<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>prose_contemporary</genre>
   <author>
    <first-name>Анна</first-name>
    <last-name>Гераскина</last-name>
   </author>
   <book-title>Я тебя не слышу</book-title>
   <annotation>
    <p>Рассказ-лауреат литературной премии «Дебют» 2010 года в категории «Малая проза».</p>
   </annotation>
   <date>2010</date>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <first-name>Isais</first-name>
    <last-name></last-name>
    <home-page>lib.rus.ec</home-page>
    <email>isais2005@yandex.ru</email>
   </author>
   <program-used>FictionBook Editor 2.4</program-used>
   <date value="2010-12-09">09 December 2010</date>
   <src-url>http://www.snob.ru/selected/entry/28408</src-url>
   <id>9E10EB1D-DDD5-495B-99D2-E22C0757A6EE</id>
   <version>1.0</version>
   <history>
    <p>1.0 — создание файла, скрипты — Isais.</p>
   </history>
  </document-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p>Анна Гераскина </p>
   <p>Я тебя не слышу </p>
  </title>
  <section>
   <title>
    <p>1)</p>
   </title>
   <p>Моя мама позвонила и сказала, что дядя Вова пьет.</p>
   <p>Еще мама сказала, что вчера заходила к Лене, у нее новые обои — дети поклеили. Про погоду рассказала. Про помидоры.</p>
   <p>Я рассказал, что у меня все хорошо.</p>
   <p>Поговорили.</p>
   <p>Мама как-то всегда умудрялась запихнуть в десятиминутный разговор и банку с вареньем, и политическую ситуацию, а я все «бекал» и растягивал слово «хорошо» на разный манер.</p>
   <p> — Геля говорит, что он лежит сутками пьяный.</p>
   <p>— М-м-м.</p>
   <p>— Не работает уже год. Тетя Дина же в лежку лежала — куда ему на работу ходить. Уволился.</p>
   <p>— А раньше он кем работал?</p>
   <p>— А ты не помнишь?</p>
   <p>— Не.</p>
   <p>— И я не помню. По-моему, в ЖЭКе.</p>
   <p>— Ну ладно.</p>
   <p>— Так и сопьется ведь. Один же совсем.</p>
   <p>— А Таня? — я пододвинул к себе газету и начал рисовать косички.</p>
   <p>— Какая Таня?</p>
   <p>— Ну, он жил с Таней.</p>
   <p>— Жена?</p>
   <p>— Ну.</p>
   <p>— Так умерла ж Таня в декабре.</p>
   <p>— Что?! Ты мне не говорила.</p>
   <p>— Вадик, говорила.</p>
   <p>— Да нет!</p>
   <p>— Ну что я. Говорила, конечно. Ты вечно пропускаешь.</p>
   <p>— Ну, мам! А что с ней хоть было?</p>
   <p>— Лейкоз.</p>
   <p>— Это больно?</p>
   <p>— Это страшно. И быстро.</p>
   <p>— Бедный Вовка. Тогда понятно.</p>
   <p>— Что понятно?</p>
   <p>— Что он пьет.</p>
   <p>— Ладно, Вадик. Это горе. Но это не оправдание пить беспробудно.</p>
   <p>— Угу.</p>
   <p>— Напиши ему письмо.</p>
   <p>— Зачем?</p>
   <p>— Ну, поддержи его.</p>
   <p>— Ма, мы лет восемь не виделись. Я и не помню, какой он вообще.</p>
   <p>— Я думаю, тебе нужно написать.</p>
   <p>— Угу, — штрихую косички зеленой ампулкой.</p>
   <p>— Ой, я ж там крылья размораживаю! Я побежала!</p>
   <p>— Давай, позвонишь.</p>
   <p>— Пока-пока!</p>
   <p>И она, наверно, побежала. Вечно цепляется за дорожку тапками. Пьет валокордин.</p>
   <p>Я даже представил, как мама размораживает крылья — белые, тугие, шелковые. Сует их в гигантскую микроволновку и заглядывает через стекло поглядеть, как они там вертятся.</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
   <p>У осени нет начала.</p>
   <p>Я купил теплую куртку Gap и радуюсь.</p>
   <p>В палисадник кто-то вывалил ошметки, и теперь все коты нашего двора озабоченно суетятся под окнами.</p>
   <p>Я передумал отключать телефон, заварил дешевого чаю.</p>
   <p>«Здравствуй, Володя!»</p>
   <p>Вот здесь я крепко задумался и пробуксовывал минут 20, выбирая между фразами «Я узнал, что…», «Пишет тебе…» и «Прими мои…».</p>
   <p>Последнее звучало как-то совсем мрачно, поэтому я остановился на «Пишет тебе».</p>
   <p>Мало ли! Восемь лет не виделись. Он, наверно, и не помнит меня. Да и я, чего уж там, знаю только, что у Володи есть усы, он живет на проспекте Славы, добрый и уронил мне на новые спортивки мороженое «Плодово-ягодное».</p>
   <p>И один раз я видел его голым. Утром в деревне. Я с реки возвращался и вдруг увидел, что возле крыльца стоит дядя Вова совершенно без штанов. Пройти мимо и поздороваться было бы тупо, поэтому я решил немножко погулять за баней. За баней гулялось невесело по двум причинам: очень хотелось есть (вот как сейчас помню), плюс за баней дед похоронил Рыжего, лайку (Рыжий воровал курёнков у соседей, и пришлось его застрелить).</p>
   <p>А еще у дяди Вовы была Таня.</p>
   <p>Вначале у него Рита была, я ее не помню практически.</p>
   <p>А потом Таня.</p>
   <p>Володя всегда плохо слышал и носил слуховой аппарат (когда к нему спиной стоишь, он не слышит и не понимает, а если близко, то читает по губам). А Таня была совсем глухонемой.</p>
   <p>Я так и не знаю, где познакомились эти двое неслышащих людей и что сделали, чтобы прорваться в тишину друг друга, но, так или иначе, жили они вместе и объяснялись руками.</p>
   <p>Раз-раз-раз!..</p>
   <p>Шутили, по-моему, получше, чем некоторые необделенные. Сидели на кухне и махали руками. Таня улыбалась. Ведь это единственное, чего жестами ну никак не выразить.</p>
   <p>А когда Володя хотел, чтоб Таня замолчала, он просто брал ее руки в свои и крепко держал…</p>
   <p>И я подумал: как это? Когда вокруг тебя тишина, слышать еще одну тишину внутри себя?</p>
   <p>И я громко сказал: «Австрия». Громко.</p>
   <p>И прислушался к шелесту.</p>
   <p>Шелестело и снаружи, и где-то внутри.</p>
   <p>Шелестело и покалывало.</p>
   <p>И тогда я купил билеты.</p>
   <p>На поезд. Я боюсь самолетов.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>2)</p>
   </title>
   <p>Долго толкался на выходе из метро. Жутко хотелось спать, сумка то и дело сползала с плеча. Проводница девятого вагона указала куда-то в хвост полинявшего поезда, и я пошел, пересчитывая женщин «желтый верх — темный низ». То ли на рынок завезли опт желтых кофточек, то ли в журнале напечатали Семенович в канареечном топе, но я насчитал четырех, и еще одного — то ли девушку, то ли юношу (развелось нынче андрогинов).</p>
