Я позвонил миссис Каллир. Хотя обычно я отвечаю своим корреспондентам письменно. Мне показалось, что такая форма общения будет для нее более удобной. Несмотря на то что она, видимо, не испытывала трудностей с написанием букв, читать она не могла вовсе. Пообщавшись, мы с миссис Каллир договорились, что она приедет ко мне в неврологическую клинику.

При личной встрече миссис Каллир, – культурная, живая шестидесятисемилетняя женщина, говорившая с сильным пражским акцентом, – рассказала мне свою историю более детально. Она была известной пианисткой; и действительно, я слышал ее имя – она была блестящим интерпретатором Шопена и Моцарта. Свой первый концерт она дала в возрасте четырех лет, и Гари Граффман, знаменитый пианист, назвал ее «одним из самых одаренных от природы музыкантов, каких только знал».

Первые признаки расстройства, рассказала мне миссис Каллир, возникли у нее во время выступления в 1991 году. Она играла фортепьянные концерты Моцарта, и в последнюю минуту организаторы заменили девятнадцатый концерт на двадцать первый. Но, открыв партитуру двадцать первого концерта, она вдруг с удивлением обнаружила, что не способна прочитать ноты. Она ясно и отчетливо видела нотный стан, линии и отдельные ноты, но связать все это воедино, увидеть общий смысл она была не в состоянии! Поначалу она подумала, что у нее что-то не в порядке с глазами. Каллир сыграла концерт по памяти и забыла об этом происшествии, как о «мелкой неприятности».

Однако несколько месяцев спустя неприятность повторилась. Способность читать ноты то исчезала, то возвращалась. Если Каллир была больна или утомлена, она с превеликим трудом разбирала ноты, если же, напротив, была свежа и бодра, то чтение с листа не составляло для нее, как и прежде, никакого труда. Постепенно расстройство усугублялось, и, хотя Каллир продолжала преподавать, играть и записываться, она все больше и больше зависела от собственной памяти и могла играть только свой – пусть и очень обширный – репертуар. Пианистка потеряла способность заучивать новые пьесы с листа. «Когда-то я фантастически легко читала ноты с листа, – сказала она, – я легко могла сыграть с листа любой концерт Моцарта, а теперь не умею».

На концертах у нее стали случаться провалы памяти, однако Лилиан (как она попросила ее называть) была превосходным импровизатором и успешно восполняла возникшие пробелы. Когда Лилиан была спокойна, находясь среди друзей или студентов, игра ее была великолепной, как прежде. Так – по инерции, из страха или благодаря способности к адаптации – она довольно долго умудрялась справляться с возникшим дефектом, тем более что других расстройств зрительного восприятия и зрения у больной в то время не было. Хорошая память и изобретательность помогали Лилиан вести полноценную профессиональную жизнь.

В 1994 году, через три года после того, как у Лилиан возникли проблемы с чтением нот, у нее обнаружились трудности с чтением слов. Здесь тоже день не приходился на день – временами способность читать пропадала и возвращалась в течение минут. Сначала какое-то предложение текста могло казаться ей странным и нечитабельным, но затем вдруг все становилось на свои места, и она могла продолжать чтение. Способность писать, напротив, нисколько не пострадала, и Лилиан продолжала переписываться со своими многочисленными корреспондентами – бывшими студентами и коллегами, рассеянными по всему миру. Правда, она все больше и больше зависела теперь от своего мужа, который читал ей вслух полученные письма и даже перечитывал ее собственные письма.

Чистая алексия, не сопровождающаяся затруднениями в письме (alexia sine agraphia), встречается не так уж редко, хотя развивается она обычно внезапно – после инсульта или иного поражения головного мозга. Реже алексия развивается постепенно, как следствие таких дегенеративных заболеваний мозга, как болезнь Альцгеймера. Однако Лилиан была первой в моей практике больной, у которой алексия впервые проявлялась неспособностью читать ноты, то есть музыкальной алексией.

К 1995 году у Лилиан появились новые зрительные расстройства. Она заметила, что «упускает из виду» предметы, расположенные в поле зрения справа. После нескольких мелких дорожных происшествий ей пришлось отказаться от вождения автомобиля.

Иногда она задумывалась – не является ли ее расстройство скорее неврологической проблемой, нежели офтальмологической? «Каким образом получается, что на приеме у окулиста я вижу все буквы последней строчки, но не могу сложить эти буквы в слова?» Затем, в 1996 году, она стала допускать ошибки, приводившие ее в полное замешательство, – в частности перестала узнавать старых друзей. Все чаще ей на ум приходила написанная мной книга «Человек, который принял жену за шляпу» – о больном, который все отлично видел, но ничего не узнавал. Раньше Лилиан весело смеялась над этой книгой, но теперь стала задумываться, не страдает ли таким же недугом она сама.

Наконец, через пять лет после появления первых симптомов, ее направили в университетскую неврологическую клинику для полного обследования. Лилиан подвергли нейропсихологическому тестированию – на зрительное восприятие, память, беглость речи и т.д., – и выяснилось, что у больной сильнее всего пострадало распознавание рисунков: так, она назвала скрипку – банджо, перчатку – статуей, бритву – ручкой, а плоскогубцы – бананом. Ее попросили написать предложение, и она написала: «Это смехотворно». Временами у нее пропадала способность воспринимать предметы в правом поле зрения, а иногда возникали серьезные трудности с распознаванием лиц (эту способность определяли, предъявляя больной фотографии знаменитостей). Она могла читать, но только чрезвычайно медленно, буква за буквой. Лилиан, например, прочитывала «К», потом «О», потом «Т», а затем с трудом читала «кот», не воспринимая написанное слово как единое целое. Правда, если ей предъявляли слова слишком быстро для подробной расшифровки, она все же иногда правильно сортировала предметы по общим категориям, например, на одушевленные и неодушевленные (даже если не понимала их значения).

Вопреки этим тяжелым расстройствам зрительного восприятия ее слуховое восприятие, способность понимания и беглость речи остались совершенно нормальными. На МРТ1 головного мозга патологии не обнаружили, но на ПЭТ2 было выявлено небольшое нарушение обмена веществ в некоторых участках мозга при отсутствии заметных анатомических изменений. Было обнаружено, что у Лилиан снижена метаболическая активность в задних отделах головного мозга, в зрительной коре. Изменения эти были более выраженными слева. Отметив прогрессирующее нарушение восприятия, – сперва нотной грамоты, затем и зрительных образов, – лечащий врач предположил, что у Лилиан имеет место какое-то дегенеративное заболевание, ограниченное в настоящее время задними долями головного мозга. Вероятно, состояние больной будет постепенно ухудшаться, хотя и очень медленно.

Основное заболевание не поддается радикальному излечению, и невролог предложил больной придерживаться определенной лечебной тактики: например, «угадывать» слова, даже если она не может прочитать их обычным способом (ибо стало ясно, что больная обладает неким компенсаторным механизмом, позволяющим ей подсознательно угадывать слова). Больной также предложено было использовать зрительное исследование предметов, с тем чтобы сознательно фиксировать какие-то их особенности, а затем узнавать эти предметы по осознанно заученным признакам, несмотря на невозможность их «автоматического» распознавания.

Лилиан рассказала мне, что в течение трех лет, прошедших между неврологическим исследованием и ее визитом ко мне, она продолжала выступать, хотя и не так успешно и не так часто, как прежде. Репертуар ее сократился, так как она уже не могла читать ноты даже знакомых ей произведений. «Мне теперь нечем питать мою память. Питать зрительно», – сказала она. Кроме того, она отметила, что ее слуховая память, напротив, улучшилась, как и слуховая ориентация, и теперь она может заучивать и воспроизводить музыкальные пьесы на слух. Она не только может благодаря этому продолжать играть (иногда после единственного прослушивания), но и аранжировать произведение в уме. Тем не менее репертуар Лилиан сделался намного беднее, и она начала избегать публичных концертов. Теперь она предпочитает играть в неформальной обстановке и проводить мастер-классы фортепьянной игры.

Вручив мне заключение неврологического исследования 1996 года, она сказала:

– Все врачи говорят: «Задняя корковая атрофия в левом полушарии. Очень атипичная». Потом они виновато улыбаются и говорят, что ничего не могут сделать.

Этимологически слово «афазия» означает потерю речи, хотя на самом деле при афазии утрачивается не речь как таковая, а сам язык – способность к пониманию и коммуникации – частично или полностью. (Точно так же у глухих людей, пользующихся языком жестов, может вследствие инсульта или травмы возникнуть неспособность к употреблению и пониманию языка жестов – такая жестовая афазия во всех отношениях аналогична афазии говорящих людей.)

Существует множество различных видов афазии в зависимости от места поражения головного мозга, но все типы афазии в принципе подразделяют на два больших класса – моторную афазию и сенсорную афазию (в первом случае нарушается способность к воспроизведению речи, а во втором – способность к ее пониманию). При сочетании обоих этих видов афазии у больного говорят о «глобальной» афазии.

Афазия встречается не так уж редко. Установлено, что афазией на почве повреждения головного мозга страдает один человек из трехсот. Причиной может стать инсульт, черепно-мозговая травма, опухоль или дегенеративное заболевание мозга. Многие больные частично или даже полностью выздоравливают от афазии. (Есть, кроме того, преходящие формы афазии, когда приступ длится всего несколько минут. Как правило, такая афазия является следствием мигрени или эпилептического припадка.)

