Если к вам под Новый год является Дед Мороз, это вовсе не значит, что вы впали в детство. Это значит, что Деды Морозы существуют. И живут они среди нас с вами — только мы об этом не догадываемся. А в новогоднюю ночь они выходят к елке и исполняют желания — все, все, все! Вам, как и нашей героине Лилии, уже прилично за тридцать и вы перестали надеяться на взаимную любовь и семейное счастье? Тогда Дед Мороз идет к вам!
28 декабря после уроков Екатерина Сергеевна сидела за своим столом в учительской и выставляла четвертные оценки.
От этого занятия ее то и дело что-то отвлекало. То телефон зазвонит на столе у завуча, и надо было вставать и отвечать, что завуча нет и когда будет, неизвестно; то откроется, натужно скрипя, старая рассохшаяся дверь учительской; то разыгравшаяся пурга бросит в окно пригоршню ледяных шариков…
Возвращаясь в очередной раз от стола с телефоном, Екатерина Сергеевна сделала небольшой круг и глянула в овальное, висевшее рядом с платяным шкафом зеркало.
Лицо в зеркале было бледным и усталым, глаза какие-то потухшие, а из высокой прически (у Екатерины Сергеевны были длинные густые волосы яркого каштанового цвета и почти без седины) выбилась неаккуратная прядь.
«Волосы у меня хороши, — с привычной грустью отметила Екатерина Сергеевна, — а вот все остальное — так себе».
Она подняла руку, чтобы заложить выбившуюся прядь за ухо. Дверь отворилась, и в зеркале позади себя Екатерина Сергеевна увидела отражение стройного брюнета в идеально сидящем сером костюме. Екатерина Сергеевна привычно зарделась и, забыв про прядь, поспешно вернулась на свое место.
Брюнет же повел себя необычно. Вместо того чтобы проследовать к стойке с журналами или к буфету с электрическим чайником и разномастными чашками или сесть за учительский компьютер и погрузиться, по своему обыкновению, в Интернет, он подошел к столу Екатерины Сергеевны и уставился на нее сверху вниз светлыми, холодными, цвета морского льда глазами.
Екатерина Сергеевна, кашлянув, робко предложила ему сесть.
— Что-нибудь случилось, Олег Павлович? — с тревогой спросила она. — Опять мои что-нибудь натворили?
Олег Павлович, оглянувшись по сторонам, пододвинул к ее столу единственное во всей учительской по-настоящему удобное кресло, расположился в нем, утвердив локти на подлокотниках и соединив кончики длинных, изящных, слегка выпачканных мелом пальцев, и лишь после этого заговорил:
— Что, Екатерина Сергеевна, ваш Соболев сдал вам сочинение?
— Да, — удивилась Екатерина Сергеевна, — сегодня был последний срок, но он успел. Я, правда, еще не читала, но…
— Не сомневаюсь, что чтение окажется весьма занимательным, — перебил ее Олег Павлович, или, как его звали в школе, Вещий Олег. — А известно ли вам, что он писал это сочинение у меня на алгебре?
Екатерина Сергеевна мгновенно вспыхнула и опустила голову.
— Он, видимо, решил, что после контрольной ему ничего не грозит, — ровным голосом продолжал Вещий Олег, — устроился себе на задней парте и решил на моем уроке позаниматься литературой.
— Я, я… я с ним обязательно поговорю! — прижав руки к груди, клятвенно пообещала Екатерина Сергеевна. — Этого больше не повторится! Ручаюсь вам! А… что у него теперь будет за четверть?
— То же, что и планировалось, — «четыре», — усмехнулся Олег Павлович. — Я не такой изверг, как тут некоторые думают.
Он замолчал, покосился на белое пятно между большим и указательным пальцем и, брезгливо поморщившись, вытер мел бумажным платком. А белый комочек, прищурившись, отправил щелчком пальца прямо в стоявшую у двери корзину для бумаг. После чего встал, кивнул Екатерине Сергеевне и удалился.
«Соколиный Глаз — с восхищением подумала Екатерина Сергеевна — Или нет, Большой Змей».
Да, точно, так его поначалу и прозвали — Большой Змей. У Олега Павловича были тогда длинные и прямые, как у индейца, черные волосы, он стягивал их на затылке в «конский хвост» и ходил на работу в замшевом пиджаке, старых джинсах и поношенных мокасинах. Длинный, тонкий, хитроумно-расчетливый, с проницательным, все подмечающим взглядом.
Змей и есть. Большой Змей Чингачгук.
Вот только, в отличие от крупного, с накачанными мускулами вождя могикан, телосложение у математика было изящное, словно у балетного танцора. И глаза Олег Павлович имел не темно-карие, а светлые, голубовато-зеленые. Да еще в обрамлении длинных черных ресниц — многие, ах, многие, не одна Екатерина Сергеевна, засматривались поначалу на эти глаза!
Когда Олег Павлович пообвыкся в школе после своей компьютерной фирмы, он коренным образом поменял имидж. Волосы остриг совсем коротко, стал носить солидные недешевые костюмы, приобрел даже некоторую вальяжность манер. Теперь уж он был не дикий индеец, а, скорее, какой-нибудь генерал-губернатор западных штатов. Теперь и прозвище ему полагалось другое.
Так он стал Вещим Олегом — за поразительное чутье. Списать на его контрольных или сотворить за его спиной какую-нибудь шалость было решительно невозможно.
Кроме того, он всегда точно знал, словно по лицам читал, кто из учеников подготовил домашнее задание, а кто нет.
Насчет модной стрижки и костюмов в школе поговаривали, что у него появилась какая-то серьезная, состоятельная женщина. Екатерина Сергеевна сплетням не верила — уж на кого-кого, а на альфонса Олег Павлович не походил совершенно. Скорее всего, он просто нашел себе хорошую подработку — репетиторство, подготовка в вузы, дипломы и курсовые для ленивых студентов… да мало ли что еще. С его-то мозгами, да не найти?!
Тут Екатерина Сергеевна не без сожаления переключила свои мысли с учителя на ученика. И что это Митьке Соболеву вздумалось, в самом деле?
Она представила себе, как Митя, розовощекий и синеглазый, точно херувим, сидит за задней партой на уроке алгебры и, сопя, высунув от усердия кончик языка, ни на что постороннее не отвлекаясь, выводит в тетрадке ровные буквы, и улыбнулась.
Однако данное Вещему Олегу обещание надо было выполнять. Екатерина Сергеевна согнала улыбку с лица, прихватила с собой журнал и, выйдя из учительской, спустилась по боковой лестнице вниз.
Она слишком хорошо знала свой 7-й «Б», чтобы идти искать своего ученика, скажем, в библиотеку. Мальчики из 7-го «Б», которых некие важные дела задерживали в школе после уроков, могли находиться в двух местах: в столовой, где они объедались после скучного обязательного обеда пирожками с повидлом и булочками с изюмом, или в холле перед спортзалом, где для удовлетворения двигательных потребностей учеников был поставлен теннисный стол.
На первом этаже Екатерина Сергеевна выбрала коридор, ведущий к спортзалу. И не ошиблась.
Остановившись перед холлом, она некоторое время наблюдала, как плотный блондин Соболев теснит тощего, вертлявого, с взлохмаченными рыжими волосами Ромашкина, а сидящие на лавочке Федоров и Кузьмин в ожидании своей очереди подбадривают товарищей воинственными возгласами.
— Привет, неразумные хазары! — громко сказала Екатерина Сергеевна, дождавшись окончания партии и выступив вперед.
Четыре пары глаз в недоумении уставились на нее. А Ромашкин, как наиболее сообразительный и к тому же имеющий пятерку по литературе, стукнул ракеткой по столу и с выражением процитировал:
— «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»
— Ой, — тихо сказал Митя Соболев и испуганно посмотрел на Екатерину Сергеевну, — а он что, в самом деле… собирается?
Екатерина Сергеевна, подняв брови, выдержала воспитательную паузу.
— Ромашкин, у тебя в три часа зачет по биологии. У Федорова дополнительное занятие по истории, о котором он, видимо, забыл. А у тебя, Кузьмин, с оценками все в порядке, так что можешь идти домой.
Мальчишки взяли с пола свои рюкзачки и разошлись. Соболев, опустив голову и водя пальцем по столу, ждал решения своей судьбы.
— Как же так, Митя? — Екатерина Сергеевна подошла к нему и положила руку на плечо. Митька поднял на нее ярко-синие, чистые, как весеннее небо, и такие же невинные глаза.
— Так ведь, Екатерина Сергеевна, — заговорил он быстро, радуясь перемене в настроении учительницы, — вы же сами говорили — если не сдам сочинение, не поставите «четыре» за четверть! У меня же выбора не было! И потом, я не только на алгебре писал. Я и на истории писал, и на географии, и все учителя… это… отнеслись с пониманием. Один Олег Палыч…
— Если хочешь знать, — перебила его Екатерина Сергеевна, — я совершенно согласна с Олегом Павловичем. Мне бы, знаешь ли, тоже не понравилось, если б на уроке русского языка кто-нибудь стал решать задачи по математике.
— Но вы же не стали бы ставить из-за этого двойку…
Екатерина Сергеевна вздохнула.
— Я вообще не люблю ставить двойки. И вы все это прекрасно знаете. И бессовестно этим пользуетесь.
— Вот! Не стали бы! А он…
— Он тоже не поставил.
— Что?!
— Ты меня слышал. У тебя по алгебре «четыре» в четверти. Все, иди домой. Но если еще хотя бы один раз…
— Все-все-все, больше не буду! Спасибо, Екатерина Сергеевна! — Митька сверкнул белозубой улыбкой, подхватил свой синий, под цвет глаз, рюкзак и исчез.
Года через три-четыре будет тот еще сердцеед, подумала Екатерина Сергеевна, возвращаясь в учительскую. Это сейчас ему ничего, кроме компьютерных игр, скейтборда и пинг-понга, не нужно, а вот года через три…
Чудно, право: девочки в тринадцать лет уже девушки и вовсю интересуются противоположным полом, а мальчишки в этом возрасте совсем еще дети.
Хорошо им. А вот как быть, если ты интересуешься, и даже очень, а тобой — нет?
В Клуб, что ли, пойти?
Правда, она была там вчера и позавчера; но что же делать, если в предновогодние дни особенно остро чувствуется одиночество?
За углом школы Митю, как обычно, поджидала Дарья Веснушкина из 7-го «А».
— Ну что, Митенька, как дела? — по-взрослому поинтересовалась она.
Митька издал воинственный клич Дикого Сталкера и подкинул свой рюкзак в воздух.
— Все! Свобода! Без троек! Новый год и новая игровая приставка!
— Здорово! — восхитилась Веснушкина и сделала попытку чмокнуть Митьку в круглую румяную щеку, но тот увернулся.
— Ладно, Дашка, пока, я пошел…
— Митя, подожди… а может, мы это отпразднуем?
Митька вопросительно поднял светлые рыжеватые брови.
— Ну, сходим в кино или в «Сладкоежку»…
— Не, неохота, — решительно отказался Митя. Но вспомнив, что дед всегда учил его быть джентльменом, примиряюще улыбнулся и добавил: — Как-нибудь в другой раз, хорошо?
И, не дожидаясь ответа, побежал к дружелюбным, широко распахнутым школьным воротам.
Гордый и чрезвычайно довольный собой, Митя зашел к матери на работу.
— Мам, — сказал он, дождавшись, когда от аптечного окошечка отойдет последний покупатель, — мам, у меня по русскому «четыре», и по алгебре, и по геометрии!
— Ой, — всплеснула полными руками такая же светловолосая и круглолицая мама, — какой же ты молодец! Ну иди сюда, я сейчас дверь открою!
Митя с трудом протиснулся в узкий, заставленный картонными коробками из-под лекарств проход. Сияющая мама ждала его в провизорской.
Она сразу кинулась его обнимать, несмотря на то что в провизорской находились еще две женщины — заведующая аптекой и мамина сменщица.
Митя деликатно высвободился.
— Мам, я хотел спросить…
— Про подарок? — понимающе улыбнулась мама. — Будет тебе подарок, будет! А как же! Заработал!
Присутствующие женщины одобрительно закивали.
— Да? — Митя, покосившись на женщин, понизил голос: — Значит, дед уже прислал денег?
— Лучше! Он к нам приедет! На Новый год и на все каникулы!
— Ух ты, классно! — обрадовался Митька. Он любил деда и всегда радовался, когда тот приезжал из Великого Устюга, — тем более что дед часто звал их с мамой к себе в гости, а вот сам приезжал редко.
— Тогда надо купить настоящую елку… Дед же терпеть не может искусственных!
— Надо, — озабоченно кивнула мама. — Только вот он приезжает уже завтра утром, а я после работы хотела зайти в Клуб… — И она посмотрела на сына с робкой надеждой.
Митя мгновенно почувствовал себя взрослым и самостоятельным мужчиной.
— Я сам куплю елку и сам поставлю. Не беспокойся, мама.
— Вот и чудесно, — обрадовалась мама. Она полезла в сумочку за деньгами: — Купи еще, пожалуйста, хлеба, молока и… картошки.
— Хорошо, — мужественно согласился Митя.
У входа в Клуб припозднившийся разнорабочий, он же дворник, сбивал ломом лед.
Хозяйка Клуба, Лилия Бенедиктовна, с трудом удержалась, чтобы не сделать ему замечание — утром, что ли, времени не хватило? Скоро уже девочки начнут собираться, а им в ноги будет лететь острая ледяная крупа. Совсем некстати, особенно сегодня, когда она собралась поговорить с ними об увеличении членских взносов.
Лилия Бенедиктовна глубоко вдохнула морозный воздух. Потом с некоторым усилием перевернула «сосуд настроения» и представила, что этот неряха, лодырь и пьяница — ее самый лучший, любимейший друг.
Широко улыбнувшись, Лилия Бенедиктовна сделала приветственный жест белой, пухлой, унизанной драгоценными кольцами рукой.
— Иван Семенович, очень рада вас видеть! Как дела, как здоровье, как настроение?
Дворник, кряхтя, немного разогнул поясницу и снизу вверх опасливо глянул на высокую, дородную, в золоте и натуральных мехах хозяйку.
— Вашими молитвами, — отозвался он.
Хозяйка, однако, продолжала улыбаться, и дворник разогнулся полностью.
— Я вот думаю, — проникновенно продолжала Лилия, — вы работаете у меня уже полгода, и работаете очень хорошо…
Дворнику показалось, что он ослышался.
— А я ни разу не поощрила вас. Ну что же, скоро Новый год, самое время исправлять ошибки. Премия в две тысячи рублей будет кстати, как вы полагаете?
Дворник, краснолицый от природы, побагровел еще больше. Его губы в обрамлении редких усов и клочковатой бороды растянулись в дикой ухмылке.
Лилия дружелюбно кивнула ему и, держась за перила, осторожно стала подниматься на крыльцо.
— Я… это… Лилия Бенедиктовна…
— Да?
— Я щас, я все сделаю… я мигом. И песочком посыплю. А утром собью сосульки с козырька и подвезу питьевую воду…
Сработало, усмехнулась про себя Лилия Бенедиктовна и открыла своим ключом массивную стальную дверь.
Дворник за ее спиной продолжал что-то бормотать, что-то обещать и в чем-то даже клясться.
Лилия с удовольствием вдохнула теплый, пахнущий корицей и лимонником, привычный запах Клуба и вступила в уютную мягкую темноту.
Зимой двери Клуба закрывались для входа ровно в восемь вечера. После восьми бесполезно было звонить и стучать — Клуб, как муравейник в известной сказке Виталия Бианки после захода солнца, становился совершенно недоступным.
Поэтому Екатерина Сергеевна пулей вылетела из парикмахерского салона, в котором ее безбожно задержали со стрижкой, забежала в булочную, кулинарию и гастроном и без пяти восемь, тяжело дыша, поднялась по ступенькам Клуба.
Дверь ей открыла знакомая по Клубу — подруга и по совместительству мама любимого ученика, Нина Александровна Соболева.
— Еще не начинали? — едва переступив порог, спросила Екатерина Сергеевна.
— Ты хоть отдышись, — посоветовала Нина, беря у нее сумки, — восьми же еще нет. И потом, Лилия занята с какой-то новенькой.
— С новенькОЙ или с новенькИМ? — пошутила Екатерина Сергеевна.
— Как же, размечталась, — ответила ей Нина.
Они на цыпочках прошли мимо кабинета на кухню. Из-за неплотно прикрытой двери доносился звучный контральтовый голос Лилии Бенедиктовны, проводившей стандартный инструктаж.
— …наш Клуб — это не брачная контора и не служба знакомств. И не благотворительная организация. Ежемесячная уплата членского взноса обязательна и обсуждению не подлежит. Должна также предупредить вас, что нытье, жалобы на жизнь и разговоры на тему «Все мужики — сволочи» в Клубе не приветствуются…
— Не знаешь, кто сегодня? — туманно спросила Нина, когда они разобрали сумки и разложили мандарины и виноград в вазы, салат с креветками — в салатницы, а куриное филе с грибами сунули в микроволновку. Екатерина Сергеевна, однако, прекрасно ее поняла.
— Я, — ответила она.
Нина посмотрела на нее с опасливым уважением.
— Какая ты молодец! А я вот никак не рискну. Да и не знаю, о чем… Сама не понимаю, хочу я, чтобы он вернулся, или нет. Иногда мне кажется, что хочу… а иногда — да зачем мне это надо?
— Конечно, — согласилась Екатерина Сергеевна, включая электрический чайник, — зачем тебе это надо? У тебя и так двое первоклассных мужиков — отец и сын. А вот у некоторых — ни одного…
— Шутишь, да? Издеваешься?
Нина, обидевшись, кинула в Екатерину Сергеевну мандарином, но промахнулась.
Ужинали в гостиной — чинно, без лишних разговоров, под две бутылки молдавского сухого. Вино принесла новенькая — тощая белобрысая особа лет тридцати, назвавшаяся Олесей. Олеся вертела головой, беззастенчиво разглядывая гостиную и всех присутствующих, и, ссылаясь на то, что за рулем, пила одну минеральную воду. Чаще всего, понятное дело, взгляд ее останавливался на Лилии Бенедиктовне.
Даже среди голливудских красавиц или, скажем, двадцатилетних топ-моделей Лилия Бенедиктовна не смогла бы остаться незамеченной. Когда кто-нибудь из женщин задавал ей традиционный вопрос: «Есть ли у меня вообще шансы?» — Лилия отвечала: «Если уж у меня в мои пятьдесят есть все шансы, то у вас, девчонки, и подавно».
И это была отнюдь не пустая похвальба.
178 см роста и 90 кг веса Лилии Бенедиктовны были целиком наполнены ярким и сочным женским обаянием. Далеко не красавица, она была очень и очень интересна — и сливочно-белой, гладкой, почти без морщин кожей, и копной иссиня-черных, прекрасно окрашенных волос, и агатовыми, с чудными длинными ресницами глазами, и глубоким, волнующе контральтовым голосом, а главное, исходившим от нее спокойствием и уверенностью.
Слабые, нежные, женственные мужчины всю жизнь липли к ней как мухи.
Она же, в сорок лет освободившись от тягот третьего брака с таким вот изящным и бесполезным мужчиной, искавшим в жене материнской заботы и ласки, сказала себе «Довольно!» и с тех пор жила исключительно в свое удовольствие.
Детей у нее не было, и вся ее неуемная природная энергия обратилась в работу.
Специальность у Лилии Бенедиктовны была прибыльная — психотерапия.
Когда же ей становилось скучно в ее уютно обставленном кабинете частного медицинского центра, она доставала большой цветастый платок, вдевала в уши тяжелые золотые кольца, красила губы и ногти в огненно-красный цвет и превращалась в Цыганку Лилу.
У Цыганки Лилы тоже был свой кабинет, только в другом месте, в центре хиромантов и прорицателей «Всевидящее Око». В «Оке» Цыганка Лила занималась гаданием на картах, на кофейной гуще и по руке, а при случае — снимала порчу. Денег снятие порчи приносило значительно больше, чем психотерапия, не говоря уже о том, что для нее, как для натуры артистической, это занятие было гораздо интереснее.
На исходе пятого десятка Лилия Бенедиктовна начала подумывать о том, чтобы оставить официальную работу и уйти в цыганки совсем. Но вдруг, после одного события, ей стало скучно и даже противно тратить свои могучие жизненные силы только на зарабатывание денег. Ощущение власти и интеллектуального превосходства над недалекими и доверчивыми клиентами также перестало приятно щекотать нервы. Ей захотелось чего-то большего, чего-то для души.
Три года назад она не поехала, как обычно, отдыхать на Канары, а отправилась в Великий Устюг, навестить тетку.
Тетка эта была старая, частенько прихварывала и давно уже просила племянницу посетить ее. В конце июля Лилия получила письмо, в котором тетка сообщала, что совсем плоха и не надеется дожить до осени.
Лилия, почувствовав угрызение совести, тут же собралась и поехала.
На деле все оказалось не так уж и страшно.
Когда Лилия приехала и, пожалев деньги на такси, добралась пешком от вокзала до тихого и зеленого Красного переулка, оказалось, что тетки нет дома.
— А она на базар пошла, крыжовником торговать, — охотно сообщила соседка усталой и взмокшей Лилии. — Да вы не волнуйтесь, она ключ мне оставила. Вы входите, располагайтесь, отдыхайте. К обеду она вернется, она к обеду всегда возвращается!
Лилия занесла сумку в дом, умылась, переоделась и спустилась в огород. Там, с досады на обманщицу-тетку, объела с кустов весь оставшийся крыжовник.
«Если через полчаса не придет, поеду назад» — решила она.
«Если придет, то сначала пообедаю, а потом поеду».
«На вечерний поезд успею в любом случае».
Но, когда тетка явилась, волоча тяжеленную корзину с картошкой, бутылкой свежего молока и домашним копченым окороком, и выразила при виде племянницы самую искреннюю радость, Лилия не нашлась, что сказать.
Молча и покорно отправилась она на грядки за свежей зеленью и молодыми огурчиками.
— Погости у меня недельку-другую, заодно и по хозяйству поможешь, — сказала ей тетка после обеда. О своем письме она даже не упомянула, а Лилии, устроившейся на раскладушке в тени старой яблони, овеваемой легким ветерком с близкого речного обрыва, было лень спрашивать. Да и ни к чему.
Лилия прожила у тетки две недели. Она поливала огород, полола грядки, собирала урожай и по утрам ходила за молоком к теткиной приятельнице, державшей собственную корову. Она побелила теткины потолки, поклеила обои в двух маленьких тесных комнатках и, как могла, починила забор.
Она купалась в близкой, в двух шагах от дома, чистой и прохладной речке Сухони. Она гуляла по центру древнего русского города и по его историческим окраинам под названием Яиково, Дымково и Коромыслово, сторонясь спешащих в официальную резиденцию Деда Мороза туристов и выбирая тихие, поросшие лопухами переулочки.
К концу второй недели Лилия почувствовала, что такая простая жизнь, такое немудрящее, почти растительное существование имеет свою прелесть. У нее даже возникло опасение, что, поживи она здесь еще недельку-другую, ей и вовсе не захочется возвращаться назад. Так она и осядет здесь с теткой. Будет ходить на базар, трудиться на огороде, по вечерам пить чай с соседками. Сплетничать, есть бублики, смотреть по старенькому теткиному телевизору бесконечные сериалы. Возможно даже, научится вязать носки и солить огурцы.
Лилия немедленно отправилась на вокзал. На обратном пути, имея в кармане билет на завтрашний утренний поезд, она решила посетить-таки главную городскую достопримечательность.
На площади, где останавливались автобусы, следующие до резиденции Деда Мороза, ей пересекла дорогу группа туристов, спорящих со своим экскурсоводом. Заинтересованная Лилия подошла ближе, прислушалась.
— Да говорю же вам, он в отпуске! — терпеливо повторяла экскурсовод. — Он тоже имеет право на отпуск. А все, что предусмотрено программой вашей поездки, вы увидите и так — и тропу сказок, и зоопарк, и апартаменты! И сувенирный магазин сможете посетить безо всяких проблем! Ну не работает он летом, как вы не понимаете!..
— Боится растаять? — ехидно осведомился толстый, в пляжных шортиках и «гавайке» гражданин с висевшей на шее дорогой зеркальной камерой Nicon. За обе руки гражданина держались пухлые, с капризными ротиками, очень похожие на него девочки.
— А я вот детям обещал фото с Дедом Морозом!
Группа единодушно поддержала толстого гражданина.
Экскурсовод развела руками и понуро опустила голову.
Лилии стало ее жаль.
— Ничего он не боится растаять, — громко сказала она, выступив из толпы, — он просто… уехал на курорт. В Лапландию. Принять снежные ванны, отдохнуть и подлечиться. Они все летом уезжают в Лапландию — и Санта-Клаус, и Пер Ноэль, и Юлтомтен, и Йоулупукки, и… — Тут Лилия набрала в грудь побольше воздуху: — И Синтер Клаас, и Микулаши, и Одзи-Сан, и… — Лилия сделала паузу.
Туристы, разинув рты, смотрели на нее. Они явно ожидали продолжения, а Лилия, как назло, не могла больше никого вспомнить.
— И… вообще! Чем наш Дед Мороз хуже? Почему это всем можно, а нашему, русскому, родному, — нельзя?
И Лилия с вызовом глянула прямо в выпученные глазки толстяка. Толстяк испуганно оглянулся по сторонам в поисках моральной поддержки. Девочки заморгали, как куклы.
— Повторяю — почему? Я вас спрашиваю, гражданин!
Вокруг гражданина мгновенно образовалось пустое пространство.
— Да я что… я разве против, — выдавил тот наконец, — пусть отдыхает…
— Вот и хорошо, — кивнула Лилия. — Еще вопросы есть?
Вопросов не было.
Очнувшаяся экскурсовод, благодарно глянув на Лилию, плавными движениями рук стала подвигать свою группу к автобусу.
— А вы не хотите с нами? — поравнявшись с Лилией, вполголоса предложила она. — За счет фирмы, а?
— Пожалуй, нет, — вежливо отказалась Лилия, — спасибо. На что там в самом деле смотреть в отсутствие хозяина?
Экскурсовод покачала головой и нырнула в автобус следом за последним туристом.
Развеселившаяся Лилия, небрежно размахивая увесистой сумкой, в которой, кроме бумажника и дамских мелочей, были еще зонтик, фотоаппарат и бутерброды, пошла вдоль реки.
На лужайке перед веселеньким, бело-розовым, как зефир, зданием, бывшими купеческими хоромами, а ныне городским музеем, она увидела ребятишек лет десяти-двенадцати. Ребятишки не шалили, не галдели и не прыгали, как все нормальные дети на каникулах, а чинно сидели на раздвижных стульчиках перед мольбертами и рисовали акварелью дом, ярко-синее небо в белых облаках и покрытую легкой серебристой рябью реку.
У некоторых получалось очень похоже.
Между детьми неспешно прохаживался высокий худощавый старик с великолепной снежно-белой шевелюрой, в черном бархатном берете и стильной, хотя и несколько поношенной, бархатной куртке.
Иногда он склонялся над мольбертами и вполголоса делал юным художникам краткие замечания, но по большей части просто наблюдал за их работой. Детям же явно хотелось услышать его мнение; те из них, к кому он давно не подходил, ерзали на своих стульчиках и бросали на него просящие взгляды.
Но никому из них, по-видимому, и в голову не приходило вскочить со своего места или хотя бы громко позвать его.
Лилия решила подойти ближе. Делая вид, что изучает расписание музея, она переместилась из тени высоких узорчатых ворот на солнце.
Тут к воротам подкатил очередной автобус с туристами, лихо затормозил, и почти сразу из открывшейся двери полилась громкая и темпераментная итальянская речь.
Старик обернулся.
Лилия поспешно отступила в тень.
Никакой он был не старик — лет пятидесяти пяти, пятидесяти шести. От силы пятидесяти восьми.
Подтянутая, стройная, нисколько не согбенная годами фигура. Загорелое от северного солнца, с правильными чертами, улыбчивое лицо. Ярко-синие глаза.
Если б не белые волосы и брови, запросто можно было дать и сорок пять.
Самый что ни на есть правильный мужской возраст.
И взгляд синих глаз — спокойный, уверенный, твердый.
Такой не станет искать в женщине защиту, опору и материальное обеспечение. Такой сам и защитит, и обеспечит. Если, конечно, захочет.
Лилия ощутила несвойственную ей робость. Вместо того чтобы прямо подойти к интересному субъекту и познакомиться, она пристроилась к итальянским туристам и с ними проследовала к парадному входу музея.
— Скажите, — обратилась она к служительнице в синей униформе, — а кто это там, на лужайке, с детьми?
— Как, вы не знаете? — поразилась служительница. — Ах, ну да, вы же приезжая… Это он сам и есть!
— Кто?
— Ну… как кто… — заморгала служительница, — он это!
— Хорошо, — терпеливо повторила Лилия, — я вас поняла. Он — это он. А имя у него есть?
— Конечно, — облегченно выдохнула служительница, — конечно, есть. Имя есть у всех.
— Ну?
— Что — ну?
— Так как же его зовут?
— А я разве не говорила? Александр Васильевич!
— Ну, вот и славно, — ласково сказала Лилия, — видите же, совсем не трудно!
Служительница посмотрела на нее с некоторой опаской.
— И что же, этот Александр Васильевич — художник?
— Ну, в том числе и художник, — уклончиво ответила служительница и зачем-то оглянулась по сторонам.
Безошибочное профессиональное чутье подсказало Лилии, что клиентка чувствует себя некомфортно и вот-вот попытается в одностороннем порядке свернуть разговор.
— А на досуге, стало быть, обучает молодое поколение, — продолжила Лилия ровным и доброжелательным тоном, на всякий случай ухватив служительницу за рукав синего форменного жакета, — и много ли он берет за свои уроки?
Служительница оскорбилась и неожиданно сильным рывком высвободила руку.
— Вы с ума сошли?! Ничего он не берет! Никогда! Ни с кого! Все, я пошла, некогда мне тут с вами! — И нырнула в сумрачную прохладу холла.
Лилия, лелеявшая надежду, что служительница в конце концов познакомит ее с синеглазым Александром Васильевичем, была несколько обескуражена.
Между тем находиться дальше на крыльце было бессмысленно и даже небезопасно. За стеклянными дверьми нарисовалось несколько встревоженных женских лиц, и по шевелению их губ Лилия догадалась, что ими всерьез обсуждается идея вызвать милицию.
Надо было или брать билет и идти в музей, или немедленно ретироваться. Лилия предпочла сделать последнее и направилась к лужайке.
За время ее разговора с нервной служительницей в природе успели произойти изменения.
На солнце наползла небольшая, но тяжелая, со свинцовой опушкой туча. Из-за реки громыхнуло. Первый сильный порыв ветра пригнул росшие вдоль ограды кусты сирени и растрепал забытую кем-то папку для эскизов.
Лилия огляделась и заметила, что лужайка была пуста и пуста была набережная. Всех прохожих точно ветром сдуло. Лилия тоже поспешила укрыться от надвигающегося дождя, а когда, задыхаясь и прижимая руку к ошалевшему от непривычной нагрузки сердцу, добежала до крыльца музея, за ее спиной не было уже ничего, кроме сплошной стены дождя.
К радостному удивлению тетки, Лилия не уехала на следующий день. Тетка сразу же завела разговор о том, что вот, неплохо было бы вскопать еще пару грядок и починить обветшавшую тепличку — она, тетка, как раз вчера видела в хозяйственном магазине прочную и недорогую полиэтиленовую пленку. Но племянница разочаровала ее. Вместо того чтобы браться за лопату или за ремонт, Лилия три дня подряд с самого раннего утра уходила куда-то и возвращалась лишь на закате солнца, голодная, хмурая и недовольная.
А вернувшись, приставала к тетке со странными вопросами: есть ли в городе художники, да сколько, да как зовут? Тетка, никогда не интересовавшаяся художниками, причину Лилечкиного беспокойства поняла, в общем-то, правильно.
— Замуж тебе надо, вот что, — заявила она племяннице на исходе третьего дня, когда та, возвратившись с очередных бесплодных поисков, жадно хлебала гречневую кашу с молоком. — Ты женщина еще молодая, видная, самостоятельная… Только зачем тебе художники? Ну их совсем, ненадежные они люди… А вот у меня сосед есть, полковник, военный, между прочим, пенсионер, солидный такой мужчина!
От соседа-полковника Лилия решительно отказалась.
— Зря ты это, — укоризненно заметила тетка, — уж такой мужчина солидный… и дом у него есть, и участок, двенадцать, между прочим, соток, и машину новую недавно купил… А человек он какой хороший, Александр-то Васильевич…
— Александр Васильевич? А как он выглядит? — внезапно заинтересовалась Лилия.
— Как выглядит, как выглядит, — забормотала в смущении тетка, — обыкновенно выглядит. Мужчина и мужчина… С лица-то воды не пить! Да вот он, кстати, подъехал! Иди, Лилька, посмотри на него в окно!
Несколько минут спустя Лилия, все еще корчась от неудержимого смеха, собирала в своей комнате дорожную сумку.
— Это я над собой смеюсь, — объяснила она надувшей губы тетке, — дура я, тетечка, как есть дура! Вы на меня не обижайтесь! Поеду я. Прямо сейчас. Как раз на ночной поезд успею.
Как всякий настоящий психотерапевт, Лилия Бенедиктовна была человеком в высшей степени здраво— и трезвомыслящим. Вернувшись в город, в привычную среду, к привычной работе, она решительно отставила в сторону всякие там романтические мечтания. Попыталась даже убедить себя, что никакого Александра Васильевича, художника, седовласого и синеглазого красавца, и не было вовсе, а это Великий Устюг своей древней сказочной атмосферой навеял ей некие видения.
И все же что-то мешало ей двигаться дальше по накатанным рельсам. Появилось какое-то недовольство собой, своим образом жизни, какие-то совершенно несвойственные ранее сомнения.
Появилось смутное желание сделать что-нибудь не для заработка, карьеры или престижа, а просто так. Для удовольствия. Причем не только для своего собственного.
И тогда на свет появился Клуб. Именно так — Клуб.
Когда Лилия говорила клиенткам, что Клуб не приносит ей никаких денег, это была сущая правда. Членских взносов едва хватало на арендную плату, текущие расходы на содержание Клуба и зарплату двум наемным работникам — дворнику и секретарше. Секретарша по совместительству еще вытирала пыль, пылесосила ковры и поливала цветы.
Клуб не приносил никаких материальных доходов, и тем не менее Лилия проводила там все больше и больше времени. Иногда даже в ущерб основной трудовой деятельности.
Записаться на прием к психотерапевту Лилии Бенедиктовне Гессер стало значительно труднее, чем раньше. А Цыганка Лила и вовсе перестала появляться в своем кабинете на первом этаже «Всевидящего Ока».
А все потому, что Лилии надоело.
Стало скучно и неинтересно.
Иное дело — Клуб. Клуб Одиноких Сердец, как назвала его одна из первых клиенток, тихая и невзрачная учительница русского языка и литературы. Лилия против названия не возражала — все же литераторше виднее, — но в глубине души надеялась, что вскоре Клуб будет называться по-другому. Клуб Исполнения Женских Желаний… ну или что-нибудь в этом роде.
— Я, — повторила Екатерина Сергеевна дрожащим от волнения, но решительным голосом. — Сегодня это буду я. Я точно знаю, чего хочу, и готова произнести свое желание вслух.
Все молчали, уткнувшись взглядом в тарелки с недоеденным десертом. Одна только новенькая Олеся, завозившись и уронив салфетку, впилась в Екатерину Сергеевну острым взглядом.
— Это очень важно — правильно и четко сформулировать свое желание, — покосившись на новенькую, заметила Лилия Бенедиктовна, — чтобы не получилось так, как с тем негром!
Женщины задвигались, заулыбались. Напряжение за столом несколько спало. Новенькая, разумеется, спросила:
— А как получилось с тем негром?
— А так. Шел однажды негр по пустыне. День шел, два шел, три шел. Жара, разумеется, страшная, воды нет, а пить хочется. Очень хочется. И чем дальше, тем больше.
И увидел негр торчащую из песка бутылку. Схватил он ее, пробку зубами вытащил — а оттуда вместо жидкости повалил густой дым. Джинн там был, в этой бутылке.
Ну, джинн ему и говорит: «За то, что ты меня спас, исполню три любых твоих желания».
А негр ему — хочу, мол, чтобы было много воды! И много женщин! Да, и еще хочу стать белым!
«Ну, как знаешь», — пожал плечами джинн.
И сделал его белым унитазом в женском туалете.
Новенькая прыснула в ладошку.
— Хороший анекдот, — одобрила она.
Лилия сдержанно поклонилась в ее сторону.
— Ну а в жизни… в жизни как бывает?
