— Так ты взял, что ли? — прозвучал вопрос из глубины комнаты.

— Взял, — несколько обиженно ответил сиплый мужской голос.

— Ну, так наливай!

Козырь выставил на грязный стол бутылки с водкой и полез в холодильник, откуда достал двухлитровую банку соленых огурцов. Потом ко всему этому было добавлено полбуханки черного хлеба, а также банка кабачковой икры.

— Ох, ни фига себе! — восхищенно заметил выходящий из комнаты Шило. — Да мы сегодня живем! Откуда на икру-то деньги?

— Магазин дешевый нашел, — ответил Козырь. — Прикинь, там водка по тридцать два! Так что даже на хлеб хватило. И вот еще, — он вынул из кармана три пачки «Примы».

Взгляд Шила стал совсем веселым. Он, потирая руки, вышел из комнаты и опустился на колченогий табурет в кухне, принимаясь ножом открывать водку.

— Стаканы давай! — скомандовал он.

— А это пусть хозяин заботится! — Козырь пнул ногой развалившегося в кухне на старом диване еще одного собутыльника. — Вставай, Горбатый!

— Я тебе не Горбатый, а Горбачев Павел Петрович! — важно прокряхтел с дивана хозяин. — А то моду нашли…

Немилосердно сипя и шумно вздыхая, он слез с дивана и потянулся к буфету. Вслед за этим на столе появились три заляпанных граненых стакана, один из которых был надтреснут. Его он протянул собутыльнику по кличке Шило.

— Ну чо, поехали, что ли? — спросил Козырь, разлив водку.

— Поехали.

Они чокнулись, не произнося никаких тостов, поскольку здесь это было не принято. Всегда считалось, что пьют они исключительно за здоровье. Ну, разве что еще, может быть, с горя. Разговаривать о своей горемычной жизни приятели любили, но только после того, как принимали по крайней мере граммов по триста.

Действие происходило в старом ветхом деревянном доме, принадлежавшем Горбачеву. Все шло в соответствии с привычным сценарием — сначала выпивка, потом задушевные разговоры за жизнь, затем слово за слово — драка, а потом и спокойное отбытие в мир сновидений.

— Хорошо пошла, — привычно сказал Шило, которому доводилось пить почти что все спиртосодержащее.

— Крепкая какая-то, — поморщился Козырь. — Ф-фу…

— Да вообще левота, — брякнул Горбачев, который никак не мог отдышаться и жадно втягивал носом запах от хлебной корки.

— А ты чего хотел за тридцать два рубля? — обиделся Шило.

— Я деньги плачу, — важно сказал Горбачев.

— Деньги, деньги… Давай вон наливай! Деньги — дерьмо!

— Водка твоя дерьмо! — завелся Горбачев.

Однако приятели выпили еще по одной. Горбачев, закусывая огурцом, все никак не мог успокоиться.

— Вот раньше, — потрясая крючковатым пальцем, вещал он, — раньше водка была не такая. Нет, не такая… Раньше выпьешь так выпьешь. А сейчас — левота одна. Пьешь и думаешь, может, к утру окочуришься.

— Да нормальная водка! — ответил Шило.

— А если не хочешь — не пей, нам больше достанется, — заметил Козырь.

Подобная перспектива, однако, совершенно не устраивала Горбачева, он сам разлил остатки из первой бутылки и начал откупоривать следующую. Выпив, Горбачев продолжал:

— Раньше-то за качеством следили. А сейчас капиталисты хреновы ни фига не следят.

— Да какое там следили! — отмахнулся Шило.

— Следили, — убежденно заявил Горбачев. — А теперь не следят. Им только бы деньги заработать, а что народ травить — на это им плевать. Вот на Западе если что — сразу увольняют или вообще лавку закрывают. А что — по телевизору я смотрел, сам видел.

— Видел он! — передразнил его Козырь. — У тебя телевизор-то не работает. Третий год пылится.

Он кивнул в сторону старого черно-белого телевизора, который стоял прямо на полу в углу кухни.

— Слушайте, давайте его продадим, — пришла в голову мысль Шилу. — Все равно зря вещь пропадает. Если даже на запчасти, то это два пузыря.

— Я тебе продам! — прикрикнул Горбачев. — Это мне на свадьбу подарили.

— У тебя когда свадьба-то была? Тридцать лет назад.

— Вот именно. Юбилей бы в этом году справил.

— За это надо выпить, — проявил находчивость Козырь.

— Не за что пить-то, — горестно вздохнул Горбатый. — Нинка-то моя и знать меня не хочет. А я ее так любил, блин! Так любил!

— Любил, любил, — в излюбленной ворчливой манере передразнил Козырь. — Долюбил! Я свою тоже вон любил, а что толку? Как только здоровье сдавать стало, она мигом хвостом вильнула, кобеля нашла и смоталась!

— Так она тебе квартиру оставила! — заметил самый миролюбивый из компании Шило.

— Квартиру, квартиру… На хрена она мне сдалась?

— А что ты пропиваешь-то? — спросил Шило. — Ее же и пропиваешь.

— Небось и пропил уже, — поддакнул Горбачев.

— Это дело мое, — отрезал Козырь. — Потому и пропиваю, что не нужна. Я женился не из-за квартиры, а чтоб в доме хозяйка была. Таким хозяйкам подол надо задирать, да ремнем по заднице толстой! А я все жалел, ну так, может, иногда… — смутился он.

— То-то она у тебя вся в синяках ходила после праздников, — заметил Горбачев и поводил рукой по животу. — Что-то нехорошо мне.

— Старый стал совсем, — тут же нашел объяснение Шило. — Давай выпей вон, все мигом пройдет!

И снова наполнил стаканы.

— А ты свою не бил, что ли, рожа твоя горбатая? — занюхивая рукавом, спросил Козырь.

— Это у кого это рожа горбатая? — набычился Горбачев. — Это вон у тебя кирпича просит.

— Да пошел ты!.. — огрызнулся Козырь.

— Ты кого это послал? — пуще прежнего взвился хозяин. — На мои пьем, и он еще меня посылать будет! Я тебе сейчас ребра-то пересчитаю!

— Кому это ты пересчитаешь? Ты что, бык, что ли? Или вагон здоровья? Так сейчас разгрузим!

Козырь начал тяжело подниматься со стула, сжимая кулаки. Горбачев потянулся за пустой бутылкой, сжал ее за горлышко и уже замахнулся, как его руку перехватил Шило.

— Вы что, мужики, вы что? Охренели, что ли?

— А что он здесь выпендривается? — кивнул в сторону Козыря Горбачев.

— А он чего? — в свою очередь ощетинился тот.

— Да ладно вам, еще вон осталось, — кивнул Шило в сторону водки.

— Я не буду, чего-то меня мутит, — признался Горбачев.

— Меня вообще-то тоже, — поддержал его Козырь и тут же нашел объяснение: — Это все из-за огурцов твоих!

— Чего ты тут на мои огурцы? Это жена моя делала.

— Когда? Двадцать лет назад? — хмыкнул Козырь.

— Это он небось у бабки своей спер, — улыбнулся Шило. — Помнишь, он снял какую-то шмару на Сенном два месяца назад? Женщина — подарок!

Козырь ухмыльнулся, вспомнив, с какой «необыкновенной красоты и обаяния» женщиной познакомился Горбачев на Сенном рынке, и пьяно загоготал. Дама та была украшена синяками, на нижней губе ее красовалась отвратительная бородавка, говорила она сквозь гнилые зубы и через слово был мат, а уж запах от нее исходил такой, что даже видавшие виды Козырь и Шило брезгливо морщили носы и отворачивались. А уж хвасталось это чудо природы напропалую — и что в молодости она была красавица, и что сейчас еще, стоит ей только накраситься и пройтись по проспекту, как все мужики будут ее. А один, начальник самый главный, в ногах у ней валялся, замуж звал.

Воспоминания об этой женщине вызвали жгучий румянец на бледных щеках Горбачева, а смех собутыльников он счел неимоверным оскорблением.

— Чо щеришься, босота? — окрысился он на Козыря. — С тобой даже такая не пойдет! Пятый год без бабы живешь.

— А они ему на хрен не нужны, — захихикал Шило. — Он свою женилку пропил давно! Пропил, да? А чего же с друзьями не поделился?

В ответ на это Козырь размахнулся и врезал Шилу со всей силы в лицо. Шило повалился на пол и, падая, сломал старый стул.

— Ах ты, сука! Убью! — завопил Горбачев, видя, как крушат его мебель.

Он схватил со стола бутылку, грохнул ее о стол и направил искореженное стекло в сторону Козыря. Тот, сатанея, успел сдернуть с ближнего к нему края стола кухонный нож и, крутя им в воздухе, засипел:

— Вот только подойди, коряга горбатая, я тебя вмиг порежу!

Чувствуя с пола, что события приобретают угрожающий оборот, поверженный Шило моментально вскочил на ноги и быстро заверещал, пытаясь угомонить своих товарищей по стакану:

— Мужики, будет вам ссориться! Так хорошо начали! Вы чо, в самом деле? Из-за бабы какой-то мразотной, ее уж и нет давно! Чего, в самом деле, о ней вспоминать? Давайте допьем лучше, поговорим за жизнь…

Горбачев, прислушавшись к его аргументам, отбросил «розочку» в угол. Козырь, с ненавистью глядя на него, медленно опустил нож. После этого прошел к столу, налил только себе и залпом выпил. Затем зачерпнул алюминиевой ложкой из банки икры и закусил, смачно пережевывая и мрачно поглядывая на Горбачева.

— Вот и ладушки, вот и ладушки, — завертелся возле стола Шило, разливая водку и угодливо посматривая на Горбачева. — Тебе побольше плеснуть? — подмигивая, спросил он.

— Н-не надо, — заплетающимся языком ответил тот. — И так херово чего-то. Надо рассольчику, что ли, хлебнуть.

Он плеснул себе в стакан рассолу из огуречной банки и с жадностью выпил.

— Вроде как полегчало маленько, — проговорил он. — А то прямо все нутро жгет.

— Это поди изжога у тебя, — невозмутимо отреагировал Шило. — Соды нужно выпить. У меня теща всегда так делала.

— То-то она у тебя и окочурилась, — заметил злобный Козырь. — Небось специально травил старую женщину!

— Почему специально? — искренне обиделся Шило. — Мы с ней душа в душу жили! А что померла раньше времени, так на все воля божья. Кто знает, когда мы помрем? — вздохнул он. — Может, завтра все окочуримся!

— Ты не каркай, — одернул его Горбачев. — Давай лучше на боковую. Мы с тобой на диване, а этот… — он хмуро кивнул на Козыря, — в сенях на сундуке пусть дрыхнет.

— Чего это в сенях? — возмутился Козырь. — Там и отопления нет. А на дворе-то не май месяц! Да на сундуке! Нет уж, как хошь, а мне нормальную мебель предоставь!

— Вот козел хренов! — изумился Горбачев. — Сам мою мебель ломает, да еще вякает!

— Сам ты козел! А за козла ответишь! — заплетающимся языком пробормотал Козырь, чувствуя, как перед глазами у него все двоится, пляшет и вертится, как на карусели.

В конце концов, поругавшись еще минут с десять, приятели наконец угомонились. Козырь растянулся на старом матраце на полу, а Шило с Горбачевым улеглись на диване — единственной спальной мебели в этом доме.

Все стихло. В бедной лачуге Горбатого раздавался только храп и сопение собутыльников. Вдруг Горбачев перестал сипеть и открыл глаза.

— Мать моя родная, что ж такое-то? — вращая глазами, прохрипел он. — Воздуха прямо не хватает! Эй, Шило! — толкнул он в бок спящего товарища.

Тот лишь невнятно пробурчал что-то в ответ.

— Слышь, херово мне! Сходи, «Скорую» вызови, а?

Шило перевернулся на другой бок и снова захрапел. Горбачев, чувствуя, что задыхается, попытался встать и выйти на двор, но ему это не удалось. Он рухнул прямо возле дивана, схватившись рукой за сердце. Приятели, ничего не замечая, продолжали спокойно спать…

Звонок будильника прозвучал, как всегда, резко и неожиданно. Мария ненавидела этот звонок, потому что он означал, что ей предстоит вставать, хотя до начала ее рабочего дня было еще три часа. Вставать, чтобы готовить завтрак мужу, который уходил на работу гораздо раньше нее.

Мария не любила хозяйственные дела, а больше всего не любила готовить. Хотя нет, не так: больше всего она не любила своего мужа. А мысль о том, что готовить приходится именно для него, никак не добавляла ей радости.

Она посмотрела на закрытые глаза Никиты. «Еще полчаса дрыхнуть будет!» — с ненавистью подумала она и резко поднялась. Посетив ванную, она привела себя в порядок и прошла в кухню. Открыла холодильник и достала три яйца. Разбивая их над сковородкой, посмотрела в окно. День был хмурым, пасмурным и холодным. Отвлекшись, Мария неосторожно плеснула третье яйцо, и оно начало растекаться по сковороде. Она знала, что Никита этого терпеть не мог, но ей было наплевать. Собственно, он уже и не высказывал претензий по поводу ее стряпни, всегда одинаковой и незатейливой. Пытался, правда, в первое время после свадьбы, но она быстро дала ему понять, кто в доме хозяин, пояснив, что бытовые вопросы ее интересуют меньше всего. И он привык и не пытался больше возражать. Просто затих и ушел в себя.

Выключив конфорку, Мария поставила яичницу прямо в сковороде на стол и тут только вспомнила, что забыла ее посолить. Вздохнув, посыпала готовое уже блюдо солью и пошла будить мужа. Присев на край постели, она некоторое время смотрела на его лицо, где даже во сне сохранялось выражение какой-то тревоги и усталости.

«А ведь он меня тоже ненавидит», — неожиданно подумала Мария, и почему-то от этого осознания ей стало не по себе. Нет, она никогда не питала иллюзий на его счет, знала, что он никогда не любил ее, знала, почему он на ней женился… Ведь она сама так хотела! Но все же…

— Вставай! — громче, чем следовало, произнесла она и тронула Никиту за плечо. — Завтрак готов.

Он открыл глаза и, щурясь, посмотрел на жену. Потом отвел взгляд, закинул руки за голову и задумался.

— Ты будешь вставать или нет? — раздраженно повторила Мария. — Завтрак готов уже.

Никита снова перевел взгляд на жену, и Мария неожиданно заметила в нем что-то новое. Что-то, пока непонятное ей и оттого показавшееся страшным.

— Хоть бы ты исчезла куда-нибудь, — вдруг ровно, без всяких эмоций произнес он и поднялся с постели.

От изумления Мария даже не нашлась что сказать. Она пришла в себя только тогда, когда муж уже вышел из ванной и направился в кухню. Мария поспешила за ним. Присев на стул, Никита вяло ковырял вилкой яичницу, но не ел.

— Ну, так ты объясни, — насмешливо начала она. — Куда это я должна исчезнуть из своей собственной квартиры? Может быть, это тебе следует исчезнуть?

— А я именно это и собираюсь сделать, — отодвинув сковородку, спокойно ответил Никита. — И уже давно!

Он взял кружку с чаем и стал пить, глядя в окно. Эти слова его явились для Марии еще большей неожиданностью. Она знала, что жизнь их никак нельзя было назвать хорошей, отношения — теплыми и любящими, а брак — счастливым. Но все же это был брак, она имела статус законной жены, муж хорошо зарабатывал, во многом благодаря ее отцу, у них, в конце концов, рос сын… В этой, пусть безрадостной, жизни была стабильность. А тут…

Мария, несмотря ни на что, всегда была уверена, что Никита никуда от нее не уйдет. Несколько раз после очередной ссоры он в сердцах заявлял ей, что бросит все к чертовой матери и уйдет, но Мария знала, что это просто эмоции. Однако сегодня он произнес эти слова как-то до жути спокойно и убежденно, словно все давно решил. А раньше, как бы они ни ругались и ни скандалили, Мария знала, что он останется с ней и все будет привычно плохо, но привычно! Куда он может уйти? Как? Кто он без нее?

Эти мысли, вихрем пронесшиеся в голове Марии, восстановили понемногу ее уверенность в себе, и она, криво усмехнувшись, решила показать ее зарвавшемуся супругу.

— Давай, давай! — начала она, покачивая головой и с чувством превосходства глядя на мужа. — Куда только ты пойдешь? К родителям в коммуналку? Или квартиру снимать? Так имей в виду, после такой выходки ты быстро слетишь со своего места и пойдешь на мизерную зарплату, на которую не то что квартиру снять — пива купить будет проблемой! Я все папе расскажу! — и она победоносно посмотрела на мужа.

— Хватит пугать меня своим папой! — резко сказал Никита и встал. — Я тебе сказал, что ухожу, так я и сделаю. И заранее предупреждаю, что сегодня я домой не приду, так что не ищи меня по всей родне и друзьям.

— Это где же ты ночевать собираешься? — нехорошо прищурилась Мария.

— Не волнуйся, у меня есть где. И жить есть где.

— Ах вот что! — понимающе кивнула Мария. — Бабу себе нашел, да? Так, во-первых, знай, что она с тобой собирается жить потому, что ты сейчас финансовый директор. А вот когда ты станешь торговцем памперсами, то посмотрим, сколько она это выдержит! И сам сюда же приползешь, потому что больше тебе некуда! И еще имей в виду — четверть бюджета будут съедать алименты, на которые я непременно подам!

— Это уж непременно! — согласился Никита. — Только еще раз повторяю — перестань меня пугать, а? Ты меня настолько достала, что любая другая жизнь для меня гораздо лучше, чем с тобой.

— Максим останется со мной! — дрожащим голосом выдала Мария самый главный аргумент.

«Ребенок! — мелькнуло у нее в голове. — Вот от чего он не откажется!»

— Иного я от тебя и не ожидал, — пожал плечами Никита, допивая чай. — Только видеться с ним ты мне все равно не сможешь запретить, так что извини. А потом он и сам сможет выбрать, с кем ему лучше. А ты его и сама видишь-то раз в месяц.

Никита поставил пустой стакан в раковину и пошел в прихожую одеваться. Мария растерялась. Впервые в жизни Никита вел себя так независимо, что на него не действовали ее обычные методы прессинга. Она уже не знала, на что ей надавить, но и оставлять все так не могла. Услышав, что муж уже надевает ботинки, она вскочила со стула и вылетела в коридор.

— Ты не можешь меня так оставить, потому что… Потому что это подло! — выпалила она. — Ты даже не посоветовался со мной, ты меня просто ставишь перед фактом.

— Брось ты, когда это мы советовались друг с другом? — завязывая шнурок, сказал Никита.

— Но ты можешь хотя бы сказать, куда ты уходишь? — в отчаянии закричала она.

— Маша… — Никита поднял на нее усталые глаза. — Ну зачем тебе это? К чему весь этот разговор? Ведь бессмысленно все и бесполезно. Я пошел, опаздываю уже. И хватит тебе, я же знаю, что ты по мне убиваться не будешь. А жить будешь, может, и лучше. Ну зачем я тебе нужен? Ты и сама зарабатываешь, и отец помогает, и мать с ребенком сидит. Найдешь себе кого-нибудь другого и довольно быстро, ну? — Никита говорил мягко и даже потрепал жену за плечо. — А я за вещами попозже зайду.

— За вещами? — в глазах Марии появилась злобная вспышка ярости. Она резко скинула руку мужа. — Так вот знай — никаких твоих вещей здесь нет, ясно? Здесь все только мое! А ты… Ты просто голодранец! Все, что здесь есть, куплено на мои деньги и деньги моего отца! А если ты что и заработал, то опять же благодаря ему! А квартира, между прочим, на меня оформлена, а машина — на папу, ты на ней по доверенности ездишь, если забыл! А после такого папа тебя вообще в дерьмо втопчет, будешь на бирже труда всю жизнь стоять!

— Да, видно, по-хорошему ты вообще разговаривать не умеешь, — тихо, словно самому себе, сказал Никита и вышел из квартиры.

Мария бросилась к окну, чтобы убедиться, что муж выводит из гаража машину, и предъявить ему этот факт. Но Никита направился через двор на автобусную остановку. Мария бессильно опустилась на табуретку, достала из кармана сигареты и закурила. Настроение ее было совсем мрачным.

Да, Никита прав, она не станет по нему убиваться. Волновало ее другое. Мария совершенно не могла представить себя брошенной. Женщина должна быть замужем — в этом Мария была убеждена. Все-таки, что ни говори, а к незамужним или разведенным совсем другое отношение. Такие женщины всегда казались Марии ущербными.

Вон Катька, сестра ее младшая… Двадцать два года, а все не замужем. И не ищет. Так и просидит, а к тридцати вообще уже никто не возьмет. Нет, мужиков нужно ловить, а поймав, держать крепко, чтобы уже никуда не вырвался. Неважно чем, лишь бы покрепче.

Как ей казалось, Никиту она держала крепче некуда. А вот ведь вырвался… Волна бешенства снова начала подниматься в ее душе, хотелось отомстить мужу, просто стереть его в порошок и втоптать в грязь. Чтобы на коленях ползал и ноги целовал, простить умолял.

Мысли эти слегка подняли настроение, и Мария даже принялась обдумывать план их осуществления. В первую очередь, конечно, позвонить отцу. Никита останется без работы и без денег. Затем…

От приятных мечтаний ее отвлек телефонный звонок. Мария прошла в комнату и сняла трубку.

— Алло?

— Привет, голуба, — послышался хрипловатый голос, и у Марии словно тяжелый комок в груди оторвался и бухнулся куда-то в ноги. Она узнала этот голос. И появление его обладателя на горизонте не предвещало для нее ничего хорошего. Он появлялся уже не в первый раз, и Маша вспомнила тот первый их разговор по телефону, произошедший неделю назад. Тогда она тоже сразу узнала этот голос, но сделала вид, что не понимает, о чем речь…

— …Вам… кого? — выдавила она тогда.

— Да ладно, не прикидывайся! — засмеялся собеседник. — Ты ж меня сразу узнала. К тому же одна дома сейчас, я знаю. Нам бы, голуба, перечирикать с тобой.

— О чем? — стараясь говорить спокойно и не замечая, как сигарета в дрожащих пальцах прожигает дыру на покрывале, спросила Мария.

— Сама знаешь о чем! О бабках, конечно!

— О каких? — упорно продолжала гнуть свою линию Мария.

— О моих, — уточнил тот.

— Но… я не понимаю тебя!

— Все ты понимаешь. Ты дашь мне деньги, а я молчу об одном интересном факте, который связывает нас с тобой. И связывает накрепко. И за то, чтобы он не всплыл, ты выложишь ту сумму, которую я назову.

— Я… Но у меня нет денег! Ты что думаешь, я дочь миллионера? — Это было не совсем удачным сравнением, и Мария тут же это поняла.

— Миллионера — не миллионера, неважно. Главное, что деньги у твоего папаши есть, да и у тебя тоже.

— Но как я объясню это папе? — закричала Мария.

— А это уж, голуба моя, твое дело! Я же не спрашиваю, как ты объяснишь мне, что стала женой своего Никиты и что у вас даже ребенок подрастает? Ты мне это объяснить вряд ли сможешь. Как и то, почему ты…

— Ладно, хватит! — перебила его Мария. — Это не телефонный разговор! Если хочешь, давай встретимся, я все объясню тебе!

— Мне твои объяснения, голуба моя, теперь ни к чему. Мне бабки нужны.

— Давай встретимся и поговорим. Хорошо, я достану деньги, но только мне нужно время!

— Сколько?

— Ну… Недели две.

— С ума сошла? Завтра!

— Но я не могу! Ты думаешь, это все так быстро делается? Что у нас деньги по всему дому валяются? Нужно же еще собрать наличные, это не так просто… — Мария изо всех сил хотела, чтобы он ей поверил и оставил в покое хотя бы на чуть-чуть, чтобы можно было все обдумать.

— Хорошо, даю тебе неделю. За неделю черта достать можно, не то что пятьдесят тысяч! Только, голуба моя, предупреждаю — не пытайся меня надуть или перекрыться. Ты меня когда-то хорошо-о знала…

В трубке запищали короткие гудки, и Мария поспешно грохнула ее на рычаг. Затем закрыла лицо ладонями и задумалась, чувствуя, что у нее сдают нервы. И самое главное, не с кем посоветоваться, потому что рассказать об этом она не может абсолютно никому.

Если она даже признается отцу, тот рассвирепеет и скажет, что только идиот способен выполнять требования шантажиста, а он не идиот. Да, отец, наверное, прав, но что же тогда делать? Ведь если этот дурак все расскажет, речи о том, чтобы вернуть Никиту, и быть не может. В этом случае вообще все летит к чертям! Нет, его обязательно нужно остановить, хотя бы на время заткнуть ему рот, а там, может, он и сам сгинет… Вот же принесла нелегкая!

Одним словом, нужно думать, где и как достать деньги. Хорошо еще, что этот психопат потребовал с нее пятьдесят тысяч рублей. Это, в принципе, была совсем не запредельная для нее сумма. Правда, она очень боялась, что впоследствии у него может вырасти аппетит. Он же вообразит, что у них тут золотые россыпи…

С того разговора прошла неделя, и именно сегодня наступал срок, когда она должна была передать деньги своему старому знакомому. Деньги за молчание.