В своей самой легкой форме моторная афазия характеризуется трудностью в подыскании подходящих слов или же употреблением неподходящих слов, при отсутствии ошибок в построении фраз. Больше всего страдает способность правильного подбора существительных, включая имена собственные. В более тяжелых случаях моторной афазии больной теряет способность строить полные, грамматически законченные предложения, ограничиваясь короткими, скудными «телеграфными» высказываниями. Если же афазия совсем тяжелая, то больной производит впечатление немого, но иногда взрывается восклицаниями типа: «Черт!» или «Здорово!». Иногда больной как бы зацикливается на определенном слове или выражении, которые повторяет к месту и не к месту, к собственному своему удивлению и огорчению (на медицинском языке такое явление называется персеверацией). Я знал одну больную, которая после инсульта способна была произнести единственную фразу: «Спасибо, мама». Другая больная, пожилая итальянка, постоянно, в любых ситуациях повторяла: «Тутта ля верита, тутта ля верита».

Хьюлингс Джексон, первым занявшийся исследованием афазии в шестидесятых – семидесятых годах девятнадцатого века, считал, что у таких больных отсутствует так называемая пропозициональная речь. Якобы они одновременно утрачивают способность к внутренней речи и оттого не могут говорить или формировать высказывания хотя бы мысленно, про себя. Исходя из этого, Хьюлингс Джексон полагал, что при афазии отсутствует абстрактное мышление, и уподоблял больных афазией собакам.

В своей превосходной книге «Поражения мозга у врачей» Нариндер Капур цитирует множество высказываний больных, страдавших афазией. Одна из таких цитат принадлежит Скотту Моссу – психологу, который в возрасте сорока трех лет перенес инсульт, стал страдать афазией, а позже описал свои переживания, которые подтверждают идею Хьюлингса Джексона об утрате внутренней речи и способности к формированию абстрактных концепций.

«Проснувшись на следующее утро в больнице, я обнаружил, что у меня развилась тотальная (глобальная) афазия. Я очень смутно понимал, что говорят мне другие люди, и то если они говорили не очень быстро и о сугубо конкретных вещах. Я полностью утратил способность говорить, читать и писать. Мало того, в первые два месяца болезни я потерял способность говорить сам с собой, то есть способность мыслить. Я перестал видеть сны и первые восемь или девять недель пребывал в тотальном концептуальном вакууме. Я мог справляться только с непосредственными, конкретными, чувственными объектами. Я утратил, таким образом, интеллектуальный аспект моей самости – тот элемент, который исключительно важен для сохранения уникальной индивидуальности. Долгое время я воспринимал себя лишь наполовину человеком».

Заодно Энгель вспомнил описанный мной случай «Художника, страдавшего дальтонизмом»13, о котором читал несколько лет назад. Энгель вспомнил, в частности, как мой пациент мистер Л., получивший черепно-мозговую травму, оказался не в состоянии прочитать полицейский протокол об аварии. Он видел текст, набранный разными шрифтами, но не мог его разобрать, буквы были похожи на греческие или еврейские. Кроме того, Энгель вспомнил, что у мистера Л. алексия продолжалась пять дней, а затем исчезла.

Говард не успокоился и продолжал проверять себя, продолжая листать страницы и надеясь, что буквы вот-вот вернут себе свои привычные очертания и смысл. Потом он направился в библиотеку, видимо, решив, что «книги поведут себя лучше, чем газета», – тем более что он без труда определил по настенным часам, который был час. Но книги тоже оказались ему не по зубам, тем более что некоторые из них были на французском и немецком языках. Все они были теперь набраны каким-то «восточным» алфавитом.

Энгель разбудил сына, они вызвали такси и поехали в больницу. По дороге Говард думал, что видит «знакомые ориентиры в незнакомых местах». Он не мог прочитать названия улиц, по которым они проезжали, и даже не сумел прочесть вывеску «Неотложная помощь» на дверях приемного отделения, хотя узнал изображение машины «скорой помощи» на этой самой вывеске. Говарда подвергли массированному исследованию и подтвердили его догадку. Действительно, сказали ему, у него инсульт, поразивший небольшой участок зрительного отдела головного мозга слева. Во время сбора анамнеза при поступлении в больницу Говард, как он потом вспоминал, путался в некоторых деталях: «Я не мог указать степень родства со своим собственным сыном, я забыл, как меня зовут, не помнил ни свой возраст, ни адрес – как и десятки других вещей».

Всю следующую неделю Говард провел в неврологическом отделении больницы «Маунт Синай» в Торонто. За это время выяснилось, что у него имеются и другие зрительные расстройства наряду с потерей способности к чтению: в правом верхнем квадранте14 поля зрения появилась большая скотома15, у него возникли трудности в распознавании цветов, лиц и самых обычных предметов обихода. Энгель заметил, что эти расстройства то появлялись, то снова пропадали:

«Такие знакомые предметы, как яблоки и апельсины, вдруг принимали странный вид и становились мне незнакомыми, словно какие-нибудь экзотические азиатские фрукты вроде нефелиума. Я страшно удивлялся, не понимая, что именно держу сейчас в руке: апельсин, грейпфрут, помидор или яблоко? Мне пришлось научиться узнавать их по запаху или с помощью осязания».

Я обычно всеми силами избегаю конференций, больших собраний и вечеринок, так как знаю, что это может доставить мне беспокойство и поставить в неловкое положение, и не только потому, что я могу не узнать знакомых мне людей, но и потому, что я могу поприветствовать незнакомца, как старого друга. Подобно многим другим больным прозопагнозией, я избегаю называть людей по именам, так как боюсь ошибиться. Я полностью завишу в этом отношении от помощи других людей, которые одни только и могут уберечь меня от вопиющих ошибок.

Мне гораздо легче узнавать соседских собак, у которых характерные формы тела и окрас, нежели их хозяев. Если я вижу моложавую даму с родезийским риджбеком, то понимаю, что эта женщина живет в соседней квартире. Если я вижу пожилую даму с дружелюбным пойнтером, то понимаю, что она живет в противоположном конце моего квартала. Но если встречу тех же женщин без их собак, то пройду мимо, не узнав ни одну из них.

Сама идея о том, что «разум», субстанция нематериальная и летучая, может быть частью куска плоти, была невыносима для религиозного мышления людей семнадцатого века – отсюда дуализм Декарта и многих других мыслителей того времени. Однако врачи, наблюдая последствия инсультов и других поражений головного мозга, имели все основания подозревать, что разум тесно связан с мозгом. К концу восемнадцатого века анатом Франц Йозеф Галль предположил, что все мыслительные процессы происходят в нашем мозгу, а не в «душе», не в сердце и не в печени, как думали многие. Галль считал мозг совокупностью двадцати семи органов, каждый из которых отвечает за определенные способности. По Галлю, это способности восприятия (света и звука, например), когнитивные способности (память, мышление), моторные (двигательные) навыки, речь и язык – и даже такие «нравственные» качества, как, например, дружелюбие или гордость. За такие еретические взгляды Галль был изгнан из Вены и оказался в революционной Франции, где надеялся найти применение своим научным воззрениям35.

Физиолог Жан-Пьер Флуранс решил проверить теорию Галля, для чего удалял слои мозговой ткани у представителей фауны, преимущественно у голубей. Флуранс не обнаружил никаких доказательств корреляции специфических областей коры со специфическими функциями и способностями (вероятно, топорная технология Флуранса применительно к таким мелким птицам и не могла дать научно корректного результата). Сам Флуранс считал, что когнитивные нарушения, которые возникали у его подопытных голубей, отражали лишь объем удаленной мозговой ткани и не зависели от локализации оперативного вмешательства. Флуранс полагал, что то, что справедливо в отношении голубей, может быть отнесено и к человеку. Кора, заключил он, является эквипотенциальной и гомогенной, как печень. «Мозг, – говорил Флуранс полушутя, – секретирует мысль, как печень секретирует желчь».

Положение Флуранса об эквипотенциальности коры головного мозга господствовало в науке до шестидесятых годов девятнадцатого века, до появления работ Поля Брока. Брока провел вскрытие многих пациентов с моторной афазией и показал, что все они имели поражение, ограниченное левыми лобными долями. В 1865 году Брока произнес свою знаменитую фразу: «Мы говорим нашим левым полушарием». С тех пор идея гомогенности и недифференцированности мозга была раз и навсегда отвергнута.

Брока считал, что он открыл «двигательный центр слов» в определенной области левой лобной доли, в области, которую мы теперь называем зоной Брока36. Это открытие сулило новый тип локализации функций, нахождение истинной корреляции между неврологическими и когнитивными функциями внутри специфических мозговых центров. Неврология уверенно пошла по этому пути, находя все новые и новые центры разного рода. За «двигательным центром слов Брока» последовал слуховой центр слов Вернике, а затем зрительный центр слов Дежерина – все эти центры находились в левом, речевом полушарии. В правом полушарии был открыт центр зрительного распознавания образов.

Когда в девяностые годы девятнадцатого века была открыта агнозия, мало кто догадывался, что агнозия может быть избирательной, в частности на такие зрительно воспринимаемые объекты, как лица или среда обитания. И это несмотря на то что такие выдающиеся врачи, как Хьюлингс Джексон и Шарко, к тому времени уже описали больных со специфическими агнозиями на лица и территории, агнозиями, возникающими после повреждений в задних частях правого полушария. В 1872 году Джексон описал человека, который после инсульта в этой области мозга потерял способность «узнавать места и людей. Какое-то время он не узнавал жену и часто блуждал по городу, так как не мог найти свой дом». Шарко в 1883 году сообщил о пациенте, который обладал развитыми зрительным воображением и памятью, но потом одномоментно утратил то и другое. Как писал Шарко, этот больной «перестал узнавать даже собственное лицо. Недавно, находясь в пассаже, он едва не столкнулся, как ему представлялось, с другим человеком. Он чуть было не начал извиняться, пока не догадался, что это было его собственное отражение в стеклянной двери».