— В жизни бывает так, — вмешалась Нина Соболева, которую настырная новенькая начала уже раздражать. — Вот была у нас тут до тебя некая Настя. Хочу, говорит однажды, встретить настоящего мужчину. И чтоб были у нас с ним отношения.
— И? — подавшись вперед, с жадным любопытством спросила Олеся.
— И пришел к ней через три дня сантехник из ЖЭКа, по вызову, кран чинить. Кран-то он починил, да после этого стал к ней приставать. Еле отбилась.
— Фу, — наморщила носик Олеся, — гадость какая… сантехник… еще и пьяный, небось!
— Зато настоящий мужчина, — пожала плечами Лилия Бенедиктовна, — у сантехников, как правило, с этим проблем не бывает…
— Вот-вот, — поддержала ее Нина. — Настя же не говорила — сантехников не предлагать!
— А у кого-нибудь было… ну, наоборот, — не унималась Олеся, — ну, чтобы все правильно получилось?
— У меня было, — отозвалась молчавшая до этого Лиза Мышкина, работавшая старшей медсестрой в районной больнице.
— Месяц назад я присмотрела себе пальто из шерсти перуанской ламы, за 20 тысяч. А это, если хочешь знать, почти две моих зарплаты. Так что шансов купить его не было никаких. А пальто мне очень хотелось. Ну очень-очень хотелось. Никогда мне так не хотелось ни одну вещь, как это пальто. Я и сказала об этом в Клубе, и все девочки меня поддержали…
И вот, представь себе, не прошло и недели, как мне на работе дали премию. Потом в магазине объявили двадцатипроцентную скидку. Ну и кое-что у меня было накоплено… Так что денег на пальто хватило в точности до рубля!
— А… — снова открыла рот новенькая.
— И еще одно — желать надо реальных вещей, — наставительно произнесла Лилия Бенедиктовна. — Тогда желание вполне может сбыться. Можно, конечно, желать выйти замуж за Брэда Питта, но…
— Едва ли это получится, — подхватила Нина, на пухлых щеках которой заиграли смешливые ямочки, — тем более что он уже женат на Анджелине Джоли…
— Так что, Катя, вперед! Огласи нам свое реальное и исполнимое желание!
— Давай, Катя! Не волнуйся, здесь все свои!
— Да! И мы все хотим, чтобы твое желание сбылось!
— Мы все тебя поддержим!
Екатерина Сергеевна глубоко вздохнула, стиснула тонкими пальцами бокал с остатками вина и, глядя прямо перед собой потемневшими, сузившимися глазами, сухо и четко произнесла:
— Я хочу встретить этот Новый год с Олегом Павловичем Строгановым. Олег Павлович работает у нас в школе учителем математики, — поспешно, во избежание возможных совпадений, уточнила она.
— Брюнет, 34 года, не женат, рост 185 см, глаза… глаза такие… то ли голубые, то ли зеленые, как аквамарин…
Ирочка и Маришка, самые младшие члены Клуба, громко и завистливо вздохнули.
— И я хочу, чтобы это произошло наяву, а не во сне. И чтобы эта встреча Нового года была приятной для нас обоих, — подумав, добавила Екатерина Сергеевна.
В комнате наступила глубокая тишина. Все сидевшие за столом попритихли. Нина, вздохнув, подперев кулачком пухлую румяную щеку, смотрела в пространство прямо перед собой — может, вспоминала Митькиного отца, давно и бесповоротно исчезнувшего из ее жизни, а может, мечтала о ком-то другом.
Лиза Мышкина, опустив ресницы, водила пальцем по белой накрахмаленной скатерти. Ее усталое от частых ночных дежурств, сдержанное, несколько даже суровое лицо было сейчас мягким, задумчивым и печальным.
Ирочка и Маришка, крашеные блондинки в кудряшках, в ярко-розовых мохеровых кофточках, похожие друг на друга, как родные сестры, с жадным любопытством смотрели на Екатерину Сергеевну.
Новенькая Олеся, судя по нахмуренному лбу, напряженно размышляла обо всем услышанном.
Лилия Бенедиктовна, переплетя пальцы, обвела всех взглядом и сказала:
— Н-да, задача. Математик… А впрочем, в новогодние дни все возможно…
— Почему именно в новогодние? — тут же спросила Олеся.
Лилия Бенедиктовна только улыбнулась. Нина, покосившись на настырную Олесю, ответила за нее.
— Говорят, под Новый год, — насмешливо пропела она, — что ни пожелается — все всегда произойдет, все всегда сбывается…
— Могут даже у ребят сбыться все желания, — подхватила Екатерина Сергеевна, — нужно только, говорят, приложить старание…
— Не лениться, не зевать, — вздохнула Лиза Мышкина, — и иметь терпение…
— И ученье не считать за свое мучение, — закончила Лилия Бенедиктовна.
— Ну что, Катя, ты готова «приложить старание»?
— Да. Только я не знаю как.
— Гм… у кого-нибудь есть конкретные предложения?
Предложения были. По мнению Лилии Бенедиктовны, их было даже слишком много. Ничто так не способно оживить и подстегнуть женскую фантазию, как возможность дать совет в трудном, но благородном деле привлечения мужского внимания.
— Так, — резюмировала Лилия после того, как поступило предложение Екатерине Сергеевне коренным образом поменять имидж — постричься, перекраситься в блондинку и явиться в школу в мини-юбке, в чулках в сеточку и в сапогах на шпильках, — пока, я думаю, достаточно. Дайте Кате прийти в себя, все обдумать и во всем разобраться. У меня же, Катя, есть к тебе только один вопрос. Он может оказаться важным, а может и нет. Все же постарайся на него ответить.
— Да? — робко взглянула на нее Екатерина Сергеевна.
— Он чем-нибудь интересуется? Я имею в виду, чем-нибудь особенным, нестандартным? Кроме обычных мужских занятий, типа пива с приятелями и футбола по телевизору?
— Про пиво и футбол я ничего не знаю, — пожала плечами Екатерина Сергеевна, — он, кажется, пиво вообще не пьет. Вроде бы ходит в бассейн…
— В бассейн — это хорошо, — одобрила Нина. — А у тебя есть красивый открытый купальник?
— Вспомнила! — воскликнула, перебив ее, Екатерина Сергеевна. — Вспомнила! Он как-то проговорился, что хочет доказать теорему Ферма!
— Теорему Ферма? — переспросила Лилия Бенедиктовна и обвела глазами девушек.
Все девушки, и даже новенькая Олеся, ответили ей безмятежно-уверенными взглядами.
— Гм… ну ладно, пусть будет теорема Ферма, — милостиво согласилась Лилия Бенедиктовна. — Какая-никакая, а зацепка. Над этим стоит подумать.
Двадцать восьмое декабря закончилось. Бесшумный и мягкий день, с нежным морозцем, окутанный легкой вьюгой, которая, впрочем, улеглась почти сразу после полуночи, завершился без происшествий.
На низком небе засияли яркие звезды, освещая припорошенные снегом улицы города. Припозднившиеся горожане с удовольствием оставляли на выметенных тротуарах цепочки своих следов.
Митя Соболев, сонно моргая, сидел у окна и ждал маму.
Ресницы у него были, как и брови, светло-золотистые, мамины. А глаза дедовы — синие, с пронзительно-ярким блеском, какой бывает на нашем северном небе в разгар весны.
Возможно, и даже наверное, что в Митькиной наружности было что-то и от отца. Но вот отца-то Митя не видел ни разу за всю свою тринадцатилетнюю жизнь.
Митя был уже большой мальчик и давно перестал приставать к матери с расспросами об отце. Он даже не спрашивал, отчего это и у него, и у мамы, и у деда, маминого отца, одинаковые фамилии. Версия летчика-испытателя, погибшего где-то за Полярным кругом еще до Митькиного рождения, была ничуть не хуже любой другой — например, той, по которой младенцев находят в капусте.
Митя по поводу отца особенно не переживал. Он вообще никогда и ни по какому поводу не переживал — характер у него был легкий. Кроме того, у него был дед.
Дед у Митьки был замечательный. Такой дед стоил десятка отцов. Несмотря даже на то, что жил он в другом городе и Митька виделся с ним всего три-четыре раза в год.
Митька перевел взгляд с темного окна на ярко освещенную, украшенную мишурой пушистую елочку и счастливо улыбнулся. Дед будет встречать с ними Новый год! Это будет лучший Новый год в жизни! Ну, или один из самых лучших.
И дело не только в новогодних подарках, хотя подарки Митя получал каждый раз самые лучшие и самые правильные — дед был щедр и к тому же обладал редкой способностью угадывать заветные мальчишечьи желания.
Дело еще и в том, что Митькин дед был… ну, скажем, не совсем обычным человеком. Митя при всем желании не смог бы объяснить, в чем именно заключается дедова необычность. Он просто чувствовал ее, как чувствуется присутствие солнца даже за самыми плотными, тяжелыми тучами. Или, скажем, близкий приход зимы — еще ничего нет, ни одной снежинки не легло на усталую землю, а в воздухе уже носится запах, некое предвкушение грядущего белого празднества.
Митя очень любил зиму. И особенно Новый год.
Не один Митя засиделся допоздна в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря. Кроме его мамы, которая в это время спешила домой, к сыну, в городе не спали еще по меньшей мере три человека.
Во-первых, не спала Лилия Бенедиктовна, вернувшаяся из Клуба домой и сразу же подсевшая к компьютеру. Задача была не так чтобы очень сложной, но интересной, и Лилия рассчитывала найти в Интернете кое-какую полезную информацию.
Конечно, с пальто для Лизы Мышкиной все было проще — главврач больницы, где работала Лиза, была старинной знакомой и коллегой Лилии Бенедиктовны.
Лилии ничего не стоило заронить в сознании главврача мысль о денежном поощрении некоторых сотрудников. Ей легко удалось также добиться, чтобы главврач посчитала эту мысль своей собственной.
Для профессионала это была вообще не задача, а так, легкое упражнение на сон грядущий.
А вот как быть с поклонником теоремы Ферма… Ну что же, для начала надо выяснить, что это, собственно говоря, за теорема.
Во-вторых, не спала молодая, успешная и вполне даже привлекательная женщина по имени Полина, потому что утром ей надо было лететь в Инсбрук, а она никак не могла найти свои новые и очень дорогие горнолыжные очки. Ну, и еще потому, что Олег Павлович Строганов, которого Полина считала своим мужчиной, отказался отправиться с ней в Альпы под смехотворным предлогом, что у него полугодовой педсовет и дополнительные занятия с отстающими учениками.
Полина совершенно не могла понять, как можно было променять встречу Нового года на престижнейшем горнолыжном курорте на какую-то школьную тягомотину!
Заподозрив, что у Олега нет на поездку средств, она, как могла тактично, предложила деньги, но Олег отказался, коротко и недвусмысленно.
Предположив, что у него появилась другая женщина, Полина попыталась было устроить ему сцену. Но он лишь презрительно фыркнул в ответ. Ни оправданий, ни объяснений она так и не услышала.
Оттого Полина и не могла уснуть в эту ночь. Она то хваталась за мобильный телефон, то снова принималась искать очки.
В-третьих, не спал и сам Олег Павлович, Вещий Олег и Большой Змей. Не спал, хотя никакие переживания его не тревожили и никто не смог бы его побеспокоить в это время суток. Мобильный телефон был предусмотрительно выключен, а домашнего в его однокомнатной квартире не было вовсе.
Ему просто не спалось. Безо всякой видимой причины. Такое случалось с ним редко. Но уж если случалось, то он не тратил время и силы на попытки преодолеть это состояние, не пил снотворного и не уходил гулять, а, наоборот, варил себе кофейник крепчайшего кофе и садился работать.
Работа была двух видов: легкая, но противная — для заработка, и трудная, но увлекательная — для души. И для славы, о которой в глубине этой самой души Олег Павлович очень даже мечтал и надеялся.
Легкая, как верно догадалась Екатерина Сергеевна, состояла в написании контрольных, курсовых и дипломных работ для ленивых студентов, а также в репетиторстве для школьников. Легкая работа, в дополнение к скромной учительской зарплате, приносила Олегу Павловичу от двадцати до сорока тысяч в месяц и позволяла вести достаточно свободный образ жизни.
В частности, встречаться с такой женщиной, как Полина.
До знакомства с Полиной Олег Павлович мало заботился об окружающих его бытовых мелочах и о собственном внешнем виде.
Кроме того, в компьютерной фирме, где он подвизался в качестве программиста, а затем и постановщика задач, проношенные до дыр джинсы, мятые рубашки и немытые волосы до плеч были практически дресс-кодом. Этакой профессиональной маркой людей, для которых мир по эту сторону монитора — не более чем иллюзия.
Возможно, такая точка зрения была одной из причин, по которой фирма в конце концов разорилась.
Благодаря стечению обстоятельств Олег Павлович стал учителем математики и информатики в обычной, хотя и очень хорошей, средней школе.
Трудно представить себе место более реальное, чем обычная средняя общеобразовательная школа.
Особенно для мужчины.
Особенно для молодого, интересного и неженатого мужчины.
Школа не оставляла решительно никакой возможности считать внешний мир лишь отражением чьего-то сознания. Коллеги-женщины, мигом подмечающие нечищеную обувь, оторванную пуговицу и измятый носовой платок, шепотки и хихиканье старшеклассниц, шпаргалки, свободно перемещающиеся под партами на контрольной в восьмом классе, и кнопка, положенная на сиденье учительского стула в пятом, — все это заставляло держать ухо востро.
Кроме школы, была еще Полина, которой тоже нужно было соответствовать. Постепенно Олег Павлович привык, втянулся и уже не представлял себе, как это раньше он мог выйти из дому в несвежей сорочке, без галстука и без холодно-сдержанного, но неотразимо привлекательного для женщин аромата туалетной воды «Hugo Boss».
Но, отдав необходимую дань внешнему миру и собственным внешним потребностям, он неизменно возвращался к тому единственному, что имело для него интерес, что составляло смысл и значение, — к Великой теореме Ферма. К теореме, над доказательством которой вот уже триста лет безуспешно бились величайшие умы человечества.
Кроме самого Ферма, доказательство теоремы искали такие титаны, как Рене Декарт и Леонард Эйлер.
В начале XX века известный немецкий промышленник Пауль Вольфскель, решивший, по причине общей разочарованности, покончить жизнь самоубийством, неожиданно для себя увлекся теоремой Ферма — причем до такой степени, что изменил свое решение.
Он дожил до глубокой старости. И, хотя с доказательством ему не повезло так же, как и другим, умер большим оптимистом. Он даже основал призовой фонд в 100 тысяч германских марок, которые бы достались тому, кто найдет доказательство теоремы.
В 1994 году весь научный мир облетела сенсация — Эндрю Джон Уайлс, профессор математики из Принстона, опубликовал в журнале доказательство Великой теоремы — аж на ста страницах! Причем использовал современный аппарат высшей математики, о котором Декарт и Эйлер могли только мечтать.
Ненаучный мир откликнулся на великое событие мюзиклом Розенблюма «Последнее танго Ферма», романом Артура Кларка «Последняя теорема» и очередной серией мультфильма про Гомера Симпсона.
Сэр Эндрю на церемонии вручения ему ордена Британской империи заявил: «Теперь наконец-то мой ум спокоен».
Олег Павлович Строганов впал в депрессию.
Но ненадолго.
Внимательно изучив все сто журнальных страниц, он обнаружил две вещи, о которых в порыве всеобщего энтузиазма то ли забыли, то ли предпочли не упоминать.
Во-первых, доказательство Уайлса работало только для эллиптических кривых над рациональными числами. Во-вторых, оно было слишком громоздким.
Непременно должен существовать другой путь, сказал себе Олег Павлович.
Другое доказательство. Более общее, элегантное и лаконичное.
Иначе и быть не может. Иначе все было бы слишком… несправедливо.
«А если попробовать зайти с другой стороны, — размышлял Олег Павлович, бреясь утром перед зеркалом в ванной. — С другой стороны…
Надо поменять перегоревшую лампочку. Прочистить сток в раковине. Купить новые лезвия. И, да, попробовать метод Таниямы-Симуры.
Черт, была же еще какая-то мысль! Про другую сторону. Совсем про другую. А кто по другую сторону от меня? Ну правильно, ученики. Дети.
Почему бы и нет, — думал Олег Павлович по дороге в школу. — Я, конечно, не верю во все эти психологические штучки, но иногда это действительно работает.
Объясняешь им какую-нибудь тему, объясняешь, объясняешь… пока сам, наконец, не поймешь.
Это называется «проговаривание». Проговаривание проблемы вслух. Можно, конечно, говорить вслух с самим собой, но вероятность услышать в ответ полную чушь, которая, как ни странно, может навести на нужную мысль, в этом случае равна нулю…»
—
— А чего тут сложного-то? — искренне удивился твердый хорошист Кузьмин. — Та же теорема Пифагора, только наоборот… И не с квадратами, а с кубами… ну, или там, с четвертыми или пятыми степенями!
Класс дружно поддержал Кузьмина.
Олег Павлович молчал, загадочно улыбаясь краешками тонких губ, как настоящий Чингачгук.
— И вообще, мне кажется, Ферма был не прав, — брякнул Митя Соболев, который изо всех сил старался произвести на Олега Павловича хорошее впечатление, — такие числа наверняка есть. Ну… они просто должны быть, правда? Для n = 2 они же есть!
— Точняк, — уверенно заявил Кузьмин. — Должны быть. Так что теорему Ферма проще не доказать, а наоборот… опрова… опрово…
— Опровергнуть, — мягко подсказал Олег Павлович.
— Ну да, вот я и говорю! А что будет тому, кто это… опровергнет?
— Ну, Нобелевскую премию по математике, к сожалению, не дают, — вкрадчиво отозвался Олег Павлович, — но можно получить Золотую медаль Филдса и сто тысяч евро. А от меня лично — пятерку за год по алгебре.
— Ух ты! Пятерку за год! По алгебре! Обещаете?!
Екатерина Сергеевна последовала советам подруг по Клубу, но, разумеется, не полностью, а частично. Вместо светлых волос, чулок в сеточку и мини-юбки она пришла в школу в новых духах.
Их тонкий, нежный, напоминающий японские ирисы аромат был едва заметен среди волн бодрого, энергичного и напористого учительского запаха. И все же кое-кто почувствовал его и проводил Екатерину Сергеевну озадаченным взглядом.
К сожалению, Олег Павлович ничего не заметил. Ни на большой перемене, когда Екатерина Сергеевна зашла в кабинет математики, чтобы окончательно выяснить оценки 7-го «Б» за вторую четверть, ни после, на педсовете, где она специально села поближе к нему — не рядом, разумеется, за одну парту, а по соседству, через проход.
Олег Павлович вообще никого и ничего на педсовете не замечал. Перед ним на столе лежал одинокий лист бумаги, испещренный непонятными символами, и остро оточенный карандаш. Время от времени Олег Павлович принимался крутить карандаш тонкими длинными пальцами. На бледное чело математика под черными индейскими волосами набегала задумчивая складка. Аквамариновые глаза лучились фанатическим блеском.
Вот оно, с благоговением думала Екатерина Сергеевна. Вот он, путь к его сердцу! Какая жалость, что она ничего, ровнешенько ничего не смыслит в высшей математике!
От горестных размышлений Екатерину Сергеевну отвлек завибрировавший в кармане мобильный телефон. Екатерина Сергеевна выскользнула из-за парты, пробормотала извинения и на цыпочках побежала в коридор.
— У меня для тебя кое-что есть, — услыхала она в трубке голос Лилии Бенедиктовны, — приходи в Клуб. Прямо сейчас.
Екатерина Сергеевна колебалась ровно полминуты.
Раз Лилия сказала — прямо сейчас, — значит, надо идти.
От школы до Клуба пешком идти пятнадцать минут, а если очень постараться, то и все десять. Десять минут туда, пять минут там, десять обратно. Через полчаса она вернется и, как ни в чем не бывало, займет свое место. К тому времени директор кончит свое выступление насчет модернизации образования, но его место за кафедрой займет председатель профсоюза.
А это, думала Екатерина Сергеевна, сбегая по лестнице к боковому выходу и на ходу застегивая крючки старенького кроличьего жакетика, еще минут на двадцать, не меньше… Так что можно особенно не спешить.
Но все же она спешила и из-за спешки едва не растянулась на заново обледеневшем крыльце Клуба (дворник в это время отмечал с коллегами получение премии).
— Вот тебе два билета на мюзикл «Последнее танго Ферма», — сразу же обрадовала ее Лилия Бенедиктовна, — сегодня, в семь часов вечера, в бывшем ДК металлургов — знаешь, где это? Только один спектакль, в честь десятилетия со дня доказательства теоремы.
— Ух ты! — восхитилась Екатерина Сергеевна. — Но как вы…
— Все тебе расскажи, — загадочно улыбнулась владелица Клуба.
На самом деле Лилия, блуждая в Интернете, случайно, по побочной ссылке попала на театральную афишу. Тут же, на сайте, заказала билеты, которые и были доставлены курьером полчаса назад.
Но клиентке об этом знать не следовало. Пусть думает, что у Лилии такие магические способности.
Порозовевшая Екатерина Сергеевна полезла в сумочку за деньгами.
И тут до нее дошла вторая половина информации.
— Как — уже доказали? А зачем же тогда Олег…
— Ну, не все приняли доказательство Уайлса, — блеснула свежеприобретенными знаниями Лилия Бенедиктовна, — некоторые считают его неполным, нелаконичным и неизящным…
Екатерина Сергеевна с мольбой посмотрела на Лилию.
— Лилия Бенедиктовна, а не могли бы вы… ну, в двух словах объяснить мне, в чем суть этой теоремы?
— Ну, мать, это уж ты сама, — решительно возразила Лилия Бенедиктовна, — ты же все-таки учительница, хотя и литературы! В энциклопедию загляни… или в Википедию, — добавила она для очистки совести. — Все, иди. Сегодня мне некогда, но завтра после трех можешь позвонить или прийти. Заодно расскажешь, как все прошло.
Екатерина Сергеевна поспешно убрала билеты и встала.
— Ах, Лилия Бенедиктовна, голубушка, если бы вы знали!..
— Да знаю я, знаю. — И царственным жестом белой руки в опалах и бриллиантах Лилия отпустила Екатерину Сергеевну.
Когда та вернулась в школу и тихонечко проскользнула через дверь лаборантской на свое место за предпоследней партой, педсовет был еще в самом разгаре.
Профсоюзного деятеля сменила бодрая, отдохнувшая на недельном больничном завуч. Шел традиционный «разбор полетов» по поводу выставленных за четверть двоек.
«Школе нашего уровня, — внушала провинившимся учителям завуч, — не пристало иметь неуспевающих учеников. Двойка ученика — это всегда ваша недоработка, уважаемые коллеги. Необходимо принять меры, чтобы в третьей четверти ситуация изменилась к лучшему».
Провинившиеся учителя, чтобы не смотреть на завуча, мрачно изучали висевшую у нее над головой таблицу Менделеева (педсовет проходил в кабинете химии).
Остальные педагоги занимались кто чем — проверяли тетради, заполняли журналы, шушукались и потихоньку вязали под партами носки для внуков.
Олег Павлович по-прежнему сидел за партой в гордом одиночестве, и по-прежнему перед ним лежали лист бумаги и карандаш. Только символов на бумаге прибавилось.
Еще немного усилий, и можно будет перевернуть лист на другую сторону, подумала Екатерина Сергеевна.
Очень тихо и осторожно она достала из сумочки один билет и кончиком пальца пододвинула его к краю парты. Глянцевый билет, с крупно напечатанным золотой краской словом «Ферма», поколебавшись мгновение, мягко спланировал вниз. Описав изящную дугу, он опустился как раз у серого замшевого ботинка.
— Олег Павлович, — тихо позвала Екатерина Сергеевна, — не могли бы вы…
Олег Павлович, в глазах которого плыли и изгибались эллиптические кривые, посмотрел на Екатерину Сергеевну рассеянным взглядом. Потом повернул голову и посмотрел вниз. Нагнулся, поднял билет, и тут (о, вот он, момент истины! Вот оно, начало нашего совместного будущего!), вместо того, чтобы отдать его Екатерине Сергеевне, впился глазами в магическое золотое слово.
К счастью, педсовет уже шел к завершению. Через каких-нибудь пятнадцать минут задавания вопросов, общего учительского гвалта и выяснения отношений народ принялся с грохотом ставить стулья на парты.
— Разрешите, я вам помогу, — обратился Вещий Олег к Екатерине Сергеевне.
Та, разумеется, не отказалась.
За более чем двухчасовой педсовет педагоги так устали и так спешили покинуть кабинет, что на них никто не обратил внимания. И никто (даже учительница химии, скрывшаяся в своей лаборантской) не заметил, что Олег Павлович и Екатерина Сергеевна остались в кабинете одни.
Олег Павлович все еще держал в руках билет.
— Никогда бы не подумал, что вы интересуетесь теоремой Ферма…
— Очень! — с жаром заверила его Екатерина Сергеевна. — Очень интересуюсь! Настолько, что сегодня, в десятую годовщину доказательства Уайлса, решила сходить с подругой на этот мюзикл. А подруга, представляете, только что позвонила и сказала, что не сможет!
Олег Павлович сдвинул красивые черные брови.
— То есть, получается, этот билет у вас лишний?
— Получается, так, — скромно потупилась Екатерина Сергеевна.
— Я вообще-то не любитель мюзиклов, — сообщил Олег, когда они вошли в ярко освещенное и по-новогоднему украшенное здание ДК металлургов. — Мне с детства медведь на ухо наступил. — Он отряхнул снег со своего длинного черного пальто, в котором со спины походил на Киану Ривза из «Матрицы», и помог снять пальто Екатерине Сергеевне.
— Надо же, — искренне удивилась та, — а я думала, что все математики немного музыканты… в душе…
— Интересная мысль, — одобрительно отозвался Олег. — В душе — да. Поэтому я здесь.
Екатерина Сергеевна, стоя перед большим зеркалом рядом с гардеробом, застенчиво глянула на отражение математика. Хорош, ничего не скажешь, хорош! Высокий, тонкий, изящный… хоть спереди и не походит на Киану Ривза, а все равно хорош! Если б не слишком умное выражение лица, был бы вообще красавец.
Но и она сегодня выглядела недурно — два часа между педсоветом и встречей с Олегом у метро «Горьковская» были потрачены не зря.
Волосы почти не примялись меховой шапкой. Французская тушь на ресницах не осыпалась и не растеклась от налипших снежинок.
На щеках — нежный румянец, на губах — грамотно подобранный оттенок вишневой помады. Любимое темно-зеленое, под цвет глаз, платье выгодно облегает фигуру, подчеркивая то, что следует подчеркнуть, и маскируя то, чему лучше остаться незамеченным.
— Я очень рассчитываю на сегодняшний вечер, — доверительно сообщил Олег, когда они поднялись по лестнице к холлу.
Екатерина Сергеевна вздохнула; сердце ее радостно затрепетало.
«Ну и что с того, что я на три года старше, — вдруг пронеслась в голове шальная и, конечно же, преждевременная мысль. — Какое это имеет значение? Я еще и родить могу!»
Но Вещий Олег тут же разрушил очарование.
— Я застрял на одном месте и никак не могу двинуться дальше. В таком случае любая мелочь, любой пустяк могут послужить… А уж музыкальная вещь с таким названием… Вы понимаете?
Екатерина Сергеевна уныло кивнула.
Они вошли в зрительный зал.
— Поэтому я здесь, — повторил Олег, уверенно ведя свою даму к шестому ряду партера.
— Но что привело сюда вас, литератора и вообще гуманитария?
Екатерина Сергеевна запаниковала. Сказать, что в свободное время она так же, как и он, мучается над альтернативным доказательством? Ага, а если он заведет с ней разговор, так сказать, по существу?
Делая вид, что не слышит вопроса, она оглянулась по сторонам.
— Ой! — радостно воскликнула она, — смотрите! Там, на другом конце ряда, Нина Соболева с отцом! Ну, Нина, мама моего Мити Соболева!
Никогда еще Екатерина Сергеевна не была так рада видеть Нину.
Олег, не догадываясь о причинах подобного восторга, нехотя оглянулся.
— Ой, — радостно воскликнула Нина, — ой, папа, смотри! Там, на другом конце ряда, — Катя со своим Олегом! Ну, Катя, Екатерина Сергеевна, Митькина классная руководительница! Я тебе про нее рассказывала!
Александр Васильевич Соболев, не догадываясь о причинах подобного восторга, повернул в ту сторону свою увенчанную роскошной серебристой шевелюрой голову.
— Где-то я уже видел этого молодого человека, — задумчиво произнес он.
— Какая же Лилия молодец! — продолжала восхищаться Нина. — Только вчера Катя сказала в Клубе, что хочет сойтись с математиком, а он весь из себя такой неприступный… и вот вам, пожалуйста! Сегодня они вдвоем пришли на мюзикл!..
— Уже третий звонок, — мягко прервал ее Александр Васильевич, — в антракте, если хочешь, подойдем к ним. А кто такая Лилия?
Но тут в зале погас свет, и Нина не успела ответить.
— Знакомое лицо, — сказал Олег, — где-то я уже видел этого почтенного старца.
— Да? — удивилась Екатерина Сергеевна. — Он живет в Великом Устюге и в Питер приезжает редко. Вы, наверное, ошиблись.
— Может, и ошибся, — согласился Олег. — Хотя у меня хорошая зрительная память, а он…
Но тут раздались звуки увертюры, и на него зашикали сзади.
Музыка, если честно, оказалась так себе. По крайней мере, для Екатерины Сергеевны, любившей мелодии гармоничные и плавные, с выдержанным тактом и четким, но ненавязчивым ритмом.
Не очень ей понравились и исполнители, которые пели и плясали как-то лениво, без огонька. Но, глянув осторожно на сидевшего рядом Олега Павловича, она удивилась: на его худом горбоносом лице присутствовало выражение самого живого интереса.
«Скажу, что пришла сюда, потому что очень нравится музыка, — решила она. На всякий случай полезла в программку, уточнить фамилию композитора. Розенблюм… ни о чем не говорит. Ладно, не важно это! А важно, что ему нравится…»
Олег издал какой-то странный звук — то ли всхлипнул, то ли судорожно вздохнул.
Сзади зашипели. Екатерина Сергеевна, испугавшись, накрыла ладонью его вцепившуюся в подлокотник кисть. Олег, увидев у Екатерины Сергеевны программку, жестом попросил ее себе.
— Эврика? — нагнувшись к нему, шепотом спросила Екатерина Сергеевна.
Он буркнул что-то невразумительное — в зубах у него был зажат колпачок от паркеровской шариковой ручки. Сама ручка быстро записывала что-то на белых полях программки, которую Олег положил себе на колено. Екатерина Сергеевна, перегнувшись через подлокотник, попыталась разобрать, что он там пишет; но единственным знакомым ей символом оказался знак «равно».
— Интегрирование по эллиптическим контурам. Численным методом. В банаховом пространстве, — блестя глазами, сообщил ей Олег.
— Ну разве что в банаховом, — неуверенно согласилась Екатерина Сергеевна.
— А скоро антракт?
— Молодые люди, потише! Сколько же можно любезничать?!
— Извините, — обернувшись, виновато прошептала Екатерина Сергеевна.
— Вы не обидитесь, если я сейчас уйду? — едва дождавшись антракта, спросил Олег.
— Нисколько, — мужественно ответила Екатерина Сергеевна. — Мне и самой здесь не очень нравится. Этот мюзикл — не самая лучшая вещь Розенблюма…
При этих словах Олег взглянул на нее как-то странно.
— Кроме того, я обещала навестить заболевшую подругу, — продолжала Екатерина Сергеевна, — так что я тоже пойду.
Остатки джентльменских чувств заставили Олега спросить:
— А где живет ваша подруга?
— На Митрофаньевском шоссе, в доме номер тридцать шесть.
— Так это неподалеку от меня, я живу в тридцать восьмом.
«Знаю, — подумала Екатерина Сергеевна. — За небольшую шоколадку секретарше я досконально изучила твое личное дело. И про подругу наполовину правда — в тридцать шестой дом недавно переехала Нина Соболева со своим Митькой».
Вслух же она сказала:
— Надо же, какое совпадение! Значит, нам по пути!
— Ты смотри, они уже смылись! — воскликнула Нина. — Как у них быстро пошло на лад! Нет, все-таки Лилия — гений!..
— Ты второй раз произносишь это имя, — заметил Александр Васильевич.
— Ну да, да, Лилия — хозяйка нашего Клуба… Помнишь, я говорила тебе, что записалась в Клуб?
Александр Васильевич слегка поморщился.
— Но ты еще не знаешь, чем мы там занимаемся. — Нина, понизив голос, отвела отца в оконную нишу, подальше от бродящих по фойе и разглядывающих макеты и фотографии зрителей.
— Ты, верно, думаешь, что это обычная служба знакомств — так нет! Мы там…
И Нина начала рассказывать. Александр Васильевич слушал внимательно, и ироническое выражение его красивого, моложавого под седыми кудрями лица, которое очень оживляли ярко-синие глаза, постепенно смягчалось.
— То есть получается, что мы с этой Лилией — коллеги, — совсем уж доброжелательно усмехнулся он, когда Нина, смолкнув, стала осматриваться в поисках буфета.
— Получается, так, — согласилась Нина, — только ты занимаешься чудесами под Новый год, а она и весной, и летом, и осенью… А вот где бы нам с тобой выпить чаю?
— Похоже, что негде. В соседнем зале только водка, коньяк и минеральная вода. Но знаешь, какая мысль пришла мне в голову?
— Нет, — радостно улыбнулась Нина, знавшая, что отцу приходят в голову лишь удачные мысли.
— Ну его, этот мюзикл. Не знаю, как тебе, а у меня Пьер де Ферма, одетый в лиловое трико и поющий каким-то фальцетом, не вызывает никакого доверия. Поедем лучше в «Восточный экспресс», там метрдотелем мой старинный знакомый и бывший сотрудник. Это нам по дороге, так что успеем вернуться домой до полуночи, как и обещали Мите.
Екатерина Сергеевна никогда раньше не бывала на Митрофаньевском шоссе и не представляла себе, где в этой мрачноватой, плохо освещенной, со старинными зданиями местности может располагаться дом номер тридцать шесть. Оказалось, что в самом конце, перед Кубинской улицей. Там год назад возвели три новостройки, но еще не успели облагородить территорию.
Но Олег, разумеется, хорошо знал свои окрестности и уверенно вел Екатерину Сергеевну сквозь белесую от свежевыпавшего снега темноту к самому дальнему семиэтажному силуэту.
Екатерина Сергеевна лихорадочно обдумывала дальнейшие действия. Олег явно стремился как можно скорее исполнить джентльменский долг, довести ее до нужного подъезда и вернуться домой к компьютеру.
Со стороны детской площадки доносились звуки откупориваемых бутылок и молодецкое ржание. Екатерина Сергеевна потянула Олега за рукав, намереваясь обогнуть площадку по очень широкой дуге, но было поздно. Их заметили.
Из теремка выбрались пошатывающиеся тени и преградили им путь.
— Эй, мужик, закурить не найдется?
— По-моему, у детской площадки что-то происходит, — сказал Александр Васильевич.
— Происходит, — согласилась Нина и, близоруко прищурившись, посмотрела в сторону площадки, — опять местные хулиганы драку затеяли. Хорошо, что Митька всегда возвращается домой засветло… — Она повернула в сторону своего подъезда.
— Подожди, — остановил Нину Александр Васильевич. — Там не только хулиганы. Там женщина. Двое зажали ей рот и тащат в подъезд, а остальные трое дерутся с мужчиной.
— Так надо вызвать милицию…
— Иди домой, — коротко отозвался Александр Васильевич. Скидывая на ходу овчинный полушубок, он молодой рысью рванул к детской площадке.
— Эй, дед, тебе что, жить надоело?!
Александр Васильевич, небрежно отмахнувшись от вопрошавшего, на всякий случай оглянулся. Двое тащивших в подъезд молодую женщину теперь лежали в снегу и отдыхали. Сама молодая женщина что есть силы лупила сумочкой по голове упавшего на колени третьего нападавшего.
Молодой человек в длинном, облепленном снегом черном пальто отбивался от четвертого, который был на голову выше его и по крайней мере в два раза шире. Молодой человек яростно хлюпал разбитым в кровь носом, но держался достойно, и Александр Васильевич решил пока не вмешиваться в поединок.
— Эй, дед, ты что, оглох? — не унимался пятый.
Александр Васильевич небрежно ударил его под дых, чтобы тоже успокоился, и присел на скамеечку у детской горки. Прибежала Нина с его полушубком, уселась рядом, тяжело дыша и возбужденно сверкая глазами.
— Он совсем не умеет драться, — заметил Александр Васильевич, указав Нине на катающегося по снегу в обнимку с громилой молодого человека, — но в смелости ему не откажешь.