Собственно, деньги достать ей удалось. Половину суммы она выпросила у отца, сославшись на то, что хочет поехать в санаторий подлечиться. Остальное удалось срубить на работе. Слава богу, что подвернулось то дело… Однако, вспомнив, чем обернулось это дело в конечном итоге, Маша совсем сникла. Неприятности грозили еще и с этой стороны, и неприятности весьма и весьма крупные.

— Черт! — стукнула Маша кулаком по спинке стула и расплакалась. Сегодняшнее утро определенно выбило ее из колеи.

Она взглянула на часы. До момента, когда она должна отдать деньги, оставалось совсем немного времени. Взяв себя кое-как в руки и успокоившись, Маша принялась одеваться. Лучше поскорее покончить с этим и избавиться хотя бы от одной проблемы. Обо всем остальном она будет думать после.

Мария натянула джинсы и теплый свитер, полезла в потайное место, где хранила деньги, положила их в сумку и, накинув шубу, пошла к двери.

Лифт не работал, и она, окончательно расстроенная, стала спускаться вниз. Практически ничего не видя перед собой, погруженная в собственные мысли, она скорее инстинктивно почувствовала, что впереди появилась чья-то фигура. Маша хотела посторониться, но та перегородила ей дорогу. Маша подняла глаза. В глазах ее застыло удивление.

— Что случилось? — спросила она. — Почему ты…

— Что это? — перебил ее собеседник, показывая в верх лестницы.

Маша обернулась назад. Острая боль, как тонкая игла, пронзила все ее тело, но Мария даже не успела вскрикнуть — удар был направлен точно, так, чтобы убить сразу…

Обмякнув, она повалилась на цементный подъездный пол и, естественно, не могла видеть, как обшаривается ее сумочка, как с трудом набранная сумма денег исчезает из нее, не могла слышать тихие удаляющиеся шаги…

А Никита, отправившись на автобусную остановку, пребывал в состоянии явного нервного возбуждения. Не думал он, что это произойдет утром, что он вот так, еще не совсем освободившись от грез Морфея, объявит своей вконец опостылевшей жене о разрыве. Он предполагал, что антураж будет иным. Но все равно был доволен собой — не позволил себе взорваться, нахамить, распустить руки. Спокойно и сдержанно выслушал несправедливые и абсурдные, с его точки зрения, высказывания Маши и ушел. Так же спокойно и хладнокровно. Так, наверное, и надо продолжать.

Нервное возбуждение его было сопряжено с холодной решимостью: или сейчас, или, может быть, уже никогда. А решение принимать было надо, потому что — ну что это за жизнь такая, когда в семье находишься как на линии фронта, когда рядом с тобой по сути дела враг! Нет, мириться с этим уже надоело.

Дойдя до остановки и посмотрев вдаль — автобуса не было и пока не предвиделось, — Никита задумался. Озадаченно почесал в затылке и вынул из кармана мобильник. Почти набрал номер. Потом нажал сброс. «Наверное, не сейчас, — подумал он. — Лучше потом». Вынул сигарету, зажег ее и стал топтаться с ноги на ногу — все же на дворе декабрь, и было холодно, — и нервно курить.

Когда сигарета была уже почти выкурена, к остановке подъехал автобус, однако Никита решил не ехать. Несколько досадуя на свою нерешительность, он запулил бычок в урну и порывисто достал телефон. На этот раз он довел дело до конца.

Услышав в трубке женский голос, он, не представляясь, коротко сказал:

— Это я. Мне кажется, сегодня пришло время сделать то, о чем мы договаривались. Ну, насчет Машки.

— Да? — обрадовалась женщина. — Ты сделаешь это сам?

— Да, — ответил Никита. — Я уже подготовил почву. Кстати, ты будешь дома?

— Да, я никуда не собираюсь.

— В таком случае я приеду к тебе и все расскажу.

Никита окончил разговор, сложил телефон и тут же поздоровался с соседкой, которая только что вышла из автобуса. Она кинула на него несколько удивленный взгляд, поскольку знала, что Никита на автобусах не ездит, а предпочитает свой автомобиль. Кивнув женщине, Никита заскочил в автобус. Однако, проехав пару остановок, он вышел. Его маршрут в это утро отличался от привычного. На работу он твердо решил не ехать, а направиться совсем в другое место.

Лариса Котова давно уже не приходила в ресторан с утра пораньше. А сегодня просто выдался такой день — она провожала своих родителей на поезд, на котором они поехали в Самару. Там тяжело болела тетушка Ларисы, и именно к смертному одру ее и направили свои печальные стопы Нина Андреевна и Виктор Иванович. Таким образом, Лариса встала сегодня как никогда рано, и с вокзала поехала не домой, а в ресторан. В конце концов, иногда полезно почувствовать прелесть морозного утра.

К ее удивлению, на рабочем месте не оказалось обычно пунктуального и исполнительного администратора Городова. Котова взглянула на часы — уже одиннадцать. Видимо, что-то случилось. «И где это он шляется?» — раздраженно подумала Лариса, ловя себя на том, что мысленно произнесла эти слова с интонацией, присущей самому Степанычу, — скрипучей, язвительной, со множеством шипящих обертонов и шумными выдохами. Лариса, как ни странно, даже обрадовалась — будет теперь над чем поязвить ей самой.

В принципе, особых проблем, требовавших непременного присутствия администратора на работе, не возникло. Лариса спокойно занялась бумажными делами, коих скопилось за ее отсутствие в ресторане немало. Зашла бухгалтер, удивилась, застав начальницу утром в кабинете, потом заглянул шеф-повар и вручил Ларисе на утверждение рецепт нового блюда финской кухни, который тот выудил у какого-то своего приятеля, побывавшего в Финляндии.

— Я сначала приготовлю сама, попробую, а потом — на поток, — улыбнувшись, сказала Лариса.

— Можете попробовать, как приготовлю я, — возразил шеф-повар.

— Нет, так неинтересно, — отрезала Лариса. — Сегодня же вечером, только дома и сама.

Спокойно прошли полчаса. Степаныч по-прежнему не появлялся. «Точно что-то случилось, — окончательно решила для себя Лариса. — Только вот почему он не звонит? Если не домой, так сюда-то уж мог бы!»

Наконец телефон зазвонил, и Лариса была почти уверена в том, что на проводе — Степаныч, но услышала незнакомый женский голос. Женщина была обеспокоена и взволнована.

— Лариса Викторовна? Здравствуйте, это Раиса Васильевна… Жена вашего сотрудника… Городова Дмитрия Степановича.

Дмитрий Степанович Городов давно развелся со своей первой женой. Долгое время он был холостяком, убежденным в том, что все бабы дуры по определению. Женщины, видимо, были убеждены в том же в отношении Дмитрия Степановича. Но вот некоторое время назад нашлась женщина, которая готова была терпеть вздорный характер Степаныча. Официально они свои отношения так и не зарегистрировали, но жили вместе, периодически, правда, расставаясь с бурными скандалами, а затем снова сходясь.

— Да-да, слушаю вас. Мы его ждем на работе, — ответила Лариса.

— А он в милиции. Просил вам передать.

— Что значит в милиции? — оторопела Лариса и подумала, что лихач Степаныч въехал-таки не туда, куда нужно, а проще говоря, врезался в чью-нибудь машину.

— Его в убийстве подозревают. Соседку у нас убили, — пояснила наконец жена Городова.

— Господи… Да он-то при чем? — Лариса была убеждена, что Степаныча можно подозревать в чем угодно, только не в убийстве.

— Его над трупом застали. С ножом в руках, — заплакала женщина.

— Час от часу не легче, — выдохнула Лариса, проклиная администратора Степаныча, который, видимо, сунул свой любопытный нос не туда, куда надо. — Где он находится?

— Я же говорю — в милиции.

— В каком отделении?

— Отделении? — переспросила жена. — А, да! Он сказал, что его повезут во Фрунзенское.

— Спасибо, — сказала Лариса. — Вы не волнуйтесь, я сейчас же поеду туда, и, надеюсь, все уладится.

Быстро положив трубку, Лариса не медля оделась и, взяв деньги и документы, направилась к гаражу. «Вольво» за пятнадцать минут довез ее до Фрунзенского отделения милиции. Здесь Ларисе приходилось бывать, но не очень часто, и знакомых у нее здесь практически не было. Это, однако, не остановило ее, и она решительно прошла внутрь. На вахте ее остановил дежурный и потребовал показать паспорт. Лариса протянула ему документы и спросила, к кому ей обратиться по поводу задержанного Городова. Дежурный стал накручивать диск телефона и минуты через две сообщил, что ей необходимо связаться с капитаном Молчалиным в комнате 26.

На втором этаже Лариса никак не могла найти кабинет с таким номером, потом путем логических размышлений сообразила, что он должен следовать за двадцать четвертым по левой стороне. Она толкнула дверь без каких-либо опознавательных знаков и увидела сидящего за столом белесого капитана. А напротив него с физиономией краснее обычного восседал взъерошенный Дмитрий Степанович. В тот момент, когда Лариса вошла в кабинет, он как раз с вытаращенными глазами потрясал руками, пытаясь что-то доказать невозмутимому капитану.

— Прошу прощения, — громко сказала Лариса. — Я к капитану Молчалину по поводу этого человека.

— Вы кто? — спросил капитан.

— Я его начальница, приехала выяснить, что происходит.

— Извините, сейчас идет допрос, подождите пока в коридоре, потом я вас приму, — сказал Молчалин.

Выждав в коридоре часа полтора, Лариса наконец увидела Молчалина, который высунулся из кабинета и позвал дежурного. Через несколько секунд тот вывел из кабинета закованного в наручники Степаныча. Проходя мимо Ларисы, он кинул на нее мрачный взгляд, полный мольбы.

— Все будет в порядке, — успела крикнуть ему Лариса.

Степаныч, видимо, настолько был измотан допросом, что не стал по своему обыкновению многословно разоряться, а лишь молча кивнул.

— Проходите, — сказал Молчалин. — Тут вам рекламу сделал подозреваемый. Говорил, что мы работать не умеем, а вот вы — лучший частный детектив в городе.

— Ну, во-первых, я детектив-любитель, — пояснила Лариса, — но кое-каких успехов действительно на этом поприще достигла. Можете поинтересоваться на этот счет в городском управлении у майора Карташова.

— Карташова? — переспросил Молчалин. — Да он вообще-то, по-моему, уже месяц как подполковник.

— Неужели? — ахнула Лариса. — Растет парень.

— Ну, так и что же вы от меня хотите? — вернул Молчалин Ларису к теме разговора.

— Я хотела бы внести залог. За Городова. Чтобы его освободили под подписку до выяснения.

Молчалин нахмурился, поиграл ручкой, потом ответил:

— Боюсь, это невозможно. Слишком явные улики. Сами посудите: на ноже отпечатки его пальцев, и больше ничьих, кстати говоря, мы не обнаружили — это первое. И смерть жертвы наступила примерно в тот момент, когда Городова заметила соседка.

— А он как-то это объясняет? — прервала капитана Лариса.

— Объясняет. Говорит, что просто шел на работу, увидел труп, решил посмотреть, кто это, и якобы машинально схватился за нож. Вроде эта самая соседка его и испугала своим появлением. Кстати, соседка показывает, что отношения у Городова с убитой были плохие.

— Но ведь не будет же он хвататься за нож на этом основании?! — воскликнула Лариса.

— Не скажите, не скажите, — не смутился капитан. — Я общался с ним два часа и могу сказать, что мужичонка он нервный, вспыльчивый, неуравновешенный. Как минимум пять раз он бросался на меня с вытаращенными глазами.

— Это он может, — подтвердила Лариса. — Однако я его знаю давно — не способен он на убийство.

— Ваши слова, к сожалению, к делу не пришьешь, — отрезал капитан. — Разбираться будем, искать других подозреваемых, но пока отпустить я его не могу.

— Можно мне хотя бы поговорить с ним?

— Это не ко мне. Это к начальству, — вздохнул капитан. — А сейчас прошу меня извинить. У меня тут еще одно дело.

— Так к кому мне обратиться?

— Можете к Карташову, можете к нашему начальнику, если он, конечно, на месте.

— Понятно, спасибо, — поднялась Лариса с места.

Разговор с Карташовым по телефону оказался недолгим. Лариса поздравила Олега Валерьяновича с повышением и посетовала на то, что он даже не сообщил ей об этом.

— Я только позавчера вернулся, — объяснил Олег. — Ездил с комиссией в Ярославль. Начальника там скинут скоро, по нашей наводке.

— Это все хорошо, но у меня к тебе одна просьба. Мой администратор попал в нехорошую историю — его подозревают в убийстве.

— Кого? Степаныча? — удивился Карташов.

— Да, к сожалению. Его арестовали и держат во Фрунзенском. Я бы хотела с ним встретиться и поговорить.

— Понятно. И что же?

В голосе Карташова Лариса уловила нотки некоего удовлетворения по поводу того, что Степаныч вляпался в историю. Дело в том, что он был в курсе того, что Степаныч считал самого Олега «тупым ментом» и относился к нему высокомерно. Карташов отвечал ему тем же.

— Как что? Ты же можешь устроить мне встречу. Тем более что ты теперь подполковник.

— Могу, — кратко ответил Карташов. — Перезвони через пятнадцать минут.

Через полчаса милицейские формальности были улажены, и Лариса разговаривала с сидящим через решетку Степанычем. Администратор яростно расчесывал голову, поминутно «екал» и «ндакал», в общем, был в своем репертуаре.

— Главное, я не могу понять, чего ко мне-то прицепились! — возмущенно повторял он.

— Как раз это-то понятно, — возражала Лариса. — Ты лучше скажи, зачем ты за нож схватился?

— Ё, да я не собирался за него хвататься, — Степаныч аж развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Ладно, все, давай к делу.

Лариса поняла, что подобные вопросы ему уже задавали в течение нескольких предыдущих часов и лучше было бы выяснить картину происшедшего.

— В общем, так, — шумно вздохнул Степаныч и начал свой рассказ.

Дмитрий Степанович Городов сидел на кухне и поедал жареную камбалу. Это была единственная рыба, которую он признавал. Специально для него жена закупала ее на рынке и подавала ему в качестве еды. Аргументы о том, что другая рыба, в частности сом или карп, значительно превосходит камбалу по вкусовым качествам, на Дмитрия Степановича не действовали. Переубедить его было невозможно. Городов вообще был чрезвычайно привередлив в еде. Несмотря на то что он работал администратором ресторана «Чайка», славившегося в Тарасове разнообразием и экзотичностью блюд, Городов отличался крайней невзыскательностью. Из всех салатов он ел только винегрет, из колбас — только обезжиренную, а из фруктов выбирал исключительно яблоки и груши, чем достигал определенный баланс в пищеварении. Если первые, скажем так, слабили Дмитрия Степановича, то вторые закрепляли. А самым любимым его блюдом были простой черный хлеб и отварной картофель. Просто и со вкусом. По крайней мере, так считал сам Городов.

Но в это утро, несмотря на поданную к столу его любимую камбалу, Городов был недоволен. Это недовольство было спровоцировано очередной просьбой тещи, которой срочно понадобились деньги на лекарства. Городов получал достаточно, но еще с молодых лет в нем прочно укоренился червь скупости, которую, впрочем, он выдавал за экономность и отчасти даже бравировал этим.

— Нерв у меня воспалился, — плаксиво пожаловалась теща утром. — Всю ночь уснуть не могла. Лекарства нужны. — И заискивающе посмотрела в мрачное лицо любимого зятя.

Городов шумно вздохнул, помолчал немного, а потом выдал:

— А вы большим пальцем массируйте, массируйте его… Здорово помогает!

И наглядно показал, как это нужно делать. Теща, однако, не удовлетворилась предложенным Дмитрием Степановичем методом лечения и повторила:

— Лекарства нужны…

Тут в разговор вступила и жена Городова, чем окончательно вывела его из себя. Дмитрий Степанович некоторое время слушал, а потом неожиданно завопил:

— Да… Да куплю я эти лекарства! А вы чем ныть, давно бы уже позвонили в аптеки и выяснили, где они самые дешевые! А то сейчас попретесь туда, где к дому поближе, а мне лишние бабки платить! Вам-то плевать, конечно, а я только и делаю, что работаю! Машину вон надо чинить — я что-то у вас на ремонт денег не спрашиваю!

Он нервно забарабанил пальцами по крышке стола и нахмурился. Теперь Городов переживал уже по поводу того, что вспомнил о предстоящем ремонте машины. Это обстоятельство окончательно испортило ему настроение, и он, не доев любимую камбалу, поднялся из-за стола и промаршировал в прихожую. Как назло, он резко дернул куртку, и у нее оторвалась вешалка.

— Ё, кто так вешалки пришивает?! — вытаращив глаза, заорал Городов.

— Давай пришью, — тут же предложила жена, но Городова уже ничто не могло утешить. Он решительно достал из шкафа кашемировое пальто, в котором немилосердно мерз, поскольку оно было демисезонным, бросил на жену презрительный взгляд и вышел на лестницу в полной уверенности, что все вокруг мудаки и педики.

Он подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Но сегодня явно был не день Дмитрия Степановича — лифт не работал. Длинная матерная тирада, которой он наградил всех, начиная от местной администрации и заканчивая Салманом Радуевым, разнеслась на весь подъезд, однако к починке лифта не привела. Дмитрий Степанович сплюнул на пол и стал спускаться по лестнице, шумно топая.

Он дошел до четвертого этажа, как вдруг в пролете заметил лежащее на полу женское тело.

— Напьются с утра, как свиньи! — с ненавистью прокомментировал он увиденное. — Бомжихи эти! Кодовый замок нужно ставить…

Собственно, вопрос о кодовом замке в подъезде, где проживал Городов, поднимался давно. И многие жильцы были двумя руками «за». Но находились и ярые противники, первым из которых был сам Дмитрий Степанович. Его экономное сердце никак не хотело переживаний по поводу потраченных денег на пресловутый замок. В данный момент он, однако, не помнил об этом и костерил «старух-крохоборок», которые также жалели собственные средства.

Он уже хотел было пройти мимо женщины, как вдруг обратил внимание на то, что она одета хорошо и дорого и ее внешний вид никак не напоминает бродяжнический. А в следующее мгновение заметил и еще одно обстоятельство, которое заставило его тут же позабыть про кодовый замок, — в спине женщины торчала рукоятка ножа.

— Как это? — растерянно произнес он, оттопырив нижнюю губу.

Некоторое время он стоял неподвижно и молча, рассматривая тело и постепенно приходя к выводу, что это уже бездыханный труп.

— Н-да-а… — протянул он.

Затем, движимый в первую очередь любопытством, он потянулся к телу и попытался перевернуть женщину так, чтобы было видно ее лицо. Почему-то в голове у него пронеслась абсурдная мысль о том, что нож может выпасть, и он, несмотря на то, что всегда был человеком рассудительным и, как ему казалось, прагматичным, инстинктивно ухватился за рукоятку. Хотя знал, знал Дмитрий Степанович, что так поступать ни в коем случае нельзя, что так делают только нелюбимые им мудаки и педики, коих до черта вокруг. Вот только сам Дмитрий Степанович к ним ни в коей мере относиться не может. И вот ведь надо — черт попутал! Может быть, он вспомнил прочитанный в юности роман Дюма, где один из персонажей был жив до тех пор, пока у него не вытащили из тела нож, а потом сразу умер. Во всяком случае, Городов руководствовался исключительно благими намерениями — если женщина еще жива, то нужно было не дать ей умереть.

Но он схватился за нож. И это стало роковым эпизодом для него этим утром. Откуда-то сверху послышался шум распахнувшейся двери, а затем торопливые шаги. Завершил все это отчаянный женский визг. Городов выпустил нож из рук, обернулся и увидел соседку с четвертого этажа, Марию Петровну, которую не далее как на прошлой неделе Городов залил, а в ответ на ее претензии обозвал старой обезьяной. Несмотря на то что Марии Петровне было за шестьдесят, а внешностью она, по-видимому, не отличалась в лучшую сторону даже в молодости, соседка обиделась. И прокляла Городова, его жену и тещу как «сволочей, гадов и паразитов». Обещала также подать в суд и написать в газету. Городов послал ее куда подальше и даже плюнул вслед. Такой вот он был эмоционально-неуравновешенный, с одной стороны, и сухой и скупой — с другой.

В другое время данный бытовой эпизод вряд ли бы имел значение. Но тут Городова застали не в самый лучший момент его жизни. И он в считанные доли секунды вдруг понял, что, похоже, проклятье Марии Петровны начинает сбываться. Он моментально осознал, как воспринимается ею его нахождение возле трупа с окровавленным ножом в руках. Поскольку подозрительный и почти что ненавидящий взгляд соседки об этом красноречиво свидетельствовал.

— Ты что ж делаешь-то, а? Бандитская рожа! — для затравки произнесла Мария Петровна по-театральному тихо.

Но чувствовалось, что это только прелюдия драматического монолога, который должен достигнуть своего пика через минуту. И действительно, вслед за этой произнесенной жутким шепотом фразой последовал оглушительный ор.

— Помогите, люди добрые! Среди дня убивают! — завопила бабка.

А когда Городов с тщетным намерением оправдаться попытался приблизиться к ней, гневно вертя воспаленными зенками, завопила еще пуще:

— Милицию! Милицию срочно! Он сейчас весь дом перережет! Не прикасайся ко мне! Пускают тут к себе всяких…

Мария Петровна явно намекала на то, что Дмитрий Степанович жил как бы на птичьих правах у жены с тещей, сдавая собственную квартиру внаем, чтобы не пропадали деньги.

Одна за другой стали распахиваться двери в подъезде. Растерянные соседи испуганно спрашивали, что случилось, но Мария Петровна голосила только, что «одни бандитские рожи кругом» и что «он сейчас весь дом перережет». Городов, отчаявшийся перекричать ее, бросился наверх, чтобы попытаться объяснить ситуацию другим соседям, но Мария Петровна, решившая, что он намерен перерезать горло и ей, заверещала пуще прежнего и с невиданной для ее возраста прытью заскочив в квартиру, захлопнула дверь, продолжая вещать оттуда, чтобы немедленно вызвали милицию.

Голос ее, однако, стал звучать тише, и одна из соседок осторожно сделала несколько шагов вниз.

— Господи! — проговорила она. — Да это ж Машка Суровцева из семьдесят шестой! Да ее что ж, в самом деле, убили, что ли?

— Видимо, да, — вставил наконец Городов. — Только это не я!

Соседка с подозрением уставилась на него и на всякий случай отступила подальше.

— Да не я это! — начал свирепеть Городов. — Одна дура наплела тут не знаю что, а остальные подхватывают! Эх, и дуры! Ну и дуры!

Это высказывание далеко не лучшим образом повлияло на отношение к нему перепуганных соседок, и одна из них заявила, что уже позвонила в милицию и что они уже выехали. Городов помрачнел. Уйти с места происшествия он уже не мог и вынужден был бестолково топтаться на месте в ожидании дальнейших событий.

Среди соседей был и один довольно молодой мужчина, который не столь эмоционально воспринял случившееся. Он-то и угостил смятенного Городова сигаретой — Дмитрий Степанович курил редко и всегда не свои. По причине той же экономии. Он как раз докурил сигарету до конца, когда снизу послышалось топанье ног и мужские голоса. А вслед за этим в пролете появились и представители правоохранительных органов. Городов, едва взглянув в лицо идущему впереди милиционеру, сразу зачислил его в разряд своих недоброжелателей, что, в принципе, очень скоро подтвердилось.

— Капитан Молчалин, — представился он.

— Городов Дмитрий Степанович, — отрапортовал Степаныч.

— Вы обнаружили труп?

— Я, — мрачно ответствовал администратор и опустил голову.

Это показалось капитану Молчалину подозрительным, и он продолжил задавать вопросы. В принципе, они были обычными и ничего особенного не таили, но тут вступила соседка Степаныча, которая в эмоциональной манере прокричала, что именно Степаныч и зарезал женщину.

— У него нож в руке был, я сама видела… Вы посмотрите, посмотрите, какие глаза у него! — с некоторой опаской говорила Мария Петровна. — Истинный бандит. Весь подъезд затерроризировал. Живет здесь без году неделя, а безобразничает на полную катушку!

— Вас не спрашивают, — едва сдерживаясь, прокаркал Степаныч.

— А я вам скажу больше — он и меня бы прирезал, — настойчивую Марию Петровну остановить было сложно.

— Да какое прирезать! Что вы ее слушаете, она уже из ума выжила, обезьяна старая! — сорвался-таки Городов.

— Вы брали нож? — строго спросил капитан Молчалин.

— Я? — уточнил на всякий случай Степаныч. — Я?

— Да, вы, вы! — нетерпеливо подтвердил Молчалин.

— Брал, — признался Степаныч.

— Зачем? Это ваш нож?

— Это не мой нож.

— Так, пиши, — обратился к своему помощнику Молчалин. — Нож не его. А чей он?

— Да я откуда знаю? — загорячился Степаныч. — Я только тело перевернуть хотел, чтобы рассмотреть, кто это!

— Зачем? — не отступал Молчалин.

— Вы где живете? — вступил в допрос еще один оперативник. — Работаете где?

— Документы ваши, — послышался еще один голос.

— Слушайте, задавайте свои вопросы по очереди, а то я не знаю, кому из вас отвечать, кто тут у вас главный, — вконец возмутился Степаныч.