Тем не менее даже в середине двадцатого века многие неврологи еще сомневались, существуют ли в мозгу области, ответственные за категориально-специфическое восприятие. Что, несомненно, затормозило признание существования слепоты на лица, несмотря на многочисленные клинические подтверждения.

В 1947 году Иоахим Бодамер, немецкий невролог, описал трех больных, неспособных узнавать лица, но не испытывавших никаких затруднений в распознавании предметов. Бодамеру показалось, что такая избирательная форма агнозии заслуживает особого названия, и придумал термин «прозопагнозия». Он также предположил, что такой специфический изъян может быть вызван нарушением в той области мозга, которая специализируется на распознавании лиц. С тех пор дискуссии по этому поводу не стихают: существует ли особая система, предназначенная только и исключительно для узнавания лиц, или узнавание лиц является просто одной из функций более общей системы зрительного распознавания образов? Макдональд Кричли, весьма скептически отнесшийся к идее Бодамера о слепоте на лица, писал в 1953 году: «Представляется маловероятным, что человеческие лица должны относиться к особой перцептуальной категории, отличной от всех других пространственных объектов – одушевленных и неодушевленных. Есть ли какие-то признаки, касающиеся размера, формы, цвета или подвижности, которые бы настолько отличали человеческое лицо от других предметов, что препятствовали бы его идентификации?»

Однако в 1955 году английский невролог Кристофер Паллис опубликовал превосходное, детализированное и документально подтвержденное исследование своего больного А.Х., горного инженера из Уэльса, который вел дневник и смог представить врачу внятное и подробное описание своих переживаний. Однажды ночью в июне 1953 года А.Х., видимо, перенес инсульт. Он «внезапно почувствовал себя плохо после небольшой выпивки в клубе». У А.Х. появилась спутанность сознания, его отвезли домой и положили спать, но спал он беспокойно. Встав на следующее утро, он увидел, что зрительная картина окружавшего его мира разительно изменилась, о чем он так сообщил Паллису:

«Я встал с постели. Сознание у меня было ясное, но я не узнавал моей спальни. Я отправился в туалет. С большим трудом нашел туда дорогу – и не узнал собственный туалет. Повернувшись, чтобы вернуться в постель, я понял, что не узнаю помещения, в котором нахожусь, оно выглядело для меня совершенно незнакомым.

Я не различал цвета и лишь отличал темные предметы от светлых. Потом я обнаружил, что все окружавшие меня люди на одно лицо. Я не мог отличить жену от дочерей. Впоследствии мне всегда приходилось дожидаться, пока мои жена или мать заговорят, так как я узнавал их только по голосам (моей матери сейчас восемьдесят лет).

Я вижу нос, глаза и губы очень ясно и отчетливо, но не могу сложить из них портрет. Все лица выглядят так, словно они затерты мелом на доске».

Нарушения не ограничивались неузнаванием людей в реальной жизни.

«Я не способен узнать людей на фотографиях, иногда не могу узнать даже самого себя. В клубе я вдруг увидел какого-то человека, который смотрел на меня в упор. Я спросил у распорядителя, кто это. Вы будете смеяться, но я смотрел на самого себя в зеркало. Позже я поехал в Лондон, где несколько раз ходил в кино и в театр. Во всех случаях я был не в состоянии уловить сюжет. Я совершенно не понимал, кто есть кто. Купив несколько номеров «Мен онли» и «Лондон опинион», я не получил никакого удовольствия от разглядывания иллюстраций. Я мог понять, что на них изображено, только по каким-то второстепенным деталям, но никакой радости от этого не испытывал. Изображения должны восприниматься с первого взгляда».

Были у А.Х. и другие зрительные расстройства: дефект в одном из углов поля зрения, преходящие расстройства способности читать, потеря способности воспринимать цвет и трудности с узнаванием мест. (Вначале у него были также странные ощущения в левой половине тела – «тяжесть» в левой руке, покалывание в указательном пальце и в левом углу рта.) Но предметной агнозии у А.Х. не было, он легко узнавал геометрические фигуры, рисовал предметы сложной формы, собирал пазлы и играл в шахматы.

С тех пор было проведено немало вскрытий больных, страдавших прозопагнозией. Выяснилось, что практически у всех больных прозопагнозией наличествовали повреждения в правой зрительной ассоциативной коре – в частности, в области нижней поверхности затылочно-височной коры. Чаще всего обнаруживалось поражение структуры, которая называется веретенообразной извилиной. Результаты этих вскрытий подтвердились в восьмидесятые годы, когда стала возможной визуализация мозга у больных при жизни с помощью компьютерной томографии и магнитно-резонансной томографии. Подтвердилось, что у больных прозопагнозией имеют место поражения участка, который теперь называют «веретенообразной лицевой областью». (Аномально высокая активность этой области чревата галлюцинациями с калейдоскопом лиц, как это показали Доминик Ффитче и его коллеги.)

В девяностые годы эти исследования были дополнены исследованиями с помощью функциональной визуализации. Больным проводили функциональную МРТ, когда они рассматривали изображения лиц, мест или предметов. Эти исследования показали, что рассматривание лиц возбуждает веретенообразную лицевую область в гораздо большей степени, чем рассматривание других тестовых образов.

То, что отдельные нейроны этой области могут проявлять специфически предпочтительную активность, было показано Чарльзом Гроссом и его коллегами, которые регистрировали ее с помощью электродов, введенных в нижневисочную кору макак. Гросс обнаружил клетки, отвечающие электрическими разрядами на рассматривание животным собственной лапы, и с чуть меньшей интенсивностью – на рассматривание чужих конечностей, включая человеческую руку. Впоследствии те же авторы обнаружили клетки, специфически реагирующие на лица37.

На этом чисто зрительном уровне лица распознаются как конфигурации путем установления геометрических взаимоотношений между глазами, носом, ртом и другими признаками, как установили Фрейвальд, Цао и Ливингстон38. Но на этом уровне нет индивидуации, выделения из ряда единичной особи. Поэтому типичные лица или, напротив, карикатурные воспринимаются в одном ряду с конкретными лицами реальных людей.

Распознавание индивидуальных лиц или предметов достижимо лишь на высшем корковом уровне, в мультимодальной области медиальной части височной доли, которая обладает реципрокными связями не только с веретенообразной лицевой областью, но и с другими областями, обслуживающими сенсорные ассоциации, эмоции и память. Кристоф Кох, Ицхак Фрид и их коллеги показали, что клетки в мультимодальной медиальной области височной доли проявляют удивительную специфичность, реагируя, скажем, только на фотографии Билла Клинтона, на изображения пауков, на Эмпайр-Стейт-билдинг или на кадры из «Симпсонов». Специфические нейронные единицы могут также реагировать на произнесенное или прочтенное имя человека или название предмета. Например, у одного испытуемого определенный набор нейронов откликался на фотографии Сиднейского оперного театра, а также на последовательность букв «Сиднейская опера», но не реагировал на названия других достопримечательностей – например, на «Эйфелеву башню»39.

Нейроны в медиальной височной коре способны кодировать восприятие индивидуальных лиц или предметов так, чтобы они были узнаваемы в изменяющемся окружении. Такие устойчивые нервные связи возникают очень быстро, в течение одного-двух дней после установления знакомства.

Хотя в ходе таких исследований с помощью электродов регистрируется активность отдельных нейронов, каждый из них соединен с тысячами других нейронов, а те с тысячами других. (Более того, некоторые нервные клетки могут реагировать более чем на один стимул). Таким образом, реакция отдельно взятого нейрона представляет собой вершину огромной вычислительной пирамиды, получающую, вероятно, прямые или непрямые сигналы от зрительной, слуховой или тактильной коры, от распознающих текст областей, от областей, отвечающих за память, эмоции и т.д.

У людей способность узнавать лица появляется при рождении или вскоре после него. В шесть месяцев, как показали исследования Оливера Паскалиса и его коллег, младенцы уже способны узнавать самые разнообразные лица, включая физиономии представителей других биологических видов (в данном случае использовали фотографии обезьян). К девяти месяцам, однако, дети теряют способность распознавать физиономии обезьян, если не видят их в непосредственном окружении. Уже к трем месяцам дети научаются ограничивать диапазон распознаваемых лиц теми, с кем они чаще всего контактируют. Этот феномен имеет огромное значение в жизни людей. Для китайского ребенка, воспитанного в родном этническом окружении, европейцы выглядят «на одно лицо», и наоборот40. Можно предположить, что существует врожденная и, вероятно, генетически обусловленная способность распознавать лица, и эта способность полностью проявляется в первые два года жизни, причем мы особенно хорошо распознаем тот тип лиц, с которым чаще всего встречаемся. Наши «лицевые клетки», присутствующие в мозгу изначально, начинают полноценно функционировать только после приобретения соответствующего опыта.

То же касается многих других способностей – от стереоскопического зрения до лингвистических навыков, предрасположенность к которым встроена в мозг генетически. Но требуются стимуляция, практика, полнота общения и воспитание для того, чтобы эти способности пробудились и развернулись. Генетическая предрасположенность может развиться в результате естественного отбора, но для полноценной реализации наших когнитивных и перцептивных способностей требуется личный опыт и личный выбор.

Тот факт, что многие (хотя отнюдь не все) люди с прозопагнозией испытывают трудности в распознавании мест, позволил некоторым исследователям предположить, что способность распознавать лица и способность распознавать места опосредуется различными, но близко расположенными областями мозга. Другие ученые считают, что обе способности реализуются в общей зоне мозга, один участок которой больше ориентирован на узнавание лиц, а другой – на ориентацию в пространстве.

