— Саёнара,[1] Арексей-сан. — Сосед по рабочему столу Исидо Оути выключил монитор и с коротким поклоном попытался просочиться сзади моего кресла.

Но так как в нашем банковском дилинге[2] места совсем мало и кресло стояло почти вплотную к стене, мне было достаточно немного откинуться назад, чтобы зажать субтильного Исидо.

— Саёнара, ИПидо-сан! — Громко, на весь торговый зал, я выделил несуществующую букву «П» в имени японца.

Мой коллега, все-таки протиснувшись мимо кресла, наставил на меня указательный палец:[3]

— Я несколько раз просил не коверкать мое имя. Стажер должен иметь уважение к старшему аналитику. Тем более…

— Тем более что меня зовут Алексей, а не Арексей, — невежливо прервал я поучения соседа.

Весь дилинг, тридцать человек, напряженно прислушивался к нашей перепалке, хотя все делали вид, что заняты совершением операций с клиентами. Все дело происходило на сорок втором этаже крупнейшего токийского банка Mitsubishi. Да, того самого «Мицубиши», который известен в России своими автомобилями «паджеро», «лансерами» и прочими «аутлендерами». Но крупнейшие японские корпорации уже давно производят не столько машины, электронику и различное оборудование, сколько… деньги. Вернее, даже не деньги, а то, что можно использовать как деньги, — деривативы. Это такие финансовые инструменты — опционы, фьючерсы, свопы, которые мировые банки активно изобретают, эмитируют и, по-другому не скажешь, впаривают своим клиентам и партнерам. Эти «деньги» можно закладывать под кредиты, использовать для различных расчетов, именно им мы обязаны началу мирового финансового кризиса. Деривативом может быть что угодно. Ставка на будущий курс акций, стоимость нефти, даже погоду. Хотите застраховать себя от холодной зимы в Москве? Добро пожаловать в Bank of Tokyo-Mitsubishi — Алексей Афанасьев (это я!) с удовольствием продаст вам погодный фьючерс. Зачем вам погодный фьючерс? Ну, например, вы подмосковный фермер (ха-ха, такие еще есть?) и боитесь, что ваши озимые (посаженные на месте снесенного торгового центра — еще раз ха-ха) померзнут, а в результате вы недополучите урожая. От этого риска можно застраховаться, установив минимальную и максимальную температуру в погодном фьючерсе. Будет холоднее — банк вам покроет убытки. Теплее? Теперь уже вы банку должны. И поверьте, банку вы будете должны чаще, чем банк вам. Вот примерно так все это и работает.

— Я извиняюсь, но в японском языке нет звука «эл», — «р-р-ры» опять получилось у Исидо.

Услышав нашу перебранку, из своего закутка-кабинета выглянул начальник, Большой Босс. Его, конечно, не Большой Босс зовут, и роста шеф-дилер вовсе не огромного — полтора метра максимум. Но уж больно Окихира Мацуда похож на главного злодея из знаменитого фильма Брюса Ли. Та же челочка на голове, закрывающая плешь, усы подковой, костюм-тройка. Тут в Японии вообще невозможно представить офисного служащего не в костюме. Прийти в дилинг без брюк, рубашки, галстука и пиджака — осрамиться на весь Токио.

— Оба в мой кабинет, — махнул нам рукой ББ.

Делать нечего, я поставил на паузу торгового робота, ради которого, собственно, сегодня и задержался на работе, и вслед за Исидо зашел в кабинет начальника.

Япония — очень маленькая страна. Тут сто двадцать шесть миллионов жителей живут на территории меньше нашей Камчатки. Для сравнения — сто сорок три миллиона россиян расселились на тридцати шести Камчатках! Прямо скажу — японцы живут на головах друг у друга. Это проявляется во всем. В токийском метро есть специальная должность — заталкиватель пассажиров в вагоны поезда. Сотни тысяч японцев периодически живут в отелях-капсулах, где весь номер — это пенал два метра на полтора, однако вмещающий в себя откидной столик, кровать, телевизор и еще мебели по мелочи. Вот и кабинет Мацуды был крохотный. Человек, зарабатывающий пару миллионов долларов в год, ютился в комнатке, больше похожей на кладовку. Два стула для посетителей, маленький стол, жалюзи, встроенный шкаф да миниатюрное дерево бонсай на подоконнике. Единственное, что меня примиряло с этим аскетизмом, — огромный двухметровый 3D-монитор, встроенный в стену. Монитор управлялся с голоса и сейчас транслировал графики основных валютных пар.

— Исидо-сан, — Окихира приглашающе указал на левый стул, — уже месяц, как я просил вас помириться с господином Афанасьевым. Я понимаю, что есть трудности в произношении его имени, но мы все вместе договорились называть нашего стажера просто Кенсусэ-сан.[4]

— Теперь вы, Афанасьев. — Мне Большой Босс присесть не предложил, и я остался стоять. — Банк «Мицубиши» оказал вам огромную честь и пригласил пройти практику в лучшем финансовом учреждении Страны восходящего солнца…

Боже, как пафосно. Сейчас начнется:

«Когда я был маленьким, у меня тоже была бабушка. Но за все эти годы я не смог огорчить ее до смерти. А он — смог!» — Хочу ли, чтобы мне сейчас устроили выволочку, как Иночкину из фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен»? Риторический вопрос. Не хочу. Что же делать? Тем временем Окихира продолжал вещать:

— …Отобрали из тысячи студентов старших курсов! Мы отказали родственникам высокопоставленных сотрудников российского отделения банка, оплатили ваш перелет и проживание в Японии, дообучение японскому языку — все ради того, чтобы по окончании стажировки вы стали настоящим алмазом в короне нашей финансовой империи. И что же мы видим?

Бла, бла, бла… Черт, когда же он закончит свою ритуальную порку? Японец без ритуала — не японец. Все в этой стране формализовано до запятой. Выговор — это выговор, а не прощающий хлопок по плечу. Поощрение? Тоже не извольте беспокоиться, есть заведенный порядок. Весь дилинг собирается вместе, кланяются, благодарят за успех, тебе вручают конверт с премией, фотографируют с Большим Боссом на Доску почета. Да что фотографии, тут даже свой гимн есть. И не просто для галочки, а каждое утро врубают колонки по всему зданию, и сотрудники, мужчины и женщины, стоя поют что-то типа:

И так из года в год. Работу тут менять не принято, до сих пор кое-где существует практика пожизненного найма. Так что общее впечатление от моей двухмесячной стажировки в Японии — это страна биороботов, со своим кнопками включения-выключения… Каждый чих прописан в правилах, на каждый случай есть своя инструкция. Жить, конечно, комфортно и безопасно, но лучше уж я вернусь на последний курс МГУ, закончу вуз и начну какой-нибудь бизнес, где стану сам себе хозяином, чем стоять и выслушивать эти заунывные мантры. Дабы их побыстрее прекратить, я решил сделать ритуальный, униженный поклон. Если ты очень виноват, то единственный способ выразить это в Японии — поклон буквой «Г». Нагнуть туловище на девяносто градусов и замереть, повторяя вслух примерно следующее: «Мосивакеаримасен».[5]

Мои полтора босса встают, отдают формальный, он же приветственный и прощальный, поклон в пятнадцать градусов (бывает еще поклон глубокого уважения — сорок пять градусов) — и отбывают из офиса домой. Я же, напевая песенку «Мы не сеем, мы не пашем, мы на крыше… э… флагом машем», возвращаюсь на свое рабочее место, где меня ждет мой торговый робот. Это такая компьютерная программа, которая сама торгует на разных биржах, без участия человека. Собственно, благодаря именно ей я и попал в крупнейший японский банк, да еще сразу в дилинг — святая святых кредитного учреждения. На предпоследнем курсе экономфака университета я увлекся алгоритмическим трейдингом. Написал программу под названием «Иван Калита» (да, тот самый князь, собиратель земель русских, ходивший с денежной сумкой — калитой). Поучаствовал в конкурсе, который проводила токийская фондовая биржа (благо в МГУ четыре года учил японский), да так поучаствовал, что занял первое место с доходностью шестьсот семь процентов годовых. Да, вы не ослышались — именно столько, к моему собственному удивлению, заработал Ваня. Правда, оперировал я небольшой суммой — три тысячи долларов (двести сорок тысяч иен) — все, что смогли собрать мои родители для развлечения сынули, — так что озолотиться сам и озолотить родных я не успел. Однако в определенных кругах засветился, был приглашен на банковский форум с докладом, где меня и «подобрали» скауты «Трех орехов» — именно так переводится фамилия основателя «Мицубиши» (хотя пиар-служба, ясен пень, утверждает, что это — «Три брильянта»).

Ах, мистер Афанасьев, вы — финансовый гений, ваше место — на экономическом Олимпе, и этот Олимп находится вовсе не в Греции, а недалеко от горы Фудзи. А конкретнее — сорок второй этаж небоскреба в Токио. Полное обеспечение, все за наш счет, только пишите ваши замечательные программы.

Кто же знал, что от перемены мест слагаемых меняется результат? Сам я из Челябинска, в Москве в общаге не сказать чтобы шиковал. Подрабатывал по вечерам в брокерской компании, встречался с девчонкой-коллегой, жил от зарплаты до стипендии. Но какая-то жилка в моей жизни билась, рождались новые идеи, общался с интересными людьми. Думал, Япония и «Мицубиши» — вообще закинут меня в космос. В двадцать четыре года стану новым Соросом или Баффетом.[6] Мне главное — рычаг получить или, выражаясь на финансовом слэнге, плечо. Ага, держи карман шире. Никто тут плечо мне подставлять не собирался. Япония — очень закрытая страна. Стать своим — сделай себе хоть пластическую операцию на узкоглазие — невозможно. А мир чистогана накладывал еще один неприятный отпечаток. В дилинге работали не коллеги, а конкуренты. Каждый сотрудник замотивирован на индивидуальный финансовый результат. Командной работы нет и быть не может. Увести клиента у соседа — святое дело. Подставить со сделкой и впарить мусорные облигации? Ничего проще. Леша, ты хотел космоса? Получай равнодушный вакуум человеческих отношений, презрительные взгляды в спину (еще один гайдзин[7] как приедет, так и уедет ни с чем) и одиночество огромного города.

Смотрю на часы. Их у нас в дилинге пять штук — японское время, московское, Франкфурт, Лондон, Нью-Йорк — четверть одиннадцатого, за окном уже ночь. Дилинг полупустой — осталась дежурная смена да еще пара человек. Все заняты, головы уткнулись в мониторы, никто балду не пинает, в «Энгри бёрдс» не играет. Нация трудоголиков. Мне же пора домой. Правда, домом мое место жительства назвать сложно — маленькая квартирка в двадцать два квадратных метра в районе префектуры Осима, без отдельной кухни, без отопления (в Японии вообще нет центрального отопления).

Потянувшись, я выключаю компьютер, и тут меня охватывает паника. Воздух в комнате замирает, звуки из приоткрытого окна пропадают, волосы на теле встают дыбом. Я задыхаюсь, а снизу, через все здание идет волна дрожи, сопровождаемая гулом сирен и грохотом разрушений. В дилинге поднимается паника, банкиры ныряют под столы, а комната качается все быстрее и сильнее. Мониторы падают на пол, со стены рушится Доска почета.

Землетрясение! Да еще какое сильное. Я вслед за японцами кидаюсь под стол. От потолка начинает отваливаться плитка, срабатывает пожарная сигнализация, и на нас льется вода. За окном слышны хлопки и взрывы, страшный грохот и душераздирающие крики. Тряска немного затихает, после чего возобновляется с новой силой. Я с ужасом гляжу на стену, на которой висели портреты членов правления банка. По ней змеится натуральная трещина. Испугавшись, вскакиваю и на негнущихся ногах, балансируя руками, пытаюсь идти к лестнице. Коллеги вслед мне кричат:

— Теиши![8]

Какое тут стой! Тряска кидает меня на пол, и я, обсыпанный строительной пылью, на четвереньках ползу к открытой двери. Еще мощный удар, с потолка отлетает кусок плитки и бьет мне прямо в висок. Вспышка, темнота.

Медленно и долго я выплываю из темноты обратно. Первым очнулось обоняние. Мой нос чует запах корицы, мяты и еще каких-то лекарственных трав. Вторым проснулось осязание. Руки-ноги на месте, голова болит, но умеренно. В районе виска чувствую ноющую рану. Наконец прорезался слух. Слышу тихую японскую речь у себя в изголовье. Слова вроде бы знакомые, но узнаются с трудом. Такое ощущение, что я учил упрощенный, «народный» японский, а сейчас попал в аристократическую среду с архаичными местоимениями, учтиво-вежливыми выражениями. Все эти «ватакуси», «аноката», «доната» перемешиваются у меня в голове, создавая какую-то какофонию. Но постепенно все устаканивается, и потихоньку я начинаю понимать местный язык. Беседуют три человека. Двое мужчин и одна женщина. Один голос явно принадлежит пожилому человеку, второй — судя по терминологии, врачу.

Врач:

— Листья мяты и алоэ обладают кровоостанавливающим действием. Как нас учит трактат «Мин тан ту», от ран еще очень хорошо помогают листья хрена васаби, пережженные моллюски и пепел от раковин хамагури.

Женщина:

— Кусуриури-сан, меня беспокоят внутренние повреждения мужа.

Ого! Неужели это про меня? Или тут есть еще раненые? Однако послушаем дальше.

Пожилой:

— Охрана сообщила, что молодой господин делал ката[10] с мечом и упал без сознания.

Врач:

— От ран черепа может нарушаться течение энергии ки в организме. Трактат «Яккэй Тайсо»[11] советует в таких случаях делать восстанавливающее иглоукалывание. Но я не возьмусь ставить иглы от болезней головы. Нужно вызывать медика из столицы. Я бы посоветовал придворного врача Фунэ Сукэхито. Говорят, он пользовал самого господина канцлера.

Пожилой:

— Ага, так тебе Ходзе и пропустят к нам такого человека. Да и не поедет Фунэ в нашу глушь. А если и поедет, то надо ехать через земли Такэды и Ямоноути, и когда в этом случае ждать его в Тибе? Через полгода, год? Будем ли мы все живы к тому времени?

Врач:

— А если кораблем?

Пожилой:

— Надо пригласить христианского священника. Я слышал, что иезуит, который у нас проездом, был доктором до того, как его рукоположили в сан. Сам видел, как ловко он наложил шину на сломанную руку крестьянина.

Врач (оскорбленно):

— Эти грязнули?! Да что могут южные варвары, кроме как пустить кровь больному?..

Женщина (примиряюще):

— Господа, не ссорьтесь, пожалуйста. Мне, кажется, у мужа дрогнули веки.

Вот и все, меня вычислили, пора просыпаться. Я открыл глаза и огляделся. Все та же комната замка, вечер, в окно виден краешек уходящего за горизонт солнца. Рядом со мной сидят на коленях три человека. Девушка-японка лет двадцати, в традиционном кимоно зеленого цвета с золотыми бабочками и широким поясом оби, на ногах — белые носочки. Высокая, сложная прическа с заколками. В руках розовый веер. Красивая. Нежная матовая кожа, карие глаза, алые губы. На щеках ямочки. А фигурка, фигурка-то. Аппетитная! Смотрит на меня с тревогой и нежностью. Справа от нее застыл глыбой настоящий самурай. С седым ежиком волос, косичкой, двумя мечами. И вовсе он не старик, как мне показалось по голосу. Хотя в бороде много седых волос, на вид — лет сорок пять — пятьдесят, одет в коричневое кимоно с вышитым на груди фиолетовым кругом и двумя линиями внутри. Взгляд твердый, уверенный. Перевитые венами руки лежат на мечах. На правой щеке шрам. И последний персонаж этой мизансцены — кругленький толстенький живчик в сером кимоно и накидке, волос на голове нет, мечей тоже, к поясу подвешено несколько мешочков. Судя по запаху — там лекарственные травы. Рядом лежит сумка на лямке. Внутри видны бумажные конвертики, подписанные иероглифами. Это, стало быть, врач.

Придерживая одеяло рукой, я сел. Троица японцев тут же поклонилась мне. Причем девушка и врач сделали глубокий поклон, прижав руки к татами и коснувшись пола лбом, самурай — тоже отдал низкий и почтительный поклон, но все-таки менее фундаментальный, чем у соседей. Вот за что я люблю японские ритуалы (хоть и ругал их раньше), так это за информативность. Взять те же поклоны. Сразу видно, кто альфа-самец, кто кому обязан или выше по статусу. Ну что ж, пора расставить все точки над «i».

— Кто вы и где я? — спросил я после короткого ответного поклона.

Троица тревожно переглянулась.

— Господин, а вы разве не помните, кто мы? — Седой самурай ожидаемо взял инициативу поддерживать разговор на себя.

— Представьте себе, что нет. — Этот средневековый театр уже начал меня раздражать.

Еще один безмолвный обмен взглядами. В глазах прекрасной японки появились слезы. Вот только женских слез тут не хватало.

— Господин, а вы помните, как вас зовут? — вступил в беседу врач-колобок.

— Что за глупые вопросы, конечно, я… — И тут мой взгляд упал на желтоватые, жилистые руки, которыми я держал одеяло. Ступор. Неужели… я откинул одеяло. Боже, я все еще в теле японца. Меня повело в сторону, но девушка успела подхватить меня с одной стороны, а доктор — с другой.

— И ничего страшного, все в порядке, так бывает, — зачастил врач, — после ушибов головы люди, бывает, теряют память. Это временно, это пройдет. Сейчас мы сделаем настоечку на чернокорне, поставим иголочки…

Девушка тем временем взяла колокольчик, что лежал рядом с ней, и позвонила. Сёдзи открылась, и я увидел с обеих сторон дверей бритые лбы двух самураев.

Быстрый взмах веером:

— Позовите мою служанку Юкки! Пусть принесет чаю. Скорее же!

Тем временем седой придвинулся ближе ко мне и заглянул в глаза:

— Господин, вы совсем ничего не помните?!

— Где я? Какой сейчас год? Кто вы? — На меня в очередной раз накатила тошнота и слабость. Хотелось лечь и закрыть глаза.

— Меня зовут Симодзумо Хиро, — представился самурай. — Я генерал и хатомото[12] армии провинции Сатоми. Вы находитесь в столице Сатоми — крепости Тиба. Сейчас пятый месяц сацуки седьмого года Тэнмона.

Очень информативно, просто зашибись. Однако если с местным летосчислением — полный пролет, то месяц сацуки показался мне знакомым. Где-то я уже слышал это название. Сацуки, минадзуки… В моей голове щелкнуло, и я вспомнил. Первую неделю пребывания в Японии банк «Мицубиши» оплатил несколько экскурсий по Токио для иностранных стажеров. Императорский дворец, сад Хаппоен, буддийский храм Асакуса — галопом по Европам, однако некоторые факты в моей памяти отложились.

Гид совершенно точно упоминал, что в Стране восходящего солнца деление года на двенадцать месяцев изобрели параллельно с западной цивилизацией. Однако старый японский календарь отставал от европейского на один месяц. Как известно, летом в Японии — сезон дождей. Однако июнь — минадзуки — называется месяцем без дождей. И это странно. Но ничего странного, если сдвинуть все на месяц вперед — на июль-начало августа, когда дожди действительно заканчиваются. До минадзуки идет сацуки — месяц посадки риса. Что, собственно, я и наблюдал в окно замка. Значит, сейчас июнь. Теперь место. Название провинции мне ни о чем не говорило, а вот в городе Тиба я бывал. Вернее, не в самом городе, а рядом. Моя первая «детская» попытка наладить взаимоотношения с коллегами по банку — коллективная поездка в местный Диснейленд. Японцы просто обожают детище Уолта Диснея, а расположено оно на границе Токио, рядом с префектурой Тиба. Фу… мысленно вытер пот со лба — я все еще на главном японском острове Хонсю. Я на Земле. Что-то начинает проясняться, но как объяснить весь местный средневековый антураж? И мое новое тело?! Я кивнул самураю продолжать.

Симодзумо Хиро тяжело вздохнул и продолжил свой рассказ.

С его слов выходило, что я — двадцатитрехлетний Сатоми Ёшихиро, сын дайме Сатоми Ёшитаки, подло убитого три дня назад. Убили моего «папу» самураи Норикаты Огигаяцу, дайме соседнего клана. Мы с отцом и охранниками ехали с соколиной охоты, когда из леса выскочила полусотня всадников с яри, то есть с копьями, и первым же ударом вырезала немногочисленную охрану. Отец с уцелевшими бойцами остался прикрывать мой отход, но я по молодости и глупости полез в схватку, получил удар копьем в шлем. Наконечник копья пробил защитную пластину и срезал кожу на виске. Спас Сатоми Ёшихиро охранник, который смог вытащить «мое» тело из боя.

— Дайте зеркало, — хриплым от волнения голосом попросил я.

Девушка еще раз позвонила в колокольчик и отдала приказ. Тем временем в комнату зашли две служанки. Одна пожилая, перевязанная широким красным поясом поверх кимоно, вторая — молоденькая. Обе с подносом. Они поклонились, быстро расставили пиалы, чайник, миски с едой, в которой я узнал традиционную сырую рыбу, соевый соус, рис, морскую капусту, еще какие-то блюда. Врачу подали отдельный чайник, в котором был кипяток. Тот сразу начал крошить туда лекарственные травы из своих мешочков и конвертиков, помешивая деревянной палочкой. Я почувствовал сильный голод вместе с жаждой и накинулся на еду. При этом я старался есть неторопливо, так как знал, что японцы ценят терпение и сдержанность. Тем более что восточными палочками быстро не поешь. В тупик меня поставил суп из морепродуктов. В японских ресторанах я обычно просил ложку. Что же здесь делать? Помявшись, я выпил из пиалы жижу, а твердые кусочки сгреб палочками сразу в рот. В чайнике оказался зеленый чай, который пришелся очень кстати. Мою попытку налить себе самому в корне пресекла «жена». Пока я ел и пил, замковые самураи внесли в комнату зеркало. Это оказался лист полированной бронзы. Я вгляделся в себя «нового». Широкоплечий молодой парень. Рост — примерно метр семьдесят. Узкие карие глаза, широкий выбритый лоб, небольшая косичка из черных волос. Волевой подбородок. Ни усов, ни бороды. Я провел рукой по щекам — щетины тоже нет, хотя, если верить генералу, мое тело три дня пролежало без сознания.

— Как вас зовут? — Я слегка поклонился в адрес девушки, после того как самураи унесли зеркало.

Мой вопрос вызвал слезы искреннего горя, но японка быстро справилась с собой. Справа от меня сидела жена, Тотоми Сатакэ. Уже три года как мы «расписаны», и у меня есть сын — Сатоми Киётомо. Мальчику два годика. Я прошу его привести, а тем временем выжидательно смотрю на толстяка. Врача зовут Акитори Кусуриури, причем Кусуриури — по-японски аптекарь. Он был вызван в замок вчера вечером лечить сына дайме от раны головы. Акитори — аптекарь высшей категории, то есть имеет право вести врачебную практику.

Осталось выяснить главное. Какой год на дворе и как я тут очутился?

— Позовите, пожалуйста, христианского священника, — прошу я троицу, — и принесите одежду.

В глазах генерала, жены и врача — искреннее недоумение. А не сошел ли Сатоми Ёшихиро с ума? Но мои просьбы быстро выполняются. Пока ждем иезуита, темнеет. Слуги расставляют по комнате бумажные фонарики тётин. Я заглянул в один. Внутри что-то вроде маленькой лампадки с маслом и фитилем, каркас из бамбука обшит плотной бумагой красного и желтого цвета. Мой интерес к фонарику также не проходит незамеченным. Аптекарь наливает мне настойку, которую я осторожно пью. Иглоукалывание решительно пресекаю. Приносят одежду — хлопчатобумажные штаны дзубон, белый пояс и черный т-образный халат, известный в мире как кимоно. Путаясь, надеваю кимоно, повязываю пояс. Самурай дергает щекой, жена опять начинает тихо плакать. Да в чем дело-то?

— Господин, только на похоронах кимоно запахивают на левую сторону, — кланяется мне аптекарь.

Перезапахиваюсь, после чего поднимаюсь на помост и с коротким поклоном беру мечи. Так, только бы не облажаться еще раз. Обнажать мечи полностью, кажется, нельзя, выдвигаю слегка катану из ножен. Проверяю заточку. Бритвы отдыхают. Так, теперь надо правильно экипироваться. Засовываю катану под пояс слева, туда же короткий меч вакидзаси. Судя по одобрительному кивку Симодзумо — все сделал верно. Финальный аккорд — сажусь на подушку на помосте. Все присутствующие делают мне ритуальный поклон.

Тем временем няньки заводят в комнату ребенка. Два годика, на голове детский пушок. Тотоми берет его за руку и подводит ко мне. Беру на руки. Киётомо узнает папу, улыбается, угукает. У меня в горле стоит ком. Не отец я тебе, а незваный гость в этом теле. И что случилось с настоящим Сатоми Ёшихиро — даже подумать страшно. Но еще страшнее подумать, что сделает с самозванцем родня Ёшихиро. Ребенка уводят, а в комнате новый персонаж.

Худощавый темноволосый мужчина в оранжевой сутане. В руках четки. На голове выбрита тонзура. Глаза живые, умные. Бородка клинышком. Кланяется по-японски, головой к татами. Все кланяются в ответ, но поклон аптекаря еле заметен, а самурай лишь кивает. От священника ощутимо попахивает потом. Странно, я только сейчас замечаю, как чисто и свежо в комнате, где мы сидим.

— Коничива,[13] — начинаю разговор первым. — Как вас зовут? Откуда вы к нам приехали?

— Коничива, Ёшихиро-сама, — еще раз кланяется священник. — Я — Филипп Родригес. Живу в Кагосиме, это город в княжестве Сацума. Наша христианская миссия здесь проездом, могу я поинтересоваться вашим здоровьем и принести свои соболезнования?

— Спасибо, чувствую себя сносно. Мы все скорбим о смерти отца, — надо как-то поддерживать разговор. — У вас очень хороший японский. Вы португалец?

— Да, сеньор.

— Ваш родной город?

— Синтра.

— О, старая мавританская крепость.

Португалец в шоке:

— Откуда ваша милость знает об истории моего города?!

Наша милость много чего знает. Эйдетическая память — помню практически все, что когда-либо видел. Достаточно разок взглянуть на объект — а в Синтру нас возили на экскурсию в бытность моего летнего отдыха в Испании — все равно что сфотографировал. Есть и минусы у этого явления. Например, считается, что эйдетизм связан с аутизмом, трудностями в установлении социальных взаимоотношений. Вот сейчас мы это и проверим.

— Я хочу поговорить со священником наедине. — Главное — уверенность в себе, и все получится!

Да сколько же они будут переглядываться?! Но приказ есть приказ, и Тотоми, Акитори и Симодзумо молча выходят из комнаты.

— Устед аблас эспаньйол?[14] — Вы бы видели, как вытянулось лицо у священника!

— Конечно, говорю: какой португалец не владеет испанским! Но откуда… как… это просто невообразимо! Сеньор, вы были в Европе?!

Не только был, но и даже успел нахвататься испанских фраз, благо язык простой. Как пишется — так и читается. И наоборот.

— Давайте пока оставим это разговор. — Я подобрался к самому важному вопросу, ради которого пришлось выпроводить местных японцев из комнаты. А то точно оденут меня в смирительную рубашку, если тут ее уже успели изобрести.

— Какой сейчас год по христианскому летосчислению?

— От Сотворения мира или воскрешения Христова?

— Второе.

— Одна тысяча пятьсот тридцать восьмой год.

Тушите свет! Так я и думал. Это прошлое. Я попал в прошлое!.. Вернее, вселился в чье-то тело в далеком прошлом. Все к этому шло. Сначала средневековый антураж комнат, замок, самураи с мечами, отсутствие признаков современной цивилизации. Слишком сложно для розыгрыша или кино. Я закрыл глаза. Сейчас нужно отвлечься, вспомнить что-нибудь хорошее. Что у нас хорошего в шестнадцатом веке было? А ничего! Россия — задворки Европы. Царь Василий Третий совсем недавно присоединил к Великому Московскому княжеству Псков, Рязань и Смоленск. Иван Грозный — еще подросток, правит его мамаша Елена Глинская, вторая жена почившего Василия Третьего. В прошлом году только-только закончили воевать с Великим княжеством Литовским, с Казанским и Крымским ханствами — даже еще не начинали.

В Европе сейчас сильнейшая империя, если не считать османов, — Испания. Владеет Португалией, Нидерландами, огромными колониями в Новом Свете. Дожимает инков, попеременно воюет с Францией и Англией. Оплот католицизма и инквизиции. В континентальной Европе — начало Реформации. Набирают силу Франция и Англия. Скоро англичане попросят вон испанцев и португальцев из большинства их колоний. Но тут, в Азии, пока очень сильны позиции тех и других. В Китае клонится к закату империя Мин, португальцы уже отхватили себе в аренду Макао, неплохо укоренились на японском острове Кюсю, где основали торговые фактории — в Нагасаки и других городах. Ударными темпами христианизируют население. Возят из Китая шелк, обратно — серебро, на чем делают неплохой бизнес. Некоторые князья и дайме Южной Японии уже приняли христианство.

А что у нас происходит в Центральной Японии? Я мысленно сделал поклон в адрес своего университетского преподавателя истории — Соколова Юрия Петровича. Узнав, что в нашей группе половина студентов учит японский, он не ленился интересно и много рассказывать о Стране восходящего солнца. В Японии началась эпоха Сэнгоку Дзидай — период Воюющих провинций. Все воюют против всех. Сёгуны династии Асикага потеряли контроль над страной, и в результате местные князья сцепились в борьбе за власть. В этой банке пауков выживет три крупнейших экземпляра — их еще потомки назовут «Тремя великими объединителями». Ода Набунага и его преемники — Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу. Сын небольшого военного предводителя из провинции Овари, Ода Набунага последовательно, в течение двадцати лет, завоюет всю Центральную Японию. А его вассалы Хидэёси и Токугава — закончат дело. Будут уничтожены или подведены под вассалитет все более-менее крупные независимые кланы, коих насчитывается ровно десять штук. Такэда, Хаттори, Икко-Икки, Симадзу, Мори, Тёсокабэ, Уэсуги, Ходзе, Датэ, Имагава. И несчитаное количество мелких родов и князей небольших провинций. По ходу в тело такого князька я и умудрился угодить. ЗА-ШИ-БИ-СЬ!

Всю эту информацию было трудно переварить сразу, и я решил с ней «переспать». Поблагодарил священника, попросил его оставаться в замке, пообещав продолжить завтра. Позвал слуг. Те принесли белое спальное кимоно, закрыли ставни окон, забрали фонарики, и я лег почивать. Почему не отправился к жене? Уж слишком много на меня сегодня обрушилось. Да и в постели человек сильно раскрывается, а оно мне надо, чтобы Тотоми заподозрила подмену? И так местные смотрят на меня с подозрением. В любом случае с моральной точки зрения — нехорошо. По сути, для японки я — чужой человек. Еще поворочавшись немного и повертев ситуацию так и эдак, я накрылся одеялом с головой и провалился в сон.

Снилась мне узкоглазая японская собака. Всю ночь она охраняла комнату, внимательно принюхиваясь, прислушиваясь к посторонним звукам. Мне почему-то было с нею очень комфортно и безопасно.

Но вот настало утро, зачирикали птички. Я проснулся бодрым и здоровым. Голова уже не болела. Я снял повязку, ощупал зашитый нитками шрам на виске — отек спал и заживление шло очень быстро. За окном туман, небо хмурое — собирается дождь.

Пока спал, пришло решение моей проблемы. Вспомнилась сказка о двух лягушках, попавших в горшок со сметаной. Одна перестала барахтаться и утонула. А другая дергалась, дрыгала лапками, пока не сбила из жидкой сметаны твердое масло. Попал я сюда не своим хотеньем, а волей каких-то высших сил, — уж не знаю кто постарался — еще не открытые законы природы, боги… Но нужно барахтаться, утонуть я всегда успею. На родину меня пока не тянет. Я внимательно прислушался к себе — нет, ностальгии по княжеству Московскому во главе с Иваном Грозным я не испытываю. Что он там — медведями любил травить соотечественников? Опричнина, все дела… Спасибо, не надо.

Тоска по родителям есть, и сильная. Поди, убиваются по мне, погибшему во время землетрясения. Девушка моя Наташа тоже небось плачет сейчас. Но что я могу изменить? Ничего. Значит, что? Надо попытаться устроиться тут, в Японии. Благо какой-то задел уже есть. Я даже не про «родственников» — это вполне может стать пассивом, если меня раскусят. Я про то, что тело досталось мне не пустое. Кажется, присутствует мышечная память. Иначе как объяснить мои экзерсисы с мечом, которого в прошлой жизни я ни разу не касался? Теперь мне главное — не напортачить. Продолжаю косить под амнезию.

С этими мыслями оделся, засунул мечи за пояс и вышел из комнаты. Кивнул на поклоны охранников, обул традиционные плетеные сандалии таби и стал спускаться вниз. Четыре пролета — и вот я уже внизу. Что у нас тут? Справа кладовые, слева какая-то комната вроде туалета.

Захожу. Точно, ватерклозет. Деревянный настил с дыркой. Рядом лежит горка сухого мха. Я быстро соображаю для чего. Оправляюсь и выхожу из донжона крепости во двор. Тут все заняты делом — конюхи обихаживают лошадей, слышатся звонкие удары из дымящейся кузницы, на песочной площадке упражняются самураи с деревянными мечами, по стенам ходят лучники… Мое появление не остается незамеченным. Все прекращают работу, упражнения и низко кланяются. Кланяюсь в ответ. Ко мне спешат генерал и жена. Жена сегодня одета в синее кимоно с серебряной вышивкой. Сложной прически уже нет — волосы просто забраны наверх. В руках белый бамбуковый зонтик.

— Доброе утро, Ёшихиро-сама, — улыбается мне Тотоми, — вы хорошо выглядите.

— Вы, Тотоми-сан, выглядите еще лучше. Сама свежесть и красота. — От моего комплимента девушка зарделась.

— Как ваше самочувствие, господин? — Хиро, напротив, был хмур и явно чем-то озабочен.

— Спасибо, хоро…

Разговор прерывается криком. Я оборачиваюсь и вижу, что к нашей группе бежит растерзанный самурай. Вокруг меня тут же собирается кольцо охраны, но бегущий человек и не думает нападать. Он падает в ноги и начинает униженно кланяться. Я разглядываю самурая, и мое недоумение растет. Все японцы, которых я тут видел до сих пор, включая слуг, — чистюли. Опрятно одетые, вымытые, бороды подстрижены… Этот же рыжеволосый парень — прямая противоположность. Серое кимоно испачкано и разорвано на груди, голова грязная, лоб не выбрит, косичка завязана небрежно, по щекам текут слезы. Самураи тоже плачут?! Вот уж не думал.

— Пошел прочь, деревня, — толкает ногой генерал распростертого самурая.

— Постойте, — останавливаю я порыв охраны убрать парня с глаз долой. — Чего он хочет?

— Сэппуку[15] просит разрешения сделать, — презрительно сплюнул Симодзумо. — Этот ксоо[16] не уберег вашего отца Сатоми Ёшитаку. Наш господин оказал огромную честь этому куску дерьма, поднял из грязи, дал два меча, а он как был деревней, так ею и остался. Он недостоин чести совершить сэппуку. Отправьте его, господин, в деревню эта.[17]

— Как тебя зовут? — обратился я напрямую к парню.

— Вы не узнаете меня? Я — Мисаки Мураками, господин, — уткнулся в пыль головой «писатель».

Здорово встретить знакомую фамилию. На меня прямо чем-то родным повеяло.

— После удара копьем я потерял память, — стал я импровизировать. — Ты охранял моего отца?

— Да, нет… Начальник охраны погиб вместе с Ёшитакой. Я — замковый мацукэ![18] Я очень виноват, что не уберег вашего отца, мне нет прощения, — зачастил парень. — Но господин Ёшитака меня не послушал. Я предупреждал…

— Мисаки — глава всех шпионов Сатоми, — шепнула мне на ухо Тотоми. От запаха ее духов — жасмин? сандал? — у меня слегка закружилась голова.

— Отмыть, накормить, привести ко мне… — Тут я слегка запнулся, пытаясь вспомнить японскую временную шкалу, благо она местами до сих пор используется в современной Японии —…В час обезьяны.[19] Сэппуку совершать запрещаю. А я пока тоже приму ванну и перекушу…

Я огляделся в поисках банного домика. Замок Тиба состоял из двух внешних ярусов, каждый окружен стенами со вспомогательными башнями, в центре внутреннего двора возвышался большой белокаменный донжон в виде японской пагоды.

Кроме хозяйственных построек — кузницы, конюшен и зданий, которые я идентифицировал как казармы, — обнаружился и миленький садик с несколькими павильонами. Туда-то я и направился. Моя свита двинулась за мной.

— Кто вынес меня из боя? — решил поинтересоваться я у генерала, пока мы шли.

— Эмуро Ясино, — догнал меня Хиро. — Позвать его?

Я кивнул.

— Господин, много новостей. Сегодня утром прилетел голубь из Итихары…

Заметив мой вопросительный взгляд, генерал пояснил:

— Это столица провинции Кадзуса, которую ваш батюшка пожаловал своему брату Сатоми Ёшитойо. Ваш дядя объявил мобилизацию в день суйё-би.[20]

— А сегодня какой день? — Я себе в памяти сделал зарубку разобраться с системой названий дней недели.

— Гэцуё-би,[21] разумеется… — Хиро украдкой посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

Тем временем мы пришли в садик, который оказался очень японским: маленький ручеек, впадающий в пруд, покрытый лилиями; горбатый мостик, украшенный фонариками; дорожки из песка и гравия, выложенные камнями необычных очертаний; множество небольших деревьев, в основном хвойные — миниатюрные сосны и туи, а также я заметил пару ив и кленов. Между деревьями — аккуратно подстриженные кустарники. Внутри сада стояли две постройки. В одной я узнал традиционный чайный домик с верандой, а другая, судя по приглашающему поклону жены, оказалась баней.

— Генерал, вы не составите мне компанию? — махнул рукой в сторону павильона.

У японцев не такие представления о стеснительности, как у европейцев. Вполне нормальным считается париться голым в одной горячей ванне с незнакомцами, в том числе разнополыми, публично мочиться или испражняться, а в современной Японии веб-трансляции родов со всеми подробностями недавно стали весьма популярным жанром. Я подумал, что за пятьсот лет мало что изменилось, и генерал поймет меня правильно.

Так и случилось. Симодзумо помялся немного, но потом начал развязывать пояс кимоно. Окружение поспешило оставить нас вдвоем. Мы разделись и зашли внутрь домика. Там нас ждали два банщика, больше похожих на огромных сумоистов. Толстопузые, мясистые, с мощными руками. Они поклонились, посадили нас на бамбуковые скамейки и начали намыливать. Я без смущения разглядывал жилистое тело генерала. Настоящий воин — ни грамма жира, несколько шрамов и отметок от ран. И странная татуировка на груди — голова рычащей собаки. Вымывшись, мы с Хиро залезли в огромную бочку, наполненную горячей водой, почти кипятком, и продолжили разговор.

Из общения с генералом я узнал следующее. Помимо погибшего отца, жены и ребенка, у меня есть еще три ближайших родственника. Дядя, мать, живущая в буддийском монастыре, и родной брат Хайра Сатоми. Хайра младше меня на три года и сейчас вместе с дядей срочно скачет в Тибу. Хиро-сан обмолвился ненароком, что Ёшитойо Сатоми — второй человек в местной иерархии. В отсутствие отца именно он замещал дайме клана Сатоми. И теперь мой дядя собирается начать войну с Огигаяцу. Отомстить убийцам отца — дело святое, но вся эта спешка мне показалась странной. Ведь в Тибу послезавтра съедутся главы всех самурайских семей и родов двух провинций.

— Дядя собирается объявить себя дайме Сатоми? — в лоб спросил я генерала.

— Скорее всего, да. — Прямота Хиро мне начинала импонировать. — Все, кто откажется принести присягу новому главе клана…

— …Им предложено будет совершить сэппуку, — закончил я за самурая.

Мы замолчали, каждый обдумывая свое. Я вытер пот на лице специальным полотенцем и решился расставить точки над «i»:

— Хиро-сан, вы меня поддержите?

— Да, — твердо ответил генерал. — Ёшитойо-сан — бесчестный человек и плохой самурай. Он не следует пути бусидо.[22] Любит пытать и мучить врагов, а во врагах у него половина провинции. У кого-то отнял запасы риса, у кого-то женщину… Даже если мы присягнем ему на верность, умрем раньше, чем увидим головы огигаяцу, насаженные на колья. Только ваш отец мог контролировать вашего дядю. Теперь, когда Ёшитаки нет в живых, я уверен, что он ввергнет нас в войну с Ходзе, и это станет началом конца клана Сатоми.

Кое-что начало проясняться. Хиро рассказал, что клан Огигаяцу всего год как стал вассалом крупного дайме — Ходзе Уджиятсу по прозвищу Дракон Идзу. Сам Уджиятсу несколько лет был одним из регентов, правивших от лица малолетнего сёгуна из династии Асикага. В последние годы сёгунат Асикага начал терять контроль над Японией. Ходзе под шумок решили подмять под себя плодородную равнину Кванто — японскую житницу, где выращивают больше половины всего риса Страны восходящего солнца. Около миллиона коку.

Пока вылезали из бани и вытирались, пока появившийся Акитори-аптекарь перевязывал мне голову, я вспомнил, как шутил мой банковский коллега: средней субтильности японец в год съедает около ста пятидесяти килограммов риса — как раз примерно один коку. Миллион коку — это сто пятьдесят тысяч тонн риса. Нехило. Так, с активами все более-менее ясно, хотя и не до конца. Надо выяснить про пассивы, а самое главное — про местные деньги. Ставлю себе вторую зарубку в память.

Одевшись, мы перешли на веранду чайного домика, где нас уже ждала Тотоми. Тут же служанки, повинуясь малейшим движениям ее веера, начали подавать еду. Сначала налили в пиалы традиционный зеленый чай, после чего принесли пшенную кашу на воде, перепелиные яйца, кусочки жареного угря с соевым соусом. Завтрак не помешал генералу и присоединившейся к нему жене вводить меня в курс дела.

На равнине Кванто находятся девять провинций пяти разных кланов. Кадзуса и Симоса — провинции клана Сатоми, Сагами — форпост Ходзе, Мусаси — принадлежит Огигаяцу, но фактически там правит старший сын Уджиятсу — Цунанари Одноглазый. Провинция Мусаси — самая богатая из всех, больше двухсот тысяч коку ежегодного дохода. Для сравнения, Кадзуса и Симоса — обе дают около ста двадцати тысяч коку. Я попросил принести мне письменные принадлежности.

Через пару минут передо мной лежит сероватая бумага, чернильница с черной тушью и кисточка. Притихшие Тотоми и Симодзумо с интересом ждут шедевров каллиграфии. Но боюсь, каллиграфия не входит в число наследуемых от прежнего владельца качеств. А в мою бытность японским банкиром — я практически ни разу не писал иероглифы от руки, в основном на компьютере набивал нужный текст. Нет, при обучении мы проходили написание базовых идеограмм, но честно сказать, это искусство прошло практически полностью мимо меня.

— Когда я очнулся после удара копьем, — ткнул я пальцем в повязку, — в голове родилась идея, как писать цифровые иероглифы короче.

Арабские цифры привели генерала и жену в восторг. Особенно концепция нуля. Как выразился Хиро: ничто в цифрах — это очень по-дзенски.[23] Тут в Японии вообще любят с пустотой возиться. Во время медитации добиваются пустоты разума, дабы мысли не засоряли ум и не мешали прозрению. Во время боя самураи специально входят в состояние сознания, лишенное мыслей, — это ускоряет реакцию. Быстренько набросав на бумаге цифры в разрезе провинций, я продолжил изучать местную географию, благо вместе с кисточкой и тушью умница Тотоми догадалась приказать принести и карту Японии. Кстати говоря, выполненную очень качественно, в цвете. С точностью все тоже было о'кей — Токийский залив нельзя было не узнать. Хотя никакого Токио сейчас и в помине нет, на карте красуется подпись — море Эдо. Полуостров Босо, где, собственно, и располагались две провинции клана Сатоми, деля полуостров практически пополам, — также был очевиден. Слева естественным водоразделом между Симосой и Мусаси протекала и впадала в залив река Эдогава. Справа, уже по территории Симосы, катила свои воды в Тихий океан крупная река Тон. С полсотни деревень, порт, два города, два замка, леса, озера, пяток дорог и часть широкого тракта Токай-до вдоль побережья — вот и все богатство домена Сатоми. Негусто.

Я посмотрел, что у нас сверху. На западе и севере Симоса граничила еще с тремя крупными провинциями. Во-первых, Кодзуке — владения семьи Яманоути. Из пояснений генерала следовало, с Яманоути Сатоми уже несколько раз воевали и почти победили, но на сторону врагов встал великий дом Уэсути, чьими вассалами теперь являются Яманоути. С Уэсуги мой отец связываться не решился, и война заглохла сама собой. Во-вторых, это провинции Хитачи и Симоцуке. Обе принадлежат клану Сатакэ.

— Матэ,[24] — остановил я рассказ Хиро-сана и повернулся к жене: — Твое родовое имя…

— Сатакэ, — улыбнулась мне Тотоми. — Я — старшая дочь дайме Сатакэ.

Пожалуй, для начала хватит. Где я — понятно, кто я — тоже разобрались. Надо переварить информацию. А пока я предложил генералу и жене отправиться на прогулку по замку, совмещенную с инвентаризацией.

Первым делом — кузница, благо идти недалеко. Большое здание с несколькими дымящимися трубами, с пристройками, где складирован уголь и железная крица. Заглядываю в саму кузню. Три горна с мехами, пять работников. Навстречу выходит поразительный персонаж. Высокий, практически белокожий мужик, очевидно европеоид, с огромной косматой бородой, усами, густыми бровями. На голове — плетеная повязка, седые волосы завязаны в косичку. Одет в рубаху, штаны и кожаный фартук. В мощных руках — небольшой молоток. Все, что говорит о его «японском» происхождении, — узкий разрез глаз.

— Это наш кузнец, айн Амакуни, — опять на помощь мне приходит жена, — старый друг вашего отца.

— Айн?

— Народ, живущий на севере Японии.

Почтительно кланяемся Амакуни, он кланяется в ответ. Продолжаем разглядывать друг друга.

— А ты изменился, Ёшихиро, — гудит в бороду айн. — Повзрослел. Говорят, что дети взрослеют, когда умирают их родители. Смерть Сатоми Ёшитаки — большая потеря. Наступают темные времена.

— Амакуни-сан, а каким был мой отец?

Кузнец внимательно оглядывает меня.

— Да, сильно тебе по голове попало. Ёшитака был настоящим самураем. Служил своему роду до самой смерти. Не посрамил честь предков. Мне надо работать.

Айн уходит в кузницу. М-да, тяжеловато будет с этим кузнецом. Для него я не авторитет. Небось знает меня с пеленок и в упор не видит во мне главы клана Сатоми. Эту мысль подтверждает и генерал. По его словам, Амакуни — один из двух величайших кузнецов на всей равнине Кванто. Второй мастер — японец Мурамаса, живущий в провинции Хитачи. Именно про их мечи сложили легенду — чтобы сравнить, чей острее, клинки опускали в ручей, по которому плыли опавшие листья. Все листья, что прикасались к мечу Мурамасы, оказывались рассеченными на две части. А меч айна — листья оплывали, не касаясь его. Народная мифология в действии.

— И сколько в месяц таких мечей может он делать? — поинтересовался я.

— Один, может, два, — неуверенно ответил Хиро. — Ваш меч он ковал сорок дней. Закаливал в крови, масле…

— А сколько вообще кузница выдает оружия?

Выяснилось, что местное производство иначе как кустарным не назовешь. В Тибе всего две кузницы — одна айновская в замке, другая в городе. Конечно, я тут же решил взглянуть на поселение, поднявшись на стену. Пока карабкались по крутым ступеням, генерал выдал мне всю номенклатуру местной металлообрабатывающей «промышленности». Айн специализировался на оружии. Два простеньких меча или нагинаты в день, пару десятков наконечников для копий и стрел, один доспех в неделю — вот и все мощности. Если нужно много доспехов и клинков сразу — либо куй заранее, либо покупай на стороне. Кузница в городе была побольше и занималась в основном сельхозинвентарем: серпы, косы, топоры и вилы, бытовые предметы — гвозди, ножи. Кроме того, городские кузнецы занимались также литьем колоколов из меди.

Судя по моему мечу, оружейники освоили булат — значит, уже умеют науглероживать железо в тиглях. Пора рассказать им о домнах. Благо сам я из Челябинска и за свою прошлую жизнь насмотрелся на эти домны по самое не могу. Примитивную шахтную печь для выплавки чугуна спроектировать смогу. Будет чугун — будет массовое производство чего? Доспехов из него не сделаешь, оружия тоже. Можно лить пушки! Шестнадцатый век на дворе — европейцы уже используют огнестрельное оружие. Вместе с португальцами оно проникает в Японию. Примитивные мушкеты, штуцеры, пищали — это все пока не конкуренты мечам, лукам и копьям. Пушки тут тоже пока очень незатейливые и ненадежные, но кое-какие мысли о прогрессе в военной области у меня начали появляться. Только до этого прогресса дожить надо!

Вид со стены открывался отличный. Замок стоял на холме, окруженный неплохим рвом с подъемным мостом. В атмосфере развиднелось, и я с удовольствием разглядывал окружающий пейзаж. Он был типично японским. Судя по виденной мной карте, замок ориентирован воротами на запад. Слева в дымке просматривалось синее море, справа в долине раскинулся средних размеров городок, окруженный все теми же заливными полями с рисом. Из замка вели две дороги — одна на север через поселение, другая на юг. Город производил впечатление обширного — я насчитал десять кварталов по сто с лишним домов каждый, с центральной площадью, колокольней. Я обогнул замок по стене, осматривая баллисты и скорпионы и отвечая на поклоны самураев. Встал на торцевой стене. Отсюда была видна небольшая деревенька и несколько холмов, поросших лесом. К востоку местность явно начинала повышаться и становиться более изрезанной.

Когда мы с генералом спускались со стены, я обнаружил в кладке полость с железной чашей и металлическим шариком внутри. На предмет культа эта инсталляция похожа не была, и я поинтересовался у Хиро, для чего в стену запихнули пиалу с шариком. Причина оказалась вполне банальной — если враг осадил замок и делает подкоп, чаша будет резонировать и дрожать, шарик ударяться о стенки и порождать звон. Тогда защитники начинают в этом месте рыть встречный подкоп, чтобы обвалить вражеский.

Мы продолжили обход владений. Вторая остановка произошла возле казарм. Семь зданий барачного типа, крытых черепицей, выстроенных буквой «П». Посредине плац и что-то вроде спортивного городка — небольшое стрельбище для лучников, с полсотни врытых в землю макивар[26] (снопы соломы, перевязанные веревками, надетые на столбы), еще какие-то деревянные тренажеры для занятий воинскими искусствами, которые тут называют одним словом — будо. Насколько я понял, в будо входит: стрельба из лука (кюдзюцу), владение копьем (содзюцу), владение мечом (кэндзюцу), верховая езда (бадзюцу) и самооборона без оружия (дзю-дзюцу). Последним искусством в бытность мою студентом я даже успел позаниматься и дорасти до зеленого пояса. Впрочем, мне это сейчас ну ничем не поможет, и я продолжил осмотр.

Вся площадь была просто забита занимающимися самураями. Сотни мужчин — молодых и не очень — отрабатывали удары мечом и проводили спарринги на деревянных клинках, стреляли из двухметровых луков по мишеням, занимались борьбой на рисовых татами. То тут, то там собирались кружки людей вокруг учителей, которые медленно показывали особо сложный прием или движение.

Я вытащил свою шпаргалку и начал уже подробно пытать генерала на предмет вооруженных сил Сатоми. Картина складывалась следующая. Самой мелкой военной единицей был десяток, или ка (огонь). Назывался он так по числу самураев, которые могли поместиться вокруг костра, — десять человек. Возглавлял ка — десятник, самый авторитетный воин в отряде, выбираемый раз в год. Десятник имел свое артельное хозяйство, кассу взаимопомощи, лошадей и даже иногда слуг. Пять ка составляли полусотню (тай), ею командовал пятидесятник (тайсэй). Пятидесятников назначал лейтенант сотни (рё) — рёсуй. Сотни делились на конные и пешие. Пешие в свою очередь — на самураев с мечами и копейщиков. Конница также делилась на тяжелую (с мечами) и легкую (с копьями или луками). Были еще отряды лучников и новомодных аркебузиров, стрелков из дульнозарядных фитильных ружей. Впрочем, у Сатоми аркебузиров практически не было по причине бедности. В нынешней Японии огнестрельное оружие — дорогое и редкое удовольствие.

Десять рё — тысяча — составляли бригаду, или тайдан. Командовали бригадами генералы — тайсё. Были еще малые бригады — в несколько сотен самураев. Во главе их стояли капитаны — касира. Во время войны несколько тайданов образовывали армию, которой управлял верховный воевода, или сёгун. От этого имени и пошел титул административного главы Японии.

Рассказывая мне все это, тайсё Симодзумо Хиро тяжело вздыхал, теребил рукоять меча — в общем, переживал за своего несостоятельного дайме, который не знает даже самых простых вещей. Но я включил максимальную дотошность — от этих знаний зависит моя, да и не только моя, жизнь. В результате удалось выпытать из генерала еще порцию любопытной информации.

Во-первых, про численность армии Сатоми. Она оказалась невелика. В двух замках жили и служили три тысячи двести самураев. Две тысячи в Тибе и чуть больше одного тайдана в Итихаре, дядюшкиной вотчине. Сейчас эта тысяча движется к месту сбора войск.

Во-вторых, самураи и в Тибе и в Итихаре именовались «дзикисидан», т. е. личное войско дайме. Часть жила в замках, часть находилась на патрулировании, в том числе на границах провинций, остальные были расквартированы по близлежащим городам. Были еще куни-сю — сельские отряды, в которых состояли провинциальные самураи из небогатых семей. Они тоже должны вот-вот появиться под стенами замка. Об их численности приходилось только догадываться. Генерал использовал метод экстраполяции — в прошлую мобилизацию село поставило в армию около двух тысяч человек. В основном пешие самураи, вооруженные мечами и копьями. Конные отряды и лучники были практически все из дзикисидана, и их число не воодушевляло: пять рё конницы и две — лучников.