   <p>Иногда я сам сомневался в своей мужественности: молчал, когда нужно было говорить, и говорил, когда все уже все сказали. Мама списывала это на переходный возраст, а я все ждал, когда мне стукнет 38. В 38, говорят, интроверты становятся нормальными людьми.</p>
   <p>За всех интровертов мира я получал неоднократно: в школе, в институте, папа опять же был недоволен. Меня ставили на стул и заставляли читать стихи — я со стула слезал и прятался в дальней комнате. Мама говорила, что ей стыдно за меня и что все хорошие дети могут стихи читать, а я не могу.</p>
   <p>Я в принципе очень хотел смочь, но что-то тяжелое скатывалось ко мне в желудок и закладывало уши. Тут же застилало глаза. И волокло в комнату под стол.</p>
   <p>Мама говорила, что под столом прячутся только истерички. Я же истеричек под столом не находил, а только одногорбого верблюда (второй горб я ему отгрыз, когда был совсем маленький и мало чего понимал в зоологии).</p>
   <p>Проводница теребила билеты и светила карманным фонариком то на них, то на меня. Я нашел место 23, вывалил билеты на столик и забылся дурным вокзальным сном. Снился фестиваль народного искусства.</p>
   <p>Ночью захотелось пить. Страшно. Спрайт я купить забыл, а обладатели ног с верхней полки тоже, видимо, на водичку поскупились — на столе одни обертки и роман в мягкой обложке.</p>
   <p>За окном мелькало заоконье. На минуту показалось, что я не в поезде, а в тоннеле. И жду своего особого времени. И этот тучный мужчина с боковушки тоже ждет, поэтому перебирает пальцами во сне и напрягает скулы. Я, кстати, когда жду чего-то, тоже напрягаю скулы.</p>
   <p>Один раз ждал Малькову под елками. В девятом классе. Причем я точно знал, что она не придет, знал даже почему, и что мама ее посмотрит на меня завтра с укоризной и назовет донжуаном недоделанным, «спасу на тебя нет». Но тем не менее я ждал. Потому что снег шел, и елки торчали, и 15 лет казались большим жизненным опытом.</p>
   <p>Я жевал снег прямо с ладони, пританцовывал и думал о том, что если вдруг Малькова придет, то я расскажу ей о собаке.</p>
   <p>«Знаешь, Лена», — я назову ее по имени. Лена — красивое имя. Когда я был маленьким, у меня была собака, Чингиз. Его сбила машина, и я некоторое время после этого происшествия ходил как в воду опущенный. Не смеялся даже, не ел рыбу. А я рыбу очень люблю! Особенно сайру!</p>
   <p>А потом, помню, мы сидим за столом, ужинаем, а я, как обычно, корочку хлеба ем, а мякиш нет, в сторону откладываю. Мама спрашивает: чего ты откладываешь? Чингизу, говорю. И замер.</p>
   <p>И мама замерла. А папа стукнул ложкой по столу и вышел.</p>
   <p>«Я нормальный?» — спрошу Малькову. «Нормальный», — ответит эта чудная пятнадцатилетняя девочка.</p>
   <p>И я стану самым счастливым человеком на снегу. В елках. В девятом классе.</p>
   <p>Поезд раскачивало, я намеревался напиться в туалете. В туалете было занято. Это ночью-то! Я подождал немного и пошел в другой конец вагона. Попил, покурил. И снова забылся. Опять снился фестиваль народного искусства.</p>
   <p>Утром я выскользнул из вагона. И сразу пошел искать метро.</p>
   <p>Хотя нет, вначале я купил минералку.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>3)</p>
   </title>
   <p>Она сказала: «У меня было достаточно любовников, чтобы не помнить их имен, и достаточно мужчин, имена которых мне не забыть никогда». Красиво сказала, да. Правда, думаю, вычитала в какой-то из своих книжек, из этих, с розами на обложке.</p>
   <p>Я спросил ее, переминаясь с ноги на ногу:</p>
   <p>— А мое имя ты будешь помнить?</p>
   <p>— Я буду помнить твою фамилию.</p>
   <p>В метро душно.</p>
   <p>Подозреваю, что Новочеркасский проспект находится на «Новочеркасской».</p>
   <p>Я дышу на стекло и вывожу первую букву своей фамилии — Зэ. Или тройку.</p>
   <p>Я вывожу себе тройку в четверти по физике, за то, что давал списывать своему лучшему другу, который вырастет и предложит одной особе свою фамилию, хотя моя смотрелась бы c именем Елена гораздо лучше.</p>
   <p>Елена Зэ.</p>
   <p>Я вывожу тройку фактов: я молод, я умею говорить как Дональд, я больше ничего не умею.</p>
   <p>Тройку лидеров: светлое, темное и коньяк.</p>
   <p>Я еду в третьем вагоне, который по счету почему-то пятый, и забиваю голову какой-то чушью.</p>
   <p>Володю о приезде я предупредил. Но вот как общаться с ним, я понятия не имел, да и главное — о чем?</p>
   <p>Я вытянул губы в трубочку, потом растянул в улыбке, будто разминался, и представил себе грустного лысеющего уже мужчину с усами пожилого шнауцера. Это будто Володя. Потом представил белобрысого худоватого типа с рюкзачем — это будто я. И вот мы стоим друг напротив друга, дядя напротив племянника:</p>
   <p>— Привет! (я четко выговариваю слова)</p>
   <p>— Привет.</p>
   <p>— Как дела? (я тщательно проговариваю, громко)</p>
   <p>— Хорошо.</p>
   <p>— Как ты? (я чувствую себя рыбой)</p>
   <p>— Плохо.</p>
   <p>— А я приехал. (большой рыбой, возможно, семгой)</p>
   <p>— Хорошо.</p>
   <p>У меня в рюкзаке домашняя колбаса. Мама передала. И свитер, если погода испортится.</p>
   <p>— Мама колбасу передала. Вкусную!</p>
   <p>— Спасибо. Как она?</p>
   <p>— Не испортилась. Я кусочек, правда, отрезал.</p>
   <p>— Мама.</p>
   <p>— А-а. Хорошо. Привет передает.</p>
   <p>— Ага. А ты почему приехал?</p>
   <p>— Просто так.</p>
   <p>— Хорошо. Чайник пойду зажгу.</p>
   <p>Да, он обязательно так скажет! И я пойму, что Володя мне рад. И сразу же обниму его.</p>
   <p>На Новочеркасском раннее утро. Я ищу номер 27, строение 1.</p>
   <p>Я иду легким пружинящим шагом и пою в самой-самой глубине души громкие маршеподобные песни.</p>
   <p>Начало сентября меня не пугает.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>4)</p>
   </title>
   <p>Я был не готов к такому повороту. Долго стучал в дверь, жал на неработающий звонок, курил на лавочке у подъезда. Дома явно никого не было. Но ведь Володя — человек обязательный, знал, что я приеду, так куда же тогда подевался? Можно было бы предположить, что он напился и уснул мертвецки, но звонил и стучал я настойчиво, раз за разом с завидным упорством поднимаясь на пятый этаж, а потом спускаясь вниз к подъезду.</p>