Нейропсихолог Эльханан Гольдберг оспаривает саму идею о существовании индивидуальных, встроенных в кору головного мозга центров или модулей с фиксированными функциями. Гольдберг полагает, что на высших корковых уровнях имеют место градиенты41, где области, функции которых определяются опытом и обучением, перекрываются или смешиваются. В своей книге «Новый исполнительный мозг» он пишет о том, что градиентный принцип является эволюционной альтернативой принципу модульному, поскольку обеспечивает гибкость и пластичность, невозможную для мозга, организованного согласно модульному принципу.

Гольдберг утверждает, что, хотя модульность может быть характерной, например, для строения зрительного бугра (таламуса) – совокупности ядер с фиксированными функциями, входами и выходами, – для коры головного мозга более характерна градиентная организация, и она выступает на первый план по мере восхождения от первичной чувствительной коры к ассоциативной коре, к высшим уровням лобной коры. Модули и градиенты сосуществуют и дополняют друг друга.

Больные прозопагнозией, даже если их основная жалоба – это неспособность распознавать лица, часто испытывают затруднения в узнавании и других специфических объектов. Оррин Девински и Марта Фара выяснили, что некоторые люди с прозопагнозией не могут отличить яблоко от груши или голубя от ворона, хотя безошибочно относят эти объекты к классам «фрукт» и «птица». Джоан К. описывает сходную проблему: «Я не распознаю рукописный текст приблизительно так же, как я не распознаю лица. Я могу понять, что передо мной фрагмент рукописного текста, по какому-то отличительному или дополнительному признаку, но я о нем ничего не могу сказать и сразу забываю. Я не могу прочитать даже то, что написала сама».

Некоторые ученые полагают, что прозопагнозия не сводится к слепоте только на лица, но является одним из ответвлений более общего нарушения, а именно: частичной или полной утраты способности распознавания индивидов в любом классе предметов, будь то автомобили, птицы, лица или что-либо еще.

Изабель Готье и ее коллеги из университета Вандербильта протестировали группу профессиональных автомобилистов и группу орнитологов и сравнили полученные результаты с результатами тестирования контрольной группы обычных здоровых людей. Исследователи выяснили, что во всех трех группах при рассматривании и узнавании лиц происходила активация веретенообразной лицевой области. Однако та же область активировалась у автомобилистов, когда их просили определить марки автомобилей, и у орнитологов, когда их просили идентифицировать конкретных птиц. Веретенообразная лицевая область изначально настроена на распознавание лиц, но она способна – при соответствующем обучении – распознавать и индивидуальные объекты других типов. (Так, если шофер или птицелов, по несчастью, заболеют прозопагнозией, то можно предположить, что они потеряют способность определять марки автомобилей и породы птиц.)

Мозг представляет собой нечто большее, нежели совокупность автономных модулей, каждый из которых отвечает за специфическую ментальную функцию. Каждая из функционально специализированных областей взаимодействует с десятками и сотнями других, и их интеграция создает нечто вроде огромного слаженного оркестра из тысяч инструментов. Оркестра, который сам собой дирижирует, постоянно изменяя репертуар и партитуры. Веретенообразная лицевая область функционирует не в изоляции. Она представляет собой лишь один из узлов когнитивной сети, тянущейся от затылочной коры до префронтальной области. Слепота на лица может возникнуть и при поражении веретенообразной лицевой области, если оно локализовано в нижней затылочной лицевой области. Больные, страдающие частичной прозопагнозией, такие как Джейн Гудолл или ваш покорный слуга, могут при постоянном контакте научиться распознавать хорошо знакомые им лица. Вероятно, это возможно потому, что мы используем для этого другие проекционные пути, нежели здоровые люди, и благодаря постоянной тренировке стимулируем и заставляем работать ослабленную веретенообразную лицевую область.

Помимо этого, распознавание лиц зависит не только от способности к анализу зрительных параметров лица – его индивидуальных черт и общей конфигурации – и сравнению их с такими же параметрами других лиц, но и от нашей способности связывать данное лицо с определенными воспоминаниями, переживаниями и чувствами. Распознавание специфических мест или лиц, как подчеркивает Паллис, тесно связано с определенными эмоциями и ассоциациями. В то время как чисто визуальное восприятие образов осуществляется главным образом веретенообразной лицевой областью, узнавание «знакомого» лица осуществляется на высших мультимодальных уровнях, тесно связанных с гиппокампом и миндалиной, в областях, отвечающих за память и эмоции. Так, А.Х. после перенесенного инсульта утратил не только способность узнавать лица, но и ощущение знакомства с ними. Каждое лицо и каждое место казалось ему увиденным впервые – и продолжало казаться таковым даже после того, как ему снова и снова показывали их.

«Меня перевели в другую палату, очень просторную, после двадцати дней пребывания в крошечном боксе. Я начал с удовольствием устраиваться на новом месте, когда вдруг обнаружил нечто очень странное. Все, что находилось вблизи от меня, имело четкие пространственные параметры и представлялось объемным, но все, что находилось дальше, казалось абсолютно плоским. За открытой дверью виднелась дверь палаты, расположенной напротив; за дверью был виден пациент, сидящий в кресле-каталке; за пациентом был виден подоконник, на котором стояла ваза с цветами, а за подоконником окно дома напротив. И все это, имевшее протяженность не менее двухсот футов, представлялось мне, как гигантская фотографическая карточка – цветная, подробная, четкая, но совершенно плоская.

Я никогда не думал, что стереоскопия и способность к суждению о глубине пространства могут так сильно измениться после трехнедельного пребывания в крошечной каморке. Моя способность к стереоскопическому зрению вернулась внезапно уже через два часа, но мне стало интересно, что бывает с заключенными, которые проводят в маленьких замкнутых помещениях куда больший срок, чем я. Я слышал рассказы о людях, живущих в тропических лесах таких густых, что самые удаленные предметы располагаются от них на расстоянии шести или семи футов. Говорят, эти люди имеют такое искаженное представление о расстояниях, превышающих несколько футов, что иногда пытаются рукой дотянуться до вершин далеких гор»49.

Когда, в начале шестидесятых годов я был резидентом-неврологом, я читал замечательные статьи Дэвида Хьюбела и Торстена Визела о нервных механизмах зрения. Их работа, за которую они впоследствии получили Нобелевскую премию, перевернула наши представления о том, как млекопитающие учатся видеть, в частности о том, как важен ранний зрительный опыт для развития специальных клеток или механизмов мозга, необходимых для нормального зрения. К таким клеткам относятся бинокулярные клетки в зрительной коре, которые необходимы для формирования ощущения глубины на основе оценки различия изображений на сетчатке. На животных Хьюбел и Визел показали, что если бинокулярное зрение становится невозможным в силу врожденных дефектов (как у сиамских кошек, которые часто страдают врожденным косоглазием) или в результате экспериментального надрезания мышц глазных яблок, что тоже приводит к косоглазию, то бинокулярные клетки в зрительной коре не развиваются и животное будет страдать необратимым отсутствием стереоскопического зрения. У значительного числа людей аналогичное заболевание развивается спонтанно, оно называется страбизм или косоглазие – нарушение, зачастую столь малозаметное, что его не выявляют. Но даже такой малости оказывается порой достаточно для нарушения стереоскопичности восприятия.

От пяти до десяти процентов населения по той или иной причине страдают нарушением стереоскопического зрения или даже его отсутствием, хотя часто не догадываются об этом и случайно узнают о своем дефекте при обследовании у офтальмолога или оптометриста50. В литературе можно найти множество сообщений о лишенных стереоскопического зрения людях, которые тем не менее достигали большого совершенства в овладении зрительно-моторной координацией. Уайли Пост, первый человек в мире, облетевший в одиночку на самолете земной шар, человек, бывший в тридцатые годы такой же знаменитостью, как Чарльз Линдберг, совершил этот подвиг после того, как в возрасте двадцати пяти лет потерял один глаз. (Он являлся рекордсменом высотных полетов и даже изобрел для них специальный пневматический костюм.) Несколько всемирно известных спортсменов были слепы на один глаз, как и один выдающийся хирург-офтальмолог.

Но не все лишенные стереоскопического зрения люди – пилоты или спортсмены мирового уровня. У них могут возникать трудности при определении глубины пространства на бытовом уровне – при продевании нитки в иголку или вождении автомобиля, хотя в целом они превосходно с этим справляются, пользуясь монокулярным зрением51. Те же, кто никогда не обладал стереоскопическим зрением и прекрасно без него обходится, с трудом понимают, почему на эту способность обращают так много внимания. Эррол Моррис, кинорежиссер, страдающий врожденным косоглазием и почти полностью потерявший зрение на один глаз, вполне обходится без бинокулярного зрения. «Я вижу вещи в трех измерениях, – уверял он меня. – В случае необходимости я просто поворачиваю голову – при этом возникает достаточный параллакс. Я вижу мир совсем не плоским». Он шутил, что считает стереоскопическое зрение не более чем «уловкой», а мой интерес к нему – «прихотью»52.

Я пытался с ним спорить, распространяясь об особом характере и красоте стереоскопического зрения. Но невозможно объяснить, что это такое, человеку, который им не обладает. Достоинства стереоскопического зрения уникальны и не менее замечательны, чем способность воспринимать цвет. Как бы блистательно ни выходил из положения человек с монокулярным зрением, в отношении восприятия глубины пространства он все равно в определенной степени ущербен.