И наконец, в-третьих, генерал с презрением обмолвился об яри-асигару — копейщиках из числа крестьян. Некоторые дайме, изменив пути бусидо и предав самурайскую честь, не говоря уж о чести предков, начали призывать на военную службу и вооружать крестьян. Им выдавалось копье с перекладиной и простенькие бамбуковые доспехи. Крестьянские отряды строили в плотную линию, передний ряд вставал на колено, упирал копье в землю, и эта стена пик становилась непроходимым препятствием для конницы.

Генерал, и не без оснований, полагал, что искусственная милитаризация земледельцев приведет к крестьянским восстаниям и вообще к потере самурайского духа. Озвучил массу примеров. Я вежливо покивал, но метод взял на заметку. Что такое армия в пять тысяч мечей (копий), когда враги, по утверждению самого Хиро, могут выставить войск в два-три раза больше?

Пришло время от теории перейти к практике. Меня с самого «прибытия» интересовал вопрос возможностей моего тела. Всплеск мышечной памяти в главном зале донжона позволял думать, что я могу управляться с мечом. А как быть с копьем и луком? Все это надо проверить, дабы не попасть впросак. Я попросил генерала объявить соревнования по стрельбе из лука. Он подозвал к себе худощавого помощника в сером кимоно с эмблемой клана Сатоми, отдал распоряжения, и мы, сопровождаемые поклонами самураев, проследовали на стрельбище.

Слуги быстро повесили на столбы, метрах в тридцати от нас, новые мишени из спрессованной рисовой соломы, диаметром сантиметров тридцать-сорок. На мишенях были нарисованы три белых круга, один меньше другого. Вместе со мной в линию встали еще семеро самураев с луками, нас начали окружать ближние солдаты. Я надел специальную жесткую перчатку на правую руку, перекинул через спину колчан с шестью бамбуковыми стрелами и взял в руки оружие. Размер лука впечатлял — по моим прикидкам, он был больше двух метров. Причем рукоять делила лук не пополам, а в пропорции один к двум. Верх был больше низа. Скопировал позу соседей — выдвинул левую ногу вперед, опустил плечи. Закрыл глаза. И вот оно! То состояние, в которое я вошел вчера днем. Полный покой, энергия струится через все тело снизу вверх. Меня наполняет уверенность и сила. Руки сами знают что делать. Я — лишь наблюдатель. По сигналу — удару небольшого колокола — я мгновенно выхватил первую стрелу и послал ее в самую левую мишень. Пока остальные самураи натягивали тетиву, я пулеметом успел выпустить пять оставшихся стрел последовательно слева направо.

Раздался общий вздох — и сразу крики восторга. Мои стрелы торчали в центре шести из семи мишеней.

— Вы превзошли учителя, господин, — низко поклонился мне пожилой самурай.

Низенький, с залысинами, лицо испещрено морщинами, нос картошкой, под носом жесткий пучок усов — пройдешь, не заметишь. Самурай взял у меня лук, положил несколько стрел в колчан — и вдруг без предупреждения, с разворота стал всаживать их в мишень. Стрелы ложились в пятак, а последняя даже расщепила воткнутую стрелу. Еще один восхищенный выдох.

— Это ваш учитель кюдзюцу, касира всех лучников Сатоми Касахара Мотосуги, — пояснил мне Хиро.

Мы двинулись дальше, к копейщикам. Тут бал правил высокий жилистый Таро Ямада. Улыбчивый самурай с длинной косичкой легко крутил шест бо, отмахиваясь сразу от пятерых учеников. Те пытались его взять и поодиночке, и скопом, но он легко ускользал, выстраивая нападавших в линию. Как объяснил мне генерал, под начало Таро отдают всех копейщиков, которых бывает одна, максимум две тысячи человек, но титула тайсё, то есть тысячника, Ямада пока не получил. Во-первых, один тайсё — сам Симодзумо Хиро — уже в армии есть, а во-вторых, мой отец считал, что мало самому виртуозно владеть копьем, нужно хорошо уметь управлять такими массами людей, а вот с этим у Ямады были проблемы. Так, особого желания махать шестом у меня не возникло, мы пошли к мечникам.

Вот тут я встал надолго. Какого упражняющегося самурая ни возьми — каждый просто виртуоз. Один лысый толстячок, раздетый до пояса, стоял посреди воткнутых веток. Неожиданно он одним плавным, но стремительным движением выхватил из-за пояса катану и, не останавливаясь ни на секунду, принялся шинковать стебли бамбука. От каждой ветки отлетал кусок шириной с палец, и через минуту от бамбука остались одни опилки. Другой боец с двумя деревянными мечами отмахивался сразу от семерых учеников. К нам с поклоном подошел еще один японец. Назвать его субтильным не поворачивался язык. На голову выше меня, квадратные плечи, грудные мышцы прямо разрывают кимоно на груди. Я уже привык к круглолицым мужчинам — этот же никак не укладывался в общепринятый канон. Мощный подбородок и скулы, нос с горбинкой. Черные раскосые глаза как два дула смотрят в упор.

— Давненько вас не видел, Ёшихиро-сан, соскучились по тренировке? — почти с оскорбительной усмешкой спросил самурай.

— Это наш самый известный мечник Сатоми, моя правая рука касира Танэда Цурумаки, — встал между нами генерал. — Имел честь учить вас кэндзюцу.

— Да, Ёшихиро-кун,[27] гонял я тебя славно, — закатил глаза в воспоминаниях Цурумаки. — И сейчас бы погонял, кабы не твоя рана. Бо-бо, наверное?

— Соберите самых лучших мечников, — коротко распорядился я, не отвечая на подначки Танэды.

Этим людям можно доказать что-то только делом. Болтовню такие бойцы уважают мало. Я скинул кимоно, выбрал из стойки первый попавшийся деревянный клинок. Крутанул в кисти. Пойдет. Сел на колени, закрыл глаза. Сейчас мне понадобится все наследство Ёшихиро — от и до. Успокоил дыхание, очистил разум от лишних мыслей и переживаний. Почувствовал энергию ки, которая текла внутри меня. Я готов.

Вокруг уже собралось человек десять, включая толстячка-рубанка и обоерукого бойца.

— Танэда-сан, — обратился я к ухмыляющемуся самураю, — будьте так добры, завяжите мне глаза вот этим поясом.

Усмешка сползла с лица Цурумаки:

— Ёшихиро-сан, вы уверены в своих силах?

Ага, уже не кун, а сан.

— Разрешаю лично поучаствовать и проверить мои силы. Нападайте все сразу, поодиночке — мне все равно. Получивший удар по телу — выбывает.

Раздается удивленный гомон самураев. С завязанными глазами, да еще против десяти лучших мечников… Цурумаки завязал мне глаза — и я смело вошел в круг, который создала собравшаяся толпа.

— Всем тихо, — громко приказал правая рука генерала.

Я полностью расслабился, вдох — выдох, вдох — выдох. Вселенная медленно вошла в меня. Мне не нужны были глаза, чтобы видеть моих укэ.[28] Я чувствовал их запах, слышал скрип суставов, ощущал напряжение мышц. Они медленно окружали меня, принимая удобные стойки. Начать решил обоерукий. Я почувствовал, как напряглась его опорная нога, скрипнул песок под таби, но я не стал ждать рывка. Кувырком назад сократил расстояние и при выходе из кувырка провел мгновенный укол клинком вспять в туловище самурая. Раздался стук соприкосновения дерева с грудной костью, и обоерукий с руганью отскочил назад. Тут же два его соседа попытались взять меня полулежащего в клещи. Я услышал справа свист воздуха, рассекаемый боккэном,[29] парировал его своим клинком и мгновенно перекатился в ноги левого бойца, который только замахивался мечом. Перекатываясь, я успел свободной рукой ударить самурая в пах. Благо тот стоял в широкой, «лошадиной» стойке. Попал не очень удачно, но товарищу этого хватило. Его скрючило, из горла вырвался стон, и тут же раздался крик Цурумаки:

— Вышел из круга, ты убит.

Формально он еще не убит, но это уже не имеет значения. Продолжать схватку не может. Минус два, опять скрип подошв вокруг меня.

Решился толстячок-рубанок. Мгновенный подскок, взмах боккэном, я блокирую — и тут же прижимаюсь к нему, не давая разорвать дистанцию. Он давит своим мечом, а сзади уже замахивается еще один самурай. Бью лбом в нос толстяка, слышится хруст носовой перегородки, он отшатывается, я шагаю вслед и возвратным движением, присев в низкую стойку, полосую клинком назад. Самурай, который целил в меня, из-за нашего совместного с «рубанком» шага вперед проваливается и получает моим боккэном по шее. Минус три. Толстяк, потеряв выдержку, с криком бросается вперед, но я обкатываю его вертикальный удар, прижимаясь боком к боку, и тут же делаю неожиданный выпад влево. Там в ступоре застыл боец, который даже не успевает блокировать мой удар. Осталось шесть. Я чувствую страх пятерых из них. Мое обоняние обострилось настолько, что я различаю запах пота каждого из них. Единственный, кто меня не боится, — это Цурумаки. Он-то и решается скоординировать своих коллег:

— Ну-ка! Все разом, по моей команде!

Ага, щаз. Буду я ждать твоей команды. Кончик моего таби цепляет небольшую кучку песка, и я швыряю ее навстречу «рубанку». Его меч слегка запаздывает, и мой боккэн попадает по ребрам. Я перехватываю выпадающий из руки меч и тут же, раскинув руки в стороны, встаю на шпагат. Два укола для двух резвых самураев, бросившихся ко мне с двух сторон. А вот не надо так широко размахиваться. Тут же происходит еще один быстрый обмен ударами с двумя бойцами, боккэны сталкиваются со звонким стуком. Мне удается попасть по пальцам правого самурая, и он с криком бросает меч. Левый получает по ногам и тоже выбывает из игры. Остается один Цурумаки. Он не торопится, обходит меня по часовой стрелке.

Я решаюсь сравнять шансы и отбрасываю в сторону второй боккэн. На площади царит мертвая тишина. Все затаив дыхание смотрят на нас. Я уже прилично устал, а от резкого шпагата у меня болит в паху. Как бы не было растяжения.

Я чувствую озадаченность Цурумаки. Он никак не может выбрать стратегии схватки со мной. То поднимет меч вертикально у правой стороны головы, то опустит его вдоль средней линии туловища. Двигается вперед он всегда с правой ноги, медленно подтягивая левую.

Внезапно он рванул с криком ко мне, метя клинком в лицо. Я поставил жесткий блок, мы вошли в клинч, и тут же получил локтем в голову. Успеваю убрать лицо и подставить лоб, но на мгновение теряю ориентацию, и Цурумаки хитрым движением закручивает мой боккэн и выбивает его из рук. Все, что мне удалось, — это поднырнуть под добивающий удар и прихватить локти самурая. Я тут же сделал переднюю подножку и повалил Цурумаки на землю. Схватка перешла в партер. Мечом действовать мой укэ уже не мог и попытался боднуть меня макушкой. Я отпустил его локти, тут же получил несколько смазанных ударов кулаками, но успел всунуть руки под отворот кимоно и резко стянуть воротник. Цурумаки захрипел, попытался освободиться от удушающего приема — я же только сильнее сдавливал его шею.

— Матэ! — громко приказал генерал, и я отпустил задыхающегося капитана-касиру.

Встал, снял повязку, отряхнулся. Подал руку Цурумаки и помог встать. Вся площадь смотрела на меня квадратными глазами.

Танэда первый сгибается на девяносто градусов и застывает в поклоне, все остальные тут же повторяют его движение. Кланяюсь в ответ. Ухожу победителем под восторженные крики «Сатоми» и «кэнсей».

Остаток дня проходит тяжко. Учебная схватка с самураями забрала много сил, и я уже почти равнодушно инспектирую конюшни, родовое святилище Сатоми с фигурками пузатых божков и ароматическими палочками на основе бамбуковой щепы, склады. Запасы Тибы впечатляют — стратегический резерв риса, вяленой и соленой рыбы, маринованных слив и прочих продуктов позволяет держать год осады из расчета на две тысячи самураев. Просторные подвалы донжона просто забиты мешками, связками, коробами. Арсенал замка также заполнен доспехами и холодным оружием. Знакомлюсь с казначеем Тибы. Это бывший монах с обритой наголо головой и хитрыми глазами. Зовут Сабуро Хейко. Подчиняется, как ни странно, моей жене, которая заведует всеми финансами. Беру у него свиток с описью мечей, копий и прочего колюще-режущего инвентаря. Двести доспехов, триста мечей, сто луков и даже три аркебузы с бочонком пороха. Есть приспособление для литья пуль из свинца. Негусто. Но и не пусто.

Поднимаемся в сокровищницу. Ее охраняют два самурая, которые уже каким-то образом проведали о моей победе и просто едят меня глазами. Их поклоны — образец вежливости и уважения. Сабуро отпирает железную дверь, и мы входим в небольшую комнату. Окон нет, и казначей зажигает свечи. Помещение уставлено ящиками и деревянными полками. На полках — архив Сатоми. Переписка с соседними дайме, императорским двором, различные акты гражданского состояния (кто родился, женился, умер…). Кроме того, здесь же лежат долговые расписки, важные договоры.

Во мне просыпается банкир, и я немного оживаю. Подробно расспрашиваю казначея о богатстве клана Сатоми, а также о местной денежной системе. Сабуро уже предупрежден о моих «заскоках» и, потея от усердия, просвещает меня по полной.

Выясняется, что с деньгами в Японии полный бардак. В ходу медные, серебряные и золотые монеты разного веса и разной чеканки. Есть привозные из Китая, есть императорские и, конечно, клановые — редкий дайме не чеканит собственных монет. Но уже и выработался некий стандарт. Во-первых, общепринятым средством расчета и накоплений стали золотые монеты кобаны. Казначей открыл одну из коробок, где столбиком лежали золотые овалы, и я взял в руку одну монету. Легкая, граммов пятнадцать-двадцать навскидку, с полустертыми иероглифами.

Курс «свиней», как для себя я окрестил монеты, колеблется в районе двух-трех коку риса, то есть около четырехсот пятидесяти килограммов. В урожайные годы курс падает, в голодные — растет. Я еще раз взвесил монетку в руке. И вот такой свинюшкой можно кормить трех человек в течение года? Кроме золотых кобан, в Японии ходят и более «дорогие» монеты — обаны. Номинал обаны в десять раз больше, чем кобаны, и на вес они также раз в десять тяжелее. Я покачал в руке монету — да, такой денежкой и убить можно, если кинуть посильнее.

Затем Сабуро подал мне какие-то бумажные свертки, в которых что-то звенело. Это оказались цуцуми кингины — серебряные свертки. Свертки были опечатаны, и, как оказалось, изготовлялись особыми семьями, приближенными к императору. Сначала их делали в подарочных и наградных целях, но авторитет семей и доверие к упакованным внутри монетам были настолько велики, что нынче цуцуми кингины повсеместно использовались и для расчетов. Причем продавцы-покупатели никогда не разворачивали и не пересчитывали монеты в свертках. Я взвесил в руке мешочек. Почти кило серебра.

К меди казначей относился пренебрежительно — выдвинул пару ящиков, в которых были навалены медные монеты моны. Курс моны шел как одна стопятидесятая коку. Зато большое почтение у Сабуро вызывали бумажные деньги. Оказывается, были тут и такие. Эмитировал ямада хагаки синтоистский храм в Исэ. Представляли собой они фактически векселя, в которых гарантировался обмен бумажных денег на золотые или серебряные оговоренного номинала и веса. В сокровищнице Сатоми было всего две подобные бумажки на пятьсот обан каждая.

А всего золота, серебра и меди тут хранилось аж на 100 тысяч коку! Когда я узнал финальную цифру, признаться, слегка обалдел. Это почти годовой доход двух провинций. То ли отец был весьма экономным, то ли дела у Сатоми шли в гору, но клан оказался весьма богатым.

Уже на выходе из сокровищницы мне была с поклоном вручена круглая медная печать Сатоми с изображением головы собаки (и тут опять собака!) и надписью «Делами славен». Я подвесил ее на пояс, продев шнурок за специальное ушко. Интересно, а как Сабуро отреагирует на вторжение моей руки в один из ящиков, где лежали китайские монеты с дырками? Ничего не сказал. Я вытащил одну золотую монету, на которую у меня были планы.

Финансы финансами, а обед по расписанию. Спускаемся в сад, казначей отпрашивается по своим делам, а я следую по привычному маршруту в чайный домик. Там на веранде уже накрыто, и меня ждет жена с незнакомым самураем. Японец выглядит неважно — подвешенная к груди рука, пятна крови, проступающие через повязку на плече. Лицо покрыто оспинами — ямками, оставшимися после болезни, взгляд уставший и печальный. На вид ему под сорок, но с азиатами возраст угадывать тяжело. Они долгое время выглядят молодо, зато потом очень быстро старятся.

Жена активно ухаживает за самураем, наливает чай, подвигает пиалы с едой. Оба кланяются мне, самурай с незаметной болезненной гримасой. Оно и понятно. Показывать своему сюзерену слабость и боль — не в обычаях самураев. Тотоми, предупреждая мой вопрос, представляет мужчину — это тот самый Эмуро Ясино, что спас меня после удара копьем. Интересуюсь его здоровьем. Конечно, оказывается, что рана пустяковая и господину не следует беспокоиться таким незначительным вопросом. Прошу жену вызвать для осмотра Эмуро нашего аптекаря-врача.

— Расскажите, как все произошло, — начинаю тяжелый разговор первым.

— Все случилось днем возле леса у озера Сакано. Нас было два ка охраны, вы с господином дайме и два сокольничих. Ваш дядя рассказывал прошлым месяцем, что в лесу водятся перепела и тетерева, вот Ёшитака и решил опробовать двух новых ястребов.

— Значит, этот лес посоветовал для охоты Ёшитойо, — уточнил я у охранника дайме.

— Да, он же и ястребов подарил вашему отцу.

Ох, ни фига себе раскладец получается!

— Господин дайме запретил брать большую свиту, сказал, что начался сезон высадки риса и не стоит вытаптывать посевы крестьян. И так в этом году пришлось поднять сборы, зачем лишний раз злить «черноногих»?

— И что было дальше?

— Дальше начальник охраны господин Оки приказал выслать передовой дозор, с ними поехали сокольничие. Скоро один из них вернулся. Он нашел место, где токовали тетерева. Мы направились туда. Оки начал волноваться, потому как дозорные пропали. Еще два самурая поехали к опушке леса — и тут из зарослей выскочили конные всадники. Все в доспехах, с копьями, у одного флаг Огигаяцу. Вы, господин, заорали, вытащили меч и бросились на врага. Ваш отец…

Тут самурай замялся, подбирая слова.

— …Ваш отец крикнул «Назад, глупец!» и бросился вслед. Ну а мы все за ним. Огигаяцу не успели разогнать лошадей в галоп, но копья против мечей…

Эмуро помолчал, выпил чаю и продолжил:

— В свалке вас по касательной ударили в голову, я успел подхватить ваше тело к себе на лошадь и тут же дал шенкелей. Кобыла у меня была свежая, и удалось ускакать, хотя за нами гнались и стреляли из лука. Одна стрела попала мне в плечо. В соседней деревне стоял гарнизон самураев дзикисидан, рёсуй сотни меня знал и быстро организовал прочесывание. Место схватки мы нашли быстро, люди Огигаяцу смогли уйти и забрать тело вашего отца.

— Так, может быть, отец еще жив?

— Когда я последний раз обернулся, — опустил голову Эмуро, — его голову уже насадили на пику.

Самурай понурился и мрачно уставился в пол.

— Мы, вассалы Сатоми, даже не можем попрощаться с Ёшитакой. Какой позор! Господин, я очень виноват, что сбежал с поля боя, мне нет прощения. Я очень прошу разрешить мне смыть бесчестье и уйти в пустоту.

Вот, блин, нация самоубийц! В какой еще стране придумают столько разнообразных причин к суициду? Дзюнси (самоубийство из верности), фунси (самоубийство в знак протеста), канси (как упрек своему господину за его поведение) и т. д. и т. п. Как что не так, как моральная проблема — сразу животы резать. Взять того же Эмуро. Человек спас сына дайме, был ранен и при этом все равно чувствует вину за то, что не умер на поле боя. Насколько же въелись в кровь японцев эти «гиму» и «гири». Люди на островах живут, окруженные загонами и оградами бесконечных обязательств. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Причем в добровольном порядке. Если гири — аналог взаимного альтруизма (я должен тебе потому, что ты делаешь что-то для меня) — еще туда-сюда, то гиму — бесконечный неоплатный долг, в состоянии которого живет средний японец и по сей день, — мне совсем непонятен. Ты еще только родился, а уже по гроб обязан семье (что понятно), родственникам (почти понятно), сюзерену (ладно, сделаем скидку на сословное общество), императору (ему-то с какой стати?), предкам и нации в целом… По мне, такое моральное мышление направлено в прошлое и носит уж очень односторонний характер. Если общество ставит во главу угла долг перед другими, то пусть это будет лучше долг перед своими детьми, чем перед предками и абстрактным народом и императором. Не это ли является залогом прогресса, в том числе и социального?

— Так. Сэппуку делать не разрешаю. Вашей вины в том, что мой отец с охраной попали в засаду, я не вижу. Вы спасли мне жизнь, я вам за это благодарен. Назначаю вас, Эмуро Ясино, начальником своей охраны и жалую медалью за доблесть.

Вручаю самураю золотую китайскую монету. Тот, шокированный, кланяется до полу.

— Но это еще не все. — Я поворачиваюсь к Тотоми: — Какой доход у семьи Эмуро?

— Двадцать коку в год, — без запинки отвечает жена.

— Я удваиваю ваше содержание. Выздоравливайте и займитесь организацией моей охраны. Подберите верных самураев, держите связь с мацукэ замка, чтобы история с засадой не повторилась. Если вы, я совершим сэппуку — значит, огигаяцу победили. Ибо некому будет отомстить врагам.

Этот аргумент самурай принимает благосклонно, мщение — это японцам близко и понятно. Христианские заповеди из разряда «подставь другую щеку» тут еще долго не приживутся.

Так, одно дело сделано. После обеда ко мне приводят «писателя». Выглядит Мисаки Мураками значительно лучше — опрятное кимоно, выбритая макушка, чистые волосы и правильная самурайская косичка.

— Как вышло, что такого молодого парня назначили замковым мацукэ? — поинтересовался я для начала у рыжего самурая.

— Я сам сирота, из крестьян, — начал свой рассказ «главный шпион», — родители умерли от чумы. Жил я у двоюродной тетки, на птичьих правах. В шесть лет меня усыновил господин Цугара Гэмбан, который был проездом через нашу деревню. Чем-то я ему глянулся, и верховный мацукэ Сатоми не только выкупил меня у семьи тетки за полкоку, но и официально признал своим сыном. С самого раннего возраста Цугара начал меня учить всем премудростям нашей профессии.

Из дальнейшего рассказа «писателя» выяснилась просто эпическая картина шпионской деятельности Сатоми. Разведслужба клана была поставлена на широкую ногу и включала в себя как органы по обеспечению внутренней безопасности, так и обширную агентуру за пределами домена. Цугара Гэмбан не поленился в специальном трактате классифицировать все возможные угрозы для Сатоми. По степени значимости к ним относились: 1) военное вторжение, саботаж и диверсии со стороны враждебных соседних кланов; 2) предательство союзников, вассалов; 3) восстания крестьян или самураев; 4) внешняя угроза со стороны (христиане, пираты вако…); 5) мятежи и подрывная деятельность буддийского духовенства и насельников монастырей; 6) потеря расположения императорского двора, или сёгуната Асикага.

По первому пункту угроз Цугара Гэмбан, а затем и Мисаки Мураками проделали огромную работу. Были внедрены десятки агентов во все соседние кланы — Ходзе, Имагава, Огигаяцу, Яманоути, Уэсуги, Сатакэ, Датэ и др. Внедрялись агенты, используя легенду прикрытия, именуемую «о-нивабан» — «садовник». Именно на должности садовника замка, городского парка очень удобно следить за перемещениями войск, закупками оружия, ремонтом укреплений и т. п. Кроме нелегалов, у Сатоми были и полулегальные разведчики. Дайме участвовал капиталами в двух крупных торговых домах — Нийо Джиньи и Самуёши Таиши. Те в свою очередь имели в каждом крупном городе соседних провинций официальное представительство. Где, как нетрудно догадаться, трудились агенты Цугары Гэмбана. Связь осуществлялась через тайники и голубиную почту, активно использовались различные коды и тайнопись. Однако внешняя разведслужба не только занималась пассивным сбором информации. Из нанятых ронинов[30] было сформировано три штурмовых отряда по двадцать человек в каждом. Их готовили к совершению силовых акций — захвату ворот замков, убийству высокопоставленных чиновников и вражеских генералов. Каждому ронину было обещано наследственное дворянство и поместья в землях Сатоми.

Внутренняя безопасность также базировалась на агентуре. За всеми более-менее значимыми фигурами обеих провинций велась слежка. Шпионы Гэмбана проникли как в свиту Ёшитойо Сатоми, так и в окружение всех крупных военачальников, включая Хиро. В основном это были слуги, повара, конюхи. Под особым контролем состояли злачные места, как то: игорные дома и Ивовый мир. Под последним подразумевался квартал красных фонарей, состоявший из так называемых «окия». Окия — это не просто чайный домик, где гейша принимает гостей. Это, можно сказать, целое артельное хозяйство со своей общиной (ученицы, пожилые гейши, парикмахеры, массажисты…), активами (дорогие кимоно, драгоценности), пассивами (налоги, обучение), постоянной клиентурой. Вопреки моим представлениям самыми ценными агентами были вовсе не гейши, в чьи обязанности, как оказалось, вовсе не входил секс с клиентами, а юдзё — проститутки. Именно в их присутствии развязывался язык мужчин и пополнялся архив мацукэ.

Да-да, японский образ жизни подразумевал полный учет и контроль, в том числе и в сфере безопасности. На каждую важную личность было заведено досье, куда заносилась вся существенная информация. Тотальный учет, кстати, помогал искать убийц и воров, выявлять фальшивомонетчиков и мошенников — все эти полицейские функции также вменялись в обязанности мацукэ.

Разумеется, я тут же захотел ознакомиться с этим секретным архивом. Но, уняв зуд любопытства, решил сначала дослушать рассказ Мураками.

По его словам, когда Цугара Гэмбан пропал во время секретной миссии в землях Ямоноути, Ёшитака Сатоми просто назначил Мисаки временным исполняющим обязанности главного мацукэ. Мол, Цугара объявится — он обязательно выкрутится! — не тот человек, чтобы дать себя убить, — и все вернется на круги своя. А пока читай донесения агентов, следи за Ёшитойо, Ходзе и Огигаяцу — и вообще, что называется, держи руку на пульсе. И вот уже полгода Мураками тянет лямку начальника местного КГБ. Проблема только в том, что политического веса у «писателя» имелось меньше чем ноль. Если Цугара Гэмбан был сам легендарным шпионом, то Мисаки воспринимался дайме скорее как его сын, чем как специалист по секретным операциям. Глава клана интересовался тайными делами мало, в последние два месяца Ёшитака вообще лишь трижды удостоил мацукэ аудиенции. Последняя встреча была аккурат перед злосчастной охотой. Мисаки зачитал дайме донесение агента Окуня о том, что переправу через реку Эдогава прошел очень странный караван купцов, в составе которого тот узнал нескольких гвардейцев клана Огигаяцу. «Зачем торговцам боевые кони и зачем самураям представляться негоциантами?» — спрашивал Окунь. А затем, что планируется какая-то диверсия, сообразил Мисаки и просил главу клана воздержаться от поездок за пределы замка. Ёшитака на это донесение лишь махнул рукой и сказал, что ни один самурай не опустится до того, чтобы наряжаться купцом.

Были сигналы и в отношении брата дайме, который последние годы стал жить на широкую ногу, держать в своем окружении подозрительных личностей и вообще тяготился своей второй ролью в клане. Наконец, глава тэмбан — «сопровождающих стражей дайме» — погибший Умэда Оки последние полгода начал здорово закладывать за воротник и поверхностно относиться к своим обязанностям по охране Ёшитаки Сатоми. Ночное дежурство в покоях велось спустя рукава, превентивные меры по охране маршрута следования не предпринимались, плановая переподготовка и ротация секьюрити вообще не проводилась. Менять Оки Ёшитака отказался и еще попенял Мураками за то, что тот лезет в личную жизнь верного вассала.

«И чего тут удивительного, — подумал я, переваривая всю эту информацию, — что однажды дайме просто убили? Странно, что Ёшитаку не подвели под монастырь полугодом раньше».

— Мисаки, а ты уверен, что в замке нет шпионов Ходзе или Огигаяцу? — осторожно поинтересовался я.

— В замке нет, — уверенно ответил парень, — а вот в городе есть. Год назад одна мама открыла чайный домик в Ивовом мире. Привезла нескольких известных куртизанок. И это в нашу глушь, где один коку за ночь с гейшей высшей категории могут заплатить всего с десяток самураев на всю провинцию. Спрашивается, в чем расчет? Цугара перед отъездом предупредил меня, что, скорее всего, это соглядатай. Мы несколько раз перехватывали голубей с донесениями, но расшифровать их так и не смогли.

— Ладно, завтра с утра жди меня, — решил я закругляться, — в час дракона загляну посмотреть твой драгоценный архив.

Остаток дня прошел достаточно бестолково. У священника была служба в одном из домов в Тибе — я велел не прерывать его и привести ко мне завтра. Хотел поговорить с женой о финансах — не удалось: пришел Кусуриури, начал менять повязку на голове. Заживление шло хорошо, стал расспрашивать его о методах лечения. Названия большинства трав мне ни о чем не говорили, и разговор получился скомканным. Все, что понял, — фармакология тут на уровень выше, чем в Европе, а вот с хирургией — беда. Нет, наложить шину на перелом, зашить рану, даже сделать ампутацию вполне по силам местным врачам. Но вот банальная операция по удалению камней из мочевого пузыря повергла аптекаря в ступор. Или, не дай бог, воспалится аппендикс — ты гарантированный труп. Чума, оспа, холера выкашивают миллионы человек. Сильно тормозят развитие медицины синтоизм и буддизм, которые считают манипуляции с трупами очень скверным делом. Большой урон карме, угроза будущим перерождениям. Впрочем, и в Европе анатомички появятся еще очень нескоро.

Начало темнеть, вернулся в донжон. Зашел на женскую половину. Очень мило, уютно, но суетно. Семенят служанки, суетится вокруг Тотоми, не зная за кем ухаживать — за мной или за орущим сыном. Беру Киётомо на руки, показываю, сложив из пальцев, несколько забавных животных из театра теней. Благо фонарики дают хороший свет и можно на фоне бумажного сёдзи демонстрировать лающую собаку, жабу… В восторге не только Киётомо, но и все присутствующие женщины. Смеются, тут же организовывается ужин. Присутствуют Тотоми, совсем молоденькая зеленоглазая японка — новая наложница Хиро по имени Кёко. Самого генерала нет: объезжает заставы, повышает бдительность. Оно понятно — враги дайме ухлопали, а вассалы даже диверсантов поймать не смогли.

Был бы на моем месте настоящий Ёшихиро — сейчас бы каждый десятый самурай вскрыл себе живот над навозной кучей. И не просто бы сам вскрылся, но и всю его семью, включая младенцев, пустили под нож. Солидарное общество, коллективная ответственность. В местных условиях децимация[31] здорово поднимает дух и дисциплину. И кстати, искусственный отбор в действии. Выживают самые умные, целеустремленные, терпеливые… Свои лучшие качества они передадут потомкам. Кто сказал, что евгеника не работает? Слабые умирают, сильные размножаются. А еще не забываем про групповой отбор. Ой, не зря тут вся Япония разделилась на кланы. Свои гены передадут не только умные, но и самые верные, бескорыстные. Именно они, альтруисты — основы любой власти.

Подают теплое сакэ в маленьких бутылочках. Люди ошибочно считают саке рисовой водкой или вином. Ни то ни другое не верно. Сакэ — больше всего похоже на очень крепкое пиво. Знакомые японцы рассказывали, что и в производстве сакэ здорово напоминает пенный напиток. Делают сусло, его смешивают с рисом, водой и дрожжами, дают забродить, еще какие-то манипуляции — и пожалуйста, сакэ готово. Чем плох (или хорош — кому как) теплый алкоголь — тем, что сразу бьет в голову. Наверное, быстро впитывается в кровь. С первой же бутылочки моментально пьянею, но продолжаю пить. День был тяжелый, одних японских имен штук двадцать пришлось запомнить. Девушки пытаются меня накормить, но коса находит на камень. Ну не могу я эту черную икру… тьфу, сырую рыбу, моллюсков есть, да еще — это ж какая сволочь придумала подавать к столу дайме маринованных медуз?! Пытаюсь встать и сходить к поварам. Кое-кому пора там сделать харакири. Не удается. Ноги заплетаются, валюсь обратно на татами. Хватаю еще бутылку, пью по-русски, прямо из горла. Японки в шоке, закрываются веерами. Не нравится, дворяночки? Сейчас я вам еще спою. Русскую народную:

«Желтолицые черти» таращатся на меня квадратными глазами. Послушать песню сбежалось ползамка — слуги, самураи охраны… А ну и черт с ними. Допиваю последнюю бутылку. Как там писал Пушкин про своих дам?

Пытаюсь перевести стих на японский, но получается трудно. Глаза слипаются, японцы качаются передо мной из стороны в сторону, я еще что-то пытаюсь сказать по-русски, спеть, но язык уже не слушается. Падаю лицом вниз и проваливаюсь в сон.

С утра раскалывается голова. Сушняк — это еще мягко сказано. Что ж я вчера напился как свинья?! А где я, кстати? Оглядываюсь. Выходит, что сегодня я ночевал на женской половине. Под головой специальный валик а-ля подушка, кто-то заботливо раздел и укрыл меня одеялом. А вот и этот кто-то. Раздвигается сёдзи, и в комнату заходит Тотоми. Кланяется. Ставит поднос на татами, задвигает двери. Мы улыбаемся друг другу. Жена подходит ближе, кладет прохладную руку на мой лоб. Вот уж не знаю, что на меня накатывает, но я захватываю ее ладошку и целую. Тотоми краснеет, пытается отнять руку, но я уже левой рукой провожу по бедру, задирая кимоно. Какая гладкая и нежная кожа! Особенно на внутренней поверхности бедра. Девушка начинает порывисто дышать, а для меня это сигнал засунуть правую руку за вырез кимоно. Грудь маленькая, но соски уже затвердели.

— Господин, что вы делаете, — хриплым голосом говорит жена, а сама уже развязывает пояс.

Спустя пять минут лежим, обнявшись, успокаиваем дыхание. Все было замечательно, жена даже в процессе несколько раз громко застонала. Я, честно сказать, слегка напрягся — внутренние стены тут бумажные, окна открыты, вокруг полно людей. Но так получилось даже лучше, я отвлекся, слегка отсрочил финал и доставил Тотоми еще больше удовольствия.

— Что на подносе? — интересуюсь.

Жена одевается и начинает меня кормить. Никакого опохмела — в чайнике традиционный зеленый чай. Эх, хорошо бы раздобыть черный. Должен же он расти в Индии или Китае! В процессе принятия пищи расспрашиваю девушку, выражаясь современным языком, о финансово-экономическом состоянии клана Сатоми. Она настоящий кладезь информации, и это неудивительно — ведь двадцатилетняя Тотоми отвечает за все налоги, расчеты, платежи в двух провинциях! Жена видит мой ошарашенный вид и звонит в колокольчик. Появляются служанки. Короткий приказ — и комната начинает наполняться бухгалтерскими книгами, свитками и даже счетами с костяшками. С поклоном входит лысый казначей. Сабуро Хейко вносит свою лепту в мое просвещение. Картина вырисовывается следующая.

Доходная часть обеих провинций — примерно сто двадцать тысяч коку в год. Симоса дает в бюджет больше — семьдесят пять тысяч, Кадзуса — сорок пять. Семьдесят процентов доходов обеспечивает рисовый налог, взимаемый с крестьян. В год «черноногие» сдают в казну примерно восемьдесят пять тысяч коку, и это при налоговой ставке сорок пять процентов. То есть общий урожай земель Сатоми — свыше 130 тысяч коку риса, или двадцать тысяч тонн! Конечно, год от года цифра колеблется, но все равно поражает своими размерами. Оставшиеся тридцать процентов доходов формируются следующим образом. На территории Симосы в бухте Фунобаси действует коммерческий порт. Два торговых дома — Джинья и Таиша — ввозят из Кореи хлопок, с севера Хонсю железную руду, из Вьетнама благовония. Раньше еще неплохо шла торговля шелком с Китаем, но теперь это направление монополизировали португальцы, чей Черный корабль[35] раз в год привозит в Нагасаки огромную партию тканей. Приток денежных средств в казну от торговли формируется двумя способами — от доли в бизнесе торговых домов и от таможенных платежей. Общая сумма получается удивительно небольшая — около шестнадцати тысяч коку. Это притом что у Сатоми контрольный пакет в обоих домах. Что-то мне это кажется подозрительным.

Оставшиеся двадцать тысяч коку формируются из косвенных налогов — на вылов рыбы, производство сакэ, налогов с горожан, кузниц, чайных домиков и другого «малого» бизнеса. Какие-то деньги приносят таможенные посты на Токайдийском тракте.

Я сразу вижу несколько способов увеличить доходную часть. Во-первых, новые производства. Сегодня же переговорю с айном насчет домны и железоделательного комбината. Во-вторых, новые направления в торговле. Самый ходовой товар в Японии после риса — шелк. Им даже наряду с рисом выдают жалованье. Поэтому надо привлечь португальцев в Тибу и организовать поставки шелка. Третий способ — спекуляции рисом. Курс коку к золоту колеблется, часть налога клан обналичивает на бирже в Мито, столице клана Сатакэ. Тут для меня есть большое поле деятельности, да и тестя надо бы проведать. Все, планирую поездку к дружественному клану. Пора этой стране узнать про искусственную биржевую панику, короткие продажи, маржинальные сделки…

С расходами обстоит все несколько интереснее. Около тридцати тысяч коку в год уходит на содержание самураев из дзикисидана и куни-сю, причем большую часть расходов казна делает в натуральном виде, то есть рисом, рыбой… В пять тысяч обходится ремонт и строительство дорог, мостов, таможенных застав. Пять тысяч — выплаты административному аппарату и слугам. В каждом городе, селе живут чиновники Сатоми, которые собирают налоги, следят за исполнением законов и указов дайме. Около семи тысяч уходит на разведку и контрразведку — оплата агентов мацукэ, подкуп чиновников. Еще тысяч десять коку в году приходится «засылать» паханам. Делать подарки императору ко дню рождения, радовать сёгуна элитными конями и так далее. Для этого в Киото при дворе живет специальный чиновник по особым поручениям. Тотоми жалуется, что из года в год расходы на него растут, а толку ноль. Надо думать, что делать и стоит ли что-то делать, если скоро старых сёгунов уже не будет, а новые еще пятьдесят лет будут воевать друг с другом за власть. Восемь тысяч коку стоит содержание двух замков, три тысячи приходится тратить на закупку оружия и припасов для армии.

Итого чистая прибыль Сатоми — порядка пятидесяти тысяч коку в год. И жена, и казначей очень впечатлились скоростью, с которой я в столбик посчитал цифры. Быстренько показал им прогрессивный метод, а заодно набросал таблицу умножения. А что? Арабские цифры Тотоми уже известны, пусть учится умножать и делить без использования иероглифов. Это быстрее и проще. Завтра обещал рассказать о двойной записи в бухгалтерии. Дебет-кредит, актив-пассив, сальдо-бульдо. Без достижений в области финансов ситуацию не сдвинуть с мертвой точки. Впереди тотальная война — все против всех, — и на нее нужны деньги. В казне хранится двойная годовая прибыль, профицит бюджета — пятьдесят тысяч коку, и при этом армия — всего около пяти тысяч человек! Какой смысл сидеть на золотых монетах, если они не приносят: а) безопасности; б) дохода?

Ситуацию надо в корне менять. И первым делом следует открыть банк. Ссужать деньги под процент, принимать сбережения — таким образом мы увеличиваем оборачиваемость средств в экономике и создаем мультипликационный эффект.

Пока я витал в финансовых облаках, за окном раздался какой-то шум. Ударил колокол, послышался топот копыт. Тотоми выглянула в бойницу, и я увидел, как жена побледнела.

— Ёшитойо приехал!

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Размечтался — банк, спекуляции… Сейчас дядя устроит спекуляцию с твоей головой. Так, главное не раскисать. Вдох-выдох.

— Быстро одежду!

Вокруг меня началась суета. Новое коричневое кимоно с логотипом клана, специальная белая накидка с широкими плечами, мечи. Все, готов.

Выхожу из донжона на плац, за мной собирается свита тибовских самураев. Иду навстречу группе всадников в красных доспехах. За мной пристраивается Симодзумо Хиро, его правая рука Танэда Цурумаки, мой начальник охраны Эмуро Ясино, мацукэ Мисаки Мураками и еще с десяток замковых солдат.

Чем ближе подхожу к дядиному отряду, тем больше меня охватывает если не паника, то сильная тревога. В центре группы возвышается огромный японец. Под два метра ростом, весь закованный в доспехи, просто увешанный оружием: и мечи, и лук, и даже — вот это новость — кремневый пистолет за поясом! Самурай спешивается, снимает шлем, и я медленно выдыхаю воздух. Японский Николай Валуев. Большие надбровные дуги, густые сросшиеся брови, тяжелый подбородок и выступающие скулы. Лицо безволосое, на голове плешь. А вот глаза маленькие, злые.

Рядом с лошади слезает моя копия — молодой самурай, почти подросток. На лбу повязка с символом клана Сатоми. Самурайская косичка, мечи, все как положено. Я так понимаю, это мои дядя и брат.

Кланяемся. Брат с радостной улыбкой кланяется в ответ, дядя кривит толстые губы и лишь кивает. Ладно, проглотим оскорбление.

— Приветствую доблестных самураев Итихары в замке Тиба, — адресуюсь я к спутникам дяди. — Прошу вас чувствовать себя как дома. Хиро-сан, распорядитесь устроить воинов дзикисидан, накормить.

— Хай,[36] — рапортует генерал и уводит бойцов в казармы.

— Дядя, брат, я рад вас видеть. — Подхожу вплотную к гиганту, кладу руку на плечо Хайры Сатоми. — Как насчет бани после утомительного путешествия?

— Мы скакали сутки подряд, — сплевывает в песок Ёшитойо Сатоми. — Загнали десяток лошадей — и все для чего? Чтобы нежиться в ваннах с девками?

— Тогда прошу пройти в главный зал, — пытаюсь перевести я назревающий конфликт в иное место. — Там все обсудим.

Пока поднимаемся по лестнице, брат шепчет, что тоже рад меня видеть, дядя очень не в духе — по дороге зарубил какого-то крестьянина, который загораживал путь. Просит меня быть очень осторожным. Перед входом в зал успеваю тихо попросить Мураками, чтобы принесли как можно больше сакэ, а мне незаметно — кусок китового жира.

Пока заходим с дядей на помост (он жалобно скрипит под его весом), пока рассаживаемся, соблюдая все ритуалы: «Нет, я прошу взять эту удобную подушку вас, господин Ёшитойо-сан! Как я могу? Ёшихиро-сан, только после тебя! Нет, я настаиваю, дорогой дядя…» — пока слуги заносят угощения и расставляют сакэ, я успеваю рассмотреть спутников гиганта. Это два самурая совершенно невзрачной комплекции. У одного все лицо рассечено длинным шрамом, другой — обладатель выдающегося носа и набитых костяшек на кистях. Оба, судя по всему, отличные бойцы — жилистые, быстрые. Нас, кроме брата, тоже трое. Я, Цурумаки, раненный в плечо Ясино. Как все повернется, не очень ясно. За кого вступится охрана? На чьей стороне будет брат? Жаль, что не удалось поговорить с ним до начала встречи.

А наши «посиделки» тем временем превращаются в поминки. Первую чашу сакэ поднимаем за погибшего отца. Дядя желает ему хорошего перерождения. Быстро выпиваем. Слуги расставляют кушанья, но все налегают на выпивку. За окном темнеет, и начинается ливень. Я тайком ем из пиалы белые кусочки китового жира. Второй тост — за императора. Тут же третий, дядя клянется отомстить Огигаяцу и стоящим за ними Ходзе. Несколько минут наполнены чистой руганью в адрес дайме двух кланов. Беру на вооружение несколько выражений.

Первым напивается, ожидаемо, брат. Он моложе, опыта попоек нет. Сначала сильно краснеют его щеки и шея, потом руки, Хайра начинает глупо смеяться невпопад, вспоминать какой-то обряд мидзуагэ[37] с прелестной Коё-сан. Ах как хорошо было с дядей в Итихаре, ах как весело они там проводили время. Ёшихиро, тебе обязательно надо заглянуть на недельку в Итихару, там такие девчонки живут! Ага, обязательно загляну. Только презервативы захвачу. СПИДа тут еще не наблюдается, а вот сифилис подхватить вполне можно. Антибиотиков нет, лечить его не умеют — ходи потом с проваленным носом.

Сам дядя веселья племянника не разделяет, смотрит хмуро.

— Ну, расскажи нам, Ёшихиро, как погиб мой брат, — бросает первый камень Ёшитойо.

Озвучиваю версию Ясино. Особенно выделяю для своих самураев странности с местом охоты и поводом. Мой новый начальник охраны и капитан мечников Тибы мрачнеют. Какие-то выводы они для себя, очевидно, уже сделали. Дядя ходит с козырей:

— На завтра я созываю телёчёдикай, совет старейшин клана Сатоми. Предателям и трусам не место в наших рядах.

Ёшитойо залпом пьет сакэ и с вызовом смотрит на меня и Ясино. Тот судорожно сжимает рукояти мечей. Разговор идет на повышенных тонах.

Испуганные слуги еще раз меняют кушанья и бутылки с алкоголем. Молча, уже без тостов, пьем сакэ.

— На кого это вы намекаете, дядя? — смотрю прямо в глаза самураю.

А у самого, честно сказать, душа в пятки ушла. Но отступать некуда, позади Москва — то есть вассалы, сын, Тотоми… Только о ней подумал — как вот она, легка на помине. Заходит в зал, вся принаряженная, в розовом кимоно, улыбается, кланяется. Приветствует Ёшитойо, интересуется, как себя чувствует его жена Комари-сан. Тот что-то бурчит в ответ, явно раздосадованный.

Оказывается, брат отца женат. Надо было не сакэ хлестать вчера, а изучить личные дела всех важных фигурантов. Кладу в рот еще один кусочек жира и поднимаю тост за клан Сатоми. Пьем. Теперь за женщин. Пьем. Хайра уже готов, взгляд стеклянный, вот-вот упадет. Самураи с обеих сторон тоже поднабрались, но еще держатся. Остаемся мы с дядей. Либо он, либо я. Из этого зала выйдет только один. Второго вынесут. И зачем только Тотоми пришла? Надо ее как-то вежливо отослать. Тут может быть небезопасно.

Ёшитойо начинает потихоньку краснеть, а я в уме пытаюсь высчитать его норму. Предположим, в нем сто кило. За единицу измерения примем десять миллилитров (восемь граммов) чистого спирта, что равно небольшому бокалу (125 мл) вина, банке (около 300 мл) пива или рюмке водки. Пьем мы не вино и не пиво, а сакэ. В нем, насколько я помню, спирта примерно пятнадцать процентов. Выпили мы каждый уже по пол-литра. Получается около семидесяти пяти миллилитров чистого спирта. Так, а теперь переведем все в промилле. Я напряг память. В сотне граммов водки содержится примерно пять-шесть десятых промилле. Когда в России разрешили выпивать за рулем, норма была не больше трех десятых промилле. Свыше трех десятых и до двух промилле — это легкая степень опьянения, средняя — от двух до трех, тяжелая — от трех до четырех, и наконец алкогольная кома — свыше четырех промилле. До комы мне его не допоить, он килограммов на тридцать тяжелее, а вот в среднюю категорию перевести вполне можно. Для этого надо выпить минимум еще два раза по столько же. Мне это будет не так страшно, так как я съел жиру, а он мешает впитываться алкоголю в кровь.

Ну что? Погнали дальше? Погнали. За самого Ёшитойо выпить надо? Обязательно. За жену? Непременно. И пошло-поехало. За урожай, за здоровье и опять за императора. Черт, это уже мы по кругу идем. Брат сомлел окончательно и спит сидя. Верные самураи качаются из стороны в сторону. Дядя раскраснелся так, что прикурить можно, — громко хохочет над своими шутками, стучит ладонями по татами. Расстегнул доспехи, стянул с себя панцирь, набедренники и наручи. Достал из рукава веер, обмахивается. И тут все и произошло.

Тотоми, налив дяде новую порцию, повернулась к нему спиной, собираясь спуститься с помоста. При этом наклонилась немного вперед. И тут же получила шлепок веером по попке. Вкупе с похабной шуткой. Может, в другой ситуации все можно было бы спустить на тормозах и ограничиться традиционным мордобитием, что в общем-то сомнительно — все железом обвешаны. Но не в этот раз. Я тут же подскочил на ноги и с криком:

— Ксоо! — плеснул в лицо Ёшитойо недопитое сакэ.

Дядя ожидаемо взревел, грузно поднялся на ноги и выхватил меч. Все, дело сделано. На дяде тут же повисли его самураи, крича, что он, конечно, нарушил ва — гармонию этого дома, но они просят их простить. Сакэ и все такое… Только вот сам Ёшитойо извиняться не собирался — одним легким движением он сбросил с себя бойцов и кинулся на меня. Я тоже вытащил меч и закрыл собой Тотоми, которая благоразумно бросилась вон из комнаты.

Рядом со мной встали, пошатываясь, Цурумаки и Ясино. Услышав наши крики, в комнату ворвалась охрана. Однако в бой двух родственников вмешиваться никто не решился.

Первые несколько ударов дяди чуть не поставили крест на моей карьере дайме. Сила у него была чудовищная, и если бы не алкоголь в крови, то никакие унаследованные навыки мне бы не помогли. Слишком разные весовые категории. Двигался Ёшитойо быстро, бил резко и сильно, вот только координация движений страдала. То запнется, то промажет. Я же старался не ставить жестких блоков, а ограничиваться обкаткой выпадов, проваливая его вперед и вправо. На одном из выпадов удалось защитный отбив перевести в финт и резануть по правой ноге дяди. Полилась кровь.

Тут очнулся спавший Хайра и попытался броситься нас разнимать. Но его перехватил Танэда. Все это я видел краем глаза, полностью сосредоточившись на уклонах, скрутках тела. Хороший фехтовальщик до половины силы поражающих ударов гасит за счет движений корпуса. Особенно если его противник очень физически развит. Меч у дяди был замечательной ковки, но и клинок айна не хуже.

И вот она, развязка. Дядя делает мощный засечный удар справа с подшагом, но раненая нога не дает сделать ему правильное движение, и Ёшитойо напарывается на мой встречный выпад. Я с противным хрустом вскрываю грудину дяди как консервную банку. Среди развороченных ребер видно бьющееся сердце. Бьется, правда, оно недолго, и через минуту Ёшитойо Сатоми умирает.

К этому времени зал под завязку забит вооруженными солдатами. Самураи из свиты дяди окружены и разоружены.

Я устало опускаюсь на пол. Чувствую, что вот-вот меня вырвет выпитым сакэ. Вот будет позор. На передний план проталкивается генерал и берет инициативу в свои руки. Тело дяди уносят в замковый ледник, все лишние люди покидают зал, Хиро лично берет письменные показания со свидетелей. Очень предусмотрительно. В комнату вбегает Тотоми. Бледная, но зато с мечом. Меч-то у нее откуда?

— Я вас очень прошу остановить эту варварскую казнь! — Филипп Родригес указывает рукой на шеренгу самураев, приготовившихся совершить сэппуку.

Десять дядиных военачальников и охранников расположились на специальных белых татами во дворе замка. За каждым из них стоит мечник, готовый отрубить голову, после того как сидящий на коленях мужчина вскроет свой живот. И почему Ёшитойо был настолько уверен в себе, что приехал в Тибу, взяв с собой лишь самых близких друзей и соратников? Явись он сюда во главе своего тайдана — тысячи, — неизвестно, как обернулось бы дело. Дядины войска подойдут лишь завтра, и Хиро заверил меня, что проблем не будет. Все, кто мог бы поднять бунт и захватить власть, — вот они, на плацу.

— Не буду.

— Почему? Посадите их в тюрьму, вышлите за пределы княжества… Я не понимаю, в чем их вина? В том, что они верно служили вашему дяде? В чем их преступление?!

— Вы в Японии не так давно и еще не понимаете нашей специфики. — Ага, так и сказал: «нашей». Потихоньку вживаюсь в местные реалии.

— Двадцать миллионов человек живут на четырех небольших, по европейским меркам, островах. Белковой пищи мало, выращивание риса — весьма рисковое занятие. Ловля рыбы также не гарантирует стабильного питания, да и запасать морских гадов трудно. Свободной земли нет. Крупного животноводства нет. Пара засушливых лет — и крестьяне начинают убивать новорожденных, отвозить пожилых родителей в горы. Поймите, самоубийство — это способ саморегуляции общества. Важный и нужный ритуал. Представьте, что вам в Португалии запретят корриду.

— Да как можно сравнивать убийство быка и человека?! — Глаза иезуита просто мечут молнии.

— Можно, можно. Не исключено, что пройдет лет пятьсот — и у вас в стране появятся люди, которые скажут, что страдания быка ничем не отличаются от страданий человека. Что он тоже живой, чувствует. Издеваться и втыкать дротики в холку ради развлечения — негуманно. Вы же священник! Смотрите на все sub specie aeternitatis.[38]

— Вечность — это Бог! Он прямо в Библии запрещает самоубийство! Это один из смертных грехов. Человек, нарушивший волю Бога, отказавшийся от дара жизни, попадает сразу в ад.

— По мне, сознательно приезжать в Иерусалим, зная, что через несколько дней тебя подвесят на кресте, — это и есть натуральное самоубийство. В этом смысле Иисус Христос очень похож на самурая — исполнил свой долг до конца.

— Не богохульствуйте! — Священника трясет от ярости. — Это была крестная жертва, выкуп перед Богом Отцом за все грешное человечество!