— Ваши документы, — махнув рукой остальным, произнес Молчалин.

Степаныч вынул из кармана паспорт и протянул его капитану. Тот очень внимательно сверил фотографию с оригиналом и пришел к выводу, что они очень сильно отличаются. Что было неудивительно, потому что фотография в паспорте Степаныча была двадцатилетней давности. Из скупости он не менял фотографию, хотя ему исполнилось сорок семь и нужно было это сделать уже два года назад.

— Да это я, кого хотите спросите! — продолжал горячиться Дмитрий Степанович. — Хотя бы жену мою с тещей!

Молчалин повернул далее страницы в паспорте и спросил:

— Жену у вас как зовут?

— Раиса Васильевна.

— А тут написано — Лариса Михайловна! — уличающе заметил Молчалин.

— Ё, да это первая моя жена, я с ней просто официально не развелся, все недосуг было! — отчаянно махнул рукой Степаныч.

— Так, понятно… И проживаете вы не по этому адресу, — пригвоздил окончательно к позорному столбу Городова капитан.

Однако Степаныч продолжал отстаивать собственные честь и достоинство.

— Проживаю я по этому адресу, — отчеканил он. — Я просто прописан по другому. С тех пор как женился, я переехал сюда.

— Так, ладно, — махнул рукой капитан. — Давайте приступайте к осмотру, а вам придется проехать с нами в отделение. Пальчики снять, и все прочее. И вас тоже, — указал он пальцем на соседку Марию Петровну.

В этот момент на лестничную площадку вышла жена Городова и, увидев мужа, тут же открыла рот:

— Дима, а я знаю ту аптеку, где можно купить лекарство подешевле.

И, уже произнеся эту фразу, заметила, что Городов находится в окружении милиционеров и пребывает не в самом лучшем своем настроении.

— Да идите вы… со своими аптеками! — отчаянно рубанул он рукой воздух. — Меня вон в милицию забирают… Из-за вас! Потому что выбили меня из колеи с утра своими лекарствами! И я от растерянности к этому трупу кинулся…

Тут жена Городова обратила внимание и на труп, и на соседей, и на криминалистов, которые возились на площадке, и тихо ахнула.

— Что же теперь будет? — испуганно спросила она, а Степаныч уже затопал вниз в сопровождении оперативников.

Но неожиданно практицизм его возобладал над эмоциями, и он, словно вспомнив о чем-то, резко поднял голову и крикнул жене:

— Позвони Ларисе Викторовне! В ресторан или домой, куда угодно! Куда вы меня ведете, в какое отделение? — обратился он к Молчалину.

— Во Фрунзенское, — недовольно ответил он. — Давайте шагайте скорее, у нас времени мало.

Степаныч шумно вздохнул и покорно зашагал вниз.

— Теперь вы понимаете, кто во всем виноват? — спросил Городов.

— Нет, — озадаченно ответила Лариса.

— Нет, вы не понимаете! — затряс узловатым пальцем Городов. — И они тоже не понимают! А виновата во всем жена, которая голову мне заморочила своими лекарствами! Если бы не они с тещей, я бы так рано не свалил из дома. И кто-нибудь другой наткнулся бы на эту Машку. Кому она понадобилась? И главное, не могли убить в другом месте, обязательно надо было в нашем подъезде!

— Так, а кто эта Машка?

— Да овца драная из семьдесят шестой квартиры! Вообще я вам скажу, стебанутая баба. И мужик у нее такой же. Мудак, одним словом.

Лариса нисколько не удивилась такому определению, порадовавшись только, что муж убитой не был охарактеризован еще и как «педик».

— Что ты можешь сказать об их семье? Где они работают? Что вообще собой представляют?

— Да семья как семья, — пожал плечами Городов. — Он бизнесом вроде бы занимается, а она где-то в санэпидстанции работает. Херней, в общем, страдает. Главное, я как-то у нее отравы для тараканов попросил, так она не дала! Знает же, что у меня тараканы — и не дала! Она вообще какая-то угрюмая баба. И злобная. Фригидная, наверное.

— Ладно, хватит! — прикрикнула на него Лариса. — Вряд ли ее убили по причине фригидности, так что не трать времени, говори по делу. Какие с соседями у них отношения?

— Да не знаю я! Я сам с этими соседями не общаюсь, они все стебанутые!

— Как мужа ее увидеть, знаешь? — теряя терпение, спросила Лариса.

— Дома и увидите, — буркнул Степаныч. — Вообще не знаю, кто ее грохнул! В самом деле, не из-за того же, что она угрюмая и злобная.

— А муж тоже злобный?

— Нет, — признал Степаныч. — Он, скорее, пофигист. Хотя ее тоже терпеть не мог, это я точно знаю. Они часто ругались.

— Дети есть у них?

— Есть, — мрачно сказал Городов. — Мальчик. Только он чаще бывает у матери ее или сестры. Да какое это имеет значение? — начал он заводиться. — Вы бы лучше убийцу искали!

Лариса окинула его холодным взглядом и еще раз спросила:

— Где можно найти мужа, кроме как дома? Или где мать этой Маши живет?

— Да не знаю! Вы лучше у соседей спросите, они точно скажут. Им все надо. Они целыми днями ни хрена не делают, только нос свой везде суют!

— Пока что я вижу, что это ты нос свой везде суешь, — заметила Лариса, поднимаясь. — Ладно, я пошла. Тебе принести что-нибудь?

— Не надо мне ничего! Лариса Викторовна, вы… — смутился Степаныч. — Найдите убийцу, Лариса Викторовна, найдите!

В его голосе зазвучали плаксивые интонации.

— Я… отработаю, Лариса Викторовна, — продолжал канючить Степаныч, — я даже от премии к Новому году откажусь!

— Вообще-то я пока не говорила, что выдам тебе премию, — сказала Лариса, но, заметив, как Городов совсем сник, улыбнулась ободряюще и добавила:

— Ладно, я, конечно же, сделаю все, что смогу. Так что не переживай. Жена придет тебя навестить…

— Не надо! — отрезал Степаныч. — Я из-за нее сюда и загремел! А то еще скажите — теща придет! Нашли чем порадовать!

Он снова разворчался, и Лариса поспешила оставить его наедине со своими претензиями к миру. Она вышла на улицу, села в машину и направилась к дому, где жили жена и теща Дмитрия Степановича. Обе они были дома. По просьбе Ларисы жена Городова сбегала к соседям, выяснила место жительства матери Марии Суровцевой и сообщила его Ларисе. Та, как могла, успокоила расстроенных женщин и, попрощавшись, направилась знакомиться с семьей убитой.

Лариса была встречена крайне настороженно. В квартире собралась большая компания. Собственно говоря, это были все те, с кем и хотела познакомиться Лариса.

В большой комнате, по традиции называемой гостиной, на диване сидели двое — молодой мужчина с зализанными назад черными волосами и девушка с довольно невыразительной, но в то же время миловидной внешностью. Ее светло-русые волосы были подстрижены достаточно коротко, но это ее не портило.

За столом, опустив голову, сидела пожилая женщина и время от времени всхлипывала. Лариса сразу поняла, что это мать Маши. Отдельно от всех, в углу, в кресле, мрачно курил солидного вида усатый мужчина, с брюшком, в пиджаке и галстуке. Выглядел он довольно высокомерно, хотя и было видно, что он неподдельно переживает случившееся. Скорбь, пускай и с оттенком некоторой официальности, проглядывала на его лице.

Дверь же Ларисе открыла еще одна пожилая женщина, довольно полная, с круглым лицом. Котова представилась частным детективом, который взялся расследовать дело об убийстве Маши Суровцевой, чем и вызвала подозрительность женщины, открывшей ей дверь. Еще больше округлились ее глаза, когда Лариса призналась, что расследует это дело по просьбе подозреваемого Городова.

— Вы, наверное, в курсе того, что арестован сосед Маши, Дмитрий Степанович Городов, — сказала она. — Это мой знакомый, и, несмотря на некоторые отрицательные черты его характера, я уверена в том, что он не убивал.

— Вот как? — отреагировала женщина. — Ну что ж, я даже не знаю, что вам сказать на это…

— Кто там, Валя? — подняла голову женщина за столом.

— Оля, пожаловал частный детектив. Хочет соседа из тюрьмы вытащить, ну, того, кого сегодня арестовали. Кто убил…

— Да подождите вы, что значит, убил? — вступил в разговор молодой парень с дивана. — Еще ничего не доказано.

— Ой, не доказано, не доказано! — махнула рукой женщина, открывшая дверь. — Соседи вон говорили, что он бандит настоящий!

— Тетя Валя, что за категоричность такая? Я знаю этого соседа. Мужик вздорный, конечно, но чтобы убить…

— Да вы проходите, проходите, — пригласила Ларису женщина за столом. — У меня сестра просто очень эмоциональная. Валя, проводи женщину, посади.

«Итак, женщина за столом — Ольга Михайловна, мать убитой, а полная подозрительная дама — ее сестра Валентина», — отметила про себя Лариса.

Она прошла в комнату, и тут ей представились молодые люди на диване. Это были Никита Кораблев, муж убитой Маши, и Катя, ее сестра.

— Я до сих пор оправиться не могу, — пожаловалась Ольга Михайловна. — Не могу…

И заплакала. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только лишь стуком графина о стакан — солидный мужчина наливал воду для Ольги Михайловны.

— Спасибо, — сказала она и выпила воду. — Я тоже не очень-то верю, что этот сосед убил Машеньку. Зачем это ему надо было? Ой, да что же это на меня все беды-то свалились?! — снова запричитала она.

— Оля, успокойся, — пробасил солидный мужчина и, поймав взгляд Ларисы, соизволил представиться: — Сергей Борисович Суровцев, отец Маши.

— А вы что же, давно занимаетесь, так сказать, частным сыском? — поинтересовался он после паузы, недоверчиво глядя на Ларису.

— Уже несколько лет. И надо признать, что довольно успешно.

В глазах Сергея Борисовича промелькнул скепсис. Он даже усмехнулся краешками губ.

— Неужели? — удивился Никита, муж Маши. — И вы считаете, что сможете найти настоящего убийцу?

— Почему бы нет? До сих пор вроде бы удавалось, — сказала Лариса.

Сергей Борисович уже более откровенно усмехнулся в усы.

— И что же вы хотите узнать? — спросил он полунасмешливо-полуснисходительно.

— Я ничего не знаю о Маше. Не знаю, чем она жила, с кем общалась, были ли у нее враги… — начала Лариса.

— Враги — это вы зря, — убежденно ответствовала Валентина Михайловна. — Моя племянница, царствие ей небесное, характером пошла в папу, — она кинула взгляд в сторону Сергея Борисовича, — так что пай-девочкой ее назвать было нельзя. Но чтобы вот так ненавидеть и желать смерти!.. Вряд ли, вряд ли…

Тетка покачала головой.

— Никита, ты, что ли, скажи! — обратилась она к мужу Маши. — Ты ведь с ней жил, а не мы! Что, она поцапалась, что ли, с этим Городовым или как его там?

— Ни с кем она не цапалась, кроме… — Никита замолчал на полуслове и нерешительно добавил: — Кроме меня. Но я… Меня-то, я надеюсь, вы не подозреваете?

— Тебя не подозреваем, — ответила за всех Валентина Михайловна, а Лариса заметила, как нахмурился Сергей Борисович.

Тем временем он затушил сигарету в пепельнице, встал, подошел к сидевшей по-прежнему в трагической позе Ольге Михайловне и обнял ее за плечи. В этот момент дверь еще в одну комнату отворилась, и на пороге появился изможденный седой мужчина невысокого роста. Он поморщился и осипшим, каким-то неестественным голосом попросил:

— Оля, если можно, прошу тебя, давай проветрим комнату.

На его просьбу как-то нервно отреагировала Валентина Михайловна — она порывисто бросилась к окну и приоткрыла его, потом укоризненно взглянула на Сергея Борисовича.

— Андрей Владимирович, я извиняюсь, — сухо сказал первый муж Ольги Михайловны. — Дурная привычка, и потом — нервы… Оля, мне пора.

Хозяйка подняла на бывшего мужа заплаканные глаза.

— Я предприму кое-что по своим каналам, — подбодрил ее он. — Есть у меня на примете один парень, он лучше, чем менты, разберется в этом деле.

— Да что уж тут предпринимать, Машеньку-то не воротишь… Доченьку-то нашу! — женщина затряслась в рыданиях.

Тем временем мужчина, которого назвали Андреем Владимировичем, снова удалился в свою комнату. Отвечая на немой вопрос, застывший в глазах Ларисы, сидевшая ближе всех к ней Катя сказала:

— Папа не переносит табачного дыма. Он болеет.

— Папа? — удивилась Лариса. — А Сергей Борисович?

— Он первый муж моей мамы и отец Маши, — пояснила Катя.

Сергей Борисович уже направился в прихожую. Лариса, хоть и чувствовала, что этот человек относится к ней с недоверием, все же решила обратить на себя внимание, пока он не ушел.

— Извините, но все-таки не могли бы вы сказать, кого вы сами подозреваете? — задала она вопрос, обращенный ко всем присутствующим. — Кстати, Сергей Борисович, пока вы не ушли, может быть, вы тоже ответите?

Отец Маши бросил на Ларису холодный взгляд и пожал плечами.

— Мне нечего сказать по этому поводу. Мы с Машей не так часто виделись, и она не особо откровенничала о своей жизни. Я думаю, во всем надо разбираться более детально. Но, со своей стороны, я уже высказал мнение — у меня есть человек, который сможет грамотно провести расследование. И если виновен ваш знакомый Городов, значит, он будет сидеть в тюрьме. А сейчас извините, мне пора, — он красноречиво показал на часы. — Валентина, я распорядился насчет всего, что нужно. Завтра я позвоню и уточню детали похорон, — бросил он напоследок.

После упоминания слова «похороны» снова зашлась в плаче Ольга Михайловна. Заботливая сестра Валентина принесла из кухни успокоительное и заставила ее выпить.

— Никита, может быть, вы скажете что-нибудь более определенное? — сосредоточила Лариса внимание на муже Маши. — Может быть, в последнее время вы что-то заметили?

Никита пожал плечами, а потом задумался.

— Да нет, все было, как всегда. Как обычно, — ответил он после некоторых раздумий. — О своих делах на работе Маша не распространялась, а вроде бы больше и… говорить не о чем.

— Может быть, у нее есть подруги, которые более в курсе ее дел? — осторожно спросила Лариса.

— Нет, — ответил Никита. — Она особо с подругами не общалась. У нее их и было-то две, одна — на работе, другая — одноклассница, так она сейчас с маленьким ребенком сидит, недавно родила. Так что Мария с работы — домой, и обратно.

— Она что, никуда не ходила?

— Ну, со мной иногда, в гости, к моим родителям, к другу моему, — неохотно ответил Никита. — Да мне и некогда особо по друзьям-то шастать. Я на работе до вечера, а она дома любила сидеть.

«Дома сидеть любила, а ребенка все время отдавала родителям», — подумала Лариса, но ничего из этого факта выстроить пока не могла. Видимо, нужно выходить на более доверительный контакт с кем-то из присутствующих, и наиболее подходящим вариантом ей показалась сестра Катя: она выглядела наиболее доверчивой и открытой.

В это время зазвонил телефон. К нему тут же подошла Валентина, которая в этот вечер выполняла здесь функции и дворецкого и секретаря.

— Алло! — сказала она в трубку. — Машу?.. Ой, а Маши нет… Ее убили. Сегодня утром… А кто ее спрашивает? — как бы опомнившись, быстро спросила она.

После молчания в течение нескольких секунд Валентина Михайловна отодвинула трубку от уха и обвела всех недоуменным взглядом.

— Трубку бросили, — объяснила она.

— А кто звонил-то? — поинтересовался Никита.

— Мужчина какой-то.

— Мужчина? — переспросил Никита и нахмурился.

Лариса, почувствовав хоть какую-то зацепку, спросила у него:

— Вы что-то вспомнили?

Никита немного помялся, пожал плечами и проговорил:

— Вы знаете, я вспомнил, что… Были какие-то звонки в последние дни, когда Маша… Ну, в общем, она старалась уходить в другую комнату — у нас радиотелефон, так что это вполне реально. Чтобы, значит, не мешать мне, — пояснил он. — Но…

— Что «но»? — нетерпеливо спросила Лариса.

— Она после этих разговоров выглядела какой-то… как бы не в своей тарелке. Я спрашивал, кто звонил, она говорила, что с работы, и вроде бы там какие-то неприятности. А какие неприятности — не говорила. Да и мне особо…

Никита остановился на полуслове, и Лариса поняла, что он хотел сказать: «Да мне и не особо интересно было», но, видимо, устыдившись сейчас такой своей позиции, не стал продолжать.

— Я так понимаю, что у вас с женой были не слишком хорошие отношения, — Лариса старалась говорить не очень жестко.

— Да, — ответил Никита и с неким вызовом посмотрел в глаза Ларисе. — И, кстати, никакого секрета мы из этого не делали.

— Да какое это имеет сейчас значение? — всплеснула руками тетя Валя. — Молчи уж! А то и тебя заметут еще!

— Меня-то за что? — удивился Никита.

— А то! Думаешь, они разбираться, что ли, будут? — продолжала неистовствовать Валентина Михайловна. — Узнают, что вы как кошка с собакой жили, да и обрадуются.

— Ну, знаете ли, я не собираюсь тут все это слушать, — Никита вскочил с места и направился в прихожую. — Пойду покурю лучше на лестницу. А насчет Маши могу сказать, что хоть мы и терпеть друг друга не могли, но убивать ее мне никакого резона не было. Проще было бы развестись.

Сказав все это, Никита вышел за дверь. Немного погодя Катя встала со своего места и, посмотрев на тетю Валю с неким укором, пошла вслед за Никитой. В комнате остались обе сестры и Лариса.

— А вы сами как думаете, кто мог желать зла вашей дочери? — обратилась Лариса к Ольге Михайловне.

— Ой, не знаю я! — замахала руками хозяйка. — Я вообще думаю, что ее перепутали с кем-нибудь. Или ограбить хотели. Район там у них плохой, я сколько раз им говорила, чтобы квартиру поменяли, а она одевается хорошо, золото опять же…

— Но золото, по-моему, не пропало. Да и все остальные вещи в квартире целы, — возразила Лариса. — Кстати, а куда она направлялась, вы не знаете?

— На работу, конечно, куда же еще, — недоуменно посмотрела на Ларису мать.

— А сколько у нее было с собой денег, вам не сообщили?

— Да рублей пятьдесят в кармане. А зачем ей больше-то?

«Значит, версия ограбления отпадает, — сделала вывод Лариса. — Если только у нее не было с собой еще каких-нибудь денег, о которых никто не знал».

— А вот Никита говорил о каких-то подозрительных звонках. Вы сами ничего не слышали об этом? Или, может быть, еще о чем-нибудь странном в последнее время?

— Ничего такого вроде бы не было. Все как обычно, — вздохнула Ольга Михайловна. — Она Максима нам привезла три дня назад, сказала, что устала очень. Правда, нервная была и дерганая. Но это и так понятно — у ней работа-то какая! И с мужем опять же нелады.

— А что работа? — спросила Лариса. — По-моему, она работает в санэпидстанции.

— Так вот там нервы и треплют все подряд, — вступила в разговор тетя Валя. — Постоянно проверки всякие, а там сколько махинаций вскрывается! Ей же нужно обо всем этом докладывать, акты составлять. Ей и угрожать могли, и все что хочешь! Так что…

— А вы знаете что-нибудь конкретное? — ухватилась за эту версию Лариса.

— Откуда же нам знать? — смутилась тетя Валя. — Так, наслышаны просто.

— А мужа ее вы действительно не считаете виновным?

— Да нет, что вы! — перекрестилась Ольга Михайловна. — Никита — парень положительный, добрый. И уж не знаю, чего им не жить? Квартира есть, машина, оба пристроены, и с ребенком мы не отказываемся побыть. Вон мальчик-то какой хороший!

— А где, кстати, мальчик?

— К соседям его отправили, — пояснила тетя Валя. — Как милиция приехала, я и отвела. Нечего ему здесь на все это смотреть. А он все спрашивает, где мама, где мама! Уж и не знаем, как ему говорить-то!

Валентина Михайловна расплакалась. Более-менее державшая себя в руках Ольга Михайловна тоже не выдержала, и комната огласилась рыданиями обеих женщин.

Тем временем вернулись Катя с Никитой. Их лица были мрачны и сосредоточенны.

— Ольга Михайловна, мне пора ехать, — сказал Никита. — С вами же Валентина Михайловна останется и Катя. Да и Андрей Владимирович…

— Этот совсем плохой стал, — понизив голос, махнула рукой тетя Валя. — Больной прямо весь, совсем больной! Лицо больное у него! Не дай бог, случится чего, прямо и не знаю, чего с Олей будет.

— Да хватит вам уж каркать-то, тетя Валя! — возмутилась Катя. — Папа давно болеет, а кто всю жизнь болеет, обычно долго живет.

— Да я разве что говорю? — словно оправдываясь, развела руками тетя Валя. — Я, наоборот, только и желаю, чтобы жил долго. Господи, о вас только и думаю, кроме вас-то у меня и нет никого! И тебе поэтому, — перевела она взгляд на Никиту, — говорю: помалкивай лучше! А то прицепятся, с кем мать-то останется? Мальчишку вон еще поднимать надо.

— Так, ну хватит! — отрезал Никита и повернулся к двери. — Я пошел, мне еще на работу заехать нужно. А то завтра дел невпроворот. А о сыне моем вы не беспокойтесь. Я пока, слава богу, жив и помирать не собираюсь.

— Никита, а где вы работаете? — остановила его Лариса.

— В фирме «Космос», занимаю должность финансового директора, — отрапортовал Кораблев уже из коридора.

После ухода Никиты сестры повздыхали, и Лариса поняла, что больше ей здесь ничего не узнать. Однако оставалась Катя, и именно к ней Лариса и обратилась.

— Катя, вы не проводите меня? Мне бы хотелось с вами поговорить. А Ольгу Михайловну я больше тревожить не хочу. Вы не против, если мы поговорим в моей машине?

— Да что ж Катюша-то может вам еще сказать? — снова вступила Валентина Михайловна. — И так уж все выложили как на духу.

— Я пойду с вами, — отмахнулась от тетки Катя.

Они спустились вниз и сели в «Вольво». Несмотря на то что на дворе стоял мороз, в салоне было тепло, уютно, а в бардачке Лариса разыскала фляжку коньяка, которую некогда забыл здесь Евгений, и предложила Кате. Та не отказалась, закурила сигарету, попутно сказав, что старается не курить при родителях, и спросила:

— Так о чем вы хотели поговорить?

— Катя, у меня пока что нет никаких версий, и я просто разбираюсь в ситуации. Поэтому и хочу вас попросить рассказать, что за отношения были в вашей семье. Возможно, что это и не имеет отношения к случившемуся, но, повторяю, — версий пока у меня нет. Так что очень вас прошу просто рассказать мне о семье.

Катя внимательно смотрела на Ларису, понимающе кивая, потом сказала:

— Я, собственно, не против… Только не знаю, с чего начать.

— Ну, начните с того, как вы сами относились к сестре.

Катя как-то мучительно вздохнула.

— Знаете, это сложный вопрос. Дело в том, что мы с Машей от разных отцов и никогда не были близки, как это ни печально. В других семьях бывает чаще по-другому, но у нас получилось вот так.

— А из-за чего это? Или из-за кого?

— Если вы думаете, что из-за мамы, то ошибаетесь! — тут же торопливо проговорила Катя, прижав руки к груди. — Мама никогда нас не выделяла. Скорее, дело в самой Маше. Она очень высокомерно относилась к моему отцу, постоянно подчеркивала, что папа неудачник, что он, в отличие от ее родного отца, ничего не добился в жизни. Хотя папа просто больной человек… — Катя всхлипнула. — И он всегда возился с Машей как с родной, а она не ценила этого. И ко мне по этой причине относилась свысока. Да и к маме. Знаете, мне кажется, что она никак не могла простить маме того, что она развелась с отцом и что ей самой пришлось воспитываться с неудачливым отчимом, а не с преуспевающим отцом.

— Но разве ее отец не помогал ей материально?

— Помогал. И даже очень. Да и не только ей, а нам всем. Он и маму не забывал, и Никиту поддерживал, устроил его на хорошую работу… Понятно, что он муж его дочери, — словно спохватилась Катя, — но мы все не можем на него пожаловаться. Сергей Борисович хоть и держится сухо, но человек он добрый и заботливый.

— А почему ваша мама с ним развелась, вы не в курсе? Простите за нескромный вопрос.

Вопрос этот, однако, нисколько не смутил девушку.