   <p>Соседка по площадке, всклокоченная пожилая женщина, открыла мне свою дверь не сразу. Да я бы и сам открыл нехотя, если честно.</p>
   <p>— Я его не видела давно.</p>
   <p>— Не видели?</p>
   <p>— Нет.</p>
   <p>— Вообще не видели?</p>
   <p>— Вообще. Хотя я не слежу особо.</p>
   <p>— М-м-м. А что делать?</p>
   <p>— А что? Ждите — придет, нет — домой пойдете.</p>
   <p>— Поеду.</p>
   <p>— Поедете. Почему бы и не поехать.</p>
   <p>— Спасибо большое, — я выдохнул ей в лицо свою усталость и порядочную уже нервозность, а соседка, учуяв мое настроение, закрыла дверь одним движением.</p>
   <p>Очень некрасиво.</p>
   <p>В общем, я пошел гулять. Точно решил — гулять, а вечером вернуться. Володя ну просто деться никуда не мог. А значит, и не делся.</p>
   <p>Петербург шумел по-русски. Сигналил туристическими автобусами и пах хот-догами с одной сосиской. Я поехал на Невский. Блядь, а куда я еще мог поехать? Я в Питере был лет пятнадцать назад, совсем маленьким, не помню ничего. Ну, Адмиралтейство помню. Ну, Петра. Ну, крепость. Поэтому Петербург решил изучать заново и совершенно самостоятельно, не спрашивая прохожих, а невнятно шатаясь по улицам, куда Бог пошлет.</p>
   <p>Бог послал за пивом.</p>
   <p>На лавке рядом сидела девочка в гольфах. Я еще подумал, сентябрь, а она, дура, в короткой юбке, с голыми ногами, гольфы эти дурацкие. Некрасиво, конечно, пялиться на незнакомых людей, но на эту девочку-воробья пялиться очень хотелось: на круглые коленки, на волосы, которые пушились на шее, на все эти сигареты, которые она курила одна за другой — я очень хорошо ее рассмотрел. А потом она подошла знакомиться. Нет, просила за жигалку, конечно, но я-то знаю, что знакомиться — в этом замороченном солнцем сквере никого, кроме нас двоих, не было. Будни, епта.</p>
   <p>— А почему ты так много куришь?</p>
   <p>— Хочется. Что-то раскурилась, ты прав. И че?</p>
   <p>— Ну, приехал к родственнику, вот гуляю.</p>
   <p>— И как тебе Питер?</p>
   <p>— Не знаю, я не очень рассмотрел. Красивый. Большой.</p>
   <p>— Ну да. А я каталась тут с одним товарищем по реке. Такое...</p>
   <p>— Приставал?</p>
   <p>— Не то слово! Масква-сталица. Блядь, не знаю, что теперь делать.</p>
   <p>— В смысле?</p>
   <p>— Ну что сегодня делать. Вечером собиралась в «Революцию», но теперь не знаю. Мои все на экскурсию уехали.</p>
   <p>— Ты с экскурсией?</p>
   <p>— А? Ага.</p>
   <p>С экскурсией… Мы раз ходили на экскурсию в краеведческий музей всем классом. Во дворе, помню, стояла хата, каменные бабы и макет мельницы, который подарили музею. Пока все толклись в залах с живописью, я махнул в комнату с гобеленами. Гобелены спросом у одноклассников не пользовались, поэтому я точно знал, что здесь меня первые минут десять никто и искать не будет.</p>
   <p>Под штанами у меня были колготки, которые мама заставляла надевать, и вот эти колготки страшно мне мешали, потому что сползали постоянно, подло собираясь на коленках. Я расстегнул брюки и полез их подтягивать. Нелепо как-то: музей, колготки, гобелены с колхозницами… Поэтому я от колхозниц отвернулся и поправлял колготы под грустным взглядом Благородного оленя.</p>
   <p>Мои одноклассники ввалились в зал предсказуемо шумно. Я успел застегнуться.</p>
   <p>— Что, Вадик, заинтересовался творчеством Усачова?</p>
   <p>— А?</p>
   <p>— Усачов, Вадик, известный художник, который еще в 1925 году…</p>
   <p>Ужасно захотелось в туалет.</p>
   <p>Вот и сейчас — ужасно захотелось в туалет. То, что рядом не было ни одного, это как само собой разумеется.</p>
   <p>— Пойду я отойду.</p>
   <p>— Давай, — девочка в гольфах меня и не держала.</p>
   <p>Я пошел быстро, быстрее, еще быстрее. И забыл вернуться.</p>
   <p>Ел сырки творожные. Щурился на антенны на крышах. Ездил на автобусе. И на троллейбусе тоже ездил.</p>
   <p>День был убит наповал, бездумно, почему-то припомнилось лето прошлого года: тогда я таких дней настрелял на целую шубу!</p>
   <p>Вторник на манжеты, воскресенье на воротник.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>5)</p>
   </title>
   <p>Я вернулся на Новочеркасский.</p>
   <p>На Новочеркасском меня не ждали, не звали и не открывали.</p>
   <p>Две мысли боролись во мне: «Где Володя?» и «Володя — мудак вонючий». Я прямо разрывался, в какую сторону мне нужно думать. Ответ пришел после бессильных потуг провернуть ручку на двери: «Где этот мудак вонючий делся? Завтра, завтра же куплю себе русскую симку и начну обзванивать околопитерских родственников».</p>
   <p>Околопитерские родственники были мне очень троюродными. Дядя Костя, дядя Юра и Машенька.</p>
   <p>Машенька во всеуслышание объявила, что знать меня не хочет, когда я нестройным детским почерком написал в книжке со сказками «Маша-дура».</p>
   <p>«Маша-дура» адресовалось неумной героине истории про трех медведей, где наглый хамовитый ребенок спит на чужих кроватях, ест из чужих мисок и ломает мебель. Сказка ранила меня в самое детство, скажу без обиняков. Жаль только, что с Машей так некрасиво вышло.</p>
   <p>С дядей Юрой мы тоже практически не общались. Иногда он слал моей матери длинные смс со стихами классиков — вот, пожалуй, и все. А дядя Костя — это брат дяди Юры. Ага.</p>
   <p>Завтра забот хоть отбавляй!</p>
   <p>Сейчас же делать мне было решительно нечего. Хотелось есть, и поэтому я решил спать.</p>
   <p>Во дворе как раз была подходящая лавочка. И располагающий ко сну сентябрь.</p>
   <p>На улице я ночевал только один раз в жизни. Ну, так получилось, я не хочу рассказывать.</p>
