Над головой, быстро и неумолимо нарастая, возник стонущий вой. Он еще звучал в ушах, давил на плечи, а уже возле овражка поперек дороги, по которой катили немецкие танки и самоходки, поднялись вверх огромные черные кусты, и машины сразу потерялись в этих кустах, будто их и не было.

«Это вам, сволочи, не сорок первый», — подумал лейтенант Кудрин, не отрываясь от бинокля и слушая, как командир артдивизиона визгливым голосом выкрикивает координаты цели, а телефонист, склонившись над аппаратом в углу НП, монотонно повторяет команды.

«Пантеры» и «фердинанды» после первого же залпа стали расползаться по полю, выстраиваясь в боевой порядок. До них было еще километра полтора, если ни больше, но поле пристреляли вчера, и стапятидесятидвухмиллиметровые снаряды, пролетев более четырех километров, ложились как раз в немецких атакующих порядках, и через несколько минут Кудрин уже насчитал четыре высоких дыма от горящих танков.

Поле было огромное, слегка волнистое, монотонно бурого цвета. Лишь по краям кое-где на нем виднелись черные лоскутки пашни, словно кто-то искал на нем клад, не зная, где этот клад захоронен. Танки и самоходки скоро расползлись по этому полю, ближний угол которого примыкал к разбитой и вконец раскисшей дороге, и уступом двинулись на окопы.

Удержать полсотни танков шестью гаубицами было делом немыслимым, но ближе к нашим окопам поле принимало вид бутылочного горла, зажатого с одной стороны глубокой балкой, а с другой — маленькой речушкой с топкими берегами.

На том, что танки полезут в это горло и их здесь можно будет раздолбать, и был построен весь расчет, когда занимали оборону, хотя мало кто предполагал, что после Курского побоища и стремительного «дранг нах вест» немцы так быстро оправятся и начнут контратаковать такими силами именно здесь, на второстепенном, как считалось, направлении, куда только вчера вышел страшно измотанный непрерывными боями и поредевший пехотный полк с приданным ему артдивизионом, в котором Кудрин был начальником связи.

Слава богу, что надежно сработала авиаразведка, что вовремя пришел приказ на оборону, что знали, с кем придется иметь дело, с какими силами, что за ночь сумели зарыться в землю, что, наконец, остановились не там, где застал приказ на оборону, а даже попятились назад и заняли выгодную позицию. Поэтому если и суждено самое худшее, то дорогой для немцев ценой, а не как в сорок втором или, тем более, в сорок первом.

Уже девять дымов тянулось к низкому осеннему небу и заваливалось ветром на сторону. Немцы, как и ожидалось, постепенно начали втягиваться в «горло». И вместе с ними шагали по полю разрывы тяжелых гаубичных снарядов.

До змейки окопов, что жалась к подножию высоты, на которой расположились НП дивизиона и КП пехотного полка, танкам оставалось метров восемьсот. Молчали противотанковые пушки, приникшие к развороченной земле сразу же за окопами, и немцы двигались молча, не видя целей. Но вот от одного «фердинанда» вслед за высверком отделилось белое облачко, от другого, за ними начали бить танки — и разрывы полезли на высоту: видать, немцы поняли, что с высоты русские корректируют огонь своих батарей.

«Ведь ослепят, гады», — с тревогой подумал Кудрин, поеживаясь, когда с потолка на фуражку и за шиворот сыпалась земля.

И он таки накликал беду: телефонист вдруг с отчаянием и надеждой стал звать «Орла», а майор, командир дивизиона, повернув к Кудрину белое лицо, закричал, срываясь на фальцет: «Связь, лейтенант! Живо!» — и выругался.

Кудрин только глянул в угол, где, прижавшись к стене, темнел бугорком молоденький связист. Солдатик вскочил, забросил за спину карабин, подхватил катушку с проводом, шагнул из-под спасительного козырька навеса в три наката толстых дубовых бревен, оглянулся и, пригнувшись, потрусил по ходу сообщения. Кудрин видел, как он перевалил через бруствер, поднялся и неуклюже побежал по склону холма, прямиком, туда, где стояли гаубицы, невидимые отсюда.

Батареи молчали, и танки, сходясь в железный кулак, перли на окопы пехоты, ведя беспрерывный огонь из орудий. Изредка сквозь грохот разрывов долетали тявканья противотанковых пушек, но их было мало, и против такой лавины им не продержаться и десяти минут.