— Ну и эти самураи — тоже жертва и тоже выкуп. Только не за все человечество в целом, а за японскую нацию в целом и за наш клан в частности. Сам пожил — дай пожить другим. Поймите, они — жертвы той среды, в которой приходится жить. Клан Сатоми не может себе позволить раскола и смуты — кругом враги. Цена такой розни — десятки тысяч жизней, что, согласитесь, много больше, чем эти десятеро.

— Вы… вы… — не мог подобрать слов священник. — Варвары!

Сказал и, видно, испугался.

— Разве варвары могут перед смертью написать такое? — Я подозвал Хиро и взял у него лист с предсмертными стихами. — Послушайте, я вам переведу:

Или:

Ну разве не потрясающие хайку?[41] Человек в двух шагах от неведомого, его ждет боль и ужас смерти — и в чем же он находит силы?

— Бесконечность, Филипп, — она не в Боге. Она внутри нас.

— Какая мерзость возвеличивать смерть! — Иезуит аж весь передернулся. — Я сейчас же уезжаю! Сию же минуту.

— Никуда вы не уезжаете. — Я жестом подозвал мацукэ: — Мураками-сан, проследите, чтобы сеньора Родригеса и его людей устроили в городе получше. Он у нас еще задержится.

Мисаки поклонился, а я махнул рукой. Крик боли, свист клинка — первая голова покатилась по двору. Эта картина мне будет сниться всю оставшуюся жизнь.

Нельзя сказать, что я так легко дал согласие вассалам дяди последовать вслед за ним. Я против самоубийства как метода. Но вместе с тем я начал принимать реальность такой, какая она есть. Совершить сэппуку — это, по местным обычаям, доблесть и честь. О таких героях будут рассказывать детям, предсмертные стихи читать женам и друзьям. Попади эти люди в тюрьму, а подвалы Тибы позволяли разместить хоть сто узников, — жертв может быть намного больше. Например, могут покончить с собой из-за позора отца дети самурая или жена. Тут женщины-самураи имеют те же права, что и мужчины. Правда, кончают с собой они не вскрывая живот, а перерезая горло, но суть от этого не меняется. Я решил проявить благородство — назначить семьям хорошую пенсию, а сыновей взять в свое личное войско. Так что самураи уходили в великую пустоту с гордо поднятой головой, а моя совесть по местным меркам была чиста.

Кроме того, из приехавших с Ёшитойо остается мой брат и тот самый носатый японец со сбитыми костяшками. Он оказался любопытной личностью. Мацукэ уже доложил мне, что товарищ не так прост, как кажется. Не исключено, что он связан с пиратами вако, которые предположительно имеют базу на самой оконечности полуострова Босо. А еще этот самурай вез садок с почтовыми голубями. Для связи с кем? На этот и на другие вопросы теперь предстояло ответить нашему главе ГБ.

А мне же следовало закрепить успех (если так, конечно, можно назвать убийство дяди) и встретиться с главами семей куни-сю. Сельские отряды уже начали собираться под стенами замка, и первым прибыл Самаза Арима.

Обработку провинциальной аристократии мы построили следующим образом. При въезде в замок региональный лидер проезжал мимо галереи из отрубленных голов бунтовщиков, насаженных на колья. Венчала галерею забальзамированная голова моего дяди. Оказалось, что наш аптекарь не только хороший доктор, но и неплохой бальзамировщик. Так что после снятия швов у меня на голове Кусуриури еще успел обработать дядины останки.

Куни-сю спешивались, и их приветствовал генерал с моим братом. Хайра, после того как протрезвел и осознал, что произошло, — здорово пришел в ум. Никакого прежнего раздолбайства, глупых ухмылок. Я объяснил брату, что Ёшитойо замешан в смерти отца. От этой новости брат, конечно, выпал в осадок. Кроме того, нам предстоит война на выживание с Огигаяцу, и не исключено, что с Ходзе тоже. Брат впадает в задумчивость. Понимает ли Хайра, что Ходзе и Огигаяцу — это фактически уже один большой клан, который сильнее нас в разы? Вроде понимает, кивает. Так что от сплоченности Сатоми, от верности и энергичности наших самураев зависит жизнь всех. От мала до велика.

В общем, пиар нового дайме начинался еще на крыльце донжона. Хайра с печальным видом рассказывал самураям о предательстве дяди, капитанов и лейтенантов Итихары. Дальше генерал демонстрировал письменные показания свидетелей, ну а финальную шлифовку производил уже я.

В этом мне помогали жена и «писатель». Тотоми давала общие сведения о семье и ее лидере, а рыжеволосый мацукэ, перелистывая досье своего приемного отца, искал различный компромат. Первым под наш конвейер попал Самаза Арима — тучный самурай с мясистым лицом и высокой косичкой. Вошел, опасливо осматриваясь, низко поклонился. С кряхтеньем сел перед помостом на подушку. Пока служанки наливали ему чай, пока он его, отдуваясь, пил, Тотоми с Мураками тихонько обрисовали мне ситуацию с уездом Гои, которым управлял Арима.

Площадь владений Самазы составляла пять тысяч тё,[42] только половина сельхозназначений, расположено оно большей частью на побережье моря Эдо. Сорок пять лет, женат, имеет наложницу, трех дочерей. Жаден, труслив, поддерживает обширные связи с торговцами, богат. Обручил старшую дочь с сыном патриарха дома Джинья, что расценивается остальными куни-сю как бесчестье. У моего отца активно выпрашивал самурайское достоинство для будущего зятя. Безрезультатно. Главный актив — порт в бухте Фунобаси, через который идут основные экспортно-импортные операции Сатоми. Привел триста бойцов, в основном пеших, но хорошо вооруженных и экипированных.

Разговор ведет осторожно, почтительно. Сразу заявляет, что я — лучший дайме, чем мой дядя. Поверженного льва да не пнуть? С ходу показываю ему кнут — дескать, грязные торговцы совсем обнаглели, платят в казну совсем мало, пора привести их в чувство. Кое-кого, наверное, стоит распять в воспитательных целях. Куда смотрит владелец порта? Может быть, стоит прислать моего казначея для ревизии? Арима вздыхает, вытирает пот со лба. А вот теперь можно и морковку дать.

— Но если, конечно, остались еще у клана Сатоми верные слуги среди негоциантов, — я демонстративно смотрю в окно, — готовые помочь родине в тяжелую минуту…

Тяну паузу.

— Господин дайме, — кланяется Арима, — о какой помощи идет речь?

— Мне нужно, чтобы уезд Гои к концу месяца без дождей мог выставить две тысячи бойцов.

Толстяк охает.

— Это могут быть ронины, и даже крестьяне-асигару. Вручим им бамбуковые копья, простые доспехи и, может быть, даже заморские ружья.

Где бы взять еще столько снаряжения и аркебуз?! Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Арима тоже не скоро навербует солдат. Дай бог к августу раскачается.

Вешаю еще пару морковок перед носом самурая. Во-первых, я готов вложить клановые деньги в строительство верфи. Мне нужны новые, современные суда и моряки, готовые на них ходить. Изображаю на бумаге голландский флейт с двумя мачтами. Двадцать пушек, пятьдесят человек экипажа. Типовое судно этой эпохи. Еще сто ближайших лет на таких кораблях будут и торговать, и воевать.

Оказывается, Самаза уже в курсе насчет флейтов. Один такой стоит в его гавани Фунобаси. Получается, что португальцы тоже уже освоили этот тип судна? Или захватили чужое? Я помечаю в своем дневнике уточнить некоторые моменты с Родригесом, а также все важные особенности уезда Гои.

Обращаю внимание Аримы, что дерево сушить под эти корабли надо начинать уже сейчас. Надо закладывать морильные пруды, ставить лесопилки. Объясняю принцип работы лесопилки от водяного колеса. Договариваемся о совместной встрече — я, он и Джинья. Самурай уходит от меня одновременно задумчивым и воодушевленным. В дверях раскланивается с двумя вооруженными мужчинами.

Оба — полная противоположность Аримы. Худые, жилистые, с ярко очерченным носогубным треугольником, выпирающими зубами. Один молодой, другой уже пожилой, с седыми волосами.

Доспехи небогатые, потертые. На лбу повязки с изображением собаки. Да что же этот узкоглазый пес меня все время преследует?! У молодого за спиной висит огромный меч — нодати. Кланяются вежливо, но не более. Чай, кофе, потанцевать? Ни второго, ни третьего у нас нет, поэтому слуги наливают все тот же зеленый чай. А тем временем группа поддержки просвещает меня насчет этой пары. Семья Абэ, уезд Сануки, десять тысяч тё. Отец — Хотта Абэ, сын — Хосокава Абэ. Оба женаты, многочисленные дети и внуки. Привели двести пятьдесят самураев. И мечники, и лучники с копейщиками… Оказывается, уезд большой, но бедный. Бедность его заключается в том, что на территории располагается огромный монастырь Хоккэ школы Нитирэн-сю. Еще мой дедушка, Сатоми Санэтака, приютил беглецов-монахов из центральной части Японии. Те основали в Сануки монастырь, который сейчас разросся до пяти тысяч насельников. Хоккэ принадлежат обширные земли, которые обрабатывают собственные крестьяне. Фактически монастырь — это государство в государстве. Свой устав и законы, свои налоги (в мою казну ничего не платят — есть грамота об освобождении от налогов еще от дедушки), много земель отведено под выращивание хлопка (есть мастерские по изготовлению тканей), свои кузницы и даже войско. Хоккэ славятся воинами-монахами — сохеями, вооруженными нагинатами. Я уже видел на плацу одного самурая, упражняющегося с этим грозным оружием. Длинный изогнутый односторонний клинок, насаженный на высокую рукоять.

Разговор с Абэ у нас сразу пошел если и не на повышенных тонах, то очень напряженный. И Хотта, и его сын Хосокава оказались весьма религиозными буддистами. Причем принадлежали другой школе, чем Хоккэ. Монастырь исповедовал школу Нитирэн-сю из ветви махаяна. Если коротко, то основатель религиозного движения Нитирэн считал, что все люди без исключения обладают природой Будды и могут достичь просветления в этой жизни. Путь к просветлению лежит через повторение особой сутры «Наму Мёхо рэнгэ кё!» («Слава Сутре Лотоса благой Дхармы!»). Нитирэнцы изучали историю сутры, повторяли ее день и ночь (практика даймоку), медитировали на образ Белого Лотоса, соблюдали посты и ограничения. И что самое главное, требовали всего этого от других. В том числе от своих столь же религиозных соседей. Проблема была в том, что Абэ принадлежали к иной школе буддизма — дзэну. В дзэне мало внимания уделяется внешним религиозным обрядам. Считается, что просветления можно достичь, лишь «выйдя» волевым усилием за пределы ума, который ограничивает персональный опыт жесткими рамками.

Будучи в Японии, я немного изучал это весьма мистическое направление буддизма, и мне запомнился ответ одного монаха на вопрос «Что такое дзен?». «Это значит — пить чай, есть рис… любоваться потолком, любоваться горами. Какое безмятежное спокойствие и чувство!» Дзен-буддисты также практикуют медитации, как и другие буддисты, но есть у них и особенные методы достижения просветления. Это так называемые коаны — парадоксальные загадки, которые должны помочь ученику внезапно выскочить за рамки разума. Самый известный коан вопрошает: «Что есть хлопок одной ладонью?»

Кроме религиозных распрей, Абэ сетовали на земельные споры с монастырем. Настоятель Хоккэ прирезал себе несколько сотен чужих тё. Мой отец успел назначить дату выездного суда, но был убит. Теперь Хотта-сан апеллирует ко мне, как правопреемнику клана Сатоми. Это мне в плюс. А что в минус? Морковки нет.

— Отчего у вас на лбу повязка с головой оскаленной собаки? — интересуюсь я у Хотты.

И тут мне Абэ выдают такую историю — хоть стой, хоть падай. Жил-был мой далекий предок Сатоми Ёсидзанэ. Дайме, все дела… Однажды он узнал, что в соседней деревне случилось чудо — пес мужского пола родил щенка. Второго чуда не произошло, и вскармливать щенка отдали енотовидной собаке-тануки.[44] Дайме послал своего вассала в деревню выяснить подробности, а тот, рассудив, что диво произошло в землях Сатоми, значит, щенок должен принести клану удачу, забрал его в замок. Ёсидзанэ назвал пса Яцуфусой — Восемь Пятен, так как на белом теле щенка действительно было восемь пятен в форме пиона. После чего подарил чудо дочке по имени Фусэ. Дочка, надо сказать, была больная, но щенок быстренько ее подлечил. Тут на Сатоми наехал соседний клан. Возглавлял этот клан злобный и хитрый дайме Андзай. Узнав, что добрый Ёсидзанэ раздал по случаю засухи крестьянам рис из амбаров, он тут же осадил замок.

Дальше — больше. Осада длится, защитники голодают, замок вот-вот падет. Ёсидзанэ сел на измену и крикнул своим самураям: «Кто принесет мне голову Андзая, за того я выдам свою дочь!» И что бы вы думали? Ночью пропадает Восемь Пятен. А наутро он притаскивает в зубах голову Андзая. Враги в панике бегут, Сатоми торжествуют. Конечно, Ёсидзанэ хотел соскочить и не платить по долгам. Но дочка у папы вся порядочная такая — раз отец пообещал, надо выходить замуж за собаку. А надо сказать, что у Фусэ был возлюбленный — Дайскэ, который, как водится, был в отъезде.

Ага, знаем мы эти отъезды:

Муж возвращается из командировки. На кухне сидит здоровенный мужик.

— Люся, а это еще кто?

— Помнишь, ты мне кухонный комбайн дарил? Так вот знакомься — это наш комбайнер…

Ну, Фусэ выходит замуж за собаку и духовным образом — Хотта Абэ специально выделил слово «духовным» — беременеет. Ура! Никакой зоофилии. Узнав о беременности, девушка идет топиться. Конечно, кому приятно мутантов рожать. Яцуфуса, жалобно подвывая, тащится вслед за Фусэ. И что бы вы думали? Сюрприз, сюрприз. Они оба встречают Дайскэ. Да еще вооруженного новомодной аркебузой (чую поздние правки в эпосе). Дайскэ все с ходу понимает, стреляет. Одним выстрелом убивает комбайнера-собаку и ранит свою невесту. Та, умирая, разрезает себе живот — и оттуда во все стороны вырываются восемь сияющих рубинов с изображением пионов.

Дайскэ сначала хочет покончить жизнь самоубийством, но его останавливает подоспевший к самой развязке Ёсидзанэ. А давай, говорит дайме, найдем разлетевшиеся рубины. Ведь это духовные дети Яцуфусы и Фусэ! Зашибись! И вот несостоявшийся папаша Дайскэ берет обет безбрачия и ходит по провинциям Сатоми, ищет детей с родимыми пятнами в форме пиона. Находит, похищает их или выкупает, после чего воспитывает воинами-псами.

У каждого воина-пса есть татуировка с головой собаки Яцуфусы или в форме пиона. Тут Хотта опускает ворот кимоно, и я вижу на плече цветное тату в форме красного пиона. И каждый воин-пес посвящает свою жизнь защите клана Сатоми.

Вот такой воинствующий орден собачников нарисовался в уезде Сануки. Двести пятьдесят с лишним бойцов элитной подготовки, в которую входила стрельба из лука, кэндо, владение копьем и нагинатой, вольтижировка, умение скрытно передвигаться по местности, рукопашный бой. Оказывается, в родовой деревне Абэ под говорящим названием «Восемь Пятен» жил и преподавал великий мастер дзю-дзюцу Сагава Юкиёси. Школа семьи Абэ включала в себя почти шестьсот подростков, в основном сирот, которых до сих пор последователи Дайскэ собирали по всей равнине Кванто.

— Неужели у всех детей родимые пятна в форме пиона? — Мне стало любопытно.

— Нет, — ответил самурай, — годится любая круглая родинка.

Хорошо устроились. Кроме того, воины-псы, оказывается, умеют устраивать засады, проводить облавы, стрелять из ружей — именно для них в оружейную замка закуплены у португальцев аркебузы, порох. Мой отец хотя и поддерживал орден Яцуфусы, но ко всем их «задвигам» относился скептически и фактически отстранил от участия в военных кампаниях. Ну и правда — как доверять людям, которые ведут свой род от собаки и воруют детей у родителей?! Впрочем, у меня особого выбора нет, и я назначаю семейство Абэ своей гвардией. Конечно, такой вопрос хорошо бы согласовать с генералом, но, судя по тому, что у него на груди тату собачьей головы, возражать он не станет.

У старого Хотты загораются глаза, Хосокава улыбается во весь рот. Пока казначей Сабуро Хейко, который параллельно выполняет функции секретаря, составлял мой первый указ, пока мы его отмечали — начинает темнеть. На прощание я прошу выделить мне из школы пятьдесят самых крепких учеников для изучения порохового дела. Абэ удивлены, но соглашаются. Уходят. Я же прошу охрану запускать провинциалов по двое.

Уезды Иодзан и Иино. От первого — Масаюки Хаяси, от второго — Хонда Хосима. О, еще одна говорящая фамилия. Оба самурая очень примечательны. Масаюки, худой как палка мужчина, пришел: а) без меча; б) с выбеленным лицом и вычерненными зубами! На голове прямоугольная шляпа. Я в шоке. Прямо аристократ проездом из Киото. «Автомобильный магнат» тоже любопытен. Старый, лысый, квадратный, с кустистыми бровями и мозолистыми руками. Мацукэ на ухо докладывает ситуацию. Хонда, пятьдесят семь лет, женат, имеет детей и внуков, привел три сотни бойцов, но может и больше. Хосима — богатейший самурай Сатоми после дайме. Во владениях двенадцать тысяч тё, почти все земли под рисом. Крупнейший продавец риса, имеет долю в торговом доме Таиша. Ведет операции с несколькими провинциями. Сам из бывших крестьян, получил мечи после восстания «черноногих», когда во время ключевой битвы переметнулся со своим отрядом на сторону моего отца. Начинаю разговор с магнатом. Интересуюсь видами на урожай, проблемами «села». Аккуратно подвожу к идее севооборота и удобрений. Разные виды растений вытягивают из почвы разные виды минеральных веществ, и посевы надо чередовать, минеральные вещества восстанавливать. Выбеленное лицо Масаюки выражает удивление, и «аристократ» начинает прислушиваться к разговору.

— Господин, я не знаю, про какие вещества вы говорите, — пожимает плечами пожилой самурай. — Тысячи лет крестьяне выращивают на полях рис. И еще тысячи лет будут выращивать.

— Но ведь бывают неурожайные годы!

— Будда дал — Будда взял. Если боги послали засуху или наводнение, что можно сделать? Что делать, если сезон тайфунов начался раньше и рис лег?

— Да, с погодой не поспоришь, — соглашается Хаяси.

— Нет, так дело не пойдет, — начинаю я горячиться. — Прочел я в одном древнем китайском трактате, что если чередовать посев риса и пшеницы, то урожаи будут больше. Энергия ки начинает правильно функционировать в земле.

С китайским трактатом хрен поспоришь, но возникает проблема — у местных землепашцев нет пшеницы. Однако удивленный Хонда клянется выделить землю и попробовать с ячменем. Я же его мотивирую еще двумя обещаниями. Первое — закупить посевной материал (пшеницу) в Европе через португальцев. Второе — открыть по всем уездам клановые хранилища с рисом. В урожайные годы склады будут скупать рис у крестьян по твердому курсу, дабы не обвалить цен. В голодные годы — продавать труженикам села запасы по сниженному курсу. Пообещал больше не допустить голода в уездах. Хонда низко кланяется и уходит впечатленный.

А я тем временем слушаю справку про Масаюки. Не женат, тридцать лет, детей нет, надел небольшой — шесть тысяч тё. Привел сто самураев. Известен по всему Кванто как большой ученый и философ. Пишет трактаты, занимается исследованиями. Семья Хаяси по древности рода может посоперничать с Сатоми. Вроде бы далекий предок Масаюки состоял в родстве с самим императором и был вынужден бежать из Киото из-за терок с сёгуном. Вот ты-то мне, дружок, и нужен. Вежливо интересуюсь предметом исследований самурая.

— О, господин дайме, мой ум влекут почти все загадки природы. Медицина, движение светил в небе…

Ага, стало быть, астрономией интересуешься.

— А какое последнее открытие было сделано вами?

Масаюки заметно смутился, замялся.

— Я посоветовал рыбакам с озера Морото использовать бакланов.

— Что?!

— Бакланы. Птицы такие. Они ловко ныряют и хватают рыбу. Но сразу ее не съедают, а держат в зобу. Крестьяне по моему совету поймали и приучили нескольких бакланов нырять с веревкой. Рыбаки ночью светят с лодок, привлекают рыбу, после чего выпускают птиц. А чтобы те не глотали улов, мы придумали специальный ошейник из кожи.

Вот это да! Масаюки-то у нас биолог-натуралист! Занимается селекцией. Грех терять такого энтузиаста.

— Хаяси-сан, как вы посмотрите на то, чтобы поставить ваши исследования на пользу клану Сатоми?

— Чем я могу помочь? — конечно, натуралист заинтересован.

— Для начала организацией производства пороха.

— Господин дайме знает секрет китайского зелья?! — Масаюки шокирован, Тотоми с Мураками тоже.

— Да, знаю. Дымный порох делают из серы, древесного угля и селитры.

— Но пропорции, пропорции?! — почти кричит Хаяси.

— Я вам их сообщу в нужное время. Пока вашей главной задачей будет добыча всех элементов. Начнете с самого легкого — древесного угля. Его можно достать у кузнецов. Только упаси вас Будда брать смольные породы, требуйте уголь из липы, ивы… С серой сложнее — ее придется выплавлять из руды. Я вот тут нарисовал, как это делается: вкапывается в землю большой глиняный горшок, на который ставится маленький, с отверстием в дне. Маленький горшок заполняется серной рудой, и затем все сооружение нагревают, обложив хворостом. Сера в руде плавится и стекает вниз в большой сосуд.

Хаяси сосредоточенно смотрит на рисунок. Потом на меня. Во взгляде удивление, смешанное с уважением.

— Самое сложное — это селитра. Возиться с ней неприятно и даже зазорно буддисту. Я бы привлек деревни эта для создания ямчугового стана. Вы готовы выслушать или мне поручить этот промысел другому?

— Название самураев идет от слова «служить», — кланяется «аристократ». — Я сделаю все, как вы прикажете.

— Значит, так. Селитра — основной компонент пороха. Она созревает в специальных ямах, куда складывают гниющие растения и навоз, перемешанный с известью. Эту смесь надо выложить на немокнущее основание. Можно выкладывать кучи не в ямках, а в буртах под специальными крышами. Обязательно делать проколы, чтобы был доступ воздуха. И самое важное.

Японцы прямо-таки впились в меня глазами. И я их не разочаровал:

— Эти кучи надо регулярно поливать мочой.

Надо было видеть лица Хияси, Мураками и Тотоми. Они прямо позеленели.

— Мне продолжать?

Следует отдать должное, справились они с собой быстро и все трое разом кивнули.

— Полученную селитряную смесь надо промыть водой, после чего выпаривать на железных сковородках, добавляя поташ и известь. Как только из смеси выйдет соль — раствор можно начать охлаждать в специальных чанах. В них-то и появятся кристаллы настоящей селитры.

— Господин, откуда вы все это знаете?! — Хияси просто сам выпал в осадок.

Что ж, придется врать. Надеюсь, это не всплывет.

— Секрет мне позавчера раскрыл христианский священник. Я требую, чтобы эта тайна осталась между нами, так как иезуит нарушил свою клятву перед богом и может быть за это казнен властями Кагосимы.

Все низко кланяются.

— Завтра, Хияси-сан, отправитесь к моему казначею и получите деньги на исследования. От похода я вас освобождаю, вашими самураями найдется кому командовать. Ваша война началась уже сегодня, когда я открыл секрет пороха. Поручаю также организовать пороховую палату, где доверенные самураи будут исследовать природу разных элементов, ставить опыты. Отберите для этого самых верных людей.

Еще порция поклонов — и «аристократ» уходит. Я уже порядком подустал и прекращаю прием. За окном опять барабанит дождь. Это хорошо, значит, будет урожай риса, ибо именно эти «сливовые дожди» питают рисовые поля. Несмотря на то что уже вечер, в комнате очень влажно, почти парная баня. Мокрая одежда липнет к телу, легким не хватает кислорода. Странно, раньше я этого не замечал. Спускаюсь принять ванну, Тотоми приносит свежее кимоно, я переодеваюсь, короткий ужин — и отправляемся спать. Так заканчивается мой третий день в средневековой Японии. В активе — верные вассалы, подавленный бунт, красавица-жена. В пассиве — кровь на руках, тоска по дому, предстоящая война. Не слишком ли тяжелый груз я на себя взвалил? Еще вчера можно было «соскочить», а теперь все, поезд ушел. На мне ответственность за семью и клан. И впереди тяжелые времена.

Новый день — новые заботы. Сначала похороны дяди. Они проходят в присутствии всех военачальников дзикисидан и куни-сю, мацукэ, генерала, родственников. На кремацию пришли даже священник Родригес с айном. Церемонию проводит толстый буддийский монах в оранжевой сутане. Иезуит морщится, но терпит. После воскурения ладана и других ритуалов я поджигаю костер. Прощай, дядя. Пусть твоя душа покоится с миром или переродится в хорошего человека. Ну а если наверху ничего нет, желаю, чтобы из твоего праха выросла красивая сакура. А я буду любоваться ее цветением много-много лет.

После кремации брат складывает палочками для еды оставшиеся кости и зубы в урну. Почему-то особо важной частью тела считается подъязычная кость. Ее Хайра долго ищет в пепле, но все-таки находит. Меня все отговаривали сжигать забальзамированную голову дяди, но я не из тех людей, кто любит по ночам беседовать с останками врагов.

После похорон начался телёчёдикай — совет старейшин. На нем присутствовали генерал Хиро, пять капитанов, двое из которых пришли с тысячей самураев из замка Итихары, мацукэ Мураками, начальник моей охраны, брат и главы восьми семей из Симосы и Кадзусы. С четырьмя из них я уже тесно пообщался — Абэ, Хаяси, Арима и Хосима, а вот с Кано, Куродой, Мидзуно и Окочи — лишь успел обменяться парой дежурных приветствий. Семьи из Кадзусы привели с собой порядка восьмисот самураев — таким образом, провинция поставила в мое войско одну тысячу восемьсот бойцов. Итого армия дзикисидан плюс куни-сю — под пять тысяч человек. Негусто. Пока все рассаживаются, напряженно думаю, где взять еще солдат. Пробный шар с Аримой о дополнительной мобилизации крестьян прошел удачно, значит, надо распространить это решение на всех глав семей.

Телёчёдикай стартует с присяги, которую первым произносит генерал Хиро. Он опускается передо мной на колени, прижимает лоб к татами и клянется честью самурая и жизнью всей семьи служить верно мне и моему роду, громить врагов, выполнять мои приказания и умереть за меня, если удача отвернется от клана Сатоми. В зал входит секретарь Сабуро и вносит бумаги. Это написанный от руки текст присяги в трех экземплярах. Один для Хиро, другой для моего архива и третий… третий сжигают на жаровне, и пепел высыпают в чашку с водой. Генерал размешивает его и залпом выпивает. Хорошо, что до начала совета Тотоми успела меня просветить относительно процедуры. У японцев было в обычае записывать текст присяги на бумаге, которую клявшийся сжигал, а золу съедал или выпивал. Самураи верили, что в случае клятвопреступления зола превращалась в яд. Суеверие, конечно, но почему бы не использовать эти мифы на пользу себе?

Вслед за генералом ритуал присяги проходят капитаны, Эмуро Ясино, мацукэ, сам Сабуро, после чего все напряженно смотрят на регионалов. Первым выходит клясться старый Абэ и его сын, за ним Хаяси. Сегодня он уже выглядит как настоящий самурай, а не утонченный аристократ, — с мечами, косичкой. Сразу за Хаяси, аж столкнувшись, торопятся Арима и Хонда Хосима. Главам семей из Кадзусы ничего не остается, как также присягнуть мне на верность. А то воины-псы, которые теперь в моей гвардии и охране, тут же и покрошили бы их в винегрет.

Фу… Мысленно вытираю пот со лба. Полдела сделано. Элита моя! У остальных самураев они примут присягу уже без меня.

Дальше начинается собственно сам военный совет. И растягивается он на целых два дня! Казалось бы, первое выступление Мураками, которому доверили изложить разведданные, должно было настроить военачальников на деловой лад. И действительно, как сообщали агенты мацукэ, по всему Мусаси шла активная мобилизация. Дайме Нориката Огигаяцу точно так же, как и я, собирал самураев дзикисидан и куни-сю возле своей столицы. Однако, по сообщениям шпионов, которые постарались и пересчитали палатки в полевом лагере врагов, против нас собиралось никак не меньше десяти тысяч человек. Агент по кличке Ронин сообщал, что видел в городе отряды самураев Ходзе с огромными мечами нодати. Очевидно, сюзерен Огигаяцу прислал своим вассалам подмогу, и теперь нам противостоят два сильных клана.

Пять тысяч против десяти — думаете, военный совет начал обсуждать, как вести военную кампанию против превосходящих сил? Как бы не так. Началось натуральное местничество и борьба за влияние. Каждый из присутствующих взялся перечислять свои заслуги в деле защиты клана Сатоми, вспоминать победы отцов и дедов, похваляться результатами личных схваток с самураями Огигаяцу. Как оказалось, Япония — еще меньше, чем я думал, и все друг друга знают. В том числе и врагов. Например, Хонда Хосима кровожадно похохатывал над неким семейством Миуки, главе которого наш «автомобилист» в прошлую битву лично отрубил ухо. После боя ухо было подобрано, огранено в серебро и золото и выслано Миуки с насмешливым письмом, в котором Хонда советовал не терять важных частей тела, дескать, в следующий раз можно и более ценных органов лишиться. Завязалась переписка, цитировать которую начал Хосима. И подобная история обнаружилась у каждого (прописью — КАЖДОГО) из присутствующих на совете. Капитаны-касиры, главы семей знали в лицо своих врагов, их родословную, слабые и сильные стороны. Война в эту эпоху носила личный характер, где зачастую сам процесс был важнее результата.

Я думал, вот-вот эти самурайские байки закончатся, и мы перейдем к делу. Ага, если бы. После перечисления собственных побед местничество продолжилось. Казалось бы, только в средневековой России бояре могли неделями обсуждать, кому кем командовать и кому в каком ряду или крыле войска стоять, пока татары разоряют страну, — ан нет, Япония ничем не отличалась. Чем выше в «табели о рангах» стояли предки претендента, чем ближе они сидели на прошлых телёчёдикаях рядом с дайме, тем круче был статус их потомков. Лидером по знатности, конечно, оказался Хаяси. Он мог проследить своих предков аж до императора Японии, и конкурентов у него не было. Номером два шел Абэ. Самураи Кадзусы, как и генерал с капитанами, оказались посередке. А замыкали список «торговцы» и «крестьяне» — Арима и Хосима. Причем крестьянское происхождение Хонды котировалось выше, чем «торговые» связи Аримы.

Прервались на обед, после чего разговоры в стиле «круче только яйца» продолжились. Симодзумо Хиро, чувствуя, что провинциалы потихоньку отбирают власть на совете, сделал ход конем. А что это вы, дорогие куни-сю, так мало самураев-то привели? Тут Сабуро подает генералу свиток с иероглифами, заверенный печатью дайме Сатоми, и Хиро зачитывает любопытный указ моего отца. Согласно ему, самурай с доходом в сотню коку должен привести в армию дайме: а) собственную обслугу; б) одного бойца ранга го-кэнин;[45] в) одного копейщика и оруженосца. Кроме того, в комплекте шли — конюхи, зачем-то переносчики сандалий и каких-то лакированных ящиков и так далее и тому подобное. Регионалы резко помрачнели и начали доказывать Хиро, что те доходы, которые им приносит земля и крестьяне, ну никак не позволят так шиковать. Завязался спор. А генерал-то не промах. Вешал мне лапшу на уши, что не знает, сколько куни-сю выставят войск, а сам в союзе с казначеем здорово подготовился.

Однако скоро все эти споры мне порядком надоели, и я, не решаясь круто свернуть установленный ритуал, оставил совет на Хиро и отправился с поездкой в город. Пора уже познакомиться с жизнью простых людей, явить себя подданным и вообще слегка ускорить прогресс в провинции. Сначала визит вежливости к айну. А не согласится ли достопочтенный Амакуни заглянуть в гости к своему коллеге — тибовскому кузнецу? Зачем? Хочу научить варить новый вид железа. Ага, есть проблеск интереса в глазах.

Ко мне подводят пегую лошадку, и я, помолясь, взбираюсь на нее. Кобылка оказывается резвой, но управляемой. После того как я прибираю поводья и сжимаю ее коленями, она быстро успокаивается и перестает взбрыкивать. Так-то лучше. Мимоходом узнаю имя. Зовут Тиячи. Надо будет наладить взаимоотношения. Говорят, хорошо помогает морковка. Нас с айном окружает охрана, состоящая из самураев-псов семейства Абэ, и мы отправляемся в путь.

Город Тиба располагается в получасе быстрой рыси от крепости. Сначала идут предместья, поля и сады — и сразу деревянные домики, окруженные у тех, кто побогаче, каменными стенами, у тех, кто победнее, — решетчатой оградой. Поражает чистота на улицах, практически отсутствие нищих и попрошаек, конечно, если не относить к последним странствующих монахов.

Проезды специально посыпаны песком, конские «яблоки» тут же убирают дворники с метелками. Радует также четкость планировки, закрытые сточные канавы, практически без запаха. В минусы я записал некоторую однообразность архитектуры. Практически все дома спланированы одинаково — каменный фундамент, приподнятый пол и дальше только дерево — для несущих колонн, перекладин каркаса, стен, потолка и крыши. Понятно, что камень — для строительства не вариант: жарко и землетрясения, но какие-то смешанные варианты, наверное, возможны. Ибо главный бич подобных построек — пожары. Раз в два-три года деревянные японские города выгорают полностью. Погибают тысячи людей, остаются без крова десятки тысяч. Этому особенно способствуют двускатные крыши из соломы в бедняцких кварталах. Если японцы побогаче кроют свои загнутые углами кверху крыши пожаростойкой черепицей, то горожанам попроще ничего не остается, кроме соломы. Случайное возгорание, сильный ветер — верховой пожар. С этим надо что-то делать.

Одна из улиц ведет явно на рынок. Делаю поворот, охрана выскакивает вперед расчищать дорогу. Так, что у нас с торговлей? Слезаю с лошади, осматриваю прилавки. Лавочники падают ниц, при попытке начать разговор впадают в ступор. Оно и понятно: ниже купцов в японской иерархии только неприкасаемые эта. А тут сам дайме пожаловал, лично расспрашивает про цены, спрос…

Тем не менее общую картину сложить удается. Все мелкие и средние торговцы объединены в профессиональные объединения — кабунаками. Именно эти союзы решают, кому чем торговать, куда что везти на продажу, устанавливают цены, отвечают перед властями за выплату налогов и сборов. Практикуется круговая порука. Кабунаками выпускают свои векселя, имеют зачатки кредитных касс взаимопомощи. Ремесленники также все поголовно состоят в корпорациях дза — аналогах средневековых цехов. Насколько я помнил из истории, цехи монополизировали тот или иной вид производства и здорово тормозили прогресс. Талантливый самоучка или рационализатор со стороны не мог внедрить своего изобретения помимо мастеров цеха. А те зачастую нарочно отказывались что-либо менять, опасаясь потери власти.

Рынок, однако, оказался достаточно богатым, с большим ассортиментом. Несколько оружейных лавок, где айн, презрительно оттопырив губу, перебирает мечи и нагинаты, лабазы с продуктами (в основном рис, соленья, овощи и фрукты, вяленая рыба), большой суконный ряд — тут продают хлопчатобумажные ткани, парчу, шелк. Есть торговцы редким фарфором, лакированными изделиями, бумагой, воском…

Начинает накрапывать дождь, и мы сворачиваем инспекцию. Торопимся на центральную площадь, где меня уже терпеливо ждет почетная делегация горожан. А где красная дорожка? Нет красной дорожки. Хлеба с солью тоже нет. Черт, как же мне тут не хватает обыкновенного черного, ржаного хлеба. Спешиваемся. Все при нашем появлении закрывают бамбуковые зонтики и встают на колени. Кланяются лбом в лужи. М-да, надо что-то с этим показным раболепием делать. Или «Восток — дело тонкое» и лучше ничего не менять? Слегка кланяюсь в ответ.

— Ну, давайте знакомиться, — оглядываю компанию из пяти японцев. — Вы меня знаете, а вот я после удара по голове всех забыл. Конечно, кроме Кусуриури, — киваю круглолицему аптекарю.

Слева направо мужчины представляются. Пожилой японец с большим ожогом на щеке — главный кузнец Тибы Иемица Мито. Главного синтоистского священника зовут Мияги Маэ. Одет он в ритуальное белое кимоно с широкими рукавами, на голове — черная остроконечная шляпа. Еще двое мужчин оказываются уездными управителями коор-бугё. Местная администрация в их лице занимается сбором налогов, решением земельных споров, городским строительством — в общем, всем тем, чем занимаются любые власти в любых городах, хоть современных, хоть средневековых.

Мы все вместе заходим в большое деревянное двухэтажное здание. В комнатах, обложенные свитками, сидит на коленях с десяток чиновников. Все заняты делом, аккуратно выводят иероглифы, принимают посетителей. Опять дружный коллективный поклон. Прохожу в большой зал, где на помосте накрыт традиционный обед. И как только успели?! Ведь я без предупреждения. Для начала прошу присоединиться ко мне кузнецов, а управителей и священника подождать окончания нашего разговора за сёдзи.

Рассаживаемся. Оба японца смотрят на меня выжидательно. Эх, начнем двигать прогресс.

— Вот это что? — спрашиваю я мастеров, демонстрирую рисунок, подготовленный заранее.

— Похоже на пушку, которые стоят на кораблях южных варваров, — осторожно отвечает Мито.

— Нет, это пороховой огнемет хоцян. Пятьсот лет назад его изобрел в Китае некто Чэнь Гуй. Вот это, — начинаю водить по изображению палочкой для еды, — бамбуковый ствол. Вот сюда загружается порох, вот эта часть ствола — глухая камера. А вот через эту дырку осуществляется поджог. В те времена китайцы неправильно смешивали порох, поэтому он не взрывался, а просто горел. Но даже этого хватало, чтобы хоцян выстреливал вперед горящую смесь.

— И к чему, Ёшихиро-сан, вы нам это рассказываете? — хмурится айн.

— А к тому, Амакуни-сан, что спустя несколько лет один из кузнецов-оружейников города Чоу-чуньфу придумал тухоцян — бамбуковое ружье, из которого силой пороха выбрасывалась пуля. Китайцы начали применять его в борьбе с монголами, те воевали с арабами, которые догадались отливать ствол из меди. Называлось арабское ружье «модфа» и было сделано из железной трубки с деревянным наконечником, за который воины держали его при стрельбе. У арабов модфу позаимствовали европейцы, те самые «южные варвары». Они еще больше усовершенствовали бывший тухоцян и стали отливать пушки из меди и железа, делать к ним ядра, а недавно и картечь.

— Это же сколько железа нужно, чтобы сделать такую пушку и припас к ней?! — первым ожидаемо заинтересовался Иемица.

— Много. Вот почему я вас тут собрал. Япония на пороге больших перемен. Португальцы принесли в нашу страну страшное оружие. Аркебузы уже нашли свое место на поле боя. Скоро очередь дойдет и до пушек. Изменится все. Сейчас самураи воюют с самураями. Десятки лет наши дворяне учатся сражаться, владеть мечом, луком, копьем. Всю жизнь идут по пути бусидо, совершенствуя свои навыки.

Но бесчестные дайме южных и северных кланов в погоне за властью скоро начнут и уже начали вооружать крестьян. Чтобы научиться метко стрелять из лука, нужны годы. Чтобы научиться стрелять из ружья — нужен один месяц. Лук бьет на двести пятьдесят сяку,[46] а у ружья дальность — до шестисот сяку.

Эх, хорошо иметь эйдетическую память!

— Пушки стреляют еще дальше, — продолжил я свою лекцию, — убойную силу лука и ружей также нельзя сравнить. Постепенно, с совершенствованием фузей и аркебуз, пропадет необходимость в доспехах. А потом и в самураях. Каждый «черноногий» через пару недель муштры свалит из аркебузы самурая в полном снаряжении. Еще до того, как этот доблестный, с родословной на пяти свитках самурай заметит крестьянина.

Надо было видеть глаза кузнецов. У Мито они стали квадратными от удивления, а у Амакуни налились кровью от ярости. Я, конечно, утрировал сильно. Преувеличил дальность боевого применения ружей, преуменьшил защитные качества доспехов. Да и самураи протянут еще лет триста, до реставрации Мэйдзи.[47] Впрочем, этим они будут обязаны Сакоку — политике самоизоляции Японии от внешнего мира. Военная аристократия в Европе исчезнет еще раньше. Уже сейчас в тех же Нидерландах с испанцами воюют в основном наемники.

— Если вы правы, господин дайме, это мерзко, это… святотатство! — ударил кулаком по татами Амакуни. — Надо сейчас же написать сёгуну, чтобы тот запретил бесчестное оружие гайдзинов. Я лично поеду ко двору и буду просить правительство казнить южных варваров! Слава Будде, меня немного знают в Киото.

— Поздно, Амакуни-сан, — печально покачал я головой. — Ёкай[48] выпущен из кувшина, — переиначил я на японский лад арабскую поговорку про джинна, вылезшего из бутылки.

После того как я нагнал жути на кузнецов, разговор удалось перевести в деловое русло. Нет, конечно, я и мои самураи шли и будут идти путем бусидо! Но надо же иметь козыри в рукаве. Мы не будем применять первыми огнестрельного оружия, заверил я металлургическую общественность Сатоми, но иметь его обязаны. Посему давайте подумаем, как нам перейти от сыродутного железа к плавке.

Тут я подсунул кузнецам схему простенькой домны. Двойной усеченный конус, сужающийся к верхней, открытой части печи.

— Вот тут, — я опять воспользовался палочками для демонстрации работы домны, — загружается руда и уголь. Здесь отверстие для фурмы — трубы, через которую мы будем нагнетать воздух. Воздуха нужно много, поэтому меха будут работать от водяного колеса. Вал водяного колеса снабдим кулачками, которые будут оттягивать крышки клинчатых кожаных мехов. Высота домны — три-четыре метра. Делать ее нужно сразу из жаростойкого кирпича. Вот отсюда следует выпускать шлак. Вместе со шлаком будет выходить чугун. Это такое железо, которое вам покажется бесполезным, его нельзя ни ковать, ни сваривать. Он очень хрупок. Однако чугун весьма полезен. Во-первых, его можно использовать как сырье вместе с рудой, то есть отправлять в переплавку. Во-вторых, из него можно лить разные заготовки, такие же как из меди, — колокола, котлы и, самое важное, пушки. Делаете из жаростойкой глины формы, льете в нее чугун — и товар готов. Только если медь — дорогой и редкий металл, то чугуна у вас будет с одной плавки выходить до девяноста моммэ![49]

Кузнецы от удивления покачали головами. И тут же засыпали меня вопросами: откуда я все это знаю? Зачем так сильно нагнетать воздух? Сколько нужно руды и угля? Как долго длится плавка?..

— Плавка длится пятнадцать часов, разогрев печи еще часа три, — напряг я мозг. — После слива чугуна и шлака внутри печи будет лежать ковкое железо в крицах, а поверх криц — сталь, самый ценный металл. Его можно пускать на любую режущую поверхность — мечи, серпы…

По поводу нагнетания воздуха я упомянул важность высокого жара в печи, которого невозможно достичь ручными мехами. Про науглероживание ничего объяснять не стал. Объемы руды и угля порекомендовал установить путем проб и ошибок. Ну а на самый главный вопрос — откуда я все это знаю? — сослался на тайный трактат уже упомянутого Чэнь Гуя, который мои шпионы выкрали у китайцев. Нет, трактат я показать кузнецам не могу, достаточно того, что рассказал.

Решили, что под домну делаем отдельный союз дза. У каждого из нас будет треть доли. Свои доли кузнецы могут внести рудой, углем, кирпичом и работой. Я вношу деньги и участок у ручья или реки, который подберут мастера под домну. Обговорили номенклатуру. Меня в первую очередь интересовали пушки. Я подозревал, что тот чугун, который пойдет с первых плавок, вряд ли можно будет использовать под орудия, но надеялся, что постепенно качество улучшится. Тем более что мы миновали стадию каменных ядер: а зачем они нужны, если можно сразу лить чугунные? А это в свою очередь означает возможность «поиграть» с калибром и толщиной стенок.

— И последнее, — подошел я к самому важному. — Не позднее чем через три дня мне нужно пятьсот проволочных ежей.

Противоконно-противопехотное заграждение под названием «чеснок» уже давно известно цивилизации. Но вот в Японии — это новость, требующая осмысления. А не противоречит ли бусидо? Пришлось дать слово дайме, что не противоречит. А как делать? Банально — ковка и сварка двух гвоздей, так, чтобы один все время торчал вверх.

Закончив с кузнецами и выдав им направление к моему казначею, я принял священника и обоих управляющих городом. С коор-бугё и Мияги Маэ я особо церемониться не стал и сразу выкатил им требование открытия публичных школ при каждом монастыре, дза и кабунаками. Помня, с какими трудностями пробивало себе путь всеобщее образование, я сделал ставку на традиционную японскую послушность. Партия сказала «надо» — комсомол ответил «есть». Дайме приказал учить всех детей чтению, счету, истории (благо есть что рассказать — первый император Японии Дзимму[50] датируется аж седьмым веком ДО нашей эры!), географии — жители Сатоми взяли под козырек. Плюс я разрешил всем профессиональным союзам учить собственным дисциплинам. Как и ожидалось, если светская и духовная власть Тибы и удивилась, то не показала этого ни одним мускулом. Какой срок обучения? С какого возраста? Как быть с детьми крестьян, которые не знают своего возраста? Кто будет платить? Сколько школ открывать?

Пока решили открыть три школы в Тибе, две в Итихаре (для этих целей я командировал в бывший город дяди одного из коор-бугё) и по одной — в крупных деревнях. Деньги на первоначальном этапе выделял лично я, из казны дайме. Проект оценили в две тысячи коку в год — оплата учителям, которых решили набрать из монахов, покупка базового инвентаря — столов, стульев, и самое дорогое — бумага для учебников. Эх! Чую, не обойтись мне без печатного производства. А ведь так не хотелось связываться с наборщиками, выделкой бумаги. Сразу даю команду найти и нанять мне хорошего печатника. Пусть даже и в столице.

Что касается вопроса, когда принимать детей в школу… Тут я слегка сбойнул и задумался над возрастом. Вроде бы испанские миссионеры столкнулись с такой же проблемой в Африке. Дети и их родители не всегда знали год рождения, и как определить, что чаду пора в школу, было непонятно. Однако нашлось оригинальное решение. Если ребенок может левой рукой достать через голову правое ухо — значит, пора. Ну а если нет — приходи на следующий год. Этот забавный выход я и предложил моим японцам.

Последним ко мне на прием напросился аптекарь. Доктор осмотрел мою рану, смазал рубец и, уже откланявшись, собрался уходить, когда я, поколебавшись немного, решил двинуть прогресс и в медицине тоже. Колебания мои были связаны с некоторыми знаниями в области эволюционной биологии. Я собирался рассказать Акитори об антибиотиках и санитарии. Это в свою очередь могло привести к непредсказуемым результатам. Япония — очень замкнутая экологическая система. Здешние методы ведения сельского хозяйства могли прокормить лишь определенное число жителей. Если я резко подстегну развитие медицины — первым делом упадет детская смертность. Едоков станет больше, а вот риса — увы, нет. Не стану ли я тем самым экспериментатором, что завезет кроликов в Австралию?[51]

Единственный вариант, который мне представлялся правильным, — одновременно поискать способы увеличения урожайности местного сельского хозяйства. Надо обязательно выполнить обещания, данные Хонде насчет удобрений и севооборота. Кроме того, можно сделать парочку опытных хозяйств, где устроить селекцию семян риса. И дальше уже снабжать провинции качественным посевным материалом.

Пометив себе в дневнике еще несколько важных пунктов, я начал просвещать Акитори. Когда дайме Сатоми нарисовал на бумаге принцип работы шприца — узкие глаза врача широко раскрылись. После того как я объяснил причину кипячения воды — кипяток убивает бактерии, — глаза аптекаря распахнулись еще шире. Конечно, идея существования микроскопических существ, которые являются причиной лихорадки, не говоря уж о более тяжелых заболеваниях вроде чумы и оспы, была весьма передовой для средневековых умов.

— Как бороться с этими «бактериями» и «вирусами»? — с трудом выговорил незнакомые слова Акитори.

— Двумя основными способами. Во-первых, прививками. Ослабить вирус и занести его специально в организм здорового человека. Лучше — когда он еще ребенок. Человек переболеет и на всю жизнь приобретет защиту. Второй способ — выделить из плесневых грибков особо мощное лекарство, которое будет убивать бактерии в крови пациента. К сожалению, я не знаю, какие именно грибки дадут это вещество. Нужно будет искать разные виды — на деревьях, стенах… Все, что слышал, — это плесень черного или зеленого цвета. Особо хорошо она растет в гниющих дынях. Дыни в Японии не растут, но я обязательно закажу семена этого растения Исследования лекарств потребуют разработки специальных приборов, с помощью которых можно будет изучать результаты взаимодействия плесени и вирусов. Например, микроскопы — особые увеличительные приборы из нескольких линз.

Конечно, глупо думать, что через пару месяцев Акитори притащит мне ампулы с пенициллином. Да еще со шприцом для внутримышечных инъекций. Тем не менее я рассчитывал, что активное вещество из плесени так или иначе можно использовать. Ведь лекарственные свойства пенициллина открыл вовсе не Флеминг, случайно оставивший чашки Петри непромытыми в раковине. Еще инки племени кальяуайя делали смесь из плесени грибков и кукурузы. Получившиеся лепешки употребляли внутрь, а также намазывали на открытые раны. Почему нечто подобное нельзя внедрить в Японии?!

— Да, линзы уже предлагают к продаже иезуиты, — возбужденно закивал аптекарь. — Один западный дайме даже заказал себе очки из них. Какие еще способы лечения раскрыл вам этот варвар?! — как клещ вцепился в меня Кусуриури-сан.

Почему-то доктор подумал на христиан. Неужели мое вранье с порохом всплыло?!

— В Японии, да и в остальном мире сейчас три основных болезни, от которых умирают люди. Чума, холера и оспа. Все три недуга можно лечить как раз той плесенью, о которой я говорил. Но еще лучше предотвращать эти болезни. Это можно делать как карантином, ограничивая контакты больного, так и дезинфекцией. О ней мы уже говорили — кипячение воды для питья, мытье рук с мылом. От чумы и оспы[52] можно успешно прививать. Причем если ослабить вирус чумы сложно, то начать прививать от оспы можно уже сейчас.

— Надо искать животных с гнойными пузырьками на теле, доставать этот гной и втирать его в разрезы на руке или плече человека.

Кусуриури-сан от этого моего предложения слегка сбледнул в лице, но тем не менее продолжил внимательно слушать и даже записывать самые важные моменты.

— Теперь к хирургии, — тяжело вздохнув, продолжил я. — Это слово означает, что врач разрезает, как рыбу, больное место человека и удаляет или иссекает плохой орган. Я знаю, что буддизм осуждает мясников, но рано или поздно докторам придется научиться обеззараживать спиртом кожу, давать настойку опия, для того чтобы человек не умер во время операции, и резать живую плоть, чтобы освободить ее от плоти мертвой.

Акитори тяжело сглотнул, но записал и эти мои мысли. Я чувствовал, что для бедного аптекаря объем информации превысил норму, и решил отпустить его. В заключение я попросил доктора собрать своих помощников, лекарства и отправиться с нами в поход, дабы было кому лечить моих воинов. Разумеется, все за мой счет.

— Кстати, война, — решил подтолкнуть я Кусуриури в нужном направлении, — это хороший способ проверить в деле все то, что мы сейчас обсуждали. Например, кипячение воды. Обещаю, что вы получите отличную практику!

Вроде бы убедил. Уже начало темнеть, и мне пора было в замок. Но до этого я хотел еще заехать к обиженному мной иезуиту.

Священник жил в небольшом деревянном домике, на верху которого португальцы успели прибить крест из двух перекрещивающихся планок. Вся сборная солянка при нашем приближении высыпала во двор. Н-да-а… Малоаппетитное зрелище. Грязные гольфы, гульфики, рваные камзолы, странные береты и шляпы с перьями, отвратительный маслянистый запах пота и испражнений. Все вооружены до зубов — фитильные ружья, шпаги, ножи. Десять пар глаз агрессивно смотрели на меня, и лишь взгляд иезуита был задумчив и спокоен.

— Господин Родригес, — обратился я к священнику на испанском. — Мы можем переговорить приватно?

Филипп провел меня в одну из комнат, которая оказалась точно такой же грязной, как и ее обитатели. Остатки еды, тяжелый запах, по татами ползают вши и прыгают блохи. Как бы потом не пришлось бриться наголо.

— Я знаю, что вы на меня обижены, — начал я разговор первым. — Я насильно задержал вашу миссию в моем городе, поступил против ваших христианских заповедей во время харакири самураев моего дяди. Но я вам не враг. Во-первых, с завтрашнего дня вы свободны ехать куда собирались. Во-вторых, вы получаете разрешение проповедовать Слово Божье в землях клана Сатоми.

Пораженный священник сложил руки лодочкой, закрыл глаза и пробормотал какую-то короткую молитву.

— Господин дайме, — иезуит так сжал четки, что пальцы побелели. — Это… это ваше решение спасет души тысяч людей на Страшном суде! Если мы можем нести Благую Весть японцам…

— На надо пустых слов. — Я протянул португальцу указ. — Вот документ, разрешающий вам проезд и право собирать крестьян, самураев на ваши проповеди.

— Насколько я понимаю, просто так такие подарки не делаются? Чего вам от меня надо?

Быстро же Родригес пришел в себя. Хорошая школа у иезуитов!

— Пушки со шхуны. Порох, ядра, картечь. И пушкарей — учить моих солдат.

— Это невозможно! Церковь не вмешивается в политику, и уж тем более в войны между кланами.

— Вмешивается. Еще как вмешивается! Вы продаете ружья по всей Японии, поддерживаете деньгами христианских дайме. Если дадите мне требуемое, то… — Я решил походить с козырей: — Я дам согласие на строительство храма в Тибе и выделю под него землю.