— Вообще-то, если быть точной, то это не мама, а он с ней развелся. Он просто нашел другую женщину… Тамара Константиновна моложе мамы и, наверное, красивее. Хотя и мама тогда была еще не старой, но новая жена — совсем еще девочкой. Я уж не знаю, чем она его привлекла до такой степени, мама никогда об этом не говорила, но тем не менее он оставил семью. Мама рассказывала, что она очень переживала поначалу, а потом появился мой папа. Он очень мягкий человек, и знакомство с ним помогло маме пережить обиду. К тому же, как я говорила, Сергей Борисович продолжал помогать маме и Маше, держался всегда спокойно и ровно, так что постепенно отношения с мамой у них наладились, и она уже не вспоминала обиду. А потом родилась я, и у мамы прибавилось забот… То есть она стала жить уже совсем другой жизнью. Знаете, я думаю, что мы все могли бы жить очень хорошо и дружно. Я имею в виду нашу семью, Машу, Никиту, Сергея Борисовича… Не знаю, как насчет Тамары Константиновны — она у нас никогда не была, и я видела ее всего несколько раз, — но Сергей Борисович всегда был настроен весьма дружелюбно. И все было бы отлично, если бы не Маша. Вы только не подумайте, что я сейчас поливаю сестру грязью! — Катя умоляюще посмотрела на Ларису. — Какая бы она ни была, она моя сестра! Просто я думаю, что вам нужна истинная картина…

— Абсолютно верно, — согласилась Лариса, посматривая на Катю с уважением. — Вы и не поливаете, вы пока сообщаете мне факты.

— Так вот, — успокоенная, продолжала Катя, — Маша вносила раздор в любые отношения. Ни с кем не могла ужиться. Я даже не знаю, в кого она такая злая. Никиту она просто травила…

— В каком смысле? — перебила Лариса.

— Ну, постоянно напоминала, что он живет не у себя дома, грозилась выгнать его. Укоряла тем, что он устроен благодаря ее отцу. А если он собирался уходить, тут же кидалась на попятную. Просто нервы ему трепала. И маме тоже. Вечно упрекала, что та якобы не смогла удержать нормального мужа и теперь прозябает с этим калекой, — голос Кати зазвенел от обиды. — Хотя с просьбой посидеть с Максимом она всегда обращалась именно к нему или к маме, а не к Сергею Борисовичу или ко мне. Мне она тоже кровь портила, но это мое дело и я распространяться об этом не хочу. Мне просто за близких людей обидно! И даже за Сергея Борисовича, хотя он мне и не отец.

— А что насчет Сергея Борисовича? — заинтересовалась Лариса.

— Маша, видимо, считала, что раз он оставил маму, то должен теперь всю жизнь компенсировать это материально. И именно Маше. И часто перегибала палку. Требовала большие суммы денег, а тратила их на всякую ерунду, словно нарочно хотела его позлить. К чему такие выходки? Сергей Борисович, уходя, ничего из квартиры не взял, все им с мамой оставил. И квартира-то, между прочим, его.

— А вы с родителями живете?

— Я? — Катя как-то растерянно посмотрела на Ларису. — В общем, да, сейчас у родителей. Но у папы осталась маленькая малосемейка, мы ее сдавали… А теперь папа сказал, что я уже достаточно взрослая и, если захочу, могу пойти жить туда. Он завещал ту квартиру мне. Папа очень сильно болен, и… Наверное, он думает, что скоро умрет… — девушка еле сдержалась, чтобы снова не заплакать.

— А откуда вы знаете о том, что Маша часто напрягала своего отца в плане денег?

— Она сама мне говорила. А недавно пожаловалась, что теперь ей действительно нужна крупная сумма денег, а она не знает, что ей уже придумать для отца, потому что уже столько раз просила на всякую дребедень…

— А на что ей нужны были деньги? Объяснила бы просто отцу…

— Вот и я ей то же самое посоветовала! — воскликнула Катя. — Но сестра сказала, что не может об этом рассказать отцу. И мне тоже ничего объяснять не стала. Да я думаю, что на самом деле ничего особенного, просто захотелось какую-нибудь очередную покупку сделать к Новому году. Шубу, например, купить еще одну или серьги. Маша любила менять обновки. Но вот что я вам скажу… — задумчиво проговорила Катя. — Кто мог ее убить, честно говоря, не представляю. Характер у нее был стервозный, это верно, но ведь за это не убивают. Разве что… — Она замолчала, раздумывая.

— Говорите, Катя, — подбодрила ее Лариса. — Я все проверю самым тщательным образом.

— Ну разве что на работе… Правда, я ничего не знаю! — тут же оговорилась Катя. — Может быть, и ерунда это все. Но как-то недавно я приехала к Маше, а она выглядела совсем потерянной. Я спросила, что случилось, а она рукой махнула, говорит, мол, на работе неприятности. А потом вдруг расплакалась и стала повторять, что она влипла. А больше ничего не сказала, хоть я и пыталась настаивать. И мне запретила кому бы то ни было об этом говорить, сказала, что все это чушь, что она просто устала, вот и расхлюпалась. А я теперь решила, что, наверное, лучше вам сказать.

— Вы все правильно сделали, Катя. У меня к вам только один вопрос: на каком уровне были отношения у Маши с мужем в последнее время и кому достается ее имущество после ее смерти?

— Вы намекаете, что ее убил Никита? — Глаза Кати сделались огромными. — Но это просто невероятно! Я сейчас вам это докажу, не опираясь на эмоции. Да, отношения у них были плохие. Жили они, как чужие люди, часто ссорились и совсем не любили друг друга. Но убивать Машу у Никиты не было мотива. Квартира их принадлежит Маше, Никита к ней никакого отношения не имеет. Машина оформлена на Сергея Борисовича… Так что в этом смысле Никита ничего не выигрывал. Ему сейчас придется думать над тем, куда идти жить.

— Катя, а они с самого начала так плохо жили?

— Да, — твердо ответила Катя. — Всегда. И Машка не раз признавалась, что никогда его не любила, и Никита иногда приходил к нам после их очередной ссоры и говорил то же самое про себя.

— Почему же в таком случае они вообще поженились?

Лицо Кати стало вдруг хмурым и замкнутым. Было видно, что ей известно почему и неприятно, поэтому она раздумывает — соврать ей или промолчать. Катя выбрала второй вариант.

— Там какая-то темная история, — не глядя на Котову, сказала она. — Неприятная для них обоих. Но подробностей я не знаю. И не думаю, что это имеет отношение к делу. Это было уже давно.

— А кто об этом может знать? Может быть, мама?

Катя задумалась. Потом тяжело вздохнула и подняла на Ларису глаза.

— Ну ладно, я расскажу, что знаю. Хотя повторяю, что история давняя и вряд ли имеет отношение к сегодняшним событиям. Одним словом, мы все были удивлены, что Маша вышла замуж за Никиту.

— Почему?

— У нее был другой кавалер, и она по нему просто сохла. Хотя родители, а особенно Сергей Борисович, вряд ли одобрили бы ее брак с ним. Но Маша всегда была упрямой и делала так, как хотела.

— Так почему же она не вышла за него?

Катя насупилась. Было видно, что говорить на эту тему ей очень не хочется, но, видимо, не желая, чтобы Лариса по этому поводу тревожила мать, все же продолжила:

— Этот парень, Паша… В общем, она бы и вышла за него, но… Тут случилась одна история, и Паша… В общем, осудили его. И в тюрьму посадили. Он вообще-то всегда был, как бы это сказать, неблагополучный. Со школы хулиганил, на дискотеках постоянно дрался. У него даже прозвище такое было — Паша Дискотека, — Катя усмехнулась. — Потом рэкетом занялся, ларьки поджигал. Я всегда считала, что он плохо кончит. И с Сергеем Борисовичем они не раз скандалили на эту тему. Но Машка упиралась и кричала, что все равно будет с ним встречаться. А тут так получилось, что он деньги вымогал с одного человека, а тот был вроде как сын какой-то там большой шишки. Паша об этом не знал и наехал на него. А он в милицию обратился, Пашку повязали и впаяли ему семь лет. Машка еще тогда просила отца, чтобы он как-то повлиял — Сергей Борисович же заместитель областного министра, — но тот наотрез отказался. Они полгода тогда не разговаривали.

— А с Никитой к тому времени она уже была знакома?

— Да, хотя он ее кавалером и не считался. Они просто учились вместе в экономическом и конспекты друг у друга переписывали. Мама, правда, всегда ей говорила, что он самая подходящая пара, но она и слышать не хотела. А потом вдруг объявила, что беременна от Никиты и замуж выходит. Конечно, все обрадовались. — Катя еще раз вздохнула. — Свадьбу закатили, конечно… Все Сергей Борисович оплачивал. Квартиру им купил. Только вот сам Никита не радовался.

— То есть он с самого начала не хотел на ней жениться?

— Да, но как честный человек… — Катя закурила еще одну сигарету. — В общем, он сам говорил, что зря согласился, потому что все равно развод был бы неизбежен.

— Катя, а были ли у твоей сестры любовники? Ты пойми меня правильно — раз она мужа не любит, по твоим же словам, это вполне возможно… И может быть, в этом кроется секрет ее смерти?

— Я, конечно, на сто процентов не знаю, но думаю, что нет. Во-первых, она слишком ленивая, а потом она почти все время дома сидела, ворчала все, что плохо живет. Больше всего любила телевизор смотреть да Никиту пилить. Да и потом, если бы что было, она не выдержала бы и проболталась. Чтобы лишний раз подчеркнуть, какой Никита лох!

— Ну, а у него?

— Что у него? — не поняла Катя.

— У Никиты были любовницы?

Катя нервно передернулась и нахмурилась.

— Ну уж он-то распространяться об этом не стал бы. Так что здесь я ничего сказать не могу. И вообще, кажется, я рассказала вам все, что знала. Подробнее некуда.

— Тогда у меня еще один вопрос. Где сейчас этот Паша Дискотека?

— Сидит, — пожала плечами Катя. — Где-нибудь через год или полтора должен выйти.

— А фамилию его вы не знаете? — уточнила Лариса.

— Шемякин, по-моему, — равнодушно проговорила Катя. — Ну что, у вас больше нет вопросов? Мне бы нужно к маме вернуться, она действительно очень страдает.

— Спасибо, Катя, пока я вполне удовлетворена. Если у меня появятся еще вопросы, могу я к вам обратиться?

— Да, конечно, — ответила Катя, открывая дверцу машины. — Всего вам хорошего.

Она захлопнула дверцу и побежала к подъезду, кутаясь в полы дубленки.

Лариса пришла домой и с удовольствием поужинала. Такое в последнее время с ней редко случалось. Она как-то даже и забросила свои кулинарные эксперименты — все шло скорее по наезженной колее: она обедала в своем ресторане, где давно уже не появлялось новых блюд, а завтракала и ужинала приготовленным на скорую руку, весьма стандартно. Но сегодня, памятуя об обещании, данном ею шеф-повару, она приготовила по предложенному им рецепту лососину со шпинатом, гренками и с маслом. А также состряпала одно из своих любимых блюд, морское ассорти в горшочке — сарсуэлу.

Жаль только, что Насти не было дома — она пребывала на дне рождения у одной из своих подруг. Однако ужину был весьма рад Евгений, который в этот вечер — боже, какая редкость! — был трезвым. Он с удовольствием откушал и салат, и горячее, что способствовало его благодушному настроению.

— Я, Лара, все-таки решил снимать кино, — серьезно заявил он, закурив «ЛМ Лайтс», чем несказанно удивил жену. Она-то знала, что он курит исключительно «Ротманс».

— Вспомнила баба, как молода была, — иронично сказала Лариса.

Идея Евгения насчет съемки в провинциальном российском городе нечто наподобие латиноамериканских сериалов в первый раз прозвучала полгода назад, летом. И Ларисе даже предлагалась не последняя роль в сериале. Тогда Котов был просто одержим этой идеей и какое-то время только об этом и говорил. Евгений, по его словам, даже решил начать новую жизнь и в первую очередь бросить пить. Даже начал лечиться от алкоголизма у нарколога, рекомендованного старым другом Стасом Асташевским. Впрочем, сам Стас тоже был неизлечимо болен той же самой болезнью, и нарколог не смог излечить его. Все закончилось весьма предсказуемо — совместной пьянкой вместе с наркологом на даче у Стаса. После этого Котов неделю ходил притихшим, бросая на Ларису робкие, подобострастные взгляды и попивая украдкой джин в одиночку, а иногда и водку, потому что на «Гордонс» уже не хватало налички. О съемках он говорил все реже и реже, а потом и вовсе перестал — в возглавляемой Котовым фирме начались проблемы.

— А что «ЛМ»-то покуриваем, а, Женечка? — спросила Лариса, намекая на финансовые трудности.

— А я здоровье берегу, надо думать о будущем, — ответил Котов. — Решил курить только легкие сигареты, а потом и совсем бросить.

— Пить ты уже тоже не раз бросал, — ехидно заметила Лариса.

— А я и брошу, — невозмутимо отреагировал Котов. — Сам брошу, без всяких наркологов. Вот Стас говорил — самое главное, чтобы человек сам захотел. И тогда никакие наркологи не нужны. Главное, это сила воли и выдержка! Кстати, послушай, Лара, — Евгений достал из своей папки какие-то листки, — вот сценарий фильма. Первая и вторая серии.

— И сколько же их будет всего?

— Сто сорок восемь, — не моргнув, ответил Котов. — Я тут с человечком одним познакомился, он эти сценарии кропает по два в день. Ты посмотри, может быть, что и тебе подойдет. Вот, например, чудная роль Софьи Марковны Бурштейн. А что — тебе только волосы в черный цвет покрасить, и все. Вылитая Бурштейн!

— Ой, да ну тебя со своими Бурштейнами! — раздраженно отмахнулась Лариса.

— Ну, мать, не могу же я тебя взять на роль главной героини, которой по сценарию двадцать лет. Ты уж тоже, извини, не девочка, — развел руками Котов.

— Да мне вообще не нужно твое кино! У меня и в жизни хватает приключений. Степаныча вон сегодня арестовали.

— Кого? — спросил Котов, нахмурившись. И когда до него дошло, кто попал за решетку, просиял.

— Степаныч арестован? — даже не пытаясь скрыть восторга, воскликнул он. — Ну, за это надо выпить! Вот всегда так — хочешь бросить, а не получается!

Лариса знала, что Котов терпеть не может Степаныча за его язвительность и скептическое отношение к нему, Евгению, мужу своей начальницы. Никогда Городов не упускал случая хоть как-то уколоть Евгения, намекнуть то на его пьянство, то на дурацкое, с точки зрения самого Степаныча, поведение Котова. Между ними постоянно происходили стычки, не раз Котов требовал от Ларисы увольнения администратора, так что ее не удивила реакция мужа. К тому же она знала, что Котов все равно найдет повод выпить. А все его разглагольствования насчет силы воли не более чем треп. Он уже откупоривал бутылку водки и радостно вертелся вокруг журнального столика близ камина.

— Так что, он-таки проворовался? — спросил Котов, выпив первую рюмку.

— Нет, все гораздо серьезнее. Его подозревают в убийстве. И, кстати, почему ты так радуешься? Во-первых, я осталась без администратора, во-вторых, должна теперь искать настоящего злодея, чтобы Степаныча оправдали.

— Зачем? — искренне удивился Котов. — Пускай его лучше посадят. Или, по крайней мере, ищи не слишком прытко. Ему полезно посидеть маленько среди уголовников. К тому же он все равно тебе не заплатит, а когда выйдет — еще и потребует зарплату повысить. За моральный ущерб, который якобы ты ему принесла!

— Короче, это не твое дело. Не могу же я его бросить в беде!

— Ну, ладно, — миролюбиво согласился Котов. — Но ты все-таки прочитай сценарий и выскажи свое мнение. Я даже подумал, может быть, Степанычу там роль найдется? Там как раз есть роль дачника-пенсионера, подсматривающего за купающимися девками.

— Я так поняла, что ты собираешься снимать низкопробную порнуху, — холодно заметила Лариса и поднялась со стула.

— Подожди, подожди, — ухватил ее за рукав Котов. — Ты сперва почитай, а потом говори!

И он назойливо всучил Ларисе внушительную кипу листков.

Ларисе в конце концов удалось-таки отвязаться от Евгения и уединиться в ванной только через час. Там она и предалась размышлениям, которые волей-неволей приходили на ум после этого дня. Убийство было совершено утром, Лариса успела познакомиться практически со всеми близкими людьми жертвы и выяснить некоторые подробности ее жизни.

Итак, что имелось? Не очень хорошие отношения Маши с мужем — раз, склочный и стервозный характер ее — два, какие-то неприятности на работе, то есть в санэпидемстанции — три, и наконец — личность некоего уголовника по кличке Паша Дискотека. Впрочем, он, по-видимому, еще отбывает срок в колонии. Что не есть, с другой стороны, факт. Да и он может, если очень захочет, по каким-то своим причинам убить Машу с помощью своих друзей, оставшихся на воле. Но это пока только предположения. Ничего большего и быть не может — ведь Лариса только что начала погружаться в расследование этого убийства, а отработка версий — обычно второй этап, который должен начаться завтра.

Лариса решила начать с места работы убитой Марии Суровцевой и с утра, накормив Настю завтраком и отправив в школу, поехала в санэпидстанцию. Котов, с вечера накачавшийся водкой так, что начал перед зеркалом репетировать роль героя-любовника, но, поймав скептический взгляд Ларисы, брошенный на его округлившийся живот и обрюзгшие щеки, махнул рукой и понуро прошел в свою комнату, продолжать благополучно спать. Лариса не стала его будить, поэтому была в СЭС уже в начале десятого утра.

Это расследование отличалось от других тем, что ресторан ей оставить было не на кого — всегда надежно замещавший ее Степаныч пребывал за решеткой. Поэтому Лариса должна была успеть сделать все дела до часу дня, чтобы потом быть на работе.

В санэпидстанции туда-сюда сновали люди в белых халатах, создавая атмосферу занятости. Лариса, не зная, к кому обратиться, остановила одну женщину, пожилую даму с надменным лицом.

— Вы не подскажете, с кем мне можно поговорить по поводу вашей сотрудницы Марии Суровцевой? — спросила она.

— Вы из милиции, что ли? — хмуро спросила женщина.

— Да, — соврала Лариса.

— К начальнику пройдите, — кивнула женщина в конец коридора. — Предпоследняя дверь направо. Нефедов Игорь Сергеевич, — и она поспешила дальше.

Лариса прошла к указанной двери и, постучав, толкнула ее. В кабинете за столом сидел сорокалетний блондин спортивного вида и рассматривал какие-то бумаги. При появлении Ларисы он поднял глаза и спросил:

— Вы ко мне?

— Да, — проходя, ответила Лариса. — Мне необходимо с вами поговорить насчет некоей Марии Суровцевой.

— Почему же некоей? Это моя подчиненная, вернее, бывшая подчиненная, — помрачнел он. — А вы, простите, кто?

— Я занимаюсь расследованием ее смерти, — сказала Лариса. — И мне нужна ваша помощь.

— В частном порядке, что ли, занимаетесь? — скептически спросил Нефедов.

— Да, — честно ответила Лариса.

Нефедов хмыкнул.

— Это вас отец, что ли, ее нанял?

— А вы знаете ее отца?

— Господина Суровцева многие знают, — пожал плечами Нефедов. — Ну, а чем я-то могу вам помочь?

— Мне стало известно, что у Суровцевой были какие-то неприятности по работе в последнее время, — приоткрыла Лариса одну из карт. — Что вы можете сказать по этому поводу?

На лице Игоря Сергеевича появилось удивленное выражение.

— Впервые об этом слышу, — ответил он. — Хотя, как вы понимаете, если бы что-то было, я непременно был бы в курсе. Так что, боюсь, вас дезинформировали. Работала Мария Сергеевна всегда хорошо, четко выполняла указания, действуя по закону. Каждый раз предоставляла подробный отчет о своей деятельности. Так что претензий у меня к ней не было.

— А насчет каких-то дел вне работы вы не были в курсе?

— Как же я могу быть в курсе ее личных дел? Это меня совершенно не касается, об этом вы лучше с ее мужем поговорите.

— А с кем она общалась по работе? — не отставала Лариса. — Ведь у нее наверняка должны были здесь быть приятельницы, по крайней мере, хотя бы одна.

— Ну, приятельниц у нее как раз не было. Больше других она, правда, общалась с Надей Порфирьевой. Если хотите, могу ее позвать.

— А к ней нельзя пройти? — поинтересовалась Лариса.

— Она работает в лаборатории, туда посторонним вход воспрещен.

— Тогда зовите сюда, — согласилась Лариса.

Нефедов вызвал по телефону Порфирьеву, и вскоре в его кабинет робко вошла молодая женщина, одетая в белый халат и шапочку, полностью скрывающую ее волосы. Лицо у женщины было остроносым, с мелкими чертами.

— Вы меня звали, Игорь Сергеевич? — обратилась она к шефу.

— Да, Надя, вот с тобой поговорить хотят насчет Маши. Я сказал, что вы общались. Вы спрашивайте сами, что вас интересует, — обратился Нефедов к Ларисе.

— Надя, — начала Котова, — в связи с тем, что Машу убили, я бы хотела узнать, не делилась ли она с вами какими-то своими проблемами?

— А почему она должна была делиться именно со мной? Мы не были близкими подругами, — глядя в окно, проговорила Надя.

— Потому что, скорее всего, эти проблемы связаны с вашей работой.

— Да нет, — пожала плечами Надя. — У нее на работе было все в порядке. Правда, Игорь Сергеевич?

— Как я уже сказал… — он вопросительно посмотрел на Ларису.

— Лариса Викторовна, — подсказала та.

— …Ларисе Викторовне, насколько мне известно, никаких неприятностей у Маши не было. Но она хотела уточнить у тебя. Может быть, ты осведомлена лучше меня?

— Нет-нет, — замотала головой Надя. — Мне тоже ничего об этом неизвестно. Скорее всего, вы ошибаетесь. Маша работает здесь давно, и никогда у нее не было никаких особых проблем.

— Ну, вообще-то некоторые проблемы в нашей работе существуют всегда, — вмешался Нефедов. — Ведь нашим сотрудникам приходится порой заниматься разоблачением не совсем благовидных дел… Понятно, что некоторые нечистоплотные фирмы всегда стараются скрыть свои грехи, предлагают взятки. Но надо отдать должное Марии Сергеевне, она всегда докладывала о подобных случаях руководству и не шла ни с кем на сговор. У меня зафиксировано несколько таких случаев, могу показать.

— Да, если несложно, — попросила Лариса.

Нефедов полез в сейф, порылся в нем и достал папку с документами. Лариса просмотрела ее. Это были отчеты о проверках Марии Суровцевой. Большую часть из них составляли отчеты о том, что на проверенном ею предприятии все соответствует санитарно-гигиеническим нормам, но встречались и акты, в которых Суровцева подробно описывала существующие нарушения и указывала размер штрафа, наложенного на фирмы. Здесь же наличествовали и квитанции, свидетельствовавшие об уплате этих штрафов.

Лариса запомнила названия «нечистоплотных» фирм и вернула папку.

— Как вы видите, она действовала строго по закону, — еще раз подчеркнул Нефедов.

— Ну что ж, благодарю вас обоих за помощь. Только у меня вот еще какой вопрос: не последовало ли угроз в ваш или ее адрес со стороны оштрафованных фирм?

— Да нет, ничего серьезного. Конечно, многие были недовольны, но чтобы угрожать, да потом еще убивать ее, если вы на это намекаете… Нет-нет, ничего такого. Да и какой смысл идти на убийство, если штраф все равно уже уплачен? Все эти люди все-таки обычные мошенники, а не убийцы.

— Понятно, спасибо, — кивнула Лариса.

В этот момент на столе у Нефедова зазвонил телефон. Он поднял трубку и после нескольких «да, да, да, понял» отключил связь и поднялся.

— Вы извините, мне срочно нужно ехать в министерство, — сказал он Ларисе. — Надя, ты тоже можешь возвращаться работать.

Лариса попрощалась с Нефедовым, вышла из здания санэпидстанции и села в свою машину, отправившись в ресторан. Что ж, если все сказанное Нефедовым правда, значит, либо Маша придумала эти неприятности на работе, чтобы скрыть истинную причину своего плохого настроения, или же ее действительно дезинформировали. Но о неприятностях на работе у Маши говорили и Катя, и Никита. Зачем бы они оба стали врать? Причем Катя упомянула, что Маша, оговорившись о профессиональных проблемах, потом просила сестру никому об этом не рассказывать. Что это может означать? Что она скрывала что-то другое? Или все же действительно причиной ее нервного состояния была работа?

Над этим еще предстояло поломать голову, а возможно, что и еще раз проверить. Но тут Лариса почувствовала, что ей словно что-то мешает. Это был некий психологический дискомфорт. Внимательно осмотревшись, она поняла, в чем дело: выходя из здания СЭС, она видела припаркованную у крыльца желтую «шестерку», а теперь эта «шестерка» маячила у нее за спиной.

Чтобы удостовериться в своих предположениях, Лариса свернула на узкую улочку, по которой также можно было добраться до «Чайки», но подобный маршрут был совсем неудобен. К глубокой своей досаде, она вынуждена была констатировать, что «шестерка» последовала за ней. Сомнений у Ларисы не оставалось — за ней следили.

«Хотя, может быть, это не так уж и плохо, — размышляла она, продолжая спокойно вести машину. — Нужно постараться выяснить, кто эти люди и что им надо. Это может быть ниточкой, которая приведет к разгадке».

Однако рисковать и петлять больше Котова не стала, а, подъехав к «Чайке», завела «Вольво» в гараж и прошла внутрь здания. Она видела, что «шестерка» припарковалась возле ресторана, но из нее никто не вышел. Рассмотреть сидевших в машине людей было невозможно, поскольку стекла «шестерки» были тонированными.