Молодая женщина, добив сумочкой третьего, подбежала к ним.
— Нина!
— Катя!
— Ой, это вы, Александр Васильевич! Спасибо вам огромное, избавили меня от этих мерзавцев… а Олегу вы разве не поможете?!
Александр Васильевич внимательно посмотрел на Екатерину Сергеевну. Потом перевел взгляд на дерущихся. Потом снова посмотрел на нее — прямо в ее расширенные от пережитого страха темно-зеленые глаза — и мягко и убедительно произнес:
— В этом нет нужды. Он справится и сам.
И Екатерина Сергеевна против воли почувствовала, что успокаивается. К тому же отец Нины оказался прав. Буквально через несколько секунд Олег, изловчившись, ударил противника коленом в причинное место, и тот, истошно завопив, откатился в сторону.
— Идемте к нам, — предложила Нина, — помоетесь, почиститесь, и вообще…
Олег, приложив к носу наполненный снегом носовой платок, помотал головой.
— Спасибо, но нет. У вас ведь дома Митя. И он наверняка не спит. А я не могу показаться перед своим учеником в таком виде.
— Это верно, — поддержала Олега Екатерина Сергеевна, — перед своим учеником нельзя. Но вы не волнуйтесь, Олег живет совсем рядом, во-он в том доме. Я провожу его и окажу ему всю необходимую помощь!
— Совсем рядом, значит, — усмехнулась Нина, но отец взял ее под руку, и она замолчала.
— В таком случае — до свидания… наверное, уже в Новом году.
— Может, еще и в старом увидимся, — отозвался Александр Васильевич.
Мужчины крепко пожали друг другу руки.
— Спасибо, — хлюпнув носом, сказал Олег.
— Не за что. Рад был познакомиться, — сказал, улыбаясь, Александр Васильевич.
Причина, по которой наши герои почти одновременно появились во дворе домов тридцать шесть и тридцать восемь, была самая банальная — городской транспорт. Покинув ДК металлургов, Олег с Екатериной Сергеевной снова долго ждали троллейбуса, снова не дождались и пошли к метро пешком. Выйдя со станции «Балтийская», они опять ждали — на сей раз маршрутное такси — и тоже не дождались, и тоже пошли по Митрофаньевскому пешком.
За это время Александр Васильевич с Ниной, не испытавшие по дороге никаких затруднений, успели посидеть в «Восточном экспрессе», напиться чаю с любимыми Ниной трубочками с заварным кремом и вернуться к себе, в свой двор, в самый что ни на есть подходящий момент.
Митька и в самом деле не спал, дожидался мать с дедом. Но, поскольку окна их новой двухкомнатной квартиры выходили не во двор, а на улицу, он ни о чем происшедшем не знал и спокойно смотрел себе по телевизору американский фильм «Один дома».
Александр Васильевич, стоя на площадке перед дверью, старательно отряхнул от снега свой полушубок и пригладил ладонью растрепавшиеся волосы. Потом придирчиво оглядел Нину (та была в полном порядке, лишь глаза сверкали и круглые щеки все еще горели румянцем), приложил палец к губам и только после этого вставил ключ в замок.
Оказавшись в квартире Олега, Екатерина Сергеевна приступила к немедленным действиям.
Она почти силой усадила Олега в кресло перед телевизором, велела ему запрокинуть голову и не падать в обморок от потери крови.
— У меня, между прочим, имеются «корочки» медсестры, — сообщила она Олегу, осматривая его лекарственные запасы.
— А что у нас здесь? Хлористый кальций. Так это то, что нужно!
Олег с запрокинутой головой, со вставленными в нос ватными тампонами, смоченными хлористым кальцием, выглядел совершенно беспомощным, немного смешным и очень милым.
— Но как же вы? — спохватился он, когда кровь была остановлена. — Как же ваша подруга?
— Пожалуй, к подруге уже поздно, — резонно возразила Екатерина Сергеевна, — она наверняка уже десятый сон видит.
— Ну, тогда…
Екатерина Сергеевна, ставшая вдруг необычайно прозорливой, явственно видела, словно в книге читала, весь ход Олеговых мыслей. Ему очень хотелось к компьютеру, заложить новую программу численного интегрирования по эллиптическим контурам… а метро уже не работает, маршрутки не ходят… придется вызвать для нее такси…
А мобильный телефон, как назло, разрядился. Но ничего, есть зарядное устройство. Вот только куда он его дел? В нижнем ящике стола? А может, в кухне на подоконнике?..
С другой стороны, надо ей хотя бы кофе предложить… или не надо?
— Я очень вам благодарен, Екатерина Сергеевна, — проникновенно произнес Олег Павлович, поднимаясь из кресла, — вы потратили на меня столько времени. Позвольте, я вызову вам такси.
— Будьте так любезны, Олег Павлович, — ровным, без малейшей дрожи и совершенно благожелательным тоном отвечала Екатерина Сергеевна.
Олег бросил на нее взгляд, полный искренней признательности, и полез в нижний ящик стола. Надежда, весь вечер трепетавшая крылышками в груди Екатерины Сергеевны, жалобно вздохнув, замерла.
— Куда я его… — бормотал Олег, с грохотом выдвигая и задвигая остальные ящики. — А могу я воспользоваться вашим мобильным?
— А у меня его нет, — с некоторым злорадством отвечала Екатерина Сергеевна, — я оставила его дома.
— Может, на кухне, на подоконнике? — оживился Олег.
Он сбегал на кухню, принес оттуда зарядное устройство, вставил его в телефон и поднес штепсель к розетке за телевизором.
И в этот момент во всем доме отключили электричество.
— Смотрите-ка, а в доме напротив есть свет, — удовлетворенно произнес Олег. — Значит, это не авария, и значит, это ненадолго!
Екатерина Сергеевна, стоявшая рядом с ним у окна, промолчала.
— А пока давайте мы с вами выпьем кофе!
Сложившая крылышки надежда снова встрепенулась.
— С удовольствием. А у вас есть свечи?
Олег помедлил с ответом. Свечи у него были. У него было даже много свечей.
А все потому, что Полина просто обожала свечи. Без свечей ей и любовная встреча была не в усладу. Всякий раз, приезжая к Олегу на своем «Лексусе», она привозила с собой несколько упаковок свечей и собственноручно расставляла их на полу вокруг разложенного дивана.
Попадались среди свечей и вполне невинные, в виде цветов, фруктов, морских раковин или, скажем, древних ионических колонн. Но по большей части это были произведения совершенно другого рода, как с легким намеком, так и прямо указывающие на, так сказать, процесс.
Иногда даже целые скульптурные композиции розового воска.
Каждый раз после отъезда Полины Олег собирался выбросить эту пошлятину, но все как-то не получалось, как-то все было не до того. Обычный мусор и обычные обгоревшие свечи он кидал в мусоропровод на площадке этажом выше, а розовые композиции не бросал, стеснялся.
У дворничихи, разбиравшей внизу мусор на предмет уцелевшей стеклотары и металлических изделий, глаз на происхождение отходов был наметанный.
— Нет, — наконец отозвался он, — свечей у меня нету. Пойду спрошу у соседей.
Как оказалось, у Олега Павловича не было не только свечей — у него практически не было и еды. Початая бутылка йогурта, полкуска сыра «Атлет» и пакетик ванильных сухарей. Все.
Зато у него был кофе. Много кофе. В банках, коробках и пакетах со специальной герметичной прослойкой у него хранился и благородный йеменский мокко, и зеленовато-коричневые зерна из Камеруна, и крупная, с синеватым отливом арабика из Коста-Рики и даже мало известный у нас сорт «Робуста» с экзотического острова Мадагаскар.
Екатерина Сергеевна, держа в левой руке принесенную им от соседей обычную стеариновую свечку, правой благоговейно поставила на место банку с изображением подмигивающего лемура и вздохнула.
— Да, — развел руками Олег, — жаль. Это и мой любимый сорт. Но кофемолку не включишь, а ручной мельницы у меня нет. Может, как-нибудь в другой раз…
— Да-да, конечно, в другой раз, — поспешно согласилась Екатерина Сергеевна.
— Но у меня есть немного молотого, — помолчав, извиняющимся тоном добавил Олег, — мексиканская «Прима-Лаванда». Это, конечно, не Мадагаскар, но…
— Ничего, — снисходительно кивнула Екатерина Сергеевна, до сего дня и понятия не имевшая обо всем этом кофейном многообразии, — пусть будет «Прима-Лаванда». Как говорится, за неимением гербовой пишем на простой…
Тут настал черед Олега озадаченно сдвинуть брови. Потом лицо его прояснилось.
— А, это, кажется, Салтыков-Щедрин?
— Нет, это народное. Просто такая поговорка.
Олег молча кивнул и зажег газ.
— Как сразу стало уютно…
— Да, — согласился Олег.
Он тщательно отмерил три с верхом чайные ложки темного, пахнущего знойной Мексикой порошка в медную ярко начищенную турку, налил туда две крошечные чашки воды и поставил на огонь.
— А не будет ли слишком крепко? — встревожилась Екатерина Сергеевна, которая сама обычно пила отечественный растворимый кофе с молоком.
— Будет вкусно, — улыбаясь, повернулся к ней Олег. — Доверьтесь мне. Вы разбираетесь в русской филологии, ну а я — я разбираюсь в кофе.
И в высшей математике, хотела добавить Екатерина Сергеевна, но удержалась. А то вспомнит про свою любимую теорему и, чего доброго, заговорит о ней.
А о чем бы тогда начать разговор, чтобы и ему было интересно, и чтобы не свалиться в бездонные математические пропасти? О кофе? О русской филологии? О том, что произошло с ними во дворе Олегова дома?..
Почему-то Екатерине Сергеевне, пристально разглядывающей его острые, выпирающие из-под тонкой черной шерсти джемпера лопатки, казалось, что эта тема будет ему сейчас неприятна. Все-таки, хоть он и дрался, как герой, а не подоспей вовремя Соболев-старший, они бы…
«Так что не будем об этом. Пока.
Да, а о чем тогда будем?
Бог мой, да должны же быть у нас хоть какие-то общие безопасные темы…
…Ну конечно же! Дети! Ученики!..»
— А вы знаете, Олег Павлович, как мой Кузьмин недавно отличился? Зашел в кабинет химии, когда Марьи Ивановны не было на месте, взял в лаборантской раствор медного купороса, и…
— Ваш Кузьмин — шустрый парень, — согласился Олег, поворачиваясь к ней и ставя на стол две тоненькие, снежно-белые, голубоватые в этом неверном освещении чашечки с дымящейся угольно-черной жидкостью. — И сообразительный. Он, можно сказать, навел меня на кое-какие мысли…
— А ваша Веснушкина положила глаз на моего Соболева, — поспешно продолжала Екатерина Сергеевна, — знаете, это ведь она написала на снегу под окнами спортзала: «Митя, я тебя люблю!» Ее мои девчонки застукали за этим занятием! Ну я, естественно, велела им никому не говорить…
— Веснушкина? Даша? — переспросил Олег. — То-то я смотрю, она стала хуже учиться. Я даже думал вызвать в школу ее родителей. Но теперь, когда известна причина, вызывать родителей, наверное, не стоит…
— Не стоит, — согласилась Екатерина Сергеевна, осторожно отпив из своей чашки. — А помните, как неделю назад подрались мой Ромашкин с вашим Чижиковым?..
А ведь и в самом деле уютно, размышлял Олег, неторопливо разгрызая каменной твердости сухарик. Можно даже сказать, душевно.
Она хорошо рассказывает — прямо видишь, как Петька Чижиков, залезший на шкаф в кабинете географии, с шумом и воплями обрушивается оттуда на ничего не подозревающего Ромашкина.
У нее приятный голос.
И нежные, умелые руки — как быстро и грамотно она остановила кровь.
И ей, похоже, очень нравится сваренный им кофе — у нее даже появились слезы на глазах.
Да, рабочая ночь пропала, и, похоже, безвозвратно. Кто их знает, когда они дадут свет? До сих пор такого никогда не было.
С другой стороны, когда он в последний раз бездельничал?
Просто так сидел на кухне с женщиной и разговаривал, по сути дела, ни о чем? Можно даже сказать, сплетничал?
С Полиной они никогда не сидели на кухне. Полина не пила кофе и не ела старые, лежалые сухарики. У Полины была страсть к японской кулинарии — причем не менее сильная, чем к свечам.
Полина вихрем врывалась в его квартиру и сразу заполняла ее целиком. Олег и глазом не успевал моргнуть, как она переодевалась в кимоно и, нагруженная лакированным подносом с зеленым чаем, бурым, приготовленным на пару рисом и маринованными морскими ежами (все — из ближайшего японского ресторана, экологически чистое и безумно дорогое), являлась в комнату. Осторожно лавируя между зажженными на полу свечами, она с поклоном, как гейша, подходила к Олегу и вручала ему, словно самураю, угощение.
И он, под ее пристальным взглядом и сентенциями на тему, как хорош бурый рис для мужских способностей, должен был съедать все.
Первое время это его забавляло.
Он не любил бурый рис, бурый рис был ему ни в каком смысле не нужен, но уж если ей так хочется…
Потом японская пища три раза в неделю начала ему приедаться.
Потом он сделался к ней равнодушен.
Наконец она стала его раздражать.
Полина встревожилась и заменила бурый рис на специальным образом вымоченную в желчи акулы морскую капусту. Олег молча спустил редчайшее блюдо в унитаз.
Полина немедленно устроила ему сцену.
— Слушай, — сказал он ей, дождавшись минуты затишья, — если ты во что бы то ни стало решила меня кормить, то приготовь что-нибудь сама. Что-нибудь человеческое — котлету там, отбивную или по-киевски… жареную картошку…
Полина при упоминании этих блюд, состоящих практически из одного холестерина, только руками всплеснула.
— Было бы неплохо также поесть борща, — мечтательно продолжал Олег, — украинского. С салом и пампушками. И пироги домашние я тоже люблю.
Полина с видом оскорбленного достоинства поднялась с ложа.
— В таком случае я ухожу!
— Ну что ж, — спокойно отозвался Олег, протягивая ей ее одежду, — я как раз собирался сегодня поработать.
И Полина умчалась, не попрощавшись, прекрасная и гневная, как японская богиня войны Удзумэ.
Впрочем, гневалась она недолго. На третий день Олег получил от нее приглашение на ужин в украинский ресторан. Но так вышло, что именно в этот вечер он не смог туда прийти — надо было срочно доделать одну халтурку, и к тому же его осенила мысль попробовать конформные преобразования.
Еще через несколько дней она позвала его снова. И снова у него оказались важные, совершенно неотложные дела.
К себе приглашать его она и не пыталась.
Он посетил ее роскошные апартаменты на Крестовском острове один-единственный раз, в самом начале их знакомства, после чего заявил, что встречаться с ней будет только на своей территории.
Кажется, ему не понравилась охрана с волкодавами. И джакузи с шестнадцатью режимами он также не одобрил — заявил, что задремал уже на девятом и чуть было не захлебнулся.
Полина попыталась свести дело к шутке — это свой спичечный коробок, двадцать пять квадратных метров вместе с кухней, он называет территорией? Но он был непреклонен.
Так же непреклонно, не выдвинув никакого разумного, с точки зрения Полины, объяснения, он отказался и от новогодней поездки в Альпы. И даже не приехал, как надеялась Полина, проводить ее в аэропорт.
Другая на месте Полины давно послала бы подальше этого зазнавшегося учителишку.
Ну молодой, ну смазливый, ну неплохой любовник… Ну и что, мало ли таких? Да ей, Полине, стоило только пальчиком, изящно наманикюренным и в бриллиантовом перстне, пошевелить, чтобы сбежалась целая орава таких вот, и даже лучше, голубоглазых брюнетов… к тому же гораздо более покладистых!
И все же Полина этого не сделала. Она не сделала этого ни в самолете, где ей начал оказывать усиленное внимание один из новых партнеров по бизнесу, вполне, кстати, симпатичный, и всего малость за пятьдесят; ни после, на горе, где ей ослепительно улыбался швейцарский горнолыжный инструктор; ни вечером, когда она, облаченная в вечернее платье японского шелка, томно и неторопливо спустилась из своего номера в ресторанный зал.
Вокруг нее танцевали и веселились солидные, уважаемые дамы и господа, каждый стоимостью не менее миллиона евро. А она сидела в одиночестве за столиком и в очередной раз набирала номер его мобильного телефона, не имея ни малейшего представления о том, что скажет, если он все-таки ответит на вызов, — выругается на него хорошенько или, наоборот, сделает такое предложение, от которого он, при всей своей гордыне, никак не сможет отказаться.
Так это было или не так — сидела Полина в ресторанном зале пятизвездочного отеля в тоске и одиночестве или, наоборот, буйно веселилась в компании пухлого русского бизнесмена или долговязого швейцарца, — в точности неизвестно. Да, в конце концов, и не интересно.
Зато точно известно, что происходило в скромной пятиметровой кухне на четвертом этаже дома номер тридцать восемь, что по Митрофаньевскому шоссе. В доме, в котором по странному стечению обстоятельств вот уже третий час не было электричества.
— Еще кофе? — спросил Олег.
Екатерина Сергеевна сглотнула горькую слюну и, мужественно улыбнувшись, кивнула.
— С удовольствием. И, если можно, стакан холодной воды.
— О, — уважительно отозвался Олег, — вы, я вижу, знаток… Приятно встретить настоящего знатока!
После таких его слов Екатерина Сергеевна готова была выпить еще несколько чашек этого невыносимо крепкого, горьковатого, отдающего перцем пойла. И пусть все больше убыстряет свой ход ленивое спокойное сердце… Может, оно так стучит вовсе и не от кофе!
— Ну что вы, какой я знаток… Я больше по части чая. И сладких пирогов.
— Вы умеете печь пироги? — восхитился Олег.
— Ну да, — удивилась Екатерина Сергеевна, — а что? Каждая женщина умеет…
Олег издал какой-то неопределенный звук.
— Буду очень рада как-нибудь угостить вас, — продолжала, вдохновившись, Екатерина Сергеевна, — хотя бы в благодарность за сегодняшний чудесный вечер…
— Если вы находите, что вечер чудесный, я не стану спорить, — усмехнулся Олег. — Хотя, должен признаться, мне здорово намяли бока…
— Что?! И вы молчали! Немедленно раздевайтесь, я должна вас осмотреть!
— Ну что вы, не беспокойтесь, какие-нибудь синяки… Главное, что вы не пострадали…
Вскочив на ноги по разные стороны кухонного стола, они смотрели друг на друга в полном замешательстве. В слабом, неверном трепетании единственной свечки их лица казались совершенно не похожими на те, что они привыкли видеть каждый день на работе, в ярком и безжалостном школьном свете.
У Олега Павловича напрочь исчезло выражение замкнутости, отрешенности и некоторого, иногда присущего гениям, сознания собственного интеллектуального превосходства. Он молча смотрел на Екатерину Сергеевну с удивленной и даже растерянной улыбкой и явно не знал, что следует сказать или сделать.
Екатерина Сергеевна, удивительно помолодевшая, без единой морщинки на лбу и в уголках глаз, с широко раскрытыми темно-зелеными глазами, в ореоле распушившихся медовых, тепло-каштановых волос, предстала в совершенно новом ракурсе — сверху, с легким наклоном головы влево.
«Да ведь она интересная женщина, — подумал Олег, пялясь в упор на зардевшуюся коллегу. — Симпатичная. Деликатная. Милая. Как же я раньше этого не замечал?»
«Неужели так просто, — думала Екатерина Сергеевна, прячась от его пристального взгляда под густыми, тщательно накрашенными коричневой тушью ресницами. — Впрочем, не зря же говорят, что путь к сердцу любого мужчины лежит через желудок…А что будет, если я скажу, что умею солить огурцы и квасить капусту?»
— Я…
— Вы…
— Простите, Олег Павлович, что вы хотели…
— Нет-нет, Екатерина Сергеевна, сначала вы…
— Может быть, просто Катя…
— Катя… Тогда и вы зовите меня просто Олег…
И в этот момент во всем доме включили электричество.
Утром тридцатого января Митя проснулся рано. Встать раньше деда было его давнишним, сокровенным, но, к сожалению, неосуществимым желанием. Даже когда Митя заводил будильник на 6 часов 30 минут, дед успевал не только встать, но и умыться, позавтракать и сделать какое-нибудь полезное дело. Так было всегда — и в Великом Устюге, и в Петербурге, и даже в испанском городе Барселона, куда они с мамой уговорили деда съездить прошлым летом, хотя дед не любил жару и терпеть не мог «пляжного безделья».
Не получилось и на этот раз. Когда Митя продрал глаза, дед, умытый, как всегда, гладко выбритый и полностью одетый, даже в сорочке с галстуком, сидел за его письменным столом и работал. Митя сполз с тахты, осторожно переступая босыми ногами, подкрался к деду и заглянул через его плечо. На листе плотной бумаги, вытащенной из Митиной папки для рисования, Митиным же мягким карандашом из набора «Юный художник» дед задумчиво рисовал женское лицо. Овальное, большеглазое, с пышными черными волосами.
— Проснулся? — не оборачиваясь, спросил Александр Васильевич. — А я уж думал, придется поливать тебя холодной водой.
Митя зевнул и стыдливо прикрыл рот рукой.
— А мы разве куда-нибудь собираемся?
— Ну, если тебе не нужен подарок, то никуда…
— Нет-нет, нужен! Я сейчас! Я мигом!
И все же Митя не удержался и спросил:
— Дедушка, а кто это? Твоя знакомая?
— Пока нет, — ответил Александр Васильевич, сворачивая лист в трубочку. — Не знакомая. Но все еще впереди, как ты полагаешь?
Митя понимающе хмыкнул и помчался в ванную.
В магазине «Компьютерный мир» Митя прилип носом к витрине с игровыми приставками. Дед, скользнув по витрине равнодушным взглядом, прошел дальше, к прилавку с аудиокнигами.
— Мне Фолкнера «Шум и ярость», «Паутинку» Акутагавы и что-нибудь из российских новинок…
— Есть «Клуб одиноких сердец», дивная вещь, бестселлер, — сразу же сообщил продавец.
— Это что, женский роман? — поморщился Александр Васильевич.
— Да! Но очень, очень захватывающий! Моя жена просто не могла оторваться! И потом, взгляните, какое оформление обложки! Репродукция картины «Зимний сон» художника Соболева!
— Да? — заинтересовался Александр Васильевич Соболев. — Ну что ж, давайте и «Клуб»!
Подошедший Митя деликатно подергал деда за рукав:
— Дедушка, я уже выбрал… Ух ты, смотри, на книжке — твоя картина!
— Да-да, идем!
У выхода из магазина они почти столкнулись с Олегом Павловичем. Митя, крепко прижимавший к животу коробку с новой приставкой и находившийся в блаженном предвкушении, возможно, и не заметил бы его. Но зоркий, острый и наблюдательный глаз деда сразу распознал в приближающейся темной худощавой фигуре вчерашнего нечаянного знакомца.
— Вы? Простите, я не сразу…
— Здравствуйте, Олег. Ничего страшного. Рад видеть вас в добром здравии.
Олег Павлович покраснел и прикрыл ладонью слегка припухший после вчерашнего нос. Они отошли в сторону, чтобы не мешать входящим и выходящим.
— Вот, хочу купить новый картридж для принтера. А, Митя… Ты, я вижу, уже с подарком?
— Да! — гордо отозвался Митя. — Sony Play station, последняя модель! Это мне дедушка подарил, за хорошую учебу!
— Ну-ну, — неопределенно выразился Олег Павлович.
— А еще там продается аудиокнига с дедушкиной картиной на обложке, — продолжал хвастаться Митя.
— Митя!
— Но это же правда! Вы знаете, Олег Палыч, мой дедушка — известный художник!
— Митя!
Тут Олег Павлович повел себя странно: отступил на шаг, покачал головой и хлопнул себя ладонью по лбу.
— Ну конечно! Художник! А я все пытался вспомнить, где мог видеть вас раньше…
— Прошлым летом, на выставке современного искусства в арт-галерее на Фонтанке, — любезно подсказал Александр Васильевич. — Вас тогда заинтересовала серия моих зимних пейзажей.
— Вот-вот! Именно, на Фонтанке! Я хотел задать вам несколько вопросов, но не смог пробиться сквозь толпу женщин с блокнотами и микрофонами…
— Эта толпа собралась вовсе не по моему поводу, — возразил Александр Васильевич, отводя глаза от радостно уставившегося на него внука, — а по поводу посетившего выставку вице-губернатора Санкт-Петербурга. А я просто находился поблизости.
— Я тогда здорово продвинулся в работе, — продолжал Олег Павлович, не обратив внимания на последнюю реплику, — благодаря той вашей картине с гиперболическими функциями…
— Простите — с чем?!
— Ну, где вьюга… Не помню названия! Ветка дерева — рука девушки — мерцающее в отдалении окно… Вместе они образуют идеальную гиперболическую кривую.
— А, понятно. Но вы не математик, друг мой, вы — поэт! «Мерцающее в отдалении окно» — это чудесно! А над чем вы сейчас работаете?
Олег Павлович насупился. Видимо, он уже жалел о своем чисто эмоциональном, а следовательно, неправильном порыве откровенности.
Какое может быть дело у этого, по сути, совершенно неизвестного, хотя и чем-то располагающего к себе человека до его работы?
— У меня есть новые эскизы, — бархатным голосом сообщил откровенно наблюдавший за ним Александр Васильевич, — на одном из них, «Зарождение Весны», вы сможете увидеть почти идеальный эллипсоид вращения…
Олег Павлович продолжал молчать. Александр Васильевич достал из кармана серебряную визитницу и маленький золотой карандашик. Черкнув на обороте визитки несколько слов, он протянул ее Олегу Павловичу.
— Вот мой питерский адрес и телефон. Я пробуду в городе еще три дня. Так что, если надумаете взглянуть на эскизы, милости прошу. Попросту, по-соседски.
— Благодарю вас, я… Возможно…
Соскучившийся Митя потянул деда за рукав.
Тридцатого января Екатерина Сергеевна никак не могла дождаться назначенных Лилией Бенедиктовной трех часов дня.
Чтобы занять себя, она провела утро в мелких хлопотах по домашнему хозяйству. Но в половине двенадцатого не выдержала, побежала в школу.
Из осторожности зашла в здание через запасной вход, тот, что рядом со спортзалом. По боковой лестнице прокралась на третий этаж, в кабинет русского языка и литературы. Сама себе не могла объяснить, отчего такие предосторожности — ну, встретилась бы она с ним, и что?
Школа же, везде глаза и уши, даже и в отсутствие учеников.
Ни он, ни она ни взглядом, ни намеком не позволили бы себе в школьных стенах не то что упомянуть вчерашнее — назвать друг друга иначе, чем на «вы» и по имени-отчеству.
Оба вели бы себя, как обычно. Как будто ничего между ними не произошло.
…Да и произошло ли?..
В дверь сунулся Чижиков из 7-го «А». Только тогда Екатерина Сергеевна вспомнила, что назначила на сегодня занятие для отстающих.
7-й «А» был класс Олега Павловича, а Чижиков — тот самый, о котором они вспоминали вчера за чашкой кофе перед пламенем свечи, за несколько минут до того, как…
— Ну что, Петя, выучил про сложноподчиненные предложения? — вздохнув, спросила Екатерина Сергеевна.
Чижиков, опустив голову, промямлил нечто невразумительное.
В пустом и тихом коридоре из-за неплотно прикрытой двери послышались приближающиеся мужские шаги.
Екатерина Сергеевна затаила дыхание.
Шаги затихли у двери.
— Ладно, Петя, ты учи, а после каникул сдашь сразу все темы, — торопливо проговорила Екатерина Сергеевна.
Чижиков, не веря своему счастью, вскочил со стула, схватил сумку и побежал к двери.
Дверь медленно отворилась.
Екатерина Сергеевна схватила со стола первую попавшуюся ученическую тетрадку и стала с интересом ее изучать.
— Катерина Сергевна, — услыхала она голос трудовика, — я пришел чинить ваш шкаф. А что это вы на меня так смотрите? Сами же подавали заявку, еще три месяца назад, а теперь вот смотрите… Может, мне уйти?
— Нет-нет, что вы, Сан-Саныч! Извините! Напротив, это я сейчас уйду, чтобы не мешать…
Оставшееся до половины третьего время Екатерина Сергеевна бродила по школе.
На цыпочках прошла мимо кабинета математики, убедилась в том, что из-под двери на вытертый ламинат полутемного по случаю каникул коридора не падает полоска света.
Спустившись вниз, небрежно осведомилась у вахтера, был ли сегодня Олег Павлович. Получив отрицательный ответ, вздохнула про себя с облегчением, но и с некоторой досадой.
Выпила в учительской чаю с учительницей биологии, закусывая вчерашними булочками. Побеседовала с завхозом о заказе канцелярских принадлежностей на следующий год. Отпустила остальных отстающих: своего Федорова и Жукова из 7-го «А», которые с унылым видом дожидались ее у дверей кабинета. Услыхав, как они радостно сбегают вниз по лестнице, она улыбнулась, чувствуя, что и ее собственное настроение немного улучшается.
Осторожно, чтобы не спугнуть энтузиазм трудовика, забрала из кабинета свой меховой жакет и шапку. Вполголоса поздравила Сан-Саныча с наступающим Новым годом («Да-да, — рассеянно отозвался трудовик, — и вам не болеть!»).
Не болеть — это, конечно, хорошо, думала Екатерина Сергеевна, последний раз в этом году спускаясь со школьного крыльца. Но хочется-то ведь большего. Ах, как хочется большего!
— Подробности, — хрустнув пальцами, потребовала Лилия Бенедиктовна. — Если ты хочешь, чтобы я и дальше помогала тебе, изволь рассказать все до мельчайших подробностей.
Екатерина Сергеевна, прикрыв глаза, чтобы лучше припомнились подробности, принялась рассказывать заново.
— …И вот, когда я уже думала, что он меня поцелует, дали свет…
— И?
— И ничего не произошло. Сразу же включился и запищал его компьютер, заорал противным голосом его мобильный… Надо будет сказать, чтобы поменял звонок.
— Он ответил?
— Нет. Взял его с подоконника, поморщился, словно у него заболел зуб, и сбросил вызов.
— А, так это неплохо…
— Я тоже так подумала. Но он не положил телефон назад. Он набрал номер и вызвал такси.
— И?
— И такси приехало. Очень быстро, пяти минут не прошло. Вот ведь паразиты, когда надо, их не дождешься, а когда не надо, они тут как тут…
— Н-да. И что же он сказал тебе на прощание?
— Да так, ничего особенного. До свидания, сказал. С наступающим, сказал. Всего самого лучшего в новом году, сказал. А у самого глаза снова сделались стеклянными, и видно было, что для него существует только одна женщина — эта его теорема…
Лилия Бенедиктовна помолчала.
Екатерина Сергеевна робко взглянула на нее.
— Вы думаете, это не так? — спросила она с надеждой.
Лилия Бенедиктовна пожала плечами.
— Думаю, тебе следует переключиться на кого-нибудь другого, — после долгой паузы сказала она. — Мало, что ли, голубоглазых брюнетов? Причем попроще, без закидонов…
— Нет! — воскликнула Екатерина Сергеевна, прижав руки к груди. — Мне не нужны другие! Мне нужен только он! Такой, какой есть! Я все равно буду его добиваться — с вашей помощью или без нее, но буду!
— Молодец, — усмехнулась Лилия Бенедиктовна. — Настоящая женщина никогда своего не упустит. Что ж, добивайся. Удачи тебе.
— Спасибо, — сдержанно поблагодарила Екатерина Сергеевна. Сняла со спинки стула свою сумочку. Встала. Повернулась к двери.
— Подожди-ка…
Екатерина Сергеевна, не оборачиваясь, медленно досчитала до десяти.
— Вернись. Сядь. Ты упомянула отца Нины Соболевой, который дрался за троих и спас вас от хулиганов. А кто он такой, как выглядит и как его зовут?
— Esse homo![1] — торжественно произнесла Лилия Бенедиктовна, складывая руки под пышной грудью и откидываясь на спинку кресла. — Все сходится…
— Что сходится? — удивилась Екатерина Сергеевна.
Как ни была она занята собственными переживаниями, все же не могла не заметить, что описание Александра Васильевича Соболева произвело на хозяйку Клуба сильнейшее впечатление. С белого лба Лилии Бенедиктовны пропала вертикальная сосредоточенная морщина, уголки плотно сжатых губ приподнялись, а из агатовых глаз совершенно исчезло выражение мудрой усталости, и они засверкали, как звезды.
Да полно, Лилия ли это? Можно ли дать этой искрящейся энергией, полной и свежей, как утренние сливки, женщине, пятьдесят лет?..
— Лилия Бенедиктовна, а что…
— Неважно. К тебе это не относится. А важно то, что я снова в деле. Я помогу тебе. Я не я буду, если ты в самое ближайшее время не получишь своего Олега!
— Гм, спасибо, конечно, но…
— Никаких «но». Действовать будем так.
И, хотя в кабинете, кроме них, никого не было и никто не посмел бы подслушивать под дверью, Лилия Бенедиктовна низко нагнулась над столом, поманила к себе Екатерину Сергеевну, и дальнейший разговор происходил у них уже шепотом.
— Знаешь, кого мы встретили в компьютерном магазине? — спросил Александр Васильевич.
Он сидел за кухонным столом и занимался тремя делами сразу: читал газету, колол щипцами орехи и наблюдал, как Нина жарит к обеду окорочка по-мексикански. Из их с Митей комнаты на кухню доносились приглушенные дверью восторженные вопли. Митя вдохновенно терзал новую приставку.
— Митиного учителя математики, Олега Павловича.
— А-а-а, — отозвалась Нина, потянувшись к полке с пряностями и взяв по ошибке белый перец вместо розового. — И как он после вчерашнего?
— Перец не тот, — сказал Александр Васильевич. — И самое время сбрызнуть лимонным соком.
Нина послушно поменяла перец и достала из холодильника лимон.
— О-го-го! Круто! Давай-давай! — слышалось из комнаты.
Александр Васильевич перевернул газетный лист.
— Из Южной Африки пишут, что у них наблюдается небывалое нашествие мигрировавших из Антарктиды пингвинов…
— Папа!
— Что? Ах да… Олег. Ну, нос у него немного припух, но это скоро пройдет. А в остальном, кажется, все в порядке.
— Ну и хорошо, — вздохнула Нина, переворачивая подрумянившиеся окорочка на другую сторону. — У него такой красивый нос…
— Он тебе нравится? Что ты о нем думаешь? Об Олеге, разумеется, не о носе?
Но Нина была достойной дочерью своего отца и потому сказала:
— Папа, нужно еще орехов. Примерно полстакана. А потом порежешь лимонную цедру для пирога.
— Я задал тебе вопрос.
— Два вопроса, папа. А что о нем думаешь ты?
— Мне он понравился. Из него может получиться неплохой зять. Он, конечно, не без странностей — но кто из нас совершенен, в наше-то время? Кроме того, у Митьки не будет проблем с математикой…
— Папа! — Нина уронила деревянную лопаточку, которой помешивала томящийся на соседней сковородке гарнир из золотого маиса с пурпурной фасолью. — Ты серьезно?! А как же Катя? Ведь Олег — ее…
— Ну, пока не ее, — резонно возразил Александр Васильевич.
— Даже не знаю… То есть он, конечно, симпатичный, умный, порядочный… наверное. Но все это так неожиданно…
— А подарок на Новый год и должен быть неожиданным, — улыбнулся Александр Васильевич. — В общем, я пригласил его к нам. И он придет. Возможно даже, сегодня вечером.
Вечером 30 января Олег Павлович отладил программу и запустил ее на своем домашнем компьютере.
Та мысль, что впервые посетила его два дня назад, на уроке алгебры в 7-м «Б», а вторично — во время мюзикла, получила наконец свое воплощение в виде алгоритма.
Два дня назад на уроке невинное дитя своими младенческими устами изрекло, что проще не доказать теорему, а опровергнуть ее.
День назад, во время мюзикла, Олег Павлович понял, как можно это сделать. Как найти числа, превращающие уравнение an + bn = cn в твердое тождество.
Остальное — дело техники. Ну и компьютерного времени.
Если такие числа вообще есть, программа найдет их к завтрашнему утру. В крайнем случае, к вечеру. И тогда грядущий год станет началом новой научной эры, имя Олега Павловича впишут во все учебники математики, а Федя Кузьмин получит обещанную пятерку за год.
«…Ну-ну, — осадил себя Олег Павлович, — эка меня занесло… Пятерку Кузьмину, как же… Сначала надо будет все тщательно проверить. Есть два-три места в наших с Кузьминым логических построениях, которые… ну, не то чтобы сомнительны, но, в принципе, могут оказаться «слабым звеном».
Олег, выгнув затекшую от долгого сидения спину, потянулся так, что затрещали суставы.