Священник напряженно задумался. В воздухе повисла пауза.

— Хорошо, — взвесил все «за» и «против» Родригес. — Но я не хочу, чтобы стало известно о нашей помощи. Давайте заявим, что пушки были вами реквизированы насильно.

Хитрый ход.

— Через месяц вы обязуетесь все вернуть. Потраченный порох и ядра — оплатить.

— Думаю, мы договоримся.

Остаток вечера прошел быстро. Я пригубил красного вина (кислятина страшная), отказался от копченого окорока и сухарей (еще подхвачу глистов), пропихнул идею открытия торговой фактории португальцев в Тибе. Мол, храм строить долго, а зарабатывать на «неокрепших» душах моих подданных можно уже сейчас. Попутно сделал обширный заказ. Священник вполне совмещал в себе еще и функции торговца и с оживлением начал читать мой список необходимых товаров. Чего там только не было. Семена пшеницы, овощей (томатов, картошки — благо Южная Америка уже открыта), компасы, линзы, зеркала, порох, ружья и еще около ста наименований! Я собирался плотно заняться животноводством. Попросил привезти из Китая и Кореи свиней, коров разных пород. Для химической лаборатории нужна была ртуть, свинец, графит и еще множество различных веществ. Я постарался как можно четче выписать их названия, дав подробное описание.

Закончили мы с иезуитом уже почти ночью. Завтра с утра надо определяться с советом старейшин, и я, откланявшись, заспешил в замок. Мои охранники зажгли факелы, и наш отряд бодрой рысью поскакал по опустевшим улицам Тибы. Впрочем, ехать нам пришлось недолго. На одном из перекрестков навстречу нашей группе выплеснулась толпа каких-то оборванцев. Человек тридцать разношерстно одетых самураев с мечами и косичками плотно перекрыли все выходы. Я оглянулся — сзади тоже появились фигуры людей. Засада!

Моя охрана тоже это поняла, и воины-псы стали готовиться к схватке. Шесть человек, как мало! Самураи зашелестели вынимаемыми из ножен клинками, кое-кто начал подвязывать рукава кимоно. Эмуро Ясино подвел лошадь ко мне и произнес:

— Господин, беспокоиться не о чем, это ронины.

— Да их тут человек сорок! — Хорошего же себе начальника охраны я выбрал. Семь человек вместе со мной против сорока — беспокоиться, конечно, не о чем!

— Здесь все, кроме меня и вас, из ордена Яцуфусы!

Я посмотрел в лицо Эмуро — оно было абсолютно спокойно и даже расслаблено.

— Ну, посмотрим, с чем едят этих псов, — попытался я пошутить.

Тем временем навстречу нам вышел предводитель этой банды. Волосы и борода у японца торчали во все стороны, глаза чуть навыкате равнодушно смотрели сквозь нас. Мечей ронин доставать не спешил и руки держал скрещенными на груди. Надменный сукин сын. Неужели ты думаешь, что дело сделано?

— Эй, вы! — лениво процедил бандит. — За проход по этой улице надо платить!

Я заставляю Тиячи сделать пару шагов вперед, вытаскиваю из-за пояса несколько монет и бросаю на песок перед ногами ронина. Тот на секунду отвлекается, его взгляд провожает золотые овалы, а я в тот же момент втыкаю шпоры в бока лошади. Кобыла почти с жалобным ржанием делает огромный скачок вперед и грудью сбивает с ног волосатого японца. Вслед за мной рывок совершает охрана, и мы почти одновременно врубаемся в строй бандитов.

Воины-псы с такой скоростью наносят удары, что их мечи превращаются в размытые стальные дуги. Во все стороны летят отрубленные куски тел, кровь и мозговая жидкость. Ронины используют необычную технику, работают парами, выскакивая из-за спины друг друга и целя в корпуса всадников, не трогая коней. Мои самураи искусно управляют лошадьми с помощью колен и успевают парировать выпады с обеих сторон. Я тоже выхватываю катану, отражаю чей-то удар справа, уклоняюсь от укола копьем слева и, дав шпоры Тиячи, вырываюсь из ревущей толпы. Рву поводья, поворачивая лошадь обратно, и слышу мощный крик: «Сатоми!»

Оглядываюсь и вижу, что по улицам бегут и скачут мои самураи дзикисидана. Во главе войска мчится генерал Хиро, его правая рука Танэда и мой верный, но тормознутый мацукэ.

— Вы в порядке, господин?! — первым подскочил ко мне Мураками. — Как только я узнал, что в городе объявилось много странных паломников Нитирэн-сю, я тут же поднял тревогу.

К этому времени воины-псы уже успели уполовинить ронинов, а те, увидев подмогу, попытались разбежаться. Как бы не так. В воздухе засвистели стрелы, и мне пришлось громко кричать, чтобы остановить избиение и получить хотя бы парочку пленных. На земле остается тридцать два тела, все шесть самураев моей охраны, слава богу, живы.

Как оказалось, Мураками вполне владел методами экспресс-допроса в полевых условиях. По моему указанию он схватил волосатого предводителя, который уцелел в схватке, и начал ломать ему пальцы. Тот исходил криком, но держался. Однако после того, как мои самураи накалили кинжал в пламени факела и приставили к глазу, — бандит поплыл. Оказалось, что на меня напал специальный элитный отряд Огигаяцу под командой Цукахары Бокудена.

Услышав это имя, мацукэ закричал от ярости, выхватил короткий меч и попытался ударить Бокудена в грудь. Один из охранников успел перехватить руку Мисаки, после чего его тут же повалили на землю соседние самураи. Пара минут куча-малы — и обезоруженный Мураками поднят на ноги.

— Ты что творишь! — набросился я на мацукэ.

— Господин, Цукахара Бокуден — это… это… — начал запинаться «писатель». — Убийца вашего отца. Именно он возглавлял яри-самураев Огигаяцу у озера Сакано!

Вот это новость! Я присел возле изломанного тела Цукахары, рядом опустился Хиро.

— Это правда?! — спросил я, глядя в затуманенные болью глаза Бокудена.

Тот не выдержал моего взгляда и отвернулся. Генерал стал громко ругаться, а его заместитель Танэда Цурумаки вытащил кинжал и отрезал косичку у Бокудена. То же самое он сделал с двумя другими оставшимися в живых бандитами.

— Вы не самураи, вы — ксоо сифилитического торговца-эта, — бушевал Хиро. — Как вы могли посрамить честь предков, скрывать лицо и прятаться, чтобы напасть из-за угла!

Из дальнейших допросов выяснилось, что отряд, напавший на моего отца, разделился. Несколько человек повезли тело и голову Сатоми Ёшитаки порадовать своего дайме, остальные, переодевшись монахами и паломниками, решили закончить дело, то есть убить меня. Для этого они четыре дня пешком пробирались в Тибу, и, как только вошли в город, им тут же повезло — новый дайме собственной персоной шпарит навстречу. Я в подобное везение не очень верил и приказал арестовать маму из Ивового мира, о которой упоминал Мураками. Сам мацукэ находился в невменяемом состоянии, поэтому дальнейшие разбирательства, которые мы перенесли в подвалы замка, пришлось вести мне лично.

Новые допросы выявили совсем неприглядную картину. Самураи Бокудена через маму были в сговоре с моим дядей, который не хотел пачкать своих рук в моей крови и собирался устранить меня с помощью гвардейцев Огигаяцу. Наводчицей и координатором должна была сработать владелица чайного домика, где собирался прятаться отряд Цукахары. Все бы хорошо, но я своей провокацией нарушил планы заговорщиков и убил дядю. После чего мама выслала нескольких слуг на главную дорогу — встречать переодетых гвардейцев. Слуги увидели меня въезжающим в Тибу, и спустя несколько часов — какое совпадение! — подошли «паломники».

До кучи я приказал пытать носатого охранника дяди, который попал к нам в плен. Сисидо Байкин оказался крайне любопытной личностью. Во-первых, подтвердилось его пиратское происхождение. Сисидо вел свой род от легендарного вако Хито Байкина, наводившего ужас на все море Эдо. Базировалась флотилия пиратов в заливе Ава, что в дядюшкиной провинции Кадзуса. Ёшитойо знал о морских разбойниках и даже имел долю от их набегов. Во-вторых, Сисидо Байкин был резидентом Ходзе в Кадзусе, о чем дядюшка и не догадывался. А шпионом он стал случайно, попав в плен во время одного из рейдов. Мацукэ Ходзе благоразумно не стали распинать вако, а предложили ему взаимовыгодное сотрудничество. От него требовалось втереться в доверие к Ёшитойо Сатоми и ненавязчиво контролировать его действия на поприще нового дайме клана. Завербовали Сисидо очень просто — вместе с ним в плен к Ходзе попал его брат, который и остался в клановой тюрьме как залог верности нового шпиона.

Что делать с пиратом, я в тот день так и не решил. А вот Бокудена и оставшихся гвардейцев Огигаяцу я приказал на следующий день казнить. Публично.

Всю следующую неделю я кручусь как белка в колесе. Сначала казнь бандитов. Именно так Бокудена и Ко представили народу и войскам. Я приказал сколотить эшафот и потребовал явки на мероприятие всех взрослых жителей Тибы, а также войск дзикисидана и куни-сю. Нет ничего лучше для утверждения собственной власти, как проявить законную жестокость. Да и дееспособность продемонстрировать не лишним будет. Вон, глядите, сынок за отца-то отомстил!

Все прошло в лучших традициях Голливуда — лобное место, три виселицы, замковый палач, приговоренные к смерти, глашатай, который зачитывает вердикт дайме. Вокруг эшафота стройными рядами, стоя на коленях, расположились тысячи самураев и уроженцев Тибы. И даже в таком неприятном мероприятии, как повешение, проявляется японский порядок и аккуратность. Жители и войска расположились не абы как, а по ротам и кварталам. Перед казнью состоялся суд, на котором были представлены показания Мисаки Мураками и начальника моей охраны Эмуро Ясино. Последний даже поучаствовал в опознании Бокудена, что также было зафиксировано письменно. Генерал потребовал лишить гвардейцев Огигаяцу самурайского звания, что я, собственно, и сделал, заверив указ своей печатью. Хиро тут же прилюдно сломал их мечи и приказал их закопать в деревне прокаженных. Косички бывшим гвардейцам отрезали еще раньше. Теперь на бывших самураев не распространялись привилегии дворян, и я отказал им в просьбе совершить сэппуку.

Повешение, конечно, произвело на японцев неизгладимое впечатление. Обычно подобная казнь не очень зрелищна, так как преступники мгновенно умирают от перелома шейных позвонков из-за рывка веревки. Но это только в том случае, если есть люк или возвышенность, куда или откуда сталкивают приговоренного. В Англии даже существовала так называемая «таблица падений», где было записаны оптимальные высоты, с которых сбрасывали осужденных определенного веса. Например, мужчин весом в шестьдесят килограммов рекомендовалось казнить с 2 метров, но не больше, дабы не оторвалась голова.

Повешение удушением оказалось намного драматичнее. Надо было видеть, какие кренделя выписывали ноги гвардейцев, когда их медленно вздернули. По площади даже пронесся непроизвольный вздох. И хотя средневековая Япония может дать фору по жестокости любой другой стране — тут и варили преступников живьем, и медленно отпиливали головы бамбуковыми пилами, — мне все-таки удалось привнести некоторое разнообразие в местные казни.

И поверьте, я не испытывал ни малейших угрызений совести или позывов к состраданию. Гуманизм и демократия хороши в обществах, где ВВП на душу населения превышает шесть тысяч долларов. Тогда общество может себе позволить содержать преступников в тюрьмах, оплачивать адвокатов, лечить и перевоспитывать маньяков… Когда же народ беден, единственный способ стать богатым и жить хорошо — это быстрое и неотвратимое правосудие. И тут мы сработали очень эффективно. Бокуден с пособниками был казнен уже на следующий день после нападения на меня. С неотвратимостью все тоже вышло очень удачно — все подданные наглядно убедились, что новый дайме блюдет закон. Как писаный, так и неписаный («зуб за зуб»).

Сразу после экзекуции я форсировал говорильню на совете старейшин, и второй день прошел плодотворно. Были приняты следующие решения. Во-первых, мой брат с двумя сотнями самураев отправляется в Кадзусу искать базу пиратов. Я решил отдать Хайре Сатоми замок Итихару. Он хоть и молод, но, если рядом с ним будет кто-то из опытных капитанов да еще парочка шпионов — все сложится удачно. А то после смерти дяди и самоубийства его жены Комари — с новостью об этом прилетел голубь рано утром — провинция вообще осталась без власти. Это непорядок. Задачи брата — найти пиратов, разгромить базу и захватить все ценности, главные из которых, разумеется, корабли. В Аве базировались в основном легкие и средние гребные суда — сейро бунэ и кобаи с лучниками. Общее число флибустьеров не превышало трехсот человек, так что я надеялся на успешный исход кампании, благо дал Хайре полномочия по мобилизации местного населения и выделил для этого сто комплектов доспехов с копьями из своего арсенала. Кого-то брат заберет в замке, кого-то рекрутирует из крестьян, так что численное превосходство у него будет.

Следующее мое решение касалось куни-сю. Каждой провинциальной семье я приказал увеличить количество бойцов. Некоторым в два-три раза. Вместе с генералом мы скорректировали указ моего отца о привязке размеров владений (тё) к количеству самураев. Я взял на себя обязательства софинансировать расходы семей. Кроме того, Хиро также поручалось набрать три тысячи солдат, в основном из ронинов. По моим подсчетам, через несколько месяцев численность моей армии должна была удвоиться. А вот моя казна такими темпами скоро уполовинится. Деньги от меня потекли полноводной рекой. Айн взял пять тысяч коку на домну, аптекарь — тысячу на организацию медицинской службы в армии и фельдшерских пунктов в двух провинциях (это идея, кстати, пришла в голову ему самому, без моих подсказок!), еще тысячу коку возьми и выложи коор-бугё на школы, еще десять тысяч пришлось отдать авансом под заказы разных товаров у христиан. Если все так пойдет и дальше, я скоро стану банкротом! Казначей Сабуро уже смотрит на меня волком — что ни день, дай денег. А рис созреет только в конце лета, значит, поступлений налогов не будет до сентября. Как хочешь, так и крутись.

Крутился я все эти дни по полной. Пришлось держать в уме и контролировать десятки дел. Отправил Ариму в порт Фунобаси за пушками. Выяснилось, что нужно минимум пятьдесят волов, чтобы тащить их. Обязал Абэ выделить учеников школы Яцуфусы — учиться на пушкарей. То Хосима придет с проблемами — цена на серные руды выросла, надо покупать у северных торговцев. То айн разругается с Сабуро относительно места под домну. Но не только я пахал круглые сутки. Весь мой штаб выкладывался на все сто. Жена заведовала снабжением войск, лично отдавала указания по выделению припасов. Акитори Кусуриури по моему указанию учил самураев кипятить воду и показывал, как пользоваться медицинскими аптечками, которыми экстренно начали снабжать самураев. Ничего сложного — жгут из веревки, перевязочные материалы, лечебные травы. Тебя ранили? Перетягиваешь конечность жгутом, разжевываешь траву, залепляешь ею рану, после чего перевязываешься бинтом. Таких комплектов первой медицинской помощи сделать успели немного, но и то хлеб. Генерал устроил смотр войскам, после чего выбил у меня день на боевое слаживание. Впрочем, маневры получились скомканными из-за того, что Мураками получил депешу от нашего агента Окуня: огигаяцу выступили к границе Симосы. Десять тысяч самураев, три тысячи конницы и семь пехоты вышли из Эдо и, сбив заслон пограничников на реке Эдогава, начали переправу.

Я тут же затребовал карту, и мы вместе с военачальниками начали искать место для генерального сражения. Да, именно так. Я собирался разбить войска Огигаяцу, да еще усиленные мечниками Ходзе, в ходе одной битвы. И сделать это быстро и с минимальными потерями. Вот почему мне были нужны пушки.

Так, прикинем. Передвижение армии надо мерить по самым медленным отрядам — пехоте и обозу. Средняя скорость пеших самураев по пересеченной местности — три-четыре километра в час. По дорогам, конечно, быстрее, но не везде в провинции есть нормальные дороги. Сначала огигаяцу вынуждены задержаться на переправе, потом пойдут по тракту Токайдо, вот тут они, наверное, свернут… Так, теперь переводим сяку в километры, делим расстояние на скорость и получаем, что через два дня они будут…

— …Вот здесь, господа. — Я тычу пальцем в карту. — Что у нас тут? Ага, деревня Хиросима.

Очень говорящее название, подумал я про себя.

— Лес, пруды какие-то… Срочно выдвигаемся к Хиросиме и занимаем оборону! Обойти огигаяцу нас не смогут — справа от деревни холмы и террасы полей, залитые водой, слева лес. Дорога на Тибу только одна — вот ее-то мы и перекроем!

Военачальники аккуратно попытались поспорить со мной. Войск мало, у Норикаты Огигаяцу есть ударные части, которые заточены на прорыв наших порядков, конницы у врагов больше, лучников тоже. Разве в этой ситуации будет правильным «стать нерушимой стеной»? Хиро даже притащил целый трактат на тему военного искусства. Я его бегло пролистал и поразился количеству различных тактических приемов, видов построений и перестроений японских армий эпохи Воюющих провинций. Одних поэтических названий было с пол сотни — Хоси (Наконечник стрелы), Ганко (Птицы в полете), Саку (Замочная скважина), Какуёку (Крыло журавля), Кояку (Хомут), Гёрин (Рыбья чешуя) и так далее и тому подобное. Например, против Крыла журавля рекомендовалось использовать Курума гакари (Крутящееся колесо), когда наступающие части строились в виде вертящегося круга, — если один самурай уставал, его заменял следующий, если отряд нес потери — его подменял соседний. С Головой тигра (Кото) следовало бороться, выстроив войска Ползущей змеей (Тёда). Такая формация армии выглядела как длинная колонна — в трактате была даже иллюстрация с подробным объяснением, где в колонне должны стоять лучники, конница, пешие самураи.

— Придется в ваши трактаты внести еще одно построение, — сымпровизировал я. — Пламя дракона. Обещаю, послезавтра мы здорово удивим Огигаяцу. А теперь за работу!

Тут же весь армейский механизм завертелся и закрутился. Поскакали гонцы к Ариме в порт Фунобаси — хоть сама бухта и была ближе к Хиросиме, чем Тиба, но я в письме тем не менее просил ускориться с доставкой пушек. Еще один курьер был направлен в родовую деревню Абэ. Наконец мы с мацукэ придумали один ход конем, который мог помочь в битве с враждебными кланами.

Я решил привлечь на свою сторону боевых монахов Хоккэ. Задачка сформулирована была так. У монастыря есть около тысячи сохеев, вооруженных нагинатами. Как заставить настоятеля по имени Дайдзёдзи поделиться солдатами? К просьбам такие люди обычно глухи, да и не с руки дайме двух провинций клянчить бойцов. Угрозы? Плевал он на мои угрозы. Матушке отписать? Сомневаюсь, что ее интересуют земные дела. Уже неделя прошла, как ее бывший муж погиб, — и ни одной весточки. А все очень просто. Надо напугать настоятеля. И посильнее. А что может напугать последователя школы Нитирэн? Другая враждебная ветвь буддизма.

Мой мацукэ, умничка, раскопал, почему монахи Хоккэ сбежали из Центральной Японии на полуостров Босо. Как водится, после смерти основателя движения Нитирэна его ученики и последователи переругались и передрались. Перед смертью Нитирэн назначил шестерых старших настоятелей, среди которых были Ниссё, Нитиро, Никко, Нико, Ниттё и Нитидзи. Центральный храм, за который пошла борьба, находился на горе Минобу. А боролись за храм по простой причине — именно там были сосредоточены все сокровища, которые в течение ста лет жертвовали дайме всей Японии популярному движению Нитирэна. И в этой схватке победил Никко с двумя «к». А проигравшим оказался Нико с одним «к». Последний со своими последователями и учениками встал на лыжи и сбежал к моему дедушке, который был одним из самых главных спонсоров почившего патриарха. Дедушка отвалил Нико земли, дал денег на постройку нового монастыря. Однако вражда за последний век между Хоккэ и Нитирэн-сёсю (такое имя получила школа второго настоятеля Никко) только усилилась. Каждая ветвь считала исключительно себя истинной, а других — еретиками. Вредили друг другу где только могли. Поджигали храмы, подсылали убийц к настоятелям, кляузничали дайме провинций, очерняли врагов перед сёгуном и императором. В общем, жили полной, насыщенной жизнью. Куда там Гундяеву из РПЦ с его золотым брегетом и нанопылью! Да, измельчали, измельчали с тех пор религиозные деятели. Не в смысле комплекции — с ней-то как раз все в порядке. В моральном смысле. Нет чтобы взять в руки меч или нагинату и личным примером, так сказать…

Впрочем, я отвлекся. Мы с Мураками решили придать нашей войне с Огигаяцу элемент войны религиозной. «Писатель» сварганил отчет как будто от одного из своих агентов. Из этого донесения следовало, что в столице Мусаси в замке Эдо появились эмиссары Нитирэн-сёсю. Они были благосклонно приняты дайме Норикатой Огигаяцу, который за финансовую помощь в деле искоренения клана Сатоми пообещал данной школе передать монастырь Хоккэ. Разумеется, после победы надо мной. Удалось вставить даже несколько реальных имен и правдоподобных деталей встречи в верхах. Это «секретное» послание, вместе с моим сопроводительным письмом, в котором я выражал искренне сожаление, что не могу защитить Хоккэ по причине маленькой армии и общего упадка дел после смерти отца, мы гонцом направили в монастырь. Через полдня документы будут у Дайдзёдзи, проверять информацию ему некогда — значит, надо в цейтноте решать, выделять сохеев или нет. Обычно, когда люди торопятся, шансы на правильный поступок невелики. Дайдзёдзи должен понимать, что если он не выступит уже завтра к Хиросиме, а я указал в письме, где состоится генеральное сражение, то послезавтра можно не беспокоиться — Огигаяцу сами придут под стены его монастыря.

— Идут! Идут!!!

Я оборачиваюсь и вижу, что ко мне скачет один из самураев, оставленных в деревне в дозоре. Оказалось, что в Хиросиму вошел тайдан монахов-воинов. У меня прямо камень с души свалился. Теперь в рукаве у нас не один сомнительный козырь в виде пушек (поди постреляй из кулеврин в этот бесконечный сливовый дождь), а еще и тысяча опытных сохеев. Монахи выглядели колоритно. Все высокие, широкоплечие, головы замотаны белыми платками типа арабских арафаток, экипированы в хорошие пластинчатые доспехи, на ногах — деревянные башмаки тэта. В руках у каждого — собудзукири-нагинаты метровой длины. С такими повоюем!

Впереди колонны сохеев шла плотная группа мужчин с большим красным ковчегом на плечах. Самый первый монах — мужик уже совсем гигантского роста — нес на плече огромный молот. По ходу, японская мелкотравчатая нация нет-нет, а выдаст на-гора настоящего титана. А ведь побольше моего почившего дяди будет. И вот он передо мной. Поклонились другу, представились. Монаха зовут Бэнкэй Ясуи, и он тайсё монастыря Хоккэ.

— Что в ковчеге? — интересуюсь я.

— Наму Мёхо рэнгэ кё! — Обойтись без ритуальный фразы Нитирэн-сю монах, конечно, не может. — Мощи святого Нитирэна!

— Как поживает моя матушка? — пытаюсь я вести светский разговор.

— Все слава Будде, здорова, — гигант снимает «арафатку», и передо мной предстает потное, лысое лицо Бэнкэя. — Скорбит о смерти мужа и деверя. Настоятель нашего монастыря заказал молебен по усопшим. В день Юпитера будем молиться о хорошем перерождении Сатоми Ёшитаки и Сатоми Ёшитойо.

— Какие указания дал вам Дайдзёдзи? Может быть, он написал ко мне письмо?

— Зачем какие-то письма писать. Дайдзёдзи сначала хотел просто послать тебе, Ёшихиро, раку с правой рукой святого Нитирэна. Трусливые огигаяцу, увидев священный ларь, конечно, сразу разбегутся.

О да! И ходзе в первых рядах смажут ласты.

— Но я упросил настоятеля отправить отряд сохеев с мощами Нитирэна. Во-первых, вместе с врагами могут идти проклятые Нитирэн-сёсю. Пора Японии вспомнить, кто наш истинный учитель, и узреть чудеса, которые случаются рядом с ковчегом. Во-вторых, многие наши бойцы давно не были в настоящей схватке, подзаросли жирком… — Бэнкэй с усмешкой похлопал ладонью по своему объемистому животу, выпирающему из-под доспехов. — Последние годы мы постригли в монахи много молодежи. Надо преподать им урок священной войны. Лишь бы только пугливые огигаяцу, увидев нас, не разбежались от страха.

Ну-ну, раз ты такой смелый, думаю я про себя, предоставим твоим сохеям проявить доблесть, помахать нагинатами.

Указав место размещения монахов в лагере, я пригласил Бэнкэя на вечерний ужин в моем шатре, который уже к этому времени успели поставить слуги. Я решил удивить своих военачальников и приготовить… плов! Кто-то может подумать, что дайме не с руки заниматься кулинарией, однако тут, в Японии, профессия повара — очень почетна и уважаема. Имена самых известных специалистов на слуху, каждый князь считает свои долгом иметь в свите не только прославленного оружейника, мечника, гейшу, поэта, но и повара тоже.

Вместе с моим новым денщиком Ямагатой Аритомо, молодым самураем, подобранным мне начальником охраны, мы начинаем готовить плов. Рецепт этого блюда прост. Берете большой железный или медный котел а-ля казан. Наливаете туда кунжутное или соевое масло (увы, подсолнечного в Японии днем с огнем не сыскать). Ставите на огонь. Пока масло раскаляется, чистите лук, режете его кольцами. Моете морковь. Шинкуете ее соломкой. Промываете рис в соленой воде, даете ему помокнуть часик. После того как масло начинает шкварчать, уменьшаете огонь, кладете одну луковицу, предварительно сделав на ней сбоку глубокий надрез.

Пока луковица отдает свой сок, готовим мясо. Годится любое, даже рыба. Так, народы, живущие на Каспии, любят готовить плов с кусками осетра. Мне рыба, честно сказать, уже поднадоела, и я приказал купить у крестьян Хиросимы нескольких кур. Хотелось бы, конечно, сделать плов на свинине или барашке, но — увы, в Японии с этими животными конкретная напряженка. Если дикие кабаны еще имеются в наличии (их ревностные буддисты, которым запрещено употреблять мясо, но иногда очень хочется, называют иносказательно «сухопутными китами»), то ни свиней, ни коз, ни уж тем более баранов с коровами тут днем с огнем не сыщешь.

Поэтому используем птицу. Очищаем от перьев, промываем, мелко нарезаем. Аритомо морщится, но терпит. Не к лицу, конечно, самураю возиться с мясом, но долг перед начальством — выше всего.

Убираем луковицу, кладем кусочки птицы в масло и закрываем крышкой. Как только мясо краснеет, закладываем в казан кольца лука. Солим. Добавляем приправы по вкусу. Я использую почти все специи, что нашел на кухне, — черный перец, паприку, барбарис и карри. Заливаю воду в котел. Еще полчаса тушу мясо, после чего загружаю морковь. Добавляю огня и довожу мясо с луком и морковью до кипения.

Теперь рис. Засыпаем в котел, выравниваем. Опять заливаем воду, чтобы она на один-два сантиметра была выше риса. Закрываем крышкой и разводим огонь под казаном на полную. Еще раз солим и перчим, перемешивая рис. Черт, чуть не забыл чеснок! Быстро чищу, режу, кладу в почти готовый плов. Остается подождать полчасика, сделать контрольные проколы в рисе, чтобы посмотреть, есть ли вода или уже выпарилась, — и вот все готово.

Ах какой запах пошел! Почуяв восхитительный аромат, к моему шатру начали стягиваться самураи. Тут и Хиро принюхивается, тихо переговариваются полковники, Хотта Абэ что-то напористо втолковывает Эмуро Ясино… Тем временем слуги выкладывают пол шатра татами, накрывают поляну, расставляя пиалы, чашки. Хотелось бы, конечно, правильно сервировать плов, но сил терпеть уже нет, и я просто подаю новое для японцев кушанье большой горкой на железном блюде. Поднос с пловом ставится в центре, и все располагаются вокруг него.

Ложек тоже нет, поэтому накладываем плов маленькой лопаткой. Главы семей долго принюхиваются, переглядываются и только потом, вздохнув, начинают есть. Военачальники — наоборот, сразу бросаются в бой, да так, что за ушами трещит. Даже монах, щурясь от удовольствия, пихает в себя все новые и новые порции. Постепенно приходит первое насыщение, и в шатре начинают раздаваться восхищенные возгласы.

Первым пиалу сакэ с хвалебным тостом в мой адрес поднимает генерал. К Симодзумо присоединяются неразлучные Арима и Хосима. Хвалят новое кушанье, просят дать рецепт. Все начинают громко чавкать и рыгать — в Японии считается, что таким образом едок демонстрирует, как ему понравилось блюдо. Вечер явно удался. Все расслабились после утомительного марша, скинули напряжение перед боем.

— Мои доблестные воины! — Я скачу вдоль строя кричащих и машущих оружием самураев и произвожу накачку полков перед битвой. — Проснулся бог войны Бисямон! На нашу землю пришли враги. Тайком, по-воровски убит мой отец, дайме Сатоми Ёшитака. И я, его сын Сатоми Ёшихиро, поклялся отомстить убийцам. Сегодня после победы мы не просто насадим головы врагов на наши пики и мечи — мы откроем себе путь к богатствам Эдо и всего Кванто! Но наша цель — не презренные деньги. Наш путь — вернуть Японии честь самурая. Пока страной богов правят жадные дайме, готовые ради власти отдать мечи любому прокаженному, в Японии не будет мира и процветания!

Разворачиваю кобылу и останавливаюсь у крайнего тайдана тибовских мечников. За мной пристраивается свита. Вижу, как на меня напряженно смотрят знакомые мне глаза — самурай-рубанок, обоерукий боец Танэда Цурумаки, еще сотни вояк…

— Я стою здесь, перед вами и перед лицом моих боевых товарищей клянусь! — Вы бы видели, как вытянулись лица у самураев. Еще бы: никогда ни один дайме не давал им клятв. — Даю вам пять священных обещаний. Первое! Наша война не закончится в Мусаси. Не закончится она и в землях Ходзе. Мы идем на Киото!

Потрясенные солдаты вскидывают мечи и копья, но я не останавливаюсь:

— Второе! Мы идем на Киото, чтобы вернуть императору власть. Время бесчестных сёгунов и дайме заканчивается, страной богов должен править потомок богини Аматэрасу.[54]

Мои слова тонут в громком вопле восторга солдат Сатоми. Я жду минуту, поднимаю руку, призывая к тишине.

— Третье! Любой дайме или сёгун, отказавшийся отдать власть императору, — наш враг, и мы заберем его жизнь и его земли. Четвертое! Отжившие методы и обычаи будут уничтожены, и нация пойдет по великому Пути Неба и Земли. И последнее, пятое. Познания будут заимствоваться у всех народов мира, и Империя достигнет высшей степени расцвета.

Самураи приходят в экстаз, и от их безумного рева моя кобылка Тиячи садится на задние ноги, а я чуть не вываливаюсь из седла. Рву поводья и побыстрее скачу к следующему полку, где выдаю ту же самую речь с тем же, если даже не с большим эффектом.

Идея устроить революцию Мэйдзи[55] на триста лет раньше мне пришла в голову в тот момент, когда армия огигаяцу начала замедлять свое движение, а умудренный опытом генерал посоветовал мне, пока есть время, произнести речь перед войсками.

Только вот не думал Хиро, что я выдам на-гора целую политическую программу обновления Японии. Надо было видеть его лицо, когда я первый раз озвучил Клятву из пяти пунктов. Дайме готов добровольно отдать власть?! Да еще императору… И требует этого от остальных князей!.. Расширенные зрачки, открытые рты… Шок. Вот правильное слово, чтобы описать лица моих военачальников. На эту-то реакцию я и рассчитывал!

Если в теле дайме я надолго и если надо капитально обустраиваться в Японии — а уж ехать на какие-нибудь Сейшельские острова и проводить жизнь в неге я не хотел, — значит, нужна программа действий. И в первую очередь — идея! Простая и доступная всем. Такая идея, которая бы захватила каждого японца безотносительно его происхождения и социального статуса. Нужен был вызов всей японской нации. Я подумал: а зачем изобретать велосипед, если нечто подобное в истории Страны восходящего солнца уже случалось? Не в прошлом, а в будущем. В будущем островной народ сплотится вокруг идеи реставрации власти императора. Ведь это сакральная для всех японцев фигура. Потомок богов, хранитель страны, символ единства нации.

Сейчас правит император Го-Нара, тридцати двух лет отроду, пять лет как взошел на престол. И можете ли вы поверить, но микадо до сих пор не коронован. А знаете почему? Сёгун не дает денег. Вернее, не сам сёгун, а регенты, которые правят от имени малолетнего Асикаги Ёсихару. Императорский двор так нуждается в средствах, что рассылает всем дайме письма с просьбами пожертвовать средства на коронацию Томохито Го-Нары. Подобное послание хранится и в семейном архиве Сатоми. Насколько я понял, мой отец выделил две тысячи коку, которые, однако, не дошли до адресата и канули, попав в загребущие руки регентов.

Основных регентов семь человек. От северных кланов в совет входят — Такэда Сингэн, Уэсуги Кэнсин, Имагава Ёсимото и Ходзе Уджиятсу. От южных кланов — Мори Тэрумото, Тёсокабэ Мототика (остров Сикоку) и Симадзу Такахиса (остров Кюсю, христианин). Как ни странно, Центральная Япония не представлена никем — вокруг Киото живет много мелких дайме, имеющих во владении по одной провинции и постепенно попадающих под власть религиозного клана Икко-Икки, который в свою очередь соперничает практически со всеми существующими крупными родами. Регенты собираются в столице два раза в год — летом и зимой. Все решения принимаются простым большинством на тайном голосовании.

На это-то я и решил сделать ставку. Центральной власти в Японии практически нет, все временные правители на ножах друг с другом, их свары и войны разоряют страну, а народ не безмолвствует. То тут, то там происходят крестьянские восстания. Популярность набирают фанатичные Икко-Икки, которые обещают японцам народовластие под религиозным соусом и избавление от тирании дайме. Самое время предложить альтернативу. Мало избавить острова от беспредела князей — нужна внятная и понятная большинству вертикаль власти с социальными лифтами и обратным перераспределением богатств. Вот ее строительством я и собирался заняться.

Анонс «Революция Мэйдзи» прошел более чем удачно, мой вброс сразу стал новостью дня у приближенных, плюс я планировал разослать голубиной почтой свою речь всем, до кого дотянусь. Во-первых, двумстам пятидесяти дайме страны (ага, пусть готовятся), во-вторых, в сотню крупнейших буддийских и синтоистских монастырей и храмов. И, конечно, я собирался проинформировать сёгуна с императором отдельным письмом.

Ну а пока у меня были дела поважнее. Меня вызывали на переговоры. Огигаяцу выстрелили в нашу сторону стрелой с белой повязкой. Так тут принято приглашать парламентеров. Ну что ж. Языком болтать — не мешки ворочать. Отчего же не пообщаться. От вражеских отрядов отделяются две фигуры и скачут к нам. Навстречу им, пришпорив лошадей, галопом несемся по дороге мы с генералом. Встречаемся посредине. Приглядываемся друг к другу. Справа гарцует Нориката Огигаяцу. Я его никогда не видел, но судя по тому, что у его спутника нет глаза, — это Ходзе Цунанари. Фактический правитель Мусаси. Нориката мне сразу не нравится. Крысиная мордочка, бегающие глаза, на голове плешь. Сам весь какой-то скользкий, безликий. Зато второй парламентер — личность! Отсутствие глаза и черная повязка совершенно не портят мужественного облика Цунанари. Открытое лицо, взгляда не отводит — с таким можно иметь дело. Оба военачальника одеты в красные доспехи, на головах шлемы с рогами. У пояса мечи в дорогих ножнах.

— Коничива, — первым начинает разговор Цунанари. — Вы, наверное, Сатоми Ёшихиро, а вы — Симодзумо Хиро, тайсе клана.

— Дайме Сатоми Ёшихиро! — Я интонацией выделяю первое слово. — Кто вы будете и что вам нужно в наших землях?

— Пусть будет дайме, — согласно наклоняет голову одноглазый. — Я — Ходзе Цунанари, сын и наследник дайме Ходзе Уджиятсу. А это, — небрежный кивок в адрес хорька, — Нориката Огигаяцу. Сюго Мусаси.

Ага, Нориката-то всего лишь сюго, то есть управляющий. Типа главного менеджера. Генерал манагер. Как в том анекдоте. Когда СССР распался и наши безъязычные новые русские начали вести деловую переписку на английском, они долго удивлялись, почему разные деловые письма из Штатов и Англии приходят за подписью одного и того же Генерала Манагера (General Manager). Блин, лезет же в голову всякая ерунда. Это наверное, от нервов.

— …А нужны нам ваши земли, — прямо ответил на мой второй вопрос Цунанари.

— А по какому праву?

— По праву сильного!

— Где права сила, там бессильно право, — отвечаю японской пословицей.

— Ишь ты, какой образованный, — шипит мне в лицо Нориката. — Твой отец тоже был шибко грамотный. Где он теперь? Червей кормит!

Я хватаюсь за меч, но Хиро стискивает мою руку, не давая вынуть клинок. Огигаяцу пугается и подает лошадь назад. А вот Цунанари — наоборот, поднимает пустые руки вверх, демонстрируя свои мирные намерения.

— Если это что-то поменяет, то я был против вылазки гвардейцев Бокудена, — пожимает плечами Одноглазый. — Но обезглавить ваш клан перед началом войны…

— …Которую вы даже не потрудились объявить, — вставляю свои пять копеек.

— Но обезглавить ваш клан перед началом войны… — гнет свое Цунанари, — …показалось моему отцу правильным ходом.

— Передайте своему отцу, что, посеяв подлость, пожнешь предательство. Остальное скажут наши мечи.

Я разворачиваю лошадь и слышу в спину удивленный возглас Одноглазого:

— А как же условия вашей капитуляции?! Вы действительно собираетесь сражаться с нами? Эй! Постойте. У нас одной тяжелой конницы больше, чем все ваши войска, вместе взятые…

Но мы не слушаем возгласов Цунанари, а скачем в ставку. Теперь все решит хладное железо. И люди, конечно. По пути меня пытается перехватить Бэнкэй, что-то кричит, но мне некогда: огигаяцу уже выдвигают вперед лучников, и стрелы начинают втыкаться в землю. В ставке я первым делом даю команду на ответный огонь. Рявкают пушки, выплевывая в противников первые ядра. Натягивая тетиву на луки, вперед выбегают люди Касахары Мотосуги. Как же их мало! И как хорошо, что два дня назад я приказал сколотить большие щиты. Теперь за ними прячутся и сохеи, и самураи от смертельного дождя из стрел.

Я вижу, что на левом фланге под прикрытием лучников скапливается конница огигаяцу. Судя по флагам, три-четыре тысячи. Каких только сасимоно нет — тут и шесты с навершием в виде солнца и луны. Плоды, сделанные из дерева или папье-маше. Медные диски, бунчуки с приколотыми иероглифами. Каждый отряд хочет выделиться и показать символикой, какой он крутой. Ядра пока не достают до кавалерии, зато несколько удачных выстрелов попадают в лучников, и в ставке врага тут же гудят трубы.

— Это Чешуя рыбы? Или Кольцо дракона? — гадает вслух о перестроениях огигаяцу генерал. — Нет, это, должно быть, Крылья журавля. Посмотрите, господин, конница на левом фланге, пехота на правом, лучники уходят во вторую линию… Надо ответить Головой тигра! Нет, лучше Крутящееся колесо.

Ага, щаз! Я не буду играть с Цунанари в эти огромные шахматы. Садиться за стол с гроссмейстером можно только в одном случае — если ты под конец можешь взять доску и отхреначить ею зарвавшегося «мастера». Лошадью ходи, лошадью! Вспоминаем фильм «Джентльмены удачи». Цунанари и Ко заведомо лучше меня двигают фигурки отрядов по этой доске. Умеют отдавать в нужное время правильные сигналы, имеют опытных генералов и полковников. А у меня людей с гулькин нос.

— Стоим, как я приказал. Никаких перестроений.

Генералу это не нравится, но он проглатывает.

Конница начинает свой разбег, а я подзываю к себе Хосе Ксавьера:

— Весь огонь — на кавалерию! Выбивайте военачальников. Они рядом со знаменосцами.

Эффективность стрельбы постепенно увеличивается. Я вижу, как ядра начинают прокладывать целые просеки в плотном строю конницы. И вот кавалерия Огигаяцу влетает на чесночное поле. Слышится дикое ржание, лошади встают на дыбы, падают, задние ряды врезаются в эту куча-малу. Образуется громадная давка, в которую раз за разом влетают артиллерийские снаряды. Ядра устраивают настоящее опустошение, каждое убивая десятки вражеских солдат, отрывая конечности и головы. Небольшой отряд конных самураев все-таки прорывается через поле с ежами и пытается с ходу ударить по копейщикам. Но те не лыком шиты и уже выставили стену из пик. Лошади отказываются идти на эту фалангу, а лучники начинают последовательно расстреливать остатки кавалерии огигаяцу. Довершает дело артиллерия. Весь левый фланг усеян трупами людей и коней. Очень много раненых с ампутированными руками и ногами. Даже здесь, на холме, я чую солоноватый запах крови и слышу крики о помощи.

Бледный генерал подходит ко мне и пытается что-то сказать, но только машет рукой и качает головой. Спасибо, что не устраивает мне проповеди а-ля айн про честь самураев и плохое оружие гайдзинов. Видимо, понимает, что убивают не пушки и не мечи, а люди.

Однако сражение еще далеко не законченно. Раздается бой барабанов, и пешие тысячи огигаяцу разворачиваются для фронтальной атаки. Три или четыре тайдана направляются прямиком на холм. Впереди идут аркебузиры. За сто шагов от сохеев они останавливаются и дают залп. Не очень точный и весьма жидкий. Теппо у Норикаты всего человек пятьсот, но даже их огонь причиняет ущерб сохеям. Щитов не хватает, и я вижу, как на землю падают десятки монахов в первых рядах. Если бы Цунанари и Нориката придерживались этой тактики и дальше, а не бросили своих мечников в рукопашную, — я не знаю, как бы дальше сложилось сражение. Однако над вражескими военачальниками продолжала довлеть идея численного превосходства. Пусть кавалерия потеряна, но воинов же больше! И в ход пошла элита элит — самураи ходзе с нодати. Тысяча отборных бойцов в красных доспехах и с огромными мечами сломя голову бросаются в атаку на сохеев.

Над полем боя слышны свирепые крики «банзай». Печально, что крик-пожелание долголетия (десять тысяч лет!) используется как подспорье в радикальном сокращении этого долголетия. Но вопли самураев совсем не испугали сохеев. Они запели какой-то гимн и сами бросились вперед. Красные фигуры захлестнули белых и тут же откатились волной обратно. Выяснилось, что боевые монахи бились в плотном строю и использовали уникальную технику. Блокируешь нагинатой удар меча от фронтального соперника — и тут же делаешь выпад вправо. Не трогай самурая перед собой — коли человека справа от тебя, когда он поднимет руку для удара. Подмышка — самое незащищенное место в доспехе, поэтому такая тактика хорошо работает против правшей (коих большинство в любой армии). А твой товарищ слева, если повезет, убьет стоящего перед тобой врага.

Полчаса длится схватка, и я вижу, что сохеи побеждают. В их порядках появляются бреши от самоубийственных атак ходзе, но самих самураев с нодати становится все меньше и меньше. Зато тайданов простых мечников огигаяцу значительно прибавляется. Они обходят тысячу монахов и справа, и слева.

— Танэда Цурумаки прислал гонца, — докладывает генерал. — Просит разрешения ударить слева по порядкам огигаяцу.

— Нет! — запрещаю я выход из строя. — Армия Норикаты еще не полностью втянулась в бой. У него значительные резервы.

Две тысячи свежих самураев стискивают солдат Бэнкэя справа и слева. Сохеи перестраиваются и отвечают вражеским солдатам встречным натиском. Мелькают нагинаты, я вижу, как размахивает своим молотом гигант Ясуи. Каждый его удар просто плющит доспехи противника.

Нориката продолжает бросать в пекло все новые и новые полки. Белая цепочка монахов мельчает и мельчает под приливными волнами самураев. Опять появляются ходзе с нодати. Их мало, но действуют они более эффективно. Наскакивают тройками, кидаются в ноги, подныривая под нагинаты. Просветы в рядах сохеев все увеличиваются, и от Бэнкэя прибегает посыльный.

— Господин! Тайсе просит срочно помочь свежими бойцами. Мы держимся из последних сил!

Поздно! Мечники огигаяцу окончательно прорывают строй монахов и бегут по направлению к редуту. Открывают огонь мои аркебузиры. Первый же залп воинов Яцуфусы отшвыривает назад с полсотни самураев. Враги валятся на землю как снопы, но продолжают напирать.

— Картечь! — кричу я Хосе Ксавьеру. — Стреляй картечью!

Португальцы закладывают в стволы порох, затем мешочки с железным дробом, закрепляют все пыжом. Быстро наводят, залп. Расстояние до полков огигаяцу — самое оптимальное: метров семьдесят. Я вижу, как коса смерти проходит по порядкам японцев. Сотни убитых. Еще выстрелы. Еще сотни погибших и раненых. Но, к моему ужасу, это не только не останавливает врагов, а еще больше ожесточает. Они продолжают бросаться к редуту. Вот уже бой идет возле пушек. Самураи огигаяцу, подсаживая друг друга, взбираются на бруствер и бросаются в сечу.

— Трубите общую атаку, — машу я рукой генералу.

Надо срочно спасать артиллеристов или их перережут мечники. Пока самураев сдерживают выстрелы аркебузиров Абэ, но те постепенно накапливаются на бруствере и скоро пойдут на штурм. К фасам редута подходят все новые силы противника, я вижу личные моны Ходзе Цунанари и Норикаты Огигаяцу. Неужели я слишком промедлил с вводом подкреплений?! А послушные капитаны ждали моего сигнала. Делать нечего, надо выиграть время. Я достаю свой тати Мурасамэ и с не менее громким криком «банзай» увлекаю гвардию в атаку.

Киото, Золотой павильон, шестой месяц минадзуки седьмого года Тэнмона.

— Господин! Прилетел голубь из Эдо. — Пожилой сокольничий в сером кимоно, низко кланяясь, протянул Ходзе Уджиятсу по прозвищу Дракон Идзу трубочку с посланием.

Надо сказать, повелитель трех богатейших провинций Японии мало походил на дракона. Полненький, плюгавенький, с большим носом и губами, любитель пьес театра но и сладостей — в общем, Уджиятсу никак не попадал под стандарты самого могущественного дайме Страны восходящего солнца. Только властный и проницательный взгляд да ранняя седина на висках выдавали в этом человеке много чего повидавшую незаурядную личность.

— Почему из Эдо? — прихлебывая чай из пиалы, поинтересовался Дракон. — Где письма от Цунанари?

— От вашего сына ничего нет, — еще ниже поклонился сокольничий.

Дайме Идзу, Сагами и Мусаси сломал печать и одной рукой раскатал послание. После чего, забыв про чашку в руке, погрузился в чтение. Дело происходило в одном из малых залов Золотого павильона — увеселительного дворца одного из предыдущих сёгунов династии Асикага. Терем в виде золотой пагоды все еще числился за сёгунатом, но давно использовался регентами для собственных нужд. Вот и сейчас, приехав в Киото, Уджиятсу первым делом направился в павильон. Красота окружающего парка и пруда, изысканность обстановки — расписные ширмы, лаковая мебель — все это успокаивающе и умиротворяюще действовало на Дракона Идзу.

А успокаиваться ему было отчего. Пять покушений за последние семь лет, предательство одного из сыновей, постоянные войны и заговоры. Жизнь дайме совсем не походила на сахар. Уджиятсу пожил немало, в прошлом году стукнуло пятьдесят два года, и понимал, как никто другой, что чем выше заберешься, тем больнее падать. Но, как говорится, власть — это как езда на тигре: если уже сел, слезть не получится. Съедят. И первыми — бывшие друзья и сторонники.

Раздался громкий хруст пиалы, и осколки сосуда впились в руку Дракона. Но дайме не чувствовал боли, и даже после того как из кулака закапала кровь на белоснежное татами, Уджиятсу продолжал потрясенно вглядываться в текст письма. Охрана, сидевшая вокруг помоста, заметила неладное, вскочила на ноги, но, не зная что делать, замерла.

— Мацукэ ко мне, — хрипло произнес Уджиятсу. — Быстро!

Через минуту в зал вбежала… женщина. Молодая, стремительная, с румянцем на щеках. Одета в яркое разноцветное кимоно. Красивой ее назвать было трудно, но что-то неуловимое в лице и фигуре привлекало внимание. То ли необычные для японцев зеленые глаза, то ли широкие скулы.

— Уджи-сан! Что случилось? — еще с порога вскрикнула девушка.

— Что случилось?! — вскакивая, проревел дайме.

Уджиятсу отбросил осколки пиалы и окровавленной рукой схватил женщину за волосы.

— Не ты ли мне, Кико, советовала первым напасть на Сатоми? Не ты ли придумала план, как убить Ёшитаку у озера Сакано, плела козни с его братом Ёшитойо?! А теперь тайсе Эдо мне пишет, что армия сына разбита, Цунанари пропал без вести, Нориката Огигаяцу убит, Мусаси вот-вот будет захвачено войсками этого выскочки Ёшихиро. Эдо готовится к осаде. На, почитай.

Дайме валит девушку на пол и утыкает ее лицом в валяющееся на татами письмо. Кико начинает сопротивляться, вырываться из рук Уджиятсу, но тот сам остывает, отпускает девушку, после чего садится обратно на помост. Самураи охраны в смятении от такой потери лица дайме, низко кланяются. Пока слуга перевязывает руку Дракона, Кико, плача, пытается привести себя в порядок. Перезакалывает волосы, вытирает с глаз слезы.

— Зря, дочка, я тебя назначил мацукэ клана, — глядя в окно, говорит Уджиятсу. — Ты всегда была очень умной, с отличной памятью и фантазией. Ах, какие красивые комбинации ты выдумывала. Необычная вербовка вако, умелая игра на слабостях Ёшитойо. О том, как ты раскрыла Цугару Гэмбана во время нашего визита к Яманоути, можно целый трактат написать. Ты была мне верной советчицей и опорой. Но мужской мир жесток и непредсказуем. И цена моей отцовской слабости — это же надо девушку назначить мацукэ, всем соседям на смех: смерть наследника!

— Цунанари точно погиб? — быстро придя в себя, деловито спросила Кико. — Его труп видели?

— Нет, но надежды мало. Потери ужасные. Десять тысяч отборных самураев, тяжелая конница. Вся северная ударная армия, целью которой было не только захватить земли Сатоми, но и сковать их союзника Сатакэ, погибла. Вот, полюбуйся. — Дракон достал из рукава другое письмо. — Ёсиацу Сатакэ объявляет мне войну.

Дочь Уджиятсу берет послание и внимательно его читает.

— Странно. Всего две недели прошло с момента смерти Ёшитаки Сатоми — и такая оперативность…

— Готовились! Иначе как объяснить, что у этого парня Ёшихиро оказались пушки гайдзинов, какие-то дьявольские железные ежи, через которые не может идти конница? Все твои шпионы ни черта не стоят! Проглядеть такие новшества в военном деле… Зачем вообще мы платим тысячу коку в месяц этому легендарному синоби Хандзо из Коги, если он в нужный момент не может спасти моего сына? Столько сил, столько денег — и все впустую!

— Я хочу напомнить, отец, что благодаря Хандзо мы узнали день охоты Ёшитаки Сатоми, кроме того, он спаивал начальника охраны, подмешивая галлюциногенные травы в его сакэ.

— И что толку?! Тигр мертв, а тигренок убивает моего наследника! Я хочу отомстить. Лично! Сейчас же напиши этому Хандзо, чтобы…

— Господин дайме! — в зал вбежал слуга и пал ниц. — Прибыли регенты.

Все присутствующие, включая охрану, кланяясь, покидают зал. Малая встреча регентов проходит по заранее заведенному порядку. Во-первых, никакой охраны ни с одной из сторон. Посторонним под страхом смерти запрещено присутствовать на Совете. Во-вторых, никакого оружия. Не позволяются даже личные мечи и кинжалы. Наконец самое сложное. Дайме северных кланов — Такэда, Имагава, Уэсуги и Ходзе перед встречей обмениваются заложниками. Мать Дракона Идзу отправилась в провинцию Такэды Кай погреться на теплых источниках. Сын Такэды Сингэна решил взять несколько уроков кэндо у мастеров Ходзе. Жен, дочерей, братьев и сестер родов Имагавы и Уэсуги также внезапно обуяла тоска по дальним родственникам и чужим городам.

Первым в парадную комнату Золотого павильона вошел прославленный полководец Такэда Сингэн. Это был, пожалуй, самый известный военачальник Японии с огромным количеством побед. Весь его вид — потертое черное кимоно, наручи на запястьях, мощные плечи и низкий лоб, шрамы на лице — все говорило, что Сингэн воевал всю свою жизнь. Прожил дайме клана Такэда ровно шестьдесят лет, родил троих детей, которые принесли ему уже пятерых внуков.

Вслед за Сингэном в зале появилась очень худая и тонкая, как палка, фигура сорокалетнего Уэсуги Кэнсина. Князь самой протяженной провинции Японии — также прославленный военачальник. Только с Такэдой Кэнсин воевал пятнадцать раз! Причем четыре последние битвы происходили на одном и том же месте — ровном участке земли в провинции Синано, называемом Каванакадзима. В ходе последнего сражения дайме Уэсуги лично с группой самураев прорвал порядки Такэды и вступил в схватку с Сингэном. Уникальный случай. И закончился он любопытно. Отразив удар меча железным веером, Сингэн прокричал свое знаменитое хокку:

Японские поэты долго гадали, что именно хотел сказать Сингэн. Роса — это слезы, спать одному — явно намек на смерть во время схватки. Но почему роса во второй строке, а спать — в третьей?

Потрясенный красотой стиха Кэнсин опустил свой меч и приказал самураям отступить.