Лариса прошла к себе в кабинет и уже занялась проверкой отчетности, как от этого занятия ее отвлек телефонный звонок. Сняв трубку, она услышала голос подполковника Карташова.

— Лариса Викторовна, здравствуйте, — официально начал он.

— Привет, Олег Валерьянович, — в тон ему ответила Лариса.

— Я совершенно не сомневаюсь в том, что ты сейчас занимаешься делом Суровцевой, поэтому и позвонил тебе…

— Ну-ну, и что? — поторопила его Лариса.

— А то, что у меня для тебя есть кое-какая интересная информация. И тебе бы не мешало приехать в управление, если хочешь с ней ознакомиться.

— А что, если ты ко мне в ресторан? Заодно и отметили бы твои двухзвездочные погоны…

— Ларочка, я бы с удовольствием, — как-то засуетился Карташов, — но… дела. Тут с минуты на минуту могут вызвать к начальству, словом…

— Понятно, — проговорила Лариса, а про себя подумала: «Кажется, Карташов окончательно стал кабинетным ментом. Раньше от приглашения в «Чайку» он никогда не отказывался. Но сейчас понятно — подполковник! Хорошо хоть, что не возгордился и не ведет себя надменно». И вспомнила, как Карташов, когда получил майора, одно время вздумал с ней обращаться снисходительно и важно. Потом, правда, когда Лариса в очередной раз раскрыла дело, по которому он удачно отчитался перед начальством, майор вынужден был сменить тактику.

— Так что… — вздохнул Карташов в трубку, — милости прошу к нашему шалашу.

Лариса, в свою очередь, вздохнула, немедля оделась и вышла в гараж, куда поставила свою «Вольво».

По пути в городское управление внутренних дел, где работал Карташов, Лариса еще раз убедилась, что за ней следят. Следили топорно, особенно не скрываясь, — да и как можно было скрыться на желтой «шестерке»! Такой бросающийся в глаза цвет! Еще бы горбатый «Запорожец» красного цвета выбрали или старую «Эмку» — ой как сложно было бы обнаружить слежку.

Итак, явно следит непрофессионал. Во всех смыслах этого слова, потому что пользуется машиной, какая оказалась под рукой, и ведет себя неумело. Что ж, и об этом надо будет поговорить с Карташовым.

Мундир подполковника Карташова сиял новизной. Олега Валерьяновича можно было выпускать на сцену в День милиции. Образцовый мент, просто образцовый! Только животик чуть-чуть подтянуть да физиономию вытянуть — а то слишком уж она стала какая-то отъевшаяся. Именно так подумала Лариса, когда зашла к нему в его новый кабинет. Кстати, и кабинет был под стать хозяину — солидный, с книжным шкафом и кожаным диваном, не то что обшарпанная комнатушка с голыми щербатыми стенами, где они когда-то познакомились. Тогда капитан Карташов был еще не женат, относился к Ларисе настороженно и даже намеревался подозревать в преступлениях.

— Итак, Лара, вот кое-какие интересные материалы, — проговорил подполковник, указывая Ларисе на стул и подвигая к ней пачку листков. — Товарищи из отдела борьбы с экономическими преступлениями прислали. Это мы так ОБЭП между собой называем, — пояснил Карташов. — Так вот…

Лариса взяла первый листок. Это был отчет о смерти двух мужчин, наступившей в результате острого отравления алкоголем. Неких Игоря Семеновича Горбачева и Александра Андреевича Козырева. К делу были присовокуплены показания Шилова Валерия Павловича, который свидетельствовал о том, что вместе с Козыревым и Горбачевым они выпили три бутылки водки, купленной в магазине «ЧП Васильев», после чего наутро он обнаружил своих приятелей мертвыми, а сам угодил в больницу с признаками острого отравления. А показания свои он давал уже спустя три дня, когда его более-менее откачали.

— И что с того? — спросила Лариса, прочитав материалы.

— Насчет алкашей-то? — уточнил Карташов. — Да ничего, в общем-то, особенного бы и не было. Только заметь, на каждого по бутылке — не велика доза для закаленного организма. Потом пробу взяли, читай следующий листок…

Лариса взяла в руки следующий листок и прочитала, что при пробе остатков водки «Поволжская» обнаружено содержание сивушных масел в недопустимых количествах и соотношениях.

— А куплена была водка в магазине Васильева, — сказала Лариса.

— Совершенно верно.

— Какое отношение ко всему этому имеет Суровцева?

— Самое прямое, — Карташов прямо-таки сиял от того, что ему удалось заинтриговать Ларису. Обычно происходило все с точностью до наоборот — Лариса выдвигала абсурдные с точки зрения Карташова версии и доказывала их правильность, а Олег только дивился и чесал себе голову.

— Дело в том, — продолжал подполковник, — что акт о соответствии продуктов в магазине Васильева санитарным и прочим нормам подписывала Мария Сергеевна Суровцева. Вот там последняя бумажка лежит, это и есть тот самый акт…

Лариса пробежала глазами текст, из которого следовало, что магазин, принадлежащий некоему Васильеву В.А., проживающему по такому-то адресу, реализует продукты питания, полностью соответствующие всем нормам согласно законодательству РФ, и т. д. и т. п. Внизу стояла подпись Суровцевой М.С., инспектора областного санэпиднадзора. И дата — 20 ноября.

— А 28 ноября наступила смерть двоих мужчин, Козырева и Горбачева, а третий собутыльник, Шилов, едва-едва ускребся от свидания с ангелами. Или, скорее всего, чертями, учитывая его не очень праведную жизнь, — прокомментировал Карташов.

— Понятно, — только и смогла сказать Лариса.

— Что тебе понятно? — спросил Карташов.

— То, что Суровцева подписала акт не глядя.

— Не совсем так, — поднял вверх палец Карташов. — Она подписала его глядя… На купюры, которые отсчитывал ей господин Васильев. Скорее всего… Сейчас мы это доказать не можем. Впрочем, ребята из ОБЭП его сейчас активно крутят на предмет Суровцевой.

— То есть ты хочешь сказать, что…

— Правильно, Лара, — почти торжествующе перебил Котову Карташов. — Васильев становится подозреваемым в убийстве. И твоего Степаныча, возможно, как бы там я к нему ни относился, придется отпустить.

— А оперативно вы сработали, — сказала Лариса.

— Не так уж и оперативно, — решил пожурить свое ведомство Карташов. — Дело об отравлении завели две недели назад, провели работу… А Васильева взяли только сегодня. Потому что вчера Суровцеву убили. Просто сопоставили факты, и все…

— Ты активно намекаешь на то, что мне пора сворачивать расследование? — прямо спросила Лариса.

— Ну почему же… Васильев же еще не признался. Можно отработать и другие версии. Может быть, они окажутся более правильными, — произнес подполковник, но по его тону Лариса поняла, что сам Олег верит именно в эту, неожиданно обнаружившуюся версию с санэпидстанцией.

— Кстати, тут за мной следит желтая «шестерка», — как бы невзначай заметила Котова. — Номерок вот записала. Может быть, проверишь?

— Давай, — пожал плечами Карташов.

Лариса продиктовала ему номер, и Олег через несколько минут, связавшись по телефону с ГИБДД, сказал ей имя владельца желтой «шестерки»: Шемякин Николай Васильевич.

— Шемякин, Шемякин, — наморщила лоб Лариса и улыбнулась. — Ну вот, еще один кадр в качестве подозреваемого.

— Кто это? — нахмурился Карташов.

— Некий уголовник Паша Дискотека, или Павел Шемякин.

— Тут же Николай владелец.

— Скорее всего, Паша — это Павел Николаевич, и просто ездит на отцовской машине. А освободился недавно, по амнистии. А осужден был за вымогательство на семь лет, — высказала смелые предположения Лариса.

— Откуда у тебя эти сведения? — неподдельно удивился Карташов.

Ларисе пришлось рассказать ему обо всех своих разговорах, состоявшихся вчера вечером. Карташов скептически все это выслушал и неопределенно хмыкнул.

— Что ж, может быть, и этот Паша тоже замешан там в чем-нибудь. Тряхануть и его, в принципе, можно, — осторожно заметил он немного погодя.

— Можно, — согласилась Лариса. — Только это немного потом. А сейчас есть дело поважнее.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Карташов.

— Я думаю, нам нужно как можно скорее ехать в санэпидстанцию, где работала Мария. И переговорить там кое с кем…

И Лариса коротко рассказала Олегу Валерьяновичу о своем посещении СЭС и о собственных предположениях.

— А может быть, лучше сюда вызвать? — почесал он затылок. — Здесь уверенность в себе быстро спадает.

— Можем не успеть, — возразила Лариса. — Успеет связаться.

— Хорошо, едем, — Карташов поднялся с места.

Когда они садились в служебную машину, Лариса обратила внимание, что желтая «шестерка», стоявшая поодаль, вначале дернулась было за ними, но потом затормозила. Лариса усмехнулась:

— А не желает парень встречи с милицией-то! — заметила она.

— Да, похоже на то, — рассеянно ответил Карташов. — Да бог с ним, он от нас никуда не денется.

Они подъехали к зданию санэпидстанции и прошли внутрь. Подойдя к кабинету Нефедова, Лариса с Карташовым убедились, что он заперт.

— Нужно пригласить Порфирьеву, — сказала Лариса.

— А где ее найти?

— Нефедов говорил, что она работает в лаборатории.

Выяснив у персонала, что лаборатория находится в отдельно стоящем здании во дворе, Котова и Олег Валерьянович направились туда. Они подошли к одноэтажному кирпичному домику, и Карташов настойчиво постучал в дверь.

— Вам кого? — послышался из-за двери женский голос.

— Надежду Порфирьеву, — строго проговорил Карташов. — И как можно скорее, это милиция.

— Но… — голос за дверью стал растерянным. — Я не могу, я на работе…

— Надя, — вступила в разговор Лариса. — Вам же ясно сказали — милиция. Вы же не станете упорствовать и дожидаться, когда взломают дверь?

— Нет-нет, не надо, — ответил дрожащий голос. — Я сейчас открою.

Почти следом дверь действительно отворилась, и взглядам Ларисы и Олега Валерьяновича открылось испуганное лицо Нади Порфирьевой.

— Что… вы хотели? — затравленно глядя на Ларису, спросила она. — Я же вам уже сказала, что ничего не знаю!

— Вот и повторите все в отделении, — официальным тоном ответствовал Карташов. — И протокол как раз составим.

Надя прикрыла глаза, потом умоляюще посмотрела на подполковника.

— Но мне не на кого оставить лабораторию! — привела женщина последний аргумент. — Я здесь одна, и у меня много работы. Неужели нельзя поговорить здесь?

— Нельзя, — отрезал Карташов. — Не волнуйтесь, мы объясним вашему начальству, с какой целью вас задержали. И не тяните время, пожалуйста.

— Я только переоденусь… — робко попросила Надя.

— Не стоит, — жестко проговорил Олег Валерьянович и крепко взял Надю за руку. — Запирайте дверь!

Надя послушно, дрожащими руками заперла дверь и вопросительно уставилась на подполковника. Тот провел ее к своей машине и усадил в нее. Всю дорогу он молчал и нарочно игнорировал взгляды Нади, бросаемые на него время от времени. Когда они подъехали к управлению, Карташов опять сжал Надину руку и провел ее до кабинета.

— Итак, Надежда…

— Валентиновна, — еле слышно сказала Надя.

— …Надежда Валентиновна, пришла пора поговорить о вашей преступной деятельности, — совершенно спокойно начал Олег Валерьянович. — Нам доподлинно известно, что вы и ваша подруга Мария Суровцева занимались незаконным составлением актов, в которых отражали факты, не соответствующие действительности…

«Учебник по стилистике и культуре речи изучил, что ли? — изумленно и даже с восхищением подумала Лариса. — Раньше ведь, кроме «руки вверх» и «как стоишь» и сказать ничего не мог! А сейчас — просто образец правильного литературного языка!»

— Но… Я ничего не подписывала, — растерянно пробормотала Надя. — С чего вы взяли?

— Надя, вы понимаете, что Машу убили? И нам, и вам известно, с чем это связано. Известно, что она составляла липовые акты за деньги. Вы ведь занимаетесь тем же самым. Можете молчать, конечно, но вы же понимаете, что завтра с вами могут поступить точно так же… Кто вы такая, в конце концов? — упорно стращал женщину подполковник Карташов. — Вы же просто мелкая сошка, а по сути — нежелательный свидетель. Для того, кто вас направлял на это.

В глазах Нади застыл самый настоящий ужас.

— Можно я закурю? — срывающимся голосом попросила она.

— Закурить, конечно, можно, — разрешил Карташов, пододвинул Наде пепельницу и даже вынул зажигалку. Потом добавил: — Вот вы сейчас покурите и подумайте, с кем вам лучше иметь дело — с милицией или с убийцами?

— С какими убийцами? Я-то вообще при чем тут? Это она проверяла там… Скорее, не проверяла совсем. Это не я, я вообще другим занималась, — стала путанно оправдываться Порфирьева.

— Значит, вам известно, о какой именно проверке Суровцевой идет речь, — заключил Карташов. — Надежда Валентиновна, давайте не будем больше прикидываться и честно все сообщим. Мы-то и без вас справимся, только вам в этом случае уже никто не поможет. В конце концов, от ваших показаний зависит ваша дальнейшая судьба и даже жизнь!

Карташов говорил настолько жестко, что даже у Ларисы невольно пробежали мурашки по спине. Надя Порфирьева, вконец запуганная, судорожно сделала длинную затяжку и опустила глаза. Лариса видела, что она в отчаянии и сейчас лихорадочно раздумывает, признаваться ей или нет. Карташов выжидающе молчал. Вид у него был каменный и непроницаемый. Надя досмолила сигарету и неловко затушила окурок в пепельнице.

— Но я действительно здесь ни при чем! — продолжала она гнуть свою линию.

— Вас пока никто не обвиняет в этом деле, — заметил Карташов. — Я просто прошу рассказать о махинациях, которые проводила Суровцева. Вы же об этом прекрасно осведомлены!

— Ну да, Маша рассказывала мне кое-что, — наконец заговорила Порфирьева. — Но мне-то какое дело? Это на ее совести! Я же не обязана была сообщать об этом, тем более что она рассказала мне по секрету! К тому же никаких документов, подтверждающих ее слова, я не видела. Откуда я знаю, может, это просто ее бред, вымысел?

Порфирьева отчаянно пыталась обелить себя, но и Лариса с Карташовым уже поняли, что она сломалась и теперь расскажет все. Нужно лишь правильно задавать ей наводящие вопросы.

— Итак, Суровцева делилась с вами подробностями дела «ЧП Васильев»? — уточнил Карташов и раскрыл блокнот.

— Да, — выдохнула Надя. — Только не сразу, а после того, как ей стало известно, что… Что от их водки умерли люди. Она тогда пришла ко мне сама не своя, лицо белое-белое… Спирту попросила. Я ей налила, она чуть разбавила и залпом выпила. Я удивилась тогда страшно, потому что вообще-то не замечала, чтобы Маша пила. И тут она мне призналась, что влипла по самые уши. Сказала, что Нефедов вызвал ее и приказал съездить в «ЧП Васильев». Что там якобы полная антисанитария и крысы. Но это все мелочи, и пусть Маша на это внимания не обращает, поскольку они готовы заплатить крупную сумму. На крыс у нас часто вообще закрывают глаза, это же такая мелочь! — усмехнулась Надя. — Ну, Машка и поехала. Нефедов ей тридцать процентов обещал. Короче, она приехала и, не утруждая себя полной проверкой, подмахнула акт. А потом оказалось, что водка у них некачественная… Машка сказала, что понятия об этом не имела, что Нефедов ни словом ее не предупредил… Он только про грязь и крыс говорил и чтобы она акт подписала и деньги взяла. Он уже и отстегнул ей, а потом вот выяснилась такая ерунда. Машка говорила, что Нефедов орал на нее, спрашивал, какого черта она остальное не проверила, да что уж теперь сделаешь! И Машка призналась, что боится до смерти, потому что она с двух сторон зажата: с одной Нефедов, а с другой милиция. Потому что ясно же, что как только подняли бы документы, всплыл бы тот пресловутый акт с ее фамилией…

Надя горестно вздохнула и замолчала. Потом закурила следующую сигарету.

— Итак, вы подтверждаете, что задания на левые акты исходили от Нефедова? — нарушил наконец молчание Карташов.

Надя молча кивнула.

— У него, по-моему, есть люди, которые специально выискивают фирмы, где не все чисто. Ну, так, на первый взгляд ерунда вроде крыс. Или хранение продуктов не соответствует стандартам. И они об этом сообщают Нефедову. А он уже посылает кого-нибудь, чтобы составили акт и взяли деньги. Львиную долю, конечно, себе забирает, а остальным делится с девчонками. А тут он просто… лажанулся. Он сам не знал о том, что у них водка недоброкачественная.

— Нефедов с вами обсуждал это дело? — спросил Карташов.

— Нет, что вы! Он вообще не знает, что я в курсе. И мне выдавать себя нет резона, я же сразу поняла, что дело серьезное, когда Маша про смертельные случаи рассказала. Зачем же мне перед Нефедовым подставляться?

— Нефедов мог убить Суровцеву как свидетельницу?

Глаза у Маши стали совершенно огромными.

— Ой, да что вы… — пробормотала она. — Убийство — это ж такое дело… Да нет, Игорь Сергеевич все-таки не такой. Да, он, конечно, незаконными делами занимался, но чтобы убить…

Карташов невольно усмехнулся и задал следующий вопрос:

— Кто еще был замешан в этих аферах? Кроме вас, Суровцевой и, естественно, Нефедова?

— Я не знаю, честно! — прижала руки к груди Надя. — Я вам все-все рассказала, поверьте! Я же… Что я, сама себе враг, что ли? Мне теперь о собственной безопасности думать надо.

— Вот именно, — подтвердил подполковник Карташов. — И поэтому я предлагаю вам такой вариант… Если хотите искупить свою вину перед законом, то вам нужно пойти на сотрудничество с нами.

— Да-да, — закивала головой Порфирьева. — Говорите, я все сделаю!

— Вам надлежит вернуться в свою лабораторию и как ни в чем не бывало продолжать заниматься работой. На вопрос Нефедова, зачем вас вызывали в милицию, вы должны совершенно спокойно ответить, что все по тому же вопросу. Интересовались, не делилась ли с вами чем-либо Суровцева. Естественно, вы скажете ему, что ни в чем не признались. Только повторяю — ведите себя спокойно и естественно, чтобы он ничего не заподозрил.

— Я постараюсь, — шмыгнула носом Надя. — И все?

— Нет, не все. Это только самое начало. Теперь я вручу вам диктофон, который вам надлежит запрятать поглубже, но так, чтобы он постоянно был с вами. Вы будете ждать, когда Нефедов вызовет вас и прикажет совершить очередную проверку. Будем надеяться, что он это сделает. Как только он позовет вас, вы включите диктофон — я покажу вам, как это делается — и запишете весь разговор с Игорем Сергеевичем. Поняли?

— Да, — кивнула Порфирьева, во все глаза глядящая на Карташова. Видимо, в данный момент он казался ей одновременно и олицетворением силы, которая может упрятать ее за решетку, и олицетворением силы, которая может ее от этой решетки уберечь, в зависимости от того, как она будет себя вести. И теперь Надя слушала Олега Валерьяновича очень внимательно, ловя каждое слово.

— Затем, — продолжал подполковник, — вы звоните нам. Но, естественно, не из санэпидстанции. Сообщаете весь ход беседы. В назначенный срок едете с проверкой туда, куда вас направит Нефедов. Там действуете по его сценарию. Не забыв опять же включить диктофон. Затем указываете на нарушения и, получая предложение взять деньги, естественно, соглашаетесь. И берете. Слышите, обязательно берете, да еще и пересчитываете прямо на месте, поняли?

— Да, поняла. А дальше?

— Дальше уже наша работа, — буркнул Карташов. — Точнее, даже обэповцев. А теперь повторите мне все, что я вам сказал.

Порфирьева, торопясь и волнуясь, повторила инструкцию Карташова. Тот остался удовлетворенным и стал показывать Надежде Валентиновне, как пользоваться миниатюрным диктофоном. Когда она на его глазах несколько раз включила и выключила его, а затем повторила всю процедуру, спрятав диктофон за обшлаг рукава халата, Карташов довольно кивнул.

— Теперь можете возвращаться, — сказал он. — Только помните: если Нефедов надавит на вас и вы «расколетесь» — все пропало. И тогда не уверен, что мы сможем вас уберечь. Так что помните — максимум спокойствия и выдержки. И не поддавайтесь на его провокацию, если она последует.

Порфирьева серьезно кивнула и ушла. Карташов и Лариса остались вдвоем.

— Надеешься, что выгорит? — спросила Котова.

— Надеюсь, — признался Олег Валерьянович. — Шансы, правда, не очень велики, хотя… Нефедова не трогают, он может считать себя в безопасности, устранив Суровцеву, и продолжать свою привычную деятельность.

— Так ты уверен, что это он ее и убил? Или дал такое приказание?

— На сто процентов я, конечно, не уверен. Но пока это кажется мне самой вероятной версией. Ведь Суровцева становилась опасной для него, как ты сама понимаешь. Ясно же, что мы установим, где куплена водка, поедем туда, поднимем документы и обнаружим на акте фамилию Марии Сергеевны. И, естественно, именно с ней и начнем беседу в первую очередь. А она, перепуганная насмерть, тут же заложит самого Нефедова, постаравшись свалить всю вину на него. Понятно, что он хотел по максимуму нейтрализовать Суровцеву!

— Да, но убийство… — нерешительно проговорила Лариса.

— Ларочка, — мягко сказал Карташов. — Там, где речь идет о деньгах или о собственной безопасности, люди забывают о таких понятиях, как моральные принципы или человеколюбие. И ты прекрасно об этом знаешь!

— Да, знаю, к сожалению, — вздохнула Лариса. — Итак, нам остается только ждать?

— Пока да, — развел руками Карташов. — Я, естественно, немедленно подключаю ребят из ОБЭПа и возлагаю на них всю ответственность. Кроме того, думаю, что вот-вот должен заговорить Васильев. Он ведь тоже в первую очередь озабочен спасением собственной шкуры, так что долго покрывать Нефедова не будет. И его показания весьма важны. Хотя лучше всего взять этого Игоря Сергеевича именно с поличным.

— То есть как ты и планировал?

— Да.

— Хорошо, я согласна с тобой. Только у меня к тебе еще одна просьба. Как только этот шанс появится, дай мне знать, ладно?

— Это без проблем, — легко согласился Олег Валерьянович.

— И в случае если Васильев заговорит.

— Хорошо, хорошо, я позвоню, — пообещал Карташов, и Лариса распрощалась с ним.

В фойе ресторана «Чайка» зашел, поигрывая ключами от машины, высокий парень с квадратным лицом. Одет он был в кожаную куртку, джинсы и ботинки модного квадратноносого фасона. Походка его была несколько расхлябанной и носила характер некоей неестественности. Было похоже, что парень неумело пытается показать, насколько он раскован и уверен в себе.

— Здрассь-те, — произнес он чуть сквозь зубы, подходя к стойке бара.

Случилось так, что штатный бармен в этот день заболел, поэтому за стойкой стояла молоденькая официантка из новеньких. К ней-то и было обращено приветствие молодого человека.

— Здравствуйте, что желаете? — встретила официантка его заученной фразой.

— Пол-литра «Балтики» налейте. Безалкогольной, — добавил молодой человек. И, поймав несколько удивленный взгляд официантки, добавил:

— Я за рулем.

Эта фраза, как считал молодой человек, должна была добавить к нему уважения со стороны служащих этого ресторана. Впрочем, он как-то сразу почувствовал расположение к себе со стороны простушки, которая находилась за стойкой. Видимо, он был в ее вкусе, поэтому небрежно заметил:

— Тут, я смотрю, у вас симпатичных девушек много… Вот одну такую я видел, в сером пальто, блондинку…

— Какую это блондинку? — настороженно спросила официантка с оттенком ревности в голосе.

— Такая вся мажорная, фу-ты, ну-ты, и все такое, — как мог, пояснил молодой человек.

— А-а-а! — улыбнулась официантка и почти радостно объявила: — Так это наш директор, Лариса Викторовна. Это совсем даже не про вашу честь. Она замужем, да и лет ей уже под сорок.

— Да? — поднял брови незнакомец и сделал большой глоток своего безалкогольного пива. — Ну, а вы-то, надеюсь, не директор? С вами-то можно познакомиться, Юля? — спросил он, прочитав имя на бэйдже официантки.

Девушка смутилась, опустила глаза и сделала вид, что ей срочно необходимо заглянуть в прейскурант. Изучая глазами цены на напитки и не поднимая головы, она сказала:

— Я не директор, а бармен. И зовут меня Юля, это вы правильно угадали.

— Ничего я не угадывал, просто прочитал, — простодушно признался парень и кивнул на бэйдж. Он даже слегка тронул его рукой и чуть продавил вперед. Тугой бюстгальтер спружинил, а Юля хихикнула.

— Какой вы догадливый… Пива еще подлить? — спросила она, видя, как пустеет бокал посетителя.

— Успеется, — солидно ответил парень и оглянулся по сторонам.