   <p>Вначале пробовал спать сидя на лавке, но попа разнылась, девки какие-то шлялись пьяные, шумели. И комары, меня ужасно жрали комары, как сейчас помню. Поэтому я перебазировался в подъезд. Нашел пролет, в котором было удобно так свернуться и заснуть, но ничего не получилось — моя уже вина. Я вдруг подумал, что на таком ухоженном теплом этажике непременно живут добрые, правильные люди. Возможно, преподаватели математики или врачи-терапевты. Возможно, у них собака и дочь в восьмом классе. И бабушка, бабушка, которая мучается артритом. И вот они встают утром, улыбаются, переговариваются за утренним чаем, подкармливают собаку под столом, нервируют громкими шагами все ту же бабушку, глядят на градусник за окном и надевают боты. Собираются, смеются, выходят — а на площадке сплю я. Ну не то чтобы сплю, дремлю, вздрагиваю.</p>
   <p>Девочка застынет на пороге, посмотрит на отца, а тот поспешно скажет: беги, беги вниз, подожди меня внизу, Люда. Звякнет брелоком, крикнет через дверь: «Мама, я ушел» — и выскользнет в рабочее утро. Будто меня и не было, будто меня и нет.</p>
   <p>Так вот, сегодня перспектива спать в подъезде меня тоже не прельщала, поэтому я вновь решил попытать счастья с лавочкой.</p>
   <p>Девочка вышла гулять со спаниелем уже во второй раз. Ну как девочка — выпускные классы, ябывдул. Я окликнул ее:</p>
   <p>— Вы из первого подъезда (блин, ну а из какого еще?)</p>
   <p>— Из первого, — девочка уверенно подошла ко мне. Спаниель подошел не так уверенно.</p>
   <p>— У меня тут дядя живет, дядя Володя. Я приехал к нему, мы договаривались, а никого нету. Представь.</p>
   <p>— Я знаю. Он над нами живет. Что-то случилось у него?</p>
   <p>— Не знаю. Мы договаривались, а никто не открывает. Я целый день жду, захожу — ноль. Вообще не знаю, что думать.</p>
   <p>— А издалека ты приехал? (ах да, мой рюкзач…)</p>
   <p>— Из Харькова.</p>
   <p>— Ого! А делать что будешь?</p>
   <p>— Завтра с утра родственникам, дальним, буду звонить. Я их в глаза не видел, правда, но делать-то что-то надо. Ну или объявится Володя, не знаю.</p>
   <p>— А ночевать где будешь? — девочка упорствовала.</p>
   <p>— Здесь.</p>
   <p>— Вот прямо на лавке?</p>
   <p>— А где?</p>
   <p>Спаниелю взгрустнулось, он вытер слюни об мой рюкзак и заурчал.</p>
   <p>— Меня зовут Настя. Я сейчас только у мамы спрошу. Она разрешит, — дверь подъезда, или, как принято величать, «парадного», заходилась хлопать и скрипеть.</p>
   <p>Минут через пятнадцать Настя помахала мне рукой и радостно крикнула:</p>
   <p> — Подымайся!</p>
   <p>Я поднялся. Просто поднялся и пошел. Я заплакал бы, но как-то не случилось. Видимо, от того, что я потел весь день, и на все про все просто жидкости не хватило.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>6)</p>
   </title>
   <p>— Ну что встал, как неродной, проходи.</p>
   <p>Мама Насти — статная породистая женщина. Загремела посудой, засмеялась невзначай. Собака бодро зашлепала по паркету и попыталась запутаться в ее широких домашних штанах.</p>
   <p>— Настасья, ты пойди разбери там постель, полотеничко дай юноше, щас чайник закипит. Тебе зеленый?</p>
   <p>— Зеленый.</p>
   <p>— А вам…?</p>
   <p>— Вадим.</p>
   <p>— А вам, Вадим?</p>
   <p>— Тоже зеленый, если можно.</p>
   <p>— Можно, почему неможно? Меня зовут Анна Афанасьевна, я с вашим Володей в одну школу ходила. А сейчас сама там преподаю. Историю. Не стесняйся, бери оладьи.</p>
   <p>— История — это очень интересно. Вы извините, что вот так вышло, просто я приехал, а Володи нет. Я переживаю, вдруг случилось что, соседи не в курсе, не знают, а вдруг случилось.</p>
   <p>Анна Афанасьевна смотрела на меня открыто и растерянно. «Господитыбожемой» — вот так смотрела на меня.</p>
   <p>— Я завтра родственникам буду звонить. Нет — домой уеду. Просто он не мог вот так пропасть. Я волнуюсь.</p>
   <p>— Понимаю. Мы не общались особо, так, кивали при встрече, но вот исчезнуть — не в его духе. Он бы не поступил так. Ешь, бери еще. Выспишься, а утром решим, кто куда, суббота завтра, спешить некуда.</p>
   <p>— Извините. Мне так неудобно. И если бы не Настя…</p>
   <p>— Настик — хорошая девочка. Она вечно нам в дом щенков, котят таскала, всех этих бедных и больных, теперь вот на пионеров перешла, — Анна Афанасьевна шутила, глядя в тяжелое ночное окно. — А однажды принесла ворону. Зимой в школу идти, на контрольную, а как раз перед домом лежит ворона. Она или замерзла, или еще чего — живая, а не шевелится. Глазьями вращает. Ну или бы подохла, или коты добили, но мое дите завернуло ее в одеяло и принесло домой. И закрыло в туалете.</p>
   <p>— Ничо себе!</p>
   <p>— Во-о-от… А ворона к вечеру оклемалась, стала по туалету прыгать, кряхтеть, ругаться — зайти невозможно. Ходили, пардон, к Лене, напротив. Клюв ведь у этой вороны ну с мою ладонь, долбанет не стесняясь. Хищная, глупая. Во-о-от… А утром открыли дверь, она, зараза, вырвалась и начала по комнатам летать, как дурная. Орет, летает, вазу бабушкину разбила. Ну и хорошо даже. От этой вазы толка нет, да и некрасивая она, ваза эта, пролетарская. Мы ворону поймали одеялом, побежали на балкон и выпустили. И что думаешь, хоть бы раз, сучка такая, обернулась! Улетела, как ошалелая. Да. А Настасья мне тогда и говорит: «Я когда эту ворону домой несла, бабушка шла мимо и сказала, что Бог меня благословит». И улыбнулась, как сейчас помню. Вот, как отец ее, улыбнулась. Ешь, бери еще, не стесняйся.</p>
   <p>Настя разобрала мне в своей комнате. Сама, видимо, ушла спать к маме. Я лежал на «гостевых» в цветочек простынях и долго не мог заснуть. Чувствовал себя нелепейше, устал как лось.</p>
   <p>Помню момент, вот как сейчас помню. Он выплывает, становится рельефным, осязаемо теплым. На внутренней поверхности век я вижу некрасивого немецкого мишку в шортах с одной косой лямкой. Мишка — мой друг. Мы идем гулять. В моей руке его лапа — вонючий ненастоящий мех, в его лапе — моя рука, ободранная на костяшках, с длинной линией жизни.</p>
   <p>Во дворе шумно. И какая-то незнакомая девочка заливисто хохочет, подбрасывая вверх крупные каштаны. Мы с медведем вначале собираем каштаны в карман моей курточки, а потом подходим к девочке и спрашиваем:</p>
   <p>— А что тут такого смешного?</p>
   <p>Девочка тушуется и больше не смеется. Пинает каштаны ножкой.</p>