Желания браться прямо сейчас за «слабые звенья» не было никакого. Наоборот, была смутная надежда, что все обойдется и так и что к утру программа выдаст желаемый результат.
А пока…
Неожиданно перед его мысленным взором всплыло лицо Екатерины Сергеевны. Кати. Лицо было грустным. Катя смотрела на Олега укоризненно и выжидающе. Олег почувствовал некоторое смущение. Недавние воспоминания зашевелились в нем.
Но тут же вместо Кати явилась обиженная и разгневанная Полина. Олег невольно покосился на выключенный со вчерашней ночи мобильный телефон.
«После, — проникновенно заявил Олег обеим привидевшимся женщинам. — Все — после. Поймите, мне сейчас просто не до вас. Я думать ни о чем не могу, пока не получу результат.
Хотя нет, кое о чем могу. О картинах Митькиного деда, в которых загадочным образом запечатлены фундаментальные математические образы».
А впрочем, чему удивляться?
Красота равна гармонии, гармония равна совершенству, совершенство равно математике. Математика же есть царство чистой и незамутненной мысли. Мысли, которая объемлет весь мир.
«…Опять меня на философию потянуло, — с досадой подумал Олег. — То женщины, то философия. Чего доброго, и в самом деле стихи писать начну… Чур меня, чур!
Надо просто сходить и посмотреть на эти его картины. Прямо сейчас.
Тем более что он сам меня звал. Тем более что живет по соседству.
Дом я помню, а вот какая квартира?..
Вот олух, он же дал мне свою визитку!
Только куда я ее дел?..»
Визитки не было. Олег вспомнил, что сунул ее в правый карман пальто — то есть именно в тот, в который совать ни в коем случае не следовало. Потому что еще с прошлой зимы в правом кармане зияла крупная прореха, которую Олег еще с прошлой зимы собирался зашить сам или попросить зашить Полину.
На Полину, впрочем, было мало надежды. Да ей проще купить ему новое пальто!
Поэтому Олег Полину и не просил. Считал ниже своего достоинства принимать от женщин дорогие подарки.
Но и у самого руки не доходили. Вот и дождался.
Поразмыслив над случившимся, Олег решил наудачу выйти во двор и прогуляться вокруг Митькиного дома.
Вдруг на этот раз теория вероятностей сработает в его пользу и во дворе он встретит Соболева-старшего, а если не его самого, то хотя бы его дочь… как ее, Нина, кажется… или внука Митю?
Во дворе, как и вчера, кружилась и пела метель. Олег обогнул детскую площадку и настороженно посмотрел на теремок, но в нем было тихо и пусто. Снег надежно укрыл все следы вчерашнего побоища.
Дом номер тридцать шесть насмешливо глянул на Олега своими семью этажами и четырьмя подъездами.
112 квартир, машинально подсчитал Олег Павлович. И, как назло, во дворе ни одной живой души. Ни одной бабули на лавочке. Хотя это и неудивительно — ведь холод на улице, метель. Да и темнеет зимой рано. Бабули же любят тепло, свет и сухую ясную погоду.
А как бы пригодилась сейчас бабуля! Бабули всегда все про всех знают. Ничто не может укрыться от цепкого взгляда бабули, отдыхающей с товарками на скамеечке у подъезда…
Олег внезапно остановился.
За неимением бабули сгодится и молодая женщина, подумал он.
Ну, относительно молодая.
Екатерина Сергеевна. Катя.
Она-то точно знает номер квартиры своего ученика.
Кроме того, ему будет приятно услышать ее голос, неожиданно для себя решил Олег.
Да. Действительно, приятно. И потом, надо же поинтересоваться, как она вчера добралась до дома и как себя чувствует нынче.
Он достал мобильник, включил его, глянул на удлинившийся список непринятых звонков, пожал плечами и набрал номер Кати.
Катя отозвалась мгновенно, будто ждала его вызова.
— Ах, Олег Павлович… Олег! Как же хорошо, что вы позвонили! Сама бы я не решилась…
— Что? — встревожился Олег, мгновенно забыв свои первоначальные намерения. — Что с вами, Катя? У вас что-то случилось?
— Да… то есть не совсем, но… Мне очень нужна ваша помощь! Если б вы только могли приехать…
Лилия Бенедиктовна, уперев в стол пухлые локти, обтянутые тонкой и мягкой, как шелк, черной кашмирской шерстью, сидела за столом в своем кабинете и размышляла. Перед ней лежал гроссбух Клуба, открытый на странице с адресом и телефоном Нины Соболевой. На экране компьютера светилась чистыми холодными красками скаченная из Интернета картина Александра Соболева «Зимний сон».
«Поехать туда сразу или сначала позвонить?» — думала Лилия Бенедиктовна.
Да чего там звонить? Исчезнет весь эффект внезапности… А в таком деле главное — быстрота и натиск. Такого противника надо сначала ошеломить, а потом заняться методичным и планомерным покорением и освоением территории. Это вам не голодный и слегка чокнутый математик. Этого на котлету по-киевски не подманишь.
Кроме того, чтобы звонить, нужен предлог. А вот предлога у Лилии Бенедиктовны и не было. Лилия Бенедиктовна вообще не любила пользоваться предлогами, особенно вымышленными. Гораздо проще, естественней и, разумеется, полезнее для дела будет, если она возникнет на его пороге в ореоле снежной пыли и прямо скажет:
— Я три года ищу встречи с вами!
Ну или еще что-нибудь в этом роде. В общем, скажет первое, что придет в голову. Все равно до них ехать полчаса: сначала на метро, а потом на маршрутке.
Еду, решила Лилия. И зачем метро, зачем маршрутка? К чему эти лишние неудобства и угроза запачкать новую шубу из черно-бурых лис, мех которых так изумительно подходит к ее белой коже и черным волосам?
Лилия протянула руку к телефону, чтобы вызвать такси, но в этот момент в дверь поскреблись.
— Я занята! — рявкнула Лилия, не оборачиваясь.
— Простите, Лилия Бенедиктовна, но там пришла Мышкина, — услыхала она извиняющийся голос секретарши. — Она выглядит очень расстроенной и просится к вам хотя бы на пару минут!
Мышкина… Лиза… Старшая медсестра.
Ну, эта без причины проситься не станет. Придется принять.
Ну и ладно, поеду не сейчас, а через полчаса.
Через полчаса, однако, не получилось. Едва Лиза успокоилась и, основательно высморкавшись в бумажный платочек, согласилась пойти домой и лечь спать в надежде, что утром все образуется, как из-за двери кабинета послышалась глухая возня.
— Не пущу! — услыхала Лилия несколько сдавленный, как ей показалось, голос секретарши. — Нельзя к ней сейчас! Вы что, русского языка не понимаете?!
— Но мне надо! Вопрос жизни и смерти!
В результате после недолгой борьбы дверь отворилась и на пороге возникла новенькая Олеся.
Секретарша держала ее за руку и честно пыталась оттащить назад, в коридор.
— Лилия Бенедиктовна! Помогите! Вы моя единственная надежда!..
Лилия, сверкнув глазами на Олесю, велела секретарше принести стакан воды. Олеся немедленно расположилась на стуле напротив Лилии и уставилась на нее красными от слез глазами.
— Лилия Бенедиктовна, я…
— У вас есть десять минут, — сразу предупредила Лилия Бенедиктовна.
Выпив принесенную секретаршей воду, она приготовилась слушать Олесин монолог.
Еще через полчаса в Клуб явились Ирочка и Маришка. Не успела Лилия Бенедиктовна порадоваться тому, что так быстро и ловко сплавила зануду Олесю, как раздался звонок в дверь. Было без четверти восемь; секретарша уже ушла домой.
Выпятив пухлую нижнюю губу и сурово сдвинув брови, Лилия Бенедиктовна пошла открывать.
— А мы к вам, Лилия Бенедиктовна, — хором проблеяли две блондинки, — нам очень нужно поговорить с вами, прямо сейчас… примите нас, пожалуйста!..
…И кто это сказал — мы в ответственности за тех, кого приручили? Сент-Экзюпери? Выдающийся гуманист и по совместительству военный летчик?
«Его бы сейчас на мое место! Больше он так не говорил бы… никогда.
И вообще, бросил бы литературу и занялся, наконец, своими прямыми обязанностями. Кинул бы парочку бомб на немирных зулусов, или против кого он там воевал в Африке… Одним махом решил бы все их психологические проблемы».
— Заходите, — хмуро сказала Лилия Бенедиктовна. — И свет в прихожей не забудьте потушить, а то, не ровен час, заявится еще кто-нибудь на огонек!
— Завтра, в канун Нового года, все изменится, — в очередной раз за сегодняшний день голосом, слегка охрипшим от убедительности, повторила Лилия Бенедиктовна. — Все наладится и все образуется! Вот увидите!
Ирочка и Маришка смотрели на хозяйку Клуба широко раскрытыми, пустенькими, как у котят, доверчивыми глазами.
— А теперь, девочки, идите домой и ни о чем не тревожьтесь!
«Если ничего не придумаю, пошлю им завтра Деда Мороза с конфетами», — решила Лилия Бенедиктовна, тщательно запирая входную дверь.
Дед Мороз! А что, неплохая идея! Вот только где его взять вечером 30 декабря? Все приличные Деды Морозы заказаны уже месяц назад. Разве поискать еще в Интернете?..
Да, конечно, в Интернете… Но после, после!
Сейчас всего половина девятого. Еще не поздно, совсем не поздно поехать на Митрофаньевское шоссе.
Как хорошо, что она надела сегодня любимое черное платье — то, в котором выглядит на десять лет моложе и на пятнадцать килограммов стройнее!
— Так, где тут у нас в книжке номера такси… Ага, вот они!
И в этот момент снова раздался звонок в дверь.
— Ну уж нет, — покачала головой Лилия. — На сегодня хватит. — Бестрепетной рукой она набрала номер.
— Только через пятнадцать минут? А раньше никак нельзя? Ну что ж, пусть будет через пятнадцать… Жду.
Дверной звонок продолжал звонить.
Пока Олег Павлович добирался до Садовой, где жила Екатерина Сергеевна, метель уже стихла. Лишь несколько снежинок горели звездами на его пальто и в густых черных волосах, когда он предстал на пороге перед тщательно одетой и причесанной, как давеча в театре, учительницей русского языка и литературы.
— Вы куда-то собираетесь? — От удивления Олег даже забыл поздороваться.
— Нет, я… Прошу вас, входите! Как хорошо, что вы приехали!
Олег не успел насторожиться. Сложная волна запахов, из которых преобладающим был ни с чем не сравнимый по прелести запах жарящегося с пряностями мяса, ударила в его чувствительный нос. Его взгляд, переместившись с высокой прически Екатерины Сергеевны на ее нежное взволнованное личико, машинально спустился вниз и остановился на глубоком, чуть прикрытом прозрачной газовой оборкой декольте. Его руки ощутили пожатие тонких, горячих, благоухающих японскими ирисами пальчиков.
— Входите же, — произнесла Екатерина Сергеевна тихим и мягким голосом.
И Олег вошел.
Как-то незаметно для себя он оказался в комнате, уже без пальто и без клетчатого шотландского шарфа, наверченного, по последней моде, поверх воротника.
Свет в комнате был приглушен.
Катя, по-прежнему держа Олега за руку, остановилась перед ним.
— Как хорошо, что вы приехали, — повторила она.
Если б она не сказала этого, промолчала, поднесла его руку к своей щеке, все могло бы случиться так, как ей хотелось. Прямо здесь и сейчас.
Но слова, произнесенные вслух, повторенная дважды логическая вербальная комбинация, развеяли дурман и запустили привычную программу анализа причинно-следственных связей и рационального осмысления сложившейся ситуации.
— Вы сказали, что вам нужна моя помощь, — напомнил Олег, деликатно высвободившись из ее пальцев.
На самом деле не похоже, чтобы с ней случилось что-то плохое. Но кто их, женщин, разберет?
Она его коллега, она симпатична ему, и он готов сделать для нее все, что в его силах.
Катя провела ладонью перед глазами, словно отводя невидимую преграду, и с усилием улыбнулась. Подошла к письменному столу и включила настольную лампу.
— Вот. — Она взяла со стола и протянула Олегу затрепанную общую тетрадь в клеточку.
— Мой племянник Коля… Он учится на первом курсе политехнического института, и, знаете, им задали такую трудную работу по математическому анализу! А завтра последний срок сдачи. Если он не сдаст работу, ему не поставят зачет. Если не поставят зачет, не допустят к сессии. Если не допустят к сессии…
— …то отчислят, — кивнул Олег. — Знаю я политех, у них с этим строго. Ладно, я посмотрю, что тут можно сделать.
Он взял тетрадь и уселся за стол. Катя, вздохнув, поплелась на кухню, где на плите шипела и плевалась от злости свиная отбивная, а в духовке доходил до кондиции пирог-плетенка с малиновым вареньем.
— Папа, — сказала Нина, когда на часах уже было без пяти восемь, — сдается мне, что он не придет.
Александр Васильевич бросил последний взгляд на свой рисунок, на котором был изображен вставший на дыбы конь, и обернулся к дочери.
— С чего ты так решила? Еще не вечер.
— Ну, хотя бы с того, что Катя прислала мне эсэмэску. Олег у нее. И она хочет, чтобы лучшая подруга, то есть я, пожелала ей удачи.
— Вот, значит, как, — медленно произнес Александр Васильевич.
— Да. Похоже, Лилина магия посильнее твоей…
Александр Васильевич сдвинул седые брови. Синие глаза его сверкнули. За окном прокатился совершенно неожиданный для зимы раскат грома. В воздухе отчетливо запахло озоном.
А потом, совершенно неожиданно для Нины, Александр Васильевич рассмеялся.
— Значит, самое время познакомиться с этой вашей Лилией, — сказал он.
Сначала Лилия Бенедиктовна решила вовсе не открывать дверь — позвонят, позвонят да и уйдут. Но потом сообразила, что скоро приедет такси и ей поневоле придется выйти. К тому же звонивший был очень настойчив. Не удовлетворившись звонками, он (или, скорее всего, она) сошел с крыльца и принялся стучать в темное, плотно занавешенное окно прихожей.
Наглость какая, рассердилась Лилия; вот выйду сейчас и, ей-богу, спущу эту гостью с лестницы.
Вдруг ей пришло в голову, что окно расположено достаточно высоко от земли. Она сама, Лилия, несмотря на свои 178 сантиметров, могла дотянуться до него, только встав на цыпочки. Значит, это стучит не ее клиентка.
Значит, это мужчина. Дворник, что ли? Да нет, дворник ниже ее ростом. И потом, что делать дворнику здесь в такой час, если он и днем посещает свое рабочее место крайне нерегулярно?
Мужчина у дверей Клуба Одиноких Сердец, надо же! Да еще и ведет себя так, словно точно знает, что, несмотря на темные окна, в помещении кто-то есть.
Мужчину надо впустить. Мужчина всегда может пригодиться членам Клуба… да хотя бы той же Олесе.
При этой мысли Лилия Бенедиктовна перестала злиться.
Если ей, Лилии, удастся заинтересовать их друг другом, Олеся не будет больше приходить в Клуб! Никогда!
Лилия Бенедиктовна развеселилась окончательно и, широко улыбаясь, пошла открывать.
— Вы!
— Я. То есть с утра это был совершенно определенно я. Но теперь уж и не знаю…
Несмотря на пережитое потрясение, Лилия догадалась, что гость таким образом шутит, давая ей время прийти в себя. Если бы он сразу спросил «Разве мы знакомы?», Лилия оказалась бы в довольно затруднительном положении.
Тот самый синеглазый Александр Васильевич из Великого Устюга стоял перед ней на крыльце и смотрел на нее с выжидающей улыбкой. За три года он нисколько не изменился и был совершенно такой, каким она запомнила его и представляла в мечтах.
«Нет уж, Олеся, — подумала она не без злорадства, — придется тебе еще какое-то время погулять одной. Этот мужчина не про тебя. Этого мужчину я оставлю себе.
Тем более что он сам ко мне пришел».
Лилия вдруг почувствовала себя удивительно молодой, легкой и свободной.
Она широко распахнула дверь и промолвила:
— Ну, раз это совершенно определенно вы, то заходите!
— Олег, вы меня просто спасли! — заявила Екатерина Сергеевна, прижав руки к груди.
— Ну что вы, Катя, — Олег отдал ей тетрадку, — там не было ничего сложного.
— Коля — мой единственный племянник, он мне как сын. Даже не знаю, что бы мы без вас делали… А может, вы согласитесь поужинать со мной?
— Поужинать? — переспросил Олег. Запахи из кухни стали совсем нестерпимыми для человека, который ел последний раз утром, в блинной у метро.
— Ну да! — Заметив его колебания, Катя почувствовала, что к ней возвращается былая уверенность. — Должна же я вас как-то отблагодарить. Не сторублевку же вам совать?
— Это стоит дороже, — в тон ей отвечал Олег. — Но я согласен взять натурой.
Ужин начался весело. Катя не успела приготовить на закуску ни селедку под шубой, ни заливную рыбу, ни холодец (свои лучшие, коронные блюда), но в них и не было необходимости. Олег отдал должное и хрустящей домашней капусте провансаль с изюмом и маринованными сливами, и жаренным с чесноком ржаным сухарикам, и домашним же соленым рыжикам. Не отказался он и от робко предложенной Катей водки.
Сама Катя пила маленькими глоточками красное вино и смотрела, как он ест — со сдержанным, но явным наслаждением, полуприкрыв глаза и смакуя каждый кусочек. Бедняжка, с состраданием думала она; сидит, должно быть, все время на одном кофе и сухарях.
И что за глупые сплетни, что у него есть постоянная женщина?
Была бы постоянная женщина, давно бы его откормила…
Олег подцепил с тарелки последний рыжик, но спохватился.
— Кажется, я немного увлекся… А как же племянник?
— Он зайдет за тетрадкой завтра утром, — успокоила его Катя. — Кушайте, прошу вас. Я так рада, что вам нравится моя стряпня…
— Нравится — не то слово, — подтвердил Олег, прожевывая рыжик, — я словно вернулся в детство. На хутор, к бабушке. Бабушка моя жила в Литве, и вот эти ваши ржаные сухарики с чесноком… Они точь-в-точь, как у нее!
Несмотря на свой весьма небогатый опыт общения с мужчинами, Катя почувствовала, что это была наивысшая похвала. «Как удачно, что свинину я тоже поджарила по-литовски, с сыром, — подумала она. — Это знак судьбы!»
— Значит, вы вовсе не индеец, а литовец? — ласково, как ребенку, улыбнулась Олегу Катя.
— Я — всего понемногу, — усмехнулся он, принимая из ее рук блюдо со свининой, — немного литовец, немного черногорец… а в основном русский. Прадед мой по отцу был из Сибири. Что же касается индейцев, то это вряд ли… Впрочем, кто может знать наверняка? Вот вы, Катя, знаете всех своих предков?
— Нет, — вздохнула Катя, — я даже родителей своих не знаю. Я детдомовская.
— О, простите, — Олег виновато коснулся ее руки.
— Ничего. Когда мне было восемь лет, меня удочерили. Очень добрая была семья, детский врач и учительница. У них было двое собственных сыновей, но они хотели еще и дочку и потому взяли меня. Мне жилось у них хорошо. Я называла их мамой и папой. Это мама научила меня готовить. В общем-то, мама научила меня всему. Я и в учительницы пошла потому, что хотела быть похожей на нее…
— Вы сказали — была семья, — осторожно спросил Олег, — а теперь они… Их уже нет?
— Почему же нет, — снова улыбнулась Катя, — живут себе на пенсии, в собственном деревянном доме на Карельском перешейке. Я, когда могу, их навещаю. А братья здесь, в Питере, у них свои семьи. Вот и племянник Коля…
— А я один, — вдруг неожиданно для себя заявил Олег, — родители мои умерли, а братьев и сестер у меня никогда не было. Даже двоюродных. Впрочем, это не интересно.
Он помрачнел и попытался убрать свою ладонь с Катиной руки, но Катя не дала ему этого сделать. Перегнувшись через стол, она коснулась губами его сухой, прохладной, пахнущей туалетной водой «Hugo Boss» кожи и замерла. Длинные шелковистые волосы рассыпались по ее плечам и скрыли от глаз Олега пылающее лицо.
— Катя, — позвал Олег, — Катя…
Катя, прижавшись щекой к его руке, чуть заметно качнула головой.
Олег другой рукой отодвинул подальше тарелку с остатками капусты — так, на всякий случай. Потом осторожно погладил Катю по голове.
— Катя…
Голос его звучал так мягко, что она подняла голову и посмотрела на него просиявшими, исполненными надежды глазами.
— Катя, я не…
— Не говори ничего… Не надо.
Он поднялся из-за стола, подошел к окну и, отодвинув занавеску, с преувеличенным вниманием стал наблюдать, как широкий мебельный фургон въезжает в узкую арку двора.
— Я поняла, — сказала Катя за его спиной. — У тебя есть другая.
— Да не в этом дело! — Олег неожиданно разволновался так, что хватил кулаком по оконной раме.
Катя испуганно вскрикнула. Стекла, к счастью, остались целы.
— Извини, — он повернулся к ней. — Я вообще не мастер говорить с женщинами. Особенно на такие темы.
Катя встала, подошла к нему и остановилась, мужественно глядя ему в глаза.
— Ты хочешь сказать, что я тебе совсем не нравлюсь? Ну, как женщина?
— Нравишься, — подумав, ответил Олег. — И как женщина тоже.
— Тогда я не понимаю…
Олег снова уставился в окно.
— Вот придурок, — буркнул он, — застрянет ведь сейчас… ну, точно! Теперь ни войти во двор, ни выйти!
Катя пожала плечами.
— А я никуда выходить и не собираюсь, — с некоторым вызовом произнесла она.
— Я математик, — заявил Олег безо всякой видимой связи с предыдущим, — я не верю во всякую там мистику, судьбу, предопределение. Но в последние дни происходит что-то странное. Какая-то сила упорно толкает нас друг к другу. Ты не заметила?
Еще бы не заметить, усмехнулась про себя Катя. Но вслух сказала:
— Разве? А я вот не вижу ничего странного…
— Теперь еще и этот фургон…
— Если бы не фургон, тебя бы здесь уже не было?
— Да. Нет. Не знаю!
— Ну, раз тебе все равно сейчас не уйти, давай выпьем чаю. Просто выпьем чаю. Я ведь обещала угостить тебя пирогом с вареньем, помнишь?
Олег покорно отошел от окна.
— Помню. Вчера. Хотя теперь мне кажется, что это было по меньшей мере неделю назад.
— Да, — согласилась Катя, доставая из буфета чайные чашки. — Мне тоже. Мне теперь кажется, что мы с тобой уже давно знакомы…
— Да. Именно. В этом все и дело!
И, радуясь тому, что наконец-то может облечь свои мысли в понятную, доступную ей форму, он заговорил — немного взволнованно, но четко и последовательно, словно объяснял на уроке очередную тему.
— Мне у тебя хорошо. Очень хорошо. Приятно. Комфортно. Словно ты — близкий, хорошо знающий и понимающий меня человек…
— Но?
— Что — но?
— Но ведь должно быть какое-то «но», которое мешает тебе перейти от состояния «может быть» к состоянию «так оно и есть»…
Эта женщина не хуже его умела четко, логично и последовательно излагать свои мысли. Олег посмотрел на нее с уважением.
— Ты права. Дело, собственно, в тебе.
— Во мне?
— Да. Ты не тот человек, с которым можно закрутить мимолетный роман. С тобой возможны или серьезные отношения, или никакие.
И Олег, весьма довольный тем, что так просто и доходчиво объяснил все этой милой, умной женщине, потянулся за куском пирога. Катя машинально пододвинула ему тарелку.
Ей очень хотелось спросить — так в чем проблема, разве она против серьезных отношений? — но удержалась.
— А я, — продолжил Олег, слизнув с ладони капнувшее варенье, — не думаю, что гожусь для этого. Я вот сижу сейчас в тепле, блаженстве и неге… очень вкусное, кстати, варенье, сто лет такого не ел! Напротив меня женщина, молодая, симпатичная, привлекательная и смотрит на меня так, будто я единственный мужчина на свете… А я вот сижу и думаю, как там моя программа. И что ждет меня утром, когда будут закончены расчеты, — победа, сияющая, как солнце, оглушительная, как гром, новая жизнь, новая эпоха… или очередная неудача?
«До чего же мужчины глупы, — с грустью подумала Катя, — особенно умные. Ну как ему объяснить, что я вовсе не собираюсь соперничать с этой его возлюбленной теоремой?»
За окном громыхнуло. Кухню озарила лиловая вспышка. Громыхнуло еще раз.
— Ой, надо же, гроза! — поразилась Катя.
— Я и не знала, что зимой бывают грозы!
— Бывают, но очень редко, раз в десять лет.
Олег встал и подошел к окну.
— И это невероятно красивое зрелище…
Катя тоже подошла к окну. Но посмотрела не вверх, на невероятно красивое небо, а вниз, на смутно видимую в сгустившейся темноте арку двора.
Застрявшего фургона там больше не было.
— Я поняла, — все тем же глубоким, роскошным, с богатыми оперными интонациями голосом произнесла Лилия Бенедиктовна. — Я поняла, как вы меня нашли, — адрес Клуба вам, конечно же, дала Нина. Но я не поняла, зачем. Если вы скажете мне, что вы несчастны и одиноки, то… Я просто-напросто вам не поверю!
— Отчего же? Вы так хорошо меня знаете? — усмехнувшись, возразил Александр Васильевич.
Он сидел в гостиной, в самом удобном кресле перед камином, и благодушно щурился на язычки электрического пламени. В их золотисто-оранжевом свете его лицо под белыми, как снег, волосами казалось по-летнему загорелым и совсем молодым.
Лилия прикусила губу, размышляя, что бы ему предложить. В буфете Клуба имелись бутылки мартини, амаретто, бейлиса, финских ягодных ликеров и прочих дамских безделок. А вот из серьезных напитков…
— Я бы не отказался от чашечки чая, — пришел ей на помощь Александр Васильевич. — Натурального цейлонского, крупнолистового. Без сахара. Но если у вас найдутся сливки, не слишком густые и не так чтобы совсем жидкие…
Лилия, всплеснув руками, побежала на кухню.
Заваривая чай, она нечаянно плеснула кипятком себе на руку и зашипела от боли.
Боль привела ее в чувство.
«Да что это я, — осадила она себя, — чего это я так волнуюсь от встречи с мужчиной — да, интересным, да, необычным, да, притягательным, — но всего лишь мужчиной? Мало ли я видела их на своем веку?»
«Таких — мало, — тут же возразила она себе, доставая из холодильника мазь от ожогов. — Можно даже сказать, ни одного».
Она ничего, совсем ничего о нем не знает, кроме того, что он художник, отец Нины Соболевой и живет в Великом Устюге. И все же она совершенно уверена, что он не такой, как все.
Назовем это профессиональным чутьем, продолжала Лилия, убирая мазь назад и доставая пакет со сливками. Или житейским опытом. Конкретно, опытом общения с различными существами мужского пола.
«И того и другого — и чутья, и опыта — у меня более чем достаточно.
И то и другое мне сейчас громко заявляет (нет, кричит во весь голос!.. прямо-таки вопит!), что он отличается от других известных мне мужчин примерно так же, как… как сокол от пустельги. Как хризолит от бутылочного стекла. Как Jeep Cherokee от отечественного внедорожника «Нива».
Внешне, может быть, очень похоже, но… какая разница по существу!
Неудивительно, что у меня дрожат руки».
Стоп!.. Он сказал — с сахаром или без?!
— Превосходно, — одобрил Александр Васильевич, — как раз так, как я люблю.
Он поставил чашку на журнальный столик. Лилия Бенедиктовна, зардевшись от похвалы, поправила тяжелые вороные волосы, собранные на затылке в пышный узел.
— Вы спросили меня — зачем я пришел к вам?..
— Я вся внимание, — уверила его Лилия.
— Дочь рассказала мне, чем вы тут занимаетесь, в этом вашем Клубе. И мне стало любопытно. Захотелось понять, кто вы. Ловкий шарлатан, как это бывает у психотерапевтов, — тут Александр Васильевич, смягчая резкость выражения, сверкнул белоснежной, как на рекламе зубной пасты, улыбкой, — или…
— И к какому же выводу вы пришли? — осторожно спросила Лилия.
Александр Васильевич помолчал, пристально глядя на нее.
— Не без того, — сказал он наконец. — Но в вас есть и кое-что еще. Вам не наплевать на ваших подопечных. Вы в достаточной степени бескорыстны. И, что удивительно, ваши методы работают.
— Вы так говорите, — нервно усмехнулась Лилия, — словно сами… тоже…
— Что — тоже?
— Ну… занимаетесь психотерапией.
— Да что вы! Боже упаси! Куда мне! Я всего-навсего исполняю желания. Правда, не все. И не всегда. По большей части под Новый год. А в остальное время я рисую картины.
— Вы что, хотите сказать, что вы… Дед Мороз?!
— Да. А что, не похож? Впрочем, конечно, я же без формы…
Александр Васильевич встал, застегнул на все пуговицы свой модный английский пиджак, поправил галстук темного лионского шелка. Щелкнул пальцами. На голове его возник красный парчовый колпак со снеговой опушкой. Гладко выбритые щеки и подбородок скрыла густая, в тугих серебряных кольцах, окладистая борода. Стройную фигуру облекла длинная, до пола, алая с золотом парчовая шуба. Живот и бока под шубой округлились, сразу прибавив необходимой солидности.
Взглянув на Лилию, Александр Васильевич секунду помедлил и щелкнул пальцами еще раз. Живот, бока и борода исчезли. Зато в его руке появился играющий льдистыми искрами посох с серебряным набалдашником, а на полу у ног возник туго набитый мешок.
Лилия, прижав к груди руки, смотрела на него с ужасом и восторгом.
— Как вы… как вы это делаете?!
— Ну, нельзя же тринадцать лет проработать главным Дедом Морозом страны и при этом не приобрести кое-каких, гм, профессиональных качеств…
Лилия захлопала в ладоши.
— А что в мешке? — с жадным любопытством спросила она.
Александр Васильевич щелкнул пальцами в третий раз и вернул себе первоначальный облик. Мешок, шуба, шапка и посох исчезли.
— Еще не время, — наставительно погрозив Лилии пальцем, сказал он. — До Нового года осталось еще больше суток. Хорошие дети, чтобы получить свои подарки, должны иметь терпение.
— Да я не для себя… мне лично ничего и не нужно!
— Да? — Александр Васильевич посмотрел на нее с искренним изумлением. — Так-таки и ничего?
— Ничего, — твердо ответила Лилия. — А сейчас, когда я наконец встретилась с вами, мне и вовсе нечего желать.
Александр Васильевич шагнул к ней. Лилия затрепетала. Она, в высшей степени уверенная в себе, состоятельная и состоявшаяся, пятидесятилетняя и девяностокилограммовая женщина, мгновенно ощутила себя маленькой и хрупкой девочкой.
Это чувство Лилия не испытывала еще ни разу в жизни. Даже тогда, когда была молодой, тоненькой, легкой и не обремененной могучим жизненным опытом.
Это было ощущение силы, намного превосходящей ее собственную.
Александр Васильевич взял ее за подбородок своими чуткими длинными пальцами и серьезно, без улыбки, посмотрел на нее сверху вниз. Вот еще что, думала Лилия, изо всех сил стараясь не моргать: мало кому из мужчин удавалось смотреть на нее сверху вниз как в прямом, так и в переносном смысле.
— Я не встречал вас раньше, — медленно произнес Александр Васильевич. — Иначе я бы помнил. Рассказывайте. Все. И в подробностях.
Он отпустил ее. Лилия, с некоторой досадой, но и с облегчением чувствуя, что томительное напряжение минуты прошло, опустилась в кресло и, сидя прямо, сложив руки на коленях, как послушная ученица, принялась рассказывать.
Александр Васильевич оказался благодарным слушателем. Несмотря на то что Лилия, волнуясь и запинаясь в некоторых местах, рассказывала непоследовательно и сумбурно, он ни разу ее не перебил.
Он сочувственно кивал, когда она описывала хитрость тетки, заманившей ее летом в Великий Устюг и заставившей заниматься своим домашним хозяйством. Он изумленно поднимал брови, когда она рассказывала о своей неудачной попытке разузнать про него у музейной служительницы. Он весело смеялся, когда она, ободренная вниманием аудитории, в лицах и на разные голоса представляла сцену с измученным экскурсоводом и требовательными туристами. Он был внимателен и серьезен, когда она доверчиво поведала о том, какие чувства испытывала, когда вернулась из Великого Устюга домой: что ей наскучила ее прежняя жизнь и она решила открыть Клуб.
— И вот теперь, — закончила Лилия, — они все явились ко мне сегодня, за день до Нового года, в надежде и уверенности, что я помогу им. И я даже не знаю, что мне теперь делать… Совсем нет времени на подготовку. Но и обмануть их ожидания было бы слишком жестоко.
— Зачем же обманывать, — усмехнулся Александр Васильевич, — я помогу вам.
— Поможете? Правда?!
— Да. Если только они не хотят чего-то такого, что не в моей компетенции.
— А разве такое существует?
— Разумеется. Например, я не могу заставить никого полюбить.
— О… Да, конечно. Но ведь можно поспособствовать… Создать, так сказать, условия.
Тут оба чудотворца задумались. Александр Васильевич не спеша допил свой чай.
— Это можно, — сказал он наконец. — Вот, скажем, я встретил подходящего для моей дочери молодого человека и пригласил его к нам. Но молодой человек не пришел. И у меня есть подозрение, что кто-то другой уже создал для него условия. Только в другом месте и с другой женщиной. Вы не знаете, кто бы это мог быть?
— Кто бы это ни был, ему не тягаться с вами, — твердо ответила Лилия. — Однако не кажется ли вам, что молодому человеку стоит предоставить свободу выбора между… гм… условиями?
— Свободу выбора? — вздел брови Александр Васильевич. — Молодому человеку, слегка помешавшемуся на своей науке, не знающему в точности, что ему нужно и что будет для него наиболее правильно?
— Но ведь большинство людей именно таковы — не знают в точности, что им нужно… И желают отнюдь не того, что будет для них наиболее правильно…
— Да, — согласился, подумав, Александр Васильевич. — В этом вы, психотерапевт, правы. Ну что же, я согласен. Пусть он выбирает сам. Хотя я почти обещал дочери…
— Я тоже обещала Кате… и даже без «почти»…
— Это означает лишь одно, — усмехнулся Александр Васильевич, вставая и протягивая Лилии руку, — никогда не стоит ничего обещать. Даже нам с вами. Особенно нам с вами. Надо говорить — если обстоятельства сложатся благополучно. Или, по выражению моего восточного друга и коллеги Бобо-Навруз Эфенди, если будет на то воля Аллаха.
— Стало быть, не будем больше создавать условий и вообще вмешиваться… обещаете?
— Ну вот, опять…
— Ах да, простите… Я хотела сказать — договор?
— Договор. Ну а теперь, расскажите мне про остальных. Чего они хотят — платья, книжки, игрушки?
— Гм, не совсем…
И Лилия, не без сожаления выпустив руку Александра Васильевича (о, это сладостное ощущение легкого электрического покалывания в пальцах!), взяла со столика свой рабочий блокнот и принялась зачитывать вслух последние записи.
Утром 31 декабря Екатерину Сергеевну разбудил звонок в дверь. Это пришел за своей тетрадкой племянник Коля. Поправив на веснушчатой переносице круглые, как у Гарри Поттера, очки, он осторожно осведомился, зачем все-таки тете Кате понадобились задачи по математическому анализу.
Екатерина Сергеевна, хмурая, не совсем проснувшаяся и недовольная, сгоряча хотела сказать племяннику правду. Но вовремя удержалась.
— Да у нас в школе один выпускник собирается поступать в политех, — объяснила она, — считает себя таким умным. А сам перебивается с четверки на тройку. Вот я и дала ему твои задачки, чтобы он здраво оценил свои способности!
Племянник Коля понимающе фыркнул. Екатерина Сергеевна ждала, что он заберет тетрадку и уйдет, но он, прислонившись к притолоке, принялся ее листать.
— Ну, здесь правильно, — снисходительно бормотал он, — а здесь можно было и короче… А вот здесь…
Вот здесь он замолчал. И молчал довольно долго. Екатерина Сергеевна уже собралась оставить его одного и идти в ванную чистить зубы, когда он очнулся от глубокого раздумья и небрежным тоном попросил у нее телефон выпускника.
— Зачем тебе? — удивилась Екатерина Сергеевна. — Хочешь оказать ему гуманитарную помощь? Лучше о своей учебе думай, у тебя сессия на носу!