Способность к стереоскопическому зрению жизненно важна для целого ряда биологических видов. Как правило, у хищников глаза расположены так, что направлены вперед, поля их зрения перекрываются на большом расстоянии. Наоборот, у травоядных – потенциальных жертв хищников – глаза, как правило, расположены так, что глядят в стороны, чтобы обеспечить этим животным панорамное зрение, что позволяет им, не поворачивая головы, вовремя разглядеть возникшую за спиной опасность. Рыба-молот – страшный хищник еще и потому, что причудливая форма ее головы позволяет далеко развести смотрящие вперед глаза. Эта особенность превращает рыбу-молот в живой гиперстереоскоп. Другой поразительный пример – каракатица, широко расставленные глаза которой позволяют ей пользоваться преимуществами панорамного зрения. В то же время, когда животное собирается напасть на жертву, особые мышцы вращают глазные яблоки так, что они начинают смотреть вперед, что обеспечивает высокую точность захвата щупальцами53.

У приматов, наших биологических собратьев, направленные вперед глаза выполняют иную функцию. Огромные и выпуклые, близко посаженные глаза лемуров служат им, чтобы ориентироваться в густой темной листве, что при неподвижном положении головы практически невозможно без стереоскопического зрения. К тому же в джунглях, полных иллюзий и обмана, стереоскопическое зрение незаменимо для того, чтобы разглядеть камуфляж и не стать потенциальной жертвой. Более яркий пример – такие воздушные акробаты, как гиббоны, которые не могли бы с такой легкостью прыгать с ветки на ветку, если бы не обладали стереоскопическим зрением. Одноглазый гиббон вряд ли способен вести привычный образ жизни; то же можно сказать об одноглазых акулах или каракатицах.

Стереоскопическое зрение дает большие преимущества некоторым видам животных, несмотря на цену, которую надо за нее платить: приходится жертвовать панорамным полем зрения, появляется необходимость в особых нейронных и мышечных механизмах координации положения глаз; требуется развитие особых дополнительных связей в мозгу, чтобы учитывать глубину пространства на основании разницы в изображениях, воспринимаемых каждым глазом в отдельности. Таким образом, в живой природе стереоскопичность зрения не является уловкой или капризом, несмотря на то что кое-кому из людей удается без нее обходиться и даже извлекать из этого какую-то пользу для себя.

В декабре 2004 года я неожиданно получил письмо от женщины по имени Сью Барри. Она напомнила мне о том, что мы с ней познакомились в 1996 году на вечере в честь запуска очередного шаттла (муж Сью астронавт). Мы тогда говорили о разных способах чувственного восприятия мира, о том, как, например, ее муж и другие астронавты, теряя представление о том, где находятся верх и низ в условиях невесомости, приспосабливаются к этому новому положению. В 1996 году Сью рассказала мне об особенностях ее визуального восприятия мира. Сью страдает сходящимся косоглазием и видит все вокруг поочередно то одним, то другим глазом. Смена точек зрения происходит очень быстро и непроизвольно. Я спросил Сью, не причиняет ли ей это какие-либо неудобства. Сью ответила, что нет, не причиняет: она водит машину, играет в софтбол и вообще ни в чем не уступает другим людям. Она не может, конечно, как они, оценивать глубину пространства с одного взгляда, но может судить о ней, используя иные признаки.

Я спросил Сью, может ли она вообразить, как выглядело бы все окружающее, если бы она могла взглянуть на него стереоскопически? Она ответила, что может, во всяком случае, думает, что может. В конце концов она же профессор нейробиологии, читала статьи Хьюбела и Визела и многое другое о феномене зрительного восприятия, о бинокулярном зрении и стереоскопии. Сью считала, что эти знания дали ей достаточное понимание того, чего она была лишена. Она знала теоретически, чем является стереоскопическое зрение, хотя и не имела возможности испытать это на собственном опыте.

И вот почти девять лет спустя после того нашего разговора она вдруг ощутила настоятельную потребность вернуться к этой теме.

«Вы спросили меня, могу ли я вообразить, каким бы стал для меня мир, если бы я смогла взглянуть на него стереоскопически. Я ответила, что могу… Но я ошибалась».

Теперь она могла искренне признаться в этом, потому что с некоторых пор овладела способностью видеть стереоскопически, и это превзошло самые смелые ее ожидания. В письме Сью описала мне свой офтальмологический анамнез, начиная с того, что через несколько месяцев после ее рождения родители заметили, что у дочери сходящееся косоглазие.

«Врачи сказали, что я, возможно, перерасту это заболевание. Вероятно, в те времена это был лучший совет, который они могли дать. Шел 1954 год, оставалось одиннадцать лет до публикации революционных статей Хьюбела и Визела о развитии зрения, о критических периодах и о котятах, страдающих сходящимся косоглазием. Сегодня хирург, не раздумывая, выполнил бы корректирующую операцию ребенку со сходящимся косоглазием как можно ранее, чтобы сохранить бинокулярное зрение и способность к стереоскопическому восприятию. Бинокулярное зрение зависит от правильного взаиморасположения глазных яблок. Общее правило гласит, что косоглазие должно быть ликвидировано на первом или втором году жизни. Если операцию выполнить позже, то мозг не сможет обеспечить ребенку бинокулярное зрение.»

Сью все же были сделаны операции для коррекции косоглазия в возрасте от двух до семи лет – сначала на мышцах правого глаза, потом – левого, а затем на обоих глазах. Когда ей исполнилось девять лет, хирург сказал, что теперь она «может делать все, что делают другие люди, за исключением вождения самолета». (Очевидно, к шестидесятым годам Уайли Пост был прочно забыт.) Сторонний наблюдатель не заметил бы у Сью и следов косоглазия, но сама она чувствовала, что глаза ее функционируют не так, как надо, что ей чего-то не хватает, но она не знала, чего именно. «Никто не говорил мне, что я все равно была лишена способности к бинокулярному зрению, и я оставалась в счастливом неведении на этот счет до тех пор, пока не поступила в колледж». В колледже Сью прослушала курс нейрофизиологии. Она вспоминает:

«Профессор описал нам развитие зрительной коры, колонки доминирования глаз, монокулярное и бинокулярное зрение и опыты на котятах с экспериментальным искусственным косоглазием. Профессор сказал также, что, вероятно, у этих котят отсутствовало бинокулярное зрение и способность к стереоскопическому восприятию. Я была буквально убита, ведь я не имела ни малейшего представления о том, что существовало иное восприятие мира, которого я была лишена».

Когда первое потрясение улеглось, Сью принялась исследовать собственное стереоскопическое зрение.

«Первым делом я пошла в библиотеку и начала штудировать научные статьи по этому вопросу. Я испробовала на себе все тесты на наличие стереоскопического зрения и не прошла ни одного из них. Я даже узнала о том, что трехмерное изображение можно увидеть с помощью «Вью-мастера» – игрушечного стереоскопа, который мне подарили после третьей операции. Я нашла игрушку в родительском доме, но так и не смогла увидеть трехмерное изображение, которое без труда видели все, кто заглядывал в окуляры «Вью-мастера».

Тогда Сью задумалась, не существует ли лечения, способного восстановить бинокулярное зрение. Но врачи «сказали, что это будет пустой тратой времени и денег, поскольку слишком поздно. Бинокулярное зрение может возникнуть только в том случае, если операцию коррекции косоглазия выполнили до двухлетнего возраста. Зная работы Хьюбела и Визела по этому вопросу, я смирилась с неизбежным».

Прошло двадцать пять лет. За это время Сью вышла замуж и вырастила детей, заодно сделав научную карьеру в нейробиологии. Несмотря на то что у нее имелись трудности с вождением машины, – она путалась с выездами на развязках и плохо оценивала скорость попутных и встречных машин, – Сью неплохо справлялась с повседневными задачами. Иногда она даже поддразнивала людей с бинокулярным зрением:

«Я брала уроки игры в теннис у одного знаменитого профи. Однажды я попросила его завязать один глаз и попытаться отбить мяч. Я сделала высокую подачу и увидела, как этот прославленный спортсмен промахнулся ракеткой мимо мяча. Расстроившись, он сорвал повязку и отбросил ее прочь. Стыдно в этом признаться, но мне было приятно видеть его промах. Это был мой своеобразный реванш, месть этим чванливым двуглазым спортсменам».

Но когда Сью было под пятьдесят, у нее появились новые проблемы.

«Мне стало намного труднее видеть предметы на расстоянии. У меня не только устают от этого глазные мышцы – предметы начинают дрожать, когда я пытаюсь смотреть вдаль. Мне теперь трудно рассмотреть надписи на дорожных указателях или определить, идет ли человек мне навстречу или удаляется. К тому же очки, которыми я пользовалась, усугубили мою дальнозоркость. В аудитории во время лекции я не могла отчетливо видеть одновременно мои конспекты и лица студентов. Я решила, что мне пора обзавестись бифокальными или прогрессивными очками. И решила найти врача, который подобрал бы мне подходящие очки и посоветовал комплекс упражнений для укрепления глазных мышц».

Сью проконсультировалась у специалиста по оптометрии Терезы Руджеро. Та нашла, что у Сью имеется мышечный дисбаланс, что случается довольно часто у больных с косоглазием. Этот дисбаланс привел к нарушению вполне приличного зрения, на которое Сью никогда прежде не жаловалась.

«Доктор Руджеро подтвердила, что я смотрю на мир монокулярно. Двумя глазами я пользуюсь только при рассматривании предметов, находящихся в нескольких дюймах от моих глаз. Она сказала мне, что я неправильно оцениваю местонахождение предметов при рассматривании их одним левым глазом. Что еще важнее, доктор Руджеро обнаружила, что мои глаза были неверно расположены друг относительно друга и вертикально. Поле зрения левого глаза располагалось на три градуса выше поля зрения правого глаза. Доктор Руджеро расположила перед правой линзой очков призму, которая сместила поле зрения вверх. Без призмы мне трудно было читать офтальмологическую таблицу на компьютерном экране, так как буквы дрожали. С призмой они стали дрожать существенно меньше».

