была здесь.

— Хочешь, я приеду и напою тебя чаем? — В голосе мужа прозвучали забота и участие. Он очень хотел оказаться полезным и явно сумел преодолеть чувство вражды и нетерпимости, которое испытывал раньше к их дочери.

— Нет, не нужно. Через минуту-другую я сама приготовлю себе чай.

— Но я могу приехать утром, как мы договорились?

— Конечно, Колин. В любое время.

Тинкер сообщил Диане, что ее глаза буквально светятся от счастья. Они сидели по разные стороны письменного стола в маленьком, тесном закутке и проводили так называемое «производственное совещание», хотя только они вдвоем и были штатными сотрудниками, а все остальные числились волонтерами. Комната была забита потрепанными металлическими картотечными шкафами, а в углу слабо жужжал дряхлый напольный вентилятор. День выдался на удивление теплым. Тинкер грыз колпачок авторучки и время от времени поглядывал на Диану с каким-то странным выражением лица.

— И что это должно означать? — осведомилась она.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот этот твой взгляд.

— То был взгляд восхищения. На тебя очень приятно смотреть, прямо-таки глаз отдыхает, ты знаешь об этом, Ди? Где ты откопала свой наряд? — На ней было цветастое платье из рубчатого плиса с кружевным воротником, пояском на талии и длинной расклешенной юбкой до пят.

— В залежах одежды в подвале. Роза говорит, он назывался «новый взгляд» и вошел в моду сразу после Второй мировой войны. Он немножко заплесневел, и мне пришлось простирать его дважды, чтобы избавиться от неприятного запаха. — Диана уже пожалела о том, что не надела что-нибудь более легкое — под плотной тканью она обливалась потом. — Я всегда плачу деньги за те вещи, что беру себе, Тинкер, — поспешила добавить она. — Я плачу за них даже больше, чем мы выручили бы от продажи на лотке.

— Я знаю об этом, Ди. У меня и в мыслях не было намекать, что ты берешь одежду задаром. Это платье тебе очень идет. — Он подмигнул девушке. — И все-таки, что стало причиной столь откровенного счастья?

— Не знаю. — Диана блаженно вздохнула. — Жизнь так прекрасна. Я люблю свою работу, мне нравится дом, в котором я живу, и вообще, мне все нравится. — Она взмахнула рукой, обводя комнату, хотя с таким же успехом это мог быть весь Ливерпуль или даже целый мир. Сверху доносился стук биллиардных шаров, музыканты упаковывали свои инструменты, дети ожесточенно спорили о чем-то… Телевизор работал на полную громкость, а кто-то из молодых людей, сидя на ступеньках, играл на гитаре, напевая красивую и ужасно печальную песню. И эта какофония напомнила Диане о том, за что она любит это место и свою работу.

— Когда ты выходишь замуж за этого… как его там?

— Лео. Не знаю. — На лицо девушки набежала туча. По меньшей мере, раз в неделю бедный Лео предлагал назначить дату свадьбы, но Ди все время откладывала окончательное решение. И еще ей казалось, что невежливо с ее стороны постоянно думать о нем как о «бедном». Однажды она шутя заявила: «Мы поженимся на мой пятидесятый день рождения», — а он взял и расстроился, причем по-настоящему.

— А почему ты спрашиваешь? — обратилась она к Тинкеру.

— Потому что если ты когда-нибудь решишь бросить Лео, я хотел бы первым узнать об этом.

— Почему?

— Чтобы успеть жениться на тебе до того, как на горизонте появится очередной ухажер.

— Серьезно? — Диана вдруг почувствовала, что краснеет.

— Богом клянусь. — Тинкер улыбнулся. — Ты удивлена?

— А я думала, что ты голубой, — смущенно сообщила она.

Он весело расхохотался.

— И что же, ты до сих пор так думаешь? В таком случае спешу тебя заверить, что я не голубой.

— А волосы ты завиваешь?

Тинкер коснулся пальцами рыжих кудрей.

— Нет, они у меня такие от природы. — Он отложил ручку, нахмурился и уставился на кончик носа. В мочках ушей у него покачивались золотые сережки, а свитер был наполовину фиолетовый, наполовину зеленый, отчего Тинкер походил на звезду театра пантомимы. — Значит, ты решила, что я — гомик с завитыми волосами? Держу пари, ты сочла их еще и крашеными. А я-то думал, что ты находишь меня чертовски привлекательным.

— Так и есть, так и есть. — Она ведь действительно влюбилась в него, пусть и совсем немножко, с того самого дня, как впервые перешагнула порог Иммиграционного центра. Тинкер и впрямь был чудесным человеком, он искренне заботился о своих подопечных эмигрантах. Если не обращать внимания на то, что время от времени он впадал в отчаяние по пустякам, его можно было назвать очень хладнокровной личностью. Кроме того, Тинкер был умен, смешлив и обаятелен. Выйти за него замуж представлялось Диане куда более привлекательной перспективой, чем за бедного Лео, который был склонен воспринимать жизнь слишком уж серьезно. Диане все время казалось, что она ступает по раскаленным углям, пытаясь не оскорбить его чувств.