— Да сдам я сессию, не сомневайтесь, — гордо возразил племянник, — я ведь, если вы помните, отличник. Просто я должен с ним поговорить. Как старший товарищ. Направить его, так сказать, на путь истинный…
Екатерина Сергеевна внимательно посмотрела на Колю.
Племянник, хороший мальчик, не привыкший врать, опустил голову.
— На самом деле я хотел его спросить… По поводу задач с 15-й по 18-ю. Я понятия не имею, как их делать. А он решил, и, похоже, правильно.
Екатерина Сергеевна пожала плечами.
— Так дадите телефон? — с надеждой спросил племянник.
— А у меня нету, — снова солгала Екатерина Сергеевна, — и увижу я его только после каникул. Так что учись, отличник, самостоятельно.
Выпроводив Колю, Екатерина Сергеевна задумалась.
Наступил день, которого она так ждала и на который так надеялась. 31 декабря. Последний день уходящего года, день перед ночью, когда сбываются (ну хорошо, хорошо, могут сбыться!) самые заветные желания.
Позавчера она сказала братьям, приглашавшим ее встречать Новый год у них, что ее уже позвали в «одну компанию». Родителям то же самое было сказано еще раньше. И братья, и родители очень обрадовались — не тому, разумеется, что в новогоднюю ночь она будет не с ними, а тому, что у их Катеньки наконец появилась компания. Возможно, даже какой-то мужчина.
Екатерина Сергеевна ни за что на свете не хотела разочаровывать этих милых, заботливых, искренне любящих ее людей.
Выключу телефон и лягу спать, решила она. Какая, по сути, разница — Новый год, не новый… Такая же ночь в году, как и все остальные.
И завтра будет совершенно обычный день. День, не несущий в себе ничего особенного. Глупо было, право, в моем возрасте надеяться на чудо…
Чудес не бывает, все это сказки. Или бывают, но не со мной.
И никакая Лилия тут ничего не сможет изменить. Прав был Олег — дело во мне самой. Вместо того чтобы жить легко, радостно и беззаботно, жить, так сказать, настоящим моментом и не тревожиться о будущем, я…
А, да что об этом говорить!
Екатерина Сергеевна расстроилась уже окончательно и поплелась на кухню готовить себе диетический завтрак: овсяную кашу на воде, без соли и сахара, и травяной чай. Она без труда могла бы соорудить и что-нибудь более жизнерадостное — омлет с ветчиной и грибами например, оладьи с медом и яблоками или домашний паштет из гусиной печени; но овсяная каша на воде больше отвечала ее настроению.
Вот если бы она завтракала не одна… Если бы…
Не одна Екатерина Сергеевна встречала последний день уходящего года в пасмурном настроении.
Олег Павлович, проснувшийся в семь часов с головной болью и ощущением смутного недовольства собой, сидел перед компьютером и наблюдал за цветными психоделическими узорами, медленно и торжественно плывшими по экрану монитора. Время от времени системный блок мигал зеленым огоньком, а узоры на экране сменялись надписью: «Still waiting…»[2]. Тогда Олег Павлович вставал и принимался расхаживать по комнате. Вопреки всякому ожиданию, в голову лезли мысли, никак не связанные с результатами расчетов. То он думал, что так и не поставил в этом году елку, то вспоминал свой вчерашний визит к Кате, то ему просто очень хотелось есть.
Но есть дома было совершенно нечего.
И про Катю вспоминать не было никакого смысла. Едва ли они теперь увидятся где-нибудь, кроме школы. Он поступил с Катей, как честный человек. Не морочил ей голову, не воспользовался моментом. Сразу сказал правду.
Почему же теперь при мысли о Кате на душе у него делалось неуютно и как-то тоскливо, словно он был в чем-то перед ней виноват?
Почему вообще, если уж пришла блажь в такое утро думать о женщинах, он думает о Кате, а не о Полине? Не об Анжелике, Свете, Тамаре… гм, Шурочке?
В самом деле, почему он совсем забыл о Полине? Почему его не мучают угрызения совести из-за того, что он не ответил ни на один из тридцати Полининых звонков?
«А вот возьму и позвоню ей, — неизвестно на кого рассердившись, решил Олег. — Прямо сейчас».
Он включил мобильник и набрал номер Полины.
«Не отвечает, — дождавшись четвертого гудка, с удовлетворением подумал он и отключился».
И не важно, что в Австрии сейчас пять утра.
«Я позвонил — она не ответила. Какие могут быть вопросы?
Вечером отправлю ей эсэмэс — ну там, с Новым годом, с новым счастьем… все, как положено».
Совершенно успокоившись на этот счет, Олег пошел на кухню варить свой первый за день кофе.
— Папа, а во сколько ты вчера вечером вернулся домой? — спросила Нина, опустив глаза и тщательно размешивая сливки в отцовской чашке с натуральным цейлонским чаем.
Александр Васильевич покосился в сторону Митькиной комнаты и, понизив голос, ответил:
— В половине шестого. И не вчера вечером, а сегодня утром.
После такого признания Нина, разумеется, хотела продолжить расспросы, но Александр Васильевич предупреждающе поднял ладонь.
— Поговорим о тебе. Где ты хотела бы встретить Новый год?
— Не знаю, — несколько обиженно отозвалась Нина, протягивая отцу чашку, — наверное, дома. С Митей и с тобой. Если конечно, у тебя нет более интересных предложений…
— Есть. Мы все: и ты, и Митя, и я — можем встретить Новый год в… другом месте. Это место тебе хорошо знакомо, но, полагаю, сегодня к вечеру оно будет выглядеть несколько иначе, чем обычно.
У Нины заблестели глаза.
— Вечернее платье? Прическа? Макияж?
— Обязательно.
— Значит, там будут мужчины? Ну, кроме тебя и Митьки?
— Будут.
Нина захлопала в ладоши.
В дверь позвонили.
— А, это, наверное, Митька ключи забыл… Я с утра послала его за хлебом и майонезом для оливье. Но, похоже, оливье сегодня делать не придется?
Александр Васильевич отрицательно покачал головой. Нина побежала открывать.
Митя звонил в дверь вовсе не потому, что забыл ключи. Он был воспитанный мальчик и хотел предупредить, что пришел не один.
— Ой! — воскликнула Нина, стыдливо запахивая короткий и свободный домашний халатик. — Ой, Олег Павлович! Вы к нам… Надеюсь, ничего не случилось? Заходите же!
Александр Васильевич никогда не был обделен вниманием поклонников и особенно поклонниц своего искусства, но сейчас и он находился под впечатлением.
Олег рассматривал его эскизы с напряженным вниманием охотника, ждущего, что сейчас, совсем скоро, во-он из-за той, плотно укрытой снегом елки появится волк; с нетерпением влюбленного, меряющего шагами асфальтовый пятачок перед кинотеатром и безжалостно мнущего в руках букетик ни в чем не повинных гвоздик; с алчностью ростовщика, которому принесли в заклад целый мешок старинного столового серебра.
Пересмотрев все, он отложил в сторону два листа — «Зарождение Весны», на которое уже намекал ему Александр Васильевич, и «Серебряное озеро».
Александр Васильевич осторожно кашлянул.
— Может быть, чаю? — предложил он. — Моя дочь только что испекла булочки с корицей…
— Что? А, да… простите, я не голоден.
Врет, тут же решил Александр Васильевич. Деликатничает.
Олег взял обеими руками «Зарождение Весны» и поднес совсем близко к глазам. Может, еще на вкус попробует, встревожился Александр Васильевич.
Однако Олег не стал пробовать акварель на вкус. Он лишь несколько раз наклонил лист, чтобы увидеть «Весну» под разными углами, потом тяжело вздохнул и сказал:
— Замечательная картина. Она какая-то… трехмерная, что ли. В ней чувствуется пространство, объем, движение. Никогда такого не видел. Впрочем, я не знаток живописи, и мое мнение вряд ли вам интересно…
Александр Васильевич хотел было возразить, но Олег, горько усмехнувшись, продолжал:
— Я не знаток, но могу отличить талантливую вещь от бездарной мазни. Про бездарность я знаю все, потому как сам…
Окончательно то ли смутившись, то ли рассердившись, Олег вскочил и хотел уйти, но был остановлен Александром Васильевичем.
— Подождите, — сказал он повелительно. — Сядьте. Успокойтесь.
Развернув Олега, Александр Васильевич легонько подтолкнул его назад, к креслу. Олег машинально сел и закрыл лицо руками.
— Бездарь, — послышалось из-под ладоней. — Тупица. Пень. Ничего не могу и не умею. Даже из школы надо гнать в шею, чтобы не воспитывал из детей таких же, как сам, имбецилов…
— Ну-ну, — возразил Александр Васильевич. — Это вы бросьте… Это пройдет.
Он достал из кармана пиджака плоскую серебряную фляжку, отвинтил крышечку, осторожно налил до половины и протянул Олегу:
— Выпейте. Вам сразу станет легче.
— Чего это я один буду пить? — возразил Олег, отнимая руки от лица и глядя на Александра Васильевича.
— Ну и я с вами за компанию, — дружелюбно согласился художник. Оглянувшись по сторонам, он вытряхнул из стоявшего на столе пластикового стаканчика Митькины карандаши, тщательно протер его носовым платком и плеснул туда из фляжки.
Олег залпом выпил. Жидкий огонь со скоростью молнии пронесся по всем его жилам. Сердце забилось с удвоенной скоростью. На глаза навернулись слезы.
— Что… это… такое?
— Эликсир блаженства, — ответил Александр Васильевич. — Ну или, в вашем случае, покоя. И забвения.
— Ничего себе! А можно еще?
Александр Васильевич внимательно посмотрел на Олега и покачал головой:
— Не думаю. Вы же не захотите забыть… вообще все? И всех?
— А может, это было бы к лучшему…
— Да перестаньте! Что вы, в самом деле, разнылись, как баба… Ну не получился у вас сегодня результат. Значит, получится завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Через месяц.
— Через год. Через десять лет, — с грустным спокойствием продолжил Олег. Обидное сравнение, вкупе с эликсиром, окончательно привело его в чувство.
— Да, через год, а может, и через десять лет. Неужели вы не понимаете, что главное — не достижение цели? Главное — путь к ней. Путь, который, собственно, и есть жизнь.
Олег нахмурился.
— Нет, — сказал он наконец. — Не понимаю. Хотя не исключено, что в ваших словах что-то есть…
Александр Васильевич развел руками:
— Спасибо и на этом. А сейчас, может, все-таки чаю?
Пока они разговаривали в комнате Митьки, Нина успела переодеться, причесаться, накраситься и поставить в духовку еще один противень с булочками. Самому Митьке было разрешено взять новую приставку и до обеда пойти с ней к приятелю, жившему неподалеку, на Кубинской улице.
Пока они на кухне пили чай с булочками, Нина рассматривала Олега. Разумеется, она видела его раньше, и не один раз, когда приходила на школьные родительские собрания; но тогда он был просто Митькин учитель, существо казенное и даже бесполое.
Потом она встретилась с ним в романтичной обстановке уличной драки; но тогда у него был разбит нос, да и дрался он не за нее, а за Катю.
Теперь же, когда отец, который никогда и ничего не говорил зря, намекнул ей на возможность более близкого знакомства с математиком, она, полуприкрыв глаза длинными, густыми, тщательно накрашенными ресницами, изучала его со всей пристальностью и придирчивостью фармацевта, привыкшего иметь дело с потенциально опасными веществами.
Булочки с корицей в этот раз вышли супер. Впрочем, они всегда ей хорошо удавались. Но, даже охотно поедая булочки, Олег продолжал гнуть свою линию:
— Говорят, Паганини продал душу дьяволу за высокое мастерство игры…
— А вы верите в дьявола?
— Если бы верил, то также предложил бы свою душу, ни минуты не раздумывая…
— Не смотрите на меня так, я не он, — сказал Александр Васильевич.
— Да. Не похожи. К сожалению, — проговорил Олег.
— Какой вы, в сущности, еще ребенок… — заметил Александр Васильевич.
Олег с грохотом отодвинул стул, буркнул «спасибо» и ушел. Нина пошла его провожать. Вернувшись из прихожей, она покачала головой.
Александр Васильевич пожал плечами.
— Ребенок, — с некоторым удовольствием повторил он. — Большой талантливый глупый ребенок. Просто уперся в одну точку и не видит того, что рядом. Но — хороший мальчик, неиспорченный. Хороший мальчик для хорошей девочки.
— Папа, — сказала Нина, подумав, — знаешь, он для меня слишком сложный.
— Глупости… чем он для тебя сложный?
— Да всем. Хоть ты и говоришь, что он глупый, а мне кажется, наоборот — слишком умный. И слишком красивый. На него все будут засматриваться, а я женщина ревнивая. Мне бы кого попроще, вроде моего Вовочки…
— Балбес первостатейный был твой Вовочка! И ничего хорошего, кроме Митьки, он тебе не оставил!..
— Да, — смиренно согласилась Нина, — Вовочка был балбес. Зато как играл на гитаре и как пел: «Ангел мой неземной, ты повсюду со мной, стюардесса по имени… Нина!»
Утро 31 декабря Лилия Бенедиктовна провела в страшнейших, но приятных хлопотах.
Втроем с секретаршей и дворником они все в Клубе буквально перевернули вверх дном — начистили до зеркального блеска паркетные полы, выбили во дворе ковры, вытрясли гардины и пропылесосили мягкую мебель. Заново перемытая посуда засияла хрустально-серебряным блеском.
Лилия Бенедиктовна лично вынесла на помойку два больших пакета с бумажным мусором. Настроение у нее было праздничное, легкое; такого душевного подъема она не испытывала уже давно. А может, и вообще никогда.
— Весь хлам — долой! — заявила она изумленной секретарше, безжалостно пихая свои старые блокноты в третий мешок. — У нас начинается новая жизнь!
— Но, Лилия Бенедиктовна, вы же сами говорили о бережном отношении к архиву…
— Ну да, да, конечно… Просто я освобождаю место для… нового архива!
Успокоенная секретарша кивнула и принялась помогать с бумагами.
К двенадцати часам привезли елку. Елка была могучая, под потолок, свежая, в изморози. От нее сразу пошел густой вкусный запах смолы. Дворник, кряхтя, принялся устанавливать елку посредине гостиной.
— А игрушки-то, игрушки! — спохватилась Лилия Бенедиктовна.
Они с секретаршей принялись горячо обсуждать, что лучше — отправиться сейчас по домам и пошарить среди домашних новогодних запасов или поехать по магазинам и купить все новое. Дворник, зараженный общим энтузиазмом, цыкнул на них, чтобы не мешали и не путались под ногами.
— Лучше бы двери открыли… Вон уже полчаса кто-то звонит!
Лилия Бенедиктовна, велев секретарше дать дворнику чего-нибудь умиротворяющего, но ни в коем случае не алкогольного, пошла открывать.
На пороге стоял добрый молодец, что называется, косая сажень в плечах, в сине-серебряной униформе с вышитыми на груди и рукавах буквами ДМ. На щеках у молодца цвели морозные розы.
В руках он без малейшего видимого усилия держал огромную, в половину собственного роста, картонную коробку, перевязанную серебряной мишурой.
— Куда заносить? — осведомился молодец у замершей в изумленной хозяйки.
— Э… а вы, молодой человек, не ошиблись адресом?
— Чего там — ошибся, — возразил молодец, осторожно пронося коробку мимо Лилии, — мы никогда не ошибаемся. Это женский Клуб, а вы — Лилия Гессер. Разве не так?
Не дожидаясь ответа, он уверенно протопал в гостиную.
При виде молодца и коробки секретарша восторженно взвизгнула и захлопала в ладоши.
— Все так, — подтвердила Лилия, войдя в комнату вслед за ним, — но вы скажите хотя бы, что это? И от кого? И потом, я должна где-нибудь расписаться в получении?
— Это нам без надобности, — сказал молодец и подмигнул секретарше, отчего та сделалась совсем пунцовой.
— А может, там бомба? — поинтересовался дворник, когда молодец ушел. — Я бы на вашем месте не стал рисковать!
Лилия Бенедиктовна с секретаршей переглянулись и решили рискнуть.
В коробке не было бомбы. Там были елочные украшения, электрические гирлянды и хлопушки — в количестве, достаточном, чтобы украсить не одну елку, а несколько.
А под хлопушками помещался объемистый пакет с карточкой, на которой было написано «Л.Г., лично». Лилия сразу утащила пакет к себе. Изнывающая от любопытства секретарша тут же приникла глазом к замочной скважине, но, к несчастью, хозяйка кабинета оставила ключ в замке.
Когда четверть часа спустя Лилия вернулась в гостиную, секретарша попятилась и села прямо на открытый футляр с синими шарами тончайшего богемского стекла, а дворник, стоявший на стремянке, уронил позолоченную звезду-верхушку.
— Ой, Лилия Бенедиктовна! — воскликнула секретарша, отряхивая раздавленное стекло со своей твидовой юбки, — какая же вы красавица!
Дворник, подтвердив слова секретарши неразборчивым мычанием, сполз со стремянки и подобрал с пола осколки звезды.
Он и это предусмотрел, поэтому и прислал так много, подумала Лилия.
— Ничего, — ласково улыбнулась она дворнику, — в коробке есть еще две штуки…
А вот где бы взять такое большое зеркало, чтобы в нем увидеть себя всю?
Будь Лилия помоложе и полегкомысленней, она могла бы удовлетвориться комплиментами помощников; но критический склад ума не позволял ей этого сделать.
В Клубе было всего три зеркала: узкое длинное — в ванной, широкое короткое — в прихожей и круглое, косметическое, увеличивающее — в столе у секретарши. От круглого косметического, поразмыслив немного, Лилия решила отказаться. Остальные два, сдернутые с насиженных мест, образовали пирамиду.
В основании пирамиды сидел на корточках дворник, держа в широко расставленных руках зеркало из прихожей; за его спиной встала на стул секретарша с зеркалом из ванной.
— Вы, Иван Семенович, немного наклонитесь вперед, — распорядилась Лилия. — А вы, Татьяна, сдвиньтесь немного влево. Что значит — некуда? Переставьте стул! И кстати, нужен еще один источник света. Впрочем, ладно, я сама схожу за настольной лампой. А вы пока замрите и не шевелитесь!
Пока ее не было, дворник шепотом отчитывал секретаршу за несдержанность.
— И кто тебя, девка, за язык тянул? — шипел он, пытаясь устроиться поудобнее и отчаянно скрипя коленными суставами. — «Красавица!» Вот и стой теперь с зеркалом, как обезьяна в цирке!
— Сами вы обезьяна, — защищалась секретарша, — можно подумать, это я с елки чуть не упала!
— Упадешь тут, — мрачно вздыхал дворник, — не каждый день такое увидишь…
Лилия Бенедиктовна вернулась с лампой, и оба, замолчав, изобразили на лицах прежний восторг и восхищение. Зря старались — Лилия уже не смотрела на них. Она смотрела на свое разделенное на две неравные части отражение. После многочисленных движений, подходов и отходов, поворотов и втягивания живота она наконец увидела себя целиком.
И то, что она увидела, понравилось ей.
Конечно, она не стала похожей на Снегурочку, хотя голубая с белым мехом шубка и расшитая серебром голубая шапочка сделали для этого все, что могли.
Шубка была ей по фигуре. Белый мех по подолу и на отворотах делал стройнее и зрительно уменьшал талию. Небесно-голубой цвет шапочки прекрасно гармонировал с черными волосами, заплетенными в косы и перевитыми серебряными шнурками. Черные глаза под белой опушкой сияли молодым блеском.
И все же это совершенно определенно была не Снегурочка. Недоставало какой-то легкости, воздушности, прозрачной томности — намека на готовность немедленно растаять под жаркими лучами солнца.
Чего-чего, а таять, то есть исчезать, Лилия не собиралась. Слишком уж интересной и многообещающей стала за последние сутки жизнь, чтобы она согласилась растаять или еще каким-нибудь образом перестать существовать!
Не дождетесь, неизвестно кому пообещала Лилия, вертясь перед дрожащими в руках сотрудников зеркалами. Да, не Снегурочка, не девочка-пушинка. И что с того?
Он тоже не очень-то похож на Деда Мороза. Красив, строен, моложав, горяч… наверное. Ничего, скоро мы это узнаем наверняка!
— Ладно, — смилостивилась Лилия, — все свободны!
Дворник с трудом разогнулся и обрадованно потащил зеркало назад в прихожую; секретарша осталась.
— Ой, Лилия Бенедиктовна, а вы собираетесь вечером надеть это?
— Собираюсь, — гордо ответила Лилия, — а что?
— Должно быть, вечером тут будет очень интересно…
— Еще как! Слушайте, Татьяна, а приходите отмечать Новый год в Клуб! Будут все свои… ну и еще кое-кто…
Секретарша покраснела и опустила глаза. Видно было, что Лилино приглашение заронило в ее душу серьезные сомнения.
— Да я бы с удовольствием… Но не смогу. Идем с моим молодым человеком к его родителям.
— А, — отозвалась Лилия без особого сожаления в голосе, — ну что ж, удачи. И кстати, на сегодня вы можете быть свободны. И на завтра, разумеется, тоже.
Секретарша засмущалась вконец. Видно было, что ей не хочется уходить — больно уж загадочным и многообещающим было происходящее сегодня в Клубе Одиноких Сердец. На миг она даже пожалела о том, что у нее уже есть молодой человек — да, хороший, да, самостоятельный, да, с серьезными намерениями — но скучный, скучный, скучный…
— Идите, Татьяна, — мягко сказала Лилия, — вам тоже нужно подготовиться к вечеру.
И секретарша, вздохнув, ушла.
Дворник ушел еще раньше ее.
Оставшись одна, Лилия достала список дел на сегодня и вычеркнула из него пункты «уборка» и «елка». Обвела жирным кружком пункт «угощение» и задумалась. Он говорил на прощание что-то вроде «ни о чем не беспокойтесь»… или не говорил?
«Склероз у меня, что ли», — встревожилась Лилия.
Ну-ка вспомним студенческий курс физиологии головного мозга и высшей нервной деятельности: в каком возрасте может начаться склероз?
В твоем уж точно может, ядовито хихикнула память, услужливо пролистав перед внутренним взором страницы старого учебника. Лилия вспомнила даже, что учебник был библиотечный, сильно потрепанный, с чернильной кляксой на титульном листе и с грязным ругательством на латыни на семнадцатой странице.
Да, это оно, печально подумала Лилия. Помню то, что было тридцать лет назад, и не помню того, что было вчера.
Сие, впрочем, неудивительно. Вчера столько всего произошло… Кое-какие детали запросто могли бы и ускользнуть от внимания. Плюс необычная и интересная во всех отношениях, но совершенно бессонная ночь.
Лилия сняла с себя голубое облачение и аккуратно повесила его в шкаф.
Будем считать, что он это сказал, решила она. И не будем ни о чем беспокоиться. Будем отдыхать.
Нам не помешает отдохнуть часок-другой. Потому что нынешней ночью нам снова не придется спать.
Вытянувшись на жесткой кушетке, более пригодной для занятий психоанализом, нежели для отдыха, Лилия смежила веки и приготовилась смотреть сны. Была у нее такая редкая, счастливая особенность — она засыпала сразу, в любой обстановке и при любых обстоятельствах, и во сне видела только хорошее. Ну, или не видела вообще ничего — что тоже неплохо.
Но сегодня сон к Лилии не шел. Вместо него всплывали воспоминания… — но не о вчерашнем дне и вчерашней ночи, что было бы естественно, а о прошлом. О близком, дальнем и совсем отдаленном, студенческих времен. О мужчинах, которые были в Лилиной жизни.
И трое Лилиных законных мужей, и десяток прочих мужчин, с которыми Лилия не связывала себя узами брака, вспомнились ей сейчас.
«Нет у меня никакого склероза», — обрадовалась Лилия. Но тут же и нахмурилась — чего это они все явились? Причем именно сейчас, когда она встретила мужчину, не похожего ни на одного из них?
«Хотите об этом поговорить?» — радостно встрепенулся ее внутренний психотерапевт.
Вот еще, презрительно усмехнулась Лилия. Это был вопрос риторический. «Я вспоминаю их, потому что сравниваю с ним. Потому что он отличается от них так же, как…»
«Мерседес» от «Запорожца», — подхватил психотерапевт, — или что-то в этом роде. Ты об этом уже говорила… то есть думала».
«Да, — с некоторым вызовом согласилась Лилия. — Говорила. Думала. И теперь думаю. И что с того?»
«А то, что тебе рано делать выводы. У тебя недостает кое-какой информации. Можно сказать, очень важной информации».
«А, ты об этом…»
«Об этом, об этом, о чем же еще…»
Лилия беспокойно заворочалась на кушетке.
Будучи личностью сильной и властной, она оставалась таковой и в отношениях с мужчинами. И в нежной, романтической сфере она, не спрашиваясь, брала на себя ведущую роль.
Впрочем, и мужчины ей попадались (или она сама выбирала таких) из тех, кто охотно ей подчинялся. Кто с радостью уступал ей инициативу — не только в любви, но и в организации совместной жизни вообще. В еде. В покупках. В зарабатывании денег.
И так было всегда. С самого первого серьезного романа, когда ей было восемнадцать, а ее избраннику двадцать три, и он уже окончил инженерно-строительный институт и даже устроился на работу, и все равно слушался ее и плясал под ее дудку, до последнего, с тихим и трепетным виолончелистом, которого она бросила через месяц после знакомства и который, как говорят, от огорчения сочинил трогательную сонату для струнного квартета и уехал на год в Америку.
Так было всегда. Но так совершенно не могло быть с ее новым знакомцем. Только не с ним.
Лилия наедине с собой охотно призналась бы в том, что ей, как и всякому человеку, свойственно ошибаться. Даже в профессиональной области, в оценке и характеристике других людей. Но в случае с Александром Васильевичем Соболевым никакой ошибки быть не могло.
Он отличался от всех когда-либо близких ей мужчин не тем, что был новогодним волшебником и чудотворцем, а тем, что никому и никогда не позволял управлять собой и брать над собой верх. Он был по натуре лидер. Он был, если хотите, вождь. Он был настоящий мужчина.
Иными словами, тот, с кем Лилии, как женщине, никогда еще не приходилось иметь дела.
Тут Лилия явственно увидела его перед собой. И обрадовалась — все-таки к ней пришел сон, причем сон, как и положено, приятный. Весьма приятный. Волнующий. Многообещающий. Кроме того, во сне не существовали и те немногие условности, которых Лилия считала нужным придерживаться. Во сне она была совершенно свободна.
И все же что-то мешало ей подняться, подойти к нему и положить руки ему на плечи. Коснуться его губ первым, легким, но жгучим поцелуем. Неторопливо развязать его лионский галстук.
Лилия ощутила знакомое со вчерашнего дня электрическое покалывание в кончиках пальцев. Но не тронулась с места. Наоборот, выпростав из-под головы полную белую руку, стыдливо поправила сползший к ногам плед.
Александр Васильевич уселся в кресло напротив нее.
Опять, как вчера, будем разговоры разговаривать, разочарованно подумала Лилия.
И не ошиблась.
— Теперь я знаю все о ваших подопечных, — улыбнувшись, сообщил Александр Васильевич, — но по-прежнему мало знаю о вас. Рассказывайте.
— Что рассказывать? — вздохнув и удивляясь собственному смирению, спросила Лилия. — Биографию?
— Почему нет, можно и биографию. Начните с раннего детства. С родителей.
— Мой папа был из поволжских немцев, а мама — с западной Украины, — послушно начала Лилия.
Александр Васильевич слушал очень внимательно, не перебивая. Лилия чувствовала, что ему действительно интересно, и ее речь текла свободно и плавно. О некоторых вещах она ни за что не стала бы рассказывать ему наяву; во сне же это получалось удивительно просто и легко.
У каждого из нас есть воспоминания, о которых мы предпочитаем не рассказывать, и не потому, что в них содержится что-то особенно плохое, стыдное или унижающее нас, а потому… ну, просто потому, что это никого, кроме нас, не касается. Это не «скелеты в шкафу», которые мы вынуждены прятать, чтобы окружающие не стали думать о нас хуже, и не чужие, случайно узнанные или сознательно доверенные нам тайны; это мелочи, как правило, ничего не значащие пустяки, маленькие невинные пристрастия, шалости.
Вроде глубинного исследования маминой косметички и рисования цветов и котят на деловых бумагах отца. Вроде кражи клубники с соседских грядок. Вроде тайного посещения кинотеатра, в котором идет фильм «Детям до шестнадцати…». Вроде категорически запрещенного катания с одноклассником на мотоцикле его старшего брата. Вроде ночевок «у подруги» после студенческих вечеринок и посещения с друзьями родительской дачи — разумеется, в отсутствие и без ведома родителей.
Увлекшись свободой и вседозволенностью сна, Лилия с удовольствием погрузилась в прошлое — с тем большим удовольствием, что ей, как психотерапевту, приходилось выслушивать сотни и тысячи интимных душевных излияний, но не было случая пооткровенничать самой. Позиция сильной, уверенной в себе и самодостаточной личности напрочь исключала такую возможность.
— В общем, вы росли самой обыкновенной, веселой и жизнерадостной девочкой, — заметил Александр Васильевич, и Лилия не обиделась на него за «самую обыкновенную». — А что же вас в психотерапию-то занесло?
— В медицинский институт я пошла, что называется, по стопам отца, — помолчав, ответила Лилия. — Мой папа был известный нейрохирург, может, слышали — Бенедикт Гессер…
Александр Васильевич отрицательно покачал головой, но Лилия снова не обиделась.
— А потом, когда я была на третьем курсе, произошла одна история…
Лилия умолкла. Он давно уже не лежала, а сидела на кушетке, завернувшись в плед. Ей захотелось встать, подойти к Александру Васильевичу, опуститься на пол у его ног и замереть так, прижавшись щекой к его колену. И чтобы он погладил ее по голове и позволил бы закончить рассказ.
По прекрасным законам сна так и случилось — причем безо всякого усилия и видимого перемещения в пространстве. Только что она сидела на жесткой кушетке, а теперь вот сидит на ковре. Но это совершенно не важно, потому что она теперь рядом с ним, у его ног. Впервые в жизни она у ног мужчины, и это не только не вызывает у нее протеста и возмущения, но наоборот, она чувствует тихую, неизведанную ранее радость. И его рука лежит на ее голове, и его тонкие длинные пальцы нежно перебирают ее волосы.
— Что за история?
— Я… я не…
— «Скелет в шкафу»?
— Да. Я…
— И вы не хотите вытащить его на свет божий? И тем самым избавиться от него навсегда?
— Я… Да. Хочу. Только я не понимаю, зачем вам это…
Александр Васильевич, как давеча, взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.
Лилия отвела глаза, что удалось ей с некоторым трудом.
— Я… ну хорошо, я расскажу. В конце концов, это всего лишь сон.
— Сон? — удивленно переспросил Александр Васильевич. — А, ну да, конечно. Сон, что же еще. Говорите, я слушаю.
Это произошло тридцать лет назад. Был холодный, промозглый, сумрачный ноябрьский день — день, когда даже у совершенно здорового, веселого и не обремененного житейскими проблемами человека может тоскливо заныть сердце.
Лилия, только что успешно сдавшая зачет по симптоматике невралгий, размышляла, где, как и с кем провести вечер. Две недели назад она развелась со своим первым мужем, тем самым инженером-строителем, и теперь была совершенно свободна.
Можно было поехать к Алику, пить мартини и слушать «Биттлз». Можно было поехать к Эдику, пить «жигулевское» и слушать Высоцкого. Можно было пойти с девчонками в кино на «Неукротимую Анжелику».
А можно было, под влиянием тоскливого дня, никуда ни с кем не ходить, а, наоборот, порадовать своим посещением родителей. Заодно и поем по-человечески, решила Лилия, представляя себе ароматный украинский борщ и румяные пампушки с чесноком. Или айсбанн с тушеной капустой — если на кухне хозяйничал отец. Лучше бы, конечно, и то, и другое.
Но судьба приготовила ей еще один вариант.
Не успела Лилия спуститься в студенческий гардероб, как ее догнала стайка однокурсниц, тех самых, что собирались пойти на «Анжелику». Однокурсницы возбужденно верещали.
— Милицию, нужно обязательно милицию!..
— Зачем милицию, надо пожарных!
— «Скорую»! С телефона на вахте!
Лилия поймала за локоть одну из девчонок, прижала к стене и потребовала объяснений. Остальные, вместо того, чтобы бежать на вахту, окружили их и продолжали галдеть.
Мало-помалу выяснилось, что студент Печалин с общей терапии вылез на крышу их семиэтажного учебного корпуса явно с суицидальными намерениями. Во всяком случае, сейчас он стоял на самом краю и орал, чтобы к нему не подходили — иначе он прыгнет.
— Гм, — сказала Лилия, уже в те юные годы отличавшаяся рационализмом мышления, — а какие требования он выдвигает?
— Никаких! Не хочу, говорит, больше жить! Идите, говорит, вы все, и ничего никому не скажу!
— Гм, — повторила Лилия.
— Лилька! Сходи к нему!
— Почему я?
— А помнишь, ты говорила, что можешь уговорить кого угодно на что угодно? Вот и уговори его не прыгать!
Последнее предложение было горячо поддержано всеми собравшимися. Кроме Лилии.
Собравшиеся окружили ее, а потом стали подталкивать к лестнице.
— Давай-давай, ты же из нас самая умная!
— Если не ты, то кто?!..
— Жалко же парня! А вдруг он из-за несчастной любви?..
На крыше было мокро и очень холодно.
Надо было взять в гардеробе пальто, подумала Лилия. Витьке Печалину что — он был в теплой японской куртке, а вот ее от ветра сразу пробрало до костей.
Однокурсники, бестолково толпившиеся у люка, посторонились и дали Лилии дорогу.
Подняв воротник тонкого жакетика и обхватив себя руками, чтобы сберечь остатки тепла, Лилия приблизилась к Виктору.
Тот действительно стоял на самом краю, но пока, на всякий случай, одной рукой держался за ограждение.
— Витя, не надо… жизнь такая хорошая вещь, — уверенным, как ей казалось, тоном начала Лилия.
— Не для меня! — покосившись на нее, отрезал Печалин. Он приподнял одну ногу, попробовал ею воющую ветром пустоту и вернул назад.
— Давай уйдем отсюда в теплое, безопасное место и там обо всем спокойно поговорим, — предложила Лилия.
— Отстань! Не хочу я ни с кем ни о чем разговаривать!
— Вить, ну что ты в самом деле как маленький! Здесь же высоко! Ты же разобьешься!
— Да! Этого-то я и хочу!
— А ты о родных подумал? О папе с мамой? О девушке своей — как ее, Марина, кажется?
При звуках этого имени Печалин страшно, как Мефистофель в «Фаусте», захохотал.
После чего отпустил ограждение и шагнул вниз.
— Из-за девушки, значит, — задумчиво произнес Александр Васильевич. — Что ж, в девятнадцать лет это бывает.
В его голосе не было ни тени упрека. Его рука по-прежнему лежала на ее голове. И все же Лилия поспешила оправдаться.
— Но вы не думайте, он не разбился! Он, знаете ли, пролетел всего этаж, а там зацепился курткой за какой-то штырь над окном криогенной лаборатории и висел на нем, пока его не сняли пожарные!
— Он не разбился, — повторил Александр Васильевич. — Но эта история так подействовала на вас, что вы решили…
Лилия медленно поднялась с пола.
— Да, — сказала она, глядя на Александра Васильевича с некоторым вызовом.
— Я перешла учиться на смежное направление. Я хотела доказать, что…
— Что вы действительно можете уговаривать людей поступать так, как вам хочется. Разумеется, для их же блага. Доказать не столько другим, сколько самой себе…
Лилия, сглотнув ком, кивнула.
— И как? — поинтересовался Александр Васильевич. — Вы в самом деле научились этому? Окажись вы в подобной ситуации сейчас, вы смогли бы уговорить его не прыгать?
— Смогла бы, — бесстрашно ответила Лилия.
— Что ж, — усмехнулся Александр Васильевич и тоже встал. — Тогда вперед!
Он щелкнул пальцами. Стена Лилиного кабинета растаяла, и на нее пахнуло ноябрьской сыростью, смешанной с запахом ржавой крыши и страха.
Надо было взять шубу, подумала Лилия. Витьке Печалину что — он в теплой японской куртке, а вот ее от ветра сразу пробрало до костей.
Однокурсники, бестолково толпившиеся у выхода на крышу, посторонились и дали Лилии дорогу.
Обхватив себя руками, чтобы сберечь остатки тепла, Лилия приблизилась к Виктору.
Он стоял на самом краю крыши, но пока, на всякий случай, одной рукой держался за ограждение.
— Привет, Виктор, — сказала Лилия.
Печалин повернул голову в ее сторону, но не ответил.
— Говорят, ты тут прыгать собрался, — тем же ровным, спокойным голосом продолжала Лилия.