В этот момент он заметил в дверях ту самую, про которую спрашивал только что у официантки. Именно она, эта уже, по его понятиям, пожилая женщина и интересовала его здесь в первую очередь, а отнюдь не официантка Юля, которая волею судьбы оказалась сегодня за стойкой бара.

— А что, строгий у вас директор? — продолжил он расспрашивать барменшу.

— Ну, как вам сказать? — снова смутилась девушка. — Строгая, но справедливая. А вот нашего администратора уже третий день на работе нет, и мы все наконец свободно вздохнули.

— Что, неужто такой зверь? — осклабился парень.

— Ой, вы знаете, с ним разговаривать вообще невозможно. То орет, то чего-нибудь такое сказанет, что противно сразу делается.

— Гадости, что ли, какие?

— Ну да. Всех здесь загонял, то то ему не так, то это… А его, говорят, того… — Юля хотела было сказать, потом вспомнила, что ей было строго-настрого запрещено говорить, что администратор арестован, да еще и по подозрению в убийстве, и замолчала.

— Чего говорят? — грубовато уточнил посетитель.

— Да говорят, что заболел он, — соврала официантка. — Ну и пусть себе поболеет, мы хоть от него отдохнем.

— Да тогда уж надо чтоб не заболел, а… — парень нехорошо улыбнулся, — чтоб уж совсем. Типа навсегда заболел. Ладно, это шутка, — тут же поправился он и спросил: — А директор, значит, нормальная, да? Она часто на работе-то бывает?

— Ой, я и не знаю! — призналась Юля. — Мы за ней не следим. А что вам Лариса Викторовна-то? Вы ее знаете, что ли?

Парень ничего не ответил и снова обернулся в сторону дверей выхода из ресторана. Однако взгляд его неожиданно уперся в фирменный значок охранного агентства «Эфес». Прямо перед ним стоял примерно такой же, как и он сам, комплекции молодой человек, а рядом с ним — еще один, еще более внушительный экземпляр.

— Это… Вам чего? — решился первым спросить парень, поскольку тут же понял, что охранники пришли по его душу.

— Пройдемте в кабинет директора, — вежливо, но настойчиво сказал один из охранников.

— Зачем?

— Там узнаете, — без единого признака эмоций произнес охранник.

— Не пойду я, что за ерунда, мужики? Я чего, хулиганю, что ли, здесь, не пойму? — и парень сделал попытку слезть со стула рядом со стойкой, а потом резко толкнуть одного из охранников.

Однако тут же среагировал другой страж порядка ресторана «Чайка». Отработанным движением он завел руку незнакомца назад и вывернул ее. Тот взвыл от боли и начал сдавленно материться. Тем временем отлетевший на пол охранник поднялся и грубо схватил парня с квадратным лицом за другую руку.

— Пошли, пошли! И давай без фокусов, — угрожающе произнес он, и вместе с товарищем они потащили уже не упиравшегося больше посетителя в кабинет Ларисы Котовой.

После того как разговор с Надей Порфирьевой был закончен и Карташов вручил ей диктофон с твердым намерением вывести на чистую воду господина Нефедова с его левыми проверками, Лариса поспешила в свой ресторан. А Карташов, соответственно, занялся другими делами.

Желтая «шестерка» ее больше не беспокоила, и у Ларисы появилось основание сделать вывод, что следивший за ней человек не стал связываться с милицией, увидев рядом с ней, Ларисой, подполковника в форме. Однако, подъехав к ресторану, она увидела аккуратно припаркованную неподалеку ту же желтую «шестерку». Войдя же в первые стеклянные двери заведения — а в «Чайке» они были двойными, разделенные так называемым предбанничком, — она увидела разговаривавшего с официанткой Юлей молодого человека весьма характерной наружности. Не нужно было большого ума, чтобы сделать вывод — этот человек и есть тот самый Паша Дискотека, который ездит за ней почем зря на своем старом драндулете.

Лариса быстро сориентировалась и отдала приказ двум ресторанным охранникам взять непрошеного посетителя под белы ручки и водворить к ней в кабинет. Очень скоро этот приказ и был довольно профессионально выполнен.

— Да пусти ты руку, больно все же, — взвыл Дискотека, когда его с вывернутой рукой ввели в кабинет к Котовой. — Вы что, совсем, что ли, чокнулись?

— Это ты, похоже, чокнулся, — насмешливо ответила Лариса. — А может быть, и кое-что посерьезнее.

— Вы кто? — глупо спросил Паша, когда руку его отпустили и он поднял глаза на хозяйку кабинета.

— Тебе что, представиться? А я думала, ты очень хорошо знаешь, кто я, если следишь за мной уже второй день!

— Ни за кем я не слежу, — продолжал тупо отпираться Паша.

— Будешь упрямиться, придется с тобой поговорить в милиции. Ты, по-моему, любишь это заведение. У меня там есть очень хорошие знакомые, которые тебе объяснят, что за мной следить — нехорошо, а потом еще и спросят, почему ты это делал. Но и это еще полдела, Паша, — улыбнулась Лариса, давая понять Дискотеке, что прекрасно понимает, кто он такой. — Потом тебя спросят про то, что ты делал позавчера где-то около девяти тридцати утра. И если никто не сможет подтвердить, что ты в это время мирно брился или гладил свои брюки, то тебе придется плохо.

— Это еще почему? — набычился Дискотека.

— А потому что в это время было совершено убийство. Ты же наверняка знаешь, кто был убит. А возможно, даже знаешь, почему… — Лариса продолжала наезд, стараясь следовать наитию, не утруждая себя осторожностью. — И поэтому мы тебя отсюда никуда не отпустим.

Лариса красноречиво взглянула на охранников, которые по-прежнему не спускали глаз с Паши. Один из них снова заломил Дискотеке руку так, что тот взвыл, а другой проверил карманы.

— Ничего нет, Лариса Викторовна, — отрапортовал он.

— Оружие, значит, с собой не носишь, да, Шемякин? — спросила Лариса.

Дискотека не стал отвечать на этот вопрос, только мрачно опустил голову и стал разминать руку, ту, которую заламывали назад.

— И то хорошо, а то можно было бы и за незаконное ношение, — резюмировала Котова.

Дискотека по-прежнему молчал.

— А молчать тебе, парень, совсем не резон, — спокойно сказала Лариса, закуривая сигарету. — Рассказал бы ты мне по-хорошему, что к чему да почему. Пока не поздно… Что ты делал позавчера утром, что вчера, что сегодня. И главное — почему ты это делал.

Шемякин молчал. Он, конечно, понимал, что молчание его ни к чему не приведет. Потому что эта женщина прекрасно осведомлена о том, кто он такой, и даже намекает на то, что он причастен к убийству Машки. И поэтому, даже несмотря на то, что допрашивают его не в ментовке, молчать, наверное, уже пора перестать. И Дискотека начал свою речь с неопределенных междометий.

— Ну, значит, чего там… Короче, я… Ну, в общем, с Машкой я…

Потом махнул рукой, достал сигареты, закурил и начал рассказывать более обстоятельно.

Паша Шемякин и Маша Суровцева были друзьями детства. И знали друг друга аж с детского сада. Потом учились в параллельных классах. И их отношения проделали длинный эволюционный путь от сидения за одной партой и дерганья за косички до постели. На этом пути было все, что обычно сопровождает мальчика и девочку в школьные годы. И возгласы «Ой, дурак!», и ношение портфеля до дома, и неумелые танцы на школьной дискотеке.

Паша с детства был мальчишкой наглым и задиристым. Рос без отца, только с матерью. Отец ушел, как водится, к другой, и отметился на жизненном пути сына только в самом конце своего пути — завещал ему старый автомобиль ВАЗ-2106. А в те, школьные, годы Паша жил с мамой, мирился с время от времени появлявшимися у нее сожителями и пьянками. Внимания и любви от родительницы он особой не получал, интеллектом она не отличалась — работала на близлежащем заводе у станка. Подобная ситуация в семье очень способствовала тому, что основную школу жизни Паша проходил на улице и в школе. Но уже с детского сада привык агрессивно отстаивать свои интересы — лупил других мальчишек, которые были послабее, играл в их игрушки и не очень любил отдавать назад.

В школе учился посредственно — его мало интересовали теоремы Пифагора и правила спряжения и склонения. Тем более проблемы отцов и детей в творчестве Тургенева и мрачный взгляд на окружающую действительность Федора Михайловича Достоевского. В числе его интересов были до поры до времени футбол с хоккеем да драки с одноклассниками. Потом, немного погодя, выпивки и опять же драки, уже на дискотеках. Паша приходил туда не для того, чтобы потанцевать, а, скорее, подраться с парнями, таким образом зарабатывая сомнительный авторитет в глазах девчонок.

Но для кого сомнительный, а для кого и самый прямой. Маша Суровцева, в период переходного возраста отдалившаяся от Паши, снова его заметила и восхитилась, каким он стал крутым и сильным. Перелом наступил в тот день, когда Паша спас ее от хулиганов. Это были какие-то двое подвыпивших парней из Ленинского района, которых бес в тот вечер занес на дискотеку. Они хотели от Маши понятное дело чего. Для того и стерегли ее после дискотеки в укромном местечке. Маша, однако, не растерялась и позвала на помощь.

Словно лев, кинулся на обидчиков Паша — в тот вечер ему так и не удалось ни к кому пристать на дискотеке: многие были наслышаны о нем и предпочитали не связываться. А тут — такая удача подвалила в плане показать свою молодецкую удаль. Пользуясь тем, что парни были слишком пьяны, более-менее трезвый Паша отмутузил их обоих. В глазах Маши он предстал супергероем, чуть ли не Шварценеггером.

С этого момента и началась их уже более-менее взрослая дружба. Были поцелуи на скамеечке, потом Паша полез домогаться подругу конкретно, с залезанием под кофточку и юбку. И в конце концов соблазнил ее. Было это незадолго до окончания школы. Впрочем, Маша особенно и не сопротивлялась, ее саму уже давно тянуло попробовать запретный плод, а тем более с таким мужественным кавалером.

После того как Маша перестала быть девочкой, она решила, что вот и встретила своего парня, который теперь должен вести ее по жизненному пути. Павел тоже, надо сказать, не очень был против иметь Машу в качестве своей девушки. Проблема была, однако, в отношении к нему родителей потенциальной невесты. А те жениха не очень-то жаловали — были наслышаны о его хулиганстве, о том, как плохо он учился в школе, и так далее. А Машу уже давно по блату пристроили в экономический институт. Ей нужно было только закончить школу, а экзамены в вуз уже были, что называется, проплачены.

Встречи Маши с Пашей тем не менее продолжались. Женихом заинтересовался отец Маши, Сергей Борисович, и, выяснив, из какой семьи происходит Шемякин, брезгливо поморщил нос. Нет, совсем не таким должен быть его зять. Но до поры до времени он мирился, думал, что это блажь, что все пройдет. И в конфиденциальном порядке провел с дочерью инструктаж по технике безопасности с торжественным вручением презервативов — время тогда было уже либеральное.

Потом появился Никита Кораблев, однокурсник, который стал похаживать к Маше на предмет общих интересов — конспектов, кружков вузовской самодеятельности и прочего. Он, в отличие от хулигана Паши, который к тому времени успел уже стать и рэкетиром, производил на родителей — мать и отчима, да и на родного отца тоже — впечатление самое благоприятное. Главное, что из хорошей семьи и перспективный.

А Паша продолжал идти по своей стезе. Был он, в принципе, по уголовным понятиям, шантрапой — держал два ларька, хозяева которых отдавали ему дань. Но этого показалось Шемякину мало, и он при случае наехал на одного бизнесмена, который имел связи с властной верхушкой. И Шемякина образцово-показательно взяли, как бы отчитавшись перед начальством за выполненную работу — мол, вот, а вы говорите, что с рэкетом не боремся. Боремся, да еще как!

А до этого Маша убеждала его:

— Паша, брось ты этим заниматься. Давай лучше поженимся. Отец покочевряжится немного, а потом тебя на нормальную работу устроит, квартиру нам купит. Заживем нормально.

— Пошел он на хер, папаша твой! — грубо отвечал ей Шемякин. — Знаю я его. И он меня знает.

— Это он поначалу, потому что не показался ты ему, — возражала Маша. — Я с ним поговорю, и все нормально будет.

— Показываться ему я не буду. Пошел он! — Паша был безапелляционен и искренне считал, что он, мелкий бандитишка, гораздо круче чиновника областного масштаба, каковым являлся Сергей Борисович Суровцев.

На деле все оказалось не так. Пашу замели с поличным и осудили, причем Сергей Борисович и пальцем не пошевелил, чтобы помочь жениху дочери. А потом была знаменательная, надолго запомнившаяся Паше встреча с Машей в тюремной комнате свиданий.

— Паш, у меня для тебя новость есть, — говорила тогда заплаканная Маша.

— Какая еще новость? — спросил ее тогда Дискотека своим излюбленным недовольно-грубоватым тоном.

— У нас ребеночек будет. Твой… — и красноречиво показала на свой еще совсем не округлившийся живот.

— Чего? — удивился Шемякин, которому в тот момент было совсем не до прибавления в его несостоявшейся семье.

— Я беременна. Месячные не пришли…

Дискотека тогда нахмурился и раздражился. Даже вспылил, сказал, что забивает ему подруга голову всякой ерундой, когда нужно думать о том, как бы его, Пашу, от зоны уберечь. Но когда немного погодя стало ясно, что этого все равно сделать нельзя, то изменил свое отношение. Прямо перед судом он сказал Маше:

— Ты жди меня… Я вернусь, и все будет ништяк.

Но впаяли Дискотеке семь лет, а это все-таки не месяц и не два. Большой срок, по мнению молодой Маши, у которой еще вся жизнь была впереди. Погоревав денька два, она решила, что ей необходимо было искать свой жизненный путь.

Выбор был: аборт или роды. Маша выбрала второе, но решила сделать хитро. И охмурила окончательно однокурсника Никиту Кораблева. А потом, когда акт соблазнения состоялся, через некоторое время она объявила Никите о своей беременности. И тот поступил как порядочный человек.

Совсем по-другому сложилась судьба Павла Шемякина. Он оттарабанил на зоне пять лет и попал под амнистию. Что, собственно, и позволило ему досрочно освободиться и приехать в родной город. Судьба обошлась с ним довольно жестоко — в то время, когда он был в заключении, умерла мать, а ее неприватизированная квартира досталась государству. То есть просто-напросто пропала. Паша оказался без жилья. Он получил только машину также умершего в этот период отца — свою собственную он незадолго до того, как сесть, по пьянке разбил.

Разочарование, посетившее Пашу после возвращения в родные места, было огромным. Помимо отсутствия прописки, это было еще и отсутствие работы, поскольку без прописки устроиться на нее было невозможно. Но был и некий светлый момент, который согревал Пашу до поры до времени. Этим моментом была не кто иная, как Маша, которая, как он надеялся, ждала его.

Хотя она и не давала о себе знать, но Паша верил. Она не написала ему ни одного письма, ни разу не прислала посылки. Но для него это было как бы само собой разумеющимся, что там, далеко, в другом мире его ждет жена. С его ребенком. Кстати, он даже не знал, кто у него родился. Но он продолжал верить и ждать. Вернувшись, он сразу решил ее увидеть и обговорить их дальнейшую совместную жизнь. В том, что она будет именно совместной, Дискотека не сомневался, не решаясь, правда, зайти к ней домой и ходя вокруг кругами. Естественно, он не знал, что Маша давно живет в другом месте, и потому направился в знакомый старый двор. Но все почему-то оттягивал момент встречи, топчась вокруг дома и поглядывая на окна квартиры Маши. Именно в этот момент его блужданий около подъезда своей бывшей возлюбленной и застал его старый приятель Вова Цыпин.

Объятия, похлопывания по плечу перешли по закону жанра в предложение обмыть встречу и вспомнить прошлое, что и было сделано в ближайшем кафе.

— Машку-то видел? — спросил, не подозревая ничего дурного, Вова. — Крутая такая стала, не здоровается, отворачивается.

— Да ну?.. — нахмурился Шемякин.

— Да. Она теперь не здесь живет, квартиру себе купила. Вернее, это папаша им купил.

— Кому это им? — еще больше нахмурился Дискотека.

— Мужу с ребенком.

— Мужу? С ребенком?

Эта информация была сродни удару обухом по голове. Ничего подобного он никак не ожидал услышать. И Дискотека вместе с неожиданно обнаружившимся старым приятелем завис в кафе на весь вечер, естественно, все увеличивая концентрацию спиртного в организме. Дискотека выяснил все, что касалось жизни Маши Суровцевой за последние пять лет. Первым его побуждением было немедленно ехать по новому адресу и разбираться, почему она поступила не по понятиям и оказалась нечестной. Почему нашла себе какого-то лоха и стала с ним жить. Как?! Машка? Его Машка?!

Напившись до потери пульса, он заночевал у Цыпина — идти ему все равно было некуда. Заглушив боль от обиды водкой, он провалился в пьяное забытье, решив-таки разобраться с неверной подругой позже.

Это уже потом, на следующее утро, после того как Шемякин опохмелился, в его голове созрела четкая мысль. Она основывалась на том, что, скорее всего, Маша и ее муж воспитывают его, Паши Дискотеки, сына. Все сходилось по срокам. И главное — то, что на этом можно было заработать, а деньги для Паши всегда были самым главным, особенно теперь, когда нужно снимать квартиру, как-то крутиться, что-то делать, чтобы не помереть с голоду. И Паша, подстегивая себя тем, что Суровцева оказалась падлой позорной, решил шантажировать свою бывшую подружку тем, что расскажет ее мужу, чей на самом деле ребенок: он был почти уверен, что Маша правду мужу не сказала.

Первая же встреча с Машей подтвердила его правоту. Это случилось вечером, когда Маша возвращалась с работы и когда Паша ее подкараулил. На лице бывшей подруги отразился такой явный испуг, что Дискотека понял: он на правильном пути.

— Т-ты? Т-ты ч-чего здесь делаешь? — выдавила из себя Маша. — Ты откуда вообще?

Ничего не ответил Паша, только улыбался как прежде, когда они были вместе и, как им казалось, любили друг друга. Немного погодя постаралась улыбнуться и Маша, но у нее это плохо получилось. Улыбка получилась вымученной и даже на дежурную не была похожа. А Шемякин вместо приветствия вдруг грубо притянул к себе Машу и попытался поцеловать, но Маша начала вырываться.

— Ты что же это, голуба моя, так встречаешь старых друзей-то? — со злобой бросил Шемякин. Его худшие опасения сбывались. Самолюбию был нанесен удар, мужская гордость посрамлена.

— Ты когда освободился? — спросила Маша, стараясь удержать разговор в цивилизованных и ни к чему не обязывающих рамках.

— Недавно, — уклончиво ответил Дискотека. — А ты, похоже, не ждала…

Маша промолчала, а Дискотека продолжил:

— И я не ждал, что меня так… встретят. Могли бы и поласковее. Пять лет назад все по-другому было.

— Так все изменилось, — подала голос Маша. — Сам сказал, пять лет прошло…

— Да, изменилось, — согласился Дискотека и угрожающе набычился. — Поэтому есть у меня к тебе дельце небольшое. Перекалякать надо было бы.

— Так говори, — тут же сказала Маша.

— У меня тут проблемки образовались, голуба моя. Проблемки, значит… Мамашка-то моя померла, царствие ей небесное, квартиру профукала. А мне даже перекантоваться негде, — и Шемякин выразительно посмотрел на подругу.

— Но… у меня тоже негде, — растерялась Суровцева. — Я вообще-то не одна живу…

— Да нет, ты не поняла. К тебе я и не пойду. А вот папашка-то твой, помню, был начальник большой или что-то типа того…

— Ну и…

— А то, что бабуси мне нужны, голуба моя. Ба-бу-си, — по слогам повторил Дискотека. — Сынок-то мой как там поживает? В садик ходит? Глаза-то какие, карие, да? — взгляд Дискотеки стал очень выразительным, с оттенком безжалостности и даже предчувствия торжества. А Маша совсем смутилась, стояла и теребила свой шарфик. Дискотека видел, что руки у нее дрожали.

— Не болеет сынок-то? — продолжал Паша и, не дождавшись ответа, продолжил: — Это хорошо, что не болеет. А муж как, работает? Мальчишку-то не обижает? Не родной ведь папанька-то… Своих не хотите завести? Второго, например, а?

Это был час торжества рэкетира Паши Дискотеки. Вся его предыдущая жизнь с драками на танцульках была ничто по сравнению с этой блестящей, бьющей наотмашь по самым больным местам речью. Именно сейчас он без особых физических усилий достигал нужного для себя результата, и результат не заставил себя долго ждать.

— Т-ты чего? Тебе деньги, что ли, нужны? — спросила Маша пересохшими губами, когда Паша исчерпал свои вопросы с подковырочкой.

— Я же сказал, ба-бу-си! — ответил безжалостный Паша. — Правильно ты все поняла, умница девочка. А то твой лошок узнает, чей сынок-то, и… мужик таких кренделей не простит, б… буду, не простит!

В этот момент взгляд Маши стал еще более испуганным. Он был прикован к машине, которая медленно по узкой аллее двора приближалась к подъезду, около которого они с Пашей разговаривали. Но она быстренько взяла себя в руки и отступила от Дискотеки:

— Все, мне пора.

— А, твой, что ли, приехал? — понятливо осклабился Шемякин. — Тачка ничего себе, ничего… Ну, так я тебе позвоню. Телефон у меня записан, Вовка Цыпин дал.

И быстро отошел в сторону. Уже потом он наблюдал, как Маша дождалась, пока муж припаркует машину и выйдет. Видел, как они перебросились парой слов и зашли вместе в подъезд. С неким чувством злорадства он отметил про себя, что никакой особой теплоты друг к другу эта пара не испытывала. Собственно, и Паша к этому моменту уже осознал, что былые чувства к Маше у него улетучились. То ли после того, как он узнал о ее вероломстве, то ли гораздо раньше, еще там, просто он тогда не отдавал себе в этом отчета, по инерции продолжая считать, что любит Машу Суровцеву…

Позвонил он ей через несколько дней и в безапелляционной форме потребовал готовить деньги. А вскоре получил ответ, что деньги готовы и ему нужно только подойти в десять часов утра к цирку. Однако когда он явился в назначенный час в назначенное место, Маша не пришла…

— Не убивал я ее, не убивал! — горячо убеждал Паша Дискотека, сидя напротив Ларисы. — Потому что совсем мне это не надо! Даже не потому, что… любил когда-то, а…

— …из-за денег, понятно, — продолжила его мысль Лариса.

— А что, она, по-вашему, нормальная девчонка, что ли? — взвился Паша. — Спуталась с каким-то лохом, жила с ним, развлекалась, квартиру вон себе оформила, пока я там срок мотал! Пускай башляет теперь, короче…

Шемякин выдал эту фразу, а потом вдруг спохватился, понял, что Маши-то теперь нет и башлять уже, увы, некому. И снова опустил голову.

— А бабки кто-то спер. С-сучара позорная. Спер… Мои бабки-то, — неожиданно заключил он. — Поэтому-то я вас и решил попасти чуть-чуть. Думал, вы тут в деле. Или выведете на того, кого надо. А Максим — мой, — вдруг сжал он кулаки. — Мой пацан. Бл… буду, мой! Я специально в детский садик ходил, видел его.

Лицо Шемякина немного потеплело.

— Короче, мой, и все. На меня похож, — убежденно заключил он. — По глазам похож. А бабки я найду.

— Нет, Павел. Вряд ли вы их найдете, потому что у вас нет четкого ответа на вопрос, что вы делали с девяти до десяти часов утра в тот день, когда убили Машу, — сказала Лариса.

— Да я же говорю вам, что стрелка была забита! Стрелка у меня с Машкой. В центре, возле цирка. И я ее ждал там… А потом, когда она не пришла, решил, что она мозги пудрит. Вечером позвонил — никто трубку не берет, матери позвонил, а там и сказали, что ее это… того…

— У цирка никаких знакомых, конечно, не было, кто мог бы подтвердить ваши слова? — продолжила Лариса.

— Нет, какие знакомые! У меня стрелка была!

— Ну вот, теоретически и получается, что могли вы убить Суровцеву.

— Да не нужно мне это! — чуть не разорвал рубаху на себе Паша. — Потому что она бы мне бабки давала, а я что, дурак, что ли, бабок лишаться, ее убивать? А так потихоньку и давала бы… Я бы крутанулся как-нибудь, а то ни прописки, ни работы…

— Ладно, — согласилась Лариса, — но, понимаешь, в милиции все равно никто тебе не поверит. Скажи мне лучше, кто знал о ваших делах с Машей?

— Каких делах?

— Денежных. О той встрече у цирка, например.

— Никто не знал, — недоуменно ответил Шемякин. — Я вот и думаю, кому она могла проболтаться?

— Может быть, мужу? Или сестре? Или отцу?

Паша Дискотека беспомощно пожал плечами: он не знал ответа на этот вопрос.

— Ты когда с ней разговаривал, кто-нибудь был рядом? — спросила Лариса.

— Не-а, — подумав, ответил Шемякин.

— А то, может быть, кто-то был?

— Я от дружбана звонил, когда тот по делам отскочил.

— Может быть, записывался разговор? Аппарат какой у друга?

— Обычный, — не понял Дискотека.