Особые взаимоотношения двух дайме иллюстрирует еще одна история. Когда в провинциях Такэды случился неурожай, Кэнсин приказал послать своему давнему сопернику несколько тысяч коку риса и на вопрос, зачем помогать врагу, ответил: «Я воюю не рисом, а мечом».

Четвертый персонаж мизансцены — владетель провинций Суруга, Тотоми и Микава — Имагава Ёсимото. Коротышка-дайме, самый молодой из присутствующих, но и самый опасный, не просто входит, а вбегает в зал. Волосы растрепаны, косичка свисает набок, дорогое кимоно с накрахмаленными белыми плечами покрыто пылью.

— Господа, нет, вы посмотрите на это! — Ёсимото в правой руке держит большое серое полотнище, на котором черными буквами сверху вниз написано много иероглифов. — Моим самураям пришлось разгонять толпу крестьян и торговцев на площади возле храма Реандзи, чтобы снять прокламацию.

— Клятва пяти обещаний, — первым реагирует Уджиятсу, отбирая у Ёсимото матерчатую листовку. — Ну-ка почитаем.

Дайме толпятся вокруг Дракона Идзу и про себя читают послание. Чем дальше они его читают, тем мрачнее становятся их лица. А сам Уджиятсу, пробежав глазами иероглифы, краснеет от ярости и рвет листовку на несколько частей. В зале воцаряется напряженное молчание. Дайме рассаживаются на подушки, обмахиваются веерами.

— Ёшихиро Сатоми, Ёшихиро Сатоми… это не сын ли Ёшитаки Сатоми, дайме Симосы и Кадзусы? — морщит лоб Сингэн. — С каких это пор он стал дайме?

— С тех пор, как люди нашего Дракона убили его отца, — ядовито улыбается Ёсимото.

Кэнсин и Сингэн вопросительно смотрят на Уджиятсу. Тот, поколебавшись, достает письмо из Эдо.

— Вы и так все узнаете рано или поздно. — Уджиятсу хмуро взглянул на Ёсимото. — Скорее рано. Так что скрывать нет смысла. Вы помните нашу тайную договоренность на прошлой встрече?.. Мы разделили всю Северную и Центральную Японию между четырьмя кланами и поклялись положить конец взаимной вражде. Земель вокруг — полно, зачем Великим домам воевать друг с другом? Имагаве достались земли клана Ода — Овари, Мино и центральные области вокруг Киото. Такэда получил восток — провинцию Хида, земли Икко-Икки. Уэсуги — северо-запад. Это острова Садо, провинция Фукусима и все, что за ней. Нам, Ходзе, досталась равнина Кванто и весь северо-восток.

Мои генералы составили план молниеносной войны против Сатоми. У этого клана — сильный союзник: дайме Сатакэ. Ёсиацу Сатакэ и Ёшитаки Сатоми даже своих детей поженили, чтобы скрепить дружбу. Я не мог затягивать кампанию и пошел на убийство Ёшитаки, после чего войска под командованием сына тут же вторглись в Симосу. Обезглавленный клан должен был упасть в мои руки, как зрелое яблоко с яблони.

— Но не упал, — хмыкает Ёсимото.

Дракон Идзу делает глубокий вдох, и его лицо принимает бесстрастное выражение.

— Северная армия разгромлена. По сведениям командующего гарнизоном в Эдо, вдвое меньшие войска Сатоми наголову разбили десять тайданов самураев Цунанари. Мой наследник пропал без вести. Погибло около десяти тысяч человек. Лишь нескольким конным копейщикам удалось добраться до Эдо. Ёшихиро применил в битве железные ежи, пушки южных варваров.

— А теперь выясняется, что он еще и выстрелил в нас здесь, в Киото, — немедленно влезает в рассказ Дракона ехидный Имагава. — По всему городу монахи развешивают прокламации о реставрации власти Го-Нары, народ бурлит. Мы только-только подавили крестьянское восстание в Сэкигахаре — и тут на тебе! Долой власть дайме! В императорском дворце оживление, эти крысы забегали от радости. Такой подарок к пятой годовщине воцарения Го-Нары. И от кого! От потомка Минамото[57] Ёшишиги!

— Я тут посмотрел дворцовые записи, — продолжал Ёсимото вкручивать нож в рану Дракона Идзу. — Сатоми-то не простые выскочки. Ведут свой род от императора Кэёко эпохи Яёи.

— Ну и что?! — грубо оборвал Имагаву Сингэн. — Какая разница, кто выпустил демона из преисподней?! Да будь Ёшихиро хоть потомком самого Дзимму, что это меняет?!

— Господа, господа, не ссорьтесь, — примирительно произнес Кэнсин. — Разгром северной армии и смерть сына Уджиятсу — это сильный удар по нашему союзу и нашим планам. Но не смертельный. Имагава прав. Сильнее по нашей власти бьет доктрина прямого правления страной императором. Го-Нара молод и амбициозен, он явно оскорблен политикой экономии, которую проводит сёгунат в отношении двора. Кроме того, Го-Нара состоит в переписке с полусотней мелких дайме, которые, чувствуя наше давление, вполне могут сплотиться вокруг фигуры Божественного!

— Нам еще заговора в Киото не хватает, — бурчит Сингэн.

— Надо натравить на императора сёгуна! — задумчиво произносит Ёсимото. — Ёсихару пятнадцать лет. Он смел и порывист, как любой подросток. Если ему показать эту прокламацию, правильно расставить акценты, а также ввести в его окружение наших верных людей, которых там и так немало…

— Да как твой поганый рот может такое говорить, — вскакивает на ноги Сингэн. Такэда безуспешно ищет возле пояса меч, не находит его и, сжимая кулаки, пытается добраться до коротышки. Военачальника перехватывают Ходзе и Уэсуги, и пока они удерживают разгневанного дайме, Ёсимото быстро тараторит ему в лицо:

— Сингэн-сан, остынь, не кипятись, мы об этом уже много раз говорили, спорили. Если можно менять сёгунов как перчатки, то чем император лучше?! Прошлого сёгуна, Асикагу Ёсидзуни, не ты ли выгнал из Киото, отрубив головы всем его приближенным? Если будут доказательства заговора Го-Нары против нашей власти, то чужими руками мы вполне…

— Император — божественная фигура! — кричит Такэда. — Боги отвернутся от Японии, если прервется линия микадо!

— А никто и не призывает прерывать его линию: у Го-Нары есть сын.

— Малолетний! Ритуалы синто кто будет исполнять?

— Жрецы. Как и всегда.

— Господа, я вновь призываю вас не ссориться. — Кэнсин встал между испуганным, но решительным Имагавой и свирепым Такэдой. — Давайте вернемся в практическое русло. В час лошади у нас встреча Большого совета регентов. На него придут Мори, Тёсокабэ и Симадзу. Нам нужна единая позиция по ситуации с прокламацией.

Все потихоньку успокаиваются, рассаживаются обратно на подушки. В комнате повисает молчание. Дайме напряженно думают. Вдруг Уджиятсу щелкает пальцами:

— Симадзу — вот ключ! — Все заинтересованно смотрят на Дракона Идзу. — Идея верховенства императора — она, согласитесь, совсем не японская! А если не японская, то чья?

— Варварская, — уверенно говорит Ёсимото Имагава.

— Точно. Повернем так, что прокламация — это влияние иезуитов. А может, и вовсе их делишки. У них в Европе правит кто? Правильно, монархи. Вот они свои порядки и хотят насадить у нас. Опять же португальские пушки в битве у Хиросимы. Нашли, понимаешь, себе молодого дурачка Ёшихиро Сатоми — и под его прикрытием вершат свои черные дела. Посмотрите, в каждой провинции уже есть эти христиане, японцы забывают старых богов и молятся новому — Езусу. Тебя ударили по одной щеке — подставь другую…

Все дайме морщатся и кривятся, а Уджиятсу, распалившись, продолжает:

— Старые обычаи попраны, христианин Симадзу активно покупает новые ружья, вооружает ими свои войска, а это угроза бусидо, всему нашему тысячелетнему укладу!

— Аркебузы покупают все, — аккуратно замечает дайме-коротышка. — Впрочем, Уджиятсу прав. Мои шпионы с Кюсю сообщают, что иезуиты ссужают деньги единоверцам под десять процентов в месяц, тогда как средняя ставка по кредитам на Хонсю — шестьдесят-семьдесят. Стоит ли удивляться, что так много дайме хотят стать христианами? Опять же торговля с Китаем. Иезуиты монополизировали перевозки между Макао и Нагасаки. Две трети чая, три четверти благовоний и шелка ввозится при посредничестве португальцев. Многие этим недовольны.

— Не дело самурая обсуждать торгашеские дела, — хмурится Сингэн. — Но главную идею я понял. Христиане и Симадзу — враги Японии.

— Совершенно верно, — кивает Дракон Идзу. — Поступим так. Делаем вид, что идея с реставрацией власти императора нам нравится, и параллельно распространяем слухи, что клан Сатоми принял христианство и продался иезуитам. Разжигаем в народе ненависть к гайдзинам, устраиваем несколько покушений на буддийских монахов людьми в черных или оранжевых рясах. Кто там больше всех из настоятелей досаждает нам?

— Большой любовью народа пользуется настоятель храма Тайсэкидзи Наба Санэнага. Почти в каждой проповеди чернит наши имена, — взмахивает веером Ёсимото Имагава. — Кстати, Наба — личный духовник императора. Любопытная комбинация получается, господа, не так ли?

— Мы можем надеяться, что твои ниндзя сделают все аккуратно? — давит взглядом коротышку Ходзе. — По слухам, в твоей армии появились отряды кисё-ниндзя?[58] Два лагеря обучения с инструкторами из школ Ига-рю и Кога-рю?

— Каждый справляется, как может, — уходит от ответа Ёсимото. — А я могу в ответ надеяться, что мне помогут с Одой Набунагой?

Все дайме начинают смотреть в потолок, в окна, только не на Имагаву.

— Я хочу напомнить, господа, что этот выскочка захватил уже вторую провинцию. Земли Мино были обещаны советом регентов мне!

— Ну так и забирай их себе, — презрительно поморщился Сингэн. — Или силенок не хватает?

— На сторону Набунаги перешел вассал Имагавы — Токугава Иэясу, — пояснил присутствующим Дракон Идзу. — После того как наш дорогой регент организовал неудачное покушение на своего данника!

— Этого никто никогда не докажет! — быстро проговорил коротышка.

— А нам и не нужны доказательства. Все и так ясно, — махнул рукой Уджиятсу.

— Ну так что? Будет помощь?

— Ладно, подсобим несколькими тайданами, не трясись. Я дам конницу. — Такэда хрустнул пальцами. — Дракон пришлет мечников. Одна решающая битва — и головы Набунаги и Токугавы у тебя на кольях в замке.

— Хорошо, голосуем, — решил подвести черту под разговором Уджиятсу. — Кто за то, чтобы сделать крайними в щекотливом деле с прокламацией христианских дайме и иезуитов? Все — за, спасибо. Кто за то, чтобы объявить войну Симадзу и вышвырнуть гайдзинов с наших островов навсегда? Все — за… нет, не все. Ну что у тебя опять, Ёсимото?!

— Я предлагаю, поговорить с Мори и Тёсокабэ. Еще до начала Большого совета. Они давно точат зубы на Кюсю. И христиане им поперек горла стоят. Если мы пообещаем помощь, они сами разорвут Симадзу.

— И усилятся! — напомнил о себе молчавший Кэнсин.

— Сильно сомневаюсь, — покачал головой Уджиятсу. — Выкорчевать христианскую заразу с Кюсю — это задача не на один год.

— Так, голосуем. Кто за то, чтобы натравить Мори и Тёсокабэ на Симадзу? Отлично, все — за! Я поговорю с Мори Тэрумото, а ты, Ёсимото-сан, с Тёсокабэ Мототикой. Договорились? И последний вопрос. Сатоми. Я объявляю мобилизацию в своих провинциях. Через месяц у меня будет пятьдесят тысяч самураев, и я покончу с этим выскочкой Ёшихиро. Если к тому времени он еще будет жив. Кэнсин, я могу рассчитывать, что твои вассалы Ямоноути блокируют войска Сатакэ? Сам готов выступить против Сатакэ? Совсем замечательно! На этом все, я закрываю Малый совет.

Говорят, что везет тому, кто сам везет. В этом смысле я еще тот вол — вот уже почти месяц с момента прибытия в средневековую Японию тащу на себе весь клан Сатоми. И не пикаю! Середина июля, тысяча пятьсот тридцать восьмой год от Р. Х. Позади убийство «родного» дяди, самоубийство десятерых его самых верных самураев, нападение и казнь бандитов Огигаяцу, сожительство с «чужой» женой и, наконец, бойня у Хиросимы. Финал битвы у деревни с атомным названием вышел для нас очень удачным. В то время как я с гвардейцами Абэ бросился защищать пушки и аркебузиров, мой генерал Симодзумо Хиро возглавил удар конницы по расстроенным картечью порядкам самураев Огигаяцу. Мечников Ходзе с огромными клинками нодати мы выбили еще раньше, так что никто не помешал нашим войскам прорвать боевые построения врага и рассечь армию дайме Норикаты напополам. Вслед за кавалерией в прорыв кинулись копейщики Таро Ямады и самураи Танэды Цурумаки. Началось натуральное избиение.

Мне даже не пришлось пачкать мой меч Мурасамэ в чужой крови. Пара отбивов, несколько выпадов и уколов, попавших большей частью в доспехи, — и вот уже мои гвардейцы скидывают солдат Огигаяцу с бруствера обратно в ров, а пушки тем временем добивают уцелевшие островки противника. Еле успеваю крикнуть нашему главному артиллеристу Хосе Ксавьеру, чтобы прекратили стрелять. Так можно и по своим попасть. Картечь не разбирает, где свои, где чужие. Лупит по площадям.

Сажусь на раскладной стульчик перевести дух, а мне уже тащат голову Норикаты.

И когда только успели ее привести в порядок — вытереть от крови, причесать? Еще идет преследование врагов, самураи добивают раненых противников, а самые нетерпеливые мои военачальники торопятся занять места в партере. Начинается процедура рассматривания голов неприятеля. Сначала идет бывший дайме провинции Мусаси, потом генералы и полковники его армии, которых опознают среди трупов по личным флагам. Ждем, когда принесут голову Одноглазого. Вместо этого прибегает гонец и сообщает, что Ходзе Цунанари, оказывается, жив.

Ладно, мы не гордые, сходим посмотреть. Тем более что надо проведать раненых в госпитале, который развернул Акитори позади холма. Наш врач реквизировал несколько сараев крестьян, которые остались после разборки на доски под щиты, и устроил настоящий полевой лазарет. И все по моим рекомендациям. Первое — сортировка. Сначала врач берет в работу раненых средней тяжести, потом легкой, и только в конце тяжелых. Смысл подобного подхода в том, что если браться сразу за тяжелых, то на таких пациентов надо тратить много времени, и пока врач ими занимается, средние станут тяжелыми (например, от кровопотери), а легкие средними (например, начнется заражение). Второй этап — операционная. Айн успел по моим чертежам сделать один комплект хирургических инструментов — ножи, пилки, зажимы, — и теперь Кусуриури практикуется в проведении операций. Опять же по моим наставлениям — сначала обеззараживание (протирка места разреза и рук сакэ), сама операция (в основном вытаскивание застрявших наконечников стрел, мелких осколков, отломившихся от мечей и копий), наконец, зашивание. Благо шовного материала — конского волоса — полным-полно. Его также замачивают в сакэ, дабы избежать заражения. Все раны обрабатывают специальными травами, призванными не допустить сепсиса. Особый вид операций — накладывание различных шин на сломанные руки и ноги.

Но вот что делать со сломанной головой? Я смотрю на пробитый череп Цунанари и удивляюсь! Несмотря на дырку в черепе, Одноглазый продолжает дышать! Дырка не сквозная — скорее всего, картечина ударила на излете в голову, пробила шлем, кости черепа и «спряталась» над височной областью.

— Акитори-сан, как насчет того, чтобы достать картечину? — Сын Дракона Идзу мне чем-то импонировал, и я решил спасти жизнь парню.

— Господин, никто из врачей в лагере никогда не лечил таких травм, — замотал головой аптекарь. — И уж тем более не вскрывал черепа.

— Готовьте все к операции. Я сам попробую его спасти. Ну а умрет — значит, такая у него карма.

В свое время я ознакомился с третьей серией знаменитого фильма «Молчание ягнят». Главный маньяк, которого играет Хопкинс, в конце фильма вскрывает парализованному полицейскому череп и, отрезав кусочек мозга, поедает на глазах остальных героев. Технология трепанации там показана достаточно точно, так что мне надо будет лишь повторить действия каннибала.

Акитори вытер кровь с головы, выбрил волосы вокруг раны. Я тем временем протер руки сакэ, клятвенно пообещав себе после войны открыть несколько винокуренных заводиков для выделки спирта. Ведь ничего сложного — все видели «Самогонщиков» с Никулиным, Вициным и Моргуновым. Греешь брагу на огне, пар по змеевику охлаждается и через несколько перегонок превращается почти в чистый спирт. Уж змеевик местные кузнецы мне в два счета скуют.

Ну, помолясь, приступим. Пациент без сознания, я беру прокаленный, но уже остывший нож, делаю надрез на коже. Снимаю часть скальпа, оставив его висеть на широком лоскуте. После чего хватаю маленькое сверло и делаю несколько дырочек по кругу в правой верхней части черепа. Сзади меня начинает толпиться свита и загораживать мне свет. Да, друзья. Дайме у вас, мягко сказать, с заскоками. То плов приготовит, то вот череп врагу вскрывает. Слава местным богам — японцы очень послушные и лояльные властям люди. В другом месте на меня уже смирительную рубашку надели бы или прибили тайком, а островное население молчит и все терпит. Через сто лет родится Токугава Цунаёси, прозванный в народе «собачьим сёгуном». Умственно отсталый правитель, придя к власти, запретит убивать бродячих животных. Вообще любых. И что бы вы думали? Безропотные японцы послушаются, и через несколько лет по стране будут бродить сотни тысяч бродячих собак. Они станут нападать на крестьян, горожан, распространять бешенство. Но это еще не все. Следующим указом Цунаёси наделит собак большими правами, чем людей. Если, например, стая собак уничтожила посевы или домашних животных, то следовало сначала публично поклясться, что ни одна собака не пострадает. Затем нежностью и уговорами попросить стаю покинуть территорию. Запрещалось кричать, бить зверей. Жители одной из деревень были казнены, когда попробовали насильно выгнать животных. За ругань на уличную собаку, к которой следовало адресоваться не иначе как «О Ину Сама»,[59] преступника ожидало телесное наказание — побивание батогами.

Собачий сёгун построил в столице несколько огромных питомников, в которых содержались бродячие псы. Причем кормили их лучше, чем питались жители крупных городов. Дальше — больше. Собак стали назначать на руководящие должности и рассылать посланниками в провинции. Самый знаменитый эпос Страны восходящего солнца «Сорок семь самураев» начинается с того, что в одну провинцию вот-вот должен приехать такой посланник, а гордый дайме клана Ако отказывается дать на лапу… тьфу, дать чиновнику по имени Кира взятку. Кира — церемониймейстер, который единственный знает, как правильно для пса оформить замок Ако. Естественно, чиновник делает все, чтобы церемония встречи собаки прошла неудачно. Дайме оказывается опозорен, пытается во дворце Токугавы Цунаёси безуспешно убить бюрократа и по приказу сёгуна вскрывает себе живот. После чего верные вассалы Ако числом сорок семь штук целый год выслеживают Киру, чтобы отомстить за смерть и позор сюзерена. В итоге убивают чиновника. А сами кончают жизнь самоубийством. Нация аплодирует смелости и мужеству самураев. При этом ни один японец даже не подумает, что в основе всего этого ужаса — умственно неполноценный диктатор.

Чтобы совсем было понятно. Представьте, что какой-нибудь Лукашенко сходит с ума и заставляет всех от мала до велика играть в хоккей. Детей, стариков, женщин. И все послушно играют! Каждый день, без выходных. Максимум, что вызывает протест, — счет игры между командами «Инвалиды детства» против «Умственно отсталых». Представили? Возможно такое? В Белоруссии нет. А в Японии очень даже возможно.

Я рявкаю на свиту — и та моментально рассасывается в пространстве. Теперь берем маленькие кусачки и прорезаем череп между дырками. Начинает идти кровь. Я ее убираю чистыми прокипяченными тряпками. Отламываю обрезанную по кругу кость черепа над виском, и передо мной открываются серовато-белые мозговые извилины. Ага, вот и картечина. Вокруг нее — гематома и свернутая кровь. Аккуратно палочками для еды вытаскиваю металлический шарик. Беру полую бамбуковую трубку, вставляю в отверстие в голове и высасываю, сплевывая на землю, красно-белую жидкость. В противном случае гематома будет давить на мозг и пациент рано или поздно умрет. Все, вампирская работа закончена, я осторожно вставляю две круглые золотые пластины от навершия шлема Цунанари на места дырок в черепе. Закрываю кожей, зашиваю. Фу-у. Работа сделана, и пациент даже еще дышит.

Оглядываюсь. Вокруг операционного ложа в некотором отдалении стоит толпа самураев. На лицах японцев написан неподдельный страх. Я вытираю кровь вокруг губ и пытаюсь пошутить:

— Господа, если Цунанари Ходзе выживет, его будут звать не Одноглазым, а Златоглавым!

Ноль реакции. Ну и ладно, тряситесь от ужаса дальше, я иду осматривать раненых. Постепенно военачальники преодолевают боязнь и один за другим пристраиваются вслед за мной. Раненых на удивление немного. Около ста человек, большей частью легкие. Всего погибших, по докладу Хиро, около тысячи, и в основном — монахи, включая настоятеля Бэнкэя. От тайдана сохеев осталось семнадцать человек в живых. Что ж. На это я рассчитывал. Монахи должны были принять на себя самый первый, тяжелый удар — и тем самым спасти редут и армию.

Подсчитываем трофеи. Во-первых, от армии Огигаяцу нам перешло в наследство около тысячи крестьян-носильщиков, которые не стали сбегать, а просто сели на землю и ждали новых хозяев. Назывались они хасамибако — по имени лакированного дорожного ящика или тюка, который японцы таскали на конце палки через плечо. В этих ящиках находилось большое количество припасов — рис (около трехсот коку — почти сорок пять кило на носильщика), соленая и вяленая рыба, сушеные водоросли комбу (японцы добавляют их в рис), разнообразная одежда и обувь (хлопковые кимоно, сандалии), лекарственные травы. Особенно меня порадовало с полсотни тюков с порохом. По моим прикидкам, наш пороховой обоз обогатился четвертью тонны огненного припаса.

Тем временем мои самураи по всему полю битвы собирали доспехи, мечи, копья и аркебузы. Исправных фитильных ружей оказалось около трехсот, зато разнообразных лат и холодного оружия нашлось аж еще на одну армию численностью пять-шесть тысяч человек. А вот здоровых лошадей после нашей артиллерийской бойни осталось мало. Около пятисот голов. Но и то хлеб. Самый главный сюрприз меня ждал в ставке Норикаты. В ящике, вокруг которого лежало несколько убитых охранников, было упаковано три тысячи золотых монет. Отдельно стояла лакированная коробка с замком. Вскрыв замок кинжалом, я нашел векселя киотских торговых домов на пять тысяч коку! Кроме того, в ставке были складированы разнообразные дорогие доспехи с серебряной отделкой и чеканкой, пара десятков мечей известных оружейников.

Отправляюсь награждать отличившихся. Хорошо, что я захватил из Тибы дырявые китайские монеты, — очень удобно вешать на грудь героев. А таких мне представляют аж сорок человек. Не забываю и о кирасирах и генерале. Каждому достается по золотой монете и дорогому мечу из запасов Норикаты. Конечно, самураи больше всего радуются клинкам. Некоторые увешиваются трофейным оружием, как новогодние елки. И за поясом несколько мечей, и за спиной, и даже в обеих руках.

Больше всех получают португальцы. Им я выплачиваю за бой по десять коку каждому. А Ксавьеру все двадцать. Пришлось расстаться со ста пятьюдесятью шестью золотыми кобанами, но дело того стоило. Теперь артиллеристы за меня горой и готовы идти в бой против кого угодно. Но вот они-то мне и не нужны сейчас. После битвы у Хиросимы я приказываю бросить обоз с пушками и раненых у деревни и форсированным маршем иду на Эдо.

В пути меня догоняет гонец из Тибы. Прилетел голубь из Итихары — брат взял штурмом базу пиратов. Убито триста с лишним вако, еще двести человек взяты в плен. Обнаружены большие ценности, много золота и серебра, двадцать гребных кораблей, и главное — трое пленников из аристократов. Брат не пишет, кто именно освобожден, зато подробно расписывает детали боя. Деревня Ава была захвачена на рассвете внезапной атакой. Пираты спали, даже не выставив часовых. Потерь нет, Хайра спрашивает, что делать с пленниками и новыми самураями, которых он мобилизовал по всей провинции Кадзуса. Всего под его командой уже оказалось почти шестьсот солдат. Сто самых лучших и самых верных бойцов приказываю оставить в Аве, из пленных выделить двадцать человек, которые захотят избежать смерти, обучая моих самураев морскому делу: навигации возле берегов, установке парусов, управлению судами, абордажу. Остальных вако публично казнить. Аристократов и ценности направить в Тибу. И еще одно тяжелое решение, которое мне пришлось принять. Скрепя сердце отдаю приказ силами полутысячи атаковать монастырь Хоккэ, благо тот остался без защиты.

Подло? Да, подло. Но власть дайме такая штука, что иногда приходится ради безопасности десятков и сотен тысяч жертвовать жизнью просто десятков и сотен людей. Очевидно, монастырь — черная дыра на землях Сатоми. Во-первых, не платит налогов, хотя наделы занимает и обрабатывает огромные. Во-вторых, конфликтует с моими вассалами. Наконец, монастыри на протяжении всей японский истории были рассадниками сепаратизма (особенно отличились фанатики Белого Лотоса). Я собираюсь объединить Японию под своей властью, открыть острова миру, а монахи и насельники будут всеми силами сопротивляться моим планам. В общем, я отбрасываю моральные терзания, вспомнив лозунг из рязановского фильма «Гараж»: «Вовремя предать — не предать, а предвидеть», — запечатываю письмо и отправляю гонца обратно к брату.

Сто пятый император Японии Томохито Го-Нара быстрым шагом шел по комнатам и залам своего дворца. Самураи охраны лишь успевали раздвигать деревянные решетки фусума, которые отделяли коридоры от покоев, а покои от крытых галерей. Несколько раз пришлось ждать, пока слуги откроют ситоми — тяжелые железные створки, похожие на ставни. Спустившись в подвал, император почти пустился в бег. Дородному круглолицему Томохито было очень непросто мчаться по дворцу! Дело даже не столько в комплекции, хотя толстый живот, конечно, мешал. Дело было в церемониальной одежде. С утра слуги облачили императора в очень длинные шаровары нагабаками, которые полностью скрывали ступни и еще волочились вслед за ногами. Поэтому любая смена траектории движения требовала настоящего искусства — резким движением стопы было необходимо постоянно оставлять волочащуюся часть штанов строго позади, иначе можно было наступить на обшлага шаровар, запутаться и упасть. Одновременно при ходьбе Го-Наре приходилось подхватывать каждую штанину, подтягивая ее вверх при каждом шаге, чтобы дать место ноге для движения. А подхватывать штанины было крайне трудно, так как широкая парадная накидка катагина имела очень длинные рукава, которые почти касались пола. Не стоит забывать и о тяжелой ритуальной шапке китайского образца, которая все пыталась сползти на лоб и закрыть глаза. В общем, Го-Наре приходилось демонстрировать настоящие чудеса координации движений.

Последний пост пройден, император открыл потайную дверь и стал спускаться по длинной лестнице. Несколько пролетов — и вот Томохито входит в Соловьиный зал. Это помещение со специальными досками, которые «пели», когда на них наступали, велел построить еще дед Го-Нары — Го-Цутимикадо.

Сто третий император Японии очень опасался покушений и предпочитал ночевать в специальной секретной комнате сразу за поющим залом. Из спальни вел потайной подземный ход, через который Го-Цутимикадо планировал сбежать из дворца, если по его душу придут убийцы. И действительно, во время смуты городов Онин опытный ниндзя по имени Такоя смог проникнуть во внутренние покои императора, убить нескольких самураев охраны и даже найти проход в подвал, где спал Го-Цутимикадо. Однако поющий зал разбудил номинального правителя Японии, и пока убийца подбирал отмычки к двери, тот успел ускользнуть. Ниндзя был пойман, в ходе пыток откусил себе язык, захлебнулся кровью, но заказчиков не выдал. Впрочем, они и так были известны.

Наверняка «заказали» Го-Цутимикадо дайме клана Хосокава. Их еще называли восточниками. Разумеется, были и западники — кланы Сиба и Хатакэяма. Сто третий император имел глупость примкнуть к одной из враждующих сторон и объявить их врагов вне закона. За что и поплатился. Нет, ниндзя больше не удалось проникнуть во дворец Госё, но этого было и не нужно. Расстроенные провалом Хосокава собрали стотысячное войско и осадили Киото. Сиба и Хатакэяма не остались в долгу: вместе еще с одним кланом Оути мобилизовали уже сто шестьдесят тысяч самураев и попытались снять осаду. На протяжении полугода столица несколько раз переходила из рук в руки, и в итоге вся северная часть оказалась разрушена. Испуганный Го-Цутимикадо поспешил отречься от престола, враждебные дома тут же короновали его малолетнего сына и перенесли военные действия из Киото в провинции, где к тому времени также началась гражданская война. Шесть лет боевые действия шли с переменным успехом, но в итоге после смерти дайме Хосокавы восточники постепенно начали уступать западникам, и смута городов Онин закончилась победой нынешней династии сегунов Асикага.

И вот теперь внуку Го-Цутимикадо Томохито Го-Наре очень пригодилась тайная комната деда. В ней его ждал один очень важный гость, встреча с которым могла навсегда изменить политический ландшафт Японии.

Император прошел поющий зал, взял в нише свечу, зажег ее и аккуратно отворил последнюю дверь. За нею находилась маленькая комната, без окон и без какой-либо мебели — лишь простые рисовые татами и две дзабутон (квадратные подушки для сидения). Одна подушка уже была занята квадратной фигурой самурая, облаченного в церемониальные одежды. Несмотря на свечу, в каморке было темно, но Томохито разглядел белые накрахмаленные плечи парадной накидки камисимо и шаровары-хакама, больше похожие на юбку-брюки.

Пока император садился на вторую дзабутон, самурай сделал глубокий поклон лбом в татами и оставался в таком положении около минуты. После чего распрямился, и Го-Нара смог разглядеть лицо дайме Оды Набунаги. Высокий лоб с залысинами, традиционная косичка свернута вдвое и уложена мячиком на затылке. Под большим носом с горбинкой у Набунаги росли маленькие черные усики. Го-Нара затруднился с ходу отнести этого самурая к какой-либо категории людей, которые ему встречались раньше. Судя по плечам — воин, но шрамов нет. Руки тоже какие-то женские, с аккуратными ногтями и дорогими перстнями. Пахнет духами, но лицо жесткое, волевое. В общем, эдакий идеальный самурай, который хорош и с мечом, и в стихосложении, и даже икебану[60] сделать. Очень опасный человек. Может встать несокрушимой горой на пути врага, а может превратиться в быстрый ручей и утечь из рук неприятеля. Го-Нара припомнил, что он знает про дайме клана Ода. Молод, всего двадцать четыре года. После смерти отца был вынужден схватиться за власть со своим братом. Не только победил, но и жестко подавил мятеж. Пустил под нож около тысячи сторонников брата. И тут же начал воевать со своим соседом — Токугавой Иэясу, вассалом клана Имагава. Несмотря на помощь Имагавы, Ода смог одержать несколько блестящих побед. Спустя два года умудрился склонить Токугаву к измене, взял в заложники его единственного сына, и сейчас Токугава успешно громит войска бывшего сюзерена. Обезопасив правый фланг, стремительным ударом сокрушил клан Сайто и захватил большую и плодородную провинцию Мино. Ловко пользуется династическими браками. По слухам, обручен с дочерью сильного дайме Китабатакэ.

И терпеливый! Уже пять минут Го-Нара рассматривал в упор дайме, а тот замер статуей и даже не моргает. Вот уже чего-чего, а терпения императору было тоже не занимать. Бесконечные ритуалы синто, приемы иностранных послов, когда ты не можешь даже выглянуть из-за парадной ширмы и лицезреть гостей, — все это выработало в Томохито силу воли и долготерпение.

— Коничива, дорогой друг, — начал свою партию император. — Рад вашему визиту в мое скромное жилище. Я ценю вашу смелость. Пробраться в Киото, в столицу, наводненную шпионами вашего врага Имагавы, ради встречи со мной…

— Это мой долг как верного подданного вашего императорского величества! — еще раз поклонился Набунага. — Потом, информированность Ёсимото о делах в стране сильно преувеличена. В противном случае, регенты ни за что бы не допустили появления Клятвы пяти обещаний Сатоми.

— Кстати, о Сатоми Ёшихиро. Что вы думаете об этом молодом дайме и его прокламации?

— В теории идея возврата власти императору — замечательная мысль, — пожал плечами Набунага. — Отличный флаг, под которым можно собрать всех недовольных властью дайме, особенно крупных вроде Ходзе, Такэды. Думаю, что даже многие мелкие князья готовы поступиться своими правами ради того, чтобы не попасть в зависимость от крупных соседей. Лучше подчиняться абстрактному императору в столице, чем какому-нибудь фанатику бусидо Сингэну Такэде или беспринципному убийце Ёсимото Имагаве.

— Но есть какое-то «но»? — напрягся Го-Нара.

— Даже два, — кивнул Набунага. — Концепция реставрации власти императора, давайте будем реалистами, практически неосуществима. На трех крупнейших островах Японии правят около двухсот сорока дайме. Это двести пятьдесят или двести шестьдесят провинций, разделенных горами, реками и проливами. Как вы собираетесь управлять страной, если власть вдруг окажется у вас? Я не хочу показаться непочтительным.

— Давайте без церемоний. Я ценю вашу искренность, — подбодрил Оду император.

— У вас нет верных людей, которым бы можно было доверить власть в провинциях, — загнул палец дайме. — Нет единых законов, по которым бы жила страна. Сейчас крестьяне, торговцы, гайдзины — все подчиняются либо старым установлениям сёгуната, либо, что более вероятно, клановым указам. Кроме чиновников и законов, — Ода загнул второй палец, — у императора нет своей армии. Власть кланов держится на верности самураев. Кроме чиновников, законов и армии, — Ода загнул третий палец, — у императора нет денег. Налоги платятся в казну дайме, и ни один князь не отдаст ни одной монеты в столицу.

— Это понятно, — сморщился Го-Нара. — Я до сих пор из-за жадности регентов не коронован! А мой отец с семьей даже голодал! И был вынужден собственноручно печь рисовые пирожки, чтобы накормить нас, своих детей. Никогда не забуду и не прощу этого дайме. Какое второе «но»?

— Личность Сатоми Ёшихиро. — Набунага сделал вид, что не заметил, как спал с лица император. — Возник неизвестно откуда, мелкий восточный дайме — и сразу дает клятву, которую вот уже месяц обсуждает вся страна. Рассылает прокламацию всем князьям, настоятелям монастырей. Теперь уже нельзя сделать вид, что клятвы не было. Знамя поднято, и более того, амбиции Ёшихиро подтверждены делом. Перед отъездом я получил сведения от шпионов. Ходзе потеряли Эдо. После битвы при Хиросиме войска Сатоми ночью подошли к столице Мусаси и овладели замком. Говорят о предательстве самураев охраны, восстании ронинов внутри стен.

— Ну вот и моя армия, дорогой Набунага-сан, — улыбнулся Томохито. — Победоносная и верная.

— Хоть Ёшихиро и поднял императорский флаг над Эдо, — покачал головой Ода, — это не сделает его армию победоносной. Против него сплотятся все регенты. Один Ходзе может выставить от пятидесяти до ста тысяч самураев. Клан Сатоми обречен, и обречен именно потому, что замахнулся на власть регентов.

— Обречен Ёшихиро Сатоми, но не сама идея реставрации моей власти? — впился глазами в бесстрастное лицо Оды Го-Нара.

Набунага молчал, погрузившись внутрь самого себя. Казалось, дайме что-то прикидывает.

— Авантюра, конечно… — Набунага смотрел на свечу. — Если в столице все пойдет по наихудшему сценарию — погромы, поджоги, народные волнения — и император обратится напрямую к своим верным вассалам… Моя армия может совершить один быстрый бросок на Киото. Через земли Асаи, чей дайме пропустит меня и окажет помощь продовольствием.

— Масахито Асаи — мой дальний родственник по жене, — улыбнулся Го-Нара. — Я состою с ним в переписке и смогу убедить пропустить вашу армию. При наличии гарантий, конечно.

— Думаю, заложник с моей стороны устроит Масахито. Пять дней скачки — и двадцать тысяч всадников у ворот Киото. Вы договариваетесь с соседними кланами Хатакэяма, Хаттано и Хаттори о…

— Хаттори исключены, — перебил император Оду. — Эти себе на уме, хотят войти в число регентов при сёгуне. Я не могу обеспечить их нейтралитета.

— Двадцать тысяч самураев Китабатакэ у них на границе заставят вести себя смирно, — сказал как отрезал Набунага. — Я поговорю… с будущим тестем, чтобы он блокировал Хаттори за… должность в новом совете регентов.

— Вы хотите…

— Да, вам, ваше величество, тоже придется рискнуть. С началом волнений я жду указа о расформировании старого совета и сформировании нового.

— Со мной поступят как с дедом — заставят отречься или убьют. Потом, волнения уже начались. Вы слышали о нападении на храм Сэнсодзи? Обвиняют христиан. Кто-то видел, как толпу науськивал иезуит.

— Ерунда! Всех иезуитов в Киото — два человека. Это священник Доминго Перес и отец-инспектор ордена иезуитов Томас Верде. Тут какая-то интрига. Я не верю слухам, распространяемым в городе, что Клятву пяти обещаний придумали христиане. Что касается вашего убийства или отречения… Им не хватит времени. Такого решения быстро не примешь. Пока регенты, разъехавшиеся по провинциям, будут обмениваться письмами, согласовывать позиции, в столице начнется хаос. Мои агенты постараются поджечь усадьбы Такэды, Ходзе, Имагавы и Уэсуги. Сёгун слишком молод, войск у него нет, влияния на кланы тоже. Пока Великие дома будут думать, малые дома колебаться, столица будет наша. Вы тут же даете мне титул тайко,[61] объявляете четырех северных регентов вне закона, я поднимаю ваш флаг — и мы зовем под него всех мелких дайме.

— Придя к власти в столице, вы лишите меня влияния.

— Вы хотите гарантий?

— Да!

— Из пяти мест в новом Совете можете три пообещать своим сторонникам. Тому же Масахито Асаи. Или этому парню, Сатоми Ёшихиро. Это во-первых. Во-вторых, давайте обручим вашего малолетнего сына и мою трехлетнюю дочь. Дети могут до совершеннолетия жить в вашем дворце. Наконец, я сегодня же передам вашим людям сто тысяч коку в золотых монетах и векселях ямада хагаки. Только имейте в виду, канцлер двора — шпион Имагавы.

— Да, я знаю. Может быть, уже сейчас он составляет послание о моем странном отсутствии. Значит, договорились? Когда начинаем?

— В первый день суйё-би месяца фумидзуки[62] я выступаю на Киото. К этой дате все должно быть готово!

— Да будет так.

Мужчины кланяются друг другу и расходятся. Император — обратно в поющий зал, а Ода Набунага уходит в подземный ход. В комнате остается гореть свеча, которая дает очень слабый свет. Но даже в этом свете, если как следует приглядеться, можно увидеть странную черную тень в правом углу потолка. Зацепившись за стропила руками и ногами, как муха вниз головой, висит человек в черно-синем балахоне. После ухода императора и его гостя шпион ждет еще с полчаса, а потом, перебирая руками с надетыми на кисти железными когтями нэкодэ, медленно, по балкам, спускается вниз. Последние несколько метров до пола он преодолевает прыжком, сделав красивое сальто назад. Замерев на секунду, мужчина с коротким мечом за спиной слушает дворец. В подвальных помещениях царит тишина. Ниндзя задувает свечу и осторожно уходит вслед за Набунагой по подземному ходу.

Выйдя на поверхность в заросшем кустарником овраге, синоби быстро скидывает с себя черную куртку уваги, кольчугу мелкого плетения, пояс со множеством крючков и кармашков додзимэ, дальше на землю отправляются специальные брюки (игабакама), ручные накладки-перчатки тэкко, ножные обмотки асимаки, мягкие тапочки-носки — и наконец маска дзукини. Если бы кто-то мог в этот момент наблюдать за голым человеком, то он увидел бы ничем не примечательного японца средней субтильности. Единственное, что бросалось в глаза, — перевитое мускулами худощавое тело и черные кустистые брови.

В руках синоби появляется плетенный из коры рюкзак прямоугольной формы, и из него мужчина достает традиционную одежду крестьянина — соломенные сандалии, набедренную повязку фундоси, хлопчатобумажные шаровары и короткую серую куртку с поясом в виде платка фуросики.

Через минуту ниндзя было не узнать. В овраге стоял обычный сельский житель. Осталось сложить в рюкзак черный костюм с кольчугой, короткий меч сантиметров сорока с квадратной гардой, маленький серп на длинной цепи, несколько сюрикэнов[63] в форме пятиконечных звезд, наконец, кошачьи лапы нэкодэ — и можно идти.

Переодетый синоби быстро выходит на центральную улицу Киото, вливается в толпу таких же крестьян, торговцев и ронинов, после чего делает несколько кругов по перпендикулярным аллеям, проверяя, есть ли слежка. Не обнаружив постороннего внимания, мужчина входит во второстепенную харчевню, просит служанку подать суп мисо и лапшу. Ест, пьет зеленый чай, после чего просит подать письменные принадлежности. Быстро набрасывает письмо, запечатывает большим пальцем правой руки и после еды заносит послание в миссию португальских негоциантов, что находится в переулке Исибэ-кодзи.

Засыпаю под кваканье лягушек, просыпаюсь под их же брачные песни. Да что же это за такой японский будильник? Я понимаю, когда в походе были, шли мимо заливных полей — сам бог велел их кваканье слушать. А сейчас? Замок Эдо, монументальное сооружение, шикарные покои, достойные императора, с белоснежными татами, лаковой мебелью, расписными сёдзи и ширмами — и на тебе, я должен просыпаться под крики этих жаб. Выбираюсь из футона, выглядываю в окно.

Ага, вон они где угнездились. В замковом рву. Оттуда небось и москиты летят. Если бы слуги вечером не зажгли жаровни с благовониями — мошкара меня живьем съела бы. Одеваюсь, умываюсь, завтракаю и спускаюсь вниз, в приемный зал.

Несмотря на раннее утро, там меня уже ждет куча народу. Вижу военачальников, мацукэ, секретаря Сабуро и еще с десяток малознакомых людей. Наверное, местные. Захват Эдо прошел быстро, но сумбурно. В какой-то момент я даже потерял контроль за ситуацией. Гвардейцы Абэ стремительным наскоком овладели мостами в городе и вышли к воротам замка. Там уже вовсю рубились мои диверсанты-ронины. Им удалось открыть одну створку, и тут охрана на стенах подняла тревогу. Пришлось отбиваться от превосходящих сил гарнизонных самураев. Погибли почти все ронины (оставшихся в живых я щедро наградил и назначил на командные должности в армии), однако воинам ордена Яцуфусы удалось зацепиться за ворота. После чего подошли основные силы генерала Симодзумо Хиро, и крепость была взята. Не сразу, конечно. Все утро шли отдельные стычки как в самом городе, так и в замке, где в донжоне засели остатки огигаяцу. Мне сначала предложили их поджечь, но было обидно рушить красивую башню, и я дал слово отпустить осажденных.

Сам Нориката Огигаяцу был холост и бездетен (говорили, что и бесплоден тоже!), поэтому мне не пришлось принимать тяжелых решений о казни его семьи или сторонников. Те, кто хотел уехать, сделали это в течение дня. Остальные погибли еще раньше, во время битвы при Хиросиме. Все, что мне оставалось, — это дать команду сменить охрану пограничных фортов и застав, поставить своих людей на руководящие посты в администрации города и провинции, а также провести инвентаризацию трофеев (патрулирование Эдо и комендантский час, который тут оказался в новинку, само собой).

А трофеев оказалось много. Во-первых, вся казна дайме. Больше ста тысяч коку в золотых монетах, векселях и храмовых ассигнациях. Во-вторых, разведывательная информация. Нашлись подробные карты земель Ходзе, Такэды, Яманоути и Сатакэ с указанием количества войск, планов по боевому развертыванию. Особенный интерес представляла переписка Норикаты с Уджиятсу, Сингэном и другими дайме. Ее я тут же отдал Мураками для анализа и систематизации. С большим интересом выборочно прочитал архив Огигаяцу. Чего тут только не было. Отчеты разведчиков (по ним можно будет вычислить шпионов в моих землях), экономические расчеты по провинциям, досье на высокопоставленных персон. Нашел папочку и на себя. Молод, порывист, хороший мечник, души не чает в жене и ребенке, почтителен с отцом и дядей, покровительствует брату. После ухода в монастырь матери отношений с нею не поддерживает, находится под сильным влиянием тестя.

А отец моей жены Ёсиацу Сатакэ, оказывается, ой как непрост. Влияет на меня… Еще бы понять как. Вчера пришли новости, что тесть объявил войну Ходзе. А сегодня мне приносят письмо — Ёсиацу со свитой срочно выехал в Эдо. Жди и встречай родственников, зятек.

Писем вообще последнее время приходит куча. Во-первых, от японских дайме. Крупные князья, естественно, проигнорировали мою Клятву. Зато от мелких — отбоя нет. Послания аристократии можно условно разделить на три типа. Проклятия на мою голову (большинство). Осторожный интерес, вопросы, пожелания наладить постоянную переписку и даже дипотношения (с десяток, всем ответил). И наконец, три письма, которые меня порадовали от души. Вернее, даже четыре, но про последнее расскажу отдельно. Первое письмо — от настоятеля киотского храма Тайсэкидзи Набы Санэнаги. Предлагает помощь в агитации среди синтоистского священства. Вывесил мою прокламацию перед своим храмом, готов посодействовать финансово и идейно. Долго распинался, как здорово ложится моя концепция реставрации власти императора в синтоизм с его легендой об императоре Дзимму — праправнуке богини солнца Аматэрасу. Вертикаль власти получалась весьма стройной. Землей и людьми правят боги, делегируя свою власть японским царям. Не китайским! Это важно. Всю историю Япония постоянно что-то заимствует из Поднебесной. Буддизм, конфуцианство, бумагу, шелк, иероглифы… список можно продолжать и продолжать. Японская элита на Китай постоянно смотрит как на образец во всем — от чернения зубов и выбеливания лица (хорошо маскирует следы от кариеса и сифилиса) до медицины и военной стратегии (трактаты какого-нибудь Сунь-Цзы — местный бестселлер, имеется в библиотеке любого дайме). В общем, Наба был эдакий мягкий националист (не изоляционист!), и с ним можно было иметь дело. Тем более что мне был необходим кто-то из местных вменяемых попов, чтобы привести ситуацию с религией в Японии в порядок. Честно сказать, местный синкретизм (молимся и Будде, и Аматэрасу, медитируем в Пустоту и на Белый Лотос) меня порядком достал. Ну нельзя быть такими всеядными! Не тот век еще для религиозного либерализма. Рановато разрешать народу молиться любому пню. Мощный культ императора, божественного потомка Аматэрасу, — вот что нужно рядовым японцам! А все остальное идет лесом. Собственно, в таком духе у нас и завязалась переписка с Санэнагой.

Второе письмо пришло от моего потенциального союзника, правда, географически весьма отдаленного, могущественного правителя княжества Сацума — Симадзу Такахисы. Дайме клана Симадзу был фактически повелителем целого острова Кюсю. Более того, последние полвека Кюсю здорово христианизировался, и Такахиса, сам христианин, даже посылал своих сыновей учиться в Рим. Там самураи приняли сан и стали первыми японскими священниками в истории католицизма. Дайме предлагал мне дружбу, торговое соглашение и, что еще важнее, помощь в поставках современного вооружения. Видимо, иезуиты уже успели отослать ему голубя с кратким изложением наших переговоров. Идею с возвратом власти императору Такахиса поддерживал обеими руками, видимо, надеясь отсидеться на своем острове. Либо проимператорские силы возьмут верх, либо регенты скрутят наглого Сатоми, а там, глядишь, как в анекдоте про Ходжу Насреддина: или ишак умрет, или падишах. Насколько я помнил из истории, отсидеться у Такахисы не вышло. После того как к власти окончательно пришел Тоётоми Хидэёси и вынес всех на Хонсю — следующим ходом бывший генерал Оды Набунаги устроил вторжение стопятидесятитысячной армии на Кюсю. Это стало началом конца независимости клана Симадзу.

По здравом размышлении я принял предложение о союзе. Дело было даже не в порохе и не в огнестрельном оружии, которое мне, разумеется, было нужно. Кюсю — важный форпост на пути к Китаю. Еще не завоеван крупный японский остров Окинава (тот самый, где спустя четыреста с лишним лет американцы устроят свою военно-морскую базу). Сейчас на острове существует относительно независимое государство Рюкю во главе с королем Сё Хаси. Рюкю активно торгует со всеми близлежащими странами — корабли королевства свободно заходят в порты Китая, Японии, Кореи, Вьетнама, Сиама, Малакки, Суматры, Борнео… Кстати, Сё Хаси имеет титул вана, пожалованный ему императором Китая, как говорится, за вклад в дело развития двусторонних взаимоотношений. А на самом деле за то, что, во-первых, не позволяет вако устраивать базы на Окинаве, а во-вторых, платит Китаю дань. Вектор внешней экспансии Японии после объединения страны под властью императора мне был очевиден. Империя Мин под натиском маньчжуров вот-вот падет. Следуя мудрому афоризму Ницше «Падающего — толкни», Япония вполне может успешно захватить все земли, начиная от Тайваня, вплоть до Пхеньяна. Планы захвата Кореи мне не казались циничными или наполеоновскими. Ведь если посмотреть историю, то станет понятно, что Корея всегда была эдакой азиатской Польшей. Недогосударством, постоянно теряющим свою независимость.

Сначала в сто восьмом году до н. э. древний Чосон завоевывают войска китайской династии Хань. Корея номер раз прекращает существовать. Корея номер два, сплав королевств Силла, Пэкче и Когурё, в десятом веке распадается на составляющие самостоятельно. Дальше бедных корейцев завоевывают монголы. Восемьдесят лет ига. В шестнадцатом веке армия Хидэёси высаживается на корейском полуострове и захватывает Сеул. В результате вторжения японцев новое государство Чосон чуть-чуть не прекращает существование. Спасает ситуацию иностранная помощь одновременно маньчжуров и китайских армий династии Мин. Девятнадцатый век — новая война между Китаем и Японией. И опять на территории Кореи. Только в этот раз японцы побеждают и устанавливают протекторат над страной, убивая попутно корейскую королеву. Двадцатый век. Русско-японская война. И опять под раздачу попадает Корея. Япония окончательно аннексирует азиатскую Польшу. Тридцать пять лет, до разгрома Японии союзниками, Корея находится в статусе колонии. Проводится политика ассимиляции и японизации населения. Финал известен. Корея волей чужих держав разделена на две страны, которые вот-вот сцепятся друг с другом. Вывод? Семилетняя война между Кореей и Японией в шестнадцатом веке — историческая неизбежность. Слишком слаб и нестабилен сосед. Либо его завоюют маньчжуры, либо, что скорее всего, — победитель в гонке под названием Сэнгоку Дзидай. А если стадо быков нельзя повернуть, надо что сделать? Правильно, его возглавить! И установление союза с кланом Симадзу — первый к тому шаг.

Пишу дайме Такахисе пространное письмо, где описываю свое видение ситуации, мягко зондирую почву на предмет династического брака. Брат Хайра еще не женат — можно прокрутить варианты.

Третье послание было от посла Китая при японском императорском дворе — Чжоу Ли. Иностранный дипломат восхищается моим призывом вернуть власть Го-Наре, готов всячески способствовать победе сил добра, спрашивает, какую помощь может оказать династия Мин в деле установления божественного порядка на японских островах. Ага, так я и поверю этим слащавым заверениям. Китайцы явно гнут свою линию. Если в Японии свергнут сёгуна и регентов, а Го-Нара станет единственным владыкой страны, то можно будет опять потребовать признать вассалитет династии Мин и платить Поднебесной дань. Такие заходы послы Китая делают уже не в первый раз, регулярно получая отлуп, но продолжая гнуть свою линию (например, в официальной переписке императора Японии продолжают называть всего лишь королем государства Ва).

В ответном письме осторожно зондирую почву относительно если не отмены, то хотя бы смягчения политики «хайцзин», то есть указа о запрете на морскую торговлю с иностранцами. Мягко намекаю, что если китайский император сделает первый шаг и, например, разрешит заход в порты кораблей самых лояльных к династии представителей японской аристократии, то в случае победы этих самых представителей в междоусобной драке дайме благодарность победителей будет безграничной. Как лично к Чжоу Ли, так и к Китаю в целом. В качестве примера вкладываю в письмо рапорт моего брата о разгроме пиратской базы в Аве. Дескать, глядите — клан Сатоми уже делом доказывает свою приверженность правилам, установленным императором Чжу Хоуцуном (а скорее всего, его дворцовыми евнухами, из которых, по сути, состоит правительство и секретные службы). Поколебавшись минуту, добавляю к письму и рапорту вексель ямада хагаки (синтоистского храма в Исэ) на десять тысяч коку. Если уж играть по-крупному, надо ходить с козырей. Подкуп чиновников — обычное дело в Китае, а после захвата Эдо и казны Норикаты я стал обладателем запасов золота почти на двести тысяч коку. И хотя мне в ближайшее время предстоят огромные расходы по найму новой армии, вооружению и экипировке самураев, я вполне мог себе позволить дать взятку китайскому дипломату. Ведь если удастся получить разрешение на заход моих кораблей в порты Поднебесной, я в десятки и сотни раз окуплю затраты. Во-первых, большие доходы принесут закупки шелка, фарфора, пороха — всего того, что в Японии либо не умеют делать, либо по каким-то причинам не могут. Во-вторых, я планировал начать сманивать искусных мастеров, которые скоро массово побегут из страны из-за нашествия маньчжуров. Опасность от монголов такова, что правительство Поднебесной возобновит брошенное несколько сот лет назад строительство Великой Китайской стены.