— Сейчас я дам тебе свою визитную карточку, — продолжал Тинкер, — а ты положи ее к себе в сумочку и все время носи с собой. И как только вы с Лео решите расстаться, сразу же позвони мне на мобильный, договорились? Пусть даже посреди ночи. В любое время, и я сразу же примчусь. — Тинкер протянул ей свою визитку. На ней значилось: «Энтони Тэйлор», а ниже были указаны адрес и телефон Иммиграционного центра, а также номер его мобильного. Диана на мгновение задумалась над тем, почему его прозвали Тинкер, ведь его фамилия была Тэйлор.

— Хорошо, — согласилась она, стараясь ничем не выдать своих чувств. — Я дам тебе знать. — Она не поняла, шутит он или нет, но надеялась, что не шутит.

Кто-то яростно давил на кнопку звонка, не отпуская ее, и было ясно — он не успокоится, пока ему не откроют дверь.

Ванесса скатилась с кровати и грохнулась на пол. Полузакрытыми спросонья глазами она уставилась на часы. Господи, сейчас только без четверти семь! Снизу до нее донесся нетерпеливый и раздраженный голос Броуди, которая крикнула:

— Иду, иду, одну минуточку.

Дверь отворилась, на лестнице послышались чьи-то шаги, потом нетерпеливый гость кулаком забарабанил в дверь комнаты Рэйчел, и девочка испуганно вскрикнула:

— Кто там?!

— Тайлер, — последовал ответ.

Рэйчел завизжала так, что у Ванессы заложило уши.

— Тайлер! О Тайлер! Я знала, знала, что ты вернешься!

Ванесса с трудом поднялась на ноги, всунула руки в рукава домашнего халата и, пошатываясь, вышла на лестничную площадку. Дверь в комнату Рэйчел была распахнута настежь, и Ванесса осторожно заглянула внутрь. Посреди комнаты стоял Тайлер — высокий, загорелый, в неизменных очках, одной рукой обнимая Рэйчел, а другой прижимая к себе Поппи. Они с Рэйчел плакали, а Поппи с восторгом дергала отца за выбеленные солнцем волосы — в первый, но, несомненно, далеко не в последний раз.

Ванесса, которая некогда считала себя законченным циником, расплакалась, глядя на них.

— Это так трогательно, — прошептала она, заливаясь слезами, когда наверх поднялась Броуди.

Броуди осторожно заглянула в дверь, и на глазах у нее тоже выступили слезы.

— Вы совершенно правы.

Из ванной вышла Диана, завернутая в полотенце.

— Что происходит? — Лицо у нее вытянулось. — Случилось что-то ужасное, правда? — с трудом выдавила она, завидев двух плачущих женщин. — Что-то с ребенком Мэйзи?

— Нет, милая, — поспешила успокоить ее Броуди. — Ничего плохого не случилось. Наоборот, у нас чудесные новости. Тайлер вернулся к Рэйчел.

На заупокойную мессу по Диане в церкви собралось никак не меньше пятидесяти человек. Некролог с ее фотографией появился на страницах «Ливерпуль-эхо», а также в других газетах. Таким образом, о ее смерти узнали все, включая соседей с Корал-стрит, знавших ее всю жизнь, сотрудников Информационного центра, в котором она когда-то работала, подруг, вместе с которыми училась в школе. Из Иммиграционного центра прибыла целая делегация, словно беженцы до последнего отказывались верить в то, что подобные вещи могут произойти в цивилизованной стране.

Но в особняк на поминки пришли далеко не все, кто присутствовал на поминальной службе. Здесь собрались в основном лишь ближайшие друзья и родственники: Меган, Леонард Гослинг, Тинкер и Эйлин, которую новость о смерти ее любимицы потрясла до глубины души. Но старушка, тем не менее, приехала из самого Лондона, проделав долгий путь. Они с матерью Броуди все время плакали, а потом устроили нечто вроде соревнования, кто больше выпьет. Пришли еще несколько человек, которых Броуди прежде не видела. Колин отпросился из школы и отстоял заупокойную мессу в церкви, но потом вынужден был вернуться на работу. Он пообещал приехать попозже, как только освободится.

Братья Дианы стояли в стороне от остальных, обнявшись и понурив головы. К ним с потерянным видом подошел Лео, и братья разомкнули объятия, принимая его в свой круг печали и скорби.