Телефонист все еще звал «Орла», майор нервно расхаживал по НП, а Кудрин из-под навеса следил за солдатиком, который то пропадал среди разрывов, то появлялся вновь, и Кудрин непроизвольно сжимался и задерживал дыхание всякий раз, когда снаряд рвался очень близко от солдатика, и вздыхал с облегчением, видя, что тот бежит дальше. А потом там, где только что был солдатик, дважды сверкнуло, и Кудрин увидел, как в воздухе медленно кувыркается телефонная катушка…

Провод был гладкий и холодный и скользил в ладони, как струйка воды. Кудрин бежал сильно согнувшись, большими прыжками. Страха не было. Страх остался сзади, на НП, он прошел холодком по спине, кольнул под сердцем, осушил губы. И пропал. Вернее сказать, перелился во что-то другое, что страхом назвать уже нельзя. Это другое не позволило Кудрину послать вслед за первым солдатиком второго. Он даже не успел объяснить себе, почему. Эти солдатики пришли в его взвод несколько дней назад. Он еще не запомнил их фамилии. Нет, он знал, что фамилия одного Баринов, а другого Сотников, но кто из них кто, не помнил. Они поразили его своей худобой, хотя чего ж тут поражаться? — в учебном полку кормят совсем не так, как на передовой. Впроголодь кормят. Поэтому они и бегают еле-еле, с трудом волоча огромные, не по ноге, сапоги по вязкой от дождя земле.

Вот именно поэтому он не послал второго, а не из жалости. Жалости не было. Наверное, он не успел к ним привыкнуть, не успел привязаться. Или не успел пожалеть, когда в воздухе закувыркалась катушка с проводом, и это случилось так близко от НП, так мало успел пробежать солдатик до своей гибели. Или ему, Кудрину, показалось, что мало, потому что он слишком торопил солдатика. И еще он не послал второго потому, что был уверен, что и с тем случится то же самое, а с ним, Кудриным, ничего случиться не может.

Досада была, а не жалость. А потом этот холодок в спине, когда он увидел кувыркающуюся в воздухе катушку. Да, был страх, он-то и заставил сжаться сердце, высушил губы. С ним всегда так бывало перед первым шагом. Всегда, сколько он себя помнит на войне. Можно сказать, всю жизнь. Он только успел пожалеть, что не подоткнул полы шинели и не надел каску. Но сожаление было мимолетным. Потом все мысли пропали. Оставалось что-то, что и мыслью не назовешь. Это что-то толкало вперед, билось в мозгу лихорадочной командой: «Быстрее! Быстрее!», хотя быстрее он уже не мог.

Кудрин добежал до того места, где разрывы накрыли солдатика. Здесь провод выскользнул у него из рук. Он по инерции сделал несколько шагов, остановился, вернулся назад, снова подхватил оборванный конец. Потом, подавляя в себе желание присесть и даже вжаться в землю на дне воронки, выпрямившись во весь рост, огляделся, ища катушку. Ему из укрытия показалось, что ее отбросило далеко, а она лежала от него всего в десяти шагах.

Зубами, хотя в кармане лежал складной нож и кусачки, Кудрин содрал с провода изоляцию, скрутил жилы и, держа катушку на отлете, снова кинулся вперед. Он еще раньше, еще только вылезая из хода сообщения наружу, заметил воронку возле срезанной снарядом дикой яблони, на нижнюю ветку которой вчера положили провод связи дивизиона с НП. Он тогда еще решил, что обрыв там, а это значило, что надо бежать еще полторы сотни метров по голому скату высоты.

Кудрин пробежал всего ничего, а уже оглох от близких разрывов, в голове стоял звон, уши будто заткнули ватой, на зубах скрипел песок.

Жилы лейтенант соединял, лежа в воронке. Постепенно звуки обрели первозданную ясность, и он стал различать в грохоте разрывов фырчание больших осколков, визг осколков поменьше и тонкий посвист совсем маленьких. Он знал, что если ты услыхал звук летящего осколка, то это уже не твой осколок, он уже пролетел. Но несмотря на это знание, Кудрин непроизвольно втягивал голову в плечи при каждом взрыве, при каждом звуке летящего осколка.

Соединив жилы, он привстал и посмотрел вперед, туда, где стояли пушки дивизиона. И дальше, еще метров на двести, виднелись воронки от снарядов, но редкие и в стороне от трассы. Кудрин хотел уже было проверить связь, подключившись своим аппаратом к линии, но тут среди хаоса звуков уловил нарастающий вой тяжелых снарядов, а потом почувствовал, как дрогнула земля, и снова опустился на дно воронки.

Огонь немцев как-то быстро поредел, и лишь иногда взметнется земля в черном дыму с коротким треском и сверху начнут падать мокрые комья глины. Но потом и это прекратилось, и над всем теперь господствовал стон раздираемого тяжелыми снарядами воздуха и бухающие взрывы, словно в землю загоняли гигантской бабой гигантские же сваи. Кудрин лежал на дне воронки и смотрел в небо. Оно было низким, темным, обещало снова дождь. Это даже хорошо, а то налетят самолеты, от которых гаубицами не отобьешься.

Потом все стихло.

Кудрин поднялся, отряхнулся и посмотрел на свои руки — они были в крови. Он не сразу сообразил, что это кровь того солдатика, потому что кровь была и на катушке. Он вытер руки о траву и побрел на НП. Шинель на его спине была распорота наискось, фуражку где-то сбило.

Ни Кудрин, ни его товарищи не знали, что на этих рубежах им придется мокнуть и мерзнуть долгие осенние и зимние месяцы и что только летом следующего года начнется гигантская наступательная операция Красной Армии под кодовым названием «Багратион».

А пока шел октябрь сорок третьего года.