Последнее письмо было самым важным. Я это понял сразу, как только взял послание в руки. Начнем с того, что оно было запечатано с помощью стилизованного изображения шестнадцатилепестковой хризантемы — символа императорского дома Японии. С обратной стороны на бумаге была нарисована цапля танко, держащая в клюве и лапах три королевские ценности, принесенные на землю богом Ниниги-нох-Микото и лично переданные своему внуку Дзимму Тенно — меч, зеркало и бриллиант. Первый земной император в свою очередь передал их сыну, тот — внуку, и так они дошли до нынешнего монарха Го-Нары. Собственно, это и было его письмо. Начиналось оно пафосно: «От имени 105-го Императора Японии Го-Нары, Сына Неба и Земли, Морей и Гор, Мы приветствуем нашего верного вассала Сатоми Ёшихиро, сына дайме Сатоми Ёшитаки…» Томохито писал о себе в третьем лице, используя самые патетичные иероглифы из всех возможных, но общий смысл послания я понял. Во-первых, я замечен, мои лозунги взяты на вооружение. Во-вторых, Го-Нара завуалированно дал понять, что по всей стране у нашего движения есть сторонники. В-третьих, скоро стоит ожидать больших перемен. В-четвертых, наши главные враги — северные и южные регенты, которые пойдут на все, чтобы удержать власть. И последнее. Я должен оказывать любую помощь лицам, предъявившим перстень Го-Нары с изображением хризантемы.

Последнее требование мне показалось несколько наивным. Кто же такие вещи открытым текстом пишет в письме, которое может перехватить кто угодно? У всех более-менее продвинутых дайме есть специальные службы сокольничих, которые занимаются перехватом чужих почтовых голубей. Впрочем, видимо, ситуация у Го-Нары была пиковая, раз он решил организовать заговор таким образом. В том, что меня втягивают в мятеж против пока еще законной власти сёгуна, которому, кстати, дед Томохито выдал мандат на правление Японией, — не было никаких сомнений.

Все, что я тут делал до сих пор, пока укладывалось в пограничные войны. Ну да, эксцентричный дайме, носится с идеей реставрации власти императора, поднял его флаг над Эдо. На деле пока лишь замечен в мести за отца (имеет полное право!) да захвате провинции Мусаси (а кто не захватывал чужих провинций?). Но внимание к моей пока еще скромной персоне самого Го-Нары все меняет. Это уже не выскочка — прихлопнуть и забыть. Тут на кону стоит вся страна. Ставки очень высоки. Что же мне ответить Томохито? Разумеется, начать с верноподданнических заверений, намекнуть, что все указания государя я выполню неукоснительно. Что же еще? Надо попросить какую-нибудь должность при дворе! Это придаст мне легитимности в глазах сотен японских дайме, и они уже не смогут так легко отмахиваться от моих посланий.

Уфф. Заканчиваю с корреспонденцией, запечатываю последнее письмо и отдаю его Сабуро. День начинается тяжело и тяжело продолжается. Не успеваю закруглиться с каллиграфией, как тут же на меня обрушивается такое количество дел и посетителей, что диву даешься, как вообще дайме тут имеют свободное время. Или они делегируют полномочия нижестоящим чиновникам? И вопросы-то все какие-то с подковыркой. Ну, допустим, военных я отпускаю быстро. Произвожу глав семей, а также капитанов Мотосуги, Ямаду, Цурумаки в генералы, Хиро — в фельдмаршала, рёкугун генсуи по-японски. Приказываю начать мобилизацию в провинции, найм ронинов в новые полки. Решаем, что численность армии должна достигнуть тридцати тысяч человек. Выделяю на все это средства, доспехи (благо добыча позволяет вооружить почти всех новобранцев). Обещаю обоим Абэ — молодому и старому — новые фитильные ружья для экипировки еще тысячи теппо. Согласовываем срок обучения новых аркебузиров (должны быть готовы к августу), места дислокации подразделений, вопросы снабжения. Военные уходят, входят штатские. Это главы семи кабунаками — объединений торговцев, руководители десяти дза — союзов ремесленников и четыре новых коор-бугё — сити-менеджеров Эдо, назначенных мной вчера. Справа занимает свое место казначей Сабуро Хейко, который все больше выполняет функции главы правительства.

Пока вся эта толпа рассаживается, отдуваясь пьет чай, поданный слугами, — я мысленно вытираю пот. Сейчас они врежут по моей некомпетентности. Надо их чем-то опередить. Объявляю о двукратном снижении налогов. Для всех — крестьян, торговцев, ремесленников всех трех провинций. Бурные аплодисменты. Нет, это я шучу, хлопать тут не принято, но низкого благодарственного поклона я заслужил. Жду минуту, пока все вернут свое тело в вертикальное положение, сотрут восторженное выражение с лиц, и добавляю ложку дёгтя в эту бочку. В обмен на снижение налогов требую новых методов ведения хозяйствования. Для каждой касты я напишу свои установления — что и как крестьяне, торговцы и ремесленники должны делать по-новому. А пока прошу меня простить: дела! Быстро сваливаю из приемного зала. Надо срочно изучить тему и проехаться по Эдо. Посмотреть, чем живет народ да и что за провинция мне досталась от Норикаты.

Однако тут же возникает новая проблема. Глава моей охраны Эмуро Ясино рапортует, что у ворот замка собралась большая толпа жителей. Кто-то вывесил рядом со стенами текст моей Клятвы, и теперь там аж целый митинг образовался. Люди бурно обсуждают прокламацию, спорят, и пару раз дело чуть до потасовки не дошло. Около тысячи человек закрывают проезд. Эмуро интересуется, надо ли разогнать этих бездельников или пускай читают дальше мои обещания? Разгонять запрещаю, интересуюсь — можно ли выехать из крепости другим путем? Оказывается, есть боковые ворота, и через них мой кортеж отправляется на инспекцию Эдо.

Первым делом я захотел составить общее представление о городе. Для этого наш кортеж взобрался на взгорок, откуда открывался хороший вид на Эдо. Охрана, а в этот раз, помня тибовские приключения, я взял с собой кроме Эмуро Ясино еще пятьдесят гвардейцев, уже ничему не удивляется. Хочет дайме посмотреть на город — кто же ему может запретить? А Ясино так еще со спокойной физиономией взялся меня просвещать, благо он уже был не раз в Эдо. Оказывается, начальника моей охраны здорово помотало по Японии. Был он и на Кюсю, и на острове Сикоку, и даже в столице Киото. Эмуро оказался бывшим ронином, которого приютил мой отец. Интересуюсь его плечом.

— Все зажило, господин, беспокоиться не о чем, — благодарно смотрит на меня Ясино. — Акитори — очень хороший врач, я надеюсь, что скоро он сможет присоединиться к нам.

— Некоторые раненые не могли двигаться с армией, поэтому я приказал им оставаться в Хиросиме. Почему некоторые кварталы Эдо отделены стенами друг от друга? — меняю я тему разговора.

— Так распорядился Нориката, — пожал плечами начальник охраны. — У него была странность, что касты — самураи, монахи, крестьяне, ремесленники, торговцы — не должны смешиваться. Каждая дза и кабунаками имеют свой квартал. Самураи живут слева от замка, торговцы — вон те две центральные улицы, ремесленники — сразу за торговцами и так далее.

Наверное, такое компактное расселение помогает собирать налоги, контролировать лояльность горожан, подумал я про себя.

В городе путем умножения я насчитал порядка тысячи домов, принадлежащих воинскому сословию (интересно, где теперь их хозяева?), и примерно пять тысяч построек обыкновенных жителей. Десять кварталов, или мати, — по одному на каменщиков и строителей, кузнецов и оружейников, красильщиков (на отшибе — оно и понятно: запахи), ткачей, варщиков сакэ (их оказалось около ста семей!), купцов и менял. Были свои участки в городе у гейш, рыбаков (на берегу моря) и одно гетто (по-другому не назовешь) у париев — эта.

Ну что ж. Картина ясна. Эдо — город ремесленников и торговцев. Тысяч пятьдесят человек. И как только мы его пятью тайданами взяли? Ведь он в шесть-семь раз больше Тибы!

Осмотр начинаем справа налево. Въезжаем в первый квартал. Он отделен рвом и стеной. Через ров перекинут аккуратный мостик. Тут живут и работают строители. К ним в Японии относят все сопутствующие профессии — плотников, штукатуров, гончаров (стены делают из глины и соломы), циновщиков и даже специалистов по производству бумаги. Ее, кстати, производят из волокон внутреннего слоя дерева под названием «шелковица», а вовсе не из тряпок, как это сейчас происходит в России и Европе. Бумаги требуется очень много, и в основном не для писем, стихов и книг, а как элемент дизайна домов. Климат тут жаркий, и в домах внутренние перегородки сёдзи делаются из бамбука и бумаги. Едем по главной улице. Прямо на нее выходят мастерские камнетесов. Мастера вырезают из камня то ли собак, то ли, если судить по гриве, львов. Подъезжаю, интересуюсь. Все валятся ниц, но я уже привыкший к местным нравам и просто жду. Люди встают, окружают наш отряд, и начинается беседа. Вперед протискивается глава местного дза, жилистый старик по имени Лю. Он оказывается корейцем, сбежавшим в Японию после начала междоусобной войны.

Беру его на заметку, выясняю, чем занимается дза. Резчики выполняют заказ синтоистского святилища — священникам срочно потребовались на вход статуи полубогов, охраняющих храм. Недавно в Эдо банда гокудо, больше известная в народе как якудза, ограбила молельню, и вместо того чтобы нанять охрану, попы решили защититься с помощью потусторонних сил. А что! На набожных воров, может, и подействует. С любопытством расспрашиваю корейца о якудза. Оказывается, да, в Эдо есть организованная преступность. Очень напоминает российскую действительность начала девяностых годов. Во главе стоит местный «вор в законе» — оябун. Ему подчиняются «центровые» и «смотрящие» — кумитё. Дальше идут бригадиры — сятэй. В бригадах состоят рядовые якудза и молодежь (вакасю). Причем последняя — самая опасная категория. Отморозки. Не соблюдают никаких правил, могут убить просто так, и главное — не режут фаланг пальцев при «залете». А это, оказывается, важно! Если преступник нарушил воровской закон — а в Японии все, включая уголовников, соблюдают определенные правила и ритуалы, — то он при своих товарищах отрезает себе фалангу. Сначала на мизинцах, потом на других пальцах. И, таким образом, постепенно исключается из профессии! Ведь чем меньше у тебя фаланг, тем хуже ты можешь держать в руках мечи, ножи и прочий воровской инструмент. Такое вот самоочищение касты.

Стоило начать корейцу рассказывать про местных якудза, как сразу посыпались жалобы от всех остальных. Кого-то ограбили на улице, кого-то обчистили шулеры… Выясняется, что у банд есть четкая специализация. Есть разновидность банд под названием тэкия. Занимаются скупкой и торговлей краденым, вымогательством, рэкетом, крышеванием торговцев и ремесленников. Именно тэкия — главная головная боль Эдо. Те же строители платят оябуну за каждый полученный заказ. По-русски выражаясь, откатывают процент.

Другая разновидность банд — бакуто, или игроки. Все притоны, весь игорный бизнес — под их контролем. Последний писк моды городской преступности — в Эдо появилась первая опиумная курильня. Опиум контрабандой возят из Китая. Кореец с хмурым видом сообщает, что уже несколько достойных глав семейств подсели на эту заразу. Наконец, третий вид якудза — гурэнтай, или «силовые» группировки. Налеты, разбой, заказные убийства — вот чем занимаются представители этой банды.

Делаю себе в памяти пометку заняться преступным миром. Ликвидировать его не получится — ни одной стране мира не удалось решить проблему уголовников, — но вот отморозки мне в городе и провинции точно не нужны! Аккуратно перевожу разговор на проблемы строителей. Все уже знают о снижении налогов и опять начинают кланяться, благодарят. Однако мое обещание о «новых установлениях» — пугает. Жизнь тут медленная, методы работы давно сложились, и никто не горит желанием встать в авангарде прогресса. И действительно, представьте, что вы мастер-камнетес. В раннем возрасте родители фактически продали вас в рабство мастеру. Вы стали подмастерьем. Десять лет овладевали всеми навыками, доводили их до автоматизма. Жили в доме мастера и были в сыновнем (то есть неоплатном) долгу перед ним. После окончания обучения работали еще лет десять на своего патрона, учили тайный язык, обрастали заказчиками. Наконец решили открыть свое дело. Получили рекомендацию двух мастеров, вступили в дза. Оплатили входной взнос (немаленький), авансировали налоговый платеж (дайме плевать, пойдут у вас дела или нет, — свои деньги он хочет получить вперед). Еще несколько лет пахали на себя. Много не скопили, ибо налоги велики, свободного ценообразования нет (цены диктует дза). И вот теперь вам предлагают рискнуть и внедрить новые методы работы. Вы пойдете на это? Сомневаюсь.

Вот именно это сомнение я вижу на лицах строителей. Что же делать? Начнем с малого.

— Мастер Лю, — обращаюсь я к корейцу, — замок Норикаты ваши бригады строили?

— Да, господин.

— Сколько времени ушло на земляные работы?

— Где-то полгода рыли фундамент, — чешет в затылке Лю.

— Смотрите, вот с таким устройством, — быстро рисую на песке простенькую тачку в разрезе, — скорость земляных работ увеличилась бы вдвое.

Вытаращенные глаза, скептическое переглядывание. Строители явно сомневаются, но кое у кого из молодых на лицах появляется интерес. Договариваемся с Лю о тестировании моего нововведения на постройке усадьбы одного из городских коор-бугё. Уже выезжая из квартала, сталкиваемся с бригадой строителей, возвращающихся домой. Человек двести — у всех растрепанные волосы, грязная одежда, рукава кимоно закатаны на локтях. Большинство идут сгорбившись, засунув руки за пазуху. Позади бредут ученики и подмастерья, несут бамбуковые лестницы, стройматериалы, включая обрезки бревен, стружку. Охрана слегка напряглась, но все прошло спокойно. Строители поклонились и продолжили свой путь.

Следующая остановка — квартал красных фонарей. На самом деле он называется Ёсивара, и свернул я к нему вполне сознательно. Во-первых, это было ближайшее место, где можно познакомиться с силами правопорядка. Если в Эдо такая беда с преступностью, то я хочу знать, кто и как с ней борется. Во-вторых, путешествуя по городу, я заметил, что жители усердно готовятся к празднику — развешивают цветные фонарики, украшают улицы и дома связками цветов. Оказывается, сегодня вечером начинаются гуляния, посвященные празднику О Бон. Три дня, когда японцы и все буддисты поминают усопших. Именно для них вешают фонарики, чтобы души родственников могли найти дорогу домой. Эмуро именно поэтому посоветовал мне заглянуть в Ёсивару — там, как ни странно, был центр всех торжеств. И действительно, кроме чайных домиков, на верандах которых, зазывая клиентов, сидели нарядные гейши с отбеленными лицами, в квартале была сконцентрирована, так сказать, культурная жизнь Эдо. Тут и танцовщики с веерами, глотатели мечей, несколько театральных помостов, где давали спектакли из жизни дайме. К своему удивлению, в одной из постановок я узнал если не себя, то что-то очень близкое. Тихонько подобравшись к выступавшим, мы с Ясино с изумлением следили за ходом действия, где молодой актер, играющий самурая с символами клана Сатоми, под хохот зрителей гоняет деревянным мечом толстого дайме с моном клана Огигаяцу. При этом декламируя мои клятвы покончить с властью князей. Затем на сцену выходит процессия, которую возглавляет, очевидно, император Японии (в руках бутафорское зеркало и «бриллиант»), и начинает награждать героя. Когда же только успели?! Только сегодня тезисы вывешены кем-то на стене замка, а уже в обед комедианты дают представление с элементами Клятвы.

Кстати, об обеде. Пора перекусить. Глаза разбегаются от количества харчевен и забегаловок. Выбираю одну, заходим. Охрана начинает выдавливать из местной ресторации посетителей, которые и сами рады, кланяясь, сбежать, но я останавливаю порыв самураев. Поиграем немного в демократию. Сажусь за стол. Прибегают все служанки и сам хозяин заведения. Заказываю на всех соевый суп-пасту мисо, тофу (соевый сыр), бобовую похлебку, лапшу удон. Пятьдесят человек охраны рассаживаются по столам, в корчме становится тесно. Хозяин мечется, пытаясь угодить всем.

Пока ждем, прошу принести риса, уксуса, соли и морепродуктов. На столешницах лежат бамбуковые циновки макису, и я решаю похулиганить. В глиняной миске смешиваю рис с уксусом, добавляю соли, пока рис пропитывается, нарезаю квадратиками унаги но кабайяки (филе угря). Выкладываю на циновку листья водорослей нори, сверху слепленный в плоскую лепешку рис, на рис водружаю куски угря. Плотно сворачиваю все в длинную колбаску, убираю циновку, посыпаю сверху тобико (икрой летучей рыбы), режу ножом на дольки. Ролл унаги готов!

У Эмуро Ясино и самураев культурный шок. Все осторожно пробуют ролл, после чего, несмотря на всю свою японскую сдержанность, начинают громко восторгаться.

Даю попробовать продукт хозяину. Тот закатывает глаза и стонет от удовольствия. Умоляет дать рецепт. Пока мы обедаем, записывает подробно, как делать суши, сасими, роллы. Как подавать посетителям (обязательно на деревянной подставке, с хреном васаби, соевым соусом и маринованным имбирем гари). Название блюд? Я почесал в затылке: о! Обед дайме Сатоми! Угорь по-Сатоми, треска по-Сатоми и так далее. Кушать японцы любят, готовить тоже умеют — глядишь, через годик мои рецепты разойдутся по стране, а лишний раз напомнить о себе, пусть и через еду, будет нелишним.

Посещение борделя меня, честно сказать, разочаровало. Нет, начиналось все хорошо, мы заходим в окия — девушки стреляют глазками, смеются, закрывая лица рукавами кимоно и веерами. Несколько гейш ох как хороши, несмотря на белые лица и попытки заслониться и не презентовать товар в выгодном свете. Впрочем, местные дамы — вовсе не товар. Нет, сначала, пока они молодые девочки-ученицы, — ими, конечно, торгуют (могут продать в другую окию). Но, после того как гейша раскручивается и получает постоянных клиентов, — все меняется. Они начинают править бал, за ними выстраивается очередь клиентов. Это, кстати, еще связано с тем, что владелец чайного домика обычно отказывает особо ретивым «ходокам». Как мне объяснил Эмуро Ясино, если ты выбрал себе гейшу, то вынужден встречаться только с ней! Иначе могут даже побить. Вот такая странная проституция.

На стене дома висит табличка с именем хозяйки и ее «подопечных». Так, почитаем. Владелица: Киёмидзу Хисо, имена девушек Таако, Табиса, Тачина, Тачико и еще с десяток гейш на букву «Т». Рядом с каждой указана цена за палочку и цифровой рейтинг. Три серебряных монеты момми за одну палочку брала Тачико. Курс серебра к золоту колебался от шестидесяти к одному, и, даже не зная единицы стоимости услуг, я поразился расценкам.

Навстречу нам выбежала о-тяя — владелица окия, та самая Хисо с таблички.

— Ах какая честь, господин дайме, что вы зашли к нам, — защебетала пожилая женщина. — Прошу внутрь, самая лучшая комната для вас!

Раз просят, почему бы не зайти. Тем более что для этого я и пришел. Да и любопытно посмотреть чайный домик изнутри. Мы с Эмуро разуваемся на входе, обуваем шлепанцы и начинаем экскурсию. Все очень традиционно — деревянный квадратный дом с небольшим японским садиком внутри, крытые галереи, раздвижные стены, ширмы. Мы проходим кухню, где готовят повара, большую гардеробную. В стенах множество ниш, где стоят красивые икебаны из ирисов и лилий. Центральная комната выложена белыми татами, на полу множество подушек и коротконогий столик. Рассаживаемся. Пьем чай, заедаем вагаси — сладкими рисовыми пирожными. Начинается разговор. Интересуюсь, в чем считается оплата гейш. Мама объясняет, что у девушек — почасовая фиксированная оплата. Подсчет времени ведется с помощью ароматических палочек. Палочка горит определенное время, как только она гаснет, зажигается новая. После вечеринки о-тяя считает количество огарков и выкатывает клиенту счет. В среднем палочка тлеет минут двадцать, если ты провел с какой-нибудь Тачико часа четыре, то придется выложить шесть серебряных монет! Или полкобаны. Одна кобана — три коку, то есть вечер с гейшей в среднем обходится в полтора коку!

Я еще раз впечатлился расценками. Целую семью крестьян год можно кормить на те деньги, что самураи оставляют за вечер в чайном домике. А ведь кроме фиксированных цен гейши еще получают чаевые, называемые «цветочными деньгами»!

Все девушки делятся на несколько классов. Наверху находятся о-каа-сан — самые квалифицированные гейши. С ними нельзя спать, можно только наслаждаться их искусством ведения беседы, игры на японской лютне (сямисэне) и флейте (фуэ), пением и традиционным танцем, искусством ведения чайной церемонии. Чуть ниже стоят майко — девушки, готовящиеся стать гейшами. Они прислуживают во время церемонии, попутно учась в процессе. Вот с майко как раз можно спать, и стоит это относительно недорого — всего одна серебряная монета за ночь. Ниже всех — сикоми. Обычно это девочки-подростки, которых недавно продали в окия. Их услуги не продаются, и они в основном находятся на подхвате — сбегай, принеси…

Беседу со мной Хисо повела очень ловко. Сам того не замечая, я разболтал ей в ответ на рассказы про гейш множество всяких вещей. Она искусно выведала у меня под ахи и вздохи детали битвы при Хиросиме, обстоятельства захвата Эдо. Хорошо, что я вовремя себя одернул и перевел разговор на праздник О Бон. Я собирался отблагодарить своих генералов и устроить им следующим вечером пирушку с гейшами. Для чего сделал Хисо заказ сразу на всех ее дам. Двадцать две девушки гейши и май-ко обошлись мне со скидкой в тридцать коку!

Обычно подобные торги ведут жены самураев, но, сославшись на отсутствие Тотоми, я расплатился лично. И ведь никто не посмотрел на меня косо! Институт брака в Японии не подразумевает сильной любви и чувственных наслаждений. Женят пары родители, да еще обычно в детском возрасте. Соответственно, когда юноша и девушка взрослеют и начинают супружескую жизнь, отношения мужа и жены больше напоминают выполнение служебных обязанностей. Особенно если это касается семей самураев, где взаимная любовь — вообще редкое явление. Вот и спускают пар мужчины в веселых кварталах. А если уж ты втрескался по уши в гейшу — выкупай ее контракт (несколько тысяч коку) и живи с ней как с наложницей. Подобное в японском обществе дозволяется.

На улице стемнело, толпы горожан праздновали О Бон (ради него я распорядился отменить комендантский час и убрать патрули) — пора было ехать в замок. Приняв рапорты генералов, поужинав, я отправляюсь на боковую. Еще один день прошел. Я жив, здоров и даже уже не так тоскую по дому.

Разглядывание затягивается. На узком лице Ёсиацу видно недоумение, переходящее в задумчивость. Тем временем пирушка набирает обороты. Наштукатуренные гейши исполняют групповой танец с веерами. Ловко подбрасывают их, ловят, кидают друг другу. Срывают бурные аплодисменты в виде стука руками по татами. Вокруг самураев суетятся слуги и премиленькие майко. Ученицы, на мой просвещенный взгляд, выглядят намного более привлекательно, чем гейши. Во-первых, на них нет париков. Во-вторых, я все никак не могу привыкнуть к выбеленным лицам и черным зубам. А на майко о-тяя явно сэкономила с косметикой. Учениц легко отличить от гейш. Пояс кимоно у них завязан спереди, что позволяет легко самостоятельно его развязать (понятно для чего). У гейш же сложный узел на широком поясе оби, свисающем до пят, завязан сзади. Кроме того, в волосах много заколок, шпилек, гребней с подвесками. Различается и цвет кимоно.

Следующий пункт программы — пантомимы. Гейши изображают небольшие смешные сценки из жизни города. Вот идет пьяный монах, он пытается помочиться, но падает на самурая, которого изображает барышня с двумя прутиками — длинным и коротким. «Самурай» виртуозно ругает «монаха», отталкивает от себя, а тот валится на «крестьянина» в круглой соломенной шляпе. А я-то и не заметил, что дамы пришли не с пустыми руками: у них с собой театральный реквизит. Опять бурный восторг, все хохочут и колотят ладонями по полу.

Слуги вносят еду и сакэ. Девушки тут же рассредоточиваются по клиентам. Нам с Ёсиацу достаются аж четыре гейши. Они наливают выпивку в маленькие, как наперстки, пиалы, разминают плечи, шутят и пытаются выведать секрет роллов. Моя кулинарная инновация уже известна по всему Эдо. В харчевню, которую я посетил, стоит очередь желающих попробовать новые блюда. Я отшучиваюсь, искоса поглядывая на тестя. Физиономия дайме еще больше вытягивается от удивления.

Насытившись и приняв на грудь, самураи опять требуют зрелищ. Гейши выбегают в центр комнаты и делятся на две группы. Всех присутствующих мужчин также заносят либо в правую, либо в левую команду. Начинается игра… «Крокодил»! Да, именно та самая молодежная игра, популярная в двадцать первом веке. Оказывается, и тут известна подобная забава, причем правила практически не отличаются. Девушки попеременно из правой и левой команд вытягивают из корзины бумажки со словами. Подруги переворачивают песочные часы, и гейша должна минут за пять показать, что именно было написано на листке. Произносить слово, показывать губами — нельзя. Отгадавшая команда получает бутон розы. Подвыпившие самураи с азартом бросаются в игру. Поднимается гвалт, то и дело слышится смех, выкрики.

Наших гейш, участвующих в «Крокодиле», заменяют ученицы. Мою шею готовится разминать совсем молоденькая девчонка лет пятнадцати-шестнадцати. Кукольное личико с широкими скулами, алые губки бантиком, карие глаза, темно-каштановые волосы.

Взгляд грустной и все повидавшей женщины. На щеках — ямочки, и это искупает все (например, невзрачную подростковую фигуру без волнующих дамских округлостей). Обожаю девушек с ямочками. Одета в простое белое кимоно с красным поясом. Пока все увлеченно следят за игрой гейш, знакомимся. Ученицу зовут Саюки. Ей пятнадцать лет, десять из которых она живет в окии Хисо. Девушка с поклоном начинает массировать мою шею и вдруг как от удара током отдергивает руки. Ее лицо краснеет от стыда, и она еще раз низко кланяется.

— Саюки! Что случилось? — Я с удивлением рассматриваю смущенную ученицу.

— Господин, у вас на шее, вот тут, — она трогает участок кожи рядом с правой сонной артерией, — бугорок. Это диза-ди.

Действительно, на шее есть небольшая, еле заметная выпуклость вроде желвака.

— И что? — Мы беседуем так тихо, что никто на нас не обращает внимания. — Что за диза-ди такой?

— Мой дедушка, — почти шепотом говорит Саюки, — учил меня в детстве искусству нинсо. В чайном домике я много практиковалась и теперь могу читать по лицам людей их будущее. И прошлое тоже. И мне очень страшно от того, что я увидела. Бугорок диза-ди, две треугольные морщинки над левой бровью и лопнувший глазной сосудик. Вы не Ёшихиро Сатоми, вы…

— Тихо! — Я быстро прикладываю палец к ее губам. Внутри меня все переворачивается от страха и напряжения. Еще никогда я не был так близко к провалу. Рядом увлеченно смотрит игру мой тесть, недалеко сидят его вассалы.

Неужели с помощью какой-то прикладной физиогномики можно… да нет, бред. Мистика. Девчонка просто угадала. Гейши очень чувствительны к поведению мужчин. А мои движения, разговорная речь с фразочками из будущего, глупое прогрессорство — все это наводит на определенные выводы. Наблюдательная ученица просто заметила несоответствия между типичным образом самурая и той ролью, которую я играю. Что же делать? Надо взять паузу.

Расспрашиваю Саюки о нинсо. Оказывается, этому искусству больше тысячи лет. Передают его от учителя к ученику. Мастер нинсо может отличить на взгляд сто оттенков кожи человека, двести тридцать видов морщин, пятьдесят один наклон головы, больше сотни положений туловища. А уж мимических выражений лица — так больше пятисот! Правая половина тела и лица — это сам человек. Его прошлое, настоящее и будущее. Левая часть — люди, которые с ним были или будут связаны.

Я сначала не поверил, что такое количество деталей можно запомнить, и уж тем более как-то трактовать, но Саюки предложила проверить на практике свои знания. Я указывал на самураев, а она мне рассказывала о них все, что видела. Первый — фельдмаршал Хиро.

— Сорок семь лет… — Один взгляд на военачальника — и Саюки начинает в быстром темпе выдавать на-гора: — Женат, есть молодая наложница. Двое детей. Голос — третий баритон. Вместе с морщиной даза-лю это означает, что он слаб в постели. Девятый цвет кожи — пьет настойку на чернокорне, чтобы вернуть себе мужские силы. Верен вам, господин, проживет долго, до шестидесяти трех лет.

Похоже на правду. Ну про наложницу Кёко Саюки могла где-то услышать, возраст и дети тоже не секрет. Про импотенцию просто выдумала, чтобы произвести впечатление. Дальше. Пусть будет… пусть будет… ну вот хотя бы мой забывший о всех проблемах с чужими голубями хмельной шпион.

— Мураками. — Я указываю на «писателя».

— Двадцать лет. Мацукэ. Слишком молод для своей должности. Сидит на коленях, сместившись на правую ногу вперед. Седьмой цвет кожи правой щеки. Любит мужчин, равнодушен к женщинам. Спал со своим учителем. До сих пор любит его. Тоскует по своему любовнику. Покончит с собой через три дня.

Ух ты! Нет, я не могу поверить, что по положению тела можно судить о гомосексуальности, разве что ему больно… Нет, даже думать противно! Тем более что его наставник Гэмбан пропал несколько лет назад. В общем, все это бред, игра воображения. А как можно предугадать самоубийство? По цвету щеки? Еще раз бред, абсурд и нелепица!

— Цурумаки, — показал я, внутренне робея, на нашего лучшего мечника и своего учителя кэндо. Вдруг у него с моим реципиентом[64] что-то было? Как у Мураками с Гэмбаном. Тьфу! Я даже плюнул про себя. Баба! Купился на это шоу гомосеков и уже поверил цыганке?! Мысленно отвесил себе оплеуху и решительно повторил:

— Цурумаки.

— Тридцать два года. Длинные мозоли на больших пальцах обеих рук. Отличный мечник, может фехтовать как правой рукой, так и левой. Пахнет пятым кислым запахом. В сорок лет начнутся болезни почек. Один камень уже растет в мочеточнике. Влюбится в Тачико, оставит нашей маме Хисо много денег. Попытается выкупить контракт, не получится. Когда деньги на свидания закончатся, может вспылить и убить кого-то в окии. Скорее всего, Тачико. У нее очень неприятное пятно за ухом. Уже третий день растет. И прыщик на верхней губе. Сейчас его из-за помады не видно…

— Эмуро Ясино. — Меня охватывает азарт.

— О! Это очень интересный человек. Ясино — прославленный ниндзя из провинции Кога!

— Что за вздор! — Я облегченно вздыхаю: наконец Саюки прокололась. — Это мой вассал, спас меня, раненного из засады. Служил еще моему отцу верой и правдой!

— Если бы он вас спас, то дышал бы обеими ноздрями, — качает головой девушка. — А сейчас у него работает только правая, да и цвет век поменялся от третьего к четвертому тону.

— Ну ладно, — решил я включиться в эту игру. — А почему ниндзя?

— Если приглядеться, то можно увидеть между всеми пальцами обеих кистей старые, маленькие шрамики. Дедушка рассказывал, что пальцы ниндзя провинции Кога разрабатывают, вставляя между ними листки бумаги. Учитель дергает листок вниз, а ученик должен успеть сжать руку и поймать бумагу. Часто они не успевают, и листок разрезает кожу.

Шерлокхолмщина какая-то. Японский дедуктивный метод. Я пригляделся к рукам Ясино и, разумеется, никаких старых порезов не заметил. Как вообще можно увидеть что-то между пальцами далеко сидящего человека?!

— Хорошо, а почему прославленный?

— На правом запястье Ясино давний след от укуса леопарда. Только один человек в школе Кога-рю жил с леопардом, чтобы овладеть «звериным» стилем боя. Его знают во всей Японии и зовут…

— Саюки-кун, ты не утомила своей болтовней господина дайме? Скорее принеси еще сакэ! — За всеми этими загадками я и не заметил, что игра в «Крокодила» закончилась и вернулись две мои гейши, которые сейчас с фальшивыми улыбками строго смотрели на ученицу. Та низко мне кланяется, шепчет на прощание «Берегитесь Хандзо!» и убегает из комнаты.

Тем временем Ёсиацу Сатакэ подвигается ко мне ближе и предлагает поговорить наедине. Ага, созрел, значит, для разговора. Косясь на Ясино, я первым выхожу из зала. Вслед за мной идет тесть. Куда бы податься? Решаю подняться в верхнюю комнату донжона. Уже темно, слуги зажигают фонари. Сёдзи задвинуты, мы одни.

— Ты очень изменился, Ёшихиро, — сразу берет быка за рога Ёсиацу. — Я хорошо помню тебя по жизни в Мино. Я помню, за кого выдавал свою дочь. И я не узнаю тебя. Клятва пяти обещаний, бесчестная победа при Хиросиме… Кто ты, Ёшихиро?! В тебя вселился ками?[65] Вот послушай, что мне пишет Тотоми… — Дайме клана Сатакэ достает из рукава свиток с письмом и зачитывает. — Так, ну это личное… ага, вот. «…Не знает, как правильно завязывать кимоно, расспрашивал иезуита о летосчислении по христианскому календарю — один из слуг Родригеса наш шпион и подробно пересказал беседу, придумал, как записывать и считать цифровые иероглифы коротко и быстро, еще десяток странностей…» Я не могу понять твою Клятву. Японец не мог придумать подобное. Мои соседи пишут мне, что мой зять сошел с ума или продался португальцам, но я не верю в это. Сегодняшний японец не мог догадаться отдать власть императору. Но вот завтрашний, еще более верный и преданный богам потомок — так и должен был поступить!

А мой тесть — проницательный человек. Что же мне ему ответить?

— Сражение с Огигаяцу. Как ты мог догадаться использовать пушки? Это против всех законов бусидо!

— Ёсиацу-сан, — поежился я под прямым, словно копье, взглядом тестя. — Меня ударили пикой по шлему, я потерял сознание, а после того, как очнулся, ничего не помню. Откуда-то мне в голову приходят странные мысли и идеи. Вот, например, я недавно понял, что огнестрельное оружие рано или поздно вытеснит традиционное снаряжение самураев. Тот, кто первый будет готов к этому, — победит в Войне провинций!

— Как ты сказал? Войне провинций? Очень удачное выражение. Ты знаешь, что регенты объединились против нас? Три дня назад Яманоути, вассалы Уэсуги, вторглись в мою провинцию Симосукэ. Дайме клана Асина Морикиё Асина вчера прислал письмо. Он сожалеет, но вынужден объявить мне войну. Чем купили его Ходзе и Уэсуги, не знаю, наверное, пообещали отдать домен Хитачи. С севера и запада на меня идут три армии! Больше ста тысяч человек, Ёшихиро!

— Три?! А кто третий?

— Сам Уэсуги Кэнсин! Во что ты втравил меня?! Еще месяц назад я был в ладах со всеми, честно управлял кланом. А теперь меня и мою семью ждет смерть или позор бесчестья! И перед тем как моя голова будет насажена на кол и оплевана врагами, я хочу, я требую правды!

— Говорю же, меня ударили по шлему…

— Я не верю в эти сказки! Десятки раз видел раненных в голову, потерявших память, но то, что вытворяешь ты…

Мы с напряжением уставились друг на друга. Что делать? Мысли разбегались словно тараканы при включенном ночью свете. За сёдзи раздался спасительный кашель.

— Ну, кто там еще?! — Дайме Сатакэ явно пребывал в гневе.

В комнату с поклоном вошел Эмуро Ясино.

— Чего тебе? — грубо спросил Ёсиацу.

— Срочное секретное сообщение для Ёшихиро. — Ясино — само спокойствие.

Эмуро подходит, вступает на помост и наклоняется к моему правому уху. Я готовлюсь слушать, но вместо этого начальник охраны подносит к губам кулак и резко дует в него. В глаз Ёсиацу втыкается маленький дротик. Дайме кричит от боли, хватается за меч, а Ясино, не глядя на него, отбрасывает трубку, зажатую в кулак, и левой рукой быстро вытягивает из правого рукава удавку. Одно круговое движение — и веревка обвивает мою шею. Только сейчас я выхожу из ступора, пытаясь ослабить петлю, но самурай уже падает мне за спину, взваливая меня на себя. Ёсиацу Сатакэ еще пытается вскочить, одновременно вытащить меч и дротик из глаза… Увы, ни тому, ни другому не суждено случиться. Изо рта дайме идет белая пена, и он падает на спину. Я тоже лежу на спине, а подо мной стягивает удавку Ясино. Пытаюсь подсунуть пальцы под тонкую веревку — бесполезно. Ударить назад локтем — не получилось. Воздух заканчивается, сонные артерии перестают качать кровь в мозг, и я начинаю биться как рыба, вытащенная из воды. Сознание плывет, и я из последних сил делаю вид, что потерял сознание. Закрываю глаза, обмякаю. Для достоверности даже нижнюю челюсть роняю и пускаю слюни.

Эмуро отпускает удавку, переваливает меня через себя, встает. Пинает труп Ёсиацу. Я слегка приоткрываю глаза. Вот сейчас хороший момент, пока он спиной ко мне. Я приготовился вскочить, вытащить с криком мечи. Но тут в комнату входят три фигуры в черном. Темные куртки с капюшонами и масками, штаны и таби цвета сажи. За спинами — короткие мечи с квадратными гардами.

— Этого — в мешок, — кивает на меня Ясино. — Сатакэ отрубить голову. Уходим через подземный ход. И быстро, пока самураи внизу не протрезвели и не подняли тревоги.

Я зажмуриваю глаза и делаю вид, что нахожусь без сознания. Меня освобождают от мечей, связывают руки, засовывают в длинный мешок, после чего взваливают на плечи. Слышится свист меча и хруст. Третий ниндзя отрубил тестю голову.

Год милостью Божией 1538, вторник 7 августа, писано в день святого Бернарда-мученика и папы и других святых… Католическая миссия, Киото.

Его высокопреосвященству генералу ордена иезуитов Игнатию Лойоле.

От отца-инспектора ордена иезуитов в государстве Ниппон Томаса Верде.

Игнатий!

Нет времени на церемонии, возможно, это последний шанс передать весточку о наших делах на этих проклятых Богом островах. Только что принесли тело Доминго Переса, единственного священника миссии — он так изуродован и изрублен, что у меня путаются мысли, дрожат руки, и я не уверен, что смогу закончить это письмо. И даже если наш конюх, японец из новообращенных, сможет добраться до Кюсю и передать послание адмиралу, то Диего Беа потребуется год, чтобы доплыть до берегов Испании и вручить письмо лично в твои руки. Боюсь, к тому времени меня может не быть в живых. Нет, я не страшусь встречи с Создателем — все в Его воле. Страшусь я огромной угрозы нашему делу и Матери Церкви.

Примерно два месяца назад я отправил известного тебе пресвитера Филиппа Родригеса с заданием к князю северных земель Датэ. Дайме клана был готов принять христианство в обмен на большой заем, который мы могли предоставить всего под 10 процентов в месяц. Увы, Филипп застрял в домене Сатоми — это на полуострове Босо. Если, Игнатий, ты взглянешь на карту, что я передал с прошлой оказией, то увидишь этот торчащий огурец на востоке Хонсю. Вскоре события понеслись вскачь. Не прошло и месяца, как погибает дайме Сатоми, и его сын Ёшихиро начинает войну с соседями. Родригес идет на риск и обещает нашу помощь в обмен на разрешение построить католический храм в Тибе, столице Сатоми. В тот момент я его поддержал — ведь это был бы всего лишь третий храм во всей Ниппон и первый на главном острове! Трудно переоценить эффект от такого события — сотни тысяч спасенных душ, новые молельные дома… Кто же знал, что из-за этого решения все пойдет наперекосяк. В обмен на храм Ёшихиро требует дать ему порох, ядра, картечь, а также корабельные пушки! Родригес соглашается и отправляет с армией Сатоми нашего главного артиллериста — Хосе Ксавьера. С помощью пушек дайме разбивает в пух и прах вражеские войска. Десять тысяч язычников отправляются прямиком в ад! В тот момент меня вот что насторожило. Мы привыкли, что любой прогресс в военном деле исходит из Европы, но сейчас я вынужден признать — ниппонцы нас опередили. До сих пор еще никто не додумался использовать пушки не в морском сражении и не при осаде, а в сухопутной битве, да еще так массированно. К этому письму прилагаю отчет моего шпиона о баталии при Хиросиме.

События продолжаются. Молодой князь объявляет своим самураям Клятву (текст также вкладываю). В ней он обещает вернуть власть императору Ниппон Го-Наре. Как только текст Клятвы появляется в Киото, в столице начинаются волнения. Регенты объявляют войну Сатоми и, по сообщениям моих агентов, решают свалить ответственность за беспорядки на католиков. Я встречаюсь с нашей главной опорой на островах, правителем княжества Сацума — Симадзу Такахисой и предупреждаю его об опасности. Прошу дать проездные документы на отъезд обратно на Кюсю. Наш разговор с ним, как принято у нас в ордене, я запомнил дословно.

Когда вошел во двор поместья Симадзу, я увидел суетящихся слуг и толпу носильщиков. В главном доме все тоже бегали, собирали вещи. Такахиса встретил меня в центральном зале. Дайме Симадзу выглядел постаревшим — в бороде и волосах прибавилось седых волос, а лицо напоминало сморщенный финик. Японец с ходу попросил меня об исповеди. Я сел за расписную ширму спиной к помосту, но в итоге был вынужден перебраться на возвышение, ибо у нас с дайме пошел такой разговор, который исповедью никак назвать нельзя.

— Простите меня, святой отец, ибо согрешил я, — начал Такахиса.

— Бог милостив, в чем твой грех, сын мой?

— Я поставил интересы клана выше Бога нашего Иисуса Христа. Предал Мать нашу Церковь!

— Как такое могло случиться?! — Тут я не выдержал и выбежал из-за ширмы на помост.

— Прошу, выслушайте меня, святой отец, — схватил Такахиса меня за рукав сутаны. — А потом судите. Как вы знаете, я стал дайме поздно, в тридцать семь лет. Клан Симадзу был расколот, и после смерти отца мне пришлось воевать за власть с моим братом. Если бы не помощь португальцев, особенно аркебузиров, я бы никогда не возглавил наш клан. И я сполна отплатил за вашу поддержку — сам принял христианство, заставил креститься своих детей и всех самураев. Больше десяти тысяч японцев благородных кровей стали последователями новой религии. А уж окрестившихся «черноногих» и торговцев никто не считал. Десять лет мы помогали друг другу. Развивали торговлю, строили храмы и молельные дома, вооружали на португальский манер мою армию. У соседних кланов росла ненависть к нам. Дайме Хонсю и Сикоку думали, что я предал веру предков и продался христианам. Они видели, как благодаря ружьям и новой религии мы повергли в прах старые кланы — Оути, Ито, Сагару… Нас стали бояться. И вот вчера… Мне трудно об этом говорить… Вчера регенты предъявили мне ультиматум. Либо я отрекаюсь от христианства, изгоняю южных варваров из своих владений, либо император и сёгун объявляют меня вне закона, мои земли конфисковываются.

— И что вы ответили, несчастный?!

— Я дал слово за месяц покончить с христианством и христианами.

— Безумец, вы погубили свою душу!..

— Подождите, святой отец. Дослушайте до конца. Я был вынужден так поступить. Иначе не смог бы уехать из Киото и моя голова сейчас красовалась бы на копье в Золотом павильоне. Мой сын, конечно, казнил бы заложника — третьего сына дайме Мори. Но это ничего бы не изменило. Через три недели на Кюсю началось бы вторжение кланов Тёсокабэ и Мори. Это больше ста тысяч самураев. А так я выиграл время. Пока они будут ждать исполнения моих обещаний, пока будут разбираться с Ода и Сатоми, которым я окажу помощь…

— Вы знаете про Набунагу?

— Да, зря император поставил на эту темную лошадку. Регенты сожрут ее и не подавятся. Ёшихиро, конечно, покрепче будет. Его Клятва пяти обещаний сильный ход, который прибавил ему сторонников. Я даже подумываю обручить свою вторую дочь с его родным братом. Посмотрим, как пойдут у Сатоми и их союзников — Сатакэ — дела. А в план Набунаги я не верю. Пройти незаметно две провинции, с ходу, без осады овладеть Киото… Авантюра! Даже хуже. Против клана Ода ополчатся все нейтральные Дома — Хатори, Икко-Икки…

И вот тут, Игнатий, я понял, что наше дело в столице под угрозой. Что знают двое — знает свинья. Проклятые кланы ниндзя торгуют информацией направо и налево — если про вылазку Набунаги слышал Симадзу, значит, Имагава с их огромной шпионской сетью не просто осведомлены, но уже готовят ответный ход. Эх, какой шанс упущен! Еще один слабый клан, нуждающийся в нашей помощи. Да еще в столице. Какие возможности открылись бы перед Матерью Церковью. Оде необходимы наши деньги, ружья — новый сёгун вполне мог стать первым христианином. А там бы, глядишь… нет, все это пустые мечты. Даже не мечты, а хуже. Соблазны, которыми меня обольстил Дьявол!..

— Что касается моих обещаний, — продолжил Такахиса, — то не вы ли, Томас, учили меня, что клятва, данная язычникам, ничего не стоит и любой священник легко отпустит мне этот грех?

— Да, разумеется, если вы не божились именем Христовым…

— Идолопоклонникам из совета регентов не нужны христианские клятвы. Пришлось дать письменные гарантии.

На этом наш разговор закончился. После отпущения грехов Такахисе, получения проездных документов я совершил серьезную ошибку. Пришли новости о захвате Ёшихиро Сатоми большого города Эдо в провинции Мусаси. У регентов дела пошли не так гладко, как ожидалось. Генерал Оды Иэясу Токугава разбил в битве при Окадзиме войска Имагавы. По слухам, было отрублено двадцать тысяч голов. Язычники истребляли друг друга к вящей славе Всевышнего, и я решил рискнуть и подождать с отъездом.

Устроил в Киото несколько молебнов, провел диспут с буддийскими бонзами. Ссудил денег некоторым киотским аристократам, распорядился выслать морем ружья, порох дайме Сатоми. Торговля шелком в этом году должна дать огромные прибыли — больше полумиллиона золотых дукатов.

И тут в столице начались волнения. Еще неделю назад вокруг нашей миссии стали появляться подозрительные люди, листовки с обвинениями — дескать, христиане хотят вернуть власть императору, чтобы посадить на место Го-Нары своего католического короля. Нанятые ниндзя сообщили мне дьявольский план регентов свалить вину за гражданскую войну на иезуитов. Но я думал, что власть крупных кланов трещит по швам: на севере удачно воюет лояльный католикам Сатоми, на юге — наш оплот остров Кюсю с Такахисой Симадзу во главе. Моя единственная встреча с Одой Набунагой также оставила обнадеживающее впечатление. Я был уверен, что если он придет к власти в столице, то у нас появится еще один сторонник.

И вдруг все мои планы покатились под откос. Дайме Асаи предает императора и атакует на марше небольшую армию Набунаги. Ода убит, за власть над кланом начинается свара между генералами — Тоётоми Хидэёси и Токугавой Иэясу. В столице погромы — чернь поджигает поместья регентов, те в ответ публикуют указы о введении чрезвычайного положения и вводят войска в город. Го-Нара пускается в бега. Никогда за всю историю Ниппон император не покидал Киото! Народ в панике, на улицах идут бои между самураями Имагавы и жителями. Мы сидим в миссии не высовывая носа.

И новый удар! Покушения на нескольких известных буддийских и синтоистских священников. Убиты трое. Один, настоятель киотского храма Тайсэкидзи Наба Санэнаги (тот самый, с которым я вел диспут) — ранен. Подозревают христиан — якобы видели людей в оранжевых сутанах. На всю столицу только одна оранжевая сутана: у меня! Дом миссии в Киото окружен самураями клана Имагава. Фактически я и мои слуги — заложники дайме Ёсимото. Идут слухи, что со дня на день наша религия на островах будет запрещена, а христианам предписано в недельный срок покинуть Ниппон. Все мои сторонники в Киото, все новообращенные аристократы порывают с нашей миссией. А сегодня толпа проклятых язычников растерзала нашего священника — прелата Доминго Переса, гори они в геенне огненной! У Доминго остались в Испании трое детей и вдова — как ты знаешь, он женился еще до рукоположения. Прошу тебя, Игнатий, позаботься о сиротах!

В первый день августа появляется указ сёгуна. Дайме Симадзу объявлен вне закона. Все его земли конфискованы и переданы кланам Мори и Тёсокабэ. Это война! В столице идут казни. Распяты триста японцев, принявших христианство. И заметь, Игнатий, распяты! Какая жестокая насмешка и глумление над нашей верой и нашим Господом Иисусом Христом, который принял смерть через крест.

Потрясение за потрясением — утром прилетает голубь от Родригеса. Ёшихиро Сатоми похищен, его тесть — убит!

Следующий день — визит посла Китая Чжоу Ли. Как только его пустили в нашу миссию? Господин Ли очень любезен, аристократичен, сочувствует нашему положению и тут же, между делом, втыкает нож в спину. Объявляет о смягчении политики «хайцзин», т. е. запрета на морскую торговлю с иностранцами. В ближайшее время император Китая разрешит заход кораблей некоторых ниппонских торговцев в порты Поднебесной. Эта новость — как ушат холодной воды. Вся наша власть, все влияние базируется на монопольной торговле с Китаем!

Содержание Церкви, священников на Кюсю, подкуп лояльных дайме, закупка ружей — все это оплачивается из доходов от продажи шелка и хлопка в Ниппон. За фунт шелковой ткани, окрашенной в благородные цвета, в Поднебесной дают по весу — фунт золота. Тройскую унцию золота на островах меняют к серебру в соотношении 1:12, а обменный курс в Китае — 1:4. Таким образом, если делаем сделку «платим золотом за шелк в Поднебесной, везем на острова и продаем за золото» — цена утраивается. Если же включать в торговую цепочку дешевое ниппонское серебро (продаем за золото, меняем на серебро, везем серебро в Китай, меняем на золото), то прибыль от торговли ушестеряется! И этих доходов проклятые узкоглазые язычники решили нас лишить!!! Как только появятся сторонние торговцы (Чжоу Ли сообщил, что грамота на заход в порты дана некоторым столичным негоциантам и людям дайме Сатоми — как же без него!) — сразу цена шелка упадет. А если местные коммерсанты догадаются возить серебро… мы обанкротимся!

Ты думаешь, Игнатий, глупо рассуждать о деньгах на пороге Вечности? Хочешь напомнить мне евангельские слова Иисуса о том, что «удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие»? Я долго размышлял над этой притчей и вот к какому выводу пришел. Слова Господа надо трактовать иносказательно. Перед отъездом в Азию я беседовал с лучшими римскими богословами. Так вот, в городских стенах Иерусалима имелось двое ворот: одни большие, главные, через которые проходило все движение и вся торговля, а рядом — небольшие, второстепенные ворота. Они-то и назывались — Игольное ушко. Толстосуму действительно тяжелее обрести Царство Небесное. Но только потому, что он особо отмечен Господом! Богатство — это не порок, а дополнительная ответственность! Кому больше дается, с того — больше спрос. Именно это хотел сказать Спаситель.

Впрочем, я отвлекся. Как ты, Игнатий, уже понял, будущее Католической церкви здесь, на островах, находится под угрозой. Все наши труды могут пойти прахом из-за дьявольских козней регентов. Что можно предпринять и что я… тяжело писать… завещаю сделать, если меня убьют.

Во-первых, я настрого запретил адмиралу Диего Беа перевозить в Ниппон из Малакки, Гоа и других наших баз конкистадоров. Пришлось пригрозить отлучением от Церкви, если этот дуболом решит поиграть в завоевание Нового Света. Ниппонцы — не инки и не ацтеки. Каменных топоров тут днем с огнем не сыщешь, конные самураи — не чета пешим краснокожим «ягуарам». Средний дайме легко выставляет армию в десять-двадцать тысяч человек. Пять тысяч конкистадоров — а это все, что у нас есть в Азии, — только разозлят регентов и объединят вокруг их власти простых ниппонцев.

Второе. Ниппонцы — культурный народ с длительной историей. Ты можешь только представить, Игнатий, что в Киото есть пять (sic!) университетов, где учатся больше трех тысяч студентов. Вот названия учебных заведений — Коя, Нэгру, Фиядзон, Хоми. Есть еще один самый большой и главный ниппонский университет — Банду. В нем учат каллиграфии, поэзии, китайской философии (в основном конфуцианству) и еще десятку наук. Из Банду выходят самые лучшие коор-бугё — управляющие в поместья и города дайме. Мне кажется, что если беспорядки будут продолжаться, то движущая сила протеста против власти регентов — студенты университетов. И именно им мы должны адресовать нашу проповедь о Христе.

Главное, что я понял: завоевать сердца ниппонцев можно только через их умы. Я выделил три тысячи коку на организацию печатного дела в десяти крупнейших городах страны. В типографиях, открытых на подставных лиц, будет печататься Евангелие, Псалтырь и другие вероучительные фолианты (пришлось привозить своих печатников из Макао, которые начнут обучать местных переплету и другим премудростям книжного дела). Все, чего мы должны добиться в этих землях, — это донести до ниппонцев знание об их Создателе, Спасителе и Защитнике, нашем Господе Иисусе Христе.

