Вчера, перед отъездом в Москву, де Бурже принес мне газеты: «Пари суар», «Матэн», «Фигаро», «Пари миди». Повсюду он обвел жирной синей чертой заметки, в которых говорилось о преступлении Габи. Весь вечер я не могла думать ии о чем другом:

Идиоты!

Вот как!

Этим все оказано. Мы — послевоенные дети: и Молино, и я, и Габи.

Габи стала преступницей. Никто в этом не виноват. В этом виновата «пагубная свобода», «ветер нашего века», может быть, темные инстинкты, «врожденная» склонность к воровству?

Директор школы удивился бы, если бы кто-нибудь вздумал его обвинять. Редактор был бы возмущен, если бы кто-нибудь потребовал, чтобы он вместе с Габи был посажен на скамью подсудимых. А составители учебников, по которым мы занимались, взбалмошная и скупая мать Габи, экзаминаторы, знакомые, учителя!

Я встречаюсь почти со всеми своими бывшими товарищами по школе. Жизнь каждого известна мне. Они делятся со мной надеждами и успехами. Они удивительно быстро стали взрослыми. Мне странно подумать, что какие-нибудь три года назад мы вместе шатались по улицам, устраивая хоровод.

У Пьера Мартэн двухместный автомобиль. В Эколь Нормаль он провалился. Когда он стал секретарем газеты «Наше время», мать дала ему денег на машину.

Он работает также в журнале «Парижская неделя», там он пишет заметки о Жозефине Беккер, об эмоциональности музыки и о голосе Энери. Ему платят мало, зато он получает пропуска в кинематографы, театры и концерты. И даром обедает в «Кулебяке», — «Парижская неделя» рекламирует этот ресторан.

Встает он в восемь утра. В девять он уже на работе. Он принимает посетителей, которые жалуются на газету, предлагают свои статьи, заказывают за плату обличительные фельетоны. В остальное время он участвует в верстке газеты или пишет для хроники трехстрочные заметки: «Госпожа Кошиц поражает нас, в ней есть флюид обаяния. Вся аудитория плачет, когда она поет народные романсы».

Пьер попрежнему мечтает стать писателем. Он прислал мне как-то свой рассказ об утопленнице, в которую влюбился не знающий жизни юноша. Это было на рассвете. На набережную под мостом прибило мертвую, уже зеленую от воды девушку. Герой рассказа находит ее и влюбляется. Он ласкает мертвую девушку на берегу Сены. «Он еще не понял жизни».

В жизни Пьер не любит заниматься мертвецами. Он любит обыкновенных живых девушек. Он хотел бы ухаживать за ними. Но газета совершенно не оставляет времени. Втайне Пьер уже ее ненавидит, но мать перестанет давать ему деньги, если он бросит работу.

Недавно я получила письмо от другого товарища по классу — Жана Бельмон. Он так же стал журналистом и пишет о великих людях нашей эпохи, интервьюирует их — иногда на самом деле, иногда воображаемо. Например. «Кокто курит трубку. Сквозь облако синего дыма можно различить это одухотворенное и в то же время сильное лицо. Его комната своей мелодичностью и таинственностью открывает нам глаза на существо этого изысканного гения…»

Жан почти самостоятелен и в будущем году хочет совсем уйти от родителей. Для этогo он заказывает на их деньги лучшую обувь и костюмы.

«Когда я буду вполне одет, — пишет он, — когда у меня будет запас года на три, я сниму себе отдельную комнату и буду жить только на свой заработок. Я буду писать сразу в несколько газет — в правые, левые, католические, а в свободное время буду изучать философию и писать для себя».

Высокий Рауль де Бурже, сидевший на последней парте, осенью женился. Он спешил со свадьбой, так как через месяц он призывался в армию, а женатых оставляют в территориальных частях.

Он женился на русской еврейке, хорошенькой и некультурной. Она вышла за него замуж, чтобы уйти из школы «Пижье», где готовилась на машинистку. В самом деле, перспектива жизни на тысячу франков в месяц не очень завидна. Рауль был влюблен в другую, с машинисткой он завел просто интрижку, но когда она забеременела и пришлось делать аборт, Рауль решил быть благородным и женился.

Теперь он на военной службе. Он оставлен под Парижем и часто получает отпуска. Во Франции малая рождаемость. Франция надеется получить от него хоть одного ребенка.

Поль как-то спрашивал Рауля, что думает он делать в будущем.

Он об этом не задумывался. Еще шесть месяцев он может спокойно жить в казарме.

— А потом?

А потом, может быть, и хватит денег ничего не делать.

Пьер Пети, больше всех подававший надежды в школе, также мечтает о военной службе. Он блестяще кончил на инженера — вышел шестым из трехсот учеников. Но у него нет работы. Из его выпуска получили работу только три человека. Пьер мрачен, ходит по кафе, играет в бридж. Недавно начал заниматься политикой. Он брюзжит, ругает «правительство паралитиков» и читает монархическую газету Леона Додэ «Аксион Франсез».

Г-жа Баляфре прислала мне приглашение на свадьбу своей дочери. Жоржетт выходит замуж. Ее жених — итальянец-инженер. Жоржетт уезжает с ним в Италию.

Жан Луи Кольдо еще учится. Только через пять лет он станет врачом. Несколько лет он будет работать в кабинете отца. Потом заведет собственную клиентуру.

Жак Санс нашел работу на автомобильном заводе. Пока что он только чертежник. Работа скучная. Но Жак не унывает. Он надеется что-нибудь изобрести. Какую-нибудь совершенно новую деталь шасси. Взять, чорт возьми, патент! Хотя вы знаете, — «французы изобретают, а берут патенты боши…»

Вот, кажется, все.

Хотя нет — были еще Тейяк, Жанин Лорак, Вяземский. Шарль де Монферан, Молино.

Тейяк дипломист, но он не знает, что ждет его в будущем. Отец Тейяка не может содержать его всю жизнь. Он обещал давать деньги до 22 лет: «потом делай, как знаешь». Ha днях ему исполняется 22 года.

Что делать дальше? В какой области искать заработка и как получить работу?

Одетта стала учительницей в детском саду при Лотарингской школе. Ее заставили поступить туда родители. Дела их в последнее время совсем пошатнулись. Одетта детей не любит и боится, но директор как будто ею доволен.

Шарль де Моферан успел окончить за три года юридический и школу политических наук. За него можно не беспокоиться. Он сейчас, как большинство мальчиков, отбывает воинскую повинность. Но офицером и в Париже, а не где-нибудь в Альпах. Это — связи отца. После армии он пойдет то дипломатической части.

Вяземский — Виаземски, как у нас его звали, — кончил юридический и поступил за тысячу франков на практику к адвокату.

Жанин Лорак ходит на лекции в Сорбонну, ждет жениха и мечтает о небывалых любовных похождениях.

Молино стал комсомольцем. Он работает на автомобильном заводе и не встречается ни с кем, кроме меня.

О Мореле ничего не слышно.

Вот отчет о том, как живут сейчас мои школьные друзья.

В школе мы не расставались. Сейчас большинство не видится друг с другом… В день после выпуска мы все собрались в «Капуляде». Мы говорили о дружбе и о своем будущем.

Выпуск был отпразднован торжественно.

На следующий день мы уже не искали встреч. Началась самостоятельная жизнь каждого из нас.

Я вспоминаю снова наши школьные годы. Мне хочется понять, почему Пети плюет на все, Мартэн готов стать кем угодно, чтобы быть независимым, отчего Габи стала воровкой, Рауль равнодушен ко всему миру и к своему будущему…

Все они были, в конце концов, неплохие ребята.

В Лотарингскую школу я поступила семь лет назад, в 1927 году. Мне надоели девчонки из Севинье. С этого года я жила самостоятельно.

Долго мне искали подходящий пансион. Наконец, нашли. Он назывался по-английски: «Хом». Это был с виду приятный беленький двухэтажный домик около Люксембурга и очень близко от школы. Его фасад казался роскошным, но внутри было очень грязно. Комнаты были застланы коврами, от которых пахло пылью. Продырявленные, залежанные матрацы, сальные обои и вонючие умывальники.

Я очень обрадовалась свободе. Здесь у меня была своя комната, я могла приходить, когда хотела. Рядом со мной жили испанки — мать и дочь. По вечерам у них сидели гости, дочь играла на рояли и пела. После музыкальных развлечений начинались разговоры. Но мне казалось, что сейчас начнется драка. Никогда я не думала, что испанский язык так криклив. Это прекращалось только к двум часам ночи.

Мадам Родигес приехала из Испании развлекаться и, как рассказывала прислуга, чтобы выдать дочь замуж. Просыпаясь, каждое утро я слышала, как дочь заучивала французские фразы, составленные при помощи матери и словаря.

— Вы очень любезны, господин Н.

— Мой старший брат владеет большим поместьем, но сам я одинок и люблю цветы.

— Благодарю вас. Я сегодня вечером не занята.

Справа от моей комнаты жила молоденькая француженка. Она служила машинисткой в банке. Ее весь день не было дома. В ее комнате жизнь начиналась после десяти вечера. Но там не было разговоров. Там были какие-то шорохи, смех и долго играл граммофон.

Обеды в этом пансионе были неважны. Мясо хозяин покупал на Центральном рынке. Оно дешево и специально продается для семейных пансионов. Я всегда бежала по лестнице, — так воняло здесь из кухни. Хозяина я очень боялась, — я часто запаздывала с платой, — и старалась незаметно прошмыгнуть через холл.

Обедали все вместе в большом зале. Нам давали суп а-ля-франсез, — нечто несъедобное и необъяснимое. Жаркое мы оставляли и ели только картошку. На сладкое два тощих бисквита. Сладкое меня огорчало больше всего.

За обедом смолчали, каждый кусок запивая винам. Приходили обедать не все. Многие женщины жили здесь из-за близости Монпарнаса и «роскошного» вида отеля. Они предпочитали обеду кофе с булочками.

Мою комнату убирала красивая молодая горничная. Я с ней скоро подружилась, далее слишком. Она не давала мне заниматься, заходя поминутно поболтать. Ее звали Луизой. У нее был ребенок. В 15 лет она сбежала от матери-швеи. С тех пор она четыре раза делала аборт. Но в пятый не смогла — это очень дорого стоит. Теперь приходится посылать сорок франков в месяц кормилице в деревню.

Луиза взялась меня просвещать и надоела мне отвратительными рассказами.

После этих разговоров я чувствовала себя грязной, но остановить ее не умела.

Луиза прослужила в пансионе около двух месяцев. Потом ее выгнали.

Это была странная мания хозяина. Он любил новых горничных. За год, который я жила в пансионе «Хом», их переменилось десять, одна только осталась и живет до сих пор. Она полька. Ее муж служит тут же поваром. Она вечно беременна. Она очень мила со всеми, но, как я узнала потом, доносит обо всех разговорах хозяину. Она-то и выживала всех горничных.

Лотарингская школа основана шестьдесят лет назад, после франко-прусской войны, в память потери Эльзас-Лотарингии.

Мне нравится, как она построена. Три двора, вокруг которых расположены одноэтажные классы. Все очень светлые.

Перед главным флигелем, на высоком мраморном табурете лежат двое каменных ребят, связанных по рукам и ногам. Над ними наклонилась высокая женщина в рубашке и в лавровом венке. Это — Франция, освобождающая Лотарингию и Эльзас.

Лотарингская школа — самая либеральная во Франции. В ней девочки учатся вместе с мальчиками.

Настоящего интерната в школе нет. Ученики живут у директора, у его помощника, у учителя физики. Директор дороже, так как он лучше руководит воспитанниками, а главное — его пансионерам не ставят плохих отметок.

При поступлении в интернат необходимо представить заполненную родителями анкету:

Эти анкеты заполняются родителями старшеклассников. Семнадцатилетние юноши должны представлять все книги на просмотр директору или учителю физики. Они не могут выйти из школы без особого разрешения (за этим следит консьерж).

В нашей школе принята та же система занятий, что и в государственных лицеях — концентрическая. Одни и те же предметы проходятся несколько лет подряд, но каждый год в более распространенном виде.

В младших и средних классах у нас было следующее расписание: математика, французский язык, физика, химия, два новых языка или латинский и греческий (по желанию родителей), мораль, рисование, гимнастика, рукоделие (только для девочек).

Все это мы заучивали наизусть с гектографированных резюме, по которым училось не одно поколение. В памяти у меня остались сотни фраз: «Франция достаточно богата, чтобы обеспечить себе независимое существование, не прибегая к товарам других государств…» «…Древние историки говорят о благородстве наших предков галлов…» «Французские почвы разделяются на подзолистые, глинистые, песчаные…»

Кроме этих резюме мы должны были читать дополнительные сведения в учебниках из Ашеттовской серии[1]. «Серия Ашетт» принята во всей Франции. По ней учатся и в колониальных школах. Маленькие алжирские негры учат: «Наши предки галлы были светловолосы, храбры, белы кожей…»

Уроков морали никто не любил.

Что такое семья, добро, зло? Какие этические чувства заложены в человеке от рождения? Что может заглушить их? Раз в месяц мы должны были сочинять письменные работы: «Качества души», «Жизнь знаменитых людей».

Мы писали диктанты: «Историк Фуллье находит, что существующее в умах людей неугасимое желание казаться чем-нибудь иным, а не тем, что они есть на самом деле, — вот корень безнравственности. Желание «казаться» — одно из величайших общественных зол нашего века…»

«Жизнь Делакруа. В 1834 году была выставка во Флорентинской академии художеств. Одна картина привлекла внимание всех посетителей. На ней представлен был веселенький мальчик, сидящий за рисованием. Моделью ему служит крошечная, белая, коротко остриженная собачка. Она не хочет стоять на месте, и потому привязана шнурком за хвост и голову» и т. д., и т. д. В конце диктанта говорится, что трудолюбие и упорство сделали мальчика великим художником.

Особенно я не любила г-жу Севинье, которой был посвящен у нас не один урок.

В Лотарингской школе была принята очень сложная система отметок. Целью ее были «проверка и поощрение». Простой «вызов» или письменная работа расценивались по десятибалльной системе, иногда по сорокабалльной. Если в книжке отметок за неделю было две неудовлетворительных, ученик должен был провести четверг или воскресенье без отпуска. Отстающий должен в этот день приходить в класс и переписывать что-нибудь из книги. Готовить в это время уроки запрещено, — иначе это не наказание.

Зато тот, у кого за неделю все хорошие отметки, может получить «бон-нот» — розовый билетик, и десять таких розовых билетиков снимают одно наказание. Все хорошие ученики, которым наказание не грозило, торговали «бон-нотами». Один «бон-нот» стоил франк.

В конце триместра выводится средний балл, и отметки посылаются родителям с примечаниями директора: «Очень грустно, что такой способный мальчик не старается». Или: «желаю продолжать в таком же духе. Поздравляю г-жу (г-на) X с рождеством».

Каждый триместр Пэпэ (прозвище директора) назначает поздравительный час. После занятий лучшие ученики из каждого класса идут к нему, он пожимает им руки и дает советы на будущий триместр.

Девочек пропускают вперед. Пожав руку директору, мы ждем в стороне, пока пройдут остальные. Надо прослушает речь и, главное, смотреть Пэпэ в глаза. Он не выносит, когда смотрят вниз.

В последнем классе мы занимались по новой программе. Во-первых, теперь мы учили уже не мораль, а историю морали. Во-вторых, ввели психологию и философию. От нас уже не требуют зубрежки, — с этим не выдержишь экзамена на аттестат зрелости, — мы должны читать учебники, уметь выбирать цитаты для диссертаций. Понимать нас не заставляют, но мы должны уметь подражать. Нам дают план, по которому нужно было написать философское сочинение.

Учитель обращает внимание на отметки учеников в «философском классе». Вообще два последние года проходят у нас под страхом экзамена.

Директор неоднократно говорил: «Наша школа воспитывает галантность у молодых людей и сознание, что они женщины, у девушек». Действительно, нас сажают на первые скамейки, нас не наказывают, нас называют «мадемуазель», а не просто по фамилии.

Через неделю после поступления в школу меня вызвал директор.

— Вы живете одна?

— Да.

— Почему не с семьей? Всегда у иностранцев какие-то семейные истории. Ну, конечно, я не могу вас из-за этого не принять, но вы постарайтесь оправдать мое доверие. Девушка в наше время не может жить одна. Она всегда подпадает под плохое влияние. Вы сами понимаете, я должен оберегать порученных мне детей. Родители других детей могут забеспокоиться. У вас вид хорошей девочки.

Каждый класс имеет на своем попечении бедную семью. Мы должны посылать ей свои старые вещи, иногда деньги. В нас воспитывают сострадание к ближнему. Но мы никогда не видели этой семьи и не интересуемся ею. Пересылкой ведает классный наставник.

Раз в год Лотарингская школа превращается в аукцион. Это — «благотворительный базар». Каждый ученик обязан принести какую-нибудь вещь, годную для продажи. Девочки, кроме того, весь год вышивают для базара салфеточки. Самые разнообразные вещи расставлены по классам. В качестве продавщиц мобилизованы все девочки. С утра к школе подъезжают автомобили. Состоятельные родственники учеников накупают разную дребедень, которую потом ставят на камин, чтобы иметь возможность сказать: «Это с благотворительной распродажи такого-то года». «Вы знаете, я пожертвовала тогда в пользу бедных пятьдесят франков».

Здесь же вертится директор. В самый разгар распродажи, громко, чтобы все слышали, он объявляет: «Я покупаю полотенце за сто франков».

Наша школа воспитывает гуманность.

Я подружилась с Габи в первый же год. Мы разные, но это не мешает дружбе. Габи хорошенькая, красится, всегда со вкусом одета. Учится она плохо, все списывает у меня, но читает много, хотя и беспорядочно. В переменах ее всегда обступают мальчики. Они шлепают ее, щиплют. Она визжит от удовольствия. Из-за нее постоянно происходят драки. В нее влюблен Шарль — это самый красивый и, главное, самый богатый из всех мальчиков.

Она меня побаивается, так как я часто делаю ей выговоры за флирт. Домой она никогда не ездит одна. Ее всегда поджидают у ворот.

Дружбу предложила я. Она сразу согласилась, и мы решили вместе (готовиться к экзамену. Во время наших довольно бесплодных занятий она мне много рассказывала о себе.

По ее словам, все эти школьные «истории» ее не трогают. У нее был «роман» с одним русским, с которым я тоже знакома. Ему 18 лет. Он глуп? Может быть. Это ничего. Ей нравятся его глаза, а главное, фигура. Она мне долго рассказывала, какие у Сержа широкие плечи и как он чудно танцует.

Через две недели после их знакомства они вдвоем поехали в Сен-Жермен. Там гуляли целое утро, потом пошли в гостиницу. Она с восторгом рассказывала об этом дне.

Вскоре он написал ей длинное письмо:

Габи прочла мне это письмо, заливаясь слезами. Она на него не сердится. Ругает только себя. Ведь она теперь не сможет выйти замуж. Ведь ей придется открыть свой позор. А вдруг мать узнает? Ей всего 15 лет.

Раз во время несостоявшегося урока я пошла с Габи покупать туфли. По дороге она оказала:

— А знаешь, после поедем ко мне обедать.

Раньше мы никогда не говорили с ней о ее семье. Ее отец — инспектор колоний. Он проводит в Париже только два месяца в году. Г-жа Перье дрожит за непорочность дочери и ничего, конечно, не замечает. Она вскрывает все письма Габи, но Габи ее перехитрила: ей пишут до востребования.

У семейства Перье есть еще одна дочь, старше Габи. Она на философском факультете. Она толстая и некрасивая. Не любит одеваться. Она носит мужские рубашки и галстуки. Мать ее боится.

В магазине обуви Габи долго выбирала, наконец, нашла туфли по последней моде. Из крокодиловой кожи. Заплатила всего шестьдесят франков. Габи кто-то рассказал про этот магазинчик. Он дешевый, но сюда поступает обувь из дорогих мастерских.

— Видишь, я всегда хорошо одета. Это потому что я умею отыскивать места, где купить. У меня врожденное чутье.

Габи привела меня к себе. У них квартира на улице Вожирар, но не в начале, где живут рантье, а в самом ее конце, где живет много мелких чиновников, как сказала Габи.

— Знаешь, у меня обычно никто не бывает. Мне не нравится, как я живу. Но ты ведь моя подруга.

У Перье три комнаты, застланные коврами и уставленные безделушками. У матери и у сестер разные вкусы. Каждая меблировала одну из комнат. Мать — столовую. Она увешана фотографиями господина Перье: он — среди негров, он — в своем доме на Мадагаскаре, он — на лошади.

На буфете стоит голова негра из кокосового ореха. На всех этажерках кружевные самодельные дорожки и пупсы с большими глазами и белыми локонами.

Сабина, сестра Габи, не заботится о спальне, где она живет с матерью. Здесь две кровати. Много книг.

Габи горда своей комнатой. Она как младшая живет в ней одна. Комната в новом стиле. Длинные этажерки с книгами в кожаных переплетах (у нее слабость к роскошным переплетам), низкий диван, в углах лампы с разноцветными абажурами, яркие шелковые подушки. Больше всего Габи гордится шкафом: он из очень дорогого магазина.

Комната похожа на Габи, хорошенькая и яркая.

Мать приняла меня приветливо.

— Я люблю всех подруг Габи. Но вы мне нравитесь больше других. Постарайтесь иметь на нее хорошее влияние. Ах, если бы Габи была такая же, как ее сестра! Габи много читает, но никогда не занимается, и потом она так много думает о платьях. Она меня заставляет шить. Я целые дни провожу, исполняя ее заказы. Стоит ей увидеть что-нибудь новое, последний крик моды, как она требует, чтобы я изучила этот фасон и сделала ей из старых платьев такое же.

— Но, мама, а что бы ты иначе делала?

— Милая, я не жалуюсь. Если бы вы знали, мадемуазель, до чего мне скучно жить. Я бы хотела видеть у нас в доме людей, но Габи никого не приглашает сюда. Она стыдится. Из грошей, которые дает муж, приходится платить в школу, кормить и одевать детей. Еда так дорога. Знаешь, Габи, я сегодня прочла объявление: если выписать «Волонтэ», то бесплатно присылают три килограмма кофе. Это будет лучше, чем «Тан» или «Юманите».

Сабина выписывает «Тан». Габи недавно стала выписывать «Юманите». У нее в комнате кипы этой газеты. Но она там читает только «происшествия». Сейчас Габи считает себя «левой», на нее повлиял кто-то из мальчиков. Месяц назад он была роялисткой.