— Бедный Лео, — прошептала Броуди. Она-то знала, что если бы Диана прожила еще день, то объявила бы молодому человеку о предстоящем разрыве и о том, что больше не хочет с ним встречаться. По крайней мере, Лео оказался избавлен от еще одного удара судьбы.

Но почему ее убили? Почему Диану, которая и мухи не обидела, которая была одним из самых милых и открытых созданий на земле, сбил незнакомец в черном фургоне?

— Это был преднамеренный наезд, — заявил Тинкер, который уже дал аналогичные показания полиции. — Я вышел из Иммиграционного центра всего через пару минут после нее, поэтому отчетливо видел, как фургон выехал на тротуар и задавил Диану. — Тинкер успел даже записать номер автомобиля. У полиции имелись веские основания подозревать, кто совершил это преступление, но, пока расследование продолжалось, разглашать его подробности они не спешили.

А денек опять выдался на загляденье, и сад расцвел янтарно-золотистыми красками осени, бушевавшими на деревьях и опавших листьях. Броуди испытывала странное чувство: она не могла понять, то ли природа скорбела вместе с ними, то ли старалась помочь им справиться с постигшим их несчастьем. Подсознательно она все время ожидала, что вот-вот на крыльце появится Диана в сногсшибательной шляпке с вуалью в черную точку, звезда на собственных похоронах, и широким жестом раскинет руки в стороны, обнимая всех, кто пришел отдать ей последние почести.

Постепенно гости переместились наружу. Мишель, мать Дианы, была убита горем и пребывала в полной прострации. Ее мини-юбка едва прикрывала ягодицы, а атласные леггинсы зияли многочисленными затяжками и прорехами.

— Ни одна мать не могла бы пожелать себе лучшей дочери, — рыдала она. — Я очень благодарна вам, Броуди, за то, что вы оплатили поминки; церемония получилась очень трогательной. Если бы не вы, мне пришлось бы занимать для этого деньги. Увы, я не принадлежу к числу здравомыслящих особ, которые получают страховку и тому подобное.

— Это не я оплатила поминальную службу, — сообщила ей Броуди. — Это сделала моя мать. Она просто обожала Диану.

Нелепая гибель Дианы привела Меган в неописуемое бешенство.

— Это несправедливо! — бушевала она. — Все эти старики и старухи в Ирландии, которым давно перевалило за семьдесят, живы и здоровы, включая меня. Но почему мы должны жить, когда Диана мертва?

— Жизнь вообще крайне несправедливая штука, мам. Она всегда была такой и такой останется. — Броуди была рада тому, что мать вернулась домой; она очень скучала без нее, что стало для нее в некотором роде неожиданностью.

Диана лежала в белом гробу в белом платье, длинные безжизненные пальцы сжимали кроваво-красные четки. Броуди и Меган каждый день приходили в похоронный зал, чтобы прочесть молитву и бросить последний взгляд на милое и спокойное лицо, на смеющиеся глаза, закрывшиеся навсегда. Все стояли и глотали слезы, задыхаясь от отчаяния и бессилия.

В сад спустилась Ванесса. Она была в ярко-зеленом платье. И вообще, никто из женщин не надел черного — только не на поминки по Диане.

— Знаете, я ее не очень-то жаловала, — сказала Ванесса. — Особенно когда мы встретились в первый раз и она подарила мне ужасную блестящую блузку, которую купила на благотворительном лотке в своем Центре. Но я почувствовала, что обязана надеть ее. Это было в тот вечер, когда мы смотрели «Унесенных ветром».

— И тогда же вы остригли себе волосы, — напомнила ей Броуди.

— На следующий день Диана привела их в порядок. Она казалась мне чересчур деловой и властной, как будто хотела организовать всю нашу жизнь.

— У нее было самое большое сердце в мире, — горько заметила Броуди. — Она хотела лишь помочь людям, сделать так, чтобы они были счастливы.

— Прошло совсем немного времени, и я тоже поняла это, — кивнула Ванесса. — Только вчера я подумала, что мы все равно должны посмотреть «Поющих под дождем», но ведь это ужасная мысль, вы не находите?

— Ужасная, вы правы. — Броуди жалобно скривилась и всхлипнула. — Мы выплачем все глаза. Откровенно говоря, не думаю, что смогу когда-нибудь спокойно смотреть этот фильм, даже если доживу до ста лет.

Пришла Чарли в обнимку с Кеннетом; рыжий котище заснул у девочки на руках.

— Он скучает по Диане, — объявила она. — И я тоже. — Ей разрешили уйти из школы после большой перемены, чтобы принять участие в поминках.

— Вы не знаете, кто этот мужчина? Вон тот, что разговаривает с мальчиками? — спросила у Ванессы Броуди. Высокий и неуклюжий, со светлыми волосами, которые уже начали седеть на висках, он выглядел лет на пятьдесят. При виде его обветренного и загорелого лица складывалось впечатление, что мужчине пришлось немало странствовать по свету, а теперь он ищет место, где можно было бы перевести дух. Одет он был очень просто: джинсы, серый блейзер и поношенные кроссовки.