(«Дрожание», как позже объяснила мне Сью, было слишком мягким обозначением, потому что это не было дрожание, которое мы видим в летнем мареве, – это были осцилляции, происходящие с частотой несколько раз в секунду.)

Сью получила новые очки, снабженные призмой, 12 февраля 2002 года. Два дня спустя состоялся первый лечебный сеанс у доктора Руджеро – долгий сеанс, в течение которого, используя поляризующие линзы для того, чтобы каждый глаз видел отдельное изображение, Сью пыталась совместить оба изображения. Сначала она не могла понять, что такое «совмещение» и как можно совместить два независимых изображения; но после нескольких попыток ей удалось это сделать, хотя и всего на одну секунду. Несмотря на то что Сью рассматривала пару стереоскопических изображений, она не смогла оценить глубину. Тем не менее она сделала первый шаг, добившись «плоского совмещения», как выразилась доктор Руджеро.

Сью сомневалась в том, что если ей удастся более длительное время удерживать совмещение рассматриваемых объектов, то она добьется и стереоскопического совмещения. Доктор Руджеро порекомендовала ей новые упражнения для стабилизации положения глаз, и Сью принялась прилежно выполнять их дома. Три дня спустя случилось нечто странное:

«Сегодня я заметила, что стал по-другому выглядеть светильник, висящий на кухне. Теперь он занимал определенное пространство между мной и потолком. Края светильника стали более круглыми. Это был небольшой, но заметный эффект».

Во время второго сеанса у доктора Руджеро, 21 февраля, Сью повторила упражнения с поляризующими линзами и выполнила еще одно, с цветными бусинами, нанизанными на нитку на разных расстояниях от глаз испытуемого. Это упражнение, известное под названием «нитка Брока», научило Сью фиксировать оба глаза на одном и том же предмете так, чтобы зрительная система не подавляла изображения, воспринимаемые одним из глаз, но совмещала оба изображения в одно. Эффект сказался немедленно.

«Я вернулась в машину и посмотрела на руль. Мне показалось, что рулевое колесо отпрыгнуло от приборной доски. Я закрыла один глаз, потом другой, потом снова взглянула на рулевое колесо обоими глазами. Каждый раз руль выглядел по-другому. Я решила, что лучи заходящего солнца играют со мной шутки, и поехала домой. Однако на следующий день я сделала заданные мне упражнения, села в машину и поехала на работу. Когда я посмотрела в зеркало заднего вида, оно, как и руль вчера, отпрыгнуло от ветрового стекла».

Это новое зрение оказалось просто «восхитительным», писала Сью. «Я сама не понимала, чего была лишена всю жизнь». Она описала это так: «Обычные вещи выглядели совершенно необычно. Фонари стали парить в воздухе, водопроводные краны выступили из стен». Однако это новое восприятие подчас вызывало «большое смущение. Я не понимала, на какое расстояние должны выпрыгивать одни предметы перед другими. У меня было такое ощущение, что я либо нахожусь в павильоне кривых зеркал, либо приняла галлюциногены. Я стала внимательно и подолгу присматриваться к вещам. Мир действительно стал выглядеть по-другому». К письму Сью приложила отрывки из своего дневника.

«22 февраля. Я заметила, что торец приоткрытой двери моего кабинета выступает из проема навстречу мне. До этого я могла судить, что приоткрытая дверь выступает из проема, по форме двери, по перспективе и другим монокулярным признакам, но я никогда не воспринимала глубину. Я посмотрела на дверь, прикрыв сначала один, потом второй глаз, чтобы убедиться, что при взгляде обоими глазами дверь действительно выглядит по-другому, и это на самом деле было так.

Когда я во время обеда посмотрела на вилку на фоне тарелки с рисом, то увидела, что вилка парит в воздухе над рисом. Между вилкой и тарелкой было пространство. Такого я никогда прежде не видела. Я принялась внимательно рассматривать виноградину на вилке и смогла определить ее размер.

1 марта. Сегодня на работе, идя по подвалу, я прошла мимо лошадиного скелета. Когда я увидела, что череп вытягивается в мою сторону, я непроизвольно вскрикнула и отскочила в сторону.

4 марта. Делая сегодня пробежку с моей собакой, я заметила, что и кусты стали выглядеть не так, как раньше. Каждый листок располагался в своем маленьком трехмерном пространстве. Листья не просто прикрывали друг друга, как я привыкла видеть. Теперь я видела ПРОСТРАНСТВО между листьями. То же самое касается древесных ветвей, щебня на дороге, кирпичей в стене. Все предметы приобрели четкую текстуру».

Письмо Сью и дальше продолжалось в таком же лирическом ключе: она с упоением описывала совершенно новые для нее переживания, превосходившие все, что она могла вообразить или представить. Она открыла для себя, что нет замены чувственному опыту, что существует непреодолимая пропасть между тем, что Бертран Рассел называл «знанием по описанию» и «знанием по знакомству», и что нет никакой возможности получить второе из первого.

Можно подумать, будто внезапное появление абсолютно нового качества восприятия или ощущения может вызвать растерянность и испуг. Однако Сью адаптировалась к новому для себя восприятию на удивление легко. Сначала она была ошеломлена и дезориентирована, ей приходилось соразмерять новое визуальное ощущение глубины и расстояния с собственными действиями и движениями. Но все же она почувствовала себя очень комфортно со стереоскопическим зрением. Хотя она продолжает остро переживать новизну своих зрительных ощущений, она понимает, что они «естественны», и радуется, что видит мир таким, каков он есть и каким должен быть. Цветы, говорит Сью, теперь ей кажутся «невероятно реальными и объемными», в то время как раньше они представлялись «плоскими» какими-то или «вялыми».

Обретение Сью стереоскопического зрения в пятидесятилетнем возрасте принесло ей, несомненно, также практическую пользу. Ей стало легче водить машину и вдевать нитку в иголку. Когда она на работе смотрит в бинокулярный микроскоп, то видит, как плавают друг над другом инфузории-туфельки. Она видит это непосредственно и объемно, теперь не приходится для этого менять фокус. Ее не покидает чувство восхитительной новизны своих ощущений.

Дневник

17 декабря 2005 года, в субботу, я, как обычно, поплавал в бассейне, а потом решил пойти в кино. В зал я вошел рано и занял место в заднем ряду. Не было никакого предчувствия чего-то необычного, пока не пошли на экране анонсы. Я сразу заметил какое-то дрожание, нестабильность зрения слева. Сначала я подумал, что начинается приступ мигрени, но потом до меня дошло, что если зрение нарушилось только в одном глазу, то и причина нарушения тоже в нем, а не в зрительной коре, как это бывает при мигрени.

Когда анонсы закончились и экран погас, пятно, мерцавшее в левом поле зрения, стало белым, как раскаленный уголь, а по краям его появился радужный ободок из смеси бирюзового, оранжевого и зеленого цветов. Я встревожился. Что это: кровоизлияние в сетчатку, закупорка центральной артерии сетчатки, отслоение сетчатки? Потом я обнаружил слепое пятно внутри сияющей области – посмотрев правым глазом влево, где горел ряд огоньков, указывающих выходы из зала, я увидел, что вместо них зияет пустота.

Я почувствовал, что впадаю в панику. Продолжит ли слепое пятно расширяться до тех пор, пока я полностью не ослепну на правый глаз? Надо ли срочно уйти из кинотеатра? Стоит ли обратиться в «скорую помощь»? Может, позвонить другу-офтальмологу Бобу? Или остаться на месте и ждать, когда вся эта неприятность сама собой рассосется? Фильм начался, но мне было не до него – я был занят тем, что каждые несколько секунд проверял свое зрение.

Наконец через двадцать минут я не выдержал и пулей вылетел из зала. Может быть, все встанет на место, когда я выйду на дневной свет. Но на место ничего не встало. Свечение стало немного тусклее, но стоило мне закрыть левый глаз, как в левой половине поля зрения правого глаза появлялось слепое пятно, формой напоминавшее пирог. Я бегом бросился домой и позвонил Бобу. Он задал несколько вопросов, предложил несколько простых тестов и велел мне немедленно обратиться к офтальмологу.

«Видеть всем телом», по Халлу, означает переключить внимание и сделать упор на другие чувства, в результате чего эти чувства наполняются богатством и силой. Так, Халл пишет, например, что шум дождя, прежде никогда особо не привлекавший его внимания, может теперь очертить для него целый пейзаж, поскольку звук дождя на дорожках парка отличается от шума на лужайке или от шума капель, падающих на кусты или на забор, отделяющий сад от дороги.

«Дождь придает всему определенные контуры; он накидывает пестрое одеяло на невидимые прежде вещи. На месте разрозненного, фрагментированного мира дождь создает континуум акустического восприятия… Он преподносит целостную картину сразу, создает ощущение пространственной перспективы и показывает истинное соотношение разных частей мира друг к другу».

С такой возросшей интенсивностью слухового восприятия и предельным обострением чувствительности всех прочих рецепторов Халл испытал чувство невероятной близости к природе, ощутил непосредственное погружение в окружающий мир. Такого полного слияния с природой он не знал, пока был зрячим. Слепота стала для него «темным, парадоксальным даром». Он подчеркивает, что считает это не «компенсацией», но новым порядком, новой организацией человеческого бытия. Благодаря этому Халлу удалось избавиться от зрительной ностальгии, от ложного искушения выглядеть, как «нормальные» люди, и удалось найти для себя новый якорь, обрести новую свободу и новую идентичность. Его преподавательская работа в университете стала более живой и разнообразной, а сочинения приобрели большую глубину и силу. Он стал смелее в интеллектуальном и духовном плане, приобретя уверенность в собственных силах. Халл наконец почувствовал, что обрел под собой твердую почву69.