Габи ушла за пирожными. Мать беспрерывно занимала меня.

— Когда я была молоденькой, муж таскал меня с собой по колониям. Габи родилась в Гваделупе. Люди, которые живут рядом, нарочно шумят, чтобы досадить мне. Они подсматривают и подслушивают. По субботам у нас собирается молодежь. Потом Габи ругает меня, — я веду себя не так, как следует. Я хочу отменить эти вечеринки — очень дорого. Габи жалуется, что я ей мало даю, но я делаю сбережения для нее же. Ей нужны будут деньги…

Мать Габи выкрасила волосы. Они у нее рыжие. Она румянит щеки и курит. Это влияние Габи.

После чая мы пошли с Габи в ее комнату. Туда мать не имеет права входить. Вместо занятий мы болтали. Габи ужасно хочет быть богатой. Если бы я только знала, до чего ей хочется замуж за богатого.

— Я хочу его любить, но, знаешь, после истории с русским я не смогу по-настоящему любить. Я хочу ходить на балы вроде бала «Беленьких постелек», иметь виллу. Не думать о том, где купить подешевле. Много читать. Я бы меньше думала о тряпках. Знаешь, мать глупая. У нее нет никакого вкуса. Ей приходится все показывать. В моей вилле будет бар, я обтяну стены материей, а стулья у меня будут из металла. Это очень модно. Ты приедешь ко мне, мне надоело жить так. Легче быть совсем бедной, тогда не нужно казаться состоятельной. В банке на мое имя лежат двадцать тысяч франков, но я их не могу взять, пока мне не исполнится 21 год. Я куплю себе автомобиль и целый новый гардероб, но все равно это очень мало. На двадцать тысяч долго не проживешь. Когда я буду по-настоящему богата, я куплю себе двенадцать пар шелкового белья. Ирэн, а почему ты ни в кого не влюблена? Ты не такая уж уродка. Ведь Кац за тобой ухаживает. Мне хочется, чтобы в меня влюбился Шаревен. Он очень красив. Я очень люблю красивых и высоких.

В этот вечер нам с Габи не удалось позаняться. Мы пошли в кино, тут же на Вожирар. Шла картина «Биби охотник». Потом мы еще раз зашли к Габи. Она рассказывала мне о своих романах с мальчиками. К концу разговора она сказала мне, что мы — друзья, насколько женщины могут быть друзьями.

— Хочешь прочесть мой дневник? — спросила она.

И дала мне две толстые тетради.

В одном классе со мной сидит Кац, рыжий, довольно красивый мальчик. Он учится неплохо. Я его не замечала, пока он не решил со мной подружиться. Куда бы я ни пошла, он всюду следовал за мной.

Во время перемены он подошел ко мне и сказал:

— Ты любила?

— Как это?

— Видишь, а тебе пятнадцать лет. Давай любить друг друга.

— Давай.

— Только это могут заметить другие, поэтому я изобрел особый способ переписки. Вместо букв я буду писать цифры, которые будут обозначать место буквы в алфавите.

Он мне стал писать по несколько записок в день. Вечером я звала Жержетт, одну из подруг по классу, и мы вместе читали их. Первые записки были простыми: «8–5—6—2–8…» — «Я тебя люблю, у тебя чудные волосы и глаза». Но одна меня поразила: «Раз ты меня не любишь, то давай хотя бы любить друг друга чувственно».

Я стала избегать его, но все же мне льстило, что я — как и другие: за мной тоже ухаживают.

30 июня занятия у нас кончились очень поздно, и Кац сказал, что он меня проводит. Я согласилась. Было темно. Люксембургский сад был закрыт, мы пошли вдоль изгороди. Кац обнял меня и хотел остановиться. Я быстро шла вперед. Я боялась встретить кого-нибудь из школы. Он забросил ранец за ограду и начал меня щипать и шлепать по бедрам. Я не испытывала удовольствия, но боялась показаться смешной и не протестовала.

Он начал целовать меня в шею. Я все думала: если встретят, то исключат из школы. Кац тоже оглядывался.

Мы молчали все время. Он бил и шлепал меня с деловым видом. Наконец, мы вышли на улицу Вавен. Тут он пошел спокойно и рассказал мне смешное приключение. Однажды отец одной девушки застал его с ней и побил его. Надавал затрещин по лицу, понимаешь.

Я слушала его с жадностью.

Вечером я рассказала Жоржетт о прогулке с Кацем. Она ответила:

— Твоя вина. Нельзя быть такой тряпкой. Раз ты его не любишь, то и не знайся с ним.

После этого дня приставания Каца не имели границ. Он ухитрялся меня щипать даже в школе. Писал мне записки, требовал немедленного ответа. Говорил обо мне какие-то гадости соседям по партам, которые начинали хохотать и пристально смотрели на меня.

Я была рада, когда через две недели его за что-то уволили из школы.

Вот отрывки из первой тетради дневника Габи. Я не привожу его целиком. Содержание этой тетради однообразно. Одни и те же мысли, одни и те же имена, одни и те же слова почти на каждой странице. Это тетрадь прошлого лета.

Дорожные сборы. Каникулы. Не могу найти одиночества. Все время думаю о двух: о Серже и Поле…

Серж проник до глубины моего сердца. Прежде это было детское чувство, но потом: я его полюбила по-настоящему. Теперь я слишком женщина, чтобы любить детской любовью.

Серж, мне нужна твоя любовь. Надо найти какое-нибудь лекарство. Что-нибудь — только бы забыться. Я буду любить Поля до осени, а, может быть, и после: это — единственное средство, чтобы вылечиться от любви к Сержу.

Серж, мой дорогой Серж, мне придется тебя забыть. В Бридаре слишком хорошо: море, солнце. Мне хочется быть, как все, — счастливой и свободной.

Забыть. Почему здесь нет Поля? Все равно кто — лишь бы влюбленный в меня мужчина. Но я не знаю, может ли кто-нибудь здесь в меня влюбиться. А до октября далеко. Я хочу сейчас же. Мне 15 лет, но я так страдаю. Я больше не в силах.

Хоть бы влюбить в себя Жана Дюпона, я видела его сегодня на берегу моря. Он мил, хорошо сложен, любит музыку и все современное — как я. Потом в Париж — Поль. С этими двумя мне, может быть, удастся забыть Сержа. Нет, я никогда его не забуду. Я вспоминаю, как я пришла к нему вместе готовить уроки. Он посадил меня на кровать. Он чуть не сломал не руку. Как мучительно вспоминать об этом.

Я едва решаюсь написать это, — но что же делать. Я люблю Жана Дюпона. Это совсем другое чувство. Не так, как с Сержем. Он сильнее: он, например, ни разу не говорил мне о своей любви. Ночью я не могу уснуть: все время думаю о нем. Это физическое чувство. Все тело кричит: Жан.

Пять дней, как Жан уехал, и он мне еще не написал. Конец… Но он мне обещал, что будет писать. Остается одно — ждать. Он сказал, что в конце концов «все образуется». Это потому, что он — верующий. Для того, кто верит, это — счастье. Но моя вера разрушена, — я теперь атеистка. Я вижу, как кончаются все отношения. И после этого они хотят, чтобы я верила в высшую гармонию, в верховный разум, который определяет путь каждого. Нет.

Жан сказал, что я ожесточена. Может быть.

Жан мне прислал письмо. Тон дедушки: советы, необходимы идеалы и т. д. Он меня раздражает. Он — уже сложившийся человек, а я еще ребенок, мой характер только начинает складываться. Мне 15 лет, ему 22.

Я напилась. До чего я напилась. Как это я очутилась у себя в комнате. Потом гуляла с Луи. Это мне помогло.

Сегодня с утра сильная головная боль. Ничего не соображаю. Но все-таки я довольна.

Я уже давно мечтала, как бы напиться. Это — замечательное ощущение. Сразу весело. И вино горячит.

Будет ли сегодня письмо от Жана?.. Если бы он знал, что я так напилась, ему было бы противно. А я очень рада, и мне хочется снова, — забываешь все заботы.

Жан Дюпон — хороший товарищ, но в общем я его не люблю. Когда мы будем в Париже, с ним и с Полем будет жизнь не так скучна.

Я сегодня сидела у руля. У него маленький «Пежо». В общем этот Луи — славный парень. Он предложил мне одну вещь, и мне это очень хочется: поехать с ним в автомобиле в Париж. Три-четыре дня пути. Но мама наверное не позволит. Это было бы чудесно. Останавливались бы в отелях. Вдвоем с ним. Как бы я веселилась…

Я решила не влюбляться в течение этого месяца. Однако сегодня я написала письмо Сержу и хочу вернуться в Париж, чтобы увидать Жана Дюпона. Сабина мне сказала утром, что я принимаю чересчур всерьез свои сердечные дела. Надо относиться к ним легкомысленней. Она говорит, что так куда больше нравится мужчинам и что это шикарней. Она, конечно, права.

Я ездила с Луи.

…Когда мы возвращались, он меня крепко обнял и поцеловал в губы два или три раза. Я почти уверена, что он меня не любит, но он считает меня красивой и хорошо сложенной. Это — страсть. Или, может быть, опытность 22-летнего мужчины, которому приятно обнимать хорошенькую девушку? Я никогда не видала такой чувственности. Потом он оказал: «Надо много воли, чтобы сейчас удержаться. Я делаю это потому, что очень вас уважаю…» Он и не подозревает, что один молодой человек, моложе его на пять лет, целовал меня — и как целовал! — что мы даже были вместе на кровати (к счастью, днем)… Тогда я все это пережтала сильней, но тогда я любила, и мне было 15 лет.

В Париже осенью, наверное, будет то же самое, но с другим. У меня будет их столько, сколько я захочу. Кто будет мой избранник — египетский принц, миллионер?.. Как счастливы мы, девушки — мы можем выбирать.

Сабина мне сказала, что Луи то же самое делает с ней. Мне это неприятно. Нет, он совершенно сумасшедший, но все-таки он очень славный, у него автомобиль и т. д.

Бели в воскресенье я еще буду любить Поля, мы пойдем с ним в кафе при мечети. По рассказам девочек, там особая атмосфера — сладострастные запахи Востока, странная музыка, соответствующая обстановка. Обнять меня он не сможет, так как там надпись: «Просят соблюдать приличия…» От этого еще больше остроты.

В школе начались занятия. Я еще не бралась за книги, но ничего, в октябре я буду зубрить, как безумная. Важна география и литература. Историю, мораль — все это я знаю.

До чего я глупа. До чего я себя ненавижу. У меня ни на грош воли. Я не люблю Поля, и я не могу без него обойтись.

Надоело жить. Засыпаю над книгой. Не выдержу экзаменов. Вчера я получила письмо от Поля: «Мой дорогой ангел. Сделайте невозможное, чтобы быть завтра, в 7 часов, возле «Ротонды». Два дня без вас — это свыше моих сил. Целую тысячу раз маленькие пальчики…»

Завтра — воскресенье, я его увижу на автомобильной выставке. Я вспоминаю то время, когда мне казалось веселым играть и любить не любя. Я думала, что это меня взволнует, развлечет, позабавит. Я не могла себе представить, что это так скучно, так невыносимо скучно. Я думаю, что если бы это было с кем-нибудь другим, я была бы более счастлива. Он придет сегодня под вечер. Потом концерт. Я очень рада. Но сильно болит голова. Тоска. В общем я сейчас не человек — тряпка. Огромный океан. Я без руля, без паруса, без весел. Мне скажут: а воля?.. При чем тут воля? Это ведь не относится к разуму. Я просто захвачена тоской, желанием любить и быть любимой. Другие мне ответят: теперь тебе поможет религия. Да, но религия — это любовь другого порядка. Как ужасно любить бога и Христа и не иметь возможности их даже видеть. Притом моя страсть чисто чувственная, она вполне телесна, материальна. Я оскверню чистоту религии, я оскорблю бога, и он на меня рассердится. А в общем это глупо, так как я не могу поверить в существование бога: я ведь атеистка. Оставим это. Какая все-таки тоска. Мне кажется, что я заболею от тоски…

— Ты прочла? — спрашивает меня Габи. — Как ты находишь? Теперь вce это меньше меня волнует. Я была настоящим ребенком. Я покажу тебе новые тетради, и ты увидишь…

Откровенность Габи не сблизила нас. Мы охладели друг к другу. Я не все поняла в ее дневнике. Он показался мне искусственным и фальшивым. Кроме того, в классе за подсказку меня отсадили от нее (мы сидели на соседних партах).

Я стала ближе знакомиться с моими товарищами по классу.

Жан Луи Кольдо. Бельмон, Жан Бутри, Берман Дуа Клод, Дуа Шарлемань, Дюртэн, Дилль, Давид Жан-Жак, Жанна Леви.

— Здесь, господин учитель… Здесь… Здесь… Я здесь… Я здесь… Я… Присутствую… Он болен… Мать прислала в класс записку, что она едет встречать тетку на вокзал…

— Это не уважительная причина… Баляфрэ Жоржетт, Буссинак…

— Здесь, здесь, здесь…

Я могу в любой момент перечислить фамилии всех учеников и учениц нашего класса. Мне кажется, я не забуду их никогда. Какими несхожими, разными казались они мне. И как они потом сделались похожи друг на друга. Почти все, за исключением пяти-шести человек.

Жан Бельмон. 16 лет, брюнет, курчавый, близорук, горбится, социалист. Он читает во время уроков «Попюлер» и красивым голосом рассказывает девочкам свои теории. В прошлом году он провалился на экзамене, и теперь он второгодник, «ветеран». У отца его большой антикварный магазин на улице Сент-Онорэ. Он получает тысячу франков в месяц на карманные расходы.

— Девочки, для того чтобы быть вполне свободным, человек не должен иметь профессии, — во время перемен говорит он. — Я философ, я читаю Монтеня и не учу уроков. Когда нужно будет, я сумею заработать, я буду подметать улицы. Вы увидите, я буду счастлив, подметая улицы, я буду петь.

Когда Жан начнет говорить, остановить его невозможно. Он упивается своими фразами, своим голосом.

— Я социалист по убеждениям и консерватор по чувству, — говорит он. — Я люблю справедливость и традиции. Я люблю воскресные дни, семейные совещания, правила приличия. Я не понимаю «Аксион Франсез», не понимаю людей, которые ходят по улицам, орут и устраивают драки. Я также не признаю коммунистов, потому что Франция слишком культурна для коммунизма.

На одной парте с Жаном сидит Пьер Мартэн, рыжий. Он тоже второгодник и тоже читает «Попюлер». Он — сирота, отец его убит на войне. Мать держит маленький пансион и кормит обедами благородных девиц, большей частью американок. Пьер стесняется этого. Он не очень способный, но в этом году он старается. Пора думать о будущем. Ему уже семнадцать лет. Скоро придется зарабатывать деньги. Поэтому с начала учебного года он начал добывать отметки. Мать его хочет, чтобы он поступил в Эколь Нормаль и стал преподавателем.

У стены сидит Рауль де Бурже, он богаче всех в нашем классе. Он — очень добрый мальчик, угощает всех сластями, дает взаймы и счастлив, когда может сказать, как Мартэн: «У меня нет ни су». У него сумасшедшая мать, которая каждую неделю переезжает с квартиры на квартиру. Постоянно летает на аэропланах, меняет автомобили. Рауль, как все, считает себя социалистом, но когда ссорится, называет себя аристократом. Рауль не может работать, не умеет. Читать он тоже не умеет. Он разыскивает в книгах или красивые фразы, которые можно цитировать, или героиню, похожую на его любовь. Потому что Рауль всегда влюблен в какую-нибудь неизвестную девушку.

Пьер Пети не занимается политикой, он — наш лучший ученик. Отец его — чиновник и служит в префектуре. Пьер тоже хотел бы стать чиновником, но отец думает сделать из него инженера. У Пьера блестящая память, он все заучивает наизусть. Он ничего не понимает ни в математике, ни в философии, но книгу он знает лучше учителя, поэтому учитель математики всегда ставит его нам в пример. Он достиг идеала. Его можно разбудить ночью, и он по учебнику Рустана расскажет все о «вещи в себе» Канта. Пети гордится своим бальником. Каждую субботу отец Пьера подписывает отметки сына и крупным почерком приписывает на полях: «Благодарю». Пети никогда не опаздывает, никогда не шалит. Он не курит, как другие мальчики. И даже за глаза не называет помощника директора Тюленем. Теперь очень трудно поступить на службу, только первые ученики могут на это надеяться.

— Хитрец Пьер будет обеспечен, — таково мнение класса. — Он — молодец. Но подражать ему очень скучно.

Пьер меняет решения задач на сочинения по философии, а иногда продает за деньги или за шоколад. Мы прозвали его Носорогом.

У нас в классе есть еще Зебра — веснущатая девушка Леви. Есть Кофе с молоком — самый большой лентяй в школе. Мы часто даем прозвища.

Шарль Молино — Розовый поросенок. Он пухлый и розовый, моложе всех в классе. Беден, ходит в коротких заплатанных штанах. Девочки его презирают. Считается неприличным после пятнадцати лет ходить не в брюках, но у него их нет.

Поросенок нечистоплотен и глуп. К тому же он недоросток, но на второй год ему оставаться запрещено, потому что он взят на стипендиальное место нашей школы, как сын погибшего на войне. Мать его — белошвейка, и они живут где-то за городом.

У Поросенка не хватает книг, он пишет на старых тетрадях. У него нет денег на сладости, и он никогда не говорит о кинематографе, — он был там раз и ничего не помнит.

Поросенок не интересуется политикой. В переменах он играет с младшими группами. Я никогда не видела его разговаривающим с одноклассниками.

Как-то директор, прочитав классу отметки за четверть, обратился к нему:

— А теперь поговорим о тебе, Молино, мой милый мальчик. Ты учишься в моей школе. Я это делаю ради твоей бедной матери и в память твоего отца. До сих пор я никому не говорил, что ты не имеешь права находиться здесь. Хотя я не люблю говорить о своем мягкосердечии, но теперь ты меня заставил. У тебя не только плохое поведение, но ты еще плохо учишься. Подумай о своей бедной матери и о том, сколько я для тебя сделал, и тебе станет стыдно. Если ты и дальше пойдешь по тому же пути, то я не смогу тебя больше держать в школе. Это не значит, что ты должен плакать, ты должен исправить свое поведение. Слышишь, Молино, перестань. Ну, что ты мне скажешь?

— Я больше не буду, господин директор.

Мне было жаль Розового поросенка, но все-таки он выглядел очень смешно — маленький, заплаканный, курносый, в коротких штанах, он старался сдержать слезы и говорить, как взрослый. Поэтому, когда Морель стал дразнить Поросенка, никто его не поддержал.

— Морель, замолчи, — сказала Габи. — Ты очень храбрый с клопами.

И Морель замолчал.

Поля Морель не любят. Он не сумел себя проявить ни как хороший ученик, ли как богач. Мать хочет, чтобы он вошел в дело к дяде, у которого небольшая пуговичная фабрика. Для этого мальчик должен кончить юридический факультет. Поль согласен. Сейчас он каждый день играет в футбол и ненавидит школу.

Когда ко мне приставал Кац, он был его наперсником, и они вместе посылали мне письма и записки. Однажды я пожаловалась на Мореля учителю. Но потом мы помирились.

Морель — мускулистый, некрасивый, здоровый. Кац — слабый, рыжий, с хорошей памятью, легко запоминает наизусть, умеет даже решать задачи, но совершенно не интересуется спортом и всем, что занимает Мореля. Дружба их никому непонятна. Кроме того, оба — новые ученики, и класс их мало знает.

Несмотря на это, они считаются «из нашей компании», — это «попюлер» (по имени газеты). В школе есть и другая компания — аристократы. Главный из них — Шарль де Монферан, сын генерала. Рауль де Бурже также мог бы принадлежать к ним, но он держится с нами.

Монферан учится плохо, зато одевается хорошо, состоит в нашем рэгби-клубе, к девочкам он не пристает, а «ухаживает» за ними, особенно за Габи. Его часто видят в кафе. Директор обещал донести об этом генералу. Шарль боится отца. Тот его сечет каждую субботу за плохие отметки. Как-то во время игры Шарль выбил своему товарищу зуб. Чтобы тот не сообщил отцу, Шарль с тех пор оплачивает ему все сладости, книги и тетради. Шарль часто пропускает уроки. Товарищи несколько раз за деньги писали директору письма от имени генерала: «Мой сын не мог явиться 17-го в школу, так как у него болел живот». Однажды он попался, и был скандал. Директор нашел в письме три орфографических ошибки. А директора не убедишь, что генерал не умеет писать.

Все удивляются, откуда у Шарля столько денег. Ведь он всегда жалуется, что отец жаднюга. Но он объяснил:

— Отец спит в соседней со мной комнате. Каждое утро я отправляюсь к нему под подушку на охоту. Он кладет туда свой бумажник, понимаете.

Шарль мало смыслит в политике, но он считает себя роялистом. Мечтает о карьере дипломата. Носит значок роялистов, ходит в Латинский квартал, приносит в класс газеты, где на первой странице нарисованы коммунисты и красные от крови своих жертв претендент на престол Франции герцог де Гиз и грязная Марианна[2].

Другой рэгбист Николя Вяземский, лучший друг Шарля, сильно ему подражает. Его родители — русские эмигранты. Они бежали из России, когда ему было семь лет. Я слышала однажды, как он рассказывал девочкам: «Имение моего отца горело, клубы дыма вились над замкам, я схватил шкатулку, оседлал коня и поскакал к берегу моря, где стоял английский корабль»… Девочки слушали, как завороженные. Увидев меня, он смутился и замолчал.

Николя говорит, что он роялист.

«Французский король будет воевать с чекистами и отдаст нам нашу родину», — говорил он.

Семья Вяземских вывезла из России много денег, которые были удачно пущены в оборот. Теперь они богаты, ведут светский образ жизни, офранцузились настолько, что Николя говорит по-русски картавя и с ошибками, он ненавидит Францию. Они не перешли во французское подданство, но сын должен сделать здесь карьеру.

Третий в этой группе — Жан Луи Кольдо, очень красивый мальчик, элегантный и зализанный. Он дает советы всей школе: «У тебя не так завязан галстук». «Больше простоты». «Это шик провинциального буржуа». «Эта рубашка не подходит к костюму». Отец Жана Луи — врач, знаменитый разбогатевший врач. Сын тоже со временем станет врачом. Он также «Аксион Франсез» — не из убеждений, но потому, что все его товарищи — монархисты. Под видом политических собраний они устраивают кутежи у одного из товарищей.