   <p>— Хочешь, я мяч принесу? Я умею играть в мяч и тебя научу, — мне хочется, чтобы она снова засмеялась, мне ужасно неудобно.</p>
   <p>— Хочу.</p>
   <p>Я оставляю медведя вместе с девочкой и радостно бегу по ступенькам на самый пятый этаж, уворачиваюсь от банок с консервациями, от газеты, кота и телефонного провода, беру мяч и лечу вниз.</p>
   <p>Девочки во дворе нет. И медведя во дворе тоже нет. Куда же они ушли?</p>
   <p>Я прижимаю мяч к груди и дышу часто-часто-часто. Где же они? Ах, зачем же я разговаривал с бабушкой! Я, видимо, долго бегал, девочка устала ждать и ушла. Но ведь она же не бросит медведя одного, правда, медведь ведь хороший, его могут обидеть или украсть!</p>
   <p>Нужно будет подождать их до вечера, они обязательно должны вернуться.</p>
   <p>Должны вернуться.</p>
   <p>Должны вернуться.</p>
   <p>В это воскресенье, в эту осень, в эту нафталиновую нежность.</p>
   <p>Черт! Черт! Черт!</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>7)</p>
   </title>
   <p>Когда начинаешь есть конфету по кусочкам, детство заканчивается. Потом уже набиваешь полон рот «Ласточек» и «Ромашек», мажешь футболку, давишься и смеешься. И ничего не происходит. Ровным счетом ничего.</p>
   <subtitle>* * * * * * *</subtitle>
   <p>Мы пили утренний байховый чай и молчали с выражением.</p>
   <p>Анна Афанасьевна молчала так:</p>
   <p>Татататататататтата — и батон, татататататата — и затем.</p>
   <p>Настя молчала так:</p>
   <p>Фьюить-фьюить-фьюить — сырнички! побежали-побежали… ярко-розовый на!</p>
   <p>Я молчал довольно глупо:</p>
   <p>ЧтожеЧтожеЧтоже. Хуй.</p>
   <p>— Спасибо, я благодарен вам очень, от души. Если бы не вы, на лавке бы ночевал. Спасибо.</p>
   <p>Анна Афанасьевна совершенно искренне, что растрогало меня еще сильней, предложила остаться у них, пока ситуация не прояснится. Но я отказался, сами понимаете.</p>
   <p>Поднялся на этаж выше, подергал холодную дверную ручку и оставил в зазоре записку:</p>
   <p>«Володя, я приехал, как и договаривались, но тебя не было дома.</p>
   <p>Что случилось? Я переживаю. Дай о себе знать.</p>
   <p>Попробую задержаться еще на денек — завтра утром приду.</p>
   <p>Вадим».</p>
   <p>И расписался зачем-то.</p>
   <p>Обращаться мне, по большому счету, было и не к кому. Совсем забыл: Юрка в деревню до октября укатил. Косте звонить — бессмысленно и беспощадно. Я несколько раз пытался представить, что же скажу человеку, который возьмет трубку:</p>
   <p>— Я такой-то, сын такой-то из города такого-то, который вам, не помню, как по отчеству, приходится троюродным тем-то и тем-то.</p>
   <p>Господи, мамонька, ну почему же вы не научили меня быть бескожным, бескровным, беспочвенным, не научили задавать вопросы, улыбаться зеркалу и нырять с открытыми глазами? Почему я вечно жму хвост, лижу лапу, чихаю. Почему мне не плюется, когда говорят «Плюй», не спится, когда кто-то плачет на кухне, неймется и не терпится. Мамонька, ты вырастила идиота. Ты вырастила хорошего человека, по образу своему и подобию. И вот он стоит посредине своей непозволительной трезвости, мягкости, пытается шибануть того, кто сумраком выползает из-за баррикад гаражного кооператива, и не может, мамонька. Не может.</p>
   <p>Лет в десять меня отдали на восточные единоборства, на карате, с целью общего укрепления организма. Сопли, хронические простуды — родители решили лечить меня мужским видом спорта, окончательно убедившись, что музыкалку я прогуливаю и деньги на ремонт они сдают без пользы дела.</p>
   <p>В принципе, мне все очень нравилось. Нравилось рассматривать усы тренера. Обливаться водой в раздевалке, ржать, кто громче. Нравилось делать последнее в подходе отжимание и смотреть в потолок, пересчитывая большие и малые трещины. Я охотно отрабатывал движения, выдыхал, вдыхал, молотил грушу. Но вот когда пришло время стоять в спарринге с Нартовым — мальчиком худым, новым, ябегооднойлевой, я прямо оцепенел как-то. Вышел, встал в стойку, приготовился — и элементарно получил рукой в торец.</p>
   <p>«Я не могу ударить человека просто так. Ему же будет больно», — с такой сентенцией я обратился к тренеру сразу после занятия.</p>
   <p>«Значит, будет больно тебе», — тренер со знанием дела повел плечами.</p>
   <p>Что ж, дорога в большой спорт отныне для меня закрылась, и я, чтобы времени зря не терять, «увлекся онанизмом».</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>8)</p>
   </title>
   <p>План появился стремительно беспардонно, материализовался, как пенка на какао.</p>
   <p>У меня был конверт, который мамина сотрудница просила передать одному полковнику в Питере. Толстое письмо, скупо подписанное, тщательно запечатанное. Я руку на отсечение дам, что полковник, уже немолодой, и эта бухгалтерша (еще молодая) были если не любовниками, то как минимум морочили друг другу голову этими записками, открытками на Новый год, официальными звонками и неофициальным сексом.</p>
   <p>Когда я зашел к полковнику на работу, мои мысли подтвердились. Статный, неусатый и радостный Смирнов В. В. наверняка когда-то затискал Аллочку где-то в районе зала заседаний и теперь с удовольствием ездит в Харьков в командировки.</p>
   <p>— Вот такая ситуация.</p>
   <p>Смирнов В. В. хмурился скорей для видимости.</p>
   <p>— Ну да. Положеньице. За передачу спасибо большое. Алле Валерьевне привет и благодарность. Могу вам помочь чем-то? Не стесняйтесь.</p>
   <p>— Ну мне ночевать негде. Завтра опять к Володе зайду — нет, так домой поеду.</p>
   <p>Смирнов В. В. высматривал в череде мучнистых облаков прорехи и щурил левый глаз.</p>
   <p>— С гостиницей помочь?</p>
   <p>— Я не рассчитывал по деньгам, сами понимаете, но раз такое дело…</p>
   <p>Смирнов В. В. потянулся к нагрудному карману, будто хотел вынуть несуществующую пачку сигарет, вдумчиво посмотрел, как продавщица из хлебного принимает черничные пироги, сказал «Господи!..», а потом уже обратился ко мне.</p>
   <p>— Вечером жду по этому адресу. Переночуешь у меня.</p>
   <p>В парк культуры и отдыха я шагал уже налегке. И даже немножечко подпрыгивал.</p>