Описания Халла представляются мне показательными примерами того, как человек, лишенный восприятия одной из модальностей, может полностью пересоздать себя, найти для себя новую точку опоры, сотворить из себя новую личность. Тем не менее я нахожу поразительным, что у Халла оказалась стерта зрительная память и пропала способность к зрительному воображению. Мне непонятно, как это может случиться у взрослого человека с богатейшим многолетним опытом зрительного восприятия. Хотя у меня нет повода сомневаться в подлинности рассказа Халла, который написан очень скрупулезно и откровенно.

Специалисты по когнитивной неврологии в течение последних нескольких десятилетий осознали, что мозг не так жестко запрограммирован, как считалось раньше. Хелин Невилл, среди других первопроходцев в этой области знания, показала, что у людей, оглохших до того, как они овладели языком, то есть у больных с глухотой, развившейся в первые два года жизни или даже врожденной, слуховая кора не атрофируется. Она остается активной и продолжает функционировать, но ее активность проявляется уже в иной сфере. Функции коры, по выражению Невилл, «переориентируются». Слуховая кора начинает принимать участие в обработке визуального языка – языка жестов. Такие же исследования больных с врожденной слепотой показали, что некоторые участки зрительной коры тоже «переориентируются» и используются для обработки слуховых и тактильных сигналов.

При такой переориентации части зрительной коры слух, осязание и другие чувства могут у слепых приобретать такую остроту, которая недоступна зрячим людям. Бернард Морин, математик, который сумел показать всем, как вывернуть сферу наизнанку, ослеп от глаукомы в возрасте шести лет. Он считал, что слепота обострила его способность к тактильному восприятию предметов и развила такое пространственное воображение, которое и не снилось зрячим коллегам. Такого же рода пространственная или тактильная одаренность была характерна для специалиста по конхиологии Геерата Вермея, который описал множество неизвестных видов моллюсков, основываясь на мельчайших различиях в форме их раковин. Вермей ослеп в возрасте трех лет70.

Столкнувшись с подобными данными и сообщениями, неврологи к началу семидесятых вынуждены были признать, что головному мозгу присуща определенная гибкость и пластичность – во всяком случае, в первые два года жизни. Полагали, правда, что по прошествии этого критического периода мозг в значительной мере утрачивает свою пластичность.

Наш мозг проявляет удивительную способность к радикальным переменам, лишаясь какого-то из органов чувств. В 2008 году Лотфи Мерабет, Альваро Паскуаль-Леоне и их коллеги показали, что даже у зрячих взрослых всего через пять дней ношения повязки на глазах происходит заметный сдвиг в сторону невизуальных форм поведения и распознавания, причем соответствующие этому физиологические изменения затрагивают и кору головного мозга. (Авторы считают важным подчеркнуть, что надо отличать эти быстрые и обратимые изменения, в которых реализуются дремавшие интерсенсорные связи, от куда более устойчивых или необратимых изменений, возникающих, в частности, в результате ранней или врожденной слепоты, когда происходит полная реорганизация строения коры.)

Очевидно, зрительная кора Джона Халла даже в зрелом возрасте сумела адаптироваться к утрате визуальных сенсорных входов, переняв другие сенсорные функции – слух, осязание и обоняние, – потеряв при этом функцию зрительного воображения. Я допускаю, что опыт Халла типичен для приобретенной слепоты – что это реакция, рано или поздно проявляющаяся у всякого взрослого человека, потерявшего зрение. Кроме того, это изумительный пример корковой пластичности.

Однако, опубликовав в 1991 году эссе о книге Халла, я был поражен множеством писем, полученных мной от слепых людей, – писем, тон которых был недоуменным, а подчас и негодующим. Многие мои корреспонденты писали, что не могут отождествить свои переживания с переживаниями Халла, что сами они, даже спустя много лет после потери зрения, не утратили способности к зрительному воображению и визуальной памяти. Одна женщина, ослепшая в возрасте пятнадцати лет, написала:

«Несмотря на то что я совершенно слепа, я считаю, что у меня очень насыщенная визуальная жизнь. Я до сих пор отчетливо «вижу» перед собой разные предметы. Сейчас я печатаю текст и вижу свои руки на клавиатуре. В новой обстановке я чувствую себя некомфортно до тех пор, пока не нарисую себе мысленно ее картину. Для самостоятельного перемещения мне также необходим мысленный визуальный план данного места».

Ошибся ли я или проявил поспешность, приняв опыт Халла за типичный ответ мозга на слепоту? Нет ли моей вины, что я подчеркнул только один тип реакции и проигнорировал другие, радикально отличающиеся от нее?

Должен признаться, что эти вопросы пришли мне в голову лишь несколько лет спустя, когда я получил письмо от австралийского психолога по имени Золтан Тореи. Тореи писал мне не о слепоте, а о книге, которую он написал о проблеме взаимоотношений мозга, разума и сознания. В письме он упомянул, что в возрасте двадцати одного года сам потерял зрение в результате несчастного случая. Однако когда ему настоятельно посоветовали перейти от зрительного к слуховому восприятию мира, он наотрез отказался, решив максимально развить свои внутреннее зрение и визуальное воображение.

В этом, как писал Тореи, он достиг замечательных успехов. Он научился создавать и удерживать в голове зрительные образы и даже манипулировать ими по собственному желанию. Благодаря этому он смог создать виртуальный визуальный мир, более реальный и яркий, нежели действительный материальный мир, который был для него утрачен.

«Я своими руками заменил водосток на остроконечной крыше моего дома, – писал он, – основываясь только на точности моего представления о сконструированном мысленно пространстве». Далее Тореи более подробно описывает этот случай, упомянув, какой переполох он вызвал у соседей, которые увидели слепого человека, одного на крутом скате крыши, да еще ночью (хотя это последнее обстоятельство в данном случае не играло никакой роли).

Такое форсированное визуальное воображение помогает ему думать и мыслить так, как он не мог прежде. Теперь он может мысленно проникать внутрь машин, механизмов и других сложных систем, строить модели и находить новые решения.

Я ответил Тореи, посоветовав ему написать еще одну книгу, более личностную, о том, как повлияла слепота на его жизнь и как он отреагировал на потерю зрения самым, казалось бы, невероятным и парадоксальным образом. Несколько лет спустя он прислал мне рукопись книги «Выход из тьмы». В этой новой книге Тореи описал свои визуальные воспоминания о раннем детстве и юности, проведенных в Венгрии накануне Второй мировой войны. Он писал о синих автобусах Будапешта, о яично-желтых трамваях, о фуникулере в Буде и фонарях газового освещения. Он описал свою беззаботную и счастливую юность, совместные прогулки с отцом по лесистым горам над Дунаем, школьные игры и проказы. Мальчик рос в интеллектуальной артистической среде. Отец Тореи был директором крупной киностудии, и часто давал сыну читать сценарии. «Это, – писал Тореи, – развило во мне навыки зрительно представлять себе героев и развитие сюжета при помощи воображения. Все это впоследствии сильно пригодилось мне в жизни, стало источником, из которого я черпал силы и уверенность в себе».

Прежняя жизнь закончилась в годы войны. Золтана Тореи, который к тому времени был уже подростком, тянуло к решению главных вопросов: о тайне жизни, обустройстве вселенной, но прежде всего – о тайне нашего сознания, разума и мышления. В девятнадцать лет, чувствуя потребность углубленно заняться биологией, техникой, неврологией и психологией и понимая, что это невозможно в социалистической Венгрии, Тореи бежал в Австралию, где, не имея ни денег, ни связей, был вынужден зарабатывать на жизнь физическим трудом. В июне 1951 года, открывая сосуд с кислотой, он допустил роковую ошибку, и этот несчастный случай расколол его жизнь надвое.

«Последнее, что я увидел со сверхъестественной ясностью, была вспышка света в потоке кислоты, брызнувшем мне в лицо и перевернувшем всю мою жизнь. На расстоянии фута от моих глаз я увидел яркую искру, окруженную непроницаемо-черным ободом. Это видение – единственное, что до сих пор визуально связывает меня с моим прошлым».

Когда стало ясно, что повреждения роговицы необратимы и что остаток жизни Тореи будет слеп, ему посоветовали перестроить свои представления о мире, довериться слуху и осязанию и «забыть о зрении и зрительном воображении». Но это было как раз то, чего Тореи не мог и не хотел делать. В своем первом письме он подчеркивал важность для себя такого критического выбора: «Я сразу решил выяснить, как далеко может зайти сенсорно уязвленный головной мозг в перестройке жизни». В такой формулировке это выглядит несколько абстрактно, почти как эксперимент. Но в его книге ощущается неподдельное чувство, определившее выбор автора: страх слепоты – «пустой тьмы, – как называет ее Тореи, – серого тумана, который поглотил меня», – и страстное желание удержать свет и зрение хотя бы в памяти и воображении, сохранить яркий и живой визуальный мир. О том же говорит заглавие книги, с самого начала задавая тон сопротивления судьбе…

Вот Халл, который умышленно не прибегал к воображению, утратив его через два-три года, и был уже не в состоянии вспомнить, как выглядит цифра 3. И вот Тореи, который очень быстро научился перемножать четырехзначные числа, представляя себе это действие написанным на доске, причем промежуточные результаты «записывались» им разными цветами…

Тореи проявляет осторожный и «научный» подход к своему воображению, не жалея сил на проверку достоверности своих визуальных представлений любыми доступными ему средствами. «Я научился, – писал он, – испытующе относиться к своему воображению, сравнивая вероятности и опираясь на воображение только в тех случаях, когда другие признаки подтверждают, что я не ошибаюсь». Вскоре Тореи уже настолько доверял своему воображению, что вверял ему свою жизнь, как в том случае, когда он в одиночку самостоятельно ремонтировал крышу. Эта уверенность распространилась потом и на другие воображаемые им действия. Он мог, например, «явственно изнутри представить себе автомобильный дифференциал в процессе работы. Я видел, как зацепляются, фиксируются и вращаются шестерни дифференциала, распределяя на колеса крутящий момент. Я начал мысленно играть с этим механизмом в связи с другими механическими и техническими проблемами, представляя себе, например, как взаимодействуют между собой субатомные частицы или фрагменты живой клетки». Сила воображения была решающей, полагал Тореи, в выработке нового взгляда на работу мозга и разума, так как помогла визуализировать мозг, как «вечное, непрестанное и очень сложное взаимодействие простых и элементарных процессов».