Когда он поступит на медицинский, у него будет свой маленький фиат. Отец обещал ему отдельную квартиру. Будущее полно радостей. Говорят, что директор — его родственник. Во всяком случае раз в месяц он пьет у директора кофе.

У нашего директора на квартире живут из нашего класса двое: Одетт Сименон и Жак Сенс. Родители Одетт — старые знакомые директора. Они живут в Лионе, где у отца фабрика шелка. Семья Сименон долго колебалась, они хотели отдать дочь в монастырь. Но директор обещал следить за ней. Он вскрывает все ее письма. В воскресенье, идя с женой в театр или кинематограф, берет ее с собой. Проверяет ее уроки, позволяет гулять только в школьном саду.

В классе говорят, что она «пахнет Пэпэ». Пэпэ с ней целуется, это все знают.

А она держится недотрогой. Ее раз попробовал поцеловать Кац, и как она тогда орала.

Одетт одевается неряшливо, хорошо учится, но ничего не понимает.

Жанин Лорак, длинная и худая девочка, которую приводит и отводит в школу гувернантка. Жанна тихая и скромная.

Любимец класса — это Жак Сенс. Он курносый и веселый, его отдали в школу пансионером. Отец его часто уезжает из Парижа. Он — представитель одной немецкой фирмы во Франции. Дома тогда никого не остается. Мать вышла замуж за другого.

Жак прекрасно знает математику и физику. Он часто сажает в галошу самого Крокодила. Ему наплевать на философию, литературу, историю. Он не учит уроков, зато по физике его даже не спрашивают. В начале учебного года он продал все учебники и приходит в класс без книг. Жак — единственный из всего класса — чем-то интересуется. Он хочет стать гениальным инженером, таким, как Лессепс. Все остальное — учителя, отметки — ему безразлично. Мы верим ему, хотя новички параллельного иногда спрашивают:

— Если тебе не важны отметки, для чего же тогда учиться?

Пэпэ несколько подозрительно относится к усердию Жака по физике.

— Ты должен стараться успевать по всем предметам.

Пэпэ следит за Жаком, вскрывает его письма, наказывает за шалости, но ничего предосудительного обнаружить не может.

Другие ученики держатся настолько обособленно, что я их совсем не знаю.

Как-то после уроков меня отозвала Габи и сказала топотом:

— Сейчас мы идем в кафе. Хочешь с нами? Ты не бойся. Даже если директор узнает — не страшно. Ведь это днем.

Мне давно хотелось пойти в кафе. Крича и болтая, мы отправились в «Ротонду» и сели в глубине зала. Нас было человек десять: кроме меня и Габи — мальчики из параллельных групп.

Кто-то из них угощал и вел все разговоры с официантом. Я взяла мороженое, остальные — пиво.

Мы чувствовали себя неловко, но разговаривали развязно, как взрослые.

— Слушайте, ребята, а ведь дело Месторино затягивается. Вчера мой отец присутствовал при том, как допрашивали Сюзанну Шарко.

— Хочу пойти на процесс. У меня взрослый вид. А если остановят, я скажу, что мне исполнилось восемнадцать лет.

— Сегодня второе заседание палаты радикалов ста двадцати пяти. Позор! И Буиссон — президент палаты! Левый социалист называется. Дерьмо!

— Ты можешь радоваться, Пьер, твоих коммунистов — четырнадцать.

— Почему они мои? Но они молодцы, и из них четверо за решоткой.

— Ну, ты тише, Буиссон — это кандидат Бриана.

— Это палата кнута.

— Сюзанна Шарко говорит, что белье было спрятано за шкафом. Ты понимаешь всю важность этого показания?

— А в чем дело? Я пять дней не читаю газет.

— Как Месторино убил одного ювелира. Ну, а Сюзанна, его родственница, помогла ему убрать тело. Наверно, его любовница.

— Ничего подобного! Это — несчастная девчонка, которую затаскали по судам.

— Однако она пудрится перед допросом.

Официанты, как нам казалось, с удовольствием прислушивались к этому «взрослому» разговору.

— Коммунисты и анархисты в Италии получили триста восемьдесят пять лет заключения. Один Террачини двадцать семь лет.

— Неплохо бы нам такого Муссолини. Там не бывает таких вещей, как сегодняшняя забастовка. Утром я сажусь в автобус, чтобы доехать одну станцию до Больших бульваров, заплатил за билет, а вожатый издевается и проезжает все остановки до самого конца: «Извините, господа, забастовка». Муссолини показал бы им!

— Молчи, дурак, ты ничего не понимаешь. Без забастовки было бы сплошное хамство. Это их право.

— Ты бы тоже забастовал, если бы…

— Ба, ба, ребенок рассуждает. Малютка.

— Твой Муссолини — верблюд.

Мы разговариваем, едим мороженое, пьем пиво.

В конце декабря, возвращаясь из школы, я встретила Луизу, бывшую горничную моего пансиона. Она очень похорошела. У нее узкие, выщипанные брови, она красит губы и щеки.

Я обрадовалась этой встрече. Мы посидели в саду. Луиза обнимала меня без конца.

— Как вы выросли, мадемуазель. Я сколько раз хотела вас повидать, но боялась этой старой индюшки, хозяйки. Когда меня выгнали из пансиона, я была в отчаянии. Потом через неделю удалось устроиться к одному старику. Он — одинокий, у него рента и нет наследников, если он сдохнет, я получу эти деньги. Но я об этом не мечтаю, мне и теперь хорошо. Я должна его кормить, убирать за ним. Кстати, это не очень приятно. Он иногда делает под себя. И вообще грязный. У него пахнет изо рта. Он мне платит четыреста франков. Это не плохо. Вы знаете, как я жила в первый год службы, когда я сбежала от матери. Она хотела, чтобы я тоже шила. Это очень скучно — шить на других. К тому же я встретила Пьера. Он уговорил меня бежать. Мне было пятнадцать лет. Мы поселились с ним в отеле королевы Бланш. Знаете, что это за отель? Туда приходят с проститутками. Всю ночь галдеж, и я умоляла Пьера переехать. Но у нас не было больше денег. Потом Пьер сбежал. Мне тогда это показалось ужасным. Как я его проклинала! На самом деле, вы понимаете, все это вздор. Раз в жизни надо перенести потрясение. Я хотела уже вернуться к матери, но вдруг мне предложили место няньки. У меня еще не было детей, и я ненавидела этого крикуна. Я его щипала и не давала ему есть. В саду меня принимали за его мать. Это было очень обидно. И вот раз я его оставила на целый вечер одного. Он до того доорался, что у него выскочил пупок. Меня прогнали. Вот видите, барышня.

— А что потом?

— Были и хорошие и плохие дни. Зато теперь настало полное блаженство. Мой старик ложится рано спать. Каждый вечер я свободна. Денег у него не украдешь, но мне дарят мои любовники. Приходите ко мне как-нибудь вечером посмотреть, у меня целый гардероб платьев. Хорошо, что я сбежала от матери. Она наверное бедствует. Это поколение не понимает, как теперь нужно жить. К тому же я красивая, я могу легче зарабатывать. Вот вам будет труднее. По-моему, вы зря учитесь. Я умею немного писать, и хватит. Романы я тоже могу читать, когда мне скучно.

— А ребенок?

— Он умер. И это счастье. Так было трудно. Да и я молода, чтоб обзаводиться семьей.

Прощаясь, она заставила меня записать свой адрес и важно кивнула головой.

Я мало знаю родителей моих соклассников. Не принято приглашать к себе, а если приходишь к кому-нибудь, то видишь только мать, да и то мало.

Про генерала Монферана в школе известно много подробностей. Шарль любит ругать отца. Дома ом не смеет пикнуть. Все предки Шарля были военными. Его дед и прадед кончили Сен-Сир, двое дядей учились в Морской академии. Некоторые делали карьеру в колониях, другие выслуживались в Париже.

Отец Шарля был младшим в семье, все силы протекции были использованы на его братьев. В течение пятнадцати лет он медленно подвигался по службе. Но ему повезло. Началась война. В 1916 году Монферан был произведен в генералы. Теперь он в отставке.

Он роялист. У него бывают де Гизы. Шарль причиняет ему много беспокойства. Он жаловался директору. Мальчишка не хочет учится, он не трудолюбив, он не захотел поступить в военную школу. Он хочет ездить по балам, иметь любовниц, если хотите знать. О карьере он и не думает.

Шарль рассказывал мне по секрету, как иногда генерал, не говоря ни слова, начинает его бить.

— Сечь без всякой видимой причины. Это он, надумавшись всласть в своем кабинете, что я ничтожество, учит меня. Старый маниак! Мама говорит, что он был красивым и кротким. Так я и поверил этому! Ты представляешь, — он ненавидел военных и страдал от казармы. Теперь он все забыл и ничего не хочет понимать.

Об отце Розового поросенка узнали из его сочинения.

Как-то на уроке морали нам дали тему:

Молино получил двойку.

Учитель, издеваясь, прочел эту изумительную белиберду.

— «Отца я не помню, но мама много мне говорила о нем, что у него был виноградник на юге (кстати, у вас написано веноградник, я не уверен, что описка). Три лета подряд не удалось снять виноград из-за филоксеры. (Это страшно важно знать нам, не правда ли?) Потом опять были дожди, и началась виноградная болезнь, и третий год снова. Тогда родители продали домик, земля пошла на уплату долгов, и мы уехали в Париж, потому что здесь у них были родственники. Моего отца устроили на работу, но он не успел еще скопить денег, так как его погнали на войну (прекрасное литературное выражение: гонят овец, баранов, коров — на войну призывают). Мать осталась с грудным ребенком одна. Родственники были со стороны отца. Они не желали ей помогать, тогда мы переехали за фортификации[3]. Там ей помогли одни незнакомые люди, кроме того, она научилась шить. Отец был убит на войне. Нам платят пенсию, но очень мало. Моя мать больна. Теперь я стараюсь достигнуть достатка и комфорта, но не знаю, как сделать надлежащий выбор средств»…

— Вот и все. Как тебе не стыдно, Молино. Тебе было лень вникнуть в тему. Ты написал первое, что тебе пришло в голову. Я махнул на тебя рукой, а то показал бы это директору. Смотри, что написали другие ученики, Пети, Бельмон. Вот послушайте, как прекрасно пишет Морель:

«Нет разумных причин думать, чтобы рабочий нашего времени, получая высокую плату за свой труд, не мог накопить себе хотя бы небольшой запасный капитал. Весь вопрос, как это сделать, сводится к умению обуздывать свои желания, к умению отказывать себе в лишнем и соблюдать должную экономию в частной жизни. Привычка обуздывать свои желания — вот главное, что должно себе усвоить. Усвоив это качество, мы избегаем»…

— Вот видите, — красивый слог, и видна мысль.

— Но он все списал, — толкнула меня Габи, — я это видела.

Молино очень любил отца, поэтому он написал такое сочинение. Это, пожалуй, единственный из нашего класса, кто по-настоящему уважает родителей. Обычно все боятся отцов, но не дружат с ними, никогда не спрашивают советов и не обращают внимания на матерей.

Отца Габи я видела. Это был для меня несчастный день. Я была приглашена семьей Перье к обеду. Но я опоздала на полчаса. Когда я пришла, все сидели уже за столом. Г-н Перье очень холодно со мной поздоровался, и обед прошел при гробовом молчании. Он меня возненавидел за мою неаккуратность и просил никогда меня больше не звать.

Это — небольшой человек с усами, и лысиной. У него брюшко. Он старомодно одет.

Сейчас ему лет пятьдесят. Он инспектор кадров в Управлении колоний или что-то в этом роде. С тех пор, как он стал получать довольно большое жалованье, г-жа Перье гордится своим мужем.

— Когда мама вышла замуж, он был только секретарем по налогам. Ему приходилось ездить по деревням, — он служил в Марокко, потом на Мадагаскаре, в Гвиане, — и выбивать из негров налоги. Он переболел всеми лихорадками. Он говорит, что часто был в опасности, — ведь негры не очень кротки.

Габи и Сабина родились в колониях. Но, наконец, через своих друзей г-н Перье начал повышаться по службе. Теперь он достиг предела своих желаний. Его отправляют в здоровые колонии, и он там живет в многомесячных командировках. Сейчас он приехал из Туниса. У него там дом, много прислуги. И несколько черных детей. Он это рассказывал жене. Господин Перье привык к чернокожим, — это животные, но с ними легче жить. В Париже ему скучно, к тому же надо ходить в министерство и работать. В Тунисе он — начальник. Ему не надо приспособляться. В Париж приятно приезжать иногда. Жить надо в колониях.

Вот и все, что я знаю о родителях моих товарищей.

В первую зиму в Лотарингской школе я поступила в герлскаутский отряд. Я еще новенькая, «голубенькая». Я выдержала вступительное испытание. Дала клятву: «Верю в бога, в семью, в родину». Надо было объяснить смысл клятвы. У нас не религиозная секция, но мы повторяем эти три слова, потому что они входят в правила. Начальница отряда спросила у меня.

— Что такое бог?

— Но я же не верю.

— Но какой твой бог?

— Мой бог во мне.

Она осталась довольна. Перед костром я подняла три пальца и сказала: «Бог, родина, семья». Теперь я имею право носить костюм хаки с голубой звездочкой. Я готовилась к экзамену второго класса.

Для этого я учу:

И так две страницы.

Кроме того, я должна знать разные узлы, должна уметь варить обед, разжечь костер тремя спичками и еще много других вещей. Тогда я получу две звездочки.

Мы собираемся обычно по субботам, вечером, и занимаемся дыхательными упражнениями и мускульным спортом, варим себе ужин, плетем корзинки и выпиливаем рамочки для фотографий. А главное — поем.

И еще такую:

По воскресеньям мы ездим за город.

Начальница отряда — американка. Из-за этого у нас все проще, чем у других, и нас не любят другие секции. На генеральном смотре всех герлскаутов Парижа наша секция отличалась тем, что у нас было пять неформенных костюмов. Шеф герлскауток мадам Вольтер приехала к нам и сделала всем выговор. На спортивных состязаниях мы не получили ни одного приза.

Каждый патруль ведет журнал посещений, добрых дел и гигиены. (Кто открывает на ночь окно, кто каждый день купается.)

Я уговорила Габи поступить к нам. Это было аз первый месяц, когда я была увлечена отрядом.

Я напомнила ей о ее любви к спорту.

— Да, но мне не нравится костюм. И потом все эти обязательства. Кроме того, все скаутки некрасивые. Они не имеют права мазаться.

У нас есть специальный магазин, где можно купить все нужное для скаутки; звездочки, костюм, кастрюли, песенник, правила. Скаутки любят туда ходить. Но там все очень дорого. Это — единственный магазин скаутских вещей в Париже.

В одиночку я стесняюсь ходить по улице в нашем костюме, — если встретишь кого-нибудь в той же форме, надо поднять три пальца. И постоянно задирают мальчишки. Особенно плохо, если нарвешься на «моном».

Моном — это значит вот что:

По воскресеньям или в свободный день ученики из всех лицеев собираются вместе. Потом шеренгой, держась за руки, они носятся по улицам. Иногда переряжаются. Горланят песни:

Они хватают девочек, заставляют их итти вместе, целуют, ходят по кафе, по музыкальным автоматам, переполненным любителями музыки, орут, не давая посетителям дослушать пластинку. Стоит страшный крик, потому что посетители, которым придется вторично опускать двадцать пять сантимов в автомат для прослушивания, возмущены.

Моном не запрещен, поскольку он не мешает уличному движению.

В женском лицее о нем говорили, как о чем-то ужасном. В Лотарингской школе — это нормальное явление. В каждом классе существует мальчишка, который извещает других о месте монома.

Мое увлечение скаутским отрядом скоро начало остывать. После того, как первые испытания были сданы и необычность прошла, скаутские занятия стали казаться удивительно однообразными. Опять завязывание узлов, ориентировка без компаса, пение, рассказ о благонравном патруле «волка», плетение корзин.

В отряде были ученицы разных школ. Разных районов. Это были дочери лавочников, нотариусов, зубных врачей, мелких фабрикантов, журналистов из «Улыбки» и «Недели». Они верили в бога и мечтали о муже-американце.

Летом, когда мы поехали в лагеря, я оказалась самой младшей. Всем было по восемнадцать-девятнадцать лет.

По воскресеньям все ходили в церковь в соседнюю деревушку. Вскоре к нам стал приезжать на мотоциклетке священник. Он был красив и произносил увлекательные проповеди. В него влюбились все скаутки.

Вечером, засыпая, я слушала, как девушки мечтают о будущем муже. У некоторых уже были женихи. Такие скаутки не желали участвовать в походах, заставляли младших варить обед.

Начальница отряда мечтала о маленьких скаутках и о «волчатах», ей было трудно справляться с этими переростками.

Она рассказывала нам в лагерных беседах об образцовых английских скаутках.

— Хотите ли вы быть такими, девочки?

— Англичанки… У них лошадиные челюсти.

Школьная жизнь идет спокойно. Дни похожи один на другой. Мы встаем в половине восьмого и торопимся на занятия. Париж давно проснулся, улицы крикливы, шумны, пахнут бензином.

Я спускаюсь в столовую пансиона в восемь часов утра. Большой стол в обеденном зале еще пуст. Здесь сидит только машинистка, Прогальер, одинокая старуха, у которой сыновья отобрали деньги.

Нам подают огромные чашки желудового кофе и поджаренный хлеб. Еще темно, но электричестве не зажигают из экономии. Мы читаем газеты. Я спешу, не допиваю кофе и бегу в школу.

Я не одна. В этот час на улицах на каждом шаг, встречаются школьники и школьницы с папками книг и тетрадей. Где-то по парижским улицам сейчас, так же, как я, торопятся мои товарищи по классу.

Габи, конечно, проспала. Ее будит мать.

— Габи, вставай скорее. Ведь ты опоздаешь. Сабина давно встала. Хочешь, я принесу тебе кофе в постель.

— Ах, отстань, мама! Я посплю еще одну минуту. Ну, и опоздаю.

— Ну, девочка, нельзя же так. Все это из-за того, что ты так поздно ложишься.

Габи приходится выслушивать перечень ее недостатков и прегрешений. Утром она очень мрачна. Опять итти в эту «коробку». Опять учителя.

— Габи, ты малокровна. Нужно лечиться. Ночью опять шумели соседи. Габи, ты опять не знаешь своих уроков. Почему ты мало ешь?

— Мама, дай мне денег на метро. Нет, больше. На первый класс. Ты жадная.

— Дай, я тебя поцелую на дорогу.

— Ах, отстань! Ты видишь, я напудрена.

В час, когда Габи только выходит на улицу, Молимо Розовый поросенок уже давно едет в метро. Он боится опоздать и все-таки каждый день опаздывает. Ему нужно сесть в метро до половины девятого, не то придется платить по обыкновенному тарифу, а так он платит по рабочему — вполовину дешевле. По дороге он вспоминает теплую постель, мать, которую он так любит, утренний хлебец. На улицах холодно. А о школе не хочется и думать. Там все чужое и скучное.

Кто никогда не опаздывает в школу — это Вяземский. Ему очень близко. Вяземскому суют в портфель бутерброды… Он их выбрасывает в урну. Мать не понимает, что здесь не Россия, и неудобно в школу приходить со своими бутербродами.

В белом доме, на улице Пьер Кюри, Жанин завтракает с гувернанткой в большой столовой с дубовыми стенами. Жанин болтает только в школе. Родителей она не видит: утром они еще спят, а вечером их не бывает дома. С гувернанткой не поговоришь. Она помешана на приличиях. Во время завтрака обе не произносят ни слова. Жанин быстро сует в рот сухари и, обжигаясь, пьет шоколад. Ей хочется на улицу, поскорей в школу, пококетничать с мальчиками и поболтать с подругами.

— Мадемуазель, вы забыли тетрадь. У вас не причесаны сзади волосы. Не спешите, еще много времени.

Гувернантке лень итти на улицу.

— А какая у вас температура? Вы что-то лихорадочно румяны сегодня. Вот вам градусник.

Жанин сует градусник мимо подмышки. Торжествующе вынимает.

По улице они идут тихо.

— Не берите меня под руку, мадемуазель. Это неприлично. Девушка не должна отставать или забегать вперед. Она не должна оглядываться по сторонам.

Жанин знает все это из «Книги приличий» в зеленой обложке, которую так любит гувернантка.

Подходя к школе, гувернантка каждый раз вздыхает. Отдать девочку в одну школу с мальчиками. Сумасшествие!

В это время шофер уже напоминает о себе гудками у подъезда Монферанов. Шарль уже позавтракал и осторожно идет в спальню отца. Генерал еще спит. Шарль прислушивается к храпу и лезет под подушку за деньгами.

9 часов. В классе все на местах. В последнее мгновение появляется Молино, встречаемый насмешливыми криками.

Идет урок географии.

— Тейяк, перечислите реки Китая? Хорошо. Ну, а еще какие? Ну, мадемуазель Лорак, отвечайте.

— Хоан-г-хэ… Хоанг-хэ… Гей-го… Больше не знаю.

Учитель смотрит в сторону Габи. Она рассматривает классную доску с напускным равнодушием. Хоть бы не спросил. Хоть бы не спросил. У, чорт! Она потирает указательным пальцем дерево парты. Это приносит счастье.

Фу, кажется, больше не будет спрашивать! Вот повезло.

— Я вам продиктую маленькое резюме, которое вы должны знать. Кроме того, выучите от сто двадцатой страницы до сто пятидесятой. Пишите. Японское население состоит из двух элементов: айносы, туземный, примитивный народ, не способный к цивилизации, живущий на Иесо, и японцы, которые заселили и победили весь архипелаг. Это жалкая раса, состоящая из двух типов, один более тонкий аристократический, другой более грубый, но оба обладают одинаковыми признаками: маленький рост, желтая кожа, узкие глаза, широкие скулы. Они исповедуют две религии — буддизм и синтоизм. По преданию…

Мы пишем диктовку, посматривая на часы, скоро ли кончится урок. Некоторые только делают вид, что работают. Рауль пишет письмо. Звонок. Учитель обрывает диктовку на полуслове. Толкаясь, мы выбегаем во двор.