Третье. Торговля — хребет нашей Церкви и залог благополучия католицизма в Азии. Если нас выдавят с коммерческих маршрутов Ниппон-Китай, нужно поступить следующим образом. В Поднебесной особым спросом пользуется опиум. Десятки тысяч китайцев курят наркотик и готовы тратить последние медяки, чтобы попасть в притон. Если мы начнем выращивать цветки мака на Гоа, то сможем менять опиум на чай, кофе, специи и серебро. Золото слишком дорого в Поднебесной, чтобы возить его как из Южной Америки в Испанию. Зато резаные листки чая и кофе будут пользоваться большим спросом по всей Европе. Особое внимание стоит обратить на государство Чосон — протекторат Поднебесной. Эта страна — созревший плод на дереве Азии и готово упасть в руки того, кто готов рискнуть. Власти Чосона слабы и бессильны перед мощью наших армий, и главное, перед Словом Божьим.

На этом все, тороплюсь закончить письмо — в двери миссии стучат. Пришел мой час. Прощай, Игнатий, позаботься о моих престарелых родителях, молись о моей душе.

Да пребудет с вами благодать и любовь Господа нашего Иисуса, к вящей славе Божией,

Кто там пел, что «лучше гор могут быть только горы»? Высоцкий? Сюда бы Владимира Семеновича, на эти японские кручи, насыпи и «орлиные» тропы, по которым уже пятый день топает, а лучше сказать, месит грязь наш отряд. Посмотрел бы я, что он спел!

В первые же сутки моего похищения разверзлись такие хляби небесные — хоть стой, хоть падай. Скорее падай, ибо за все время нашего путешествия я только то и делаю, что валюсь мордой в слякоть. А что вы хотели? Руки связаны за спиной, на шее аркан, за который регулярно дергают мои похитители, под ногами — грязь по колено. Сверху хлещет ливень такой силы, что еле видно спину впереди идущего. Во главе группы шарашит, как заведенный робот, Эмуро Ясино, который вовсе не Эмуро и вовсе не Ясино, а натуральный синоби Хандзо из Коги. Спасибо, что хоть представился. Впрочем, это были его единственные слова — все остальные сигналы мне подают жестами. Разговаривать не запрещают, но беседы никто со мной поддерживать не собирается. Ни сам Хандзо, ни его подельники числом три штуки. Топают след в след и молчат в тряпочку. Нет, свои черные лицевые повязки, капюшоны и прочую амуницию они сняли — так-то и не отличишь, что идут ниндзя. Японцы как японцы. Низенькие, поджарые, одеты в крестьянские соломенные плащи и шляпы. За спинами обычные короба из лыка, которые крепятся не только к плечам, но и ко лбу специальной повязкой.

Пытался поговорить на привалах, благо несколько раз останавливались в пещерах и дождь не заливал рта. Бесполезно. Лица равнодушные, все общение свелось к пинкам и тычкам. Сядь тут, ешь вот это. Покормиться и оправиться руки, конечно, развязывали, но я даже не пытался изобразить из себя героя и сбежать. Кисти и пальцы после десяти часов в скрученном состоянии ничего не чувствуют, ноги гудят, единственное желание — лечь и провалиться в сон. Кормежка простая: рисовые шарики, маринованные сливы. Ни рыбы, ни уж тем более мяса.

На шестой день случилось происшествие, которое наконец переломило отношение синоби ко мне. Опять с самого утра зарядил дождь. Мы шли гуськом по крутому склону ущелья. Тропинку еле видно. Шаг вправо — и ты летишь в пропасть. А влево ступить нельзя — каменный склон, с которого стекают ручьи. Сверкнула молния, спустя несколько секунд ударил гром. Ливень усилился. Под ногами — бурые от песка и земли струи воды, на сандалиях — большие комки грязи, каждый шаг дается с трудом. Внезапно я одновременно почувствовал, как меня перестал тянуть впереди идущий ниндзя (веревка упала на тропинку) — и как сама тропинка поехала под ногами вниз. Я закричал от страха и упал на колени. Оползень усилился, в пропасть устремились целые пласты земли. Я перекатился на спину, протащил связанные руки вперед перед собой. Попытался встать. Неудачно. Подмытый грунт катился вниз, и я вместе с ним. Неожиданно пелена дождя расступилась, и в трех метрах я увидел кривую японскую сосну, вросшую в склон горы. Из последних сил я рванулся из потока грязной воды вправо и обеими руками вцепился в ветку. От испуга кровь побежала по жилам, пальцы заработали, и мне даже удалось обвить ногами ствол. Так я провисел на сосне около получаса. Постепенно ливень унялся, завеса из влаги истончилась, даже выглянуло солнышко.

Я осторожно слез с дерева. Размялся, повращал затекшим туловищем. Вокруг совсем развиднелось. Пейзажа было не узнать. Огромный оползень, словно язык, ухнул в ущелье, перекрыв речку, текшую в теснине. Я осмотрелся и вдруг увидел, что слева, почти перед самой пропастью, лежит полузасыпанное тело. Подошел ближе. Это оказался один из похитителей. Приложил руку к шее. Пульса нет. Перевернул японца, потряс кимоно. Нашел за поясом нож. Это я удачно зашел! Перерезал путы на руках, стянул веревку с шеи. Прошелся по откосу вдоль по бывшей тропе. Ого! Ниже, почти в самой бездне, на отвесной стене висел человек. Я присмотрелся и изумлением узнал в мужчине Эмуро Ясино. Тьфу, Хандзо. Ниндзя висел очень странно — вцепившись одной рукой в торчащий камень, вставив ноги в распор небольшой трещины. Вторая рука болталась без дела. Отдыхает, что ли?! Тормозя ступнями и пятой точкой, я аккуратно сполз вниз, до самого края пропасти. Метров десять до Хандзо, вполне можно вытащить. Веревка есть, за что зацепить — тоже есть. Только вот стоит ли?.. Я еще раз взглянул на синоби. Лицо отрешенное, на меня даже не смотрит. Не шевелится.

Допустим, я его вытащу. Что он сможет сделать со мной? Я пригляделся к отдыхающей руке и увидел, что предплечье опухло и посинело. Наверняка рука сломана. Не боец.

А если бросить ниндзя? Куда идти, я не знаю, пищи у меня нет. Ладно, рискну. Я обвязал веревку за ствол спасшей меня сосны и скинул ее вниз.

— Эй, как там тебя, Хандзо! — крикнул я синоби. — Цепляйся за веревку.

Экс-Ямуро быстро глянул на меня. Оценил ситуацию.

— Если я отпущу камень — упаду! — крикнул он в ответ. — Вторая рука не работает.

Черт! Придется спускаться. Вот ведь мощный японец — перелом, оползень, а он висит и в ус не дует.

Я обвязался веревкой и стал карабкаться вниз. Длины самодельного троса немного не хватило, но мне удалось дотянуться до кимоно синоби и схватить его за шиворот. Он отцепился от камня и ухватил меня за пояс. После чего акробатическим движением вздернул ноги вверх и обвил ими мой корпус точно так же, как я полчаса назад обвивал сосну. Кое-как выбрались наверх.

Хандзо не стал терять времени даром — придавил ногой кимоно, оторвал несколько полос и начал приматывать раненую руку к телу. Я сунулся было помочь, но ниндзя просто отвернулся и начал бродить по склону в поисках чего-то. Чувствуя себя дураком, я стал ходить вслед за ним. Вот что он искал: погребенный под кучами земли берестяной короб. Полюбопытствуем. Я подошел совсем близко и без стеснения уставился внутрь корзины. Хандзо попеременно открывал отделения, попутно шипя: «Какой позор! Дзёнин должен сам проводить операции, бегать по горам как простой гэнин».[66]

В одном из отсеков короба была складирована еда — коробочки с рисом, соленьями и даже куски вяленой рыбы. А на мне экономили, гады, ни кусочка морепродукта не перепало за все время путешествия. Во втором отделении лежал воровской инструмент ниндзя — отмычки, железные кошки и ломики. Третье — оружие. Кинжалы, серп на цепи, сюрикэны (самурайские мечи похитители выкинули сразу после того, как покинули замок). Последний карман — глиняные баночки. Туда-то и полез Хандзо. Пару минут перебирал сосуды, выискивая нужный. Нашел, открыл, достал шарик рвотно-зеленого цвета. Тут же закинул себе в рот и начал сосать его.

— Что у тебя там? — поинтересовался я. — Лекарства?

— И лекарства, и яды, — прикрыл глаза Хандзо. Его лицо порозовело, дыхание участилось. Явно допинг какой-то сожрал. Стоп! Эдак он вполне в форму может прийти. Даже с одной рукой. Я бочком-бочком стал медленно смещаться в сторону, протянул руку к отделению с едой — и тут Хандзо открыл глаза — ух ты, какие огромные зрачки! — и мгновенно врезал мне ребром ладони по локтю. Бли-и-и-ин! Какая боль, как будто электричеством ударило!

Я попытался вскочить и тут же получил тычок двумя пальцами под ключицу. Меня вновь скрутило от боли. Ниндзя бил по нервным точкам, демонстрируя отличное знание анатомии.

— Куда собрался? — Рябое лицо Хандзо склонилось надо мной. — Я еще с тобой не закончил.

— Ксоо, отрыжка эта, — выдал я все знакомые ругательства разом. — Я же спас тебя!

— И я должен от благодарности расплакаться? — глумливо засмеялся ниндзя. — Твой отец, Ёшитака Сатоми, дайме Симосы и Кадзусы, поймал моего побратима тюнина Нагато и вместо того, чтобы обменять его на выкуп, приказал сделать из него человека-рыбу! Или ты забыл, как вы с Хайрой измывались над Нагато? Ах да, ты у нас память потерял. Ну да я напомню. Вы отрубили тюнину кисти, ступни, прижгли раны горячим воском. Потом выдавили глаза, проткнули барабанные перепонки, вырвали язык и в таком виде «отпустили». Конечно, мы же хинин,[67] хуже париев-эта. Бусидо на нас не распространяется, поймал ниндзя — запытай до смерти!

Последнюю фразу Хандзо прокричал прямо мне в лицо. И тут же успокоился, отвернулся. Вот этот мгновенный переход от ярости к безразличию — пугал больше всего. Но одновременно и заводил. Я тоже разгорячился и начал орать в ответ:

— Ну запытали твоего побратима, посчитай сам, скольких людей ты замучил за всю свою жизнь! У вас же нет морали вообще. Бусидо вспомнил. А про Алмазную колесницу Конгодзё тебе напомнить? Убить чужака, украсть у иноземца, предать, сделать любую мерзость — для вас же не грех. Вообще греха не знаете, только борьба инь и ян — без зла не бывает добра. Мы, «крадущиеся», достигаем совершенства Будды через познание законов зла, едем прямиком в нирвану на особой колеснице, простым людям недоступной. Ах какие мы мудрые, тайным знанием вооруженные…

— Откуда ты знаешь про Конгодзё? — Хандзо схватил меня за горло и заглянул в глаза.

Я отвел взгляд. Ну не будешь же рассказывать японцу про детективы Бориса Акунина… Надо что-то придумать, ошеломить синоби.

— Отпусти! — Хандзо отбросил меня назад, но буравящего взора не отвел. — Ты же умный синоби, дзёнин — то есть глава семьи, командир. Наверняка много лет принимаешь заказы от кланов. Скажи, последние годы тайных поручений от дайме стало больше?

— Ну допустим…

— Не допустим, а больше. Раз тебе самому приходится ходить на задания, значит, отбоя от клиентов нет. А самих ниндзя за десять-пятнадцать лет стало больше? Не отвечай, сам скажу: школа Кога-рю — пятьдесят три семьи, Ига-рю — сорок девять, новое братство Кисю-рю — еще семей двадцать. Каждая династия синоби — человек сто, не так ли?

— Скажешь тоже, сто, хорошо если половина, — наконец отвел глаза синоби. — Нет, откуда ты такой умный взялся?! Я же помню тебя подростком — обычный самурай, неужели все от удара по голове?..

— Ага, не зря мою головушку спасал. Небось тоже по заказу? Дяде нужно было кого-то публично убить? Тогда и власть в клане у него была бы крепче?.. Ну и дерьмо же ты, Хандзо!

— Не тебе, мальчишка, меня судить! Ты тут про Алмазную колесницу распинался, а моя Конгодзё — это не Царство Будды, про которое еще неизвестно, есть оно или нет, моя повозка попроще будет. Это сорок пять ртов — детей, стариков, которых надо в этих пустых горах всю зиму чем-нибудь кормить! Посредникам заплати, половину вознаграждения на неудачи положи — выкупать провалившихся гэнинов, родственникам в провинцию Кога денег отправь — что ты вообще про нашу жизнь знаешь?!

После этого выкрика воцарилось молчание.

— Ладно, это все пустое, — мотнул головой Хандзо. — Что ты там говорил про рост семей?

— А то, что сам видишь, как быстро растет количество синоби. Уже больше семи тысяч человек изучают и практикуют нин-дзюцу. Семьи расползлись по всей Японии. Если раньше вы в двух провинциях жили, то теперь в любом уезде можно найти синоби. Спрос тоже растет — дайме все чаще и чаще воюют друг с другом, порядка в стране нет. Вот вы и растете, как плесень на стене, пользуетесь ситуацией. Но скоро, поверь моему слову, все это закончится. Сами себе могилу роете. Во-первых, чем больше количество, тем ниже качество. Сам жаловался, что дзёнину приходится выполнять тайные поручения. Думаю, что последние годы потери были большие в твоей семье, а восполнить некем. Одни дети да старики. Так?..

Опа! Кремень-человек отвернулся. Не такой уж Хандзо и страшный.

— Во-вторых, рано или поздно среди дайме победит сильнейший. Кто-то типа Оды Набунаги…

Хандзо ухмыляется.

— Уэсуги Кэнсина…

Синоби качает головой.

— Такэды Сингэна…

Ниндзя кивает.

— А скорее всего — Ходзе Уджиятсу.

Сказал и сам задумался. Да, клан Ходзе имеет больше всего шансов победить в новой, альтернативной реальности, созданной моим появлением. Нет, я не питал иллюзий относительно Сатоми. Бедные провинции, малочисленная армия. По докладам мацукэ, один Дракон Идзу мог выставить до пятидесяти тысяч самураев. А если скооперируется с другими регентами, а они обязательно выступят одним фронтом (против моих союзников, Сатакэ — уже выступили Уэсуги!), то все может закончиться весьма печально.

— Так вот, кто-то из дайме победит. Скорее всего, регенты сначала разделят страну между собой, после чего передерутся, и выживет сильнейший. И вы, ниндзя, приложите к этому свою руку. А что будет, когда появится новый сёгун?

— Что?

— Он вас уничтожит. Как угрозу своей власти.

— Уже пробовали: руки коротки.

— Пробовали в ситуации феодальной раздробленности. А будет монархия. Абсолютная. У истории, знаешь ли, есть свои законы. Станет Уджиятсу — сёгуном, даст заказ Кога-рю на убийство Ига-рю и наоборот. Вот и все, вы начнете увлеченно и талантливо резать, травить, душить друг друга. Ибо рынка заказов-то не будет, независимым дайме отрубят головы — как кормиться?.. А кончится все тем, что наиболее лояльные перейдут в охрану сёгуна, независимых вырежут, оставшиеся — растворятся в крестьянских и самурайских сословиях. Лет через сто актеры в черных одеждах будут зимой разделять цепочкой играющих в снежки наложниц сёгуна. Вот каким будет конец нин-дзюцу.

А у Хандзо-то есть выдержка! Второй раз не стал хватать меня за горло. Боль от ударов синоби немножко отпустила, и я сел на корточки. Чтобы отвлечься самому и отвлечь Хандзо, начал собирать ветки, принесенные оползнем. Задумчивый японец помог мне разжечь костер — время обеда, попробуем вскипятить чай, благо медный котелок был привязан к корзине. Ниндзя достал трут и огниво, запалил костер, набрал в ближайшей луже воды.

Перекусили, выпили чаю.

— Что теперь будет со мной? — поинтересовался я.

— Заказа я отменить не могу. — Хандзо старательно смотрел мимо меня. — За тебя заплачено десять тысяч коку. Это самая крупная и удачная сделка за последние годы. Наша деревня сможет несколько лет просуществовать на эти деньги, мы купим у окрестных крестьян сотню детей, обучим их искусству нин-дзюцу…

— Меня заказали Ходзе?

— Да. Это все, что я пока могу тебе сообщить. — Хандзо наконец взглянул на меня. — И давай без сюрпризов. Здесь мои земли. Эти горы, реки — принадлежат нам. Сбежать не получится. Следуй своей карме. Я же буду следовать своей. Если нам суждено исчезнуть, значит, пусть так и будет.

На этом наш разговор закончился. Мы стали спускаться с горы и к вечеру расположились в небольшой долине, окруженной отвесными кручами. Я впал в какую-то прострацию. Не исключено, что Хандзо подмешал мне что-то в чай или рис, но скорее всего, я просто устал. Морально. Может, действительно в Японии лучше быть фаталистом. Я пытался плыть против течения реки — и вот река меня выбросила из своих берегов. Все, на кого я мог опереться, довериться, — далеко позади. Впереди ждет неизвестность и, возможно, мучительная смерть.

В этом депрессивном состоянии самокопания я не заметил, что уже стемнело, синоби вытащил из своей корзины промасленный сверток. В нем оказалась пороховая петарда, которая с громким хлопком взорвалась над долиной. Желтый салют в небе наконец отвлек меня от мрачных мыслей, и я поинтересовался у Хандзо, зачем он устроил этот фейерверк. Ответ оказался банален — таким образом ниндзя собирал свой отряд. Спустя час в нашу ложбинку пожаловал один из моих похитителей, который выжил при оползне. Его скинуло в реку, протащило несколько тысяч сяку вниз по руслу. Но мужчина смог выбраться, весь день карабкался по кручам, чтобы успеть к точке рандеву. Судьба четвертого члена отряда так и осталась неизвестной.

Весь следующий день мы продолжали заниматься альпинизмом. Влезали по вбитым поручням на скалы, петляли по горным лесам, огибали овраги. Несколько раз переходили вброд ручьи и горные речки. Я все больше выматывался от взятого Хандзо темпа, а синоби — хоть бы что. Шагают как заведенные. Под вечер вышли к крутому обрыву. В лучах заходящего солнца передо мной открылась еще одна миниатюрная долина. В ней я увидел с десяток домов, пару заливных полей вокруг и пасущихся на склонах лошадей. Судя по стелющимся дымам — деревня была населена. А как же мы будем спускаться в эту долину? Дорог и тропинок вниз не наблюдалось. Спускались очень обыденно. Хандзо нашел штырь, вбитый в скалу. Достал из короба длинную веревку, протянул через ушко до половины длины и скинул оба конца вниз. Богу помолясь (в окопах не бывает атеистов!), начал спускаться. Высота была приличная, с полсотни метров, но если не смотреть под ноги, а только вверх, — терпимо. Боязно немного, но за последние дни чувство страха у меня здорово притупилось. А внизу нас уже ждали.

«Сижу за решеткой в темнице сырой», — вот, теперь вспоминается отнюдь не Высоцкий, а Александр Сергеевич, который «наше все», Пушкин. А что! Атмосфера располагает. Решетка есть, даже пять штук, из бамбука: четыре врыты вокруг меня домиком — одна сверху. Сырость? Тоже не извольте беспокоиться. Сижу в воде. Вернее, стою, ибо пенал из решеток так узок, что ни лечь, ни даже сползти вниз по стеночке не получится. Хорошо, что между ног есть жердочка. Вот на ней, как петух в курятнике, и вишу. Садизм? Это еще мягко сказано. Так с пленниками-американцами не обращались даже доблестные вьетнамцы. Рядом в пруду вкопаны еще несколько решетчатых пеналов, в одном из которых торчит бритая голова пожилого японца. Похоже, он спит, или без сознания, и даже мои протесты в процессе погружения меня тремя синоби в это узилище не смогли разбудить товарища.

Пообщаться не с кем — Хандзо сразу, как только сдал меня своим гэнинам, тут же куда-то убежал, вот теперь третий день сижу и вспоминаю стихи Пушкина. А еще страдаю когнитивным диссонансом. Это такой психологический эффект, открытый американским ученым Леоном Фестингером, который заключается в том, что нормальный человек хочет думать о себе в положительном ключе. На этом базируется его самооценка (ясен пень, желательно высокая). Если возникает какая-то ситуация, которая угрожает нашей самооценке, то психологический дискомфорт заставит индивида трактовать эту ситуацию таким образом, чтобы сохранить самооценку. Классический пример — курильщики (на которых, собственно, и был открыт когнитивный диссонанс). Фестингер, занимавшийся попутно преподавательской работой в университете, собрал в аудитории курящих студентов и предложил им оценить отчет главного врача США, в котором рассказывались об ужасах курения (никотин вызывает больше сотни заболеваний — от слепоты, рака до импотенции и выпадения зубов). Для чистоты эксперимента в контрольной группе находились не злоупотребляющие смолением студиозы. И тоже писали эссэ о главвраче. Так вот, как оказалось, курящие студенты в разы больше поносили медика («да он ни в чем не разбирается», «да мой дедушка дымил до ста лет…»), чем некурящие. Оно и понятно — лучше принизить профессионализм главного врача, чем признаться самому себе, что ты вредишь собственному здоровью, а значит, не так хорош и правилен, как привык думать о своей персоне.

Вот и меня корежило не по-детски — я такой умный, весь из себя прогрессор, и так облажался! Нет, поймите правильно. В основе моей мотивации спасти Хандзо был вполне меркантильный интерес. Даже два.

Во-первых, я не был уверен, что выберусь живым из этих мест самостоятельно. Дело даже не в том, что в этих горах можно блуждать годами. Крупных и опасных для человека хищников в Японии — за исключением медведей и леопардов — нет, поэтому я бы рискнул поискать дорогу домой. Благо в корзине и еда была, и оружие. Дело в другом. Насколько я помнил из истории, синоби окружали места обитания «полосой отчуждения» — ловчие ямы, отравленные колючки и другие прелести для незваных гостей (а откуда при такой жизни званые возьмутся?). Вполне возможно, что, шатаясь по округе, я бы огреб неприятностей на пятую точку.

Во-вторых, мне позарез нужна была профессиональная служба безопасности. Ибо Мураками «не тянул». Под носом моих мацукэ действовал хорошо замаскированный шпион (или шпионы?), который: а) подвел под монастырь моего отца; б) украл дайме клана (в количестве одна штука — я). А это, извините, ни в какие ворота уже. Опять же, если почитать исторические учебники, то половину побед дайме Японии приносили на блюдечке именно синоби. Своими глазами видел в музее ниндзя в Токио благодарственное письмо первого сёгуна династии Токугава — Иэясу Токугавы — в адрес предводителя ниндзя из Коги Бан Ёситиро. Похвальную грамоту вроде тех, которые в СССР давали передовикам производства, сохранила семья Ёситиро, живущая в городке Исибэ. За что же выражал признательность синоби Токугава? За помощь в осаде замка Гамагори. Крепость, принадлежащая клану Имагава, была крупным опорным пунктом на пути в провинцию Суруга, которую хотел захватить будущий сёгун. Осада, как водится, затянулась, войска Токугавы пали духом, и Иэясу предложил нанять ниндзя Кога-рю. Дайме сказал — дайме сделал. Триста синоби прибыли в лагерь Токугавы, провели разведку, после чего воспользовались традиционным методом захвата замков гэссуй-но дзюцу — «луна в воде». Переодевшись в форму врага, ниндзя ночью проникли внутрь охраняемого периметра, устроили пожар и в свете огня начали убивать самураев Имагавы. Поднялась паника, крепостные военачальники подумали, что начался мятеж, и обратились в бегство. Токугава почти бескровно захватил Гамагори.

Был еще один случай из ряда вон, о котором нам рассказал экскурсовод. Во время битвы при Сэкигахаре отряды синоби Кога-рю действовали так эффективно, что Токугава лично отслужил торжественный молебен духам погибших ниндзя, а выживших возвел в ранг «преданных и достославных воинов»! То есть фактически сделал отверженных синоби своими личными самураями-хатамото.

Спрашивается, почему бы и мне не попытаться привлечь на свою сторону несколько кланов синоби? Только вот как завоевать доверие ниндзя с их специфичной моралью? Нужно предложить что-то помимо денег (сегодня взяли у меня, завтра у врагов). А для этого мне надо посмотреть на их жизнь, разобраться в их потребностях. Но это в теории. А на практике я сижу в клетке, страдаю самооправданиями и матерю себя за неуместный гуманизм — так мне и надо, идиоту. Полез спасать ниндзя, решил, что умней всех, вся Япония у твоих ног — теперь получай пытку москитами, водой (в которую, извиняюсь за неделикатность, приходится делать все дела) и жарой (на солнце — все сорок градусов, я так полагаю). Слава богу, пруд, где я тяну, а вернее, тону срок, — проточный, и все нечистоты смываются на поле, засеянное рисом. Очень удобно, когда пленники одновременно работают производителями удобрений.

— Ёшихиро! — слева шепчет мой товарищ по несчастью. Ого, да он мое имя знает!

Я оборачиваюсь и разглядываю своего очнувшегося «сокамерника». Точнее, сопенальника. Кожа японца посерела, вздулась язвами. Под глазами огромные мешки, губы толстые, как две лепешки.

— Не узнали? Неужели так плохо выгляжу? Это же я, Цугара Гэмбан — мацукэ вашего батюшки.

Опа! Америка, Европа. Главный шпион Сатоми, пропавший с миссией в землях Яманоути.

Разговорились. Как бы мне проверить, что мужичок в клетке — это действительно Цугара? Спросил о приемном сыне. Вроде все сходится, Гэмбан сразу же переключился на Мураками, рассказал о том, как нашел талантливого паренька, обучал его… Сразу посыпались вопросы — как я попал в деревню синоби, куда смотрела охрана, что с родственниками… Пришлось поведать Цугаре краткую историю жизни клана за последние два с половиной месяца. Гэмбан впечатлен. Гэмбан потрясен. А тот факт, что Эмуро Ясино оказался прославленным дзёнином Хандзо, организовавшим убийство Сатоми Ёшитаки, вогнал Цугару в такие эмоции, что он даже начал биться головой о прутья бамбука.

— Мой недогляд, господин, — попытался униженно поклониться Цугара. — Этого Ясино привел к вашему отцу Сатоми Ёшитойо…

Тра-та-та (это я выругался про себя) — и тут дядя успел!

— …Хвалил его, просил взять в личную охрану… — продолжал каяться тем временем мацукэ. — Я, конечно, начал проверять его по обычной схеме — послал письма предыдущим нанимателям ронина, установил слежку… Пока ждал результатов, пришлось срочно съездить на встречу с агентом в клане Яманоути — нашего человека взяли младшим поваром в замок дайме. Впервые за несколько лет мы могли устроить покушение — отравить еду Норикуи Яманоути. Я лично повез яд из шипов моллюска в Такасаки. У этой отравы нет вкуса и запаха, а смерть выглядит, как будто у человека от полнокровия разорвалось сердце. Наш повар остался бы вне подозрений и сумел бы устроить покушение и на наследников Норикуи. Я не мог упустить такого шанса и поехал лично проконтролировать эту операцию. Но, увы, в тот же день в гости к Норикуи приехал Дракон Идзу, вместе с ним в Такасаки прискакали десятки шпионов во главе с этой девкой-оборотнем Кико Ходзе. Она-то меня и раскрыла! Я был среди монахов-паломников, мацукэ проверяли всех недавно прибывших в замок. Нас построили во дворе, и Кико велела каждому прочитать молитву Сегаки…[68] Вот тут-то я и погорел.

— Подожди, Гэмбан, — прервал я исповедь шпиона. — Что-то не сходится. А зачем тогда Хандзо было спасать меня из засады? Неужели дядя был настолько кровожаден, что хотел убить меня лично?

— Деньги. Скорее всего, все дело в деньгах, — пожал плечами Цугара. — Хандзо просто решил подзаработать на тебе и принять повторный заказ уже на наследников Сатоми Ёшитаки.

Теперь картина у меня сложилась. Ниндзя работал на дядю и только после его смерти продал свои услуги Ходзе. Наш пострел везде поспел.

— А как же ты, Гэмбан, угодил в деревню ниндзя Кога-рю? — поинтересовался я.

— Меня продали. Сначала пытали Ходзе. Вытащили из меня имена всех агентов. Потом — палач-затейник Яманоути. Ох как этот крестьянин меня мучил! Кормил медом и рыбой. У меня начинался сильный понос. Он укладывал меня в корыто, приматывал цепями и бросал корыто рядом с болотом. На понос слетались мухи, слепни, москиты. О, если гайдзинский ад существует, то я в нем побывал. Тут, в деревне, тоже умельцев полно. Да и молодежь тренировать надо — собственно, для этого меня сюда и продали. Привязывают к столбу, сверху ставят желоб, с которого на голову капает вода. Хандзо придумал. Через день сходишь с ума, умоляешь убить, лишь бы не терпеть этого мучения. До меня один соглядай сидел — так отгрыз себе язык, чтобы захлебнуться кровью. Откачали. Теперь специальный кляп в рот вставляют.

— И ты так спокойно об этом говоришь?!

— Самоубийство — не мой путь. Перед отъездом в Такасаки… — Цугара замялся. — …Я с разрешения вашего отца принял христианство.

М-да. Тема деликатная, и я перевожу разговор на то шоу, которое, сидя в пруду, мы наблюдаем. Поселение ниндзя визуально легко делится на три части. Первая — нечто вроде десантно-штурмовой полосы. Траншеи, завалы, каменные и деревянные стены, канатная дорога… На этой полосе бегали, прыгали, ползали и даже плавали в пруду рядом с нами порядка тридцати японцев — как мужчин, так и женщин. Причем половину составляли дети и подростки. Вот рядом с нами девушка лет четырнадцати ходит по бревну — приседает, наклоняется, делает колесо. Учится держать равновесие. Вокруг бревна разбросаны колючки. Упадешь — поранишься. Рядом с ней прыгает через веревку, натянутую между двумя стойками, пацан лет восьми-девяти. Веревка не простая — с острыми колышками.

Несколько человек просто висят на деревьях, зацепившись руками за ветки. Час висят, два. Потом спрыгивают с десятиметровой высоты. И так несколько раз. Но больше всего меня поразил один мужчина, который плавал в пруду рядом с нами. Казалось бы, чего тут может быть такого? Он не нырял, не задерживал подолгу дыхания. Просто нарезал круги по водоему. Но как! Стоя! То есть в вертикальном положении. При этом синоби умудрялся что-то еще писать на специальной подставке.

Второй участок, слева от деревни, был выделен под упражнения с холодным оружием. Меч, копье, алебарда, лук — чем только не тренируются ниндзя. Кидают ножи, сюрикэны, а одна дама даже железную палочку-заколку для волос.

Пару раз во время тренировок синоби взрывали бомбы из черного пороха. Вернее, взрывпакеты. Вспышка, сильный дым, а паренек-пиротехник раз — и пропадает из виду. На самом деле он просто падает на землю и быстро перекатывается вбок, скрываясь от преследователей, которых изображают его товарищи. И, конечно, участок оборудован всем необходимым для отработки ударов и рукопашного боя — макивары, врытые столбы, на которых, подпрыгивая, как журавли, спаррингуют друг с другом синоби.

Третий, и последний, клочок земли выделен под… театр! По-другому это место никак и не назовешь. Специальный помост, задник, который, в зависимости от сцены, украшают теми или иными декорациями. За три дня моего сидения в водном зиндане я насмотрелся всякого. Один раз синоби сделали парадный зал дайме. Сам князь, его охрана, слуги… На коленях перед ними сидит мужчина. Сцена — самураи поймали ниндзя. Вот ниндзя униженно просит разрешить покончить жизнь — сэппуку. Все начинают над ним насмехаться, стража пинает «актера». Тот вдруг мгновенным движением выхватывает кинжал из рукава и втыкает его себе в живот. Через кимоно бьет струя крови, ниндзя корчится от боли, катается по полу и через несколько минут агонии затихает. У меня от удивления падает челюсть. Но спектакль еще не закончен. Синоби уносят и тут же, рядом с подмостками, закапывают в землю. Холмик грунта, надгробный камень, все как надо! Если бы Цугара Гэмбан не предупредил меня, что на животе у актера под кимоно спрятана ЖИВАЯ крыса (вот откуда кровь!), а дышать под землей его учат с детства, — я бы с ума сошел, наблюдая, как синоби откапывается из могилы. Натуральный зомби!

Еще в одной пьеске в качестве массовки участвовали почти все жители деревни. Они изображали толпу в небольшом городке. Торговцы, монахи, крестьяне, несколько самураев… Актер должен был вбежать в толпу и моментально переодеться. И сделать это так, чтобы его преследователи (а их возглавлял сам Хандзо!) не узнали убегавшего. Мой сосед-эксперт пояснил, что ниндзя тренируются в специальном искусстве — хэнсо-дзюцу (мгновенное переодевание). Подробности мне были видны плохо, но кое-что я заметил. Во-первых, синоби умели менять рост с помощью специальных накладок на шлепанцы. Во-вторых, вся их одежда легко выворачивалась наизнанку, и оборотная сторона имела другие цвета. В-третьих, ниндзя пользовались гримом — накладными бородами, усами и даже бутафорскими шрамами.

Все увиденное вызвало во мне еще большое уважение к искусству нин-дзюцу, и, когда к моей клетке направился Хандзо с тремя помощниками, я уже был внутренне готов к серьезному разговору.

Разговор с Хандзо начался с культурного шока. В кабинете дзёнина, набитом сверху донизу свитками в специальных держателях, на традиционном помосте для гостей стоял… аквариум! В овальном резервуаре из мутного стекла плескалась вода, плавали треугольные рыбки экзотических расцветок и даже зеленела веточка морской водоросли.

— Э?.. — только и смог я выговорить, тыча пальцем в аквариум.

— Сам придумал, — понимающе улыбнулся синоби. — Когда был с заданием в Китае, тамошние стеклодувы подарили чашу. Вернувшись на острова, сходил с рыбаками в море, поймал несколько полосатых бойцовых рыбок, налил воды… Вот теперь плавают, глянешь на них — и такое спокойствие появляется в душе. Лучше любой медитации!

— Чем же кормишь их? — поинтересовался я по инерции, все еще находясь в осадке.

— Деревенские мальчишки червяков иногда копают, москитов ловят…

Расселись на помосте, разлили чай, который нас уже дожидался. С моего кимоно на пол все еще текла вода из пруда. Я скинул одежду и остался в одной набедренной повязке.

— Баня уже нагрета. — Рябое лицо Хандзо выражало искреннее сочувствие, как будто не он распорядился посадить меня в бамбуковый пенал. — Ты, Ёшихиро, наверное, удивляешься нашей открытости и переменчивости. Сначала тюрьма на открытом воздухе, где ты мог наблюдать все наши тренировки, разговаривать с мацукэ своего отца. И вдруг чай, баня…

Больше всего я удивился переходу на «ты» и отсутствию уважительной приставки «сан», но благоразумно промолчал.

— Я давно за тобой наблюдаю, — тем временем продолжал дзёнин. — После удара копьем тебя как будто подменили. Если бы я верил в ками, то подумал, что злой дух вселился в тело Ёшихиро Сатоми. Обучаешь кузнецов железному делу, врачей — лечить, самураев — как делать порох… Этот удивительный ход с пушками во время битвы. Я любопытен и решил послушать, о чем вы будете шептаться с Цугару. Думал, все это какой-то хитрый ход, кто-то управляет тобой издалека, дает советы…

— И как же нас можно было подслушать? — удивился я. — Вокруг решеток никого не было. Твои шпионы прятались все это время под водой?!

— Нет, мы не волшебники. Посмотри на мое изобретение, — поманил меня пальцем Хандзо.

Мы зашли за расписную ширму, и я увидел огромную раковину, которая заканчивалась длинной деревянной трубкой. Раковина глядела своим раструбом в отверстие в стене. Отодвинув сооружение, я выглянул в дыру и обнаружил, что круглое окошко выходит прямиком на пруд, который в свою очередь был буквально в десяти шагах от здания, где мы находились. Любопытно. Я придвинул раковину обратно и прислонил ухо к трубке. Тут же услышал, как квакают лягушки, напевает себе под нос Гэмбан. Это же направленный микрофон! Ничего себе средневековье.

— И что удалось узнать? — Я уважительно поглядел на Хандзо.

— Ничего, что бы приоткрыло твою тайну, — пожал плечами синоби.

— Что же мешало дальше подслушивать?

— Кое-что изменилось.

— Заказчик отказался оплачивать мое похищение?

— Нет, дочь Уджиятсу Кико Ходзе уже едет с отрядом самураев в оговоренное место, везет золото.

— Тогда в чем же дело?

— Я долго думал над твоими словами о будущем синоби. Похоже, что ты прав. Рано или поздно наше искусство умрет, и мы вместе с ним. Если есть возможность что-то изменить, я не хочу оставаться в стороне. Что конкретно ты мне и моим людям можешь предложить?

— А что с заказом? — Я хотел расставить точки на «i».

— Утром прилетел голубь от моего человека в клане Сатоми…

— У тебя еще есть шпионы в наших рядах?

— Видишь, как я откровенен с тобой! Гэнин сообщает, что Цунанари Ходзе выжил и уже начал вставать.

Вот это да! Моя трепанация удалась.

— Это значит, что я могу убедить Кико изменить заказ. Оплатить твое похищение, после чего обменять тебя на Цунанари. Разумеется, ты, как дайме клана, тоже выплатишь мне десять тысяч коку.

— Сто!

— Что сто?!

— Сто тысяч. За то, что ты со своими синоби перейдешь ко мне на службу.

— Не смеши меня. Сто тысяч коку — это сумасшедшие деньги.

— Мы их легко заработаем. Даже больше. Ты в Одаваре, столице Ходзе, был?

— Конечно. Много раз.

— Там действительно большая биржа риса?

— Целых два квартала. По слухам, оборот больше миллиона коку в год.

— Торговцы знакомые есть?

— Выполнял однажды заказ по устранению патриарха одного торгового дома конкурентами. Знаю нескольких магнатов.

— Делаем вот что. Отправишь десять лучших гэнинов в Одавару. Пусть переоденутся купцами, крестьянами, монахами из разных провинций Кванто. Через неделю-две начнется сбор урожая риса. Десятого дня хатигацу, месяца листвы,[69] вели им ходить по торговым кварталам, харчевням и распространять слухи, что рис лег, урожая не будет. Их задача — поднять панику. Пусть изображают сбежавших от гнева дайме крестьян, разорившихся торговцев, бродячих актеров. Те, что вырядятся священниками, должны рассказывать какие-нибудь мрачные пророчества о трех годах голода, страшном цунами… Шикарно, если бы вы смогли устроить кровотечение глаз у какой-нибудь статуи Будды или что-то подобное.

— Сделаем. Есть у меня на примете одно святилище, где бонза выпивает по вечерам так, что хоть заходи и все выноси. И статуя там большая есть. А еще можно на ступах[70] проступающие письмена сделать.

Глаза у синоби загорелись, его некрасивое лицо засветилось энергией, мелкая моторика ускорилась — он начал теребить веер, облизывать губы… Э, Парамоша, да ты азартен! Вот твое слабое место, Хандзо. В него и будем бить.

— Можно и письменами. Только не попадитесь и не переборщите. Дальше. Я дам тебе векселя ямада хагаки на тридцать тысяч кобан — их можно быстро голубями переправить в Одавару. Векселя обналичишь у своих знакомых торговцев и сразу начнешь скупать рис. Весь скупленный рис тут же закладывай у купцов, получай золото и опять покупай рис.

Такой вид операций у спекулянтов называется «запирамидить позицию» — это удвоение и утроение объемов сделки в кредит. Но это очень опасный вид махинаций. Стоит цене пойти против вас, как тут же убытки возрастают в геометрической прогрессии. В свое время, когда только начинал свою работу на финансовых рынках, я здорово на этом погорел. А дело было так.

В начале двухтысячного года мой однокурсник Тимур предложил мне попробовать свои силы в торговле на Нью-Йоркской фондовой бирже. Нет, в сам Нью-Йорк нам ехать не надо было. Тогда очень популярной стала технология «прямого доступа» к электронным торгам акциями американских (да и не только) компаний. Торги проходили ночью в дилинговом зале в Москве, на Цветном бульваре. С помощью специальной компьютерной программы можно было мгновенно и недорого открывать и закрывать через Интернет позиции по бумагам более чем шести тысяч американских эмитентов. То, чем мы занимались тогда, в две тысячи двенадцатом году именуется «дейтрейдингом», то есть спекуляциями «внутри дня». Тогда мы таких заумных слов не знали, как и не знали тонкостей психологического характера, свойственных данному виду торговли. Обязанности разделили так: Тимур открывал и закрывал позиции, а я сидел ночью и мониторил состояние счета.

На последней декаде июля (прямо как сейчас, в Японии!) Тимур купил акции компании Lucent Technology — на десять тысяч долларов. Доллары принадлежали папе Тимура, который поверил в его спекулятивный гений и выделил средства. Тимур компетентно убеждал меня, что акции вот-вот вырастут с двадцати до двадцати одного доллара за штуку, и мы заработаем за пару часов свыше пяти сотен. А для студентов, пусть даже МГУ, такие деньги в начале двухтысячных были большой суммой. Очень мотивирующей!

Надо сказать, что в то время Lucent действительно была весьма «отвязанной» бумагой и вполне могла сходить за пару часов на несколько процентов вверх. Откровенно говоря, я сейчас уже и не помню, чем Тимур руководствовался, когда решил прикупить эти акции, но факт остается фактом: цена сразу после покупки упала до девятнадцати долларов. И вот тут у Тимура началось то, о чем нельзя прочесть в популярных книжках по основам биржевой игры, а лишь в специализированной литературе. У Тимура (и у меня за компанию) возник тот самый когнитивный диссонанс, которым я совсем недавно мучился, сидя в бамбуковой клетке. С самооценкой «я нормальный, компетентный трейдер» пытался ужиться факт «я открыл убыточную позицию». Согласно теории Фестингера, при когнитивном диссонансе психически здоровый человек будет склонен разрешать конфликт в пользу собственной самооценки. То есть курильщики будут преуменьшать вред от курения, а трейдеры оправдывать свое убыточное торговое решение.

В тот день мы с Тимуром не закрыли убыточную позицию, рассудив: мол, ничего страшного — завтра акции отыграют вверх, тем более что должны выйти положительные отчеты по компании. Но на следующий день бумага еще больше упала в цене, и мы перешли из разряда спекулянтов в разряд «вынужденных инвесторов». В июле Тимур так и не смог продать подешевевшие акции, мало того, мы еще докупили бумаг на уровне пятнадцати долларов (еще внесли папашиных денег). На сленге трейдеров это называется «усреднить цену позиции» — та самая «пирамида», которую я только что предложил осуществить Хандзо.

Но Lucent Tech и не думал расти. Бумага падала весь июль, август и сентябрь в придачу. Похудевший и посеревший от испуга перед разговором с отцом Тимур с отчетами авторитетных аналитиков в руках убеждал меня (а скорее себя и свой когнитивный диссонанс) в радужных перспективах компании. Держали акции мы еще около полугода, до тех пор, пока инвесторы, напуганные историей с Enron, не принялись распродавать акции. Тот год вообще оказался неудачным для высокотехнологичных компаний. Бумаги Lucent Tech упали до двух долларов. В общем, все как в анекдоте.

Работа дайме напоминает жонглирование стеклянными тарелками — в воздухе уже штук десять летает, а помощники справа и слева подкидывают и подкидывают тебе новую посуду. Руки мельтешат все быстрее, глаза пытаются уследить за всеми предметами, пот заливает глаза, но остановиться нельзя. Одни дела и посетители сменяются другими, спать ложишься за полночь и сразу отрубаешься от усталости.

Однако есть и свои плюсы. Попади я в тело какого-нибудь крестьянина — разве смог бы познакомиться и даже подружиться со сто пятым императором Японии?! Конечно нет.

Уже на подъезде к Эдо я увидел, что произошло нечто неординарное. Громадные толпы народу, повсюду флаги с шестнадцатилепестковой желтой хризантемой. Симодзумо Хиро меня просветить не мог — его уже больше недели не было в городе, а гонцов в секретную точку, где состоялся обмен, послать было невозможно (генерал в самый последний момент узнал точное место). Но прояснилось все очень быстро. Наш отряд был замечен с крепостной стены, тут же ударил колокол — и из ворот высыпала масса конных самураев. И во главе группы скакала… моя жена! Нет, как же приятно после двух месяцев расставания увидеть единственного в этом времени родного человека. Ан нет, ошибся. Не одного. Вон и братец поспешает. А за ним — айн собственной персоной, видны лица двух европейцев. Целая делегация. Как обычно в таких ситуациях, началась суета, приветствия, я пытаюсь одновременно принести свои соболезнования в связи с гибелью отца Тотоми, рассказать о своих приключениях в деревне ниндзя (укороченную версию, конечно), поприветствовать Филиппа Родригеса, познакомиться с англичанином Джоном Фарлоу, но самая главная и прямо убойная новость меня ожидает впереди: в моем замке уже три дня обитает сбежавший из столицы император Японии Го-Нара! Впервые за всю историю Японии наследник богини Аматэрасу покинул Киото, причем тайно, на корабле своего дальнего родственника мелкого дайме Усами Хатэкаямы. Вместе со всеми регалиями и наиболее верными аристократами.

Разумеется, первым делом я поспешил отдать визит вежливости номинальному правителю Японии. Пока ехал к замку, окруженный свитой, меня тепло приветствовали горожане Эдо. Все улицы были забиты японцами, которые, встав на колени, кланялись нашему кортежу. Приятно, черт побери! И видно ведь, что не формальные поклоны — народу я действительно по душе. Детвора машет флажками, люди подкидывают вверх соломенные шляпы… Вот я и в крепости. Вокруг огромное количество самураев. Вижу множество знакомых. Улыбается глава наших лучников Касахара Мотосуги, подмигивает лучший фехтовальщик клана — тайсе Танэда Цурумаки. Отдельно стоят главы семей — Самаза Арима, мои гвардейцы — Хотта и Хосокава Абэ. Ого, а гвардия-то уже одета единообразно. Коричневые кимоно с зелеными полосами-«разговорами». На плечах погоны со звездочками, о которых я рассказывал моим военачальникам, пока мы ждали прибытия дайме Сатакэ. Не вижу старика Хосиму, зато в наличии наш франт Масаюки Хаяси. Опять выбеленное лицо, черные зубы. Оно и понятно — как же этому щеголю пропустить аудиенцию у императора. Наверняка по знатности он может претендовать на персональную встречу. Опять приветствия, поклоны.

Наконец я в парадном зале Эдо. Помещение изменилось до неузнаваемости. Фарфоровые вазы с икебанами из цветов, шелковые ширмы с росписью и даже помпезный трон из черного дерева, украшенный золотом и серебром. На троне сидит полноватый круглолицый молодой мужчина в церемониальных одеждах. В правой руке держит меч, в левой — бронзовое зеркальце, на груди — ожерелье из драгоценных камней. В центре колье — огромный бриллиант. Такие ожерелья в будущем актрисы на церемонии вручения «Оскара» будут носить. Впрочем, кажется, все три предмета являются наследными регалиями императорского дома и передаются от отца к сыну еще со времен седой древности. Церемониймейстер объявляет мое имя и титул (оказывается, я — владетель Восточных земель клана Сатоми).

Надо соблюсти ритуал. Падаю ниц, замираю, прижав лоб к татами. Император первый приветствует меня, просит удалиться присутствующих аристократов. Го-Нара хочет приватной беседы? Что ж, я его понимаю. Сначала приглядываемся друг к другу. Лицо императора мне нравится. Внимательные глаза, высокий лоб с залысинами. А вот дальше начинаются чудеса.

Император снимает свою официальную черную шапочку, отставляет в сторону зеркало и меч, снимает драгоценности с груди и напоследок стягивает парадное кимоно с огромными рукавами (под ним оказывается тонкий белый халат).

— Удивлен? — на «ты» и без церемоний обращается ко мне Го-Нара, маня пальцем за собой.

Удивлен — это еще мягко сказано. Чтобы глава государства, пусть и номинальный, вот так легко в присутствии незнакомого человека, подданного, устраивал стриптиз?!

Идем в соседнюю комнату — кабинет Норикаты Огигаяцу, который я приватизировал под свои рабочие апартаменты после захвата Эдо. Пока меня не было, столяры успели по моим чертежам сделать нормальный письменный стол на ножках, стулья со спинками и подлокотниками, выдвижные ящики под документы. Го-Нара, ничуть не смущаясь, садится во главе стола, я пристраиваюсь рядом. На лакированной столешнице лежит пачка рисовой бумаги, кисточка фудэ, брусок черной туши и, конечно, сама тушница судзури — прямоугольный камень с выемкой внутри. В выемку налито немного воды для разведения туши.

А император-то уже тут освоился по полной. Вон, каллиграфией занимается. Я внимательно посмотрел на Го-Нару. Японец ответил мне таким же сосредоточенным взглядом. Немного поиграли в гляделки. Первым не выдержал он:

— Я рад видеть вас, Ёшихиро-сан, — по-простому начал император.

— Взаимно, Первейший. — Я изобразил поклон, сидя на стуле.

Вообще у императора много титулов — и сейдзё («его праздничное высочество»), и но-мико («сын Солнца»), и микадо («хозяин» и «божество» одновременно). Часто используются китайские титулы бандзё («мириада колесниц»), гё («повелитель четырёх морей») и теней («сын Неба»). Но я решил воспользоваться эпитетом Первейший, дабы сразу дать понять: Сатоми Ёшихиро властную вертикаль понимает правильно, готов занять пост «нумер два» в местной иерархии.

Постепенно разговорились. Сначала, как водится, о вещах несущественных — я, на правах хозяина, поинтересовался, как добрался Го-Нара, здоров ли… Тот в свою очередь расспросил меня о приключениях в горах, родственниках и жизни клана за последние месяцы. Выдал ему сокращенную версию и тут же перевел разговор на новости, которые случились в мое отсутствие. Император не побрезговал ролью докладчика и грамотно ввел меня в курс дел.

Политическая ситуация в Японии накалилась до невозможности. Юг охвачен войной между кланом Симадзу и кланами Мори-Тёсокабэ. До боевых столкновений еще не дошло, но в провинциях Кюсю и Хонсю вовсю идет мобилизация. Дайме «ставят под ружье» подданных — всех, кого можно. Самураев, наемников-ронинов и даже (тут Го-Нара специально выделил это голосом) крестьян! Какой позор. В центре острова Хонсю — беспорядки. Мелкие дайме под шумок сцепились друг с другом, устраивают внезапные атаки на соседей, а столица охвачена бунтом. Чернь громит дворцы регентов, те в ответ ввели войска. Молодой сёгун вслед за императором морем сбежал во владения Имагавы. Последний сейчас «на коне» — именно благодаря его интриге был разгромлен и убит самураями клана Асина перспективный военачальник Ода Набунага. В провинциях Оды началась схватка за власть между генералами Набунаги — Тоётоми Хидэёси и Токугавой Иэясу. Вроде бы побеждает последний.

В общем, история Японии явно двинулась по другому пути, и я оказался тем человеком, который раздавил в прошлом несколько килограммов бабочек, из-за чего все пошло наперекосяк. Никакого сожаления — впереди еще пара контейнеров мотыльков маячит.

Север Хонсю также в пожаре войн. Обезглавленный клан Сатакэ сражается на два фронта — с Уэсуги Кэнсином и его вассалами Яманоути на западе и домом Асины на севере. Дайме Асина, во владении которого была всего одна провинция, зато какая — Фукусима (да, та самая, где впоследствии будет построена печально известная атомная станция), — решил под шумок прихватить бесхозные земли Сатакэ. Ёсиацу Сатакэ не оставил потомков по мужской линии, и формально главой клана должна стать моя жена. Надо этот вопрос внимательно изучить и постараться поддержать союзников. Делаю себе пометку в уме и продолжаю вникать в ситуацию.

А обстановка вокруг моих провинций тоже тяжелая. Ходзе закончили мобилизацию, и пятидесятитысячная армия выступила к Мусаси. Моим же генералам (и тут я отдал должное осведомленности императора) удалось поставить под знамена около тридцати тысяч самураев. Что, конечно, значительно больше того числа, с которым я начинал кампанию, но почти в два раза меньше, чем у Дракона Идзу. Ход с пушками и проволочными ежами уже не пройдет — надо срочно выдумать что-то новенькое.

— Ёшихиро-сан, давай откровенно и без церемоний, — тем временем как к равному обратился ко мне Го-Нара. — Еще три месяца назад я был декоративной фигурой в японском обществе. Все почитают, но никто не слушает.

— У английских гайдзинов, — кивнул я, — иногда говорят про монархов: царствует, но не управляет.

— Откуда… Впрочем, и так ясно, — хрустнул пальцами император. — Ты много общался с иезуитами. Отсюда все твои знания. В принципе я не против христианства. Но хочу услышать честный ответ на вопрос. А вопрос звучит так, — наклонился ко мне Го-Нара. — Это иезуиты тебе подсказали Клятву пяти обещаний?

— Нет! В Европе, откуда приплыли южные варвары, действительно феодальная раздробленность, войны провинций закончились несколько столетий назад, и у власти стоят монаршие дома. Сильная королевская власть повсеместно — неизбежное явление. Так будет и в Японии. Я считаю, что лучшее владычество над японским народом будет у того, кому сами боги завещали хризантемовый трон, чем какой-нибудь выскочка из крестьян.[71]

— Ты считаешь, что я могу управлять Японией лучше, чем сёгун или дайме?

— Если правильно поставить дело, подавить феодальную вольницу, вместо дайме главами провинций назначить губернаторов (самых лучших чиновников), дать всем жителям островов один закон и жестко требовать его исполнения…

— Ты хочешь уравнять крестьян, торговцев и самураев?! — прервал меня Го-Нара.

— Нет, сословное общество останется. Но каждое сословие будет допущено к управлению в той мере, в какой необходимо. Например, местные налоги. Кто, кроме купцов, лучше знает, какие сборы и как лучше платить на рынке Эдо? Если в мой провинции Симоса начнется эпидемия чумы, разве не лучше будет разрешить главному врачу клана установить карантин? Я говорю о местном самоуправлении. Там, где возможно, вопросы управления нужно отдавать на откуп общине и мастерам. Конечно, самые важные сферы, такие как дипломатия, армия, суды, дороги, почта и образование, — должны остаться в ведении императорской власти. Возможно, стоит подумать о том, чтобы точнее установить сословия в Японии, например, не только крестьяне, торговцы и самураи-аристократы, но добавить еще две-три общественные группы — духовенство (куда включать представителей всех религией), а также мастера. В городах широко распространились дза — союзы ремесленников. Они тоже должны иметь своих поверенных в делах страны.

— И что эти поверенные станут делать?