   <p>Эко! Эко как!</p>
   <p>Впервые захотелось дышать, гулять, высматривать примечательные места и получать удовольствие от еды. Я перемещался легко, борзо и даже немного смеялся, виновато прикрываясь рукавом свитера.</p>
   <p>Однажды мне вот тоже так хорошо было.</p>
   <p>Мы ехали с мамой с дачи, на велосипеде ехали. Аккуратно маневрируя с двумя ведрами на руле, мама то и дело просила меня говорить, едет ли кто за нами или нет. Я сидел на багажнике, но не так, чтоб ноги в разные стороны, а бочком, держась за сиденье, и бойко выкрикивал:</p>
   <p>— Жигули красные!</p>
   <p>— Волга белая!</p>
   <p>— Жигули желтые, вот щас, щас обгонят!</p>
   <p>Цвет я указывал обязательно, от цвета, как понимает любой грамотный ребенок, как раз все и зависит. А к своей работе я подходил очень ответственно.</p>
   <p>Мама еле заметно кивала, и вся наша акробатическая конструкция, поскрипывая и вжимаясь в заборы, уверенно катилась по «узкоколейкам» дачного кооператива.</p>
   <p>Я сидел смирно, оповещал маму о подъезжающих машинах и, не дожидаясь ее ответа, немедленно становился счастлив.</p>
   <p>От того, что дорога.</p>
   <p>От того, что велосипед.</p>
   <p>От того, что мамина спина, кашляя и потея, очень меня любила.</p>
   <p>Вот и сегодня так.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>9)</p>
   </title>
   <p>Минус день.</p>
   <p>Минус час.</p>
   <p>Я пришел в назначенное время с рюкзаком и коробкой конфет. Конфеты купил как-то сам для себя неожиданно, поддавшись сиюминутному порыву нежности.</p>
   <p>Долго расшнуровывал ботинки, мыл руки и расшаркивался в дверях. Тимур, старший сын полковника, поздоровался, сказал, что ужинать не будет, и закрылся в комнате вместе с приставкой и переходным возрастом. Маша, младшая дочь, радостно затрясла тощенькими косичками и спросила, «люблю ли я лошадей и жил ли когда-нибудь в деревне, но чтобы один в доме, и не боялся ли, а то собаки злые и ночью ходит кто-то, а окошки так бух-бух, особенно когда осень».</p>
   <p>Вежливая красивая жена Смирнова В. В. предложила мне быть как дома и угощала настоящими тульскими пряниками.</p>
   <p>— А вы ведь завтра утром уезжаете? — спросила она, небрежно намазывая масло на тонкий ломтик хлеба.</p>
   <p>— Да, наверно, — ответил я, передумав класть третью ложку сахара.</p>
   <p>— Очень вкусно, Ленок, — Смирнов В. В. рассматривал, как его улыбка отражается в тарелке с борщом.</p>
   <p>— Постелю вам в ближней комнате, — вежливая красивая жена полковника вглядывалась в меня глазами Ломоносова из кабинета физики средней моей школы. — Мы всегда рады помочь, правда, дорогой, особенно незнакомым мальчикам из Харькова, вы ведь из Харькова, Вадим, как там погода? Располагает?</p>
   <p>— Относительно тепло.</p>
   <p>Леночка, а что на второе?</p>
   <p>— Мы живем скромно, как видите, Вадим, Тимур уже в восьмом классе, Машка в третьем, Смирнов В. В. все по командировкам, по командировкам. Вы говорите, завтра уже уезжаете? Ну что ж, история действительно дикая, да.</p>
   <p>— Я, пожалуй, пойду вещи разберу. Спасибо большое за ужин.</p>
   <p>И я пошел.</p>
   <p>— Лена, нам нужно поговорить.</p>
   <p>А Смирнов В. В. остался.</p>
   <p>— Да уж, пора бы, — и вежливая красивая жена тоже осталась.</p>
   <p>Я представил, как она кричит. Задыхаясь, захлебываясь, на износ. Представил, как медленно она ведет по бритой полковничьей щеке, как сосредоточенно жмет губы, как толкает в грудь, будто пытается запихнуть туда что-то новое, нужное, давно потерянное. И когда она, рослая, стремительная, остервенело комкает кухонное полотенце и рвет воздух зубами, он врастает корнями в табурет и старается дышать как можно тише. И, когда он молчит на самой высокой ноте, ее аплодисменты срываются ему на плечи, на руки, снова на плечи — неумело, искренне.</p>
   <p>Странное дело, запирать двери и открывать рот. Странное чужое дело.</p>
   <p>Полковник зашел в комнату и предложил горячо, неожиданно:</p>
   <p>— Вадим, а ты не видел ведь, как мосты разводят? Не видел же? Поедем, покажу!</p>
   <p>Я не видел, но согласился совершенно не поэтому.</p>
   <p>Смирнов В. В. вел «девятку» легко, быстро, увлеченно. Всматривался в темень, высвечивал путь фарами.</p>
   <p>А я, если признаться, мостов совершенно не помню, ну ни одного. Я так устал, что заснул прямо в машине, почти сразу же. Мне снился полковник, который защищал Родину, жена полковника, который защищал Родину, и куртка, которой меня укрыли от холода, стылого Петербурга и всех тех черных чаек, плотно осаждающих мое подопытное сознание.</p>
   <p>Смирнов В. В.</p>
   <p>Маленький герой Большого быта, который защитил меня.</p>
   <p>Человек «Так надо», который не предал меня.</p>
   <p>Спасибо.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>10)</p>
   </title>
   <p>Утром я уже был на Новочеркасском. По дороге купил йогурт и бубликов. Йогурт пил прямо из пачки, а бублики ломал в ладони и по-детски запихивал, совершенно не стесняясь, в рот.</p>
   <p>Когда маленький, ничего не стесняешься.</p>
   <p>Говоришь: «Мама, а ты так умеешь?» — и лихо суешь в рот помидорину. Немытую и, на твой взгляд, довольно большую.</p>
   <p>— Нет, не умею.</p>
   <p>Мамы, они вообще ничего не умеют.</p>
   <p>— А конфет сколько за раз съесть можешь? Я три, — и ты с готовностью начинаешь разворачивать «Курортную», самую вкусную.</p>
   <p>Когда маленький, ходишь медленно, часто нагибаешься, ковыряешь и тарахтишь. Можешь прыгать под деревом хоть сто двадцать раз, пытаясь лупануть по широкому нижнему листочку, и нет в мире занятия важней, и нет в науке естествознания опыта критичней, как сможешь ты лупануть или нет. Сможешь или нет.</p>
   <p>Остановить в такой момент может только одна вещь: а вдруг где-то в другой стране за тысячу километров, да что там километров — в дружественной параллельной вселенной, такой же, как ты, мальчик тоже сейчас прыгает под каштаном и пытается попасть ладошкой по широкому листу? Как теперь, скажите, жить с такой информацией? Прыгать ты не перестаешь, но делаешь это куда театральней, периодически осматриваясь по сторонам — а вдруг. И когда мимо проходит соседка, сплевывает и шепчет: «Черт бы тебя, скотину. побрал», ты даже не плачешь, а просто скукоживаешься от холода. И мальчик в далекой параллельной вселенной замерзает вместе с тобой.</p>