Перемена в пять минут. Игры, беготня, болтовня. Некоторые быстро перелистывают учебник истории, чтобы подготовиться к следующему уроку.

«…До 1815 года Норвегия принадлежала королю Дании. В 1815 году Скандинавия разделяется на три отдельные страны, но Норвегия и Швеция остаются под властью одного короля, который живет в Стокгольме.

С 1905 года норвежцы получили отдельного короля…»

Урок истории. Сегодня спрашивают тех, кто остался с пришлого раза. Объяснений сегодня нет. Значит, к следующему дню можно ничего не готовить. Потом учитель диктует маленький отрывок о Германии и немцах. Монферан их называет бошами и слово «немец» в тетради записывает «бош».

Физика. Дорэн — плохой учитель. Его не заботит, понимаем ли мы его или нет. Однако он очень строг. Сегодня он показывает опыты. Мы не понимаем их, но все довольны. Это забавнее, чем отвечать урок или записывать формулы физических законов.

В половине двенадцатого перерыв. Мы идем обедать. С двух часов опять уроки.

Без четверти два почти все уже возвращаются в школу. Начинается наш «пятнадцатиминутный клуб», как говорит Пьер Пети.

Мы болтаем о всех событиях дня.

— Сегодня какая-то женщина в шестой раз перелетела Атлантический океан. Теперь ее снимают. О ней пишут. Американка. Ей-то ведь нетрудно было. Сиди себе спокойно, а пилот правит.

— Когда я полечу, это будет уже стосороковой раз, и никто не будет меня чествовать.

Собралась кучка вокруг Деметра. Он — сын греческого генерального консула. Обычно его дразнят былым величием его страны.

— Почему ты не едешь усмирять табачников, ведь они уже пять дней, как бастуют. Нечего будет курить.

Габи в новом платье — ярко-красном. Все ее задевают.

— Нехватает быка… Ты что — коммунистка?.. Дай пощупать материю…

— Бурже, ты дурак, не смей щипаться.

— Ты похожа на Жозефину Беккер.

Сегодня конец пробега вокруг Франции. Мальчики держат пари, спорят. Велосипедисты уже в Шербурге.

— Франк победит.

— Франк рогоносец[4].

— Я тебе говорю, что выиграет Ледюк.

— У Ледюка нехватит пороха. Он мочалка.

— Ставлю десятку на Франка.

— Габи, а тебе кто больше нравится?

— Габи, можно, я тебя провожу сегодня.

— Сено, я видела твои отметки. У тебя семь по истории.

— А мне наплевать!

— Тише, идет Тюлень.

— Завтра моном, господа.

— На, списывай, сейчас будет звонок.

— Мадемуазель Одетт, как поживает наш милый «папаша»?

Одетт Сименон готова заплакать. Вся школа знает, что она целуется с директором. Это обнаружила Габи во время скандала с Пьеро.

Было так. У нас появился новый учитель истории. Весь класс был возмущен тем, что он молод и перед экзаменами у нас забирают нашего «гриба».

Молодого Пьеро (его настоящая фамилия Пиоро) стали сживать со света. В классе курили, пели, устраивали джаз. Все это ни к чему не привело. Нам сделали выговор, заставили в воскресенье притти в школу, а Пьеро все оставался.

Наконец, произошел скандал. Кто-то из мальчиков принес вонючки и на уроке истории разбил их. Пьеро вызвал директора и тот, взяв наугад фамилии двух учеников, решил их исключить. На следующем уроке класс решил послать директору записку. Для того, чтобы отнести ее, была выбрана Габи. В этой записке класс просил вернуть исключенных. На уроке физики Габи под предлогом, что ей нужно выйти, пошла к директору.

Она постучалась в директорскую. Не дожидаясь ответа, вошла в кабинет. На коленях у Пэпэ сидела Одетт Сименон.

Он что-то закричал. Габи сделала вид, что ничего не заметила и сказала, что мальчики невинны и что если наказывать, то нужно исключить весь класс. Он стоял багровый, и его пучок седых волос торчал дыбом. На Одетт Габи не смотрела.

Пэпэ, конечно, наорал, сказал, что он не ожидал от девушки такого поступка. На перемене нам было объявлено, что оба мальчика оставлены в школе. Зато весь класс получил нуль за поведение.

В ту же перемену Габи, взяв с меня клятву молчать, рассказала мне о виденном. На следующий день она уже позаботилась о том, чтобы эту историю узнала половина класса. Бедной Одетт не давали покоя. Однажды Пэпэ взошел на кафедру и прочел наставление.

— Мои дорогие дети, я замечаю в этом классе страшный упадок. Во-первых, вы, молодые люди, забываете, что такое французская галантность. На днях я видел, как Одетт плакала. Она мне не сказала в чем дело, но я понял, что вы изводите ее. Вы забываете, что к женщинам вы должны относиться так же, как относились ваши предки. Французы галантны, не забывайте этого. Неужели слезы женщины не вызывают, у вас желания защитить ее? Я не знаю, какой мерзавец ее обидел и за что. Она, как честная девочка, не сказала этого, не то бы я наказал виновного.

Однако выговор не помог. Одетт продолжали дразнить.

— Банда идиотов, — говорит Одетт, когда ее задевают.

Но о ней уже забыли.

— Великолепная игра в «Бамбук и семь драконов», моей тетке привез ее родственник из Индо-Китая. Он там служит в департаменте.

— Габи, ты красная, как огонь. У тебя наверно жар.

— Кто видел в кино «Чикагские гангстеры»?

Монферан, Вяземский и Кац шепчутся. Кац приглашает к себе.

— Я нашел у отца неприличные открытки. Сегодня он уехал в Лион. Я вам их покажу.

— Объясни мне, Дюртен, что такое иррациональные числа.

— Габи, ты собралась на бой быков?

Ровно в два снова начинаются уроки.

В пять часов длинный дребезжащий звонок. Занятия кончаются.

У выхода стоит несколько автомобилей. Родители некоторых учеников заезжают к пяти часам в школу. Здесь уже машина грека с греческим флажком. Шофер открывает дверцу Деметру. Укутывает его ноги в мех.

Гаси с компанией мальчиков чинно идет по улице. Отойдя от школы, они берут ее под руки. Все бегут вприпрыжку.

Молино бежит радостно к маме.

Пети решает пойти домой пешком. Он живет у Лионского вокзала. Но ехать скучно и жаль денег.

Школа опустела. Все разошлись. День кончен.

На рождестве состоялся ежегодный бал нашей школы. Я не хотела итти, так как у меня не было вечернего платья. Но Габи мне одолжила одно из своих. Часов в восемь вечера я пришла к ней. Она надела ярко-красное платье, зализала волосы и стала ужасно похожа на Жозефину Беккер. У меня было желтое платье. Несмотря на все старания Габи украсить меня, ничего не вышло. Меня стесняли открытые руки и декольте. Все же я была заражена тем же волнением, что и Габи.

Ее мать одела черное платье и накинула большую белую шаль. Напудренные, намазанные, мы, наконец, сели в такси. Всю дорогу молчали. Волновались больше, чем перед экзаменами. Бал был в Кляридж — большом отеле на Елисейских полях. Такси остановился в хвосте автомобилей, из которых выходили разодетые люди. Мне хотелось сразу выпрыгнуть из такси, но это было неприлично, и я ждала, пока мы подъехали к самой двери.

Наконец, наша очередь. Огромный швейцяр помогает нам выйти. Ярко освещенный вход. Крутящиеся двери, в которых я запутываюсь и иду в обратном направлении. У вешалки пахнет духами и пудрой. Все прихорашиваются. Я пытаюсь запудрить красный нос, приглаживаю хохол на макушке. «Напрасно я не завилась», — тоскливо думаю я, глядя на других.

Габи берет меня под руку. Она тоже смущена. Входим в зал. Мать идет за нами. Вот у нее-то непринужденный вид! В зале мы садимся на стулья, расставленные вдоль стен. Здесь сидят родители и девушки, которые ждут приглашения. Габи сразу же уводят танцовать. Она теряется в этой огромной толпе. Только время от, времени я вижу снова ее сияющее личико. Она сегодня очень хорошенькая. Здесь все наши учителя. Все подкрашенные, во фраках, неузнаваемые и очень смешные.

«Таксо», которого я привыкла видеть в слишком коротких брюках, с зонтиком и на уроках, копающимся в носу, теперь галантно целует ручку своей дамы. Мать Габи быстро знакомится с соседними мамашами. Ко мне подходит один из мальчиков нашего класса.

У него волосы блестят так, что больно на них смотреть. Вместо обычного «Эй, ты…» — «Мадемуазель, позвольте вас пригласить». Я иду. Танцую я плохо. Я вишу на кавалере, и к концу танца я вижу, как с него капает пот.

Ясно, что теперь меня никто не пригласит.

Весь вечер я просидела на стуле. Мне хотелось плакать оттого, что все такие красивые, всем весело. Соклассники небрежно со мной здоровались, но никто не разговаривает со мной, все увлечены. Жанин тоже тут.

— Ах, вот ты где! — она садится рядом. — Но почему у тебя такое платье? Оно ведь теперь не модное. Неужели ты не могла сшить лучшего? Ну, ладно, ничего, и так сойдет.

Какой-то толстый дядя уводит ее танцовать. Рядом подсчитывают, сколько принес бал, — оказывается двадцать тысяч франков.

И все это пойдет бедным детям. На улице Денфер-Рошеро есть приют. Когда я прохожу мимо, то вижу: дети в серых платьях играют на маленьком дворике. Их головы одинаково выбриты.

— Если бы эти двадцать тысяч пошли на то, чтобы их одеть покрасивей, — говорит мать Габи.

Габи, раскрасневшаяся и счастливая, танцует с Сержем. Он ей написал: «Любовь — это темная сказка, дремучая тайна зимы» — Альфред де Мюссе. Габи с ним помирилась.

— Какой красивый молодой человек. Кто это? — спрашивает мать Габи. — У него прекрасные глаза. Познакомь меня с ним.

Где же она могла с ним встретиться?

Из «бедных» никто не пришел на бал: ни Молино, ни Пети. Жаль, мы бы поболтали.

Часов в двенадцать директор произносит речь и угощает шампанским лучших учеников. Бал продолжался до утра, но в два часа я умолила Габи уехать.

Мне хотелось спать, и я отсидела себе ноги. Габи рассказывала о своих успехах, мать ее спала, а я дулась на Габи.

В школе уже несколько дней ужасное волнение. Мы должны выбрать лучшего товарища. Это церемония, которая повторяется каждый год. Директор даст избранному премию товарищества.

Кандидатов много. В прошлом году выбрали девочку — это в первый раз за все время существования школы.

Вся школа заклеена афишами — одна больше другой. Учителя их срывают, потому что, по их мнению, остроумие наших мальчиков не всегда прилично, но через два часа появляется новая. Никто не занимается, все увлечены придумыванием новых реплик.

Монферан был нарисован окруженный накрашенными девчонками, приглаживающим самодовольно волосы. Внизу надпись: «Какой же это товарищ?» Пэпэ сорвал и эту афишу.

Увеличенная фотография Бланше, играющего в хоккей. «Он поддерживает честь нашей школы. Он выиграл школьный матч. Да здравствует герой Бланше».

Де Бурже нарисован с рогами.

Леви — просто профиль с длинным носом без всякой подписи.

Афиши срывались. Тогда стали вырезать на грифельной доске имена. На соседних уличках красовались фамилии наших учеников. Конкурентов обзывали рогоносцами, «вскрывали их личную жизнь». Совсем как на выборах в Палату депутатов.

Некоторые продавали свои голоса.

Габи решила голосовать за Бланше: «Он сильный и красивый». Другие девочки голосовали за Жанну Леви: «Она — девочка. Это наш долг. Хотя она на редкость противная».

В день выборов были отменены уроки. С утра мы засели каждый в своем классе и стали орать не хуже, чем на бирже. Два часа ушли на споры, угрозы, уговоры и даже драки. В 11 часов всех кандидатов выстроили в ряд. Мы должны были осмотреть их и написать на бумажке чью-нибудь фамилию. После первого подсчета пришлось переголосовать. Леви уступила свои голоса Бланше, потому что все равно у нее было очень мало. Роже пришлось тоже сдаться. Их имена стерли с доски.

Большинство получил Бланше. За него голосовали даже те, кто его не знал, просто приятно было голосовать за того, кто выиграет. Грек купил все пять голосов, которые были за него поданы, все это знали. Бланше заслужил победу матчем и огромной рекламой. Директор произнес речь: «Знамя товарищества — это рыцарство, галантность и благородство, дружба с сильным и покровительство слабым…» Бланше получил собрание сочинений Гюго. Никто ему не позавидовал. Ведь он никогда не читает. Бланше продаст свой приз. Или отец поставит его в фамильную библиотеку.

Сейчас же после праздника начались усиленные занятия.

Скоро мы кончаем школу. Скоро будет «башо» — экзамен на аттестат зрелости. Мы ненавидим это слово. Мы мечтаем об университете. Пора. Нам уже 16, 17, 18 лет. Самое трудное, самое глазное — это башо. Потом в университете можно почти ничего не делать. Так рассказывали студенты.

Пьер Пети, Габи Перье, Жак Сенс, Тейяк и я решили готовиться вместе. Мы собираемся у меня. Вначале мы решили, что каждый будет готовить других по предмету, который ему наиболее знаком. Но теперь осталось мало времени. Мы читаем вслух конспекты, которые надо знать наизусть. Часто мы просиживаем по четыре часа. Но больше говорим о башо, чем занимаемся. Еще сплетничаем, болтаем о Латинском квартале, считаем, сколько дней осталось до страшного дня.

— Говорят, что если номер места, где ты сядешь на башо, будет делиться на три, то ты обязательно выдержишь.

— У моего брата был номер один. Он просто не пошел на экзамен.

— Сколько тебе даст отец, если ты выдержишь?

— Если я провалюсь, то меня оставят на лето в Париже.

— Вы знаете, сегодня я прочел про ужасный случай. Мужчина убил свою любовницу и украл у нее деньги. Он студент.

— Но как он не боится. Ведь теперь его казнят.

— Газеты пишут, что это из-за любви. Вы знаете — любовь…

— Итак, чему равняется сопротивление? Кто помнит формулу?

— Мне так надоели все эти R да π! Все равно нам не решить.

— Что происходило в конце семнадцатого века во Франции?

— Ты по какому спрашиваешь? По истории или по литературе?

— Я помню только исторические анекдоты, а для башо надо знать даты. Я провалюсь.

— Внимание, у меня вечерний выпуск «Энтрана». Слушайте. Еще один случай. Госпожа Отмар сняла с себя опеку над дочерью. «Заплаканная, измученная, больная, она приехала к защитнику своей дочери и проклинала его…» Дальше. «Свидание госпожи Отмар с дочерью. Мари, увидев свою мать, бросилась на колени и стала целовать ей ноги. Мамочка, прости. Я тебя так люблю. Я так раскаиваюсь. Даю тебе слово, что я тебя не хотела отравить. Я ненавидела отца, Прости, не то покончу с собой. Мари несколько раз теряла сознание». А вот про студента, который брал у Мари ворованные деньги. Господин Мелон давал сыну сто франков в месяц. «Меня несколько удивляло, — показал он, — что сын ходит каждый день в танцульки. Но я не задумывался над тем, откуда он брал деньги. Я считаю, что ста франков в месяц вполне достаточно для молодого человека».

— Студент правильно делал, что брал деньги.

— Но ведь он был кот.

— Друзья мои, друзья мои, на одном кладбище я прочла надпись: «Жан такой-то, семнадцать лет. Он не выдержал экзамена и покончил самоубийством. Мы ему простили. Да простит ему бог».

— Что ты хочешь сказать?

На некоторое время болтовня прекращается. Мы продолжаем чтение вслух. Башо — дело не шуточное. Школьников, не выдержавших экзамена, оставляют на лето в городе. Их запирают в «коробки» башо — летние школы по подготовке баккалавров. Это частные учреждения и, повидимому, выгодные, судя по их количеству. Обычно родители должны платить за учебу детей только после того, как те выдержат экзамен. Понятно, что учителя в «коробке» башо стараются во-всю, — директор им платит проценты с выдержавших.

Каждый день по какому-нибудь предмету устраивается пробный башо, часто приглашают в качестве экзаменаторов других учителей, чтобы приучить к чужой обстановке.

В течение двух месяцев будущие башелье сидят с восьми часов утра до поздней ночи в классе. Им не разрешаются развлечения. С ними обращаются, как с полными идиотами, которых бог послал в наказание родителям и обществу. Им вбивают в голову все то, что требуется для башо, учителя узнают возможные темы будущего экзамена и гоняют учеников по этим темам.

Мы не хотим попасть в «коробку» и работаем усердно.

Они живут за фортификациями. Я у них никогда не была. Клоду семнадцать лет, а Франсуазе пятнадцать. Оии танцуют. Франсуаза учится у Бернак, но так как она не может платить, ей приходится выступать на вечерах Бернак. И та бьет ее. Клод и Франсуаза танцуют в кабаре. Они меня всегда зовут к себе.

Метро доходит до Орлеанских ворот. Дальше я никогда не ходила. Около конечной остановки часто бывает ярмарка. Здесь маленькое кафе. Деловые магазины. «Солдат-землепашец», «Унипри» — перед которыми лежат на столах чулки, штаны, бумазея, плохие игрушки. Продавцы посматривают, как бы роющиеся в этой куче покупатели не стащили чего-нибудь. Выкрики: «Моток шерсти, к нему премия кусок мыла. 6 франков, почти бесплатно».

На каждом углу жаровни с каштанами. Продавцы конфет и цветов. Шумно, грязно.

Немного дальше стадион женского клуба «Фемина». К досчатому забору прилипли зрители. Они любуются голыми ляжками женщин спортсменок. Особенно им нравится, когда те прыгают через веревку.

Отсюда, чтобы попасть на улицу, где жили знакомые Жоржетт, нужно было пройти налево. Это были странные кварталы. Переулки и тупики с пышными названиями были грязны и пестры. Деревянные дома, бараки, цирковые фургоны, дети, играющие в лужах, висящее на веревках белье, маленькие огороды, разбитые перед домами. Тротуаров, конечно, нет. Страшная слякоть, по которой иногда проезжает такси, — здесь живет много шоферов.

После получасовой ходьбы мы, наконец, пришли. Это была семья в шесть человек — четверо детей. Отец — шофер. Мать — поденщица. Старшие дети тоже зарабатывают. Франсуазе 15 лет, но ей можно дать 10.

Когда мы пришли, взрослых не было. Они пошли в гости к соседям. Франсуаза возилась с маленьким братом. Ей не повезло: у матери родились близнецы.

В комнате было опрятно, но душно. Над столом висели фотографии — портрет отца, когда он был красивым и усатым, мать с первым ребенком.

Жоржетт встретили дружески. Клод предложил пойти нам к одному товарищу. «Сегодня его именины. Он ждет меня». Франсуаза осталась с детьми.

По дороге Клод рассказывает нам о своем друге.

— Вы знаете, какая у него странная мать! Она хочет сделать из него человека. А так он не человек, понимаете. Она отдала его в дорогую школу. Им приходится туго. Но они славные. Это — роскошный парень.

Придя, мы были поражены: это Молино.

— Как, вы знакомы?

— Да, мы учимся вместе.

Молино слегка смутился, увидев нас.

— Простите, мадемуазель, у нас немного тесно.

Мать Молино предложила нам чаю.

Она сидела в углу и шила. В комнате набилось человек десять гостей, товарищей Молино. Они не обратили на нас внимания и продолжали разговор, который велся до нас. Говорили, конечно, о спорте: о состязаниях, о футболе, о боксе, о радиоприемнике, который недавно смастерил для своей матери Молино. Мы с удивлением заметили, что молчаливый Молино, этот Розовый поросенок, был здесь необычайно разговорчив. Он говорил очень бойко и дельно. Жоржетт толкнула меня локтем.

— Поросенок здесь просто — душа общества.

Нам с Жоржетт было скучновато, вся эта молодежь была наших лет, но мы привыкли, что на наших собраниях танцуют, ухаживают. А здесь все было по-детски. Играли в мигалки. Кто-то рассказывал, как один его друг построил из железного лома автомобиль. Одна девочка рассказала какой-то анекдот, а потом высмеивались бой-скауты.

Молино поднял предостерегающе руку.

— Осторожно. Среди нас есть их сторонницы.

— Нет, Молино, мы больше не скаутки.

В разговоре часто упоминались какие-то «Маляры». Все хвалили их и даже спрашивали наше мнение, но мы не знали, что сказать.

Мы ушли раньше всех. Мы ведь горожанки, а остальные гости живут здесь же. Клод проводил нас до метро.

Он рассказывал по дороге о «Малярах».

Это — маленький художественный клуб ребят, организованный в одной рабочей лачуге. В нем двадцать членов. Они собираются по вечерам, и каждый делает, что хочет: рисуют, лепят, красят, иногда делают игрушки, шарфы, исполняют заказы, которые достает Женевьев — единственная девочка в компании. Все вырученные деньги идут на материал: на глину, на бумагу, краски, материи и на покупку мест в театр для членов клуба.

— Вы видите, вот окна Женевьев. Они живут ближе от метро, чем я. Ее сестра швея. Жаль, что у нас нет учителя. Молино придумывает много всяких вещей для клуба. Он — умный парень. Это — мой лучший товарищ. Я ему немного завидую. Он добьется того, что он хочет. Это он с Женевьев придумал «Маляров».

У метро мы простились с Клодом. Жоржетт поехала вместе со мной.

— Ну, как тебе понравилось?

— Не знаю, Клод славный.

— Нет, а Молино, ты подумай!

В марте я снова увидела Луизу на площади Обсерватории. Она толкала коляску с грудным ребенком и вела за руку маленькую девочку.

Ей не повезло. Старик, у которого она раньше служила, умер. Наследство досталось не ей. Нашлись какие-то родственники, которые вдобавок хотели ее засудить, утверждая, что она обворовывала хозяина.

Теперь Луиза служит в семье, где двое детей. Ей приходится трудно. Она должна убирать, готовить и ухаживать за детьми. Хозяева имеют лабораторию. Они изготовляют искусственные зубы. Луиза целый день занята, но платят ей мало. С мужчинами гулять некогда. Иногда удается завести знакомство, когда ходишь с детьми в сад, но это не то.

— Я все еще надеюсь, что я буду счастлива, мадемуазель. Только бы мне не удавить одного из этих змеенышей. Я их ненавижу.