— Три раза в год выбранные представители от всех сословий будут собираться в столице и рекомендовать вам те или иные законы. Если вы согласны с проектом, то после вашей подписи и печати закон становится обязательным для всей страны.

— Какие законы могут придумать неграмотные крестьяне? — поморщился император.

— Какие бы ни придумали, это лучше, чем они брались бы за косы и серпы и поднимали восстание!

— Умно. Такой подход меня устраивает, — кивнул Го-Нара. — Какое место ты хочешь занять в новой системе власти?

Ага, пошла торговля.

— Сделаем так. После нашей победы при императоре появится правительство, состоящее из министров. Каждый член правительства будет отвечать за ту или иную деятельность — министр обороны, министр наук, регионов и так далее. И будет Великий министр — Дайдзёдайдзин, который с вашего одобрения будет назначать членов правительства, заниматься управлением. Я хочу этот пост. Но я хочу его не для себя, а для блага страны, которой буду служить до самого последнего дня. Клянусь вам в этом!

Я слез со стула, развел тушь в тушнице и корявыми иероглифами написал Клятву пяти обещаний на бумаге. После чего сжег ее в жаровне, стоящей рядом, а пепел высыпал в чашку с чаем. Одним глотком все выпил, встал на колени и замер в позе ниц.

Го-Нара тоже встал, подошел ко мне и помог подняться, выказывая личное уважение. Больше того, после того как мы встали друг напротив друга, микадо сделал глубокий поклон и, выпрямившись, сказал:

— Я принимаю твою клятву, Ёшихиро, и в ответ клянусь, что стану тебе не только сюзереном, но и верным другом и помощником в твоих великих делах!

Ну что сказать? Засмущался я, конечно, почувствовал себя неловко — не каждый день император Японии кому-то кланяется и дает обещания. Чтобы скрыть конфуз, я перевел разговор на технические детали нашего теперь совместного дела. Вернее, Дела с большой буквы. Попросил подготовить несколько указов: о назначении меня Дайдзёдайдзином, о расформировании совета регентов и объявлении дайме Такэды, Имагавы, Уэсуги и Ходзе вне закона. С южными кланами мы решили не спешить и посмотреть, чья возьмет — Симадзу или Мори-Тёсокабэ. Возможно, с победителем удастся договориться, и они примут наши условия. Сомнительно, конечно, но тем не менее. Второй указ я собирался разослать всем мелким дайме. Пиар — неотъемлемая часть власти.

Мы с Го-Нарой договорились, кто чем занимается в ближайшее время, разделили покои замка (император милостиво вернул мне кабинет Норикаты) и отправились заниматься делами.

А их накопилось о-го-го сколько! Ко мне в рабочие покои уже выстроилась целая очередь посетителей. Уже вечерело, и я решил принять только двоих. Уж больно соскучился по жене и даже немного по сыну, которого она привезла с собой в Эдо.

Первым в кабинет попал айн. Амакуни был не один — вместе с ним в комнату, таща поднос с какими-то предметами, зашел Масаюки Хаяси. Пока кузнец рассказывал об успехах, я косил одним глазом на медный лист, закрытый шелком, под которым лежал десяток круглых шаров в форме яблок или груш. Усилием воли я загнал свое любопытство внутрь и начал слушать айна. А послушать было что. За три месяца Амакуни умудрился построить вторую домну, отлить и отстрелять две чугунные пушки. Увы, качество еще страдало и оба орудия разорвало. Мы тут же обсудили, как делать стяжку вокруг стволов, вопросы сверления и цементирующих добавок. Кузнец обещал продолжить эксперименты и не позднее чем через месяц дать рабочий экземпляр. Попутно айн отлил несколько сотен котлов для моей армии (кипячение воды резко снизило небоевые потери, и генералы оценили нововведение), сковородок и всякого сельхозинструмента. Тут же на бумаге я начертил образец стального отвального плуга, который мог бы отбрасывать землю в сторону, погребая сорняки и остатки предыдущего урожая, одновременно вытаскивая питательные вещества на поверхность. Для рисоделия подобный плуг был не нужен, но я ведь не собирался ограничиваться Японией. Следующий этап после завоевания островов — Корея! Выход стали из домен был еще маловат, но кузнец обещал подумать, где в плуге можно сэкономить на дорогом металле не в ущерб качеству. Попутно пришлось «изобрести» дышло и специальную упряжь, в которую можно было бы «одевать» местных волов.

Самая главная проблема, которая стояла перед Амакуни, — дефицит железной руды и угля. Из-за войны кланов традиционные торговые маршруты с севера оказались перекрыты, однако у меня появилось несколько мыслей, как решить эту проблему. Я пообещал айну в ближайшее время найти способ обеспечить его домны сырьем. Тем более что заказ на оружие резко вырос и совсем скоро понадобится много мечей, наконечников для копий и стрел, а также доспехов. Пока обходились трофеями, взятыми на поле боя в Хиросиме и в арсеналах Эдо, но армия росла очень быстрыми темпами — несколько недель, и запасы подойдут к концу.

Слово взял Хаяси. Наш аристократ отчитался о запуске нескольких ямчуговых станов. Селитра созреет еще не скоро, но кое-какой результат работы его пороховой палаты уже есть. Масаюки посмотрел на меня торжествующе и сдернул покрывало.

Ух ты! Гранаты. Я схватил чугунный цилиндр и начал вертеть его в руках. Зажигалась ручная граната от фитиля примерно пяти сантиметров длиной, который вставлялся в деревянную пробку, затыкавшую затравочное отверстие. Вынул пробку. Внутри цилиндр под завязку был забит зернами пороха.

— Португальцы поделились? — Я кивнул на гранату.

— Фарроу, — проглотил «л» Хаяси. — Пока ждал вас в Тибе, много рассказывал о себе. Я некоторые вещи, связанные с войной и порохом, записал, обсудил с Амакуни, он отлил корпус, мои самураи забили гранату порохом, вставили фитиль. Ну а дальше начались трудности. Взрывается либо слишком рано — одному моему слуге оторвало руку, — либо слишком поздно. Корпус может разорваться на много осколков, а может всего на два.

Хм. Я повертел гранату в руке. Современные были ребристыми, а это цельнолитая. Вот в чем проблема.

— Корпус надо надпиливать вдоль и поперек. — Я показал пальцем на цилиндре, как именно нужно ставить засечки. — Тогда разрываться будет на много осколков. Что касается скорости взрыва… Давайте попробуем внутри оставить небольшую полость и надеть на фитиль пулю. Фитиль будет оставаться обращенным назад вплоть до удара гранаты о землю. Граната падает, пуля продолжает по инерции движение и втягивает фитиль внутрь корпуса.

Оба, Амакуни и Хаяси, посмотрели на меня уважительно. Пообещали усовершенствовать ручной снаряд в ближайшие дни, чтобы новоявленные гренадеры, которых я решил набрать из гвардии, могли приступить к тренировкам.

Уже окончательно стемнело. Слуги зажгли фонарики, и я, окруженный многочисленной охраной из самураев-псов, которую ко мне приставил бдительный Хотта Абэ, прошел на женскую половину. Торжественный ужин в узком кругу, много сакэ и расспросов. Много ахов и слов восхищения моим мужеством (а чего я такого особенного сделал, кроме того что вытащил из пропасти Хандзо?).

Финал вечера — я обучаю Тотоми европейскому поцелую губы в губы. Оказывается, японцы совсем не знают о подобных ласках. Жена сначала здорово смущалась, но потом раскраснелась, взяла инициативу в свои руки и даже развила ее в те области, о которых я только мог мечтать.

Сегодня первое сентября — День знаний. Нет, это День знаний в той, оставленной мной реальности. Здесь же, в средневековой Японии, научный багаж даже самых образованных людей весьма скуден. Школ мало, университетов — пересчитать по пальцам одной руки, астрология — почтенная дисциплина, которой доверяют десятки тысяч японцев (прямо как читатели гороскопов в «Комсомольской правде»: «Завтра Луна в асценденте с Меркурием, опасайтесь злых собак и денежных проблем…»).

Двигать прогресс у меня пока получается лишь маленькими шажочками, по чуть-чуть. Я не тороплюсь. Социальное развитие общества не менее важно, чем технические новинки. Поспешишь со станками — получишь луддитов,[72] поторопишься с антибиотиками — начнется голод.

Утро первого дня осени выдалось пасмурным и ветреным. На островах начинался сезон тайфунов, тучи висели прямо у крыши — рукой можно дотянуться.

Закончив водные процедуры и позавтракав, я спустился в рабочий кабинет. Опять двадцать пять! Десятки людей в приемной. На входе меня отлавливает мой бессменный секретарь, он же казначей, Сабуро. В руках корреспонденция за время моего отсутствия. С полсотни писем, и всем нужен срочный ответ. Ладно, займусь ими после.

У меня же из головы с утра не вдет та девчонка-предсказательница, ученица гейши. Как же ее звали? Саюки! Как точно она угадала с Хандзо, да и меня чуть не расшифровала. Надо с ней подробно побеседовать — узнать, случайность это или за мистикой стоит вполне конкретный материализм. Майко вполне могла быть внедрена в домик гейш с какой-то целью. Ну, например, конкурирующий клан ниндзя хотел сорвать задание Хандзо. Хотя нет, не сходится. Эдо я захватил недавно, а работала она в городе явно дольше, чем я тут появился. Впрочем, агентурная работа на островах поставлена на широкую ногу (я уже имел возможность убедиться в этом на своей шкуре), поэтому нужно проявить бдительность.

Приказал послать в Ивовый мир за Саюки. Пока ждал, начал разбираться с письмами, но внутри зрело какое-то нехорошее напряжение.

Возвратились мои самураи. Первый провал: девчонка сбежала сразу после той вечеринки. Владелица чайного домика Хисо-сан уже подала майко в розыск. Я потребовал срочно вызвать ко мне мацукэ. Черт-те что творится.

Все отводили глаза, Сабуро заикаясь начал нести какую-то чушь, дескать, меня ждут гайдзины, срочные вопросы.

— Где Мураками?! — спросил в лоб.

Второй удар посильнее первого. Не пережив позора с моим похищением, Мисаки покончил жизнь самоубийством. Да еще так экзотично: разрезал живот крестом — горизонтально, после чего вертикально. Умирал молча в своей комнате, даже не попросив о последней помощи кого-то из самураев. Да… Не уберег я главы шпионов. Чувствовал же, что должность не для него, но никаких мер не принял. Как отреагирует Гэмбан на смерть своего любовника? Ведь у этого пожилого мужчины, кроме рыжеволосого парня, о котором он в водном зиндане отзывался с такой любовью, нет никого на свете. Сэппуку Мураками и для меня тяжелый удар — я успел привязаться к пусть и недалекому, но верному самураю. Из-за всех этих моих грязных игр с ниндзя гибнут хорошие люди, а ведь я даже дань памяти отдать Мисаки не могу — его тело сожгли сразу после самоубийства. Хорошо денек начинается! По старому русскому обычаю прошу принести сакэ и устраиваю поминки сам с собой. Заодно поднимаю чарку за погибшего тестя. Не слишком ли дорогая цена за сотрудничество с Кога-рю?!

Чтобы отвлечься от этой паскудной мысли, продолжил разбирать корреспонденцию. Первым в стопке лежало письмо от лидера религиозного движения Икко-икки (Союза простодушных) — Сузуки Дзуцураи. Приверженцы буддийского учения Дзёдо Синею, основанной монахом и философом Синраном, приветствуют в моем лице движение за «очищение Земли» от власти дайме и сёгунов. Дзуцураи с ходу пытается завербовать меня своей философией, но я все эти околобуддийские рассуждения быстро пролистываю, пытаясь добраться до сути. Первое, что понятно: Икко-икки — эдакие средневековые социалисты. Вся власть народу, долой аристократов, мир хижинам, война дворцам. Второе. Товарищи воюют с кланом Такэда. Сингэн осадил несколько замков в провинциях Этидзен и Кага, разрушает храмы Союза простодушных, гоняет их в хвост и в гриву. Читаю обширный список притеснений и обид. Печалька.

Простодушные, ясное дело, всем этим шибко недовольны и предлагают мне союз против регентов. Почесав в голове, пишу ответное письмо. Согласен на временное объединение под флагами императора. Требую публично признать мою Клятву пяти обещаний (намекаю, что в четвертый пункт «Отжившие методы и обычаи будут уничтожены, и нация пойдет по великому Пути Неба и Земли» можно вполне запихнуть их фанатичную доктрину). Бегло просматриваю досье на Икко-икки, которое собирали мацукэ Сатоми. Ага, недалеко от Киото у простодушных есть база — храм Ямасина Мидо. Прошу разрешения пользоваться этим опорным пунктом для своих нужд. Похоже, это все, что пока можно выжать из Икко-икки, которым сейчас ой как несладко. Идея республики, основанной на религиозном учении, мне не близка и, более того, опасна для моих планов, так что придется с этими простодушными держать ухо востро.

Следующее послание от Набы Санэнаги, настоятеля храма Тайсэкидзи. Наша переписка дала эффект, и киотский бонза развернулся по полной. Вербует в мои ряды монахов, горожан, запасается оружием. Готовит восстание (благо войска Имагавы зверствуют в столице, тем самым создавая для нас нужный фон). Это мне на руку. Сообщаю ему о том, что император в наших рядах (буквально), дальнейшую связь будем держать через верных людей, все сообщения следует шифровать.

Третье письмо — от Симадзу Такахисы. Сообщает о том, о чем я и так уже знаю: началась война южных кланов. Гонения на христиан по всей Японии набирают обороты, вот-вот придет Антихрист и наступит Армагеддон. Эту апокалиптическую бредятину — Симадзу чем-то пичкают иезуиты, дабы поднять его боевой дух, — я пропускаю и сразу перехожу к концу. Ага, брак моего брата и одной из дочерей Такахисы согласован. Свадьба в декабре. Годится. Фитильные ружья числом пятьсот штук высланы португальской галерой. Тоже ноль убитых.[73]

Третье письмо радует меня больше всего. Взятка сработала — посол Китая Чжоу Ли сообщает, что эдикты императора Китая в отношении захода японских кораблей в порты Поднебесной отменены в части, касающейся моего клана. Купцы Сатоми отныне могут невозбранно торговать с Китаем, участвовать в ежегодной ярмарке в Кантоне и иметь судебную защиту в случае возникновения коммерческих споров. Отлично. Теперь у меня есть хороший пряник для моих негоциантов.

Количество писем от мелких дайме увеличилось в разы. Уже около десяти аристократов принимают мою Клятву и готовы присягнуть императору лично. Названия кланов — Хатано, Такаока, Сакаи и проч. — мне ни о чем не говорят, и я откладываю конверты в отдельную стопку. Пусть Го-Нара поработает, спишется с князьями, разузнает, какую помощь те могут предоставить нашему движению. Да и его печать на письмах выглядит очень солидно.

После разбора корреспонденции наступает время совещаний. Первым в мой кабинет попадает Филипп Родригес. Священник излучает энтузиазм — строительство храма в Тибе заморожено, все помыслы иезуита об Эдо. Ах какой большой город, как много в нем японцев — потенциальных новообращенных. Всеми правдами и неправдами пытается выбить разрешение развернуть миссию в столице Мусаси. Нет, дружок, так не пойдет. Сначала деньги, потом стулья. Первый корабль с моими заказами прибыл. Португальцы привезли из Макао семена растений, несколько свиней, овец, китайский шелк и фарфор. А кроме того, порох, один компас, линзы, зеркала… Подаю Родригесу второй список необходимых мне вещей. Вернее, людей. Теперь я делаю ставку на переманивание мастеров. У Хандзо выбил адреса стекольщиков, которые сделали ему аквариум, Чжоу Ли в своем письме поделился координатами пороховых дел мастеров. Вот они-то мне и нужны. А еще десяток других специальностей.

Первый корабль уже стоит под разгрузкой в порту Эдо, я требую ускорить отправку второго. Проводим расчеты, сверки. Заказ влетел в копеечку — больше пятнадцати тысяч коку! Моя казна стремительно тает. После оплаты товаров разговор заходит об англичанине. Иезуит давит на меня, пытаясь добиться его ареста или хотя бы высылки. Аргументы банальны: он — пират. Да, половина, если не больше, всех английских и голландских моряков — приватиры. Что ж, теперь их всех на виселицу? Только потому, что это не нравится португальцам, трясущимся за свое монопольное положение в Азии. Сворачиваю разговор обратно на закупки. Прошу принести мне купленные линзы. Осматриваю стекла, расфасованные в отдельные коробочки. По форме напоминают чечевицу. Шлифовка хорошая.

Выглядываю в приемную. Ага, вот кто мне нужен: Масаюки Хаяси. Зову к себе и ставлю задачу вместе с кузнецами сделать мне подзорные трубы. Рисую принцип расположения линз, трубку. Глаза ученого загораются воодушевлением — теперь я могу быть спокоен за результат.

Следующая порция посетителей — генералы и главы семей. Стелим карты на стол, начинаем планировать военную кампанию против Ходзе. Разведка у нас хворает, информации мало, но кое-что известно. Дракон Идзу наступает тремя параллельными колоннами. В основе его армии — пешие самураи с мечами, несколько тысяч теппо, много лучников. А вот конницы негусто, всего несколько полков. Войска Ходзе в недельном переходе от Эдо, уже взяты пограничные форты (Хиро не стал защищать их и оттянул пограничников к столице). Основная масса сил наступает по широкому тракту Токайдо вдоль побережья. Местность плоская, как стол, где устраивать генеральное сражение — совершенно непонятно. Хотя… в двух дневных переходах от Эдо начинается холмистая местность, тракт несколько раз виляет между взгорками. Решаем расположиться и закопаться в землю на трех возвышенностях. Немного спорим, брать ли пушки. Военачальники против — шутка, повторенная дважды, уже не шутка. Ходзе выучили урок и не попрут вперед напролом под выстрелы картечью. А если не вперед, то как? Будут маневрировать. Вот это-то мне и нужно! Есть одна задумка, как испортить жизнь Уджиятсу. Генералы уходят, прошу остаться Самазу Ариму.

Толстяк вопросительно на меня смотрит, а я тем временем зову в кабинет брата Хайру и англичанина. Джон Фарлоу краснощек, мясист, волосат. Вихры стянуты в морскую косичку. Выбрей лоб — получится самурай. Мужчине лет тридцать пять — сорок. Он крепко сбит, имеет сломанный нос и несколько шрамов на руках. Одет в домотканые штаны, башмаки и кожаную безрукавку на голое тело. Смотрит нагло, вызывающе. Японцы так себя не ведут. Знакомимся. Я решаю сразу поставить его на место.

— Здесь, — показываю рукой на кипу бумаг на столе, — отчеты моих людей. Они утверждают, что ты пират и тебя надо повесить! Этого же просят мои союзники-португальцы.

— Проклятые иезуиты… тра-та-та, — нецензурно ругается моряк. — Да я их голыми руками порву, тра-та-та та-та-та… Слушай, дайме…

Тут Хайра делает кругообразное движение рукой и бьет ребром ладони по шее Фарлоу. Тот хватается за кадык и падает на пол. Хрипит, пытаясь вдохнуть воздух.

— Это Япония, Джон, — слегка пинаю ногой моряка. — Тут надо вести себя вежливо! Неужели ты еще не понял этого? Хайра, хватит!

Я останавливаю брата, который собрался добавить англичанину, и даю время тому прийти в себя.

— Так, давай еще раз. Ты в чужой стране, здесь свои правила и обычаи. Будешь следовать им, а также выполнять мои распоряжения — будешь жить. Рассказывай, как ты попал на острова, откуда родом, кто по профессии.

Джон Фарлоу оказался вторым помощником капитана с фрегата «Леди». Порт приписки — Бристоль. Полтора года назад этот английский корабль смог пройти проливом Магеллана и попасть в Азию. До этого все попытки Британии и их союзника Голландии попасть из Атлантического в Тихий океан оканчивались неудачей. Но в этот раз англичане хорошо подготовились — выкрали португальский руттер, в котором описывался маршрут из Европы к японским островам. Недалеко от Хонсю «Леди» попала в шторм, и второго помощника смыло в море. Фарлоу повезло — он смог уцепиться за обломок мачты, и в таком виде спустя сутки его выловили пираты из залива Ава. Около года провел Джон в плену вако. Выучил язык, женился на японке, и его даже стали брать в походы. И вот незадача. Налаженная жизнь в очередной раз дала трещину. Имя этой трещины — Хайра Сатоми, который во главе моих самураев разгромил базу вако и захватил пиратские корабли. Теперь в Аве будет первая военно-морская база Японии.

Сообщаю о своих планах Фарлоу. Дабы замотивировать морячка, при нем выдаю брату золото. Хайра должен нанять работников бить сваи, строить пристани, тесать лес для будущих кораблей. Прямо как Петр Первый, я заявляю: верфи — быть! И быть флоту японскому. Кладу Джону зарплату сто коку в год золотом. От этой новости его подбрасывает вверх. Не всякий хатамото получает такие деньги — Фарлоу явно неплохо ориентируется в финансовых реалиях Страны восходящего солнца.

Все, морячок готов. Жарко убеждает меня, что начальствовал над стапелем в Бристоле и знает весь процесс создания военного корабля. Решаем начать с простеньких флейтов с высокой мачтой, короткими реями. Это позволит сократить площадь парусов, а значит, и команду, необходимую для их обслуживания. Тем более что моряков-то у меня и нет. Те вако, что перешли на службу в клан, ходили только под веслами. Джону придется их учить, так же как пару сотен моих самураев, которых я своей волей отписал на флот.

Знакомлю Фарлоу с Аримой — теперь им вместе работать. Джон будет мастером корабельного дела, а Симаза — завхозом при нем. Заодно вникнет в процесс постройки флейтов и обучения экипажа. Брату же поручаю оснастить корабли пушками, выучиться стрелять из них и подготовить канониров и абордажную команду.

Фу-у. Третье совещание закончилось, меня можно выжимать. Быстро обедаю — и опять за дела. Теперь у меня в кабинете сидят главы торговых домов Сатоми Нийо Джинья и Самуёши Таиша, а также трое крупных купцов из Эдо. В самых лучших традициях России конца двухтысячных разговор я начинаю с наезда. Прессовать толстосумов я решил ради их дальнейшей покладистости. С ходу заявляю, что, по моим данным, торговцы в моих провинциях утаивают доход от коор-бугё. Беспроигрышный ход. Скажите, какой коммерсант платит государству все от и до? — у такого человека, наверно, нимб вокруг головы должен быть. У моих толстосумов нимбов не наблюдается, они бледнеют, потеют (все толстяки, как на подбор), глаза бегают. Меняю гнев на милость — готов простить грехи при условии вхождения в капитал нового императорского (!) банка. Кратко рассказываю, что такое банк вообще, принципы работы. Они просты — берем свободные средства в депозиты под один процент, выдаем кредиты нуждающимся под другой, больший интерес. Разницу кладем в карман. Кредиты выдаем не просто так, а под залог недвижимости, товара в обороте, причем в меньшем размере, чем стоимость залога. Если заемщик не возвращает кредит, изымаем активы (ради этого я готов принять несколько специальных указов). Решение о займах принимается коллегиально кредитным комитетом. Начать предлагаю с мини-кредитов. В этом деле, как ни странно, нам может помочь опыт Индии-Бангладеш двадцатого века.

Жил в семидесятых годах в Бангладеш банкир по имени Мухаммед Юнус. Образование он получил в США, но после окончания института вернулся в одну из беднейших стран мира. В одна тысяча девятьсот семьдесят четвертом году в Бангладеш случился голод. Сотни тысяч бедняков не могли найти работу и существовали на грани выживания. Будучи в своей деревне, Мухаммед выдал из собственного кармана двадцать долларов женщинам, которые изготавливали мебель из бамбука. Обычные банки отказали предпринимательницам из-за высоких рисков невозвращения ссуженных средств. С этого пошла история микрокредитования в мире. В семьдесят шестом году Юнус открыл банк «Грамин», который стал специализироваться на выдаче микрокредитов беднякам. Выяснились поразительные вещи. Во-первых, неимущие люди были значительно более аккуратны в вопросе возвращения денег, чем средний класс и богачи. Во-вторых, ссужать нужно женщин — у них риск невозврата минимален. Наконец, в Азии отлично работает принцип круговой поруки. А главное — микрокредиты, выдаваемые в основном под традиционные ремесла (ткачество и т. п.), резко ускорили экономики сельских регионов. В две тысячи шестом году Мухаммед Юнус за свои заслуги и усилия по созданию экономического и социального развития снизу получил Нобелевскую премию мира.

Я не видел причин, почему бы мы не могли повторить успеха бангладешца, выдавая сельским общинам Мусаси, Симосы и Кадзусы мини-кредиты под внятный бизнес-план. Где-то, как в Симосе, есть зачатки текстильной промышленности (особенно в районах, где располагался сожженный братом монастырь Хоккэ). Где-то, как в Кадзусе, есть отличные порты для заморской торговли. Мусаси — огромный сельскохозяйственный регион, где я бы хотел попробовать выращивать пшеницу, картофель… На все это нужны средства, и желательно частные. Ибо если все финансировать из казны, как я делаю сейчас, то, во-первых, казны не хватит. Во-вторых, государство никогда не сравнится по мотивации с конкретными людьми, которые готовы рисковать, пробовать новое, добиваться невозможного. Собственно, на этом (мотивации) и погорел Советский Союз эпохи застоя: «Они делают вид, что платят нам, — мы делаем вид, что работаем». Повторять исторических ошибок я не хочу. Начнем с частно-государственного банка, после чего перейдем к рыночной экономике в той мере, в которой это вообще возможно в Средневековье. Дабы подсластить пилюлю и простимулировать выдачу первых займов, показываю торговцам письмо посла Чжоу Ли. Восторгам купцов нет предела — все сразу готовы снаряжать корабли в Китай. Тут же мне дают согласие на организацию банка. Быстро и легко скидываемся по сорок тысяч коку. Капитал имперского банка сразу выглядит солидным — двести сорок тысяч коку, или восемьдесят тысяч кобан (полторы тонны золота!).

Последним, кого принимаю после торговцев, оказывается Акитори Кусуриури. Человек, который смог поднять на ноги Цунанари Ходзе и которому я обязан жизнью. Я привык отдавать долги и награждаю нашего аптекаря жалованьем в размере тысяча коку в год, дарую ему титул Главного врача клана. Пораженный Акитори лепечет, что он просто выполнял свой долг, низко кланяется и пытается замереть в положении ниц надолго. Меня же интересует прогресс в медицине, поэтому я усаживаю Кусуриури на стул и начинаю расспрашивать. В целом ситуация развивается в нужном ключе — набрано сорок докторов, которые проходят хирургическую практику, идет сбор лекарственных трав. Португальцы из Китая привезли семена среднеазиатских дынь — они уже высажены и сразу после созревания будут использованы под производство пенициллина. Нужная плесень, как считает Акитори, найдена — теперь дело стоит за выделением из нее активного вещества. Благодарю аптекаря, желаю ему дальнейших успехов и наконец закругляюсь на сегодня с делами.

Вечер опять завершаю на женской половине. Впрочем, к фривольностям я сегодня не расположен, и мы просто беседуем с женой в приятной и спокойной обстановке. Деликатно расспрашиваю ее, как она восприняла смерть отца, что дальше будет происходить с кланом Сатакэ. Междоусобицы пока нет, но это до тех пор, пока генералам Ёсиацу приходится отбиваться от соседей. Что будет дальше — непонятно. Дабы отвлечь Тотоми от мрачных мыслей и воспоминаний, предлагаю заняться ей одним важным делом. Я решил построить небольшой воздушный шар — самый простой аэростат с наполнением горячим воздухом. Для этого мне нужна оболочка. После захвата Эдо среди трофеев было обнаружено много шелкового полотна. Дороговато, конечно, пускать элитную ткань на монгольфьер, но, увы, более дешевый хлопок недостаточно плотен и, кроме того, слишком тяжел. Да и шелк придется пропитать клеевой краской.

Я предлагаю жене мобилизовать городских ткачих и сшить мне яйцеобразную оболочку девяти-десяти сяку в диаметре. Объяснил Тотоми, что воздушный шар будет подниматься вверх силой теплого воздуха, который мы получим, сжигая в жаровне солому и шерсть. К аэростату нужно сделать маленькую плетеную корзину в расчете на одного человека. Скорее всего, подростка. Использоваться он будет в разведывательных целях.

Жена сразу загорелась идеей, начала расспрашивать меня, требовать подробностей. Вот и хорошо — будет меньше грустить и горевать. Засыпая, подумал, что мой День знаний прошел на пятерку. Впрочем, отметку мне будет ставить здесь сама жизнь и вписывать ее в дневник кровью.

«Раз японцы обожают ритуалы, то почему бы не сделать приятное моим самураям?» — подумал я, сидя в бамбуковой клетке, и по возвращении в Эдо отдал приказ устроить парад. Несколько раз отрепетировали, сделали пару прогонов — и вот я на центральной площади города принимаю смотр войскам. Сижу на своей смирной лошадке, позади в шахматном порядке выстроились полки, за ними толпятся горожане, а перед нами поротно проходит гвардия, салютуя приложенной к виску ладонью. Последнее особенно понравилось рядовым солдатам. Раньше вояки на все приказы говорили «хай» и кланялись военачальнику. А теперь лихо вскидывают руку к голове, которая, кстати, вовсе не голая, а либо в шлеме, либо в специальной налобной повязке. На повязке — несколько иероглифов, которые складываются в девиз: «Только император».

Идти нога в ногу у самураев, конечно, еще пока не получается, но я этого и не требую. Зато у нас есть классное звуковое сопровождение — огромные боевые барабаны тайко. Барабанщики задают такой энергичный ритм, что я с трудом спокойно могу усидеть в седле. Хочется дать шпоры коню, выхватить меч и… эх, мечты, мечты. Дайме редко когда самостоятельно участвуют в схватках. Мое махалово на горже[74] редута в Хиросиме — редкое исключение. Я тут поставлен высшими силами (или законами природы) вовсе не для геройства, а для… чего? Мне вот забыли сообщить, для чего именно, но я не отчаиваюсь. Пытаюсь методом тыка узнать свою сверхзадачу.

А пока я провожаю войска на войну с кланом Ходзе. Генерал Симодзумо Хиро вместе с гвардией, португальскими пушками и вспомогательными войсками должен окопаться на холмах близ небольшого форта Киёсу — последнего укрепления на пути в Эдо. Через пару дней я с оставшимися полками, обучение и обмундирование которых еще не закончено, выступаю навстречу Дракону Идзу.

Оставшиеся после парада двое суток пролетели очень быстро, но интересно. Перед ключевой битвой с Ходзе я решил устроить себе отпуск. В конце концов, я заслужил право отдохнуть. В четверг в честь прибытия императора в Эдо отдал распоряжение устроить соревнования по сумо. Я знаю, что Го-Нара ежегодно проводил при дворе состязания борцов и неравнодушен к этому виду единоборств. О любви микадо к сумо говорил хотя бы тот факт, что в его свите, прибывшей ко мне на корабле Хатэкаяма, оказался популярный столичный сумотори.

Во дворе замка поставили квадратный помост полметра высотой. Сверху рабочие положили глину, утрамбовали ее, после чего посыпали тонким слоем песка. Заметил, к своему удовольствию, что некоторые подмастерья для переноски материалов используют тачки.

Дальше на помост зашел судья — по совместительству синтоистский священник — и выложил из рисовых плетенок круг примерно пяти метров в диаметре. Начертил мелом в центре две белые полосы, обозначающие стартовые позиции сумотори.

Постепенно двор заполнялся болельщиками. У многих в руках флаги с хризантемой. Внутрь замка допускались только самые заслуженные и известные горожане Эдо. Специально для них и для членов клана Сатоми плотники сколотили лавки. А для нас с Го-Нарой даже целую ложу. Раскланялись с императором, расселись.

Тотоми весело шутит с микадо, машет служанкам веером, чтобы принесли сакэ и закуски. Я знакомлюсь с придворными (кугэ),[75] которые прибыли с Го-Нарой. Тут и мастер чайной церемонии, и личный врач… А уж маркизов, графов и виконтов — пруд пруди. Любопытно, что все титулы базируются на китайских чинах. Так, например, косяку (маркиз) происходит от китайского титула «хоу», что означает чиновник старшей степени II класса. Бароны (дансяку) происходят от китайского титула «нань» — чиновник младшей степени IV класса. Вот такие интересные заимствования одной культуры из другой.

Удивляет также то, что, сбегая из Киото, император со спокойной душой оставил свою жену из древнего рода Фудзивара и двоих детей во дворце. Неужели он так уверен, что регенты не подделают его отречение и не возведут на престол малолетнего сына?! Фигура микадо, конечно, сакральная для японцев, но не настолько, чтобы прощать предательство интересов правящего класса. Надо будет выяснить этот вопрос у Го-Нары, а пока на помост выходили сумотори.

Четверо огромных японцев с бычьими шеями, покатыми плечами и колоссальными животами. Одеты в широкие пояса маваси, обмотанные в несколько слоев вокруг голого тела и между ног. Конец пояса закреплен за спиной элегантным узлом. Волосы собраны в круглый пучок. Видимо, такая прическа обладает свойством смягчать удар по затылку, например, при ударах головой о землю.

Поклонились в пояс императору и мне. Насколько я помню правила, коснувшийся первым земли любой частью тела, кроме стоп, проигрывает схватку. За пределы круга также нельзя выходить. Судья сразу признает вышедшего побежденным. Можно бить, толкать, бросать. Нельзя наносить удары по глазам и гениталиям. Последние (имеются в виду яички), по слухам, борцы умеют втягивать в тело.

Начинаются соревнования. Тяжеловесы разбиваются на пары, и первая двойка принимается разбрасывать соль на помосте. Вот такой ритуал отпугивания злых духов.

Богатыри встают в стойку, наклоняются вперед, касаясь кулаками пола, и по сигналу судьи бросаются друг на друга. Мелькают руки, меняются захваты, наконец правый сумотори красивой передней подсечкой роняет своего визави и получает порцию приветственных криков от зрителей. Вторая схватка проходит дольше первой. Борцы пытаются вытолкать друг друга из круга, пыхтят, рычат и даже пускают газы от напряжения. В итоге побеждает более толстый японец. Го-Нара оживленно комментирует поединки, показывая отличное знание приемов (а их больше восьмидесяти видов!). Наконец финал. В него вышли столичный сумотори Омата против местного борца Нимгэя. Омата выглядит потолще и потяжелее, зато Нимгэй потехничнее. Именно он снес подсечкой соперника.

Походили по импровизированному рингу, попугали друг друга. Зрители в экстазе, вопят и улюлюкают. Сигнал, клинч, Нимгэй быстро-быстро шлепает противника открытыми ладонями по лицу, сбивая с курса, Омата же пытается схватить Нимгэя за маваси. Но каждый раз тому удается вывернуться. Только кажется, что пощечины — это женское оружие. Сейчас я вижу, что от каждого шлепка столичный борец почти теряет равновесие и мотает в недоумении головой. Еще пару минут в подобном темпе — и Омата получит нокдаун. Однако приезжий сумотори меняет тактику. Он начинает ставить блоки и вдруг внезапно подныривает под руку Нимгэя, хватает за набедренную повязку и кисть, после чего рывком поднимает соперника на «мельницу». Крутанув местного борца на плечах, Омата с силой бросает его на землю, падая следом сверху. Помост дрожит от удара, а зрители разочарованно гудят. Постепенно разочарование у публики переходит в негодование. Нимгэй корчится на полу от боли — похоже, своим броском Омата сломал ему ребра. Борца уносят с площадки.

Я уже слегка принял на грудь, и только этим можно объяснить мой глупый порыв. Скидываю с себя кимоно и одним прыжком выскакиваю на помост. Все окружающие в шоке. Моя голова дотягивается лишь до подбородка киотского сумотори. А вешу я наверняка раза в полтора меньше. Но судья даже не пытается меня отговаривать. Показывает рукой правую от себя черту и приглашает занять стартовое место. Омата криво улыбается и встает напротив. Из ложи, с искаженным от страха лицом, что-то кричит жена, машет рукой Го-Нара, но я уже весь в схватке. Что мы имеем? Профессиональный борец, килограммов сто двадцать весом. Мощные мышцы, отличная растяжка (эти толстяки спокойно встают на шпагат). Что я могу ему противопоставить? Толкаться? Да он меня сомнет в блин первым же рывком. Бить на отходе? А такую тушу вообще можно пробить?

— Я буду нежен, Ёшихиро-сама, — ставит кулаки на землю Омата.

Нет, ну каков наглец! Едва дождавшись разрешающей отмашки судьи, яростным рывком я врубаюсь в тело сумотори. Мое плечо попадает в грудь не успевшего подняться из стойки борца, и его слегка ведет влево. Я тут же еще ниже подсаживаюсь под гиганта и удваиваю усилия. Омата пытается скинуть мои руки и упереться сам, но никак не может поймать равновесия. На каждое его движение я отвечаю новыми пиханиями, причем стараюсь каждый раз менять направление, раздергивая японского титана в разные стороны. Со стороны, наверное, это выглядит как бой Давида и Голиафа, однако киотский Голиаф все никак не может прийти в себя после моего резкого старта и поймать точку опоры. А дальше мне везет. Случайным движением на возврате своей руки я ловлю кисть борца за мизинец и с хрустом ломаю его. Омата кричит от боли, пытается выдернуть руку из захвата, я бросаюсь вплотную к сопернику, выворачивая за сломанный палец кисть вверх и вбок. Сумотори разворачивается ко мне боком, пытаясь облегчить боль, и я легко его выталкиваю за пределы площадки. Победа!

Двор замка взрывается от криков, меня приветствуют император, жена, самураи, а я стою с дрожащими от напряжения и усталости ногами и думаю, как бы не свалиться на землю. Эх, сейчас бы лечь в кроватку да придавить минут шестьсот.

Как бы не так. Вторую половину дня приходится посвятить синоби. Да, большая часть клана Кога-рю под личиной странствующих циркачей и акробатов прибывает в Эдо. Мне привозят послание Хандзо, в котором тот рассказывает о своих успехах в Одаваре.

Наш план сработал, спекуляция рисом принесла больше ста пятидесяти тысяч коку дохода! Дзёнин получает столько золота и серебра, что просто вывезти драгоценный металл из земель Ходзе становится большой проблемой. Сумасшедшая прибыль так бьет по голове Хандзо, что я даже между строчек вижу, как он низко кланяется мне каждый раз, когда пишет слова благодарности. Но, как говорится, «спасибо» в карман не положишь и на хлеб не намажешь. Я в ответном письме требую свою долю. Сколько я обещал синоби? Сто тысяч коку? Значит, пятьдесят сдай в казну! Это честно. А порядочность — основа любых отношений. Кроме того, напоминаю об обещании сжечь рисовые склады Одавары.

Размещаю «артистов» в городе, даю первые задания. Гэнины отправляются в разведку к наступающей армии Дракона Идзу. Мне нужны точные данные — кто, что, куда. Выдерживаю тяжелый разговор с Гэмбаном, который приехал вместе с труппой. Цугара прячет глаза, расстроенно качает головой. Я не пытаюсь скрыть свою вину — честно признаю, что допустил ошибки. Не внял призывам Мураками о чужих голубях в городе, не дал указаний провести тщательную проверку замка (сейчас уже, конечно, мои самураи-псы несут дежурство у входа и выхода из подземного хода). Аккуратно обращаю внимание Цугары на то, что ставки в игре необычайно высоки. В Эдо, которую мы решили с Го-Нарой переименовать в Восточную столицу («То кё» — Токио), теперь живет священная особа, Первейший. От работы службы безопасности зависит не только моя жизнь, но и будущее всей страны. Не время копить обиды друг на друга — время трудиться на благо Земли богов. Эта апелляция к патриотизму срабатывает, и Гэмбан соглашается стать моим мацукэ.

Перед самым отъездом жена подарила на прощание нэцкэ — костяного пузатого человечка с удочкой. Сказала, что это Эбису — покровитель рыболовов и торговцев, бог удачи и трудолюбия. Я вообще-то рассчитывал на Бисямона — бога богатства и процветания, который изображается в виде могучего воина с копьем, в полном самурайском доспехе. Бисямон является покровителем военных, но Тотоми решила иначе. Вот теперь сижу на военном совете, слушаю своих генералов и автоматически тру животик Эбису. Уж очень нужна нам удача, ибо ситуация складывается почти безвыходная.

Наши войска расположились треугольником на трех небольших холмах, вдоль которых проходит Токайдийский тракт. Основание фигуры смотрит в сторону вражеской армии — на одной возвышенности находится деревянный форт под поэтическим названием Киёсу, на второй — недавно отрытый редут, который мы называем — Большой (пятьдесят шагов в длину). Есть еще и Маленький — тот, который в острие треугольника.

Пушки разделили не по-братски. Киёсу и Большой получили по 9 орудий, Маленький редут — всего 4 штуки. Лагерь войск разбили посредине геометрической фигуры. Между укреплениями окрестные крестьяне построили засеку из бамбука. Вот такая полевая крепость выросла меньше чем за неделю на пути к Эдо.

Спустя сутки появился авангард Ходзе, а еще через день — вся армия Дракона Идзу. Вернувшиеся ниндзя сообщили, что к пятидесяти тысячам самураев Уджиятсу присоединились десять тысяч конницы Такэды. Самого Сингэна, слава богам, не было — всадников возглавлял один из его военачальников. Но мне от этого было не легче. Против шестидесяти полков Ходзе я мог выставить лишь тридцать, большую половину из которых составляли ронины, молодые самураи да крестьяне-асигару, вооруженные копьями. Мой козырь — пушки и теппо с фитильными ружьями — в первый день так и остался невостребованным. Противник изобразил несколько фронтальных атак, которые заканчивались тут же, как только орудия открывали огонь. А под покровом тьмы Ходзе совершил обходной маневр с обеих сторон треугольника и отрезал меня от тракта, а заодно и от снабжения и подмоги. Вот такой я классный командующий. Понадеялся на вариант битвы «Хиросима номер два», а противники не идиоты. Сделали нужные выводы и теперь изматывают наши порядки новой тактикой. Наскакивают в рассыпанном строю, обстреливают из луков и ружей, которые также нашлись у Дракона, и тут же при малейшей опасности попасть под бомбардировку — откатываются назад.

Важно понимать, что и лучники, и мечники, не говоря уж о коннице, копейщиках и аркебузирах, — это все узкоспециализированные отряды, которые годами оттачивают свое мастерство против конкретных уязвимых мест противника. Конница, особенно тяжелая — как бык корову, кроет лучников и мечников. Просто сносит со своего пути всех железным паровозом. Мечники взрезают строй копейщиков — как нож консервную банку. Теппо, защищенные гуляй-полем, замечательно выкашивают тяжелую конницу.

Несколько залпов — и цвет самурайства отправляется на Небеса. Копейщики, даже яри-асигару из крестьян, также отлично сдерживают конницу. В общем, камень-ножницы-бумага. Моя артиллерия принесла в этот отлаженный механизм и круговорот некоторый диссонанс, с которым, правда, ходзе быстро научились бороться. Выстраивай войска рассеянным строем, вперед пускай лучников — и вот уже пушки не так эффективны на поле боя.

В итоге мы тратим порох, силы на постоянное дежурство, а полки Уджиятсу меняют друг друга, отдыхая позади первой линии. На четвертые сутки подобной чехарды ходзе совершили внезапный налет на Малый редут.

Единственное, что нас спасло, — это воздушный шар. До моего отъезда швеи Эдо успели соорудить из шелка оболочку шара; корзину из соломы умельцы сплели уже на месте, и каждое утро я приказывал поднимать монгольфьер на тросе вверх. Первый подъем чуть не закончился аварией. Польстившись на славу братьев Монгольфье, я решил первый полет совершить самостоятельно. Но то ли теплый воздух из жаровни утекал через оболочку, то ли я оказался слишком тяжел — вместо того чтобы воспарить вверх, аэростат поволокло под порывами ветра по земле и я чуть не воспламенился от вывалившихся углей. Следующая попытка состоялась на другой день. Старик Абэ выбрал мне самого легкого и глазастого подростка из своей «псовой» школы, я вооружил парня подзорной трубой производства Хаяси, и мы легко подняли кадета вверх на сорок-пятьдесят метров. Юноша осматривал порядки Ходзе и кидал вниз записки о ситуации, привязанные к камням. Подобный способ разведки поразил всех без исключений — от синоби до генералов. Огромные толпы самураев скапливались возле воздушного шара каждым утром.

И на пятый день аэростат окупил все затраты. Наш молодой паренек углядел сосредоточение пятнадцати пехотных полков в низине недалеко от Маленького редута и тут же нам об этом сообщил. Я еле успел перекинуть подкрепления, как началась атака. Тысячи самураев с огромными мечами нодати с безумными воплями раз за разом кидались на наши укрепления. Земляной вал несколько раз переходил из рук в руки, и только после того как я подтянул теппо с аркебузами, нам удалось переломить ситуацию и отбросить ходзе. За пять часов битвы мы потеряли больше трех тысяч человек убитыми, около тысячи были ранены. У Дракона потерь было в два раза больше. Хиро с помощниками насчитали перед валом больше пяти с половиной тысяч трупов элитных мечников. Все-таки картечь в упор — великое дело. Кроме того, свой вклад в победу внесла новая тактика использования аркебузеров. Чтобы задействовать огневую мощь фитильных ружей в полной мере, я выстроил стрелков в шестишеренговом строю, оставив между линиями достаточные промежутки. Первая шеренга, произведя залп, бегом отступала в тыл, где сразу начинала перезаряжать ружья. На ее место выдвигалась вторая шеренга, потом третья, и так далее. Таким образом достигалась непрерывность стрельбы и ее концентрация.

Следующая неделя прошла невесело. Мы хоронили убитых, в том числе тела врагов, Акитори вместе со своими врачами лечил увечных солдат, я раз за разом поднимал воздушный шар в воздух, но все без толку. Уджиятсу, получив мощный отпор, не рисковал идти на повторный штурм и сел в осаду.

Ситуация сложилась в итоге патовая. Дракон не может взять нас приступом, а мы, проигрывая в численности, не можем разбить его войска в одной, решающей битве. Но потенциально положение моих войск было значительно хуже. Во-первых, начал сказываться недостаток продовольствия и чистой воды. Правда, последняя проблема была частично снята после двух сильнейших тайфунов, обрушившихся на нас. Я тут же приказал расстелить полотно воздушного шара, вырыть колодцы, куда собирать дождевую воду. Но ежедневный рацион пищи пришлось все-таки сократить. Во-вторых, пошли небоевые потери. Началась газовая гангрена от ранения стрелой в руку у нашего главного артиллериста Хосе Ксавьера. Недостаток дров привел к тому, что в полках перестали кипятить воду. Тут же самураи принялись маяться животом. Несколько случаев диареи привели к смертельному исходу. Я уже начал опасаться холеры — ведь при такой скученности войск любая эпидемия выкосит нас быстрее, чем все самураи Ходзе, вместе взятые. Единственное, что меня утешало, — положение Дракона оказалось еще хуже. Два тайфуна подряд здорово потрепали его пехоту и конницу. По сообщениям моих ниндзя, которые регулярно пробирались в стан врага, несколько сот человек утонуло в дождевых потоках, два табуна лошадей разбежались после особенно сильных ударов грома, и их до сих пор ловят по всей округе, а мобилизованные крестьяне-асигару Ходзе начали разбегаться из пяти полевых лагерей Уджиятсу.

Вот так и сидим друг напротив друга, пухнем от безделья. От ничегонеделания начал учиться играть в го — японский аналог шахмат или скорее даже шашек. Доска с клетками, белые и черные фишки, роль которых выполняют камешки двух цветов. Задача — своими камнями окружить голыши соперника. Каждая фишка должна иметь хотя бы одно дамэ (точку свободы) — соседний по вертикали или горизонтали, но не по диагонали, незанятый пункт. Как только противник лишает твой камень точки свободы — он может снять его с доски. Игра требует стратегического мышления, умения видеть всю доску и быстро реагировать на шаги соперника. Кроме того, в го запрещается делать ходы, которые приводят к повторению позиции, раньше встречавшейся в партии. Это заставляет здорово напрягать мыслительную мышцу. В полках нашлось немало гроссмейстеров игры, а я привнес в процесс соревновательную систему. Разбил участников на пары, составил список, объяснил олимпийский принцип игры на выбывание — и вот уже весь лагерь болеет за своих фаворитов. Даже образовался небольшой тотализатор. Победил — кто бы мог подумать — глава гвардейцев Хотта Абэ. Однако го быстро приелась.

Тогда я открыл для японцев лучшую игру будущего — футбол! А что, в бытность студентом я немало времени провел, пиная кожаный мяч. Правила просты. Нарисовал песком линии поля на траве, штрафную, круг в центре. Из бамбука сделали ворота, сетку взяли у запасливых рыбаков, мобилизованных в армию. Проблема возникла с мячом. Ни каучука, ни тем более резины в Японии нет. Пришлось вырезать мочевой пузырь умершего вола и набить его травой с камнями. Обшили пузырь хлопковым полотном, я сделал несколько ударов, подач и навесов — вроде годится. Не шедевр, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Долго объяснял генералам основные принципы игры. Мои самураи конкретно тормозили: «Почему вратарю можно играть руками, а полевым игрокам нет?», «Зачем делить соревнование на два матча?», «Для чего нужны штрафные, а также желтые и красные карточки?» (я их заменил на черные и белые листки бумаги), «Можно ли выходить на поле с индивидуальным флагом-сасимоно?» Последнее предложение, высказанное практичным Самазой Аримой, оказалось очень кстати. Ведь разноцветных маек с номерами днем с огнем не найти. Как игрокам команд отличать друг друга? Поэтому я разрешил сасимоно, тем более что по одиннадцать футболистов решили выставить девятнадцать полков из тридцати и соревнования приобрели характер противостояния тайданов. Пехота против конницы, артиллеристы (португальцы тоже организовали команду) против гвардии. Я решил избрать себе роль судьи. Вместо свистка вооружился колокольчиком.

Сначала все шло не очень гладко. Футболисты бегали толпой за мячом безо всякой организации. Пришлось останавливать первый матч, собирать капитанов команд и рассказывать про защиту, полузащиту и нападение. Вроде усвоили, игра пошла поживее, и лучники даже забили гол. Первый тайм закончился, я пошел напиться воды и еле успел остановить дуэль между форвардом лучников и вратарем мечников. Самураи уже вытащили клинки и собирались, как говорят футболисты, «доиграть в раздевалке». Молодых парней разняли и посадили под арест на время разбирательств. Провел еще одну порцию накачки капитанам. Наконец финальный свисток, пардон, звонок — и второй тайм первой футбольной игры на планете Земля закончен. Зрители довольны, игроки бурно обсуждают перипетии схватки.

Всю следующую неделю лагерь бурлил от футбольных страстей. Организовалось еще с пол сотни команд, поле не простаивало даже ночью — солдаты наловчились гонять мяч даже при свете полной луны. В итоге чемпионат клана Сатоми выиграли… португальцы! Да, именно ватага с Пиренейского полуострова оказалась самой быстрой, техничной и удачливой. Они же и получили приз — золотые монеты-медали на шею. Серебро завоевали гвардейцы Абэ, бронзу — мечники Танэды Цурумаки.

Но, увы, всему приходит конец. Японию настиг очередной тайфун, и начались затяжные дожди. Ситуация с едой стала совсем критической.

В один из вечеров я возвратился после обхода постов в свой шатер и обнаружил там… Хандзо! Легендарный синоби, как ни в чем не бывало, сидел на моем седле и грел руки у переносной жаровни. Его рябое лицо выглядело уставшим, но в глазах обитали смешинки.

— Э… — только и смог выдавить я. Да что же это такое! Как только ниндзя выкидывает свой очередной фортель — я тут же теряю дар речи.

— Приветствую, мой повелитель, — картинно привстал Хандзо и отвесил поклон по-португальски, с маханием рукой и оставлением ноги назад. — Наслышан о новой забаве императорского любимчика.

— Надо чем-то солдат занимать, — раздраженно пожал я плечами. — Хандзо-сан, а как ты попал в мою палатку? Десять гвардейцев по всему периметру охраняют подходы.

— Очень просто. Меня провел сюда один из охранников.

— Очередной внедренный агент? Ты даже успел поработать и со школой Абэ?!

— Это было нетрудно — они гребут сирот без проверки со всей провинции. Но учат хорошо: несколько моих парней прошли в школе неплохую базовую подготовку.

— Не эти ли парни тебе сообщили о выздоровлении златоглавого сынка Дракона?

— Допустим. И что с того? Тебе не нужно меня бояться — мы теперь партнеры!

Во как повернул. Партнеры. Как там говорил Леня Голубков: «Я не халявщик, я — партнер!» Кстати, а не нацелить ли сеть ниндзя на организацию МММ-1538 в землях регентов? А что, подорвать финансовое состояние противников — первое дело. Распространить слухи, что представители какого-нибудь торгового дома принимают золото на два месяца под сто процентов, пустить актеров-гэнинов по рынкам, биржам с занимательными рассказами, как удвоить свои деньги за шестьдесят дней или «как купить жене сапоги, ничего не делая»… Должно сработать. Да и в плане внутренней контрразведки синоби — бесценные агенты. Только в противовес им нужно усилить мацукэ Гэмбана, который сейчас восстанавливается в Эдо. И будут две спецслужбы конкурировать друг с другом, следить, как бы не было предательства в войсках, диверсий… Но насколько я могу доверять Хандзо?

— Только давай сразу договоримся, дзёнин: я тут главный. Мой приказ — для тебя закон.

Ниндзя убрал усмешку с лица, поклонился.

— Кстати, что с золотом?

— Пришлось зарыть под одной из башен Одавары. Слишком много слитков, опасно было везти. Везде патрули, облавы. Моему гэнину удалось поджечь сарай рядом с армейским складом. Ветром огонь понесло на посады крепости. Случился большой пожар, тысячи жителей Одавары погибли в пламени, еще больше — потеряли свои дома. В столице Сагами начался бунт. Но у Дракона в Одаваре немало войск, он сумел подавить восстание черни. Как только в город вошли самураи, я тут же спрятал золото и помчался к тебе.

— Я ждал тебя раньше. У нас тут дела, знаешь ли, не очень!

— Уджиятсу отказался играть по твоим правилам?

— В общем, да.

— У него хорошая советчица — Кико-сан. Это она тебя просчитала. Еще несколько недель без подвоза еды — и твои самураи не смогут выйти на решающую битву. Приходи, бери голыми руками.

— А ты хорошо осведомлен о наших дела. У тебя есть какой-нибудь план?

— Есть план, как же без него.