— С автоответчиком или нет? — уточнила Лариса.

— Нет, обычный…

Котова задумалась. Если Дискотека говорит правду, то получается, что с этой стороны все чисто — убивать Суровцеву ему невыгодно, а об их тайных шантажных делах никто не знал. Да и не стала бы наверняка Суровцева пробалтываться. Все же, когда речь идет о том, кто есть отец твоего ребенка, женщины обычно очень осторожны и хранят тайну, несмотря на свойственную их полу болтливость и эмоциональность. Значит, деньги были украдены убийцей случайно. То есть убийца о деньгах не знал, и с делом Паши Дискотеки убийство не связано. Но это в том случае, если Дискотека говорит правду.

— Тебя кто на меня вывел? — спросила Лариса.

— Катька сказала, — ответил Паша. — Я тогда позвонил, мне сказали, что Машку убили, я поехал к ним домой. А тут Катька из вашей машины выходит. Ну, я в подъезде ее догнал, спросил, мол, как и что, а она и сказала, что вы расследуете убийство.

Лариса сначала было посетовала на Катю, что она не сообщила ей о своей встрече с Пашей Дискотекой, но потом вспомнила, что виновата в этом сама — своей визитки она не оставила, лишь сказала, что в случае необходимости свяжется сама.

— Понятно, — сказала Котова, чувствуя, что разговор близится к финалу: Паша, видимо, сказал все или почти все, и большего от него узнать вряд ли представится возможным.

А сдавать Дискотеку в милицию формально было не за что — не за организацию же слежки за директором ресторана «Чайка», в конце концов. Отсутствие у него алиби основанием вряд ли являлось. Да и Лариса уже для себя решила, что Шемякин не убивал свою бывшую подругу. Поэтому она ограничилась тем, что припугнула парня:

— Смотри, Паша, у тебя уже есть одна судимость, и поэтому влезать во все это дело тебе не резон. Отправляйся-ка лучше домой, обдумай свою дальнейшую жизнь и иди устраиваться на работу. Прочитай газету объявлений, там масса предложений, не требующих прописки. Вот и все… А поисками убийцы буду заниматься я.

Звонок Карташова раздался через два дня после памятных разговоров с Пашей Дискотекой и Надей Порфирьевой.

— Лариса, — голос подполковника звучал радостно. — Есть приятные новости. Наш товарищ проявил себя!

— Ты имеешь в виду Нефедова? — встрепенулась Лариса, которая не так давно проснулась и занималась приготовлением завтрака для себя и дочери. Котов, еще с вечера надравшийся до состояния, близкого к клиническому, спал мертвым сном в своей спальне.

— Да, только что позвонила Порфирьева. Нефедов приказал ей «проверить» магазин «Волна», через час она выезжает. Обэповцы все начеку, все под контролем. Так что нам с тобой остается только ждать результатов.

— Можно я приеду к тебе? — тут же спросила Лариса.

— Я знаю, что отказ тебя все равно не устроит, так что приезжай, — разрешил подполковник и повесил трубку.

Через полчаса Лариса уже входила к нему в кабинет.

— Она записала свой разговор с шефом? — с порога спросила она.

— Да, все прошло удачно. Скоро она должна ехать в «Волну», ребята звякнут мне после завершения операции, и нам придется переместиться в ОБЭП. Если ты, конечно, не против.

Лариса не только была не против, а даже двумя руками «за». Она едва дождалась звонка от обэповцев, искурив массу сигарет «Кент-Лайтс», и когда Карташов молча кивнул ей, она тут же поднялась с места и поспешила за ним. Они сели в служебную машину Карташова и направились в ОБЭП.

В кабинете, куда провел ее Олег Валерьянович, с выражением возмущения на лице сидел Игорь Сергеевич Нефедов. Напротив него была посажена Надежда Валентиновна Порфирьева, а допрос проводил худенький, подвижный парень лет двадцати восьми. При появлении Ларисы и Карташова он встал и сказал:

— Располагайтесь, Олег Валерьянович. Мы только что начали. Кравченко, Антон Владимирович, — представился он Котовой.

— Лариса Викторовна, — кивнула та.

Котова и Карташов устроились на свободных стульях и стали слушать.

— Итак, вы отрицаете свое участие в причастности к преступной деятельности, касающейся составления «липовых» актов? — обратился он к Нефедову.

— Разумеется, — холодно отвечал Игорь Сергеевич. — Все это чушь и клевета. Более того, я хочу заметить, что так этого не оставлю!

— Тогда что вы скажете на это? — каким-то даже равнодушным голосом спросил Антон Владимирович и включил запись.

Кабинет наполнился голосом Нефедова.

— …Короче, поедешь в «Волну». Там у них всего одно крохотное помещение под склад. Там и рыба, и масло, и сахар — все вперемешку хранится. Сразу пройдешь на склад и увидишь. Они предложат штуку, ты возьмешь с оговоркой, что придешь через три дня с перепроверкой и чтобы к этому сроку все было в порядке. Акт пока не составляй, потом оформишь задним числом. Стошка — тебе. Все поняла?

— Да, — послышался голос Нади Порфирьевой. — А когда ехать, Игорь Сергеевич?

— Сегодня же. Заканчивай со своими делами и сразу поезжай. Часа тебе хватит?

— Да, вполне. — Голос Порфирьевой звучал спокойно и уверенно.

На этом запись заканчивалась, о чем свидетельствовал ясно слышимый щелчок. Лариса бросила взгляд на Нефедова. Лоб его покрылся испариной, руки начали мелко дрожать, и он отчаянно пытался скрыть свое нервное состояние.

— Можно закурить? — тем не менее небрежно спросил он.

Проводивший допрос Кравченко молча пододвинул к нему пепельницу и открыл окно. Нефедов закурил и выпустил дым в сторону.

Кравченко снова нажал на кнопку. Далее присутствующие слышали запись, производившуюся в магазине «Волна». Из нее явственно следовало, как директор магазина предложил Надежде Валентиновне взятку за сокрытие фактов нарушений, выявленных в магазине.

— Если вам этого недостаточно, — сказал Кравченко понурившемуся Нефедову, — то мы можем представить еще и видеозапись, организованную нашими сотрудниками.

— Не надо, — хрипло ответил Нефедов. — Я продолжаю настаивать на том, что все это чудовищная фальсификация. Видимо, Надежда Валентиновна решила таким образом обелить себя. Повторяю, что не имею к этим преступлениям никакого отношения. Это все еще нужно доказать!

— Собственно, здесь уже и доказывать нечего, — пожал плечами Антон Владимирович. — Эксперты установили, что голос на пленке принадлежит вам.

— Надежда Валентиновна, видимо, просто не так меня поняла, — продолжал стоять на своем Игорь Сергеевич. — Никто не уполномочивал ее брать взятки и скрывать нарушения. — Глаза Нефедова при этом лихорадочно блестели.

— Игорь Сергеевич, — снисходительно посмотрел на него Кравченко. — Ваши слова звучат как детский лепет. И именно так это будет воспринято судебной комиссией. Однако у нас есть еще один весьма ценный свидетель, который заставляет инкриминировать вам еще одно преступление, связанное уже с Марией Суровцевой…

Он вышел в коридор, что-то сказал дежурному и вернулся на место. Через некоторое время в кабинет ввели молодого человека с всклокоченными черными волосами. Взгляд у него был злым и изможденным.

— Васильев Владимир Александрович? — обратился к нему Кравченко.

Парень молча кивнул.

— Что вы можете сказать по поводу проверки санэпидстанции, проводимой у вас в магазине Марией Сергеевной Суровцевой, проходившей двадцатого ноября сего года? — бесстрастно спросил Антон Владимирович.

— Да все заранее было ясно, — хрипло ответил Васильев. — Мне позвонили и сказали, что сегодня нагрянет СЭС. И что если я не хочу неприятностей, то должен приготовить две тысячи долларов. Я согласился, поскольку действительно санитарные нормы у нас оставляют желать лучшего. Приехала какая-то баба… Женщина, — поправился он. — Ничего толком проверять не стала, смотрела на меня недвусмысленно. Я не стал разводить церемоний и просто выложил требуемую сумму. Она тут же успокоилась, обрадовалась и быстренько свалила.

— А потом от водки, реализуемой вашим магазином, отравились насмерть два человека, — подытожил Кравченко. — И еще имеется несколько случаев отравлений, к счастью, не смертельных. Видимо, те люди не были законченными алкоголиками и, почуяв неладное, не стали допивать эту гадость, — это Кравченко уже поделился своими соображениями со всеми присутствующими.

— А я-то при чем? — огрызнулся Васильев. — У меня все чисто, вон документы можете проверить. На них подпись санэпидинспектора стоит! Так что с меня какой спрос?

— Вы сами только что признали, — невозмутимо продолжал Антон Владимирович, — что подпись эту санэпидинспектор Суровцева поставила после того, как вы ей дали взятку. Владимир Александрович, вы же уже признались, зачем же вы возвращаетесь к первоначальным показаниям? — поморщился он. — Поздно что-либо отрицать. Лучше расскажите о роли во всем этом господина Нефедова.

Васильев метнул на Нефедова ненавидящий взгляд.

— Короче, покрывать его я не собираюсь, — выпалил он. — Он позвонил мне после того, как откинулись эти алкаши. И велел немедленно уничтожить документы, в которых значилось, что эта Суровцева проводила у нас проверку. Только я не такой дурак! Мне-то чего о его шкуре заботиться? И я просто отвез документы к себе домой, рассчитывая, что если все-таки приедут с вопросами, то я смогу предъявить этот акт и сказать, что с меня, мол, взятки гладки — вот документ, подписанный санэпидинспектором, что у нас все в порядке. Вот с нее и спрашивайте…

— Но так оказалось, что Мария Суровцева убита, — закончил Кравченко. — И это меняет дело. Она уже не сможет взять вину на себя. Да и она, кстати, в этом случае пыталась бы отвести ее от себя. Вы же каждый о своей участи сейчас печетесь, и она вела себя бы точно так же, это абсолютно ясно. Так что вам, Владимир Александрович, все равно не удалось бы избежать ответственности. Так что же, Игорь Сергеевич, — он посмотрел на Нефедова. — Вы по-прежнему стоите на своем? Поверьте, это ничего не даст.

— Я больше ничего не буду говорить, — нервно произнес Нефедов. — Без адвоката — ничего.

— Это ваше право, — легко согласился Антон Владимирович. — Только и адвокат вам не поможет. Факты железные, от них никуда не деться. А вам следует подумать о том, что вам грозит еще и обвинение в убийстве.

Нефедов ничего не ответил. Поняв, что сейчас продолжать разговор бесполезно, Кравченко распорядился увести всех. В кабинете остались Лариса с Карташовым и он.

— Ничего, он все равно с минуты на минуту расколется, — убежденно проговорил Антон Владимирович, закурив сигарету. — Так что с этим порядок. Надо думать, как «колоть» его по поводу убийства Суровцевой.

— Да обычный допрос с пристрастием, — покосившись на Ларису, проронил Карташов.

— Попробуем, попробуем, — развел руками Кравченко. — Только это уже в компетенции вашего ведомства. Мы-то свою работу сделали. С вашей, конечно, помощью, за что вам искреннее спасибо.

— Не за что, — буркнул Карташов и поднялся. — Нам пора, а как момент его «раскола» назреет, звякнешь.

— О’кей, — согласился Кравченко, и Лариса с Карташовым покинули здание ОБЭП.

— Ну и что, опять ждать? — обратилась Лариса к Олегу, сидя в его служебной машине.

— Думаю, что недолго, — успокоил ее Карташов. — Факты против Нефедова и в самом деле неопровержимые, и он это понимает, так что скоро его можно брать тепленьким. Тебе, кстати, присутствовать при допросе совершенно необязательно, а о результатах я доложу. Договорились?

— Хорошо, — вздохнула Лариса, которой совсем не хотелось присутствовать при допросе «с пристрастием». Поэтому она поехала в ресторан и занялась текущими делами в ожидании новостей от Карташова.

Увы, новости эти оказались неутешительными. Олег Валерьянович сообщил, что Нефедов сознался в своих преступлениях профессионального характера, которые удалось доказать. Была накрыта целая сеть его агентов, которые занимались выявлением фактов нарушений санитарно-гигиенических норм в различных фирмах. Задержаны были и некоторые сотрудницы СЭС, причастные к этим делам. Однако свою вину в смерти Марии Суровцевой Нефедов начисто отрицал.

— Уж что только с ним ни делали, — грустно завершил свой рассказ Карташов. — Не признается, и все тут. Говорит, что отродясь с киллерами дела не имел, а у него самого на момент ее гибели железное алиби.

— Может, врет? — предположила расстроенная Лариса, у которой снова потухла на время надежда добиться освобождения Степаныча.

— Да нет, похоже на правду, — вздохнул Карташов. — Попробуем, конечно, еще потрясти его, но боюсь, что доказать его вину в этом вопросе все равно не удастся.

— Понятно, — кивнула Лариса. — Значит, я продолжаю поиски.

— И постоянно поддерживаем связь, — тут же сказал подполковник.

— Разумеется, — ответила Котова и повесила трубку.

Что ж, значит, c версией о причастности к убийству Марии Суровцевой Нефедова придется подождать. А скорее всего, к ней вообще не придется возвращаться. Лариса знала, как в ведомстве, где работает Карташов, умеют выбивать признания. И если сломанный и деморализованный вскрытием махинаций Игорь Сергеевич не сознался в своей причастности, значит, видимо, он действительно ни при чем. И нужно искать другие версии.

По дороге домой Лариса еще раз перебрала в памяти круг общения Маши Суровцевой, благо он был не так уж велик. Домочадцы, отец, Паша Дискотека… Паша теперь тоже отпадает… А что, если это все-таки кто-то из остальных ее близких? Или ее действительно вообще по ошибке убили?

Лариса попробовала представить себе картину, предшествующую преступлению. После ухода мужа на работу Маша остается одна. Она собирается на встречу с Пашей Дискотекой и, скорее всего, берет с собой деньги. Кстати, это еще непроверенный факт. И нужно бы постараться уточнить, не просила ли Маша незадолго до смерти денег у кого-то из близких, и в первую очередь у отца.

Если исходить из того, что деньги у нее были, то напрашивается версия, что из-за них-то ее и убили, потому что крупной суммы при ней не нашли. Но о деньгах, по логике вещей, никто не должен был знать, кроме нее и Паши. И, естественно, того, кто эти деньги одолжил. Но понятно, что Сергей Борисович не станет убивать родную дочь. Да и вообще у кредитора нет никакого смысла поступать столь абсурдно — сначала одалживать деньги, а потом убивать Машу и эти же деньги забирать! Нет, это, конечно, чушь. Значит, убили ее все-таки не из-за денег, а их прихватили просто попутно, случайно? Но стал бы случайный грабитель действовать вот так наобум, не имея понятия о том, сколько у Маши в сумке? А если не случайный грабитель, то опять приходится возвращаться к старым знакомым — родители, сестра, муж…

Кстати, а так ли уж у мужа не было мотива? Жена сидела у него в печенках, и кто знает, может быть, только так он и мог отвязаться от нее? Ведь говорила же Катя, что Мария постоянно грозила Никите выгнать его из квартиры и лишить всех материальных благ? Возможен вариант, что незадолго до своей смерти она решительно указала мужу на дверь. И что в таком случае ему было терять? Квартира и так не его, должности своей он бы лишился, если бы Мария всерьез на него взъелась, а убив ее, он оставляет шанс сохранить хотя бы свою высокооплачиваемую работу. Да и возможно, что машину тоже. Зачем Сергей Борисович будет вставлять ему палки в колеса, ведь он отец его внука. Правда, теперь выяснилось, что отец совсем не он, но для всех оно так и есть. В конце концов, квартира, скорее всего, достанется маленькому Максиму, а Никита, став его опекуном, тоже получает право там проживать. Со временем вся история забудется, все сгладится, никто не будет знать, что это он убил Машу. Он сможет начать жизнь с другой женщиной и наладить свои дела.

Да, определенный смысл в этом есть. И, наверное, пришла пора проверить Никиту очень тщательно. Ведь Лариса даже не установила, есть ли у него алиби. И именно этим она займется прямо сегодня, благо сейчас еще только середина дня, вот только домой нужно заехать пообедать.

Дома Ларису встретили громкие, шумные голоса, доносившиеся из гостиной. Решив, что Настя пригласила друзей и почему-то принимает их не в своей комнате, Лариса приоткрыла дверь. То, что она увидела, заставило ее широко открыть глаза.

Посреди комнаты стоял Евгений, облаченный в какой-то карикатурный малиновый пиджак и черные брюки. Имидж дополняли темные очки и золотые украшения на шее и пальцах. Он гордо вздергивал голову, небрежно крутил на пальце ключи, стараясь придать себе надменный и самоуверенный вид, но выглядел при этом весьма комично — так, словно бомжа-алкоголика нарядили в костюм «нового русского». В кресле в углу покоилась огромная туша Стаса Асташевского с неизменной банкой пива «Балтика» в руках. Он благодушно улыбался пухлыми губами, поглядывая на Евгения и потягивая пиво.

Кроме них, в комнате было еще человек пятнадцать — мужчины и женщины разного возраста и комплекции. В центре суетился маленький человечек лет сорока пяти, с большой лысиной, с которой он постоянно стирал капли пота. Он держал в руках какие-то листы бумаги, которые периодически клал на первое попавшееся место, поскольку они ему мешали, бегал от одного человека к другому и, яростно жестикулируя, пытался скороговоркой что-то объяснить. Его не понимали, переспрашивали, человечек хватался за голову и принимался искать, куда он засунул свои бумаги. Найдя их, он вынимал нужный листок и совал его в лицо самому непонятливому, пытаясь вновь что-то объяснить. Потом оставлял того в покое и переключался на другого.

Минуты три Лариса изумленно смотрела на это представление, стоя в дверях. Ее появления никто не заметил. Решив наконец дать понять, что пришла хозяйка дома, Лариса громко покашляла, несколько взглядов обратилось в ее сторону.

— Лара! — радостно воскликнул Котов. — Как хорошо, что ты пришла! Мы как раз начали репетировать. Вот, я тебя сейчас познакомлю, это Аркадий Петрович Горбулев, наш режиссер, я ему о тебе много рассказывал. — Он подтащил к Ларисе лысого человечка. — Я как раз сказал, чтобы он приберег роль Софьи Марковны для тебя. Ты хочешь попробовать прямо сейчас?

— Кто эти люди? — вместо ответа спросила Лариса, обведя комнату взглядом.

— Как? Ты не узнаешь? Это Стасик Асташевский, — кивнул он в сторону старого приятеля, который не поленился поднять свое стадвадцатикилограммовое тело и, пыхтя, засеменил навстречу Ларисе.

— Привет, Ларочка, — просюсюкал он, прижимаясь к руке Ларисы толстыми губами, сложенными бантиком, не забыв утереть их от пивной пены. — Рад тебя видеть, дорогая.

— Я поняла, что это Стас! — теряя терпение и морщась, сказала Лариса. — Кто остальные? И что вообще здесь происходит?

— Я решил приступить к репетиции, — торжественно провозгласил Евгений. — А это артисты из нашего театра драмы, они выразили желание сниматься. Но мы пока не снимаем, нужно же все как следует отрепетировать. Вот Аркадий Петрович следит за всем. Кстати, я и для себя подобрал роль, — с поразительной серьезностью добавил Котов. — Я подумал, что мне следует играть самого себя, то есть крупного бизнесмена. Как тебе мой костюм? — он с гордостью выпятил живот.

— Ты напоминаешь мне тупого гоблина из анекдотов, который знает только слова «в натуре» и «чисто конкретно», — раздраженно ответила Лариса. — Неужели сам не видишь, как ты смешон?

— Ты несправедлива ко мне, — обиделся Котов. — Аркадий Петрович уверяет, что все очень даже натурально.

— А кого играет Стас? — усмехнулась Лариса, которую в какой-то момент начала забавлять вся эта ситуация.

— Стас тоже самого себя. То есть примерного врача-семьянина.

— Нарколога? — съязвила Лариса. — Страдающего хроническим алкоголизмом?

— Ну что ты такое говоришь, Ларочка! — прочмокал Асташевский. — Я теперь вообще пью только пиво, а то уже замечаю проблемы со здоровьем.

— Еще бы Евгению перейти хотя бы на пиво, — принюхавшись, сказала Лариса, потому что Котов уже в середине дня был здорово под хмельком. — Ладно, вы тут репетируйте, а я, пожалуй, пойду пообедаю, не стану вам мешать.

— Как? — поразился Евгений. — Ты разве не хочешь сыграть Софью Марковну? Это же очень характерная роль!

— Сыграй ее сам, — посоветовала Лариса. — На крупного бизнесмена ты никак не тянешь. Стас, рада была тебя видеть, Леночке привет.

Она уже повернулась к двери, чтобы уйти, но Котов остановил ее возгласом:

— Лара, ты бы приготовила для нас обед на скорую руку, а? — Котов в этот момент являлся олицетворением самой простоты и наивности.

— Нет уж, дорогой, — решительно отмахнулась Лариса. — Об обедах для съемочной группы пускай спонсоры заботятся, а мне сейчас по делам пора.

— А что, Степаныча еще не отпустили? — поинтересовался Евгений. — Передай, что я берегу для него роль дачника-пенсионера. Или он может участвовать в массовках, но за гораздо меньшие деньги, разумеется.

— Ой, отстань от меня, в конце концов, со своими глупостями! — не выдержала Лариса и поспешно вышла из зала.

«Сумасшедший дом, — подумала она, проходя в кухню. — Только Степаныча в главной роли врача-психиатра и не хватает».

Вспомнив о Степаныче, Лариса подумала, что неплохо бы его навестить. Во-первых, поинтересоваться, как у него дела, во-вторых, подбодрить, сказав, что ей уже удалось выяснить. А заодно поинтересоваться, не вспомнил ли он чего-нибудь важного на досуге.

Быстро пообедав, Лариса, даже не заглядывая на «съемочную площадку», вышла из квартиры и поехала во Фрунзенский РОВД, предварительно позвонив подполковнику Карташову и попросив организовать ей свидание с Городовым. Когда она приехала на место, ее встретил молодой лейтенант и, удостоверившись, что она Лариса Викторовна Котова, провел за собой. Вскоре Лариса снова лицезрела Дмитрия Степановича через решетку. Вид у Городова был такой, словно он постарел лет на пятнадцать. К тому же лицо его приобрело какой-то зеленоватый оттенок.

— Что с тобой, Дмитрий Степаныч? — сочувственно спросила Лариса.

— Что, что, — проворчал тот. — Кормят всяким дерьмом, а у меня потом отравление! Главное, знают, что у меня больной кишечник, и кормят какими-то помоями! — завелся он.

— Ну что ж ты хотел, это тебе не ресторан «Чайка», — вздохнула Лариса. — А ты еще ругаешь нашу кухню!

— Смотря с чем сравнивать, — брызнул-таки ядом Степаныч, но тут же просяще посмотрел на Ларису. — Вы бы привезли мне чего-нибудь поесть, а, Лариса Викторовна? Из того, что я люблю? А то я же тут загнусь совсем! Второй день рвота мучает и понос зверский прошиб.

— Я уже привезла, — доставая большой полиэтиленовый пакет, успокоила его Лариса. — Оставлю лейтенанту, он тебе передаст. Здесь колбаса докторская, печенье, груши — они тебе сейчас в самый раз, кефир, курица отварная. Хлеб исключительно черный. Хотя тебе сейчас лучше от него отказаться.

— Вот спасибо, Лариса Викторовна, — обрадовался Дмитрий Степанович. — И еще, это… — он смутился.

— Что?

— Таблеток бы каких… Ну, это самое… от поноса.

— Понятно, — улыбнулась Лариса. — Я куплю и передам. Может, все-таки жене сказать, чтобы пришла навестила?

Степаныч помрачнел и задумался, почесывая голову.

— Ладно, пускай приходит, — наконец смилостивился он. — Скажите, чтобы сигарет принесла.

— Ты же не куришь! — изумилась Лариса.

— Закуришь тут… — буркнул Городов. — От такой жизни… Вы бы лучше, Лариса Викторовна, рассказали мне о своих успехах в расследовании. Или их пока нет?

— Ну почему же, — невозмутимо ответила Лариса. — Мне многое удалось выяснить.

И она подробно поведала Дмитрию Степановичу о результатах своей деятельности за эти дни. Городов внимательно слушал, повторяя «ага, ага, эх, ни фига себе» и периодически вставляя вопрос «Как это?» Наконец, когда Лариса закончила свой рассказ, он сложил губы и, подумав, протянул:

— Н-да-а-а… Все это, конечно, весьма интересно, только убийцу-то вы так и не нашли.

— Ничего, не все так быстро, — ободряюще ответила Лариса. — Сейчас начну отрабатывать еще одну версию. Ты, кстати, ничего нового о муже Марии не можешь сказать?

— А чего о нем говорить? — пожал плечами Степаныч. — Я с ним не так часто общался.

— А когда общался, то на какие темы?

— Ну, про жену свою говорил… — как-то смущенно проговорил Дмитрий Степанович в сторону.

— Небось, что она у тебя обезьяна старая и вообще стебанутая баба? — подсказала Лариса.

Городов промолчал.

— А он что в ответ?