Мне Луиза показалась подавленной, выглядела она изможденной, у нее испортилась кожа, но она еще очень красива.

Она мечтает о браке. Пожалуй, она бы вышла замуж за рабочего. Вы знаете, мадемуазель, так легко потерять красоту. У меня уже начались какие-то болезни. И надоело слоняться по чужим семействам.

— Я хорошо готовлю и шью. Вы понимаете, какой я клад для мужчины. Но я никому не достанусь. Пусть грызут себе локти.

Она была со мной менее откровенна, чем обычно. У нее был раздраженный голос.

— Конечно, у вас есть какие-то планы. Вы кончаете школу. Ну, посмотрим, что из вас выйдет.

Разговор не клеился. Я пожелала Луизе хорошего мужа.

На этом мы расстались.

Вечером я рассказала об этой встрече Габи. Она очень заинтересовалась.

— Ах, ты знаешь, я очень жалею этих женщин. Ты видела кинокартину «Предместье». Они не могут жить в своей среде. Там ужасно. Дома из фанеры. И старьевщики там устраивают свои склады. И голодные дети. И хулиганы хватают женщин, идущих на рассвете на работу. И вот они стараются устроить свое счастье. Но это невозможно. Ты понимаешь, женщина, которая бедствует и у которой нет туалетов, не может рассчитывать на серьезное отношение. Ах, я так счастлива, что не родилась в «предместьи». Ты увидишь, как я развернусь, когда мы кончим школу. Я уже теперь стала совсем другой.

И Габи, растрогавшись, дала мне тетради своего нового дневника.

Через шесть недель после истории с Пиоро из нашего класса неожиданно взяли учителя Дюрана и пригласили какого-то слепого, хромого и глухого старикашку, который считает, что вершина поэзии — это Расин.

Девочки нашего класса очень огорчились появлением нового учителя. Особенно Жоржетт и Жанна. Во-первых, им очень нравился Дюран. Они, кажется, даже влюблены в него. Во-вторых, с этим стариком они боятся не сдать на баккалавра. Не одного же Расина надо знать.

Классу непонятен его метод преподавания. Все привыкли, что учитель диктует биографию писателя и разбор его вещей, а новый учитель вздумал завести какие-то диспуты. Это было бы еще ничего. Но темы диспутов бывают такие: «Чувство долга у Расина». Лучше уж зубрежка конспектов.

Все были оскорблены тем, что, по его словам, Корнель — дрянь, а Расин — лирический гений. Мы этого не можем сказать на экзамене. Мы должны сказать: «Корнель рисует жизнь такой, какова она должна быть, а Расин — такой как она есть».

Жоржетт пошла к Тюленю и стала его умолять, чтобы он позволил ей на французский ходить в параллельную группу. Он сперва не соглашался, но когда она расплакалась, он испугался и сказал:

— Ладно, ладно, только ты теперь смотри, не провались.

Жоржетт счастлива.

— Да, я счастлива. Целый месяц я видела Дюрана только на переменах. А теперь я могу часами смотреть на него и слушать. Жаль, что его зовут Фернан. Глупое имя. У него большие черные глаза, высокий лоб, толстые губы и маленькие кокетливые усики. Он носит длинные волосы и зачесывает их назад. Одевается он очень элегантно. У него есть два костюма. Темно-фиолетовый и другой черный с белой полоской. Самое красивое в нем — это глаза.

Он, кажется, заметил, что нравится ученицам и в классе держится подчеркнуто строго. Но однажды, встретив Жоржетт на улице, он сам предложил ей проводить его до дому.

Жоржетт уже знала, где он живет. Сколько раз она стояла напротив его дома и старалась угадать его окно.

— Почему вы такая грустная, моя маленькая Жоржетт?

— Не знаю. Нет, знаю, только не могу вам сказать.

Он взял ее под руку и нежно посмотрел ей в глаза.

От его взгляда у нее выступили слезы.

— Мне вы можете все рассказать. Вы влюблены в кого-нибудь?

Жоржетт уже не могла отвечать. Слезы катились по щекам и по носу, она только утвердительно кивнула.

— Ну, я буду называть имена. И вы мне скажете, когда будет правильно. Только не надо плакать. Нас может кто-нибудь увидеть.

Он еще крепче сжал ее руку.

— Я…

Тут она не могла больше выдержать и разрыдалась, закрыв лицо платком.

— Но почему вы плачете? Ведь я вас тоже люблю. Мы будем очень дружны. Вы будете ко мне приходить заниматься. Мы будем очень дружны. Вам ведь нужно подготовиться по литературе. Я вам буду давать частные уроки, а теперь вытрите глаза. И больше не плачьте. Можно кого-нибудь встретить.

Жоржетт рассталась с ним радостная. Мне она обо всем рассказала на следующий день.

В школе Дюран обращался с ней так же, как и с другими, но когда читал стихи, то всегда смотрел на шее, и она краснела от удовольствия. Раз он читал «моряков» Гюго. Каким прекрасным он был, когда, хлопая себя по груди, декламировал: «Я моряк».

Был чудный весенний день. Жоржетт надела голубое платье и чувствовала себя хорошенькой. Дюраи был как-то необычайно внимателен к ней. Раздавая сочинения, он особенно долго критиковал ее работу и в упор смотрел ей в глаза.

После уроков, когда все возвращались домой, Жоржетт отстала, и он пригласил ее к себе на вечер. Жанна и я узнали об этом немедленно.

— Ты будь осторожна.

— С ума сошли. Он мне только покажет, как нужно писать сочинения.

Ровно в восемь Жоржетт позвонила в квартиру Дюрана. Отворила горничная. Она провела ученицу в салон, сказав, что у мсье еще не кончился урок.

— Ну, а дальше, Жоржетт? Расскажи же.

— Ах, я очень боялась! Мне стало даже холодно. Посмотрела в зеркало, — я такая некрасивая. Дюран сам пришел за мной. Его кабинет в конце длинного коридора. Я цеплялась обо все двери. Кабинет неуютный, масса книг. Дюран меня усадил на диван и, взяв программу башо, стал расспрашивать. Я волновалась, запиналась, безбожно врала. Я не знала ни одной даты. Потом он сказал: «Ну, а теперь я вам дам план, по которому вы должны писать сочинения на экзаменах». Он сел рядом на диван, прижался ко мне и стал писать, но, не дописав, обнял меня и зашептал: «Я тебя люблю». Как только слышались шаги в коридоре, он выпрямлялся и громко говорил о Лафонтене. Понимаешь? А сам целует мне шею, лицо, руки.

— А ты что?

— Я сидела, как истукан. Потом постучал его сын. Ты знаешь Филиппа? Он пришел за какой-то книгой и вышел, даже не посмотрев ни на меня, ни на отца.

— О, эта Жоржетт хитрая, — она уж теперь не провалится на башо.

Перед башо учителя устраивали нам репетиции или так называемые «засыпки». Мы разделились на группы по пять человек и по два часа занимались с одним учителем. Потом учителя менялись.

Отметки этих «засыпок» заносились в бальник. Поэтому мы старались избежать этих часов, придумывая всяческие уловки.

Перед репетицией по химии я записала главные формулы на левой ладони. Учитель вызвал меня. Я смотрела на руку и гладко писала на доске. Морель начал ненатурально смеяться. Учитель, конечно, заметил и подозрительно подошел ко мне вплотную. Я не смогла докончить формулы и получила плохую отметку.

— Морель подлец, отомсти ему. — шептала Жанна.

Наконец, наступил последний день занятий.

Всю ночь мы сидели за столом, пили черный кофе и старались заниматься. Но уже ничего не понимали. Рассказывали друг другу всякие страхи об экзаменах, глупо хохотали, потом замечали, что ничего не сделано, и дрожали от страха.

В комнате было душно. Я высовывалась в окно. Внизу по улице тянулся слабый туман. Пустые тротуары были освещены голубыми фонарями. Спать не хотелось, но заниматься я не могла. Освещенная степа противоположного дома выглядела ненатурально, как театральная декорация. Глаза пересохли, и я часто мигала. В эту последнюю ночь я видела на улице какие-то странные сцены. До сих пор не могу понять — было это во сне или на яву.

На углу против меня прощались две совершенно одинаково одетые женщины и элегантный мужчина. Пока он целовал одну, другая с независимым видом отходила. Он обнимал и целовал этих близнецов (так я решила). Продолжалось это около часа.

Потом мужчина поднял голову и увидел меня.

— Малютка, ты учишься?

Утром я проснулась на подоконнике. Было еще почти темно. Итак, сегодня экзамен.

Я сдам весной башо и поеду летом к морю. Это замечательно! Я поеду одна. Наконец-то я буду свободной. Это будет чудная поездка. Одна в купэ. Одна без мамы я смогу курить, курить, курить… На пароходе у борта с папиросой… Небо, вода, папиросы… Море, море нежное и жестокое, ласковое, предательское, лицемерное — все, что я люблю. Три-четыре часа я одна с морем. И папиросы.

…Эти дни я часто себя спрашиваю — правильно ли я поступила, расставшись с религией. Это просто привычка сердца. Это было так же трудно, как расстаться с Сержем. Бывают минуты, когда хочется прибегнуть к помощи чего-то «высшего». Но это значит признать все бессилие человека. Нет, я атеистка…

Сегодня я перепугалась. Он обнимал меня, а на груди у меня было спрятано письмо от Сержа. Я положила его туда, потому что у меня нет карманов. Я люблю его перечитывать — не расстаюсь с ним. Я вспоминаю, как он мне сказал: «Итак, кого ты теперь будешь целовать?..» Это было в такси. О, Серж, сделай невозможное, чтобы приехать! Если бы я верила в бога, я молилась бы об этом… Но богу, конечно, наплевать.

Мне необходимо развиваться умственно и укрепить характер, — говорит Ирэн. Я, кажется, срежусь на экзаменах.

Шарль Монферан. Но у него «Аксион Франсез», у него Додэ и Морас, у него деньги, элегантное общество — богачи, аристократы. У них обедала Изабелла де Гиз со всей бандой…

Я думаю все время о Шарле с его «Аксион Франсез», с его будущими деньгами и с его странными глазами, цвета золота. Кончится тем, что я его полюблю…

Я в бешенстве. Я пошла туда, где Шарль продавал свою «Аксион Франсез». Он далее не обратил на меня внимания, как будто я собачонка…

Сегодня студенческое собрание «Аксион Франсез». Как бы я хотела быть студенткой, чтобы пойти туда. Я видела их рисунки и плакаты — здорово. В общем я влюблена сейчас — 1) в «А. Ф.», и я сделаю все, чтобы восстановить монархию во Франции, 2) в Шарля до сумасшествия, но он меня не любит. Когда он меня обнимает, его руки не сжимаются, целует он, скучая.

Шарль уезжает в горы на зимний спорт. Господи, деньги, деньги! С деньгами все становится доступным. Можно развить свой ум, удовлетворить все потребности — комфортабельная, красивая жизнь. Шарль уезжает… Рождество.

Был праздник товарищества. Избран Бланше. Ровно через месяц мне исполнится семнадцать лет.

Когда мне что-нибудь нравится — вид дома, картина, музыка, — мне всегда делается больно. Вероятно, это потому, что я хочу ощущение прекрасного перенести сейчас же на себя.

Деньги. Брама, бог, аллах — все равно, деньги! Мне необходимы деньги. Я должна выйти замуж за какого-нибудь богатого субъекта. Шарль не женился бы на мне. У него нет чувства, что я независима. Он никогда не теряет надо мной превосходства. Выйти замуж за какого-нибудь богатого субъекта, пусть он будет даже намного старше меня. Какая радость тратить деньги! Не считать каждый франк. Я ненавижу бедных. У меня к ним нет жалости — разве, что к нищим. Но не к таким, как Молино. Я хочу роскошную квартиру, автомобиль. Если у меня не будет денег, я, может быть, покончу с собой. Я не могу быть, как все, потеряться в толпе мелких буржуа.

Шарль, я думаю о тебе.

Эта жизнь мне окончательно надоела. Ссоры с матерью, беспорядок, мытье посуды вечером. Я встретила сегодня вечером Шарля — нечего отрицать, я влюблена в него, и я ревную. Я не занимаю никакого места в его жизни. Он с другими. Я в стороне. Он с элегантными девушками. Я не могу быть с ними: у меня нет денег. Я принуждена отказаться от того мира, который я боготворю.

Шарль продавал газету «Аксион Франсез» возле церкви Маделен. Я пошла туда. Ах, Додэ, Морас! Я хотела бы позднее, когда буду совсем взрослой и красивой, сделаться шпионкой, чтобы проникнуть к министрам и с помощью хитрости уговорить каждого перейти на сторону «А. Ф.». Изабелла де Гиз опять обедала у родителей Шарля. Если меня пригласят к ним, я буду думать, что законная королева Франции подымалась по одной лестнице со мной.

Хиромантка мне сказала, что я выйду замуж за богатого. Я думаю, что это правда… Богатый муж, а в качестве любовника морской офицер. Чудесно. Смешней всего, если я выйду замуж за Шарля. Финансовое положение — прекрасно, положение в обществе — замечательное.

Дура — все, что я могу написать. Он мне ответил холодно с вежливостью светского человека.

— К чему спорить. У нас разное воспитание, разная среда, разные идеи…

Сноб.

Шарль, я все отдала бы, чтобы снова сидеть с тобой в такси, чтобы ты меня снова обнимал.

Я хотела бы возненавидеть все, что я обожаю, все: Шарля, его мир, его идеи. Но это невозможно — это слишком глубоко.

Решено, я буду заниматься русским языком. Потом я поеду в Россию. Может быть, я найду настоящих людей. Там я смогу работать и буду независимой. Работа там содержательней, чем здесь. Это совсем другая работа. Впрочем, может быть, там мне скоро надоест.

Сегодня в автобусе проезжала по шикарным кварталам. Холод и одиночество. Как только мы приехали в рабочую часть города, я себя почувствовала свободно, я даже обрадовалась. Я никак не подхожу для богатого общества — я в нем чужая.

И все-таки я хочу денег.

Если бы все эти мальчишки стояли предо мной на коленях, я все равно скучала бы. А. — разиня, М. — болван. Андре — противный сноб. Ив. — ни то, ни се. Пьер не в счет. Шарль ухаживает за Сабиной и уже подбирается к Марии. Я его ненавижу. Он считает себя светским, но отец его сечет за украденные 500 франков. Скука. Я хотела бы знать шесть языков. Мама надоедлива, как муха. У Сабины желудочные колики.

Вчера вечер с Шарлем. Он чрезвычайно мил, внимателен. Программа: Булонский лес, потом кабарэ на Сен-Мишель, потом Монмартр, потом — снова Булонский лес.

…Я прочла страницы дневника, когда я была влюблена в Шарля. Я снова переменилась. Я записала тогда одно очень хорошее и одно отвратительное. Первое: желание сыграть комедию и влюбить в себя Шарля.

Это правильно. Второе: «я ненавижу бедных» — это отвратительно.

Мама сказала, что после экзаменов она сможет давать мне только 500 франков в месяц. У отца неприятности по службе. Он переезжает в Тунис.

По-английски у меня будет 35. По-французски — средняя отметка. Но, может быть, плохо по письменному—15 на 40.

Отвратительное настроение. Тетка меня обозвала «дурой, кухаркой и пр.». Я «глупа» и у меня «плохой вкус». Очаровательно, в особенности если подумать о причине — я ношу новые туфли в будни. Разве это не смешно! И мама поддакивала ей. Во-первых, у меня других приличных нет, во-вторых, они мои, так как это я за них заплатила. Если мама не додаст 40 франков — тем лучше, тогда они будут окончательно моими. Она даже не заплатит за них. А это очень редко бывает, чтобы девушка в 16 лет оплачивала свои туфли.

Я трачу чересчур много денег. Придется взять у Шарля. У меня долгов на 20 франков. Взаймы конечно. У мама я ни за что не возьму. За неделю я истратила 190 франков — это неслыханно. Продолжаю заниматься, но школа не заполняет дня.

Сабина стала прямо несносной — то и дело ругает меня. Я полагаю, что у меня скверный характер. Впрочем, все это неважно.

Только бы выдержать башо.

По-моему, главное не зависеть ни от какой среды, ни привязываться ни к какой идее, не испытывать никакого энтузиазма. Марк-Аврелий хорошо сказал: люди глупо занимаются другими людьми, никогда не утруждая себя самопознанием.

Сразу все переменилось. В моей жизни осталась только огромная пустота. В школе разговоры только о башо. Ирэн в восторге от Молино. За фортификациями. О нет, Розовый поросенок не будет моим идеалом. Пулю в лоб.

Я счастлива. Вполне счастлива. Сразу — счастье. Действительно, что может быть лучше, нежели курить папиросы, тянуть ликер и мечтать. Как это случилось? Это достойно Пруста. Разгадка: завтра я куплю себе мундштук. Я об этом думаю уже два дня. Завтра воскресенье. Я пойду в Латинский квартал — в первый раз за месяц. Куплю мундштук. Пачку «Честерфильд». Закажу стакан портвейна в «Капуляде». Бельмон, наверно, за него заплатит.

Я плохо занимаюсь. Если не будет удачи, я срежусь.

Прочесть: Лейбниц, Кант «Критика чистого разума», Декарт, Сен-Симон и Фурье о социализме. Я изменилась. Я не хочу ни сентиментальности, ни романтики. Только правду, холодную и ясную. Только красоту действительности, это кажется почти цинизмом, ввиду теперешнего состояния культуры, которая окаменела. Я анархистка, революционерка. «О, смерть, старый капитан, пора подымать якорь…» Усталость Бодлера, печаль Гете. Что еще? Но ведь это квинт-эссенция сентиментальности. Да, я далека от всего этого. Я хочу свежего воздуха, снега, простора — волосы на ветру, открытый ворот. Я хочу жизни, молодости и правды, особенно правды.

Габи, не прикидывайся слишком умной. В конце концов ты только славная девочка. А теперь — на боковую. Будем работать, спать, курить, пить. Жизнь прекрасна. Завтра сажусь за книги, буду готовиться к башо.

Мне холодно. Я потеряла стило. Я простужена. У меня всего пять франков, и это до конца недели. Я заперлась у себя, занимаюсь. Курю. Занимаюсь я с удовольствием. Надо будет выкрасть у мамы 10 или 20 франков. Довольно. Я хочу читать. Заниматься. Ночь такая теплая, такая прекрасная, что хочется плакать. Вот я плачу.

Шарль, мне необходима ваша любовь.

Сегодня во всех школах Франции экзамен.

Наступил «великий день башо».

Еще темно. По туманным улицам группами и в одиночку идут школьники. Возвращаются пьяные компании в котелках, с цветами, Жоржетт провела эту ночь у меня. Мы выходим вместе.

Около Сорбонны, где должны происходить экзамены, мы быстро выпили по стакану скверного кофе. В углу тянут белое вино несколько рабочих.

— Ого, башелье, плохо вам приходится!

— Ничего, только бы дожить до вечера.

Они правы, у всех «башелье» довольно плачевный вид.

У входа Сорбонны собралась уже целая толпа. Было семь часов. Пускали в восемь.

— Здравствуйте.

— Эй, вы! Вы тоже держите в Сорбонне? А где Луи?

— Он в каком-то лицее.

— Я ветеран. Я могу дать вам совет.

— Только не надо унывать.

— Слушайте, вот самые достоверные сведения о темах, которые будут заданы…

Вышел один из надзирателей.

— Господа, входите, предъявляя ваши повестки.

Мы разошлись по залам Сорбонны, темным, выстроенным амфитеатрами. Мы никогда еще не были в таких больших классах, где одновременно помещается по триста человек. Невольно мы примолкли. Мы рассаживались по скамьям. Каменные стены гулко отражали каждое слово.

Вот — Сорбонна.

Мы ждем еще полчаса. Наконец, входит профессор с большим запечатанным конвертом. Садится за стол.

— Итак, господа…

Тишина неимоверная. Пока он распечатывает конверт, все лица вытягиваются в ожидании.

— Итак, господа, вот сегодняшняя тема. «Что такое человеческий ум? Что такое наука о человеческом уме? Существующие в этой области основные противоречия взглядов. Что такое человеческий дух?»

Ого! Тема легкая. Облегченное «а» и свистки следуют за ее чтением.

— Господа, вам дается шесть часов для того, чтобы дать исчерпывающий ответ на вашу тему. Надзиратель, разнесите листы бумаги.

Мы получаем большие листы для переписки набело и цветные листы для черновиков. Сидящие рядом получают листы разного цвета для того, чтобы нельзя было передать свое сочинение соседу. За этим следят «тангенсы» — надзиратели, беспрерывно ходящие между скамьями.

За подглядывание — вон из зала. За разговор — вон из зала.

Некоторые сосут перья и бессмысленно смотрят на бумагу. Они ничего не знают. Уйти можно только через два часа после начала. Мы сидим уже четыре часа. Слышны только вздохи и редкие нечаянные возгласы.

— Так… Есть… Готово…

Жанин давно смотрит на меня жалобно. Я понимаю, в чем дело. Если нужно выйти в уборную, то нас сопровождает тангенс. У Жанин болит живот, и она стесняется. Тангенс мужчина, а уборную ты не имеешь права закрывать. Вдруг ты что-нибудь спишешь. Вдруг у тебя запрятаны книги.

Я киваю ей утешительно головой: «Ничего, потерпи».

— Мадемуазель, что за знаки? — подходит один из тангенсов.

— Нет, вы ошиблись.

Наконец, сочинение написано. Я выхожу из зала на час раньше срока. У входа стоят родители учеников, башелье из других зал.

— Ну как? Что было?

После обеда следующий экзамен. Теперь нам так легко не отделаться — математика, самый трудный предмет.

— Подумай, — говорим мы друг другу через несколько дней, — мы или получим аттестат зрелости, или…

— Я не могу поверить, что все кончится благополучно.

На ярмарке на бульваре Сен-Мишель я подошла к астрологу, и он составил мне гороскоп. Темная планета и под сильным влиянием Юпитера. Как ты думаешь, это значит — я выдержу экзамен?

Наконец, экзамены прошли. Сегодня в 8 часов вечера выходит официальная газета с результатами. С шести часов вечера около Сорбонны стоит грандиозная толпа ожидающих. На мой взгляд, здесь не меньше двух тысяч человек. Здесь много взрослых, родителей экзаменующихся. Школьники запрудили все улицы и не пропускают автомобили.