Печалин дернул головой, но снова промолчал.
— Ну-ну…
— А ты что, пришла меня отговаривать? — наконец разомкнул уста Виктор.
— Да что ты, ни в коем случае! Ты взрослый человек и сам решаешь, жить тебе или умереть!
Лилия заметила, что пальцы Печалина, которыми он держался за заграждение, сжались немного сильнее.
— Вот именно, — несколько неуверенно согласился он. — Я все решаю сам…
— Ну разумеется!
И Лилия широко, дружелюбно улыбнулась ему.
Печалин, помявшись, немного отступил от края.
— У меня к тебе будет только одна просьба, — продолжала Лилия.
— Да? — вновь напрягся студент.
— У тебя ведь есть новый мотоцикл?
— Ну есть, — вздохнул Печалин. — «Восход», с настоящим юпитеровским двиглом… Родители подарили на день рождения.
— Хорошие у тебя родители.
— Неплохие…
— Вернемся, однако, к мотоциклу. Ты не мог бы… ну как бы завещать его нам? Кому-нибудь с нашего курса? Очень, знаешь ли, хочется заценить настоящий юпитеровский двигл!
Печалин заморгал и отступил от края еще на шаг. Теперь он держался за ограждение обеими руками.
— Хотя лично мне гораздо нужнее твоя куртка, — продолжала болтать Лилия, изо всех сил стараясь не стучать зубами от холода. — Она ж у тебя японская, стильная, сорок восьмого размера… Идеально подошла бы моему парню. К сожалению, ты сейчас ее так уделаешь своей кровью и мозгами, что вряд ли удастся отстирать. Разве что отдать в химчистку…
Печалин скривился и перелез за ограждение.
— Или, все же, бензином попробовать…
Печалин подошел к Лилии:
— И это все, что ты хочешь мне сказать? Зная, что я сейчас умру? — спросил он оскорбленно.
Она пожала плечами.
— Все там будем. Вот, говорят еще, у тебя хорошие конспекты по органической химии, так я возьму их себе, ладно?
— А вот хрен тебе! — воскликнул Печалин и воздел руку в неприличном, подсмотренном в одном американском фильме жесте. — И вам всем хрен! — адресовался он к осторожно приблизившимся однокурсникам. — Мотоцикл им! Куртку! Конспекты! Не дождетесь, сволочи бесчувственные!
Он энергично протопал по крыше к люку и скрылся в нем, продолжая ругаться.
Лилия закрыла глаза и почувствовала, что замерзает. Она покачнулась. Но тут же ощутила на плечах благодатное тепло.
— Неплохо сработано, — услыхала она голос Александра Васильевича и обернулась.
Студенты исчезли, люк захлопнулся, они были на крыше одни, и на ее плечах был его пиджак. Лилия улыбнулась и потерлась щекой о мягкую, уютную, хранящую запах свежевыпавшего снега ткань.
Откуда-то издалека, но в то же время до странности близко послышался дверной звонок.
— Пора возвращаться, — сказал Александр Васильевич, — сдается мне, что это привезли угощение.
Он взял Лилию за плечи, притянул к себе, коснулся губами ее лба и исчез.
Лилия открыла глаза.
Она лежала на кушетке в своем кабинете, плед сполз с нее окончательно, и, должно быть, поэтому она ощущала, что ноги ее сильно замерзли. Но плечам и груди было тепло, даже жарко, а на лбу осталось невыразимо приятное ощущение нежной, тающей прохлады, в которой, однако, нет-нет да и проскальзывали огненные искорки.
По дороге к входной двери, звонок за которой дребезжал уже беспрерывно, Лилия глянула на себя в зеркало. Она выглядела как обычно, и на лбу ее не было никакого видимого следа. Все-таки это был сон, с облегчением и некоторым разочарованием подумала она.
Олег Павлович вернулся домой в самом мрачном расположении духа.
От созерцания соболевских картин ему лучше не стало. Никаких новых идей не возникло, а наоборот, появилось крайне неприятное подозрение, что, в отличие от художника он, Олег, занимается совершенно зряшным делом.
Художник создает нечто новое, то, чего раньше не было, чего никто раньше не видел, а если и видел, то не так.
Он же, Олег, зачем-то пытается переделать уже сделанное, доказать доказанное и утвердить утвержденное. Или, на худой конец, опровергнуть.
Но у него даже опровергнуть не получилось. Программа, которую он составил в считаные часы под влиянием того, что в гордыне своей принял за озарение, — полная чушь.
Она выдала не один, а несколько наборов «чисел Ферма», точнее — десять. После чего, замерев на секунду, для того, верно, чтобы перевести дыхание, выдала наборы № 11, 12 и 13. И продолжала бы выдавать и дальше, если бы Олег, дрожащей рукой, не остановил ее.
Все найденные программой числа были очень длинными десятичными дробями. Слишком длинными. Длинными настолько, что компьютеру не хватало точности, и он просто-напросто округлял результат до нужного знака.
Олег понял это практически сразу, оттого и остановил программу.
Хорошо еще, что чисел оказалось так много, с горечью думал он. Окажись результат единственным, я бы обрадовался (что там обрадовался — возликовал бы!) и, упиваясь собственной гениальностью, немедленно сел писать статьи в «Вестник Академии наук», английский «Mathematical Journal» и американский «Science».
Олег представил себе с недоумением пожимающих плечами российских академиков, ироническую улыбку сэра Эндрю Уайлса и презрительный гогот наглых американских профессоров и заскрипел зубами от душевной муки.
Именно в этот момент снова позвонила Полина.
Олег дикими глазами глянул на засветившийся экран, выругался и швырнул мобильник в стену. «Sony Ericsson» последней модели, очень дорогой и практически новый, купленный им с последней удачной халтурки, жалобно вякнул последний раз и рассыпался мелкими пластмассовыми детальками.
«Нервы у меня, однако, стали ни к черту, — подумал Олег. — Видели бы меня сейчас ученики, сразу перестали бы называть Большим Змеем и Вещим Олегом. Лечиться вам надо, Олег Павлович, сказали бы. К невропатологу сходить. Или к этому, как его, психологу».
Кстати, Катя как-то говорила в учительской, что у нее есть хороший знакомый психолог. Точнее, знакомая.
А что, может и в самом деле сходить, пока крыша не поехала окончательно?
«До чего я дошел, — возмутился Олег. — К психологу собрался! Правильно Соболев меня бабой обозвал — баба и есть!
Все. Хватит. Довольно. Сейчас мы тут все приберем и пойдем покупать себе новый телефон. Кстати же, под Новый год должны быть серьезные скидки. А потом вернемся домой, сделаем себе в честь праздничка, не простой кофе, а кофе с коньяком и ляжем спать.
Потому что надо же наконец выспаться».
Олег брел по улицам, полным предновогодней суеты. В толпе радостно настроенных людей, спешащих домой или в гости, к праздничному столу, он был один со своей усталостью, холодным безразличием и тоской. Ну, или ему казалось, что он был один. Потому что он ничего и никого не замечал.
Он-то не замечал, а вот его заметили. Заметили сразу, как только он вышел из метро, и вот уже двадцать минут профессионально «вели» двое сотрудников милиции — оперуполномоченный старший лейтенант Петров и младший оперуполномоченный прапорщик Васильев.
Объект настолько не обращал внимания на окружающих, что оба сотрудника внутренних дел подошли к нему совсем близко и даже начали переговариваться.
— Да он это, говорю тебе, он! — горячился Петров, лишь слегка, для приличия, понижая голос. — Все приметы совпадают! Длинный, тощий, волосы черные, глаза голубые, нос горбатый! И пальто черное! И без шапки! Все как в ориентировке!
— А чего он тогда вышагивает, словно у себя дома? — сомневался Васильев. — Он же должен, того… опасаться!
— Да наглые они потому что, эти кавказцы! — авторитетно возразил старший по званию. — Они везде ведут себя, как дома! Как в своих собственных горах!
— Ну что, будем брать?
— Ишь быстрый какой — брать… Надо же посмотреть, куда он идет, к кому и зачем!
Совершенно ни о чем не подозревая и нимало не интересуясь тем, о чем спорят буквально за его спиной двое крепких мужчин с профессионально цепкими взглядами, Олег медленно шел по улице, высматривая вывеску салона сотовой связи.
Сим-карта из разгромленного мобильного телефона у него было мегафоновская, и ему хотелось купить новый телефон именно в магазине с зелено-фиолетовой вывеской. А попадались, как назло, все желто-черные «Билайны», красные «МТС» и радужные «Евросети».
— Высматривает, где меньше народу, — с пониманием кивнул Петров, — хочет, гад, салон взять со всей предновогодней выручкой.
— А как же он будет его брать? — слабо усомнился прапорщик Васильев, — у него же, походу, нет с собой ствола…
— Салага ты еще, Васильев, — презрительно усмехнулся Петров, — зачем ему ствол, если он — Скальпель?
Олег наконец заметил вывеску «Мегафона» на другой стороне улицы. Граждане, спешащие по своим делам, беззаботно пересекали улицу в обоих направлениях, чуть не ныряя под машины, которых было, впрочем, немного, потому что в дальнем конце улица была перекрыта для ремонта дорожного покрытия. Однако Олег прежним неторопливым шагом дошел до пешеходного перехода, покосился на беспрерывно мигающий желтым светом светофор и, практически в одиночестве, если не считать упорно держащихся за ним оперов, перешел на противоположную сторону, ни нарушив правил дорожного движения.
— Грамотно себя держит, — шепнул Петров Васильеву, — профессионал.
Олег толкнул стеклянную дверь салона, в котором и на самом деле практически не было посетителей. Новогодних скидок в салоне не было тоже. Но Олег почувствовал, что устал и продрог и снова проголодался, и решил, что больше никуда не пойдет.
Оживившийся при виде перспективного покупателя, молодой продавец тут же отпер витрину и достал несколько «соников» и пару «самсунгов». Олег, не долго думая, выбрал брата-близнеца своего безвременно почившего «Sony Ericsson», кивнул продавцу и отправился к кассе.
— Вот сейчас! — шепнул Петров Васильеву. — Смотри внимательно!
Олег, расстегнув пальто, полез во внутренний нагрудный карман за бумажником. К немалому удивлению, вытащить руку ему не удалось. Чьи-то железные пальцы сжали его кисть, а другая рука была довольно-таки болезненно заломлена за спину.
— Спокойно, Скальпель, — тихо и довольно произнес у него над ухом мужской голос. — Не дергайся, и все будет хорошо!
— Для кого хорошо? — тут же переспросил другой голос, помоложе.
— Для нас, разумеется, — покровительственно отозвался голос постарше, — премию нам дадут, а может, и следующую «звездочку» на погоны…
— Какая премия? — возмутился Олег. — Кто вы такие и что вам от меня нужно?
— Ты смотри, как чисто говорит по-русски, — восхитился старший. — Практически без акцента!
— А теперь, Скальпель, вытаскивай свою правую руку. Только очень медленно и осторожно. Мы же не хотим, чтобы кто-нибудь пострадал, верно?
Ну наконец-то все разъяснится, подумал с облегчением Олег. Они думают, что у меня там оружие.
Как ему и было сказано, он очень медленно и осторожно вытащил бумажник и положил его на прилавок. Старший хмыкнул, а младший еще сильнее заломил левую руку, так что Олег, охнув от боли, согнулся.
Его обыскали, быстро и ловко. На прилавок было выложено все содержимое Олеговых карманов — ключи от квартиры, расческа, пачка бумажных платков.
— Скальпель, а где же твой скальпель? — тихо, почти ласково спросил старший.
Надев Олегу наручники, он развернул его к себе, и Олег наконец увидел его лицо.
Лицо как лицо. Круглое, вполне даже добродушное. Глаза серые, небольшие, смотрят пристально. Волосы стрижены под бобрик, так что не разберешь, шатен он, блондин или вовсе рыжий. Подбородок умеренный, губы не тонкие и не толстые, нос картошкой. Обычное лицо, что называется, без особых примет.
В любой толпе таких лиц — девять из десяти.
И все же что-то в них было неуловимо знакомое.
— Товарищ старший лейтенант, — обратился к нему напарник, тоже с совершенно обыкновенным лицом, — у него дыра в правом кармане. Он мог выронить инструмент или специально выбросить!
— Так вы что, из милиции? — осенило Олега.
Оба опера кивнули. Младший нагнулся и заглянул под прилавок.
— Нет ничего, — разочарованно сообщил он, разогнувшись.
Старший нахмурился. Потом лицо его просветлело.
— Скальпеля нет, — сообщил он Олегу. — Но ведь и документов, удостоверяющих вашу личность, тоже нет. Так что, уважаемый Магомет Алиев, он же Скальпель, он же Красавчик, он же Быстрая Смерть, придется вам пройти с нами. Васильев, вызывай экипаж!
— Уже, — деловито отозвался Васильев.
— Никакой я вам не Алиев, я Олег Павлович Строганов!
— Да-да, конечно… Разберемся. Имеем полное право задержать до выяснения личности. Хотя кому я это говорю! Все, Скальпель, давай, двигай. И без глупостей.
— В десятый раз вам повторяю, я Олег Павлович Строганов! Мне тридцать четыре года, я русский и работаю учителем математики в обычной средней школе!
Оперуполномоченный старший лейтенант Петров Владимир Георгиевич миролюбиво пожал плечами и перевернул страницу протокола допроса.
— Позвоните туда! Позвоните в мою школу, вам там любой скажет!..
— Звонили уже. И по тому телефону, что вы нам дали, и по телефону из нашего справочника.
Но вот странность — никто не берет трубку. Семь часов вечера, 31 декабря, и никто не берет трубку! Безобразие!..
— Вы издеваетесь надо мной, — с горечью произнес Олег. — Позвоните директору школы!
— И туда уже звонили, — терпеливо отозвался оперуполномоченный, — и домой ему, и на мобильный. Там тоже не отвечают.
— Господи, ну конечно! Я совсем забыл! Директор с женой уехал встречать Новый год в Финляндию, поэтому и не отвечает! Ну не знаю… ну, на квартиру ко мне съездите, там все документы! У вас ведь есть мои ключи!
Петров откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.
— Даже не сомневаюсь, что по указанному адресу отыщутся документы. И, возможно даже, они будут на имя Олега Павловича Строганова. И что с того?
— Как — что? — Олег сжал руками нывшую от трехчасового допроса голову. — Ну мало вам документов, ну отпечатки пальцев сравните, что ли… Я должен вас учить, как вам поступать в подобной сиуации?!
— Смотрю и прямо-таки восхищаюсь вами, — по-прежнему миролюбиво отвечал Петров, наливая себе чаю в старинный стакан с подстаканником. — Какая правильная речь! Какие интеллигентные манеры! Какое искреннее возмущение честного гражданина! И ведь знаете, Скальпель, что ваших отпечатков у нас нет… то есть, до сегодняшнего дня не было. Так не с чем и сравнивать!
— Ну, тогда я не знаю, что мне делать… Как мне донести до вас эту простую мысль, что я — не Скальпель! Не Али Магометов, не Быстрый, не Красивая Смерть…
— Быстрая Смерть, Магомет Алиев!
— Тем более! Ну что ж вы такой… несообразительный! А, старший лейтенант? Кстати, вам на вид столько же лет, как и мне, а вы все еще старший лейтенант! Почему? Не от тупого ли вашего упрямства и нежелания мыслить логически?
Но Петров не поддался на провокацию. Он со вкусом отпил чай и совершенно спокойно сказал:
— Через два часа кончится мое дежурство. И я хочу уйти отсюда с полностью заполненным протоколом вашего добровольного и чистосердечного признания, зачем вы зашли в салон сотовой связи и куда дели свой знаменитый скальпель. Вам же в любом случае придется встречать Новый год здесь. Разница только в том, будете вы его встречать в «обезьяннике» с пьяными бомжами или в комфортабельной отдельной камере, с полкой для спанья, персональным толчком и даже умывальником.
— Значит, я задержан, — отрешенно, словно обдумывая какую-то более важную мысль, произнес Олег.
— Совершенно верно, — любезно подтвердил старший лейтенант, — в соответствии со статьей 91 УПК РФ, до 72 часов имеем право задержать любого подозреваемого.
— А я, значит, подозреваемый…
— Наконец-то вы сами начали мыслить логически! Ну что, будем оформлять чистосердечное?
— Раз я задержан, — медленно продолжал Олег, — то имею право на телефонный звонок, не так ли?
— Пожалуйста, — пожал плечами Петров и пододвинул Олегу телефонный аппарат. Стоявший сзади безмолвный Васильев напряженно засопел и на всякий случай шагнул ближе.
— Я… не помню номера наизусть. Номер на симке, которую вы у меня изъяли…
— И которая действительно зарегистрирована на имя Строганова Олега Павловича…
— На мое имя! На мое собственное!
— Какой вы упрямый, Алиев, — пожурил его старший лейтенант, — впрочем, у вас в горах все такие.
Олег скрипнул зубами, но сдержался.
— А мобильника у меня нет. Я как раз хотел купить себе новый телефон, когда вы меня задержали!
Петров с Васильевым переглянулись.
— Раз у вас нет мобильника, а номер вы не помните, то мы ничем не можем вам помочь.
— Нет, можете! Дайте мне свою трубку, я вставлю в нее мою симку, позвоню, и весь этот бред наконец закончится!
— Гм, — сказал Петров, — видите ли, Скальпель, в чем дело. Вы действительно имеете право на один звонок, и мы, в соответствии с законом, обязаны предоставить вам такую возможность. Вот стационарный телефон, звоните с него хоть в Грозный, хоть в свой аул, или откуда вы там… Но нигде не сказано, что мы обязаны предоставить вам средство мобильной связи. И мы его, Алиев, вам не предоставим. Вот ежели бы вы были чуточку сговорчивей и чистосердечно признались… Но вы не хотите. Что ж, это тоже ваше право. Васильев, сколько у нас уже народу в «обезьяннике»?
— Восемь, — доложил Васильев, — все бомжи, все пьяные в стельку. Двоих тошнит.
— Ну, где восемь, там и девятый. Все, Васильев, отведи его.
— Постойте! — воскликнул Олег, чья напряженно работающая мысль наконец отыскала нужный файл в долговременной зрительной памяти. — Погодите! Вы — Петров Владимир, так?
— Ну да, — кивнул старший лейтенант, — я же вам представился по всей форме. А что?
— А то, что в нашей школе учится Соболев Дмитрий Владимирович, тринадцати лет, и он внешне чем-то очень похож на вас. Это, случаем, не ваш сын?
Прапорщик Васильев изумленно вытаращил глаза. Петров помрачнел и насупился.
— Не мой, — буркнул он, — у меня вообще нет детей.
— Вы уверены?
Васильев неуверенно хмыкнул. Петров бросил на него свирепый взгляд.
Олег заторопился, чувствуя, что это его последний шанс и что шанс этот вот-вот превратится в ничто.
— А не было ли у вас четырнадцать лет назад близких отношений с женщиной по имени Нина Соболева?
Петров побледнел. Потом побагровел.
Олег перевел дух.
— Во дает! — с восхищением воскликнул Васильев. — И откуда они там, в горах, все знают?
— Ты, Васильев, иди, — справившись с собой, сдавленно, но твердо произнес Петров. — Я тут сам…
— Но ведь еще час до конца смены…
— Иди. Я тебя отпускаю, как старший по званию.
— Ну тогда… с наступающим, товарищ старший лейтенант!
— И тебя. Соответственно.
После ухода Васильева Петров свирепо воззрился на задержанного.
Олег бестрепетно выдержал его взгляд.
— Чего молчишь? Хочешь, чтобы я поговорил с тобой по-другому?
— Вы же все равно мне не поверите. А вот если вы дадите мне свой мобильник, то я позвоню одной женщине и…
— Женщине, конечно! Ты ж у нас не только Скальпель, ты еще и Красавчик!
— …одной женщине, которая не только подтвердит мою личность, но и расскажет вам все о Нине Соболевой. Она ее близкая подруга.
— Гм, — задумался Петров и положил на стол резиновую дубинку. — Что ж, ладно. Говори, как ее зовут, я сам позвоню. Но если ты мне наврал…
Катя, как и в прошлый раз, ответила почти сразу.
— Олег, это ты! Как я рада…
Но, услыхав незнакомый голос, смешалась и даже не сразу смогла понять, о чем ей говорят.
— Из милиции? Почему? Как задержан, кем?.. Не знаю я никакого Алиева! Не морочьте мне голову! И почему вы звоните с телефона Олега — с ним что-то случилось? Да говорите же, не тяните!
Старший лейтенант слегка отодвинул трубку от уха и возвел глаза к потолку.
— Дайте мне! — Олег перегнулся через стол и выхватил у Петрова трубку. — Катя, это я! Меня задержали без документов! Если можешь, приезжай… Да подождите вы! И захвати что-нибудь с собой… ну не знаю, хотя бы школьные фотографии!.. Назад! Немедленно положите дубинку на место! — грозно прикрикнул Олег на растерявшегося от подобной наглости оперуполномоченного. — Нет, Катя, это я не тебе! Что? Номер отделения? Петров, какой у вас номер отделения?
— Номер, это… девяносто восьмой.
— Катя, девяносто восьмой, на Петроградской! Жду!
Олег вернул мобильник Петрову. Тот принял его с некоторой опаской, словно это был не телефон фирмы Samsung, а ручная граната с выдернутой чекой.
— Вот теперь я начинаю верить, что ты действительно работаешь в школе, — сказал Петров.
Гости начали съезжаться в Клуб к десяти часам вечера. Их встречала Лилия Бенедиктовна в голубой снегуркиной шубке и с ней четверо молодых людей в облегченной форме Дедов Морозов — шапках и с мешками, полными подарков. Каждой поднимающейся по ступенькам даме молодые люди предлагали вынуть из мешка подарок.
Нетерпеливые женские пальчики тут же, на крыльце, рвали глянцевую обертку. Любопытные женские глаза с одобрением оглядывали стройные фигуры молодых людей в модных узких джинсах и футболках с короткими рукавами. Смеющиеся женские губы шепотом спрашивали у Лилии, кто они такие, откуда и надолго ли.
— Это стажеры, — снисходительно отвечала Лилия. — Деды Морозы — практиканты. Разумеется, они с нами на всю новогоднюю ночь. И если они будут недостаточно хорошо выполнять свою работу, то не получат зачет.
Подарки в обертках были великолепны — французская парфюмерия, швейцарский шоколад, итальянские шелковые чулки и многое, многое другое. Молодые люди сияли белоснежными улыбками.
Дамы пришли в совершенный восторг и восхищение. А ведь это было только начало вечера.
В половине одиннадцатого приехала Нина Соболева, празднично одетая, причесанная и накрашенная, но одна.
— А где же твои мужчины? — поинтересовалась Лилия, после того, как Нина развернула свой подарок, розовый шарфик от Tiffany из модного жатого шелка.
— Папа сказал, что приедет позже, — ответила Нина, рассматривая в зеркале свое отражение. Розовый шелк и в самом деле изумительно гармонировал с ее светлыми волосами и нежными, чуть тронутыми румянами, щеками.
— У него, как всегда под Новый год, какие-то важные дела. А Митька отпросился встречать Новый год к приятелю. Он так ныл и канючил, что ему будет скучно со взрослыми в Клубе, что я не могла отказать. Тем более что у приятеля день рождения (вот повезло родиться 31 декабря!), там будут еще дети их возраста, и родители приятеля обещали утром привести Митьку домой.
Лилия Бенедиктовна удовлетворенно кивнула. Она не имела ничего против того, чтобы Митя Соболев отсутствовал на их вечеринке, а что касается Александра Васильевича, то чего-то подобное она ожидала.
Главное, что он появится. Пусть даже ровно в полночь. Он обещал — значит он появится.
Нина, привлеченная звуками музыки и мужскими голосами, последний раз поправила на полных обнаженных плечах новый шарфик и поспешила в комнаты.
Лилия Бенедиктовна знала совершенно точно, что в помещении Клуба всего четыре комнаты: ее кабинет, приемная с закутком для секретарши, гостиная и «деловая», то есть, комната для занятий. Плюс прихожая, кухня и санузел. Все.
Очень простая планировка: приемная и кабинет по коридору направо, все остальное — по коридору налево. Кухня и санузел — прямо.
В такой планировке совершенно невозможно запутаться или заблудиться. Тем более после трех лет пребывания в этих стенах, пребывания напряженного, насыщенного женскими надеждами, мечтами и переживаниями.
И все же Лилии, когда она около одиннадцати часов решил сделать обход своих владений, показалось, что она очутилась в каком-то другом, ранее незнакомом ей месте.
Толкнув дверь, за которой, по ее представлениям, должна была находиться «деловая», Лилия в нерешительности замерла на пороге. Ни книжных шкафов у стен, ни стеллажей с материалами, ни раздвижного стола посредине, ни большого прозрачного ящика в углу для занятий песочной терапией здесь больше не было. Всю противоположную стену занимал большой экран с зимним видом — хрустальные деревья и просвечивающая сквозь них ледяная гладь замерзшей реки или озера. В углу, у сугроба, сидел заяц-беляк, совсем как живой. Того и гляди порскнет под тяжелые еловые лапы, только его и видели.
Потрясающего качества изображение подсвечивалось мощным софитом, которым руководил молодой человек в кожаной жилетке, больших темных очках и клетчатой бандане. Присмотревшись, Лилия узнала в нем одного из стажеров, сменившего красную шапку Деда Мороза на классический прикид профессионального фотографа.
— Дверь закройте! — не оборачиваясь, сердито крикнул молодой человек.
Лилия, секунду поколебавшись, вступила в комнату и закрыла дверь у себя за спиной.
Молодой человек продолжал колдовать с софитом. На экране наступил то ли закат, то ли, наоборот, рассвет. Во всяком случае, деревья, река и заяц окрасились нежным золотисто-розовым светом.
— Теперь хорошо, — одобрил молодой человек. — Мария, вы готовы?
Из-за белой ширмы, помещавшейся в углу, где раньше жил ящик с песком, выступила Маришка в костюме Снегурочки.
Точнее, как и молодые Деды Морозы, в облегченном варианте праздничного костюма. То есть на ней была голубая шапочка с пришитыми к ней льняными косами. А остальную одежду заменяло обшитое белым мехом голубое бикини и высокие, до колена, голубые ботфорты на десятисантиметровых «шпильках». Надо признать, выглядела Маришка потрясающе.
У ног Лилии Бенедиктовны послышался нетерпеливый вздох. Лилия, вздрогнув, посмотрела на пол и только теперь заметила сидящую на разбросанных по ковру турецких подушках Ирочку. Ирочка также была очень хороша в лиловом с золотом прозрачном газе и золотой диадеме на вороном парике с длинными распущенными волосами — видимо, ей предстояло исполнять роль восточной танцовщицы. Лилия ободряюще кивнула ей и прижала палец к губам.
Как только Снегурочка на экране кончила обниматься с зайцем, а молодой человек отошел от фотоаппарата и мановением руки сменил зимний лес на южную ночь с фонтаном, розами и золотым полумесяцем на прозрачно-зеленом небе, Лилия нашарила дверную ручку и осторожно вышла.
В коридоре было тихо и пусто, лишь под самым потолком крутилась, сыпля золотыми и серебряными искрами, заблудившаяся шутиха.
Покачав головой, Лилия отправилась в приемную. Перед тем как зайти, осторожно приоткрыла дверь и заглянула одним глазком.
Приемная была как приемная. По крайней мере, на первый взгляд. И располагалась она там, где должна была быть. Лилия вздохнула с облегчением и вошла.
Часть приемной до стола секретарши точно была прежней. А вот дальше…
…В ослепительно-белый под рыжими пальмами берег плескалась волна. В воздухе пахло солью и водорослями. Кричали невидимые чайки. Темно-голубая гладь тропического моря на горизонте совершенно сливалась с небом.
Это остров, подумала Лилия. Тихий. Пустынный. Необитаемый. Только море, пальмы и небо.
Днем +30, ночью + 25. Кокосы в качестве еды и питья. Чайки в качестве собеседников.
Лилия расстегнула шубку и вытерла со лба выступивший бисеринами пот.
Она должна быть где-то здесь. Ну да, конечно, вон она — лежит прямо на песке в пальмовой тени. Отсюда не рассмотреть, но, кажется, на ней даже нет купальника. А впрочем, зачем ей купальник — на необитаемом-то острове?
Лилия в нерешительности переступила с ноги на ногу, раздумывая сойти ли ей с темного паркета приемной на белый песок неведомого берега или нет.
Лежащая в отдалении фигура лениво приподняла руку, разжала ладонь — песок, сверкая солнечными искрами, так же лениво заструился вниз.
Лилия смущенно, словно ее застали за подглядыванием какого-то интимного момента, отвела глаза. Потом решительно повернулась к двери.
Отдыхай, Лиза, подумала она, очень осторожно закрывая за собой дверь. За десять лет работы в обычной районной больнице ты заслужила несколько минут абсолютного покоя и тишины. Отдыхай и не думай о том, что, как и почему.
Я тоже не буду об этом думать.
«Поскольку происходящее мне не мерещится (да-да, я в этом уверена, потому что уже дважды больно ущипнула себя за руку и несколько раз крепко зажмурилась, давая галлюцинациям возможность мирно и самостоятельно покинуть помещение), я ничего крепкого пока не пила и, вообще, нахожусь в здравом уме и твердой памяти, остается лишь признать, что все это происходит на самом деле».
Не надо пытаться понять и объяснить. Надо просто признать и поверить. В конце концов, вот-вот наступит новогодняя полночь, а в это время и не такое бывает… наверное.
Лилия посмотрела на свои золотые наручные часики и без особого удивления убедилась, что стрелки по-прежнему показывают одиннадцать часов. Праздничную полночь приятно немного и задержать, вспомнила она слова классика.
Куда, в самом деле, спешить-то?
Тем не менее в своем кабинете Лилия надеялась застать именно кабинет, а не фотостудию, берег моря или борт космического корабля. Ну да, кто-то же из них говорил, что самым тайным и сокровенным желанием было и осталось — слетать в космос…
В кабинете, к счастью, все было как должно. Свет выключен, шторы на окнах опущены. На письменном столе горит успокоительным светом экран компьютера с привычной картинкой — веткой розовой сакуры на фоне голубой горы Фудзи.
«Большое спасибо, — с чувством поблагодарила Лилия. — Тут я могу немного отдохнуть, расслабиться, перевести дух. А главное — я могу наконец снять эту шубу; хоть она и легкая, и красивая и очень мне идет, а все же шуба».
В Клубе сейчас было, как никогда, тепло и даже пахло тропическими растениями.
Да и к чему ей Снегуркина шуба, если все гости уже съехались?
Все, кроме Александра Васильевича и Кати. Но Александр Васильевич прибудет, когда сам сочтет нужным; да и не гость он сегодня в Клубе, а, скорее, хозяин. Что же до Кати, то она, скорее всего, не придет. Должно быть, у нее получилось с этим ее математиком, и они решили встречать Новый год вдвоем.
Лилия улыбнулась и мысленно пожелала Кате удачи.
Потом машинально, по привычке, тронула компьютерную «мышку».
Ветка сакуры на экране исчезла. Вместо нее возникла внутренность небольшого, но явно очень богатого театра, с золоченой лепниной, с расписным, в музах и амурах, потолком, с которого свешивалась люстра, похожая на перевернутый вниз хрустальный фонтан, с обитыми зеленым плюшем креслами.
Лилия мгновенно ощутила себя сидящей в партере, среди разодетой публики, безмолвно, с выражением полнейшего внимания и восторга следившей за происходящим на сцене.
А на сцене давали «Трех мушкетеров». Присмотревшись, Лилия узнала в королеве Анне Австрийской свою последнюю подопечную, Олесю. Узнала не сразу, потому что грим, пышный белокурый парик и расшитое золотом, алое бархатное платье сделали из тусклой, тощей и бледной Олеси практически красавицу.
Но еще более чем внешний вид Олеси, сидящей на троне и томно обмахивающейся огромным страусовым веером, Лилию поразил сам спектакль.
Эта была какая-то новая, неизвестная ранее трактовка известного сюжета. По этой трактовке не только герцог Бэкингем, но и д’Артаньян, и даже сам муж — король были без памяти влюблены в королеву и наперебой добивались ее взаимности. А между пышащими страстью соискателями прохаживался в своей алой мантии злодей — кардинал, который тоже был влюблен в королеву, но почему-то до поры до времени изображал из себя ее врага и недоброжелателя.
Ни Констанции Бонасье, ни прекрасной, но коварной миледи не наблюдалось вовсе. Придворные дамы и служанки были все, как одна, почтенные пожилые особы, которые ни в каком случае не могли составить конкуренцию блистательной королеве. Королева Олеся одна царила на сцене, притягивая, как магнитом, все мужские взгляды зрителей и актеров.
Полюбовавшись на белокурого красавца Бекингэма, протягивающего королеве алмазные подвески, на жгучего брюнета д’Артаньяна, то и дело подкручивающего усы и размахивающего шпагой, на тихого, бледного, в каштановых кудрях короля, который сидел себе в сторонке и писал ветреной супруге любовные стихи, Лилия покачала головой и выключила компьютер.
Зажгла настольную лампу.
И только тогда заметила в стоящей на столе длинной и узкой стеклянной вазе веточку черной орхидеи.
Орхидея была настоящая, редчайшего вида Cymbidium Kiwi Midnight. Та самая, за кражу которой больше ста лет назад туземцы одного дикого племени в бассейне реки Амазонки подвергли мучительной казни предприимчивого английского ботаника Джорджа Кранлея.
Ее лепестки, разумеется, не были совсем черными — у орхидей не бывает черного пигмента. Но они были настолько темно-темно-пурпурными… как самая мягкая, теплая, темная тропическая ночь.
Вот, значит, откуда аромат, подумала Лилия, благоговейно прикасаясь кончиками пальцев к нежным бархатистым лепесткам.
Что это была именно Cymbidium Kiwi Midnight, а не Black Butterfly и уж тем более не обычный Phalaenopsis, Лилия поняла сразу. Она неплохо разбиралась в орхидеях, особенно в редких и необычных видах.
Было в ее жизни время, когда она всерьез увлеклась этими прекрасными экзотическими растениями — как раз за несколько месяцев до знаменательной поездки к тетке в Великий Устюг. Она ездила по цветочным выставкам, накупила различной справочной литературы, каких-то специальных горшков с терморегуляцией и даже подумывала о создании на южном подоконнике небольшой оранжереи.
Вернувшись же из Великого Устюга, переключилась с проблем правильного подбора сфагнума для усыхающих корней и борьбы с пожелтением цветоноса на другие проблемы…
Так и остались лежать невостребованными выписанные по почте горшки и разборные конструкции для домашней оранжереи; хорошо хоть мешками с почвой не успела запастись, а главное, не успела приобрести сами саженцы. А то погибли бы они безвременной и жалкой смертью от ее невнимания, за что потом ей было бы стыдно.
Срезанная, а значит, все равно обреченная на увядшие веточка Kiwi Midnight была так красива, так совершенна, что Лилия, усевшись напротив и подперев ладонями пухлый белый подбородок, замерла в восторженном созерцании.
Орхидея в ответ уставилась на нее. Всеми своими лепестками томной южной черноты, по пять на каждом цветке, всеми своими светлыми, с пурпурной каймой, сердцевинками.
Лепестки слабо шевелились, сердцевинки, источающие нежный пурпурный свет, манили, затягивали, звали совершить путешествие в таинственный залепестковый мир. И Лилия не стала противиться — прикрыла глаза и на мягкой волне все усиливающегося аромата немедленно уплыла в тропическую ночь, в полную звуков, мерцающую блуждающими огоньками, амазонскую сельву.
Когда Лилия снова открыла глаза, то оказалось, что она сидит в сплетенных из тростника носилках и что ее куда-то несут четверо смуглых мускулистых мужчин, одетых лишь в набедренные повязки… ожерелья из цветов и ярких то ли камешков, то ли семян. Еще один смуглый овевал Лилию большим пальмовым опахалом. И еще с десяток мужчин с меньшим количеством ожерелий, зато с копьями в руках шли следом.
Лилия, опустив отягощенную перьями розового фламинго голову, убедилась в том, что и ее собственная одежда состоит из короткой тростниковой юбочки, окрашенной соком ягод в ярко-синий и темно-багровый цвета. Не считая, разумеется, тяжелых серег до плеч, целой связки ожерелий на груди и многочисленных, гораздо более многочисленных, чем у сопровождавших ее мужчин, цветочных колец и браслетов на руках и ногах.
Но более всего поразил и обрадовал Лилию тот факт, что изменения коснулись не только одежды. Ее обнаженные ножки стали смуглыми, стройными и тонкими в щиколотках. Кожа на руках превратилась в нежную, гладкую, благоухающую, как у молодой женщины. Лилия машинально поискала в складках своей юбочки карман, в котором могло бы находиться зеркальце. Но никакого кармана она, разумеется, не нашла.