   <p>На пятом этаже в двери меня ждала записка, которую я открывал не то чтобы с трепетом, но с паскудным волнением: есть — нет? Сразу под моими корявыми строчками ровный женский почерк написал самые нужные и правильные на тот момент слова:</p>
   <p>«Дорогой Вадим, перезвоните скорей, пожалуйста, по телефону (и далее шел номер телефона с размашистыми громкими семерками), я вам все расскажу.</p>
   <p>Галина Михайловна».</p>
   <p>Я сбежал на этаж ниже и бесцеремонно затарабанил в дверь Насти и ее мамы.</p>
   <p>Анна Афанасьевна открыла не сразу, путаясь в полах длинного, расшитого под Восток халата, но, увидев мое перемазанное счастьем лицо, только охнула и впустила, немедленно впустила.</p>
   <p>— Нашелся, гулёна! Случилось что?</p>
   <p>— Случилось. Мне позвонить!</p>
   <p>— Звони, конечно, звони, — Анна Афанасьевна деликатно ушла на кухню, не прикрыв за собой дверь ровно на ладонь.</p>
   <p>— Алло.</p>
   <p>— Здравствуйте, мне нужна Галина Михална. Я Вадим, она просила меня перезвонить.</p>
   <p>— Ма-а-а-а-а-а-а-а-а-ам! Щас, — что-то рявкнуло, и голос в трубке неожиданно сменился женским: — Алле, я вас слушаю.</p>
   <p>— Здравствуйте, Галина Михална, это Вадим, вы записку мою прочли и просили перезвонить. Я приехал к Володе, из Харькова.</p>
   <p>— Боженьки. Вадим. А я сестра Володина. Сводная. Галя, помнишь меня, ты маленький был, не помнишь, наверно, — голос переживал и дергался. — Вадик, Володя в больнице.</p>
   <p>— Что случилось?</p>
   <p>— Сердце, Володя. Ой. Вадик. Сердце. Он тебя ждал, он ждал, а тут такое, мне позвонил, как плохеть начало, я за скорую, повезли. А я ж не знала, что ты приезжаешь, он же молчит, он же молчит, сволочь, так я как только… — голос сбился, рассыпался, а потом, будто крепко собравшись, попросил меня ровно и ласково:</p>
   <p>— Приезжай к нам, Вадик. Приезжай скорей, хоть отдохнешь. Расскажешь. Господи, где ж ты ночевал все это время?</p>
   <p>— Все хорошо, Галина Михална. Но я сначала к Володе хочу. Где он?</p>
   <p>— В больнице, я расскажу тебе, но это далеко, — голос стал диктовать мне станции метро, пересадки, номера, улицы и палаты. Сейчас я не помню, не узнаю и не найду. Звенигородская, что ли? Но тогда я записывал все прямо на ладонь, как школьник. А вот адрес Галины Михайловны помню хорошо. Серебристый бульвар, 16, Пионерская станция. Я туда так и не поехал, хотя точно знал, что меня там ждали и, наверное, еще ждут.</p>
   <p>Анна Афанасьевна стояла в проходе и улыбалась.</p>
   <p>— Нашел?</p>
   <p>— Нашел! Но Володя в больнице, сердце у него. Я еду к нему. Спасибо, спасибо большое!</p>
   <p>— Беги, приходи вечером. Плохо, что в больнице, хорошо, что обошлось.</p>
   <p>— Приду.</p>
   <p>— Приходи.</p>
   <p>Я положил теплую, почти родную трубку на телефон и выскочил.</p>
   <p>Приходя — приходи.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>11)</p>
   </title>
   <p>День был неприлично солнечным. Насколько солнечным, настолько и холодным.</p>
   <p>Я выскочил из метро расхристанный, перепуганный и плохо соображающий.</p>
   <p>Опомнился, что иду в больницу.</p>
   <p>А в больницу с пустыми руками нельзя.</p>
   <p>А что же я куплю.</p>
   <p>А что можно, а что нельзя. А если можно, то зачем. А что.</p>
   <p>Свой выбор я остановил на пачке сока и бисквитном рулете. Потом подумал и взял вафлю для себя. Две вафли в шоколаде, если уж честно.</p>
   <p>Как и где я перехватывал все это время, для меня полнейшая загадка, провал в быту. Вот странная штука память: станций не помню, людей не помню, а густые тени, желтые прелые листья и то, как кожу на лице стянуло от первого цепкого холода, вряд ли когда забуду. Въелось.</p>
   <p>Куда идти, мне объяснили схематично, я проскочил ларьки, переход и вышел на финишную прямую — длинную пустынную улицу. Длинную и пустынную настолько, что хотелось пригреть ее у себя на груди.</p>
   <p>Я очень переживал, потому что боялся пропустить больницу. Ну нет же, такого и быть не могло, но улица все не кончалась и не кончалась, больница все не начиналась и не начиналась, и это заставляло меня двигаться перебежками, волноваться и заполнять пустоту какими угодно мыслями.</p>
   <p>Вот вспомнил свою собаку.</p>
   <p>Чингиз — а в 10 лет, когда увлекаешься историей, можно придумать только такое внушительное имя, — Чингиз был помесью шпица и шнауцера. Причем шпиц был папой.</p>
   <p>Маленький, толстый, щетинистый пес с густыми бровями изгваздал весь ковер в свои первые жидкие какашечки, сгрыз ножки у стола и забрался мне под кожу вместе со всеми своими четырьмя лапами. Первая долгожданная собака, с мокрым взглядом и кожаным носом — это вам не хухры-мухры!</p>
   <p>Но однажды я не захотел идти с отцом в гараж, а гараж у нас был достаточно далеко, за парком, поэтому они с Чингизом пошли вдвоем. А обратно Чингиза принесли на руках, с синим круглым животиком.</p>
   <p>Он плакал так, как сорок тысяч собак плакать не могут! Мать постелила ему старое пальто в дальней комнате, не отходила всю ночь, а утром, когда я очнулся после рваного холодного сна, мне сказали, что Чина ушел. И родителям было как-то стыдно передо мной. Они молчали и кутались в свои мысли еще дня два. А через ту дорогу, где какой-то неумный, невнимательный, злой водитель сбил мою самую первую, самую толстую и самую любимую собаку, мне приходится ходить каждый день. И зеленый свет горит так же ясно, как и 15 лет назад.</p>
   <p>Потом я вспомнил еще одну мертвую собаку. Зачем — непонятно. Где одна, там и две, наверное, поэтому.</p>
   <p>Эта собака жила возле Дома техники. Жила обособленно, под елкой. Мы приходили ее подкармливать — маленькие, юные и да, натуралисты, но собака ела неохотно, всячески болела. А однажды разродилась тремя крохотными масляными щенятами и сдохла.</p>