У всех приподнятое настроение. Мы преувеличенно веселы.

— Эй, вы там, дядя, что вы смотрите на нас из окна?

— Те, кто на нас смотрят, — рогоносцы.

Кто-то купил несколько журналов и зажег их. Образовался костер. Все соседние журнальные киоски были опустошены. Мы хватали газеты и журналы и бросали в огонь. Взявшись за руки, мы плясали вокруг него и пели песню лицеев.

Отряд фликов[5] нахлынул и стал тушить костер. Нас затолкали. Двух школьников схватили и повели в полицию.

Мы пели дальше:

Мы стараемся подкинуть еще газет в костер. Толстый полицейский пытается оттеснить нас на тротуар. Если кто-нибудь хочет сойти, флики отталкивают его кулаками обратно.

Из-за угла выезжают велосипедисты. На багажной решотке у каждого — пачки листовок. Это — «Газета башо». Все песни, споры и драки забыты.

Начинается дикая давка.

— Дайте мне газету! Эй, вы, газету сюда!

Кто-то из мальчиков влез на статую Огюста Конта и громко выкрикивает номера выдержавших.

— Седьмой, девятый, двенадцатый.

— Мой номер. Все в порядке. Ура, я здесь!

— Триста восемьдесять девятый.

— Это я. Выдержала экзамен.

Летом я поехала на юг Франции и поселилась около маленького местечка Лаванду. Габи поехала со мной. Мы сняли палатку. Это было дешевле, чем жить в отеле. Есть мы ходили в ресторан.

В этой местности много русских эмигрантов. На пляже собирались их дети, танцовали и купались. Узнав, что я «советская» и собираюсь в СССР, они начали меня изводить. Я стала уходить на другой пляж, так как мне пригрозили «набить физиономию».

Однажды два русских молодых человека пристали ко мне:

— Мадемуазель, расскажите, как у вас в России голодают? Вы приехали сюда жиру набирать? Убирайтесь, шпионка, а то мы разнесем вашу палатку!

Габи подружилась с компанией молодых французов, увлекавшихся игрой в карты. Они приносили колоды карт на пляж и просиживали целый день, выкрикивая: «Козырем, большой шлем». Рядом стоял патефон, игравший обычно «Дым» — песню Люсьен Буайе.

Вечером все шли в «Бар солнца». Там происходили конкурсы на «самую красивую женскую и самую стройную мужскую спину», «на наиболее элегантную пижаму».

Вечером картами не занимались, зато играли в «покердас», азартно бросая кости. Габи была довольна, но ей надоело жить в палатке. Она заняла у кого-то деньги и переехала в отель.

Я осталась в палатке одна.

Мне было скучно. Однажды я решила совершить прогулку на острова, лежащие в море недалеко от Лаванду. На одном из этих островов находится тюрьма для малолетних преступников. В прошлом году они подожгли здание тюрьмы и бросились вплавь к берегу. Многие утонули. Те, которые спаслись, были снова арестованы. Старинные стены тюремной крепости привлекают на острова экскурсантов.

Я пошла к лодочнику и записалась на экскурсию. На следующей день, когда я уже была у пристани, содержатель перевоза подошел ко мне и, извиняясь, сказал:

— Я вас не могу везти, мадемуазель.

— Почему?

— Русские, которые должны ехать с сегодняшней экскурсией, поставили ультиматум: или вы, или они. Там есть молодой барон Обергард. Он говорит, что вы советская шпионка — мадемуазель не сердится? — и на одной лодке он с вами не поедет.

После этого случая я уехала из Лаванду.

В Париже было все по-прежнему. Я встретила многих товарищей. Сенс ездил с отцом в Германию. Там они пропутешествовали все лето пешком, с рюкзаком на спине. Рауль, Мартэн и де Бельмон ездили в Бретань. Кольдо странствовал на своем фиате по Франции, провел «блестящее лето», завел себе подруг и теперь мечтает о студенческой жизни.

Уже почти все выбрали себе факультет.

Я купила университетский справочник и стала его изучать. Вскоре приехала Габи.

Как-то Тейяк, Жоржетт и Габи собрались у меня. Мы решили окончательно выбрать будущую профессию. Справочник оказался увлекательной книгой. На каждой странице перечислялись десятки предметов, профессоров и школ.

Тейяк хотел заниматься литературой.

Меня привлекала Школа профессиональной ориентации. Каких там только не было наук: и психоанализ, и политическая экономия, и философская пропедевтика.

Габи, вернувшись с юга Франции, успела на две недели съездить в Италию с Сабиной. Теперь ее привлекало искусство. Она ругала Италию и восхваляла Париж. Заниматься надо в школе Лувра, — решила она, — историей искусства.

— Италия полна аффектации. Во Франции меньше плохого вкуса. Он выпирает в итальянских музеях. Перуджино не мог бы сделать Авиньонскую «Пиэта».

У меня настал денежный кризис. У Габи тоже. Мы долго думали, как заработать.

На бульваре Сен-Мишель существует большой книжный магазин Жибер. Тут по случаю продают и покупают учебники. Жибера знают все школьники и студенты и все его ненавидят. Он покупает за гроши, но с либеральным видом.

— Назначьте цену сами, господа, — вежливо просит он и потом снижает ее в три-четыре раза.

Все наши книги уже покоятся на прилавках Жибера. Других источников заработка у нас с Габи нет. Нужно что-нибудь придумать.

Мальчики подрабатывают, распространяя новые марки автомобилей и радиоприемники. Они ходят по домам с проспектами и каталогами, красноречиво описывая красоту обтекаемого капота и прибора для уничтожения атмосферных разрядов в рупоре. Если удается что-нибудь продать, они получают от фирмы процент.

Можно также заняться страхованием от огня, но на это нужно много времени, энергии и знакомств.

В газетах даются объявления: «Каждый может заработать 15 франков в день, надписав адреса на 1000 конвертах».

Я попробовала. Мне прислали груду желтых конвертов и список длинных адресов, переписка которых отняла у меня несколько дней. Я отослала конверты снова по газетному адресу.

Еще через несколько дней пришел ответ: ваш почерк не годится. Приносим извинения за беспокойство.

Расспросив, я узнала, что это просто был способ находить бесплатных переписчиков.

Негр-лакей в кафе «Капуляд», подслушавший наш разговор об этом случае, рассказал нам, что он был статистом в кино и это дает заработок.

— Правда, непостоянный, но ведь для негра не всегда бывают роли…

Утром мы с Габи поехали за город на кинофабрику.

Там уже стояла огромная очередь. Шел дождь. До открытия конторы оставалось еще часа полтора.

Нас засадили в барак. Накрашенные женщины, как видно, привыкшие к ожиданию, вязали кружева, болтали, прихорашивались, заговаривали с мужчинами.

Здесь были профессиональные статисты, для которых кино единственный заработок, и были случайные: студенты, проститутки, иностранцы, инвалиды, безработные.

На третий день бесплодного ожидания Габи взяли за сто франков на двухдневную съемку для фильма: «Если бы он знал». Две ночи она снималась в Сен-Жермене на улице, изображая прогуливающуюся с любовником светскую даму.

Прейскурант оплаты статистов:

если имеешь бальное платье — 50 франков в день,

если, кроме того, умеешь плавать, ездить на велосипеде и танцовать танго — 75 франков в день,

хорошо сложенные и красивые девушки — 75 франков в день.

Все это не чаще, чем два-три раза в месяц при условии, что каждый день будешь ездить на фабрику.

Нет, этим не добьешься постоянного заработка.

Еще будучи в школе, я давала уроки. В Лотарингской школе директор составлял список всех хороших учеников и спрашивал, кто из них хочет работать репетитором. Я подготовляла маленьких школьников из девятого и восьмого класса, занималась с отстающими.

Я вспоминаю об этих уроках со стыдом. После урока меня приглашали к обеду, я чувствовала себя за столом неловко и молчала, только изредка отвечая: «Да, мадам. Нет, мадам».

Это были обычно богатые люди. Детям они выдавали «в копилку» по пятьдесят франков в неделю. Мне они платили по десять франков за урок в присутствии детей, великолепно разбиравшихся в цене денег, несмотря на свои восемь-десять лет.

Наконец мне удалось достать уроки со взрослыми. Я учила одну немку русскому языку. Она не заплатила мне, но подарила старый патефон. Потом я взялась подготовлять к аттестату зрелости одну взбалмошную девицу. Она платила аккуратно, но во время уроков без конца рассказывала вымышленные любовные истории. Ей хотелось, наконец, целоваться с мальчиками. Она до сих пор училась в католической школе у монашенок, где воспитывают очень строго. Теперь ей дали полную свободу, и она отнюдь не хотела учиться.

Экзамена на аттестат зрелости она так и не выдержала. Наши уроки происходили в кафе, и она поминутно прерывала их, заводя новые знакомства.

Единственный удачный заработок дал мне урок с чехом, который был проводником экспресса Прага — Париж. Он хотел научиться французскому языку и во время каждого приезда в Париж брал у меня несколько уроков. Он мне платил по двадцати франков за урок. К сожалению, вскоре он увлекся какой-то француженкой и бросил занятия.

Я попробовала объявить в газете: «Даю уроки французского и русского». Но все предложения исходили от мужчин, которым абсолютно не нужен был ни русский, ни французский языки, — их прельстило то, что я «русская», — это сулило приключения.

В первые дни университетских занятий я увлекалась покупкой учебников и вместо школьного портфеля завела студенческий коврик[6] для книг. Грязная, темная и холодная Сорбонна вызывала во мне робость и уважение.

Правда, студенты Института профессиональной ориентации не были похожи на обычных студентов. Они чинно записывали лекции, не кричали и не били стекол, не носили треугольных шляп, но все-таки это были не школьники.

Жоржетт была огорчена тем, что в нашем институте не носят отличительных значков. Хотя бы греческую букву «ро», как у выпускников. Ей так хотелось что-нибудь сунуть в петличку.

В первую неделю я аккуратно записывала названия книг, которые рекомендовали нам профессора, ходила по букинистам, посещала все лекции, чего со мной потом уже не случалось.

Так же были увлечены, повидимому, все мои друзья.

Мы были полны энергии. Вечером нам хотелось бурно веселиться.

Мы шли в Люксембургский сад, опрокидывали стулья, пугали мамаш и гувернанток, обнимались, пускали кораблики в бассейне с водой вместе с маленькими детьми, пели.

Но скоро все вошло в норму. Появился Андре Крессон. Он уже два раза проваливался на конкурсе в Эколь Нормаль. Этой весной он должен был попробовать в третий и последний раз.

Его познакомили с нами Мартэн и Рауль де Бурже.

Андре нам показался настоящим студентом. Он давал нам уроки хорошего тона Сорбонны и просвещал нас. Прежде всего нужно посещать только одно кафе. Вы выбрали «Капуляд»? Хорошо. Надо организовать компанию, которая будет защищаться от всех других. Надо придумать себе политические взгляды. Понятно, студенты? У каждого должна быть своя девушка или друг.

Андре ругал все существующие на Бульмише (бульвар Сен-Мишель) кафе.

Во «Дворце кофе» — хорошо, но туда ходят медики, то есть роялисты.

«Суре», «Источник» — кафе педерастов.

«Кубок» посещается русскими эмигрантами.

«Сорбонна» — играющими в карты.

«Биарриц» пустует, вышло из моды.

В «Капуляде» много сброда.

У нас появились новые знакомые. Мы стали заправскими «студентами из кафе». Кольдо, как медик, перешел во враждебную нам правую банду Баша. Сабина, сестра Габи, присоединилась к нам и привела свою подругу Марсиану.

Потом к нашей компании присоединился Ваня Капеску с математического факультета. Он румын, из бедной семьи и до сих пор учился в провинции. В Париже он почти никого не знает и очень обрадовался знакомству с нами. Недавно он ездил в Румынию. Там у него есть богатый дядя.

Андре Крессон рассказал мне в приливе дружбы свою историю.

У него есть любовница — Мария. Она старше его на два года и из-за него развелась с мужем.

Мария больна туберкулезом. Андре не знает, на какие деньги ее содержать, — она не может работать. Андре старался добыть деньги, воровал у родных, продал все свои и ее вещи. Теперь врач сказал, что ее нужно отправлять в Северную Африку в санаторий.

Андре написал отцу письмо. Он просил взаймы тысячу франков. Г-н Луи Крессон писатель, книги которого выходят в огромных тиражах, хотя имя его неизвестно никому. Он пишет по два исторических романа в год. Это так называемое вагонное чтение. Он мало образован. Его выгнали из университета после пятого провала на экзамене. Его фамилия даже не печатается на обложке, а где-то на второй странице петитом. Говорят, он один из самых богатых французских литераторов. В романах он описывает любовные похождения королей Франции.

Луи Крессон позвал сына в кабинет. Расспросил о больной любовнице, дал Андре пощечину и запретил ему когда-либо напоминать о своей личной жизни. Денег Андре не получил.

За Жоржетт ухаживает индо-китаец. Его зовут Гю-Иен. В кафе он часто присаживается за наш столик, угощает нас пивом. Мы с ним не разговариваем и стесняемся его. Он нас явно презирает за наши пустые разговоры и неумение проводить время.

Жоржетт высмеивает его.

Однажды, рассказывает она, он повел ее на бал и весь вечер занимал ее разговором о том, как он выводит прыщи на лице и как идут его занятия английским языком. О, он очень заботится о себе! Он — сын кохинхинского принца.

Гю-Иен учится в школе Политических наук и привел к нам долговязого красивого парня — это был его товарищ по школе Александр Пуарэ.

Он поразил всех девушек своей красотой.

У него серые глаза, темные волосы, длинное бледное лицо.

— У него аристократическая внешность, — сказала Г аби.

Александр не любит разговаривать. Время от времени он вставляет фразы с высокомерным видом.

— Это на уровне вашего понимания… Конечно, вы так думаете. Это ваше личное мнение, господа…

Он называет себя анархистом и не любит, когда его обвиняют в тяготении к правым.

— Это ваше личное мнение. Почитайте Домелу Нювангюса.

Наша «левая банда» — так мы прозвали себя — состояла из «философов»: Рауля де Бурже, Мартэна и Бельмона, из «предсказательниц судьбы» — Жоржетт и меня, «оборванца» Андре Крессона и еще Пуарэ, «девочки» Капеску, Вяземского, Тейяка, Габи с сестрой, «прыщавого индо-китайца», канадки Онорины, «египтянки» Марсианы, Пьера Пети.

Первый университетский год мы воевали с правыми.

Их предводитель — Баш, очкастый элегантный молодой человек. Он учится на юридическом, и у него есть собственный шевроле.

Враждовали, главным образом, мальчики. Жоржетт и Габи несколько раз катались с Башем на его автомобиле и нашли, что он очень мил.

Впрочем, Габи пожаловалась мне:

— Баш портит пейзаж. Он вчера повез меня в Версаль и всю дорогу говорил о виллах, которые мы проезжали. Та ему не нравилась. Другую ему бы хотелось купить. Он все на свете оценивает. Ах, тут живет какой-то мерзавец! Смотрите, он с прошлого года не красил фронтон. Это хижина бродяги. А эта вилла стоила два миллиона. Он мне надоел. Хотя, конечно, он прав.

Правые отличались от нас элегантным видом и избранной ими профессией — это были медики и юристы. Кроме того, они не принимали в свой кружок ни одного иностранца.

Мои школьные товарищи не взлюбили Сабину. Она им казалась странной, и они решили, что она ненормальная.

Однажды утром в кафе, когда наша компания еще не собралась за столиками, Сабина рассказала мне:

— Ты, наверно, знаешь от Габи, что я люблю женщин. Меня не волнуют мужчины. Я знаю, ты считаешь это чем-то преступным. Но ведь очень многие студентки такие же, как я. Даю тебе слово. Раньше я жила с мужчиной. Сейчас я влюблена в Марсиану. Она необыкновенная. Я с ней ездила на две недели в Азэ ле Ридо. Это замок на Луаре. Это была романтическая поездка. Ее муж живет в Египте. Он принц и любит ее до безумия.

Мы с ней принимали героин. Наркотики. Мне нравится, я втянулась. Сейчас и я и Марсиана хотим бросить героин — это дорого стоит, и муж умоляет ее об этом. Он приезжает через месяц и хочет увидеть свою жену здоровой. Ее родители знают все и думают, что виновата я. На самом деле к героину приучил нас муж Марсианы. Все арабы страшно испорчены.

Когда я рассказала Габи об этой исповеди, она стала на сторону Сабины.

— Ты не понимаешь. Это удивительно. Я достану у Сабины героин, и мы попробуем. Ты трусиха. Ты боишься изведать все блаженства. Ведь ты никогда не узнаешь новых ощущений. Ты так и умрешь, не испробовав всего.

Я не понимаю Габи.

Она мечется. Ей нравится Баш, по больше всего ее восхищает поведение Сабины. Габи повторяет жесты и слова сестры. Она даже пробует ухаживать за Марсианой, но это у нее не выходит. Сабина не дала ей героина, и Габи выпрашивает у нас под секретом по десяти франков.

Вчера она заняла тысячу франков у Баша.

Лекции начинаются в девять часов. Латинский квартал, или, вернее, бульвар Сен-Мишель, пуст. В некоторых кафе еще подметают пол. На столах опрокинутые стулья. Лекции продолжаются до половины двенадцатого.

Габи слушает старика Монтеля. Опершись локтем на кафедру и держа перед усами большой ситный платок, он говорит:

— …Теперь мы перейдем к гобеленам, милостивые государыни и государи. Гобелены — это тканые ковры, служащие для украшения, так сказать, стен, иногда для обивки роскошной мягкой мебели. Они ведут свое происхождение от коврово-ткацкого мастерства средних веков, процветавшего сперва в Аррасе. Они, так сказать, являются вершиной коврово-ткацкого искусства…

На юридическом г-н Вельвиль диктует толкование кодекса.

— Статья двести тринадцатая. Муж обязан оказывать покровительство жене. Она обязана ему подчиняться. Вы помните, что из статьи двести двенадцатой явствовало, что верность есть обязательное условие брака…

В другой аудитории в это время г-н Ренэ поучает будущих педагогов:

— Нельзя учиться для того, чтобы учить, но учитель, уча, должен сам учиться у истоков всякого учения — у классиков. Тот, кто изучает век Людовика XVI для того, чтобы проговорить о нем час или два, тот не изучает истории…

Все это бесспорные истины. Г-н Ренэ никогда не сообщает новых вещей — в этом — существо его предмета.

На медицинском Кольдо режет лягушку. Она жалобно пищит. Кольдо еще не научился резать. Он не знает, как нужно брать лягушку пальцами для того, чтобы начать вскрытие. Потом он вынимает лягушечье сердце и записывает биение на барабан. Студенты стоят у столов в белых халатах. Все они так же неловки, как Кольдо, и только мучают животных.

Недели через три, когда студенты немного освоились с лягушками, начинаются опыты с собаками. В лабораторию поступает старая дворняга. Ей дают есть, но у нее дыра в животе. Еда вываливается, а у собаки выделяется желудочный сок.

У нас «на ориентации» профессор ходит среди скамей, диктуя способ определения умственных способностей человека.

— Мы применяем опросник Мира́. Он состоит из нескольких частей. Вы задаете, например, вопрос: где находится Рио? Где добываются губки?

Так начинается студенческий день. Но иногда и не так. Иногда лень итти на лекции. Студенты идут в кафе и там дожидаются обеденного перерыва.

В половине двенадцатого все выбегают из университета.

Обсуждение: куда пойти обедать. Почти всех обед ждет дома, но никому не хочется уходить от товарищей. В начале года это было понятно, но теперь все друг другу опостылели и только лень нарушать привычку. И потом — надежда: а вдруг произойдет что-нибудь новое.

У многих нет на ресторан денег: они берут взаймы или стараются примазаться к богатым.

— Пойдем к Мирону. У него обед — шесть франков.

— Нет, надоела эта русская дрянь. Может, к «Капуляду» или в «Биарриц»?

— У меня нет денег. Ты заплатишь за меня?

Останавливаемся на «Капуляде». Это — большой ресторан над кафе. Здесь всегда плохо пахнет. Официантки грубят, еда невкусная и масса народу. Зато дешево — можно купить талончики на десять обедов, и тогда получаешь скидку в двадцать пять сантимов с обеда. В «Капуляд» ходят обычно студенты-иностранцы. Французы любят хорошо поесть и предпочитают маленькие рестораны на соседних уличках.

В час мы кончаем обед и спускаемся в кафе. Онс выходит одной витриной на Сен-Мишель, а другой на улицу Пантеон. Столики сделаны из разноцветной яркой пластмассы, на стенах нарисованы уродливые фигуры с головами, похожими на скрипки. Мы проходим мимо бара, где посетители едят, сидя на высоких стульях у стойки. В баре дороже, чем наверху, и мы здесь ничего не берем.

В углу кафе несколько человек играют в карты.

Мы садимся на террасе, где зимой стоят угольные жаровни.

Сейчас нас пять человек. Заказываем пиво, хотя никому не хочется пить. Пиво дешевле, чем кофе. Вскоре к нам подходят еще товарищи. У Мартэна есть папиросы. Мы выклянчиваем их у него.

Появляется Баш на автомобиле. Он тоже присаживается к нашему столику.

— Баш идет, ура!

Габи рассказывает:

— Вчера Баш повел меня на собрание аэфовцев{Монархисты.}. Я надела свой красный джемпер. Знаете, тот, за который меня прозвали «око Москвы». Взяла у Баша трубку и уселась в первом ряду. Они там произносили всякие речи. Никто не слушал. Мальчишки орали: «Да здравствует Леон Додэ». Баш тоже не слушал. В президиуме сидели какие-то мальчики, которые со мной перемигивались. Я курила трубку, свистела, когда все аплодировали. Словом, вела себя вызывающе. Я хотела показать этим дуракам, что они идиоты.

— Тебя не побили?

— Ну, еще что! Правда, при выходе стали что-то орать по моему адресу, но девушку они все-таки не решились тронуть.

— Рауль, ты заметил эту новую девчонку?

— Ничего себе.

— Я знаю про нее. Она — сестра кинематографиста. Он спит с ней.

— Жоржетт, познакомься с нею, подружись и приведи ее к нам.

— У нее кукольное лицо.

— Нет, глазки не плохие, и потом она аппетитная.

— Плохо одевается.

— Вот идет Сабина. А где Марсиана?