Вскоре после получения рукописи «Выхода из тьмы» я получил книгу Сабрие Тенберкен «Мой путь ведет в Тибет», где слепота описывалась несколько иначе. В то время как Халл и Тореи – мыслители, погруженные в разные аспекты своего внутреннего мира, сознания и ума, Тенберкен – деятель. Она, подчас в одиночку, исходила весь Тибет, где в течение веков со слепыми людьми обходились как с существами второго сорта, отказывая им в образовании, работе и уважении. Слепые не играли сколь-нибудь заметной роли в обществе. Практически в одиночку Тенберкен за десять лет разработала брайлевский шрифт для тибетского языка и основала первую школу для слепых, что вскоре способствовало включению ее выпускников в жизнь тибетского общества.

Сама Тенберкен с самого рождения страдала дефектами зрения, но до двенадцатилетнего возраста была способна различать лица и ландшафты. Она жила в Германии и очень любила рисовать, отдавая предпочтение ярким краскам. Даже утратив способность воспринимать контуры и формы, она продолжала узнавать предметы по цветам71.

Несмотря на то что она была слепа уже больше десяти лет, когда впервые приехала в Тибет, Тенберкен настолько умело пользовалась другими своими чувствами (помимо зрительной памяти, словесных описаний, высокой художественной и синестетической чувствительности) для описания ландшафтов, помещений, местности, что эти живые и подробные картины неизменно изумляли слушателей. Эти образы могут иногда совершенно не соответствовать реальности, как это однажды случилось, когда она и ее спутник приехали к Нам-Ко – большому соляному озеру в Тибете. Жадно обратив взгляд на озеро, Тенберкен увидела в своем воображении «берег, покрытый сверкающими на солнце кристаллами соли, похожими на снег, сияющий в лучах вечернего солнца у кромки бирюзовой воды. А вдали, на темно-зеленых склонах гор несколько кочевников пасли своих яков». Но, как оказалось, смотрела она вовсе не на озеро, а в противоположную сторону – на скалы и серый пустынный ландшафт. Это недоразумение ничуть не смутило Тенберкен – она счастлива, что у нее такое живое визуальное воображение. Ей присуще художественное воображение, которое может быть импрессионистским, романтическим и не вполне соответствующим действительности. Тогда как воображение Тореи – это воображение инженера, оно должно соответствовать фактам и быть точным вплоть до мельчайших деталей.

Жак Люссейран был бойцом французского Сопротивления, и в его воспоминаниях «И стал свет» повествуется главным образом о борьбе с нацистами и о заключении в концлагерь Бухенвальд. Меня заинтересовали в книге детальные описания раннего приспособления автора к слепоте. Люссейран ослеп в результате несчастного случая в возрасте восьми лет, и, как сам считал, такой возраст был почти «идеален» для такой травмы, ибо он накопил уже богатый визуальный опыт, к которому мог обратиться, а с другой стороны – «у восьмилетнего мальчика не сформировались еще ни телесные, ни умственные привычки. Ведь организм ребенка очень податлив».

Сначала Люссейран начал утрачивать визуальное воображение.

«Очень скоро после того как я ослеп, я забыл лица матери, отца и большинства тех людей, кого любил. Меня перестало интересовать, кто передо мной – блондин или брюнет, синие у этого человека глаза или зеленые. Я понял, что зрячие люди тратят слишком много времени на подобные никчемные вещи. И я перестал о них думать. Мне даже кажется, что люди вообще не обладают такими признаками. Иногда в моем воображении я вижу мужчин и женщин без голов или без пальцев».

Приблизительно то же самое пишет и Халл. «Постепенно я все больше перестаю даже пытаться представить себе, как выглядят люди. Мне все труднее и труднее понять и осознать, что люди как-то выглядят – мне трудно увидеть какой-то смысл в представлении, что люди обладают внешностью».

Однако, лишившись реального зрительного мира и отказавшись от многих его ценностей и категорий, Люссейран начал строить и использовать воображаемый визуальный мир приблизительно так же, как Тореи. Люссейран относил себя теперь к особой категории людей – к «визуальным слепым».

Внутреннее зрение Люссейрана начиналось как ощущение света – бесформенного, текучего и яркого свечения. Неврологические термины не могут передать этот почти мистический контекст, но можно все же рискнуть и определить его как феномен растормаживания – спонтанного, почти взрывоподобного возбуждения зрительной коры, лишенной своих нормальных визуальных входов. (Этот феномен, возможно, аналогичен звону в ушах или фантомной боли в ампутированных конечностях, но впечатлительному верующему мальчику в этом свечении чудилось нечто божественное.) Позднее Люссейран овладел навыком зрительного воображения и стал видеть нечто большее, чем всего лишь бесформенное свечение.

После такой активации зрительной коры «Внутреннего глаза» сознание Люссейрана создало «экран», на который проецировалось все, о чем он думал. При необходимости этими формами можно было манипулировать, как мы манипулируем изображениями на компьютерном экране. «Этот экран не был прямоугольным, как классная доска, он не был никак ограничен какими-то рамками», – писал Люссейран.

«Мой экран имеет такой размер, какой мне нужен. Так как у него нет определенного местоположения в пространстве, он находится везде. Имена, числа, предметы появляются на моем экране отнюдь не бесформенными, не только в черно-белых тонах, но во всех цветах радуги. Все появляется в моем сознании с некоторой подсветкой, как в мастерской художника».

Способности к визуализации восприятия были очень важны для юного Люссейрана даже в таких, казалось бы, далеких от визуализации вещах, как освоение шрифта Брайля или учеба в школе на «отлично». Визуализация была важна также для его ориентации в реальном мире. Люссейран, описывая свои прогулки со зрячим другом Жаном, рассказывает, как однажды, когда они взбирались на холм в долине Сены, он смог сказать Жану: «Ты только посмотри! Мы уже на вершине. Сейчас, если солнце не светит тебе в глаза, ты увидишь изгиб реки!» Жан удивленно раскрыл глаза и крикнул: «Ты прав!»

Такие сценки повторялись неоднократно, в тысяче вариаций.

«Стоило кому-нибудь упомянуть о каком-то событии, как оно немедленно проецировалось на мой экран, бывший для меня чем-то вроде внутреннего холста. Сравнивая мой визуальный мир со своим, Жан находил, что его мир менее ярок и лишен многих красок. Это подчас злило его. “Когда я это слышу, – говорил он, – то мне становится непонятно, кто из нас слепой!”»

Эта сверхъестественная способность к визуализации и визуальному конструированию, прекрасная ориентация на местности, определение местонахождения скоплений людей и направления их движения, безошибочный выбор позиций для атаки и обороны (в сочетании с харизмой и безошибочным нюхом на предателей), – все это вместе сделало Люссейрана иконой французского Сопротивления.

К настоящему времени я прочел четыре книги воспоминаний, поразительно отличающихся друг от друга в описании визуальных переживаний слепых людей. Это Халл с его смиренным уходом в «глубинную слепоту»; Тореи с его принудительной визуализацией и тщательным конструированием внутреннего зрительного мира; Тенберкен с ее импульсивной, новаторской визуальной свободой в сочетании с замечательным даром синестезии; и Люссейран, который называет себя «визуальным слепым». Так что же такое, спрашивал я себя, типичный опыт слепого?

Деннис Шульман – клинический психолог и психоаналитик, читающий лекции по проблемам изучения Библии. Это приветливый коренастый и бородатый мужчина чуть старше пятидесяти лет, начавший терять зрение в подростковом возрасте, полностью ослепший к моменту поступления в колледж. Когда несколько лет назад мы с ним познакомились, он сказал, что его собственный опыт разительно отличается от опыта Халла.

«Сейчас, спустя тридцать пять лет после прихода слепоты, я продолжаю жить в визуальном мире. У меня хорошая зрительная память, и я легко представляю себе зрительные образы. Мою жену, которую я никогда не видел, я мыслю исключительно в зрительных образах, так же как и моих детей. Вижу я и себя, правда, в том виде, который могу помнить, – то есть вижу себя тринадцатилетним мальчиком, хоть и очень стараюсь немного состарить этот образ. Я часто читаю лекции. Мои записи сделаны шрифтом Брайля, но когда я произношу написанные слова, то вижу в уме обычный шрифт, – то есть для меня образы букв являются зрительными, а не тактильными».

Семидесятилетняя Арлин Гордон, бывший социальный работник, рассказывала мне, что у нее дела обстоят приблизительно так же. Она говорила: «Я была очень удивлена, читая книгу Халла. Его переживания совершенно не похожи на мои». Подобно Деннису, она считает себя преимущественно визуальной личностью. «У меня отличное чувство цвета, – говорила она. – И я сама подбираю себе одежду. Я думаю: «О, эта вещь подойдет к той или к этой!» – когда мне называют их цвет». И вправду, она была одета с большим вкусом и, видимо, очень гордилась своей внешностью.