А, это же то самое дикое племя, вспомнила Лилия историю про черную орхидею и незадачливого англичанина.
А я, надо полагать, их королева.
Ну да, точно, у них же был матриархат…
Зато не было зеркал. Как и множества других необходимых вещей.
— Несите меня к открытой воде! — недолго думая, приказала Лилия. Приказала, разумеется, на родном языке, но дикие амазонские индейцы ее прекрасно поняли.
Впереди сквозь цветущие лианы блеснуло в лунном свете небольшое озерцо. Лилия степенно слезла с носилок и подошла к воде. Мужчина, державший опахало, мигом раздобыл откуда-то горящий факел и услужливо наклонил его к воде.
Лилия прищурилась на свое отражение и лишь потом сообразила, что в прищуривании нет никакой нужды. Ее прекрасные агатовые глаза остались прежними, только они стали лучше видеть. И совершенно исчезли тонкие лучики-морщинки во внешних уголках глаз.
Из темной воды на Лилию смотрела смуглая королева диких амазонских индейцев. Ее лицо было раскрашено белой и синей краской, а лоб украшал главный тотем племени — цветок черной орхидеи. Королева была совсем молода. Но это была она, Лилия. Со своими глазами, носом, губами и слегка оттопыренными, открытыми под высоко подобранными черными волосами, маленькими ушами.
Смуглый оттенок кожи шел Лилии гораздо больше, нежели ее обычная сливочная белизна. Любуясь собой, Лилия даже рассмеялась от удовольствия.
Между тем вдали раздались громкие звуки там тама (или на чем там у них принято барабанить, у этих амазонцев). Среди лиан замелькало множество факелов, и очень скоро к противоположному берегу озерца приблизилась другая процессия.
Некто, по-видимому, столь же важный, как и королева Лилия, был также принесен на носилках и почтительно опущен на берег у самой воды.
Но в отличие от Лилии любоваться собой в водном зеркале он не стал.
И правильно.
Нормальному человеку такой внешний облик мог разве что присниться в кошмарном сне.
И не то чтобы он был как-то особенно уродлив. Не считая низкого лба, выпирающих надбровных дуг и общей коротконогости — мужчина был как мужчина.
Среди племени, вообще отличающегося низким ростом, коренастостью фигур и этими самыми надбровными дугами, он выглядел не хуже других, если бы… Если бы вместо цветов, трав и перьев не носил украшений из человеческих костей.
В руках пришелец держал массивный посох с черепом вместо набалдашника. В глазницах черепа были вставлены рубины, которые, играя в свете факелов багровыми отблесками, усиливали общее неприятное впечатление.
Это же шаман, догадалась Лилия. Судя по черепу на посохе и трехъярусной короне из пальцев на голове, главный шаман племени.
Ну, и зачем он сюда приперся? Что понадобилось религиозной власти от светской?
От шамана, пятясь назад и непрерывно кланяясь, отбежал один из воинов. На середине пути он осторожно повернулся к шаману спиной, а к Лилии лицом и продолжил кланяться уже ей.
— Ваше величество, — заговорил он, приблизившись и отвесив ей самый глубокий поклон, — его святейшество желает знать, когда вам будет благоугодно вступить с ним в брак — на восходе солнца или прямо сейчас?
И Лилия прекрасно поняла все, что он сказал.
Что было неудивительно, ведь дело происходило во сне.
И в то же время Лилии казалось, что сон этот, подобно недавнему сну про незадачливого самоубийцу Печалина, имеет прямое отношение к реальности. Что от ее поступков здесь прямо зависит ее будущее там. Это ощущение само по себе повергло ее в дрожь. Когда же до нее окончательно дошел и смысл сказанного, Лилия взбеленилась.
— Иди и скажи его святейшеству, что брака не будет, — процедила она и величественным жестом велела воину убираться.
Но тот не убрался. Свита позади Лилии слегка зашумела.
— Чего же ты ждешь? Тебе что-то непонятно?
Воин отвесил очередной поклон.
— Ваше величество, его святейшество желает знать, когда вам будет благоугодно вступить с ним в брак — на восходе солнца или прямо сейчас?
Вот тупица, подумала Лилия и в поисках поддержки оглянулась на свою свиту.
На празднично размалеванных лицах свиты было написано недоумение. Обведенные белыми кругами глаза смотрели с легкой пока еще тревогой — не на тупого воина, на нее!
«Это что же получается, — внутренне холодея, подумала Лилия, — я, как королева, обязана выйти замуж за главного шамана? И все, что мне предоставлено решать, — сделать это сейчас или на несколько часов позже?»
Вот тебе и матриархат!
— Ваше величество, его святейшество желает… — задудел туземец в третий раз.
— Мы должны подумать над этим вопросом, — нашлась Лилия.
Воин, не переставая кланяться, тут же попятился назад.
Нужно немедленно бежать отсюда, подумала Лилия.
Но лучше всего было бы, конечно, проснуться.
Однако проснуться не получилось. Не помогло ни умывание прохладной водой из озерца, ни дерганье себя за волосы, ни отчаянные щипки предплечья. Прохлада была, и боль в руке была, а сон все не уходил.
Тогда Лилия решила бежать не в переносном, а в прямом смысле.
— Мы идем размышлять на Священную поляну, — с надменным видом заявила она свите. — Одни.
И величественным шагом двинулась в сторону ближайшего просвета в лианах.
Свита разомкнулась, пропустив королеву. Лилия облегченно вздохнула и ускорила шаг.
Свита за ее спиной быстренько перестроилась в колонну по двое и затрусила следом.
Да что же это такое, расстроилась Лилия, а если бы мне нужно было, скажем, в туалет?
На всякий случай, уже не надеясь на успех, она остановилась, обернулась к преследователям и грозно топнула ногой.
— Мы приказали вам оставаться здесь! Нарушившему приказ — смерть! Ну, кто из вас первым хочет встретиться с предками?
Свита растерянно переглянулась.
— Ну? — Лилия, сжав кулаки, сделала шаг им навстречу.
Воины, как один, посмотрели на главного шамана.
Потом на Лилию.
Потом снова на шамана.
Но шаман был на том берегу озерца, а королева, которая явно начала гневаться, прямо перед ними.
— Ну? — повторила Лилия и сделала еще один шаг вперед. — Кругом! Шагом — марш!
Подействовало, однако.
Есть все-таки матриархат, с удовлетворением подумала Лилия, поспешно углубляясь в чащу.
Через двадцать шагов она обернулась. Лианы уже сомкнулись за ее спиной, и ни озера, ни воинов видно не было.
Тропическая ночь была полна самых разнообразных звуков — кто-то рычал, кто-то за кем-то гнался, кто-то от кого-то удирал, кто-то страстно ухал прямо у Лилии над головой, — но человеческих шагов в этой ночной перекличке слышно не было.
Стараясь ступать по пятнам лунного света, освещавшим тропинку в джунгли, Лилия побрела прочь.
Она понятия не имела, что за Священная поляна и есть ли она у этого племени вообще, — сказала просто так, наугад.
По поведению свиты выходило, что есть. Выходило также, что лучше ей держаться от этой поляны подальше, потому что именно там ее и начнут искать.
Но это было легче сказать, чем сделать.
Поначалу Лилия старалась просто уйти как можно дальше от озерца. Потом, когда ей показалось, что она оставила между собой и свитой достаточное расстояние, она решила положиться на удачу и идти куда глаза глядят. Но только не в сторону луны. Луна была там, над озерцом, и идти в ту сторону ни в коем случае не следовало.
При всей своей образованности и недюжинном уме Лилия совершенно упустила из виду то обстоятельство, что луна не стоит на месте и ни в коем случае не стоит выбирать ее в качестве сколько-нибудь долговременного ориентира.
Через полчаса энергичного продвижения в правильную, как казалось Лилии, сторону, она остановилась, почувствовав запах трубочного табака.
Потом ей показалось, что в бархатной темноте пробиваются слабые лучики света — не серебристого лунного и не красноватого факельного, а тепло-желтого, дневного.
Заинтригованная Лилия сошла с тропы. Свет то появлялся, то пропадал, но запах становился сильнее и безошибочно вел Лилию сквозь темноту.
Цель оказалась совсем рядом. У небольшого пригорка, густо заросшего черными цветами с глянцевито-мясистыми зелеными листьями, сидел на своем рюкзаке мужчина в европейском костюме и шляпе и курил трубку. У ног мужчины лежал электрический фонарик и несколько бережно завернутых во влажную тряпицу темно-бурых корней.
Это же корни черных орхидей, осенило Лилию. И на пригорке росли именно орхидеи. Те самые цветы, за которые европейские цветоводы отдали бы любые деньги.
Мужчина был одет по европейской моде начала XX века: в светлый полотняный костюм с короткими рукавами, легкие туфли на каучуковой подошве и соломенную шляпу, с загнутыми кверху полями.
Некоторое сомнение у Лилии вызвал фонарь. Что электричество и лампы накаливания к 1900 году были уже изобретены, она знала, а вот насчет батареек была не уверена.
— Кто вы такой? — повелительным тоном спросила Лилия.
Мужчина мигом вскочил и повернулся к ней.
Сверкнул ярко-синими глазами. Сдернул со светловолосой головы шляпу и слегка поклонился.
Лилия заморгала.
— Вы — Джордж Кранлей?
Мужчина покачал головой и улыбнулся.
— Я Сэйбел[3], ассистент профессора Кранлея. Александер Сэйбел, — добавил он после паузы.
— А могу я узнать…
— А отца вашего наверняка зовут Василий… то есть Бэзил, — продолжала Лилия.
Молодой человек с удивительно знакомым лицом весело кивнул.
— Даже не спрашиваю, откуда вы все это знаете. Меня предупреждали, что в сельве могут встретиться разные чудеса, но что эти чудеса будут столь очаровательны… Погодите-ка!
Нимало не смутившись тем, что перед ним королева, он вытащил из кармана носовой платок, плеснул на него воды из оплетенной бутыли и, подойдя к Лилии, осторожно протер ее щеки и подбородок.
— Испачкались, — объяснил он, — все личико в чем-то белом… Вот теперь хорошо!
Лилия вспомнила, что совсем недавно, пытаясь проснуться, яростно плескала себе в лицо холодной водой и тем самым испортила весь королевский раскрас. А молодой человек удалил его окончательно — против чего она, Лилия, ни капельки и не возражала.
«До чего же он похож на Александра Васильевича, — с замиранием сердца подумала Лилия, пока ассистент Кранлея вытирал ей лицо. — Наверное, именно так он выглядел тридцать лет назад. И зовут его, если перевести на русский — Александр Соболев. Только он англичанин… Ну и что, а сама-то я и вовсе туземка!»
И Лилия, ласково улыбнувшись, уже приготовилась представиться незнакомцу, как вдруг лианы за его спиной раздвинулись, и оттуда, следом за шаманом, выступили воины с копьями.
— Взять его! — коротко распорядился шаман.
Лилия, сидя на своем плетеном троне, дрожала от гнева.
— Этот гринго дважды заслужил смертную казнь, — вещал главный шаман, для убедительности потрясая посохом, увенчанным черепом, — за кражу корней священной черной орхидеи и за касательство священной особы королевы, моей будущей супруги.
Сидящие вокруг старейшины племени одобрительно зашумели.
«Хрен тебе, а не супругу», — злобно подумала Лилия, но сдержалась.
— Я, как королева, могу помиловать любого, приговоренного к смерти, — заявила она.
Старейшины зашумели еще громче.
— Без сомнения, — спокойно отозвался шаман. — Но ваше величество может помиловать любого приговоренного только один раз. Англичанин же совершил два наказуемых смертью преступления.
«Вот сволочь», — подумала Лилия. Но вслух не нашлась что сказать.
— Вопрос лишь в том, — свободно продолжил шаман, — как именно следует его казнить — посадить на муравейник с хищными рыжими муравьями или опустить в протоку с пираньями? Последнее, на мой взгляд, предпочтительней. Как-то чище. Аккуратней. — И он нежно погладил череп по блестящей отполированной макушке.
«Думай, — приказала себе Лилия, до боли сжав кулаки и прикусив пухлую нижнюю губу. — Теперь понятно, зачем ты оказалась здесь, в глухих амазонских дебрях в начале двадцатого века.
Ты должна спасти сэра Александера, чтобы в цивилизованном мире вовремя появились саженцы черной орхидеи. И чтобы сто лет спустя полный тезка и двойник предприимчивого англичанина смог подарить тебе очищенную и облагороженную многократной селекцией и отбором Kiwi Midnight.
Пираньи вроде бы ночью не питаются. А рыжие муравьи? Ох, как бы не ошибиться!»
— Мы согласны с его святейшеством, — дрогнувшим голосом произнесла Лилия. — Пусть его съедят пираньи. На восходе солнца.
Старейшины склонили головы.
Но шаман все же не был полностью удовлетворен.
— А когда же будет наша свадьба? — с легкой тревогой в голосе осведомился он.
— После казни, — двусмысленно ответила Лилия.
И старейшины снова согласились.
К наспех сплетенному из лиан шалашу, где лежал связанный по рукам и ногам пленник, неслышно скользнула легкая тень.
Воин, стороживший шалаш, ничего не заметил. Он и не мог ничего заметить, потому что спал.
Спал же он потому, что впервые в жизни, сам не зная как, напился выдержанного шотландского виски. Он-то думал, что, по причине особой ответственности за охраняемый объект, ему принесли настой из волшебных орехов кола, прогоняющий сон и убыстряющий движения, — настой, который простые воины пробовали один или от силы пару раз в жизни.
Но виски оказалось немного крепче, чем кола. И намного вкуснее.
Его Лилия добыла, роясь на правах королевы в личных вещах англичанина. Плоская серебряная фляжка была почти полной — англичанин, видимо, был не любителем крепких напитков и использовал их лишь в необходимых, медицинских целях.
Куда уж необходимее, чем сейчас, мысленно объяснила ему Лилия, слегка разбавляя виски настоем из орехов, чтобы сторожа не отпугнул незнакомый запах.
Готовый напиток был отправлен сторожу с первым попавшимся под руку прислужником. Остальных прислужников Лилия выгнала из своего пальмового шатра под предлогом того, что времени до рассвета осталось немного, а ей еще надо хорошенько выспаться. Перед казнью. Ну и, разумеется, перед свадьбой.
Воспользовавшись второй полезной вещью англичанина — складным армейским ножом, Лилия прорезала широкую прореху в задней части королевского шатра и выбралась наружу, прихватив с собой и тяжелый рюкзак Александера Сэйбела.
Сидящая перед входом в шатер королевская охрана, увлеченная популярной в племени игрой «сколько пальцев», естественно, ничего не заметила.
Да и нечего было замечать. Ну, прошелестело какое-то дуновение перед шалашом пленного гринго, которого утром должны были отдать пираньям. Ну, прошелестело еще раз, спустя пару минут, чуть громче. Мало ли звуков и шевелений бывает ночью в сельве?
Ночью по сельве, как всем известно, летают ночные духи.
Так что не стоило проявлять к происходящему излишнего любопытства. Иначе духи могли обидеться. И тогда утром в зубах у пираний за компанию со злополучным гринго мог оказаться кое-кто еще.
— Теперь вы свободны, — сказала Лилия, когда они отошли от шалаша на достаточное, как ей казалось, расстояние. — Бегите. Уезжайте отсюда как можно скорее — вам ведь есть на чем выбраться из сельвы?
— Есть, — отозвался англичанин, прилаживая на спине свой рюкзак, — в пяти милях отсюда к западу, в излучине Большой Реки, меня ждет лодка.
— А как же корни орхидеи? — не глядя на него, спросила Лилия. — Вы ведь явились сюда за ними?
Англичанин взял Лилину руку, поднес ее к губам и тихо, проникновенно сказал:
— Еще сутки назад я думал, что пришел сюда за ними. Но теперь…
Лилия вспыхнула и потупила глаза.
— Вы — моя Черная Орхидея, — продолжал сэр Александер, завладев и другой рукой Лилии, — и я уеду отсюда только вместе с вами!
Лилия молчала. У нее просто захватило дыхание от блеска его синих глаз, и она не могла ничего сказать. Приняв ее молчание за колебание, англичанин нетерпеливым движением скинул с плеч свой рюкзак и свободно, словно в ней не было совсем никакого веса, поднял Лилию на руки.
— Только вместе с вами, — уверенно повторил он.
— Хорошо, — наконец выдохнула Лилия. — Я согласна. Но нам нужно торопиться.
Сэр Александер, вздохнув, поставил ее на землю.
— Вы правы. Хоть я и не взял в итоге ни одного корня орхидеи, но лишил ваше племя самого главного — королевы. Полагаю, они довольно сильно разозлены.
«Насчет корней ты, друг мой, ошибаешься, — усмехнулась про себя Лилия, — Ты не взял, зато взяла я. И положила в твой рюкзак. Но тебе до поры до времени об этом знать не обязательно.
Ну а что? Должно же у меня быть хоть какое-то приданое…»
…Когда же, перед самым рассветом, Лилия подумала, что они окончательно заблудились, и без сил опустилась на поросший мягким мхом холмик, сэр Александер, наоборот, встрепенулся, глянул на светлеющее небо и приложил палец к губам.
— Что? — едва шевеля губами, спросила Лилия. — Что там такое?
— Разве вы не слышите? — спросил англичанин, радостно улыбаясь. — Музыка. Нам туда.
Кто-то на рояле очень хорошо исполнял Штрауса.
Лилия открыла глаза и с наслаждением потянулась. Огляделась вокруг — родные, привычные стены кабинета. Взглянула на орхидею — орхидея была на месте.
В теле все еще держалось ощущение силы и здоровой, хотя и несколько уставшей от последних приключений, молодости.
Лилия легко вскочила на ноги и подбежала к двери. Музыка зазвучала сильнее. В коридоре никого не было, но откуда-то слева, где предположительно находилась гостиная, на пол падала широкая полоса света и слышался шорох танцующих пар, смех и веселые голоса.
Лилия обернулась и посмотрела на орхидею. Потом на часы. Потом снова в коридор и снова на орхидею.
На часах было половина двенадцатого.
Лилия вернулась к столу, вытащила веточку и торопливо приколола ее к платью.
— Ну, предположим, — неохотно согласился Петров, тщательно изучив Катин паспорт и небрежно перелистав прошлогодний школьный альбом с фотографиями выпускников и учителей. — Предположим, вы оба действительно работаете в одной — школе…
— Не просто в одной — школе, — многозначительно добавил Олег, — мы оба ведем уроки в 7-м «Б», где учится Дмитрий Соболев, и оба знакомы с его матерью Ниной Соболевой. А Катя… то есть Екатерина Сергеевна, еще и является классным руководителем Дмитрия.
Петров перевел взгляд на Катю. Та энергично закивала.
— То есть Нина Соболева также могла бы подтвердить вашу личность…
— О да, разумеется, она подтвердит!
Петров насупился.
— А может, Нина Соболева не только подруга Екатерины Сергеевны, но и ваша?
— Да вы… как вы могли такое?! — возмутилась Катя.
— Э, гражданка, в жизни всякое бывает…
Олег за неимением указки стукнул ладонью по столу. Петров и Катя разом замолчали и выжидающе уставились на него.
— Почему бы вам не спросить об этом у самой Нины? В интересах следствия, а?
— Ну, если в интересах следствия, — многозначительно кивнул Петров и обратился к Кате:
— Ладно, звоните ей, пусть приезжает!
— Да звонила уже, она не берет трубку… Должно быть, поехала с отцом в Клуб.
— С отцом? — напрягся Петров. — А он что, жив еще?
— Живее нас с вами, — уверил его Олег. — С чего бы ему умирать? У него работа не такая нервная, как у нас. Рисует себе картины, радуется жизни!
— Художник… Да, похоже, все сходится.
— Послушайте, — нетерпеливо продолжал Олег. — До полуночи осталось два часа. Ваша смена уже закончилась. Почему бы нам всем вместе не поехать в Клуб, не повидать там Нину и не выпить за Новый год и благополучное завершение всей этой нелепой истории… а возможно, и за начало новой. Или вас, старший лейтенант, очень ждут дома?
— Никто меня не ждет, — горько усмехнувшись, отозвался Петров. — Жены у меня нет, детей тоже… Или все-таки есть?
При этих словах лицо его просветлело, и он с надеждой посмотрел на Олега.
— Очень может быть, — дипломатично отозвался Олег, переглянувшись с Катей. — Ну что, поехали? Катя покажет дорогу.
— Здесь неподалеку, как раз успеем к праздничному столу, — радостно подтвердила Катя. — Лилия, хозяйка Клуба, обещала, что будет поросенок с хреном, заливная осетрина и домашние пироги. Ну и оливье, и селедка под шубой, разумеется!
Петров непроизвольно облизнул губы и потянулся за своей курткой.
— Блин! — по-детски выругался Петров, когда они в третий раз застряли в пробке. — Надо было не слушать вас, а пробираться дворами!
— Ну извините, — пожала плечами Катя. — Я тут всегда пешком хожу!
— К тому же во дворах тоже можно застрять, там сугробы, — добавил Олег.
Они с Катей заняли заднее сиденье личной «Тойоты» Петрова. На переднем же пассажирском сиденье стояла большая коробка в подарочной упаковке. Коробка принадлежала Петрову. Он притащил ее из «Пассажа», куда заходил по дороге.
Пока Петров пропадал в «Пассаже», Олег, воспользовавшись случаем, взял Катину руку и с искренним, неподдельным чувством сказал:
— Катя, что бы я без тебя делал!
Катя в ответ быстро сжала его пальцы и отвернулась к окну, чтобы скрыть от него просиявшее лицо.
— Катя…
«Не буду поворачиваться, — решила Катя. — Пусть немного помучается — это ему полезно».
К несчастью, очень быстро, почти бегом, к машине вернулся Петров.
Сопя и шумно отдуваясь, он водрузил коробку на переднее сиденье и снова вылез из машины, чтобы перекинуться словом с гаишником, желавшим оштрафовать его за неправильную парковку.
— Это надолго, — заметил Олег, осторожно обнимая Катю за плечи.
«Ну, еще немного, — подумала Катя. — Еще немного выдержать характер. Пусть не думает, что я об этом только и мечтала… все эти дни».
Но Олег ошибся.
Петров помахал перед носом у гаишника своим красным удостоверением, и тот, сконфузившись, отступил.
— Все, — сказал Петров. — Едем.
Однако это оказалось проще сказать, чем сделать. Только что относительно свободная часть проспекта намертво стала в полукилометровой очереди перед перекрестком.
— Блин, — сказал Петров, — надо было взять с собой «мигалку»!
Катя с Олегом не отозвались. Олег нисколько не возражал против случайной задержки. И Катя, судя по тому, что она не убрала его руки с плеча, тоже.
Петров же, наоборот, нервничал — ругался вполголоса, звонил кому-то по служебному телефону, выяснял дорожную обстановку. Потом достал подробную карту района и принялся ее изучать.
— Если мы свернем здесь во двор, — бормотал он себе под нос, — то выедем из него в переулок. Там, правда, дорожные работы и въезд запрещен, но мы проедем. А потом вот сюда…
— Рискованно, — возразил Олег, — у вашей «Тойоты» низкий клиренс, а в этом переулке по случаю ремонта могут быть разные там неровности дороги… Не только ямы, но и выступы.
— Есть другие варианты? — Петров повернулся к Кате.
Та пожала плечами:
— Я знаю только эту дорогу.
— Похоже, кроме меня, никто никуда не спешит, — с горьким сарказмом произнес старший лейтенант. — Никому не надо устанавливать личность, никто не помнит про Новый год…
Кате даже стало его жалко. Она нагнулась вперед и легонько тронула его за плечо:
— Не волнуйтесь, мы приедем вовремя. Все будет хорошо.
В подтверждение ее слов поток машин тронулся, и Петров поспешно повернул ключ. Катю качнуло назад. Олег снова обнял ее и крепко прижал к себе.
Олег был переполнен чувством благодарности к Петрову. Тот взял его в салоне сотовой связи на глазах у изумленного продавца, отволок с заломленными руками на глазах у любопытных прохожих в полицейскую машину, едва не свел его с ума трехчасовым допросом по поводу того, куда Скальпель девал свой скальпель…
Олегу даже стало казаться, что он проваливается в какую-то бездонную черную яму, откуда нет выхода. А главное — он напрочь забыл, что шесть часов подряд не вспоминал о теореме Ферма.
Жизнь повернулась к нему неведомой и неприглядной стороной — должно быть, для того, чтобы он очнулся и понял наконец, как бездарно и бессмысленно жил раньше. Как не умел ценить того, что было дано и что предлагалось, — молодость, свободу, любовь женщины. Как почти двадцать лет из своих тридцати четырех гнался за химерой, за призраком, который заслонял ему все, который был его единственной целью, единственной настоящей радостью и страданием.
«Мне тридцать четыре года. И чего я достиг, что у меня есть? Семьи нет. Нет жены. Нет ребенка.
Друзей, в смысле настоящих, а не просто знакомых, нет тоже. Я никогда не считал нужным тратить свои душевные силы и время на поддержание дружеских контактов.
Работа в школе? Я никогда не думал, что карьера учителя для меня — это всерьез и надолго. Так, временный этап, тихое приличное место, приносящее кое-какой доход и позволяющее свободно заниматься тем, что я считал главным делом своей жизни.
Хотя кое-кто уверял, что у меня неплохо получается преподавать математику.
И даже, что меня любят ученики. Ну или, по крайней мере, уважают. Или побаиваются, что для некоторых практически равно уважению.
Может, это и в самом деле мое настоящее?..
Теперь я, кажется, понимаю, что имел в виду Соболев-старший.
Надо обсудить это с Катей.
Но не сейчас. Сейчас надо сказать ей другое.
То, чего она так давно от меня ждет. Ведь женщинам, даже самым умным и самым лучшим, необходимы слова».
— Петров, твою!..
Нет, вслух он этого не сказал. В последний момент удержался, хотя любой другой на его месте, наверное, сказал бы и это, и многое другое.
Петров, въезжая в темный двор и желая избежать столкновения с несущимся навстречу на полной скорости джипом, так резко вывернул руль, что «Тойота», завизжав, подпрыгнула и ткнулась правым бортом в сугроб. Вместе с «Тойотой» ткнулся и Олег — лбом в спинку переднего пассажирского кресла, да так, что выражение «искры из глаз» перестало быть просто фигурой речи.
Катя испуганно вскрикнула и вцепилась в него.
«Что-то меня часто стали бить, — подумал Олег, кривя лицо в мужественной, чтобы успокоить Катю, улыбке. — Три раза за последние три дня — это в три раза больше, чем за последние двадцать лет. А может, это неспроста?»
— Да понял я уже все, понял, — обращаясь неизвестно к кому, пробормотал Олег. — Хватит уже…
Он, наверное, очень сильно ударился головой, с беспокойством подумала Катя. Разговаривает сам с собой, бедненький!.. Она обхватила его шею и мягко, но решительно привлекла к себе.
— Да со мной все в порядке, — начал было Олег, но, почувствовав на своем лбу ее прохладные нежные губы, умолк.
В машину вернулся довольный Петров.
— Ну, этот козел мне за все заплатит! — заявил он. — И за царапины на боку, и за разбитую фару! Я сообщил ребятам номер, далеко не уйдет!.. Эй, я вам говорю! Хватит целоваться в машине сотрудника полиции!
— Послушайте, — Олег на секунду оторвался от Кати и бросил на старшего лейтенанта затуманенный взгляд, — шли бы вы… куда-нибудь!
— Ага, щас, — обиженно возразил Петров, — а обо мне вы подумали? Я, может, тоже… я, может, вам почти поверил… В общем, вылезайте из машины, и пошли в этот ваш Клуб пешком!
— Пошли, — вздохнув, согласилась Катя. — Мы уже совсем близко.
После всех неожиданностей и чудес сегодняшнего вечера Лилия была готова ко всему, что могла увидеть и услышать в своей гостиной. По крайней мере, ей так казалось.
И все же у нее сильно билось сердце, когда она подошла к широко распахнутой двери гостиной и вступила в полосу яркого света. Музыка облила ее ликующей волной. (Чье-то шелковое платье, взволнованное вальсом, пронеслось мимо, оставив после себя густой шлейф французских духов.) Серебристая ленточка серпантина опустилась на волосы, словно диадема.
Гостиная превратилась в настоящий бальный зал, посредине которого стояло еловое дерево, покрытое искрящимся снегом. В его густой темно-зеленой хвое мерцали разноцветные огоньки. Запомнившееся Лилии ожерелье из прозрачных, льдисто-голубых сосулек, которое она собственноручно извлекла из коробки и повесила на верхние ветки всего несколько часов назад, теперь распалось и свободно парило над головами танцующих.
На пустом, полностью освобожденном от мебели и ковров, начищенном до зеркального блеска паркете танцевало четыре пары. В женщинах Лилия не без труда узнала своих подопечных.
Лиза Мышкина, свежая, отдохнувшая, даже с легким загаром на лице и обнаженных плечах, была в светло-сером, в точности под цвет ее глаз, платье. Она танцевала с давешним фотографом, который, кстати, тоже принарядился: теперь он был в черном фраке, отлично сидевшем на его стройной фигуре.
Присмотревшись к остальным кавалерам, Лилия узнала стажеров Соболева, молодых Дедов Морозов. Они также были одеты во фраки. Эти же молодые люди некоторое время назад исполняли главные роли в спектакле с Олесей — короля Людовика XIII, д’Артаньяна и герцога Бэкингема. Олеся, сменившая тяжелый красный бархатный наряд на нечто розово-воздушное, танцевала с тем, который в спектакле изображал герцога.
Томно склонив головку к плечу высокого белокурого красавца, Олеся прикрыла глаза и улыбалась. Казалась, она была совершенно довольна и счастлива.
А Ирочка и Маришка смеялись и весело болтали со своими кавалерами.
Все это хорошо и замечательно, подумала Лилия, вот только где главный режиссер этого фантастического действа? И откуда музыка?
Она медленно обвела глазами зал, не такой уж большой, как ей показалось сначала, а просто в меру просторный. Сердце ее застучало так громко, что пришлось прижать руку к груди.
В дальнем от входа углу на возвышении стоял великолепный концертный рояль. А за роялем, спиной к Лилии, сидел некто в белом фраке.
«Боже, да он еще и играет, — замирая от восторга, подумала Лилия. — И как играет! Иоганн Штраус был бы горд и счастлив услышать свои «Сказки Венского леса» в подобном исполнении!
Хотя чему я удивляюсь? Я же обещала себе — ничему сегодня не удивляться и быть ко всему готовой…»
То ли услышав, то ли почувствовав ее приближение, Александр Васильевич встал от рояля. Сошел с возвышения и с улыбкой склонился перед Лилией, приглашая на вальс.
Музыка между тем продолжала играть.
— Вы ведь просто ловкий иллюзионист, — лукаво произнесла Лилия, положив свою обнаженную полную руку на плечо Александру Васильевичу. — Люди видят и слышат то, что хотят видеть и слышать, не так ли?
— Вы меня раскусили, — дружелюбно усмехнулся Соболев-старший, слегка сжав ее пальцы, — я сразу, с первых минут знакомства, понял, что вы очень умная и проницательная женщина.
— Я рада, — после паузы доверительно сообщила Лилия, — мне было бы некомфортно рядом с каким-нибудь… высшим существом. А когда все это исчезнет? В полночь, как и бывает в сказках?
— Когда-нибудь все исчезнет, — уклончиво отвечал Александр Васильевич. — В этом мире нет ничего постоянного.
— Но кое-что все же остается…
— Да. Кое-что остается.
— Ну и ладно! — Лилия решительно тряхнула головой. — Лучше несколько минут преходящего счастья, чем вообще никакого, верно?
— Совершенно с вами согласен, Лилия!
— И есть еще время до полуночи…
— Да. Время еще есть.
— И вы исполните любое мое желание? Я, стало быть, могу попросить вас об одной вещи?
— Потребовать, моя донна. Потребовать
Каков вопрос, таков ответ, подумала Лилия. «Я незаметно для себя снова заговорила с ним. как булгаковская Маргарита с Воландом. И он немедленно ответил мне в том же духе».
Ах, как ловко он подчеркнул, повторяя слова Маргариты… то есть Лилии — потребовать
Тут сознание Лилии как бы раздвоилось. Одна ее часть продолжала кружиться в вальсе, ощущая прикосновение его рук и все больше и больше, словно юная девушка, волнуясь от этого прикосновения. Другая же смотрела на происходящее со стороны.
«А мы прекрасно смотримся вместе», — с удовольствием отметила Лилия.
Белый ферзь и черная ладья.
«Что-то я не вижу Нины Соболевой, — вдруг вспомнила Лилия. — Впрочем, она, наверное, пребывает где-нибудь в своем, индивидуальном раю».
А что это за звуки такие? А, ну конечно же, опять звонят в дверь.
Александр Васильевич вопросительно глянул на Лилию.
Та небрежно качнула головой:
— Пусть их звонят. У нас все дома и мы никого больше не ждем!
Но звонившие не унимались. Больше того, звонки стали перемежаться энергичным стуком в дверь и криками:
— Откройте, полиция!
— Это что-то новенькое, — усмехнулся Александр Васильевич. — Никогда еще не встречал Новый год с полицией!
Ну, если это чья-то шутка, сердито подумала Лилия, устремляясь из гостиной в коридор и оттуда в прихожую, шутники здорово заплатят за это! Они и не подозревают, к кому пытаются так нагло вломиться и чей праздник так бессовестно потревожить!
На пороге стоял крупного телосложения, мордастый мужчина в штатском и держал перед собой большую коробку в подарочной упаковке. Он сразу же, не здороваясь, сделал попытку зайти внутрь.
— Мы ничего не заказывали, — осадила его Лилия и протянула руку ладонью вперед. — И нам ничего не нужно!
— Сюрприз! — Из-за плеча мордастого выглянула напряженно улыбающаяся Катя. — Лилия Бенедиктовна, он с нами! Позвольте нам войти, у нас очень важное дело!
— Дело? — недовольно переспросила Лилия. — Какое может быть дело в новогоднюю ночь? И с кем это — с вами?
Катя обернулась и махнула рукой. Из полутьмы на свет выступил высокий худощавый мужчина в длинном черном пальто.
— Это Олег Строганов, — представила спутника Катя и трогательно покраснела. — Нам очень, очень нужно немедленно увидеться с Ниной Соболевой. Если вы не хотите нас впустить, то, может быть, позовете ее сюда?
Лилия перевела взгляд с брюнета в длинном черном пальто на держателя коробки.
Тот отступил на шаг и, дернув круглой головой, представился сам:
— Оперуполномоченный старший лейтенант полиции Петров.
Внезапно лицо его изменилось. В маленьких, глубоко посаженных серых глазах мелькнуло изумление и страх. Он поспешно отступил еще на шаг, споткнулся и едва не упал со ступенек.
Лилия Бенедиктовна обернулась. За ее спиной стоял Александр Васильевич и, приподняв бровь, смотрел на старшего лейтенанта полиции холодно и неприязненно.
Лейтенант протянул коробку перед собой, словно хотел загородиться ею, и умоляюще глянул на Лилию. Облизнул мгновенно пересохшие губы. Хотел что-то сказать, но из горла у него вырвалось лишь неразборчивое хрипение.
— Екатерина Сергеевна, Олег Павлович, заходите, — произнес Александр Васильевич прежним, ровным, доброжелательным тоном.
Олег пожал плечами, взял Катю за руку и вошел в Клуб.
— Вы тоже идите, Лилия. Возвращайтесь к гостям, — сказал Александр Васильевич, не сводя взгляда с застывшего на пороге полицейского.
Лилия почувствовала сильное, совершенно несвойственное ей ранее желание слушаться и без лишних слов направилась в гостиную, в теплый полумрак, где уже слышались звуки откупориваемых бутылок шампанского.
Но все же, прежде чем скрыться в гостиной, она спросила:
— А как же… господин Петров?
— С господином Петровым я разберусь сам, — отрезал Александр Васильевич. И значительно мягче добавил: — Не беспокойтесь, это не займет много времени. Через несколько минут я присоединюсь к вам, и мы вместе встретим Новый год.
— Я, это… Я задержал этого гражданина, у него не было документов. А он сказал, что здесь могут подтвердить его личность…
Александр Васильевич шагнул к Петрову.
Тому, чтобы не упасть, пришлось сойти на ступеньку вниз.
— Я подтверждаю его личность. Его действительно зовут Олег Павлович Строганов. А теперь, старший лейтенант, можете быть свободны!
Петров, которого в этот момент охватило сильное желание бросить все, развернуться и бежать куда глаза глядят, все же сопротивлялся. Возможно, сопротивлению помогала коробка, которую он держал перед собой на манер щита.
— А может, вам, Владимир, нужны и мои документы?