— Здравствуй. Ну, что новенького?

— Завтра воскресенье. Что делать?

— Можешь просить Кольдо покатать нас.

— Нет уж, спасибо. Опять поедем в Версаль, опять в кафе.

— Что вы тут говорите о завтрашнем дне, когда сегодня нечего делать. Идем в кино.

— Нет денег, и лекция.

— Пойдем в дешевый.

— Лень двигаться.

— Так что же завтра?

— Может, устроить картеж на дому?

— Родители дома?

— Жоржетт, мы должны завтра ехать в сумасшедший дом.

— Ну, опять рано вставать.

— В прошлый раз было забавно. Один сумасшедший стал раздеваться. Все студенты хихикают, девчонки смущаются, а этот выживший из ума Дюма (вот так профессор! — ему бы сидеть вместе с больными) объясняет: у него боязнь одежды…

— На тебе красивая блузка.

— Мне ее сделала Мария. Она придумывает модели для каких-то мастерских. Эту модель у нее тоже купили. И она обязалась никому ее не давать. Мне она подарила, но с тем, чтобы я никому не рассказывала, откуда у меня.

— Мне нравится.

— А мне нет — рогожа.

— Мужчины ничего не понимают.

— Габи, почему ты задумалась?

— Я сегодня встретила одного человека. Он был в плаще. Во всем его облике было что-то нефранцузское. Он, кажется, учится в школе Лувра, но я его раньше не видела.

— Габи, поцелуй меня. Ты сегодня такая хорошенькая.

— Мартэн, придумай, что сейчас делать.

— Мне хочется есть.

— Съешь рогалик, я за тебя заплачу.

— Вот опять та баба. Она воображает себя интересной.

— А вот и Марсиана. Мадемуазель, вы не сядете, пока не скажете, что нам делать.

Сабина устраивает сцену Марсиане. Та с ней вчера условилась встретиться в кафе и не пришла. У Сабины не было денег, и ей пришлось оставить за кофе часы в залог.

— Габи, ты куда?

— Я звонить.

— Кому? «Ему»?

— Нет, «ей».

— Бельмон, ты сегодня слушал Ренэ?

— Он умница.

— Он лучше всего говорит, когда рассказывает о себе.

— А что сегодня интересного в «Попюлер»?

— Я не читал.

— Мы опустились до невозможности. Лень открыть глаза. Посмотрите на Пуарэ. Даже пепел не хочет отряхнуть. Посмотрите на его костюм. Весь в пепле.

— Я видел парламентский отчет. По-моему они перепечатывают из года в год одно и то же. Пуарэ, какого ты мнения?

— Я изучаю себя. Это значительно интереснее, чем изучать других.

— Идемте в «Людо» играть в бридж или в пинг-понг.

— Уже три часа, Жоржетт, иди на лекцию и запиши ее. Завтра я пойду за тебя. Ведь глупо ходить вдвоем на ту же лекцию.

— Значит, решено? В «Людо»?

«Людо» — это кафе, где играют в пинг-понг, в карты, в шашки, в шахматы, в биллиард. Оно находится на улице Сорбонны и существует столько же времени, сколько и университет.

Мы идем в «Людо».

Кафе полно студентами. Официанты бегают между столиками, разнося пиво, и грубо прикрикивают на посетителей. Грязно. Пол заплеван. Пахнет уборной. Слышны беспрерывные ругательства. Темно.

Мы берем карты. Разделяемся на два столика. Начинается бесконечный бридж.

Часов в шесть все с облегчением собираются домой.

День кончен.

Вечером мы уже не видимся.

Только Габи часам к девяти встречается со своими поклонниками, а Жоржетт с каким-то незнакомым нам человеком идет в кафе, но не в Латинский квартал, а на Монпарнасс. Там они или танцуют, или снова сидят за столиком.

Наступает следующий день. Опять лекции, которые мы стараемся пропустить, опять кафе, безделье, сплетни, бридж. Некоторые внезапно решаются бросить «Капуляд» и исчезают. Но это ненадолго. Через несколько дней они снова появляются. Никто не замечает их исчезновения.

Александр… Редкий ум, тонкий и быстрый. Волосы каштановые, слегка вьются. Хорошо одет. Изысканные манеры… Красота физическая — выше среднего. Можно ли желать большего?..

…Зачем все время лгать? Я принимаю решение быть откровенной, но перед постоянными затруднениями я снова должна врать. По крайней мере хочу быть простой и естественной… Довольно об этом говорить! Ведь дело касается другого, а именно одного человека, которого я встретила сегодня в Лувре. Очень симпатичный. Лет тридцать пять. Кажется, умница. Ездит в замечательном рольс-ройсе.

Когда же читать?.. Надо работать в библиотеке «Декоративных искусств». А время идет…

Сегодня воскресенье. В церковь я не пойду. Не хочу. Не верю в их бога. Точка.

…Я — безбожница. Я никого не хочу обвинять в человеческих страданиях. Религия — превосходная вещь для бедного класса. Она ведь великолепно затуманивает горе и нищету. Она предохраняет от зависти и от жестокости людей, обиженных жизнью. Это хорошо. Но вот человек, руки в карманах, Папироса на пепельнице. Он пьет пятый или шестой стакан портвейна. Он говорит: «Чорт возьми, замечательный портвейн, но больше я пить не буду, — я должен еще послушать музыку X.». Я думаю, что для такого религия вряд ли необходима.

…Я пыталась себя обмануть, говоря, что я влюблена в Александра Пуарэ и Жоржетт. Но, нечего врать, я влюблена в Александра — просто и коротко. Почему я так мало ревную? Во-первых, безнадежно, во-вторых, я все же люблю Жоржетт куда больше, нежели Александра…

В субботу получу 50 фр. 15 — на кино, 25 — пара чулок, 6 — билеты автобуса, остаются 4 — два черных кофе.

Я себя плохо чувствую. Не пошла сегодня в бассейн… Если бы мама увидела меня утром до того, как я нарумянюсь, она перепугалась бы. Когда она уедет, я буду весь день валяться в кровати, работать, читать, курить…

Я с каждым днем хорошею. Теперь, я уверена в своей привлекательности, и я буду этим куда меньше заниматься. Я буду иногда напускать на себя меланхолию — или это будет естественно: мысли о Жане Лево.

Я написала Шарлю. Я ему сказала все, что я думаю. Я его упрекаю за снобизм, за узость идей, за нежелание понять других. Может быть, я и неправа…

…Я лично мало доверяю любви в ранней юности. Но имеется чисто физиологическая сторона любви, и физически я себя чувствую достаточно женщиной, чтобы любить.

Помимо этого я преглупо влюблена. Чувственность в чистом виде… Вчера, когда я легла, я начала проделывать гимнастические упражнения. Я лежала на животе. Я чувствовала, как теплота моего тела наполняла кровать. Я ощущала каждую, часть моего тела, и мне было не по себе. Словом, я была влюблена. Не специально в Шарля, но в «него». Все равно кто, лишь бы он мне нравился и лишь бы он меня любил.

…Я знаю, что у него взгляды, созданные его средой. Итак — против идеалов! Это будет прекрасное упражнение для меня. Может быть, потому, что я разделяю его социальные принципы, я буду сильней его: я смогу заставить его делать все, что мне хочется…

В субботу вечером я пошла к Б. танцовать. Я очень веселилась. Александр мне нравится. Он элегантен…

…Я заставлю его ухаживать за мной. Из тех, кто уже ухаживает, мне нравится С. Но только он еще дитя, — для меня он чересчур молод.

Какой-то человек сейчас вошел в библиотеку. Он меня очень взволновал. У него вид громилы, вора, босяка, но он довольно красив, а главное, от него исходит ощущение силы. Я себя вижу влюбленной в босяка, в темную личность. Я противопоставила бы мою мягкость и здоровье пессимизму и грубости такого человека. Может быть, без его широкого пальто он мне понравился бы куда меньше. Господи, какая тоска!..

Десять часов работы в день. Хорошо!

…Я противна себе самой, смешна…

Необычайное удовольствие работать. Развивать свой ум. И курить. Несмотря на Александра.

…Говорят, «жизнь прекрасна». Гм. Жизнь это г… Набрать денег. Уехать на день якобы к друзьям. Свобода. Как-нибудь выкручусь. Я буду довольна, если у меня в дороге будут так называемые «неприятности»…

Вся банда в кафе. Бридж. Никогда я еще не была так счастлива. Марсиана дает мне «штуку»[7] — я не смею назвать это по имени. Полное счастье: одна, в моей комнате… Это будет мое счастье, только мое. Никто не сможет его разрушить…

…Я отравляюсь водкой, ликерами и пр. Может быть, чтобы забыть П. Забавно. Помимо этого ничего нового. Читаю Пруста. Есть над чем подумать. Жан Дюпон болван. X. меня повезет в «Фолли Бержер»…

…На экзамены наплевать. Я счастлива… Красные пятна на щеках, на руках, на теле… Это от «штуки». К чорту работу! Я буду тогда заниматься, когда ничего другого не останется…

Встретила Жана Лево. Как всегда несносен. Как всегда мил. Какие у него глаза. И ресницы. Надо выяснить: хороша жизнь или нет? Смешной вопрос! Я начинаю бредить. Я сегодня довольна собой: сегодня я не приняла «это»[8]. До субботы. Я сказала Сабине, чтобы она мне «это» не давала ни под каким поводом.

Я плохо занимаюсь. Если не редкостная удача, я срежусь на втором курсе. И тогда… еще два года учиться!

…Свидание с моим индо-китайцем. Встречаю с русскими воскресную ночь, — это сюрприз «партии».

Китайца зовут Гю Иен. Он начинает ухаживать за мной. В четверг он мне понравился. В воскресенье тоже. Надеюсь, что и в среду он мне понравится. Индо-китаец — это уже хорошо! Посмотрим. Во всяком случае забавно…

…Весна — меняю прическу, в сердце тоска, отравляюсь папиросами. Третий год так. Почему я встретила китайца? Какой-то весенний ритуал. Не хочу! Буду, наоборот, меньше курить. Не переменю прически. Не буду пить. (Я два дня, как пью водку.) Главное — не влюблюсь.

…Я действительно влюблена в Марсиану. Это настоящее безумие! Я хочу ее видеть, хочу все время быть с ней. Это, кажется, настоящая любовь. Шарль был сегодня. Он прав в своей ревности. История с Полем мне окончательно опротивела.

…Да и вся жизнь мне опротивела. Я люблю Марсиану. Точнее, я в нее влюблена. Она для меня божество… Я никогда не думала, что смогу влюбиться в женщину.

Я плачу. Когда я была с ней рядом в такси (я, ничтожная Габи, рядом с божественной Марсианой), она меня поцеловала. Я ее видела в купальном костюме. У нее кожа белая и нежная. Она плавала. Я знаю, что Сабина ее любит… Что делать? Это очень серьезно.

Скоро Сабина не сможет мне больше говорить, что недостаточно чувственна.

…Гю Иен будет приставать. Он даже предложил притти к нему. Какой нахал!

Жана Лево я перехитрила: я его первая брошу…

Не буду больше покупать папирос. Осталось 2 франка на кофе, если мой китаец за меня не заплатит…

Черные волосы. Привлекателен. Азиатский принц! Когда он берет меня за руку, дрожь проходит по всему телу. Но я вовсе не собираюсь в него влюбляться… Я к нему ни за что не пойду!

Два года тому назад в Люксембурге в жаркий туманный день я писала дневник. Я писала, что все банально, и я мечтаю о каком-нибудь восточном человеке…

Вот он — мой китаец. Он говорит, что я ему по вкусу. Он будто бы способен любить. Но в прошлом году Жан Лево мне говорил то же самое. Мой армянин тоже говорил о чувствах, а потом сразу смылся: ровно через три дня после клятв.

…Он мне нравится, слов нет, даже чересчур. Но я теперь боюсь!..

Бодлер. Гоген. В живописи я люблю еще Серра[9]. В литературе — никого…

Финансы: 11 фр. 40 с. — разбогатела (вчера у меня было только 3 фр. 60 с.). В субботу метро и 3 фр. 50 папиросы, буду курить. В воскресенье куплю двадцать папирос и пирожное…

Мама обедает с мистрис 3. Я отдала бы все, чтобы пойти обедать с моим дорогим китайцем в «Крымский домик»[10]. «Крымский домик», Гю Иен… потом — чай в «Оазисе»[11]. Может быть, встретим Баша. Баш приревнует к индо-китайцу. Китаец — к Башу. Замечательно!

Работа, папиросы и — увы! — Гю Иен.

…Я не хотела с ним целоваться. Я его не увижу до понедельника… За обедом я не могла есть. Ноги — как будто их перебили в коленках… Если все-таки (хотя это невероятно) он дотянет до понедельника и будет снова объясняться в любви, что же, тогда попробуем!..

Мне отвратительны расовые предрассудки — Жан Дюпон с его обличениями русских и «восточных» людей…

Будущая неделя: по восьми часов в день «работать, не ходить в «Капуляд» — обещаю! Когда я в хорошем настроении? Да только тогда, когда я весь день работаю…

…Вот мой основной недостаток: я все принимаю чересчур всерьез. Главное, не применять никаких принципов к другим людям. Это ведь никогда не удается…

…Мой дорогой китайчонок. В общем в нем нет ничего особенного, кроме того, что он мне нравится. Это уже кое-что. Завтра я пойду к нему. Надеюсь, что мне у него понравится. Во всяком случае я смогу уйти. Потом я не вижу, почему я должна отказываться? Я делаю то, что хочу. Я ведь делала то же самое с Сержем.

…Иногда он очень серьезен, иногда шутит, иногда далек от меня и равнодушен… Я его не понимаю. Надо ли это отнести за счет разности рас?

Готово! Я уже думаю только о нем!..

Он мне не нравится. Наконец, если он мне снова понравится, я не смогу работать…

Что касается тебя, дурочка, именуемая Габи Перье, то я о тебе больше не думаю. Когда-нибудь и ты вырастешь. Но пока что у тебя в этой жизни очень, очей маленькая роль.

…Неделю тому назад я была влюблена в китайца. Теперь — другой. Два дня, как он за мной ухаживает Он очень мил. Говорят, что на востоке люди отличаются тонкостью чувств. Но вот теперь у меня француз, и он в десять раз тоньше Гю Иена…

…Сегодня переполох: надо было достать 100 фр. для Марсианы. Достала не я, и я была в отчаянии…

Правила: не делать не из чего жизненного правила. Не стараться никогда потрясти себя-самое или других. Быть естественной.

…Что-то не клеится! Надо стащить у Сабины «штуку». Это меня подбодрит…

Р. меня поцеловал. Я почувствовала себя воскресшей как будто выпила коньяку. Буду лучше работать. Конечно, из этого ничего не получится, но — обоим приятно. Раздражение, страсть. Надо остаться с ним наедине. Тогда удастся все осуществить. Я думаю, что мы сможем это сделать, когда поедем с ним в Багателль.

…Встретила китайца. Снова хочется все начать сначала. Но только не знаю почему: от избытка чувств или от полного равнодушия?..

Все идет на славу, кроме работы, — с работой плохо.

Хочется спать. Плохо себя чувствую. Холодно. «Штуки» нет.

Когда расстаешься, главная боль не в самом расставании, но в мысли, что, может быть, снова встретишься с прежней любовью, но другими глазами, — любят, но больше друг другу не нравятся…

…Я говорю: «Жан». Конечно, люблю я не Жана Дюпона. Но у меня на этот счет свои соображения. Через две-три недели выяснится. Люблю я Жана Лево… Я его хочу!

Жан! Сегодня я его люблю. Завтра не знаю. Скука. Беспорядок в комнате. Завтра придется прибрать. А экзамены?..

Папироса… Стамбул! Жан Лево! Я хотела бы иметь силы завтра не пойти» к нему. Но я пойду. И — до конца…

…Меня удивляет Жан Дюпон. Что делать? «Мадам Дюпон»… Нет, я не хочу сейчас об этом думать.

Я убеждена, что он меня обманывает. У него сейчас, наверно, три или четыре любовницы. Я ему написала нежное письмо. Потом послала открытку — холодную. Теперь решила ничего не писать…

Я хочу, чтобы он приехал сюда. Мы пойдем в лес. Я — без чулок, летнее платье… Лес, солнце!

…Еще есть время подготовиться к экзаменам. За работу! Долой противного Жана Лево, который мне не пишет! Долой!

…Ты — мое божество. Я — твоя рабыня. Я согласна на все… Подумай, из-за тебя я не могу заниматься. Я провалюсь на экзаменах. Напиши мне хотя бы одно слово! Жан, я ваша. Мое тело принадлежит вам…

Я собираюсь бросить моего китайца. Сегодня я у него отчаянно скучала. Просто меня занимало, что он — индо-китаец, а по существу это совсем не интересно. Он почти не разговаривает. Конечно, мне льстит, что у него такая страсть, но он себе слишком много позволяет…

Париж. Вечер. Русский ресторан. Монпарнасс. Ужасная женщина. Я растерянно гляжу на все. Кажется — плохо…

Джованни…

Изо дня в день — кафе. Кафе утром, днем, вечером. Те же люди, те же разговоры. Мы, дошли до того, что появление нового знакомого вызывает у нас ненависть к нему. Мы чувствуем себя, как зараженные одной и той же болезнью. Мы бережем свою болезнь и стараемся, чтобы она не вышла за пределы нашего круга.

Изредка Крессон, наш учитель жизни, зевая, объявляет, что весь завтрашний день мы его не увидим, — он будет, наконец, работать. Но в следующий вечер он ищет нас по всем кафе и радуется, найдя нас.

Энергичнее всех оказалась Габи. Правда, она ходит в кафе, но как-то не так уныло, и главное, она не все время с нами.

У нее новые друзья. Она катается с ними на автомобилях, ее часто видят в танцульках.

С Сабиной совсем плохо. Она сейчас в госпитале, парализована. Она и там, тайком, продолжает принимать героин. Месяц назад для того, чтобы достать на героин деньги, она подделала подпись матери на чеке в тысячу франков. Мать узнала и выгнала ее. Сабина переехала к Марсиане — муж той не знал, что делать. Он пожаловался родителям Марсиаиы. Сабину выгнали. Она стала ночевать, где попало. Денег на героин не было. Она отдала продавцу наркотиков свое кольцо.

Однажды Сабину подобрали на улице: она валялась без сознания. Марсиана присылает ей порошки героина в письмах, приклеивая их к подкладке конверта.

Я видела Сабину. Это двадцатитрехлетняя старуха. Ее катают в кресле. У нее не действуют правая рука и нога.

Из госпиталя я пошла в «Капуляд». Здесь опять, развалясь, сидели Бельмон, Рауль, Жоржетт. Они пили пиво и обсуждали, сколько шансов выдержать экзамен.

Не писала два месяца. Кончила итальянцем и теперь начинаю с итальянца, но с другого. Его зовут Джузеппе П. Мама познакомилась с ним в поезде, когда возвращалась из Италии. Он уезжает через неделю. Я еще ничего не знаю… Он на десять лет старше меня. Мне кажется, что я его люблю и притом снова чересчур сильно…

…Вот уже четыре недели, как он уехал, — вдвое больше, чем мы были вместе…

Я только теперь узнаю, что такое по-настоящему мучиться.

…Джузеппе, после вашего отъезда были несколько часов, когда я была счастлива, когда я думала, что я вас забыла. Но вы мне нужны, — это так же остро, как 4 октября… За несколько дней до вашего отъезда Ирэн мне сказала: «Через месяц все как рукой снимет». Я тогда ответила, что за будущее не отвечаю. Месяц, мне казалось, что это так много…

Вы видите, любовь не умерла.

Морелла[12], туманная, нежная, горькая Морелла, сегодня ты в последний раз со мной. Ты так ласкова: ты восстанавливаешь равновесие… Керосиновая печка умирает: больше нет керосина. Она жалобно стонет. Полночь. Я начинаю жить только в полночь. Моя комната. Вокруг мои вещи. Папиросы. Мать спит, — я спокойна. Джузеппе, я не могла вам рассказать в письме о Морелле. Но я скажу. Я не хочу скрывать от вас. Поймете ли вы, до чего мне нужны эти часы передышки?..

…Почему я с Мореллой?.. Все доводы против нее основываются на произвольных ценностях, следовательно, я столь же произвольно их отвожу. Если мы принадлежим обществу, то только потому, что это общество создано нашим желанием…

Сегодня не приняла. Я обещала Джузеппе не принимать. Но он… Джузеппе, почему ты мне не пишешь?

…Работаю хорошо. Черный кофе. Морелла.

Вот что составляет сейчас мою жизнь: Джузеппе, мама, папиросы, Морелла, черный кофе, аспирин. Под утро я уснула сидя…

Боль, острая, настойчивая боль. Захватывает все. Морелла должна мне дать силы сегодня работать. Хочется лечь и уснуть. Плакать под одеялом. Освободиться от усталости. Нельзя. Надо ходить. Надо продолжать. Стоит передохнуть, и я сразу свалюсь. Неделя в темной комнате. Аспирин, чтобы уснуть. И чтобы избавиться от головной боли. Не могу больше…

Джузеппе, почему ты не со мной?

…Только Морелла дает мне покой.

Противная привычка: я теперь часто засыпаю сидя, с раскрытыми глазами.

Теперь я должна найти силы, чтобы расстаться с Мореллой.

…В общем за последние шесть месяцев я не увеличивала дозы… В Сан-Клу я брала больше… Не хочу об этом думать!

Я пообедала: груша и орехи. Письмо от Джузеппе. Какое полное счастье! Одна!

Если бы не головная боль, я была бы совсем счастлива. Но чертовски болит голова.

Я хотела бы теперь жить в темной комнате — черные или темно-синие обои… Мне нравится, что Джузеппе говорит мне «вы».

Голова! Не знаю, что делать. Спать? Не усну. Кант? Еще сильнее разболится. Жид? Как будто нет охоты. Знаю! Я буду читать полицейский роман — замечательное времяпрепровождение!

Джузеппе!

Я лицемерила: я искала, чем бы заменить Мореллу — гарденал, гашиш, кокаин. Ничто не стоит ее! Джузеппе! Ужасно, что надо выбирать… Я хочу то и другое.

Я поставлю условие: когда мы вместе, я не принимаю. Когда между нами тысячи километров, я вправе делать, что хочу.