   <p>Щенята пищали и тыкались носами в ее мохнатый безмолочный живот.</p>
   <p>А мы могли жалеть их только издалека, ведь каждая мама повторила нам по нескольку раз:</p>
   <p>– Нет, никаких собак, родной, иди учи уроки.</p>
   <p>А однажды утром мы пришли к щенкам, чтобы увидеть, как один лежит под ступенькой (елки росли на высоких таких ступенях, образующих архитектурный, мать его, ансамбль). Лежит и совершенно не вписывается своим крохотным мертвым тельцем в нанесенную за ночь крупу первого ноябрьского снега.</p>
   <p>Черт! Черт! Черт!</p>
   <p>Я ненавижу вас всех, безмозглые собачьи боги. Ненавижу всем своим человеческим сердцем.</p>
   <p>А остальные щенки вскоре пропали. Да.</p>
   <p>Мама сказала, что их забрали хорошие люди, и я искренне в это верю. Искренне верю.</p>
   <p>Еще была третья.</p>
   <p>Мы гуляли с Тимуром, моей новой собакой, аккурат напротив инфекционного отделения районной больницы. К нам подошла большая черная лохматая псина со всеми собачьими болезнями на лицо, на хвост и на запавшие бока.</p>
   <p>Я оттянул Тимура резко, на собаку прикрикнул: мол, пошла на. Я в принципе не против собачьего общения, но заразить родимого каким-то лишаем в планы мои совершенно не входило. Пес же на нас явно обиделся. Он нахмурился, повел носом и глянул мне в глаза так тяжело, что дыхание сперло и ноги свело.</p>
   <p>И тут же, прямо на моих глазах, его сбил грузовик. Он ступил на дорогу — и его сбил грузовик. И от крови некуда было деться. Я и не делся. Я стоял и плакал.</p>
   <p>И если бы, подумайте, я разрешил этому барбосу хоть на секундочку задержаться, он бы перешел дорогу невозмутимо, по-собачьи спокойно, повиливая трухлявым хвостом.</p>
   <p>Но я не разрешил.</p>
   <p>И не позвал.</p>
   <p>И не смог.</p>
   <p>Поэтому сейчас, встав посреди пустой питерской улицы, я говорю тихо, но суверенно: «Не уходи». И она не уходит.</p>
   <p>Ни первая, ни вторая, ни третья.</p>
   <p>Вот так мы и подошли к больничному корпусу. Я и мои мертвые собаки.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>12)</p>
   </title>
   <p>И когда на балкон выходишь, с пятого этажа прямо под тобой расстилается целое каштановое поле. Кроны с разлогими лопоухими листьями складываются в плотный зеленый ковер, такой цельный, что, казалось бы, сделал шаг с балкона и побежал до крыши самого дальнего 89-го дома, 89-го года. Но мама не велела. И до сих пор не велит. А мне снится, снится...</p>
   <p>Я остановился у входа, перевел дыхание, посмотрел, как хамовито толкутся голуби возле больничных лавок, и поспешно взбежал на крыльцо. При виде строгих советских санитарок в холле меня что-то как подкосило — решительность снесло бесповоротно, я стал мягонький и несмело пошел к тетям в регистратуру.</p>
   <p>— А у нас без халатов нельзя.</p>
   <p>— Так я ж не знал!</p>
   <p>— Ну не положено. Возьмите халат и возвращайтесь. А вообще у нас приемные часы с 5 до 8. Щас сколько — 11. Съездите за халатом и возвращайтесь.</p>
   <p>— А где ж я найду?</p>
   <p>— А где другие берут.</p>
   <p>— Можно мне пройти к брату, — голос стал предательски подрагивать, знак худой, из детства знакомый. — Я на 5 минут.</p>
   <p>— Молодой человек. Я для кого повторяю, молодой вы человек. Халат, бахилы, в 5 — и мы вас ждем.</p>
   <p>— Но я не могу, я приехал, я же переживаю, я, знаете, как его искал?</p>
   <p>— Молодой человек!</p>
   <p>И тут я ей все рассказал. Неожиданно для себя все рассказал: и про поезд, и про соседей, и даже про жену военного. Я не оставил пухлой, желтоватой администраторше ни единого шанса, ни единого глагола и троеточия. Я говорил. Я плакал и шептал. И когда ровные синие больничные панели сжали меня в плотное кольцо, забили мне нос побелкой, пластиком и акрилом, когда завибрировали круглые, заматеревшие от собственных идеальных форм плафоны, когда мужчина в пижаме трижды ойкнул от донимающих его почечных колик — вот тогда на меня махнули рукой обреченно, рассеянно, заставили купить «хотя бы бахилы» и отправили в палату номер 16.</p>
   <p>Тут вот какая история. Я не особо люблю больницы. У меня мама врач, поэтому все сознательное детство я провел в стенах инфекционного отделения со шприцами, бинтами, мазью Вишневского и книжкой «Основы педиатрии» наперевес. Я помню туалет, который плохо закрывался, манипуляторную с толстым резиновым шлангом, битый кафель, медбрата Юру и хлеб, который нянечка приносила в полосатом, пошитом из простыней мешке. Я учился разбираться в людях где-то между травматологией и детской консультацией большого больничного городка. Все знали, чей я сын, и просили слезть с гипсового памятника неизвестному Айболиту.</p>
   <p>И еще я отчетливо помню одну историю, которую мать муссировала с медсестрами в тесной курилке.</p>
   <p>В отделении лежала женщина. К женщине приходила сестра, две дочери. А муж почему-то не приходил. Женщина умирала тихо, безвольно угасала, проваливаясь в сетку больничной кровати. А муж, которого она ждала, не приходил. У него была любовница, и он, по большому счету, был очень доволен, или занят, или непроходимо глуп. И тем не менее, когда рядом выла высохшая от горя сестра, когда две тринадцатилетние девочки кусали себе губы, живая, совсем чуть-чуть, женщина спрашивала, вглядывалась вперед себя невидящими глазами:</p>
   <p>— А Коля пришел?</p>
   <p>— А Коля пришел? — перед детьми и близкими.</p>
   <p>— А Коля пришел? — перед завтраком и обедом.</p>
   <p>— А Коля пришел? — перед Богом.</p>
   <p>Больница, черт ее дери… Черт ее дери. От слова «боль», конечно же.</p>
   <p>Я зашел в палату. В углу, прямо у окна лежал мой усатый Володя, а рядом с ним на тумбочке стоял полосатый арбуз.</p>
   <p>— Хочешь арбуз? — спросил Володя как-то сразу. — Я его не ем, нельзя. А если не будешь, так с собой забери.</p>
   <p>— Хорошо, — ответил я. — Заберу. Мне как раз можно.</p>
   <p>И сразу дождь пошел.</p>
   <p>Днями, стихами, ключами.</p>
  </section>
 </body>
</FictionBook>