— Понятия не имею. Но выглядит он неплохо для своих лет, вам не кажется? — одобрительно прищелкнув языком, откликнулась Ванесса. — Пожалуй, ваша матушка назвала бы его красавчиком. Ой, смотрите, он идет сюда. Ладно, я посмотрю, не нужно ли кому-нибудь чаю или кофе, а его оставляю вам. — Она погладила Чарли по голове. — Пойдем. Вы с Кеннетом мне поможете.

— Здравствуйте. — Ярко-синие глаза мужчины, в уголках которых разбегалась сеточка мелких морщинок, как если бы он часто щурился на палящем солнце, показались ей странно знакомыми. Он протянул ей руку, и Броуди пожала ее: на ощупь его ладонь была теплой и твердой. — Я Джим О'Салливан, отец Дианы. Прошу прощения за свой вид, но я оставил вещи в другом месте; не было смысла тащить их сюда, домой.

— Значит, вы отец Ди! — ошеломленно ахнула Броуди. — А где вы были все это время?

— Везде понемножку, — ответил он таким тоном, что она сразу же поняла — странствия не доставили ему особого удовольствия. — Если я правильно понимаю, вас зовут Броуди и вы здесь главная?

— Да, меня действительно зовут Броуди, но я здесь не главная. Просто так получилось, что это — мой дом. — Они по-прежнему держались за руки. Она вновь стиснула его ладонь. — Мне очень жаль Диану! — горестно воскликнула она. — Она была славной девочкой. Знаете, она ведь жила здесь, с нами, и мы все любили ее. Как же это ужасно — вы вернулись домой, а она погибла.

— У меня есть приятель в Бутле. Мы иногда обмениваемся письмами, где-то раз в год. Так вот, он сумел связаться со мной, когда прочел о смерти Ди в газетах.

— Должно быть, это стало для вас настоящим шоком.

«Представляю, каково это — получить известие о смерти дочери, находясь где-нибудь на другой стороне земного шара», — подумала Броуди.

Джим вздохнул. «Сколько же миль ему пришлось пролететь за последние дни? — думала Броуди. — Он выглядит смертельно усталым».

— Я все время надеялся, что когда-нибудь прилечу к Диане на свадьбу, — обронил он.

— Она была помолвлена — вы не знали об этом? Вот только… — Броуди поколебалась, но все-таки решила сказать правду — Она намеревалась разорвать помолвку в ближайшее время.

— Мне только что рассказали о ее помолвке — с тем парнем, что стоит рядом с мальчиками, кажется, его зовут Лео, но о том, что Диана собиралась разорвать ее, я слышу впервые. — Джим выглядел удивленным, но не слишком — как будто любая эмоция была для него чрезмерной.

— Наверное, я была единственной, кто знал об этом. Послушайте, когда же вы прибыли в Ливерпуль? Вы ели хоть что-нибудь? Я имею в виду что-нибудь существенное? — В руке он держал тарелку с крошечными бутербродами.

— Самолет из Амстердама приземлился сегодня около десяти утра. Я успел добраться до церкви перед окончанием службы.

— Ага, вот, значит, где вы работали, в Амстердаме?

— Нет, в Эквадоре, в маленькой деревушке примерно в ста милях от ближайшего аэропорта. А в Амстердаме у меня просто была пересадка с одного самолета на другой. — Джим улыбнулся. Улыбка у него была мягкой и ласковой, совсем как у Дианы, но ему недоставало искрящегося веселья. — Боюсь, что я так и не научился спать в самолете.

— Хотите посидеть где-нибудь в тишине и покое? — спросила Броуди. — Я могу угостить вас супом. Поешьте хоть немного, и вам наверняка станет лучше. — Положив руку ему на локоть, она провела Джима в дом и усадила за стол в пустом «гнездышке». — Ну так как насчет супа? — спросила она. — Конечно, он из концентрата, но все равно питательнее и полезнее того, что вы держите в руке. — И Броуди кивком указала на тарелку с бутербродами.

Джим О'Салливан немного оживился.

— Суп — как раз то, что мне нужно.

— После того как поедите, можете отдохнуть в моей спальне. Это вторая дверь отсюда по коридору с левой стороны. Где-то около четырех я загляну к вам и разбужу, если вы заснете. Вы не пропустите ничего особенного. Большинство гостей останутся здесь до вечера.

— Вы очень любезны.

— Ну, вы ведь отец Дианы, а не посторонний, верно? Она бы рассчитывала, что я поухаживаю за вами. При аналогичных обстоятельствах она сделала бы для меня то же самое.