Если бы надо было выбрать между Джузеппе и Мореллой, я не колебалась бы ни минуты. Но здесь ведь дело идет о лжи. А я привыкла лгать, и ложь для меня пустяк.

Морелла, ты вошла в мою жизнь и не хочешь уходить! Да чего ты жестока и деспотична!..

Это нехорошо, но я теперь жалею, что рассказала Джузеппе о Морелле. Это отняло у меня счастье…

…Доказал ли кто-нибудь существование прямого угла? Прямой угол существует только потому, что мы его создали. Следовательно, надо полагать, что идея прямого угла существовала априори в разуме. Это подтверждает существование математики, архитектуры, музыки, всего, чему я поклоняюсь.

…Многие люди, зарабатывая себе на существование, делают из этого добродетель. Вокруг этой добродетели они создают настоящий культ. Я таких людей презираю. Не будем об этом больше говорить.

…Страшное искушение: лгать моему дорогому Джузеппе.

Почему меня снова соблазняют? У этой женщины мало сердца, но, поскольку она может чувствовать, она добра. Она очень привлекательна. Но если она будет продолжать, я не удержусь… Надо обладать огромной силой волн и все время думать о Джузеппе…

Болезненное ощущение прошло. Осталась гордость: я не поддалась Марсиане, несмотря — на то, что все мое тело болело…

…Я увлекаюсь теперь социологией.

…Почему я снова согласилась? Слабость. Значит, снова отвыкать?.. Я хочу очистить мою жизнь от этого. Я не отдаю себе отчета в поступках. В общем я — противная девчонка, и только.

Хочу учиться танцам. Это — большое искусство. В конечном счете это связано с тем, что я ставлю выше всего: с математикой, с архитектурой и с музыкой.

Я сегодня глядела на итальянские рисунки, потом — на карточку Джузеппе. Флорентинец. Он не отрекся от наследства. Он — настоящий итальянец: Лука Синьорелли или Андреа дель Сарто. Кажется, в Италии два мира. Один — типы Ботичелли, другой — восковые статуи в шелковых мантиях. Я не люблю ни того, ни другого. Я не знаю, откуда Джузеппе. Амальгама этих двух миров… Мне кажется, что у нас очень разные вкусы. Правда, я еще очень молода, поддаюсь легко влияниям, но все-таки я уже сложилась в главном, а чтобы измениться, надо прежде всего этого хотеть…

…Ночью бессонница, жар. Утром Сабина мне помогла…

Зеваю. Насморк. Дезинтоксикация благодаря Сабине и Марсиане прошла медленней, но и менее мучительно. Теперь, однако, конец, а это — самое трудное. Я хочу раз и навсегда с этим покончить. До нового решения это чертовски трудно. Но я хочу. Я в очень возбужденном состоянии…

…Я еще молода, и у меня слабая воля. Как же я могу бороться с вещью, которую я так люблю? Тем более, что в принципе я это никак не осуждаю… Минутами мне кажется, что я не смогу отказаться от Мореллы. Тогда выход один: продолжать, только чтобы oн не знал. Но я не хочу ему лгать… Хоть бы избавиться от этой легкости лжи… А в общем — тупик.

Я увлекаюсь теперь византийским искусством. Очень хочу поехать в Грецию. Памятники VI века…

…Письмо. Он еще может чувствовать восторг. Я — нет. Даже при мысли о встрече с ним. У меня в голове образ зверька. На него выпустили бульдога. Он сначала рычит, отбивается, потом, начиная понимать, что все это бесцельно, затихает. Даже мысль — спастись — его больше не трогает. Ему слишком больно. Так теперь и со мной…

Странная жизнь у меня. Нереальная. Эти несколько часов у Марсианы. Счастье, ощущение смутного доверия и другое точное — ее физической красоты. Несмотря на Сабину, я буду к ней часто приходить.

Ощущение удушья. Безделье. Беспокойство. Заботы о Сабине. Усталость: три ночи не сплю. Кажется, опасность для Сабины миновала. Но знаю, что она еще очень мучается.

Нельзя жить без цели. Я живу без цели. Я начинаю думать, что я ни на что, ни на что не годна.

Когда Джузеппе со мной, я не могу ни есть, ни спать. Когда он уходит, я ем очень много, и у меня несварение желудка.

Я теперь сиделка. Мне удалось найти средство, успокаивающее Сабину…

…Вот уже тридцать четыре часа, как она не принимала этого… Спит. Какое счастье слышать ее ровное дыхание. Если завтра получится пакет, я его перехвачу. Я хочу, если возможно, отучить ее от этого…

Джузеппе, как я тебя люблю и как я счастлива.

…Она очень страдает. Сегодня вечером или завтра должен притти пакет. Хоть бы скорей. Сознаюсь, у меня больше нет сил.

Впервые Сабина спит спокойно без наркотиков. Хоть бы дольше спала, проснется и сразу — слезы, разговоры о пакете и пр. В общем она совершенно сумасшедшая… Почему я так охотно за ней ухаживаю, исполняю самое противное. Весь этот порок мне теперь отвратителен. Я делаю все, но без сознания преданности, да и без раздражения, как нечто вполне естественное. Жалости у меня нет. Все время уходит на это, но я себя не чувствую жертвой.

Джузеппе, это было для меня уроком. Я теперь далека от всего этого…

…Сабина настолько зависит от «этого», что я минутами начинаю сомневаться в ее рассудке… Теории ее хороши, но она их плохо применяет. И потом, как говорит Андре Жид, это только одно из тысячи житейских положений. Я сейчас смотрю на многое шире, и я ничего не осуждаю…

…Когда мне было пятнадцать лет, я возмущалась глупостью счастья. Но вещь вещи — рознь. Каждый человек сохраняет свое горе, и он приносит его даже в самое «полное блаженство», кроме разве скотов или очень молодых и беспечных.

Джузеппе, даже если у меня не будет больше ни страсти, ни любви, я никогда не дотронусь до героина. Эта история с Сабиной дала мне такое ощущение грязи, падения, возмутительной низости, что я потеряла всякую охоту. (Это — в итоге восьми месяцев.)

Я люблю Джузеппе.

Две недели молчания. Я больна. Кажется, серьезно.

Хочу записать, что я чувствовала, когда лишилась сознания. Но это очень трудно. Сначала — все черное, черные круги перед глазами. Я понимала, что сейчас я перестану понимать. Потом — нож хирурга. Ощущение в теле большого куска дерева. Потом этот чужеродный предмет стал расти, боль тоже, но все время в теле, а в голове, там где резали, я ничего не чувствовала. Боль стала невыносимой.

…Джузеппе, я твоя, твоя подруга, твой товарищ, твоя любовница, твоя жена… Я настолько хочу вас, что это меня опустошает…

…Андре Жид прав: дорога к счастью — очень узкая дорога…

Счастье: я принадлежу Джузеппе.

Оперированное ухо плохо заживает.

…Я всегда думала, что я не испугаюсь, смерти. Теперь я убеждена, если врач скажет: вам осталась неделя, я не испугаюсь. Я умру так же, как засыпаю, может быть, даже с большей легкостью… Мы привыкли рассматривать смерть не глазами умирающего, но глазами тех, которые его окружают, ходят за ним, страдают, любят. А он сам?.. Кончено, и все тут: сон.

Джузеппе, как ты мне нужен. Сегодня я была с этим негодным фашистом. Как бы мне хотелось его высечь, заставить его мучиться. Он принадлежит к тем людям, которых я хочу унизить, довести до слез, до крика.

У меня впечатление, что он меня запачкал одним своим присутствием, своими шутками. Он — ложь, ханжество, душевная нечистоплотность, все то, что я ненавижу…

Тем лучше. Сегодня — та же дата — у меня жар. Тем хуже. Таковы мелкие удовольствия и горести жизни. Не стоит обращать внимания. Я не понимаю, почему говорят «платонический»? Платон мне кажется очень разнообразным и очень занимательным. Отнюдь не «дух»…

…Я боюсь глупости жизни. Мы не так сильны, чтобы ее осилить. Разве что смертью… Я не могу ему об этом писать. Я хочу верить, что это отчаянье оттого, что я еще больна.

Мне почему-то стало трудно вести дневник: нет больше силы писать о своих чувствах. Будь у меня близкий друг, я рассказала бы ему про все. Как написать здесь, что я стала «любовницей Джузеппе», — я чувствую, насколько это слово не подходит к моему чувству. Большая любовь…

Утром — музей Клюни. Слоновая кость. Зарисовывала. Потом читала. Ходила и радовалась, — живу.

Сегодня пятница, 15 апреля 1934 года. Мне двадцать лет.

Вещи и книги на моем столе, которые я люблю:

«Мечта» — Золя.

«Когда корабль…» — Жюль Ромена.

Жизнь Лафайетта.

«Имморалист» — Андре Жида.

«Критика чистого разума».

«Полковник Брамбль» — Моруа.

«Если зерно не умрет» Жида.

Стихи Верлена.

Часы.

Фотография.

Фисташка.

Тетрадь в флорентийской коже.

Русско-французский словарь.

…Сена со стороны Лувра, между мостами Сен-Пер и Рояль (это как мост), трагична. Чернота, зыбь, огни. Несколько причудливых деревьев. Листья. Небо и вода образуют один черный свой…

Надо все начинать сначала: вчера я была в Салоне, и все мои живописные понятия полетели к чорту. Хорошо бы больше никогда не глядеть на живопись. Но это — душевная лень, и я с этим борюсь.

…Ощущение глубокой красоты теперь приводит меня в отчаянье.

Меня поражает живучесть жизни. Люди — повсюду люди. На улице столкновение автомобилей, на другой варят асфальт и повсюду сейчас же толкла, — как все это движется, шумит и живет.

Джузеппе, ты отнял у меня свободу…

Я спрашиваю себя, построил ли ты когда-нибудь мост? Я не помню — механик ты или химик?..

Теперь легко может случиться так, что я не выйду за него замуж, да и не захочу больше его любить. Это, впрочем, мысль, которая меня не оставляет: возможность этого, или это мне кажется возможным только потому, что я никогда не смогу этого сделать?..

…Итти, всегда итти вперед, не оставаться ни в коем случае на одном месте, — иначе грозит эгоцентризм. Я истратила деньги для уплаты за экзамены. Пустяки. Неважно.

Все в жизни необходимо. Страшно пробуждение, которое я почувствовала три-четыре месяца тому назад и которое мне показалось достижением, — это только один шаг вперед. Я все-таки многому научилась, да и от многого освободилась…

Проблема — должна я или нет стать женой Джузеппе? Не лучше ли быть вполне независимой?..

Я не могу сделать из Джузеппе «сюрреалиста» или что-то в этом роде. Это глупо. Но все же он должен узнать прекрасное. На мне лежит задача узнать, отобрать, передать ему…

Я сегодня шла по улице Огюста Конта. Я шла по мостовой, так как тротуар был мокрый и скользкий. Рядом со мной шли люди, все в одном направлении. Унылые все. Тогда я вдруг улыбнулась и начала думать о них. Я сразу стала злой. Я даже закусила губу: от ненависти.

Бесполезно говорить, что при других обстоятельствах я буду счастлива. От обстоятельств многое зависит, но нет таких обстоятельств, которые помогли бы мне преодолеть монотонность, глупость и косность, — они во мне.

Меня раздражает образ женщины, одетой в серое, с чертами лица незначительными, но «озаренными любовью», добротой, преданностью и пр. Мне необходимы, как райским птицам, яркие краски, кровь, жизнь. Я не знаю, зачем райским птицам нужны кровь и жизнь, но мне захотелось так написать.

Мама довольна, что хворает. Я не понимаю, откуда у людей эта гордость — быть или почитаться больным? Как будто здоровье это порок.

…Мучение. Отчаянье. Сознанье, что я гибну… Где-то в глубине еще таятся радость, молодость, смех, но они так глубоко запрятаны, что я о них забыла. Джузеппе, помоги мне!

Десять дней мы не виделись. Изредка встречались в кафе, но и то не все вместе. Сообщали друг другу:

— Пети сдал физику. Говорит, что плохо, но это его стиль. Он всегда так говорит.

— Он-то, наверное, выдержал.

— Завтра экзамены на юридическом.

— Конкурс Эколь Нормаль еще не кончился. Я видел Бурже. Он чуть не плачет. Ведь пробует в последний раз. Провалится — все кончено.

— Габи не хочет итти на экзамен. Она взяла у матери деньги, но не внесла их в университет. Ее не допустят к испытаниям.

Пришел Пуарэ. Он хладнокровен.

— Я хочу получить в среднем шестнадцать баллов. Меньше было бы позором. У нас в семье всегда все хорошо учились.

Латинский квартал опустел. Все сидят на экзаменах или зубрят, сидя у себя дома, конспекты лекций.

Я сдала письменные и в ожидании устных ходила по бульвару Сен-Мишель, разыскивая знакомых. В кафе «Биарриц» я увидела Габи. С ней сидела Онорина. Они оживленно болтали о том, что теперь модны высокие брови и загорелые лица.

Я села с ними.

Онорину я знаю давно. За ней ухаживали все наши мальчики. Она — канадка.

Ее родители живут в Англии и послали дочь учиться в Париж. Здесь Онорина ничего не делает. Она из категории псевдостуденток, из тех, у которых есть деньги.

В Латинском квартале часто разыгрываются скандалы, и обычно это бывает из-за девушек, которые представляются, знакомясь, как студентки математического факультета (чтобы казаться серьезнее), — на самом деле это проститутки, промышляющие среди студентов.

Онорина не проститутка. Она получает от родителей «жалованье» и живет в гостинице. Ее занятия: туалеты, сплетни и любовные похождения. Последнее время Габи с ней очень подружилась.

Вскоре разговор перешел с дугообразных бровей на другие темы.

Габи рассказала, как она истратила деньги, полученные от матери на экзамен.

Онорина жаловалась, что ей не хватает двух тысяч франков, которые высылает отец. Кроме того, она боится, что и эти деньги скоро кончатся. Отец ее вызывает в Англию, надеясь, что у нее уже есть диплом.

— Англия — страна предрассудков, неподвижных идей, жесткая страна, духовная узость, тысячи условностей. Чорт бы взял все их лэди! Они не умеют жить. Думать тоже. Ненавижу эту страну. Они все больны манией преследования. Они боятся за свои предрассудки. Я хочу жить. Я молода.

— Ты ничего не понимаешь в жизни. Ты ничего не хочешь достигнуть.

— Интересно узнать вашу цель жизни, мадемуазель Габи.

— Нечего издеваться. Да, у меня есть цель. Я хочу быть богатой. Хватит кривляться. Нельзя восхищаться Гогеном, когда в кармане нет денег. Мне нужны папиросы, платья, автомобили, зимний спорт. Я хорошенькая. Я молодая. Я хочу смеяться, флиртовать, получать букеты. Неужели вы обе, дуры, не понимаете, что все, к чему вы стремитесь, сводится к тому же — к деньгам? Онорина советует мне выйти замуж за Джузеппе. Он неплохо зарабатывает, у него автомобиль. Но ведь это не то. Это — прозябание. Мне попрежнему придется считать деньги. Задумываться перед тратами. Мне не нужно мужа. Мне просто нужно много золота. Я смогу путешествовать, смотреть древние развалины, изучать искусство, наслаждаться Италией. Я поеду в Россию, я увижу Кремль, Нью-Йорк, Африку. Вы не понимаете самого важного: чтобы по-настоящему заняться чем-нибудь, нужно не иметь никаких других забот. Чтобы достигнуть цели, нужно итти на все…

Она почти декламирует. На нас смотрят все официанты.

— Здравствуйте, господа профессора. Ну, как у вас жизнь?

Вошли Рауль де Бурже, Мартэн и Бельмон. Они мрачны. У всех троих оказались недостаточно хорошие отметки.

Они заказывают аперитивы и начинают буянить. В кафе кроме нас никого нет. Рауль опрокидывает стол, пробуя через него перепрыгнуть.

Они устраивают джаз, напиваются, обнимаются с официантом, угощают его.

Мы расстаемся до субботы. В субботу большой кутеж. К этому времени все будут знать результаты экзаменов.

Сбор в «Капуляде» в 9 часов вечера.

Первыми пришли несчастные провалившиеся: Бельмон, Мартэн, Бурже. Все остальные выдержали, если не считать Габи и Жоржетт, которые не явились на экзамен.

Мы собираем со всех деньги. Пети — кассир. Крессон — организатор вечера.

В «Капуляде» — роскошный ужин, потом танцы.

Уговор — не говорить о будущем, об экзаменах и об университете.

Но из уговора ничего не выходит. За ужином только и слышны рассказы о профессорах, отметках и темах.

Жоржетт, Сабина, Тейяк и Вяземский не пришли в «Капуляд».

Габи грустна. Ей неинтересно с нами, — она всех слишком хорошо знает. Да и вообще ужин не клеится. Крессон пробует острить, заигрывает с чужими девушками, которые с недоумением смотрят на нас.

Танцы тоже не ладятся. Мальчики усаживаются за столики и не хотят танцевать. Все взволнованы будущим.

Бельмон и Мартэн в отчаянии. Что же теперь делать? Мартэн еще не сказал матери о печальном экзамене.

Пуарэ горд — он сейчас едет вокруг Франции на автомобиле. Осенью отец обещал заняться его карьерой. Впрочем, осенью военная служба.

Все оживляются. Ведь у всех военная служба.

Еще год можно не заботиться о будущем.

Весь следующий год я работаю по психотехнике. Я провожу опыты над кандидатами в шоферы и телеграфисты. Работа скучная и бесцельная. Испытуемые относятся ко мне, как к злейшему врагу. Они знают, что если не выдержат психотехнический экзамен, их не примут на службу.

Некоторые стараются меня задобрить, уговаривая поставить им более высокий балл, чем полагается.

Весной я работаю в школе. Здесь один профессор организовал психотехническую лабораторию.

На опыты приходит мало детей. Обычно родители не разрешают им ходить, считая эту лабораторию чем-то вроде нечистой силы.

Со школьными друзьями я не вижусь. Мальчики почти все на военной службе. Жоржетт вышла замуж и уехала. А Габи, когда я хотела с ней встретиться, ответила мне письмом:

Рауль де Бурже женился, его будущее неясно, но деньги у него есть.

Мартэн и Жан Бельмон — журналисты.

Крессон уехал со своей больной любовницей на юг. Там он продает радиоприемники, иногда работает грузчиком, иногда бездельничает. Летом его часто встречают товарищи, которые приезжают на юг.

Пуарэ отбыл военную службу офицером. Родители посылают его в Англию изучать язык. Он еще слишком молод, чтобы начинать дипломатическую карьеру.

Капеску ищет работу, Пети тоже.

Де Монферан еще на военной службе.

Сабина почти здорова. Она живет с молодой женщиной. У нее ребенок. Муж ее бросил. Сабине приходится зарабатывать на всю семью. Ребенку впрыскивают героин, чтобы он не плакал. Я была в гостях у Сабины. Девочке два года, но она еще не разговаривает. Я боюсь, что она вырастет идиоткой, если отец не заберет ее.

Что касается Габи, то мне предстояло встретить ее еще раз.

За несколько дней до отъезда в Москву я позвонила Раулю де Бурже и уговорилась с ним встретиться. Условились ждать друг друга в «Капуляде». Это было в мае после пасхи.

В Париже на пасху и рождество на бульварах ставят игорные ларьки — рулетку и японский биллиард, карусели, ларьки со сластями.

Стояла хорошая погода. Рауль пришел в «Капуляд» с Мартэном. Мы взялусь под руку и пошли по бульвару Сен-Мишель. Начиная от Люксембургского сада до Сены, тротуары были заняты ярмаркой. У Рауля оказалось немного денег, и мы начали кутить.

— Двадцать пять сантимов — только пять су — партия, — кричала толстая женщина, вертя огромное колесо рулетки.

Вначале колесо жужжало плавно и быстро, к концу со стуком замирало.

— Ставок больше нет. Десятый номер выиграл кило сахару. Делайте ваши ставки, господа.

Я проиграла три франка. Игра мне не понравилась.

Мы пошли к японскому биллиарду. Здесь, полулежа на больших столах, мы провели около часа. Рядом со мной стоял солдат в голубой форме. Хитрец, выпрашивая у меня взаймы шар, он выбивал им свои застрявшие, пока содержательница биллиарда не смотрела в нашу сторону.

Мартэн выиграл солонку и кусок нуги, я — мятные конфеты и Рауль — кольцо для салфетки.

Потом мы накупили китайских орешков, пряничных свиней с выведенными на них сахаром нашими именами, нуги и шлялись по бульвару, поедая сладости.

Рауль снялся, сидя на картонном льве, я бросила монету в автомат, и из щели выпало предсказание моей судьбы: «Любовь будет сопровождать вас, берегитесь вероломства, долголетняя жизнь, богатство».

Бесполезно постояв с удочками в руках полчаса над бутылками шампанского, на которые нужно было надеть кольцо, привязанное к концу удочки, мы решили на последние десять франков пострелять в цель и пойти по домам.

Когда мы подходили к тиру, Рауль увидел Габи. Он мне показал на нее и сказал:

— Может быть, лучше не будем с ней здороваться.

Он знал об ее письме ко мне.

— Ирэн! — радостно закричала Габи; она подбежала ко мне и как ни в чем не бывало сказала — Мне нужно что-то тебе сказать. Слушай, мне страшно нужны пятьдесят франков, дозарезу. Я знаю, у тебя нет, попроси у Рауля. Больше никогда мне не придется унижаться. Завтра я тебе отдам эти деньги.

— У Рауля нет денег. Мы сейчас все истратили.

— Ну, как хочешь… Помни, что это моя последняя просьба. Больше вы все меня не увидите.

К нам подошел Рауль. Габи, испуганно оглядываясь, выпросила у Бурже оставшиеся десять франков.

— Ты с кем, Габи?

— У него то, к чему я стремилась всю жизнь. Прощайте, прощайте. Больше вы не увидите вашу Габи!

Нам ничего не оставалось делать, как сесть в метро и поехать домой. По дороге я раздумывала: что значила эта сцена?

…«Пока полицейский выслушивал жалобы пострадавшего, — пишет «Матэн», — Габи Перье исчезла. Она уехала в автомобиле американца по направлению к Сен-Лазарскому вокзалу. Молодая преступница — дочь почтенных родителей…»

Это было через два дня после ярмарки.

«Бедные послевоенные дети, — пишет «Пари Суар», — их характеры преждевременно завяли в жарком ветре нашего века…»

Москва, 1934.