— Александр Васильевич! — умоляюще произнес Петров. — Позвольте мне поговорить с Ниной! Я ведь не знал, даже понятия не имел, что у нее родился сын!
— Нет.
— Александр Васильевич!..
Александр Васильевич спустился еще на шаг и одной рукой небрежно взял Петрова за отвороты куртки.
— Я четырнадцать лет потратил на то, чтобы моя дочь забыла о твоем существовании. И я не позволю тебе тревожить и расстраивать ее — теперь, когда она наконец готова начать новую жизнь и познакомиться с достойным ее и подходящим ей мужчиной…
— Александр Васильевич! — взвыл Петров. — Да вы же ничего не знаете! Я тогда исчез не по своей воле — меня сразу же, прямо из дома, забрали в армию! А из армии я писал ей письма, а она мне не отвечала! А потом — помните, потом, когда через два года я пришел к вам, вы сказали, что Нина уехала в другой город, и отказались дать мне ее адрес! И даже не сказали, что Нина была беременна от меня! И вообще не пожелали меня слушать!
— Я и сейчас не желаю тебя слушать, — спокойно, даже буднично возразил Александр Васильевич, спихивая Петрова со ступенек. — Сам исчезнешь или тебе помочь?
— Катя, я очень рада за тебя, — сказала Лилия Кате, когда они вдвоем зашли в ванную попудрить носики и привести в порядок прически. — Твой Олег производит весьма приятное впечатление.
— Ах, Лилия Бенедиктовна, вы не представляете себе…
— Почему же не представляю? — усмехнулась Лилия, тонким черным карандашиком поправляя поплывший контур правого глаза. — Разве я не женщина? Разве я не могу испытывать таких чувств?
Катя всплеснула руками и пристально посмотрела на Лилию. Глаза ее округлились.
— Вы?!.. Значит, вы тоже?
Та опустила ресницы и томно, загадочно улыбнулась.
— А кто он? Это, должно быть, совершенно необыкновенный человек! — улыбнулась Катя.
— Ты его знаешь…
Катя нахмурилась и прикусила нижнюю губу.
— Это Александр Васильевич, отец Нины? — спросила она после паузы.
Лилия, всегда считавшая Катю не то чтобы недалекой, но и не слишком сообразительной, была поражена.
— Это так заметно?
— Нет, не заметно. Но когда я пришла к вам рассказать про спектакль и упомянула про Александра Васильевича, вы очень оживились и сказали, что и дальше будете мне помогать… Разве вы не помните?
«Да, было такое, — подумала Лилия. — Надо же, совсем из головы вылетело! А ведь прошло всего… дайте подумать… меньше двух дней!
Хотя это как посмотреть. Если верить моим внутренним часам, прошло не меньше месяца. Очень уж многое вместилось в эти два дня».
И Лилия, мило улыбнувшись Кате, ловко перевела разговор на другую тему.
— А что это за испуганный полицейский пришел с вами и зачем ему понадобилась Нина?
— Ах да. — Лицо Кати мгновенно приняло озабоченное и почему-то несколько виноватое выражение. — Знаете, это такая история… Начать с того, что благодаря этому испуганному, как вы говорите, полицейскому Олег наконец понял, что… Но, может, мы с вами перейдем в какое-нибудь другое место?
— Пошли, — немедленно согласилась Лилия.
— Только не в кабинет и не в столовую, там танцуют гости. В остальных комнатах тоже кто-то может быть. А! Придумала! В прихожую! Там прохладно, зато точно никого нет. К тому же, через окно мы сможем подсмотреть, а через дверь подслушать, о чем они там говорят, этот ваш Петров с нашим Александром Васильевичем…
— …Вот, Лилия Бенедиктовна, теперь вы видите, чем и как я обязана этому Петрову… Неужели ничем, совершенно ничем нельзя ему помочь? Ой, смотрите, кажется, Александр Васильевич собирается его прогнать… совсем. Бедняга даже уронил свою коробку…
— Ну, ему виднее. В конце концов, Нина — его дочь.
— А кто-нибудь поинтересовался мнением самой Нины? Разве правильно, что кто-то, пусть даже ее отец, решает за нее ее судьбу?
— Ты не знаешь, о чем говоришь. Наверняка у Александра Васильевича есть серьезные основания так поступать. И вообще, не надо лезть в чужую жизнь!
Все слова, которые ровным, успокоительным голосом произносила Лилия, были верными и правильными. В другое время и при других обстоятельствах Катя охотно и с готовностью подписалась бы под каждым таким словом. Но сейчас вместо голоса логики в ней звучал голос сердца.
Ей было жаль Петрова. Еще более ей было жаль Нину, которая даже не подозревала о том, что в нескольких шагах от нее ожесточенно спорят за нее ее отец и отец ее ребенка.
— Я пойду туда, к ним, и попрошу Александра Васильевича… — Катя решительно взялась за ручку двери.
Но дверь сама распахнулась. На пороге возник Александр Васильевич. Сдержанный, корректный и, как всегда, доброжелательный. Кстати, в этот момент или ранее, Лилия не успела заметить когда, он избавился от своего праздничного облачения и оказался снова в привычном уже ей английском костюме. Лилия машинально поднесла руку к груди — орхидея была на месте.
Может, часть магии и рассеялась, но не вся.
К тому же, полночь еще не наступила. Хотя до нее, по расчетам Лилии, и оставались считаные мгновения.
Катя с мольбой протянула к нему руки:
— Впустите Петрова! Дайте ему поговорить с Ниной! Пожалуйста! Он хороший!
Александр Васильевич изумленно взглянул на Катю. Потом перевел взгляд на Лилию, но та стояла неподвижно, опустив ресницы, и молчала.
— Прошу вас! Я так счастлива, мне так хочется, чтобы и всем вокруг было хорошо!
— Несколько эгоистичное стремление, вы не находите? — усмехнулся Александр Васильевич. — «Я», «мне»…
— Нет, не нахожу, — твердо сказала Катя, заступив ему путь. — Никакого тут нет эгоизма. Дайте ему шанс. Дайте шанс Нине. Пусть ваша дочь сама решит, нужен он ей или не нужен!
— Вы, кажется, собираетесь указывать мне, что делать? — снова усмехнулся Александр Васильевич и мягко отодвинул Катю в сторону. — Идите, Катя. Идите к своему Олегу и радуйтесь, что…
Лилия за его спиной схватила Катю за руку, но та замотала головой:
— Нет, что вы, ни в коем случае! Как я могу указывать вам! Я могу только просить — и я прошу! Очень прошу! Хотите, и Олег тоже попросит? И даже… Лилия Бенедиктовна?
Александр Васильевич обернулся и в упор глянул на Лилию. Та, потупившись, кивнула.
— Ваша просьба отклонена, — сказал Александр Васильевич.
— Александр Васильевич, постойте! Еще одно слово, — прерывающимся голосом произнесла Лилия, делая знак Кате, а другой рукой хватая его за рукав.
Катя, бросив на нее благодарный, исполненный доверия взгляд, исчезла.
— Я тоже прошу вас сделать это. Я… я осмеливаюсь напомнить вам о вашем обещании!
— Что? — изумился Александр Васильевич. — Вы хотите истратить ваше единственное желание на этого… — Он покосился на все еще открытую входную дверь, за которой был виден сидящий в сугробе в позе глубокого отчаяния Петров.
— Да, — справившись с волнением, тихо, но твердо произнесла Лилия. — Хочу. Позвольте ему поговорить с вашей дочерью. Выполните это мое желание, и я никогда и ни о чем больше не стану вас просить!
— Никогда и ни о чем больше, — со странным выражением повторил Александр Васильевич. Он повернулся спиной к Лилии и сделал чуть заметный жест рукой. Петров сорвался с места. Невидимая сила пронесла его по ступенькам наверх и втолкнула в прихожую.
Александра Васильевича здесь уже не было. Лилия посторонилась, давая Петрову дорогу.
Из недр Клуба показалась Нина, она по-прежнему была в вечернем платье и с красивой прической, но почему-то зевающая и с заспанными глазами.
— Идите в мой кабинет, там вам никто не помешает, — сказала Лилия.
И в этот момент часы громко и отчетливо начали бить двенадцать раз.
В столовой все стало как прежде. Иллюзия сказки исчезла. Стены сдвинулись до привычных размеров, потолок опустился, так что свободно, не напрягая зрения, можно было рассмотреть золотую звезду на вершине елки, которая также вернула себе привычный, не сказочный облик. Исчезло возвышение с роялем. Вернулись на место книжные полки, картины и стеллажи с психоделическими безделушками.
На свое обычное место вернулся и большой раздвижной стол. Только теперь он был покрыт свежей белой скатертью и плотно уставлен бутылками, тарелками и закусками.
За столом сидели веселые, раскрасневшиеся, полные свежих впечатлений гости и держали в руках бокалы с шампанским.
Во главе стола сидел Александр Васильевич. По правую руку от него расположился стажер, изображавший в спектакле короля Людовика XIII, и беспрерывно что-то шептал ему на ухо. Место по его левую руку было свободно.
Лилия, сузив глаза, как настороженная кошка, подошла и скромно присела на краешек стула.
Часы все еще продолжали бить.
С последним ударом раздались крики «ура!», в воздух полетели серпантин и конфетти, загремели хлопушки. В руках у Лилии также оказался бокал с шампанским, и она почувствовала, что ее поднимают на ноги.
— С Новым годом, Лилия! — Александр Васильевич коснулся своим бокалом ее бокала. Хотя это прикосновение было совсем легким, почти неощутимым, над столом поплыл мощный и радостный перезвон.
— Ура! И еще раз — ура! С Новым годом! С новым счастьем!
— Здоровье нашего хозяина! — провозгласил стажер, изображавший д’Артаньяна, и подкрутил воображаемый ус.
— И нашей хозяйки! — хором отозвались Ирочка и Маришка и полезли к Лилии целоваться.
— Ой, Лилия Бенедиктовна, мы вам так благодарны!
— Это просто сказка!
— Никогда не думала, что такое возможно, — признала подошедшая Лиза Мышкина, — еще немного, и я начну верить в чудеса…
Лилия ласково кивнула и чокнулась с ней.
Олеся не в силах оторваться от своего кавалера, который весьма терпеливо и тактично сносил ее приставания, округлила глаза и послала Лилии воздушный поцелуй.
Свободная рука Лилии ощутила горячее и искреннее пожатие.
— Пусть все, что вы для нас сделали, вернется к вам! — прошептала Катя, взмахнув ресницами в сторону Александра Васильевича. — Мы все от души желаем вам этого!
«Ах, если бы так и было», — подумала Лилия, опускаясь на стул.
«Плохо мое дело», — подумала она. Я всегда иронически улыбалась, когда мне говорили что-то вроде «люблю, жить без него не могу». А вот теперь, похоже, это случилось со мной.
Нет, конечно, я смогу без него жить…
Не умирать же мне, в самом деле, из-за мужчины! Возможно, я и сошла с ума, но не до такой же степени!
Вот только что это будет за жизнь?
Три года я жила надеждой на встречу. Да. Жила. Именно этой надеждой. Что уж теперь-то себя обманывать…
И вот когда мы наконец встретились, я сама, собственными руками отдала единственную для меня возможность быть с ним рядом… Пусть ненадолго, пусть хотя бы на некоторое время.
На неделю. На день. На час.
Пора, пора сказать себе правду. Мне пятьдесят лет. Я вешу девяносто килограмм. У меня крашеные черные волосы.
Впрочем, я и в двадцать лет была далеко не Марлен Дитрих.
На что же я могла бы рассчитывать теперь, кроме как на чудо?
И не дура ли я после этого?
«Бабы — дуры не потому, что дуры, а потому что бабы», — вспомнила она древний мужской афоризм.
Было совершенно невозможно, чтобы Александр Васильевич, поздравлявший в этот момент гостей, угадал ее мысли. И все же он, повернувшись к ней и глядя на нее своими яркими, невообразимой красоты и синевы глазами, тихо спросил:
—
—
—
Петров сидел на кушетке и смотрел на стоявшую перед ним со скрещенными на груди руками Нину. У его мокрых от снега ботинок по полу растекалась грязная лужица. Чистюля и аккуратистка Нина недовольно поморщилась.
— Иди сними уличную обувь, — приказала она.
Петров, несказанно довольный тем, что она первая заговорила с ним и даже назвала его на «ты», тут же на цыпочках побежал в прихожую. Но, прежде чем снять ботинки, хлопнул себя по лбу, выбежал на улицу и подобрал валяющуюся на снегу коробку.
— Мне не нужны от тебя никакие подарки! — сразу заявила Нина, когда он с коробкой протиснулся в кабинет.
— А это, Ниночка, сыну, — смиренно возразил Петров. — Сыну Дмитрию. Дмитрию Владимировичу.
— И ему тоже ничего не нужно! — отрезала Нина. — И вообще не понимаю, зачем ты сюда явился?
— Это конструктор «Лего», самый дорогой и самый лучший… Я отдал за него ползарплаты!
— А мне все равно!
— Ниночка, послушай меня… я же ни о чем не знал!
Нина презрительно дернула плечиком и повернулась к двери.
Петров вскочил.
— Нет уж, постой! Не для того я пробился через все… разные там… ну, в общем, препятствия, чтобы ты сейчас отказалась меня слушать! Я четырнадцать лет… я помнил… я думал!
Нина остановилась.
— Я даже не знал, что ты теперь живешь в Питере… Твой отец сказал, что ты уехала очень далеко. В другую страну. На другой континент. Улетела на другую планету. И не сказал, что ты родила ребенка. А письма, письма мои из армии — разве ты их не получала?
Нина отрицательно покачала головой.
Петров подошел ближе и взял ее за руку. Нина отвернулась, но руки своей не отняла.
— Но ты веришь, что я тебе писал?
После долгой, мучительно долгой для Петрова паузы Нина кивнула.
— И что я все эти годы помнил о тебе?
— Ах, — сказала Нина, не глядя на него, — помнил, не помнил — какая теперь разница? Слишком много времени прошло. Я почти забыла тебя. А Митька о тебе и вовсе ничего не знает.
— Как это — какая разница? — горячо возразил Петров, взяв ее за другую руку. — Я же люблю тебя! Мало ли что произошло за эти годы…Ты для меня — единственная женщина! А Митьке нужен отец!
И снова Нина молчала. Долго, очень долго. Потом высвободила свои руки и, впервые за время разговора взглянув Петрову прямо в глаза, сказала:
— Нет.
— Тогда я поселюсь на твоей лестничной площадке и буду жить там, пока ты меня не простишь, — упрямо заявил Петров.
Олег сидел за столом рядом с Катей в каком-то дурмане. Ему казалось странным, что она может сейчас шутить, улыбаться, разговаривать с другими людьми и даже с аппетитом уплетать селедку под шубой. Чувство, впервые в жизни открывшееся ему, должно было, по его мнению, немедленно и сразу преобразить всю окружающую действительность. По крайней мере, убрать из нее все обыденное.
А жизнь вокруг него продолжала течь своим привычным порядком. Люди ели, пили, смеялись, разговаривали о своем, и, казалось, совершенно ни на что не обращали внимания, и не понимали, и не хотели понимать значения того, что произошло. Олег же думал о том, что рядом с ним сидит единственная, неповторимая, великолепная, лучезарная женщина — а заметно это только ему одному. Даже она сама, хотя и была явно счастлива, не понимала, насколько она необыкновенна.
«Мне нужно на кого-нибудь молиться», — вспомнил он стихи Окуджавы. Это в точности про меня.
«Я фанатик. Раньше я молился на теорему Ферма, хотя она была ко мне жестока и непреклонна. Теперь я буду молиться на эту женщину, и есть надежда, что она-то жестокой и непреклонной не будет».
Или — не надо молиться?
Принять все, как есть. Не парить в облаках. Она обычная живая женщина, и надо будет просто, самым обычным образом жить с ней. А не мечтать о ней.
Олег поймал устремленный на него с противоположного конца стола взгляд синих глаз, и ему показалось, что седовласый старец, который сейчас был скорее похож на юношу, играющего роль старца, его прекрасно понимает и даже знает, о чем он, Олег, в настоящий момент думает.
Александр Васильевич кивнул Олегу и чуть заметно улыбнулся.
Олег встал и со своим бокалом подошел к нему.
Полная черноволосая женщина, хозяйка Клуба, сидевшая рядом с Александром Васильевичем, посмотрела на Олега с тревогой и какой-то непонятной завистью.
Александр Васильевич тоже поднялся и, взяв Олега под руку, отвел его к оконной нише.
— Я ухожу, — сказал он сразу. — Через пару минут меня здесь уже не будет. Вы не хотите ничего сказать на прощание? Или, наоборот, спросить меня о чем-нибудь?
Олег задумался.
— Пожалуй, нет. За исключением того, что я почему-то, сам не знаю за что, чувствую к вам признательность. Как будто, кроме той драки, вы сделали для меня еще что-то очень важное.
Александр Васильевич снова улыбнулся.
— Вы, главное, теорему Ферма совсем-то не бросайте, — мягко произнес он. — Она еще принесет вам сюрпризы. Даже если вы и не дойдете до конца, не докажете ее, вы сможете по дороге наткнуться на весьма любопытные вещи. — Он крепко пожал Олегу руку и повернулся к двери.
— Постойте! — воскликнул Олег. — Подождите! Я, наверное, все-таки хочу спросить вас… То есть попросить. За этого Петрова.
— За него уже попросили, — почему-то с грустью ответил Александр Васильевич. — И что вы все в нем?.. — Но тут он замолчал. Отвернулся от Олега, немного помедлил и, вместо того чтобы пойти к двери, вернулся к столу.
Олег успел заметить, что он, нагнувшись к своей черноволосой соседке, сказал ей несколько слов — отчего та порозовела, опустила радостно загоревшиеся глаза и тоже стала похожа не на пятидесятилетнюю, хотя и весьма ухоженную женщину, а на девушку, играющую роль пятидесятилетней, весьма ухоженной женщины.
Но больше он ничего заметить не успел, потому что в этот момент ему на плечо опустилась чья-то тяжелая рука и голос старшего лейтенанта полиции торжественно произнес:
— Пройдемте, гражданин!
— Да шучу я, шучу! — заявил Петров в ответ на дикий взгляд Олега. — А ты уже и испугался… Пойдем покурим!
— Я не курю, — отклонил предложение Олег.
Но Петров не унимался.
— Пойдем. Не куришь, значит, просто постоишь со мной рядом.
При этом он весьма выразительно подмигнул, делая жест в сторону двери. Олег оглянулся на Катю, но та была увлечена разговором с Ниной, которая только что подошла и села рядом с ней.
— Ладно, пошли. Только ненадолго.
Олег накинул свое пальто и следом за Петровым вышел на крыльцо.
Петров не спеша, со вкусом, закурил, окинул посветлевшим взглядом новогодние, во вспышках отдаленных фейерверков окрестности и сделал замечание насчет погоды.
Олег терпеливо ждал.
— Слушай, Олег, я, это… Я хотел… В общем, извини, что так получилось!
— Извинения приняты. Это все? Я могу идти?
— Нет, подожди. Я еще хотел сказать тебе спасибо. Ведь если б не ты и не эта твоя женщина, Катя, я бы не встретился с Ниной. Может, не встретился бы никогда, а может, встретился бы только тогда, когда было бы уже слишком поздно…
— А сейчас не поздно? — с искренним любопытством спросил Олег. — Нина выслушала тебя? Она согласилась с тобой?
— Ну… Она разрешила мне повидаться с сыном.
— Поздравляю!
— Пока не с чем. Но, думаю, она даст мне шанс. Вот только как быть с ее отцом… Слушай, а ты не мог бы мне еще раз помочь?
— Чем?
— У тебя неплохие отношения со стариком. Только не отрицай, я сам видел, как вы только что мило беседовали. Так не мог бы ты вроде как замолвить за меня словечко?
— Уже замолвил. А больше, боюсь, у меня не будет такой возможности, потому что он уезжает в свой Великий Устюг.
— Уезжает?! Да что ты говоришь? Когда?
— Сказал, что прямо сейчас.
Тут Петров просветлел уже совершенно, схватил Олега за обе руки и с чувством потряс.
— Значит, я смогу проводить Нину до дому!
— Не очень-то на это рассчитывай, — попытался вразумить его Олег, но Петров ничего не слушал. Казалось, еще немного, и он прямо здесь, на крыльце, начнет петь и плясать от радости.
Олег решил вернуться в дом, но Петров удержал его.
— Есть еще одна вещь, о которой тебе следует знать, — сказал он, глядя на Олега несколько смущенно и даже виновато.
— Если ты помнишь, твоя симка осталась в моем мобильнике…
— Помню. Можешь, кстати, ее вернуть.
— Конечно, верну. Но прежде… В общем, пока я разговаривал с Ниной, тебе звонили.
— Кто?
— Какая-то Полина. А я, забывшись, сам понимаешь, не до того мне в тот момент было, и ответил — оперуполномоченный старший лейтенант Петров слушает!
— Ну? — с интересом спросил Олег.
— Ну, а она и говорит — а где Олег Строганов? Его что, забрали в полицию?
— А ты?
— А я — машинально, пойми ты, машинально! — сказал «да». Еще собирался спросить, кто она такая и кем тебе приходится, но она уже отключилась.
— И больше не звонила?
— Нет. Больше того, когда я перезвонил ей сам, чтобы объяснить ситуацию, то услышал «абонент недоступен».
Петров изобразил на лице полнейшую сокрушенность и развел руками. Потом вытащил из кармана телефон, достал из него «симку» и протянул Олегу. Вставил в телефон свою. Телефон тут же зазвонил. Петров, прежде чем ответить, с мольбой глянул на Олега.
— Если хочешь, мы эту Полину живо вычислим… И даже доставим к тебе!
— Не надо, — возразил Олег, изо всех сил стараясь не улыбаться.
— Раз уж так получилось… Что ни делается — все к лучшему!
— Ты прав! Так я отвечу?
Олег кивнул и снова повернулся, чтобы уйти. И снова Петров удержал его одной рукой. Другой рукой он прижал телефон к уху и сердито заорал кому-то:
— Ну что тебе, Васильев? И в новогоднюю ночь нет от тебя покоя…
В трубке быстро и неразборчиво забубнили.
Олег с искренним интересом следил, как меняется лицо Петрова, как разглаживаются морщины на грозно нахмуренном лбу, как перестают сверкать глаза и грозно кривиться губы.
Наконец Петров, не сказав больше ни слова, опустил руку с телефоном.
— Ты помнишь, как мы во дворе встретили джип? — чрезмерно спокойным, даже отстраненным голосом спросил он.
— Еще бы не помнить. — Олег поморщился и потер вздувшуюся на лбу шишку.
— А ты знаешь, кто был за рулем этого джипа?
— Откуда мне знать?
— Это был Магомет Алиев. Твой двойник. Настоящий Скальпель. Ребята задержали его через десять минут после моего звонка. Но до меня дозвониться не смогли, потому что в моем мобильнике была твоя симка, а служебный телефон я оставил в машине, и потому позвонили Васильеву.
— Поздравляю, — сдержанно отозвался Олег, которому упоминание о двойнике было не особенно приятно. — Надо думать, это для тебя хорошо?
— Хорошо? — потрясенно переспросил Петров. — Хорошо?! Да ты хоть понимаешь, о чем говоришь?! Хотя где тебе…
— Во-первых, мне теперь дадут капитана, — начал загибать пальцы несколько успокоившийся, но все еще не отпускающий Олега Петров. — Во-вторых, к Нине придет не какой-нибудь там младший офицер, а… ну, в общем, уже средний. В-третьих, это самый счастливый Новый год в моей жизни! Если бы я сейчас встретил Деда Мороза, я бы ему сказал — ну спасибо, Дед, выручил! Я теперь твой должник! По гроб жизни!
«Я бы тоже, — подумал Олег. — Мне тоже есть за что благодарить Деда Мороза.
Жалко, что его не существует».
Восхищенный Петров не ограничился словесным перечислением. Он крепко, от души сжал Олега в своих медвежьих объятиях.
— Отстань от меня! — отчаянно стал отбиваться Олег. — Не вздумай! Я тебе не Нина!
— Нина! — мечтательно произнес Петров. Он разжал руки, и Олег, попятившись, чтобы не упасть, уперся спиной в стену. — Нина! Я немедленно должен обо всем ей рассказать!
И он тяжелым танком пронесся мимо Олега и скрылся за дверью.
— Мне пора на пенсию, — вернувшись на свое место, сказал Александр Васильевич Лилии. — Я стал слишком самоуверен. Я возомнил себя непогрешимым и беспристрастным. Я решил, что в точности знаю, что и кому нужно для счастья.
Он говорил совершенно спокойно, безо всякой рисовки, но и без особой горечи. Он просто констатировал факт. Лилии, во все глаза смотревшей на него, показалось, что в голосе его присутствует даже некоторое облегчение.
— Пора дать дорогу молодым, — продолжал Александр Васильевич и сжал под столом Лилину руку, отчего ее щеки вмиг покраснели, а сама она похорошела и помолодела, что и было замечено не только Олегом, но и некоторыми другими гостями.
— Да вот хотя бы ему, — Александр Васильевич кивнул в сторону стажера, исполнявшего роль герцога Бэкингема и которому в этот момент Олеся положила голову на плечо.
— Хороший мальчик. Способный. Терпеливый. И не заносчивый. А это в нашем деле самое главное.
— И что же вы будете делать на пенсии? — спросила Лилия, глядя на Александра Васильевича сияющими, полными радостного ожидания глазами.
— То же, что и раньше, — рисовать картины, — усмехнулся тот и налил себе и ей еще шампанского. — Картины получаются у меня лучше…
— Вы не правы, — с жаром возразила Лилия, — вы стольким людям сегодня подарили счастье…
— Временное, Лилия, временное счастье. В этом мире нет ничего постоянного.
— Но кое-что, все же, остается…
— Да. Кое-что остается.
Александр Васильевич движением пальца подозвал к себе белокурого «герцога». Тот мягко, но решительно высвободился из цепких Олесиных ручек и почтительно приблизился.
Александр Васильевич что-то шепнул ему на ухо. Бэкингем выпрямился. На его красивом лице сверкнула живая, неподдельная радость. Александр Васильевич щелкнул пальцами, поймал из воздуха серебристый посох и вручил преемнику. Молодой человек с глубоким поклоном принял его.
Лилия обвела глазами стол. Никто из шумно веселящихся, поглощающих поросенка с хреном гостей, по-видимому, не заметил происходящего. Никто, кроме двух других стажеров, которые при виде сверкнувшего в воздухе и мгновенно исчезнувшего посоха вздрогнули, впились взглядами в счастливого избранника, но тут же снова покорно опустили головы.
— Что, вот так просто? — поразилась Лилия. — Безо всяких там церемоний, поздравительных речей, вручения диплома и подписания различных бумаг?
— Это все нам без надобности, — возразил Александр Васильевич.
— И больше мне здесь делать нечего, — сказал бывший Дед Мороз.
Но Лилия не испугалась и не расстроилась, потому что он по-прежнему держал ее за руку.
— Совсем нечего? — спросила Лилия, впервые в жизни удивившись собственной смелости.
— Почти, — отозвался Александр Васильевич.
— Сегодня все получили свои подарки. Все получили то, чего они хотели. И вы, Лилия, тоже.
— Да. Вы выполнили мое желание, и теперь Петров…
— Теперь Петров сидит у вас, на вашей клубной кухне, и моя дочь собственными руками накладывает ему в тарелку салат оливье. Может, они выйдут к остальным гостям, а может, и нет. Но желание ваше исполнено, не так ли?
— Да. Я вам очень благодарна.
— Стало быть, все довольны? И вы?
— Э… да. Конечно. Все довольны. И я.
— Мне как Деду Морозу новогодний подарок не полагался, — продолжал Александр Васильевич. — Мало того, я не имел права в новогоднюю ночь заниматься личными делами и получать какое бы то ни было удовольствие лично для себя…
— Вот как? — удивилась Лилия. — А, теперь я понимаю, отчего так обрадовался ваш молодой коллега. Помимо высокой должности, он получил возможность на законных основаниях отказать Олесе.
— Как я уже говорил, вы очень умная и проницательная женщина, — улыбнулся Александр Васильевич. — Ну а поскольку с этой минуты я уже не Дед Мороз, а обычный вольный художник, то… — Он сделал паузу.
Лилия замерла.
— …я тоже могу рассчитывать на новогодний подарок, — закончил Александр Васильевич свою мысль.
— А, — сказала Лилия совершенно спокойным тоном. — И что же вы хотите лично для себя?
— Я бы не отказался от чашечки чая. Натурального цейлонского, крупнолистового. Без сахара. Но если нашлись бы сливки, не слишком густые, но и не так чтобы совсем жидкие…
Лилия машинально коснулась рукой левой стороны груди. Орхидея по-прежнему была на месте. «Ну хоть что-то останется мне на память о сегодняшнем вечере, — подумала она. — Хоть что-то. Хотя бы на память».
— Хорошо, — тихо сказала она, поднимаясь, — сейчас пойду на кухню и сделаю.
Но Александр Васильевич удержал ее.
— Это еще не все.
— Неужели? Что же еще?
— Этот чай я хотел бы выпить не здесь, а в угловой квартире второго этажа дома номер десять, что по Большому проспекту, — тут Александр Васильевич назвал точный Лилин адрес. — И желательно наедине с очаровательной хозяйкой.
Лилия не была бы настоящей женщиной, если бы согласилась сразу. В то время как все у нее внутри ликовало и кричало: «Да! Конечно! Наконец-то!» — внешне она осталась спокойна и только слегка порозовела и опустила густейшие ресницы.
— «Очаровательная», надо же! — произнесла она тихо. — Кому вы это говорите? В «умную и проницательную» я еще могла бы поверить, но в «очаровательную»… Этот комплимент опоздал лет эдак на… Впрочем… Вы знаете, сколько мне лет?
— Знаю, — кивнул Александр Васильевич, весело сверкнув глазами. — Намного меньше, чем мне.
— Ну… хорошо, — несколько растерялась Лилия. — Но вы назвали меня красивой, а я и тридцать лет назад не была красавицей…
— Я не сказал «красивой», я сказал «очаровательной». Не пытайтесь меня убедить, что не понимаете разницы между этими двумя словами!
— Не буду пытаться, — сдалась Лилия.
Лукавить с ним оказалось бесполезно.
Он ждал ее ответа. А если она по кокетству, легкомыслию или иной какой бабьей дури будет продолжать в том же духе, он просто встанет и уйдет. Возможно, навсегда. Скорее всего, навсегда.
У Лилии, хотя она и сделала всего один глоток шампанского, изрядно зашумело в голове.
«Ты мечтала встретить настоящего мужчину — ты встретила его. Самого настоящего. Более настоящего просто не бывает.
И этот мужчина, по крайней мере в данный момент, расположен познакомиться с тобой поближе.
Ух! Даже страшно! Никогда бы не подумала, что, когда исполняется самое заветное, давнее, потаенное желание, бывает не только невыразимо радостно, но и тревожно!»
Александр Васильевич поднялся и молча протянул ей руку.
И Лилия, справившись с волнением, так же молча и бестрепетно вложила в нее свою ладонь.
Как прекрасен убеленный снегом новогодний город!
Как дивно играют на свежих, не утоптанных еще и не раскиданных дворниками сугробах алые, золотые и зеленые отблески допускаемых на каждом шагу фейерверков!
Как славно смешаться с толпой празднующих, кричащих «ура!» горожан!
Самый шум, грохот петард и крики людей, в другое время раздражающие чуткий слух своей безудержной силой, сейчас безмятежно льнут к душе, превращая самого томного, задумчивого, мрачного петербуржца в беззаботного гуляку.
Что уж говорить о том, кто по натуре не задумчив и не мрачен, не обременен годами и проблемами, а, наоборот, весел и беспечен? Кому в его тринадцать лет жизнь улыбается во весь свой белозубый рот и намекает, что дальше все будет еще лучше и интереснее?
Митя Соболев был совершенно доволен и счастлив. В кармане у него имелась упаковка бенгальских огней, которую он намеревался зажечь всю разом. В руках он держал отлично слепленный, идеально круглый снежок, которым собирался запустить в Ромашкина, чтобы тот не очень-то задавался. Во рту у Мити был любимый сливочно-малиновый «чупик».
Компания Митиных одноклассников, вывалившая на улицу, собиралась под присмотром взрослых, родителей и родственников именинника Ромашкина пускать на ближнем пустыре фейерверки. Сам Ромашкин, раздав ребятам обычные безопасные петарды, с гордым видом закапывал в сугроб трехцветную «римскую свечу».
Мите ужасно хотелось запустить «свечу» самому, и он решил подойти к отцу Ромашкина и вежливо попросить, чтобы ему тоже дали. Он даже не стал швыряться заготовленным снежком, а, наоборот, отбросил его в сторону, желая показать всем, какой он благонамеренный, хорошо воспитанный, заслуживающий доверия мальчик.
Но тут ему на глаза легли две теплые, пахнущие земляничным мылом ладошки и чей-то голос, захлебываясь смехом, жарко шепнул на ухо: «Угадай, кто!»
Митя нетерпеливо дернул головой. Он не любил таких шуток. Шептавшая, не опуская рук, с радостным визгом запрыгала сзади него.
— Угадай! Угадай! Угадай!
— Веснушкина! — наконец узнал Митя. — Дашка! А ты что здесь делаешь?
— А мы с родителями тут в гостях у тети Тани. Во-он в том доме! — И Даша не пальцем, а, как полагается воспитанной девочке, всей ладошкой показала на дом.
Митя повернул голову и посмотрел в указываемом направлении.
В этот момент к дому подъехало такси. Оно не стало заезжать во двор, из которого с криками и песнями выдвигалась очередная веселая компания, а остановилось прямо на улице. Из такси вышли мужчина и женщина.
Очевидно, им тоже захотелось полюбоваться на фейерверки. Мужчина, высокий и тонкий, в длинном черном пальто, держал за руку женщину среднего роста, не худую и не полную, в каракулевой шубке и шапочке.
Парочка перешла дорогу и остановилась у края пустыря, задрав головы и выжидательно глядя в темное небо.
— Ой! — воскликнула зоркая Веснушкина, — смотри, Митя! Это же Олег Павлович и Екатерина Сергеевна!
Митя прищурился.
Ромашкин наконец выпустил на свободу «римскую свечу», которая с тонким свистом ушла в небо и рассыпалась огненными искрами. На пустыре стало светло, как днем.
— Да, это они, — подтвердил Митя. — Интересно, зачем…
— Ой, смотри, они обнимаются! Целуются!
— Не может быть! — сердито возразил Митя, которому почему-то стало неловко — то ли за них, то ли за себя. Но в небо взлетела еще одна «свеча», и Митя вынужден был признать, что Веснушкина права.
При свете третьей «свечи» стало видно, что Олег Павлович и Екатерина Сергеевна уходят. Возвращаются к дому, где, как недавно стало известно Мите, и жил Олег Павлович.
Митя покраснел и отвернулся. Веснушкина, напротив, во все глаза смотрела вслед уходящим.
— Значит, ваша Катя подцепила-таки нашего Вещего Олега, — со взрослой усмешечкой произнесла она, — как жалко! Он такой красавчик!
Почему-то последние слова Даши неприятно поразили Митю. Он насупился и гордо повернулся к развязной девице спиной. Даша поспешно сказала:
— Но, конечно же, не такой красивый, как ты…
В морозном воздухе на Митю повеяло теплом. Он улыбнулся, радуясь, что Веснушкина не может видеть этой улыбки.
— Даша-а! — позвали ее родители. — Идем назад, чай пить! С тортом и пирожными!
— Митя, — оглянувшись, торопливо заговорила Веснушкина. — Давай завтра в кино сходим, а?
Митя наконец повернулся к ней.
— Ладно, — после достойного размышления согласился он. — Пожалуй, можно будет сходить. Посмотрим, что там интересного сейчас идет.
Дашино лицо радостно засияло.
— Тогда до завтра! — Она помахала ладошкой в розовой рукавичке и убежала.
К Мите подошел Ромашкин.
— Хочешь, запусти одну «свечу», — великодушно предложил он.
Митя благоговейно принял фейерверк и старательно, по всем правилам, закопал его основание в снег. На миг задохнулся от всех внезапно нахлынувших на него чувств. Почему-то среди прочих мыслей мелькнула и мысль об отце, которого он никогда не знал и не видел.
«А здорово было бы, если б он на самом деле оказался жив и я бы с ним встретился, — немного помечтал Митя. — Если б я знал, что Дед Мороз есть на самом деле, что это не просто переодетый дедушка, обязательно написал бы ему такое письмо».
Отец Ромашкина протянул Мите зажигалку. Митя поджег шнур, и самая прекрасная в мире «римская свеча» ушла в самое прекрасное, полное надежд небо.
Esse homo — букв. вот человек! (
Still waiting… (
Sable (