— Ну, говорил, что, мол, чего тогда ты с ней живешь? Я ему — а ты чего со своей?

— А он что? — заинтересованно спросила Лариса.

— Да он отнекивался, говорил, мол, идти некуда… А один раз как-то сказал, что все-таки собирается уходить. Только жене пока не сказал, потому что она всегда якобы только вид делает, что его гонит, а попробуй он всерьез собраться, сразу во все колокола начнет трезвонить и его удерживать.

— Это когда было? — нетерпеливо спросила Лариса.

— Да с неделю назад где-то…

— А что же ты мне сразу не сказал об этом?

— Да я не думал, что это важно! — загорячился Степаныч. — И потом, что мне, думать больше не о чем? Это вы там неизвестно чем занимаетесь, а я тут парюсь!

— Ну, ты еще скажи, что по моей вине здесь торчишь! — прикрикнула на него Лариса. — Давай лучше выкладывай, если что еще вспомнил.

Дмитрий Степанович отчаянно напряг память, силясь выдавить из нее еще хоть что-нибудь, но так и не смог.

— Нет, — шумно выдохнул он. — Больше ничего на ум не приходит. Я ж целыми днями в ресторане, он, кстати, на мне только и держится, так что мне некогда лясы точить!

— Я сама удивляюсь, как это «Чайка» не разорилась за время твоего отсутствия, — съязвила Лариса. — Ну ладно, мне здесь больше делать нечего, просьбу твою я передам. Если все-таки что-то еще вспомнишь к приходу жены, скажи, чтобы сразу же мне сообщила.

— Конечно, — ответил Городов. — И это… Спасибо вам, Лариса Викторовна.

— Потом сочтемся, — многообещающе улыбнулась Лариса на прощание и поднялась.

Позвонив жене Городова и попросив ее навестить мужа и принести ему сигарет и несколько капсул «Имодиума», она направилась в ресторан, чтобы хоть в конце рабочего дня проверить обстановку. Дисциплина, конечно, на глазах упала, официантки позволяли себе болтать с клиентами, в коридоре на полу Лариса обнаружила грязь и невольно подумала о том, что без Степаныча здесь действительно нелегко справиться. При виде Ларисы все, естественно, рассыпались кто куда и стали усиленно создавать видимость работы. Лариса прошла в кухню, попробовала несколько блюд и, оставшись довольна хотя бы ими, сказала шеф-повару, что он смело может использовать предложенный им рецепт. Затем Лариса прошла к себе в кабинет и, вызвав одну из официанток, наиболее серьезную и ответственную женщину, сказала ей, что за отдельную плату та должна в отсутствие Ларисы следить за трудовой дисциплиной. В противном случае ей грозит лишение премии. Сама Лариса будет ежедневно посещать ресторан в разное время и проверять, как идут дела. Наталия Николаевна понимающе кивнула и пообещала, что все сделает.

— А как там Дмитрий Степаныч-то? — спросила она. — Скоро появится?

— Не знаю, Наташа, — честно ответила директриса. — Будем надеяться.

Наталия Николаевна осторожно кивнула в ответ. Было непонятно, желает ли она возвращения Степаныча к своим обязанностям или нет. Лариса не удивилась — всем было известно, что у администратора ресторана «Чайка» характер не сахар.

После ухода Наталии Николаевны Лариса набрала телефонный номер квартиры, где жили Маша Суровцева с мужем. Ей ответил Никита.

— Добрый вечер, это Лариса Викторовна, — представилась она. — Вы не могли бы ответить мне на такой вопрос: где вы находились сами в момент убийства вашей жены?

— Как где? На работе, — удивленно ответил Никита. — Я когда на остановке стоял, автобус ждал, меня соседка видела. Она может подтвердить, что я садился в этот автобус.

— А вы можете сообщить мне фамилию и адрес вашей соседки? — попросила Лариса.

— За меня принялись? — усмехнулся Никита. — Что ж, могу, конечно. Зовут ее Алевтина Александровна Коробкова, а живет она в тридцать шестой квартире. Можете зайти и поговорить с ней, если она, конечно, дома.

— Спасибо, — поблагодарила Лариса и отключила связь.

Она не поленилась съездить к Алевтине Александровне Коробковой, и та охотно сообщила ей, что действительно утром, когда случилась трагедия, она выходила из автобуса и видела на остановке Никиту.

— Я как раз с ночной смены возвращалась, — говорила она. — А он стоял, автобус ждал. Потом поздоровался со мной и уехал. На том же автобусе и уехал. Это как раз около девяти часов было.

Лариса поблагодарила женщину и вышла из ее квартиры. Что ж, видимо, Никита и в самом деле ни при чем. За кого же браться теперь?

Для очистки совести Лариса все-таки позвонила в справочную и узнала телефон фирмы «Космос». Ей пришлось перезвонить несколько раз, пока она не попала на непосредственного начальника Никиты Алексеевича Кораблева.

— Вас беспокоит старший следователь Фрунзенского РОВД, — соврала она. — У нас к вам один вопрос, мы хотели вызвать вас повесткой, но подумали, что это можно выяснить и по телефону. Вы не могли бы сказать, третьего декабря Кораблев Никита Алексеевич был на работе? — спросила Лариса.

— Да, — немного удивленно ответил мужской голос. — А в чем дело?

— Ничего особенного, обычная проверка. Он был на работе целый день?

— Ну, он подъехал где-то к обеду, а потом его срочно вызвали домой. Вы, наверное, знаете о его несчастье…

— Да-да, я по этому поводу и звоню. И больше он не возвращался?

— Нет, он подъехал еще к вечеру. Сделал срочные дела и отпросился на несколько дней.

— Значит, вы совершенно точно заявляете, что с утра его на работе не было? — почувствовав напряжение в голосе, уточнила Лариса.

— Да, он позвонил утром и сказал, что задержится.

— Большое спасибо, возможно, мы вас вызовем, — «порадовала» его Лариса, отключая мобильник.

Итак, в момент убийства Кораблева на работе не было. И он этот факт скрыл ото всех. Интересно, с какой целью? Если он убийца, то почему так халатно подготовился к преступлению? Почему не заготовил себе алиби? Неужели рассчитывал, что все обойдется только показаниями соседки? Вообще-то Кораблев не производит впечатление человека глупого и легкомысленного. И все это следует немедленно проверить, благо она как раз находится там, где он живет, и он сейчас дома — Лариса, входя в подъезд, обратила внимание на свет в окне квартиры Маши Суровцевой.

Ларисе открыл дверь сам Никита.

— Ну что, допросили соседку? — несколько иронично спросил он с порога.

— Да. Но она подтверждает лишь то, что видела вас на остановке. А вот из беседы с вашими коллегами открывается одно очень интересное обстоятельство. Вы же появились на работе только к обеду в тот день, когда убили вашу жену. Как вы можете объяснить, что скрыли этот факт? Или вы предпочитаете общаться по этому поводу с милицией? Думаю, что им узнать об этом будет весьма интересно.

Кораблев глубоко вздохнул, однако выражения беспокойства на его лице не появилось.

— Проходите, — пригласил он, отступая в глубь коридора. — Поговорим.

Лариса прошла за Никитой в комнату и села в кресло напротив него. Между креслами, на журнальном столике, стояла полная окурков пепельница. Сам Кораблев тут же взял из полупустой пачки еще одну сигарету.

Обстановка в комнате была довольно богатой, однако не ощущалось самого главного — чувства уюта. Многие вещи настолько не вязались между собой, что казалось, будто квартиру эту снимают несколько чужих друг другу людей с абсолютно разными интересами, вынужденные сосуществовать под одной крышей.

Затянувшись, Кораблев заговорил первым.

— Я надеялся, что мне не придется никому ничего объяснять. Как вы понимаете, заготовкой алиби я не занимался, иначе придумал бы что-нибудь надежное. Но я, к сожалению, не мог предвидеть, что мою жену убьют именно в тот момент, когда… Черт, как неохота об этом говорить! Одним словом, я успокоился, потому что менты меня не проверяли. Видимо, они уверены, что уже заполучили настоящего убийцу и не утруждают себя проверками алиби родных Маши. Вот я и сказал вам, что был на работе. А вы дотошнее милиции, — усмехнулся он.

— Мне бы все-таки хотелось знать, где вы были утром третьего декабря, — напомнила ему Лариса.

Кораблев замолчал и уставился в стену, размышляя о чем-то.

— Я понимаю, что вынужден буду это сказать, — наконец вымолвил он. — Если не вам, так милиции. Лучше уж вам. Но… понимаете, это так и так скоро стало бы известно, мы не собирались больше ничего скрывать. Но все-таки сейчас для этого не совсем подходящий момент, поэтому единственное, о чем бы я хотел вас попросить, по возможности не разглашать это до поры до времени… Хорошо? — Кораблев просительно посмотрел на Ларису.

— Если вы убедите меня, что не имеете отношения к убийству жены, я обещаю, что ничего разглашать не стану, — пообещала Лариса. — Но уж если милиция выяснит это без моей помощи, то не обессудьте, — развела она руками. — Милиция ведь располагает точно тем же, что и я.

— Это понятно, — кивнул Кораблев, затушил сигарету в пепельнице и тут же закурил следующую.

— Все дело в том, — с расстановкой произнес он, — что… я в то утро был у Кати.

— Как у Кати? — недоуменно спросила Лариса.

— Дело в том, что Катя, младшая сестра Маши, моя любовница. Уже несколько лет… И я вам расскажу, как все получилось.

Новость эта, признаться, ошеломила Ларису, но она уже давно привыкла ничему не удивляться — криминальные приключения приучили к этому. И она приготовилась выслушать рассказ Никиты.

— Начиналось все это давно, семь лет назад, — вздохнул Никита. — Я тогда познакомился в институте с Машей и стал заходить к ней домой. Причем даже не думал о ней как о своей потенциальной девушке. Ну так, может быть, чисто подсознательно, — горько усмехнулся он. — Просто заходил поболтать, обсудить проблемы учебные, и прочее. В общем, считал ее своим другом. Ну, а тут…

В один из приходов Никиты Маша представила ему худенькую русоволосую девушку с очень выразительными глазами и, как показалось тогда Никите, добрым лицом. Она сразу как-то заинтересованно посмотрела на молодого человека. Ему младшая сестра Маши тоже понравилась. Но Кате тогда было всего пятнадцать, и понятное дело, что ничего между ними в то время быть не могло. Хотя несколько раз Катя ходила вместе с Никитой гулять и даже сидела в кафе. Но все это совсем невинно, и на это мало кто обращал тогда внимание. События стали развиваться стремительно пять лет назад, летом. Кате к тому времени исполнилось семнадцать, и между ней и Никитой существовала уже молчаливая, пока что непроговоренная словами влюбленность. Однако в ситуацию вклинилась Маша.

Никита еще раз вздохнул и закурил новую сигарету.

— Понимаете, все произошло так быстро, можно сказать, абсурдно, что я даже не успел ничего понять, — объяснил он. — У нас был институтский вечер, потом мы собрались у одного нашего однокурсника. На вечере была, естественно, Маша. Еще там я отметил, что она на меня как будто вешается, строит глазки, прижимается, чего я до тех пор не замечал. Я тогда выпил лишнего, помню, хорошо…

— И что же потом? — спросила Лариса, хотя уже наперед знала ответ.

— А потом… Домой мне ехать нужно было далеко, я бы сам не добрался, угодил бы в историю какую-нибудь — пьяный был. Она и пригласила меня переночевать. Говорила, что родителей как раз нет, да и Катя куда-то уехала. Ну, я и пошел. А там, когда пришли, она мне кофе налила, взбодрила, таблетку еще какую-то дала, и мы… — Никита смутился, — мы начали целоваться. Ну, а там дальше — больше. Знаете, как по Ленину, дальше, дальше, дальше… Ну, и получилось все потом, тоже по Ленину — лучше меньше, да лучше.

— Это как? — усмехнулась Лариса.

— А так, что один раз засунешь — потом всю жизнь не вынешь, — грубовато пошутил Никита. — Я особенно не придал всему этому значения — у Машки вроде был кто-то, ну а по пьянке с кем не случается? Потянуло людей друг к другу, сошлись… Но не на всю же жизнь! Да и через несколько дней, помню, Катя приехала. А меня в то лето прямо как несло! Ну, я и с ней тоже… — Никита махнул рукой, а Лариса понимающе кивнула, чтобы он не подбирал слова, потому что все и так было ясно. — Но с Катей совсем все по-другому было, ее я любил и продолжал всегда любить, все время, когда с Машкой жил.

— Маша знала о том, что вы встречаетесь с Катей?

— Да я так и не понял, — почесал затылок Никита. — Наверное, нет… Да, точно нет, потому что она потом бы мне всю плешь проела. А тогда все так быстро получилось. Машка сказала, что беременна от меня — мол, вот так случилось. Ну и вообще — говорила, что никого нет у нее, а жизнь идет. И раз уж так произошло, то давай, короче, поженимся.

— А вы?

— А что я? — в очередной раз вздохнул Кораблев. — У меня крыша поехала. Представьте, одна сестра беременна от меня, другую я люблю и встречаюсь с ней. Я еще в тот вечер собрался сказать Машке, что вот, мол, мы с Катькой решили вместе жить, квартиру снимать я уже хотел, а получилось совсем наоборот. И, признаться вам, Лариса Викторовна, я почему-то пожалел ее.

— Кого? Машу?

— Да. Она плакала, говорила, что детей хочет и что, мол, у нее в жизни счастья нет. Еще чего-то говорила. Потом выпить предложила. И я сломался… Целовать меня начала опять, ну и… — Никита снова махнул рукой. — В общем, утром проснулись в обнимку, я и сказал ей, что раз так, то женюсь. Может быть, тогда как-то мне казалось, что стерпится — слюбится, что она тоже человек, что счастья хочет. Ну, в общем, я пожалел об этом уже через неделю. Она как-то сразу изменилась, когда мы подали заявление, стала нервной, придиралась ко мне по любому поводу, а по ночам во сне плакала…

— А Катя? Как она на все это реагировала?

— Как она могла реагировать? — мрачно ответил вопросом на вопрос Никита. — Мне стыдно было ужасно, вообще кошмар. Запутался между двух сосен по глупости своей. Сейчас, если все повторилось бы, ни за что с Машкой бы тогда не пошел, пускай бы лучше или в ментовку пьяного забрали, или морду кто набил. А домой бы поехал, вообще ничего бы не было.

— Скажите, Никита, у вас нет ощущения, что Маша специально напоила вас тогда, чтобы соблазнить? — спросила Лариса.

— Конечно, специально, — убежденно ответил Никита. — Чтобы забеременеть, а потом предъявить. Это понятно, как дважды два. Но я был такой дурак, что не понимал ничего!

«Да дело, дорогой мой, не только в этом, — думала Лариса, автоматически кивая Никите. — А в том, что ей нужно было не забеременеть, а оправдать свою беременность. От другого».

— Понятное дело, я же еще моложе ее на год, глупенький сыночек из хорошей семьи, а она уже тоже совсем не девочка была, — продолжал Никита. — И потом командовать мной пыталась. Правда, за одну вещь я ей благодарен. Нет, за две, — поправился он. — Мальчишка у нас хороший вышел, это во-первых. А во-вторых…

«А парень-то, похоже, искренне считает Максима своим сыном, — продолжала размышлять Лариса. — И не догадывается ни о чем. И это может означать, что и здесь никакого мотива для убийства у него не было».

— …Ну, это скорее не ей, а папе ее благодарен, — поправился Кораблев. — Сергей Борисович меня на работу хорошую устроил, без него ничего бы не было. Ни квартиры этой, — Никита грустно обвел глазами евродизайн, — ни машины, вообще ничего. Только вот счастья не было. Но я еще раз повторяю — хоть у меня и были, как вы считаете, мотивы, но я не убивал. Чего я, дурак, что ли, так подставляться? Я еще удивляюсь, почему это менты до сих пор не проверили мое алиби. Вы вот только и додумались. А потом посмотрите — мы с Катей в тот день, третьего декабря, до обеда вместе были. Ну, если бы я убил свою жену, я бы постарался на работу приехать тут же после убийства, чтобы хоть как-то отмазаться — вряд ли кто-нибудь точное время бы сказал, когда я появился. А на машине от дома до работы всего десять минут. Так что могли вообще ничего и не заметить.

— А вы поехали на автобусе, — задумчиво проговорила Лариса.

— Вот именно! — почти торжествующе воскликнул Никита. — Потому что я поругался с Машей и, желая доказать, что мне не нужны ни ее квартира, ни машина, принципиально пошел на автобус! Принципиально! Потом, уже на остановке, принял решение позвонить Кате и сказать, что я развожусь, что мне все уже окончательно надоело, что с завтрашнего дня снимаю квартиру и мы там будем вместе. И поехал к Кате. А если вы думаете, что я из-за квартиры и машины ее убил, то это тоже ерунда. Потому что все на нее было записано, и мы как раз в то утро поссорились — она орала, что если я уйду, то всего этого лишусь. А я в ответ — что мне наплевать, забирай это все, не нужно мне ничего. И на автобус пошел…

Никита как бы с облегчением выдохнул воздух и опустил голову. Потом снова поднял ее и проговорил:

— Вот и все. Все, как было. Я все вам сказал…

Наступило молчание, которое, впрочем, через некоторое время было нарушено звонком в дверь. Никита тяжело встал со стула и пошел открывать, по пути проворчав что-то типа «кого это еще принесло?». Однако вскоре в прихожей послышался звонкий женский голос и звук поцелуя.

— Я решила сделать тебе сюрприз, — сказала женщина. — Я знала, что ты здесь один. Надеюсь, ты не сердишься?

— Нет, только я не один, — Никита вышел из прихожей, пропуская вперед Катю — а это была именно она, — и кивнул на сидевшую Ларису.

— А… Здравствуйте, — растерянно поздоровалась Катя. — А вы знаете, вами тут интересовались…

— Знаю, я с этим уже разобралась, — поспешила успокоить ее Лариса. — Да вы присаживайтесь, Катя, не волнуйтесь. Мы просто разговариваем. И это очень хорошо, что вы пришли, потому что, со своей стороны, тоже поможете мне прояснить ситуацию.

— Какую ситуацию? — испуганно спросила Катя, во все глаза уставившись на Никиту. — Что я должна сказать?

— Катюша, успокойся, — Никита усадил девушку на диван и, подсев к ней, стал поглаживать по плечу. Голос его звучал немного виновато. — Катя, одним словом, Лариса Викторовна знает насчет нас.

Катя тихонько охнула и затеребила низ кофточки.

— Понимаешь, я вынужден был это рассказать! Милиция все равно может это вскрыть — если я стану молчать, то получается, что у меня нет алиби на момент смерти Маши. И могут возникнуть большие проблемы. Скажут, что мы специально скрывали нашу связь, еще навесят, что мы и сговорились убить Машку!

— Ой, да ты что! Что ты! — Катя прижала руки к груди. — Да это же ерунда полная! Нет-нет, я нисколько не сержусь, что ты все рассказал, мы же все равно хотели всех поставить в известность немного позже. Но, видимо, так лучше. Я просто растерялась вначале… — Катя говорила торопливо, потом перевела взгляд на Ларису и обратилась уже к ней:

— Я вам абсолютно точно заявляю, что в то утро он был со мной! И где угодно могу это повторить! Да, мы собирались жить вместе, но даже и не помышляли убивать Машу, это же просто дикость какая-то!

— Катя, а вы договаривались о встрече? — уточнила Лариса.

— Нет, — ответила девушка. — Никита неожиданно позвонил мне утром и сказал, что решился. Я обрадовалась, и он сказал, что приедет в течение дня и мы все обсудим. А на самом деле он приехал буквально минут через пятнадцать.

— Вы были у родителей?

— Нет, в папиной квартире. Я вам говорила, что он недавно сказал мне, что я могу там жить. Квартиранты давно съехали, и она все равно пустует. Когда Никита приехал и сказал, что хочет снимать для нас квартиру, я предложила ему жить там. Зачем платить лишние деньги? Квартира, конечно, не шикарная, но нам двоим вполне хватит.

— Катя, а ваш отец, он что, был в курсе ваших отношений с Никитой?

Катя вздохнула, посмотрела на Никиту и ответила:

— Давайте-ка я лучше вам все по порядку расскажу, чтобы вам понятнее было.

— Это было бы просто замечательно, — одобрительно сказала Лариса.

Катя, однако, все не решалась начать, как-то смущенно глядя в сторону.

— Катюша, если ты стесняешься о чем-то говорить при мне, то я могу пойти на кухню газету почитать, чтобы не смущать тебя, — мягко сказал Никита, поднимаясь.

— Да нет, я… — запротестовала было Катя, но Никита, успокаивающе подняв руки, решительно двинулся на кухню.

Катя прикрыла глаза и тихо стала рассказывать…

Этот высокий темноволосый парень понравился ей сразу. Правда, она до конца не отдавала себе в этом отчета. Во-первых, ей было всего пятнадцать лет, а ему уже девятнадцать, а во-вторых, он все-таки приходил к ее сестре… Тем не менее ее подсознательно влекло к нему, она часто забегала в комнату, где занимались Маша с Никитой, под каким-нибудь предлогом. Маша не очень-то любила учиться и радовалась любой передышке, поэтому Катя зачастую задерживалась в комнате подолгу, и они болтали втроем. А однажды он предложил вместе сходить в кино, и Катя согласилась. Пошли они вдвоем, без Маши, и Катя на протяжении всего сеанса только и думала о том, что он сидит рядом с ней и держит ее за руку… Из фильма она так ничего и не поняла, поскольку смотрела не на экран, а на него, и все фразы персонажей пролетали мимо ушей. С того момента Катя поняла, что влюбилась.

Она не торопила события, понимая, что пока что мала для него и нужно подождать. Ей было уже шестнадцать, она стала чуть лучше разбираться в жизни и понимала, что между ее сестрой и Никитой никаких интимных отношений нет.

А еще через год, когда Катя закончила школу, их с Никитой отношения наконец стали такими, о каких она мечтала. Первый сексуальный опыт для нее произошел, естественно, с ним, и после этого она чувствовала себя самой счастливой. Они договорились, что будут вместе, что Катя поступит в институт, а Никита, уже почти закончивший его, пойдет работать. Так что года через два они смогут пожениться.

И все шло просто великолепно, пока вдруг однажды не прогремел гром среди ясного неба. Никита пришел к ней домой мрачный и какой-то потерянный.

— Ты чего такой, а? — ласково спросила Катя, потрепав жениха по волосам. — Не заболел?

— Нет, — отводя взгляд в сторону, сказал Никита. — Нам, Катя, это… Поговорить бы надо.

— Говори, — еще не понимая, в чем дело, пожала плечами Катя. — Только скорее, а то я уже начинаю волноваться.

Никита, однако, медлил. Потом, словно решившись, повернулся к ней и сбивчиво, торопливо заговорил:

— Катя, ты меня, ради бога, прости, я, конечно, последний дурак и скотина, но я не хотел этого. Правда, не хотел. Так получилось… Нет, я, конечно, виноват, но… Ты знаешь, что я тебя очень люблю…

— Господи, да что случилось-то? — воскликнула вконец встревоженная Катя.

— Одним словом, я должен… Просто должен жениться на Маше. Дело в том, что она беременна.

Катя в первый момент не могла даже понять, о какой Маше идет речь. И уж никак не могла понять, при чем тут Никита. То, что Маша беременна от него, просто не приходило ей в голову. А когда она поняла, то реакция ее была такой бурной, что Никита даже испугался.

У Кати расширились глаза, в них появилось такое выражение отчаяния, что Никита невольно сжал ее плечи.

— Катюша…

Катя вырвалась и разрыдалась. Упав на постель, она закрыла голову подушкой, но даже из-под нее доносились громкие всхлипывания. Совсем растерявшийся и мучимый чувством вины Никита топтался рядом, не зная, как успокоить девушку. Ему самому в этот момент было хуже некуда. К счастью, родителей Кати в этот момент не было дома.

Когда Катины рыдания немного поутихли, он решился чуть приподнять подушку, но тут же пожалел об этом. Катя порывисто вскочила, и он увидел ее распухшее, изменившееся от слез и ненависти лицо.

— Не прикасайся ко мне! — закричала она. — И вообще не смей больше подходить! Убирайся отсюда вон, видеть тебя не могу!

Никита попробовал взять ее за руку, но Катя резко выдернула ее и закричала еще громче:

— Уходи сейчас же, или я весь подъезд на ноги подниму! Ненавижу тебя!

Вконец убитый ее истерикой Никита послушно пошел в прихожую. Катя услышала, как хлопнула входная дверь. Она снова упала на постель и проплакала несколько часов подряд.

На свадьбу сестры она не пошла, боясь, что просто не сдержится там и с ней снова начнется истерика. Сославшись на плохое самочувствие и головные боли, она упросила мать определить ее в больницу недели на три. Вышла из больницы притихшая и какая-то задумчивая. Но это спокойствие было только внешним. Обида, нанесенная любимым человеком, была столь велика, что постоянно точила ей сердце.

Больше полугода они с Никитой не виделись вообще. Встретились только тогда, когда у Маши родился Максим и Кате ничего не оставалось, как прийти поздравить сестру и посмотреть на племянника. Никита тоже был дома, поздоровался с Катей, и девушка заметила, что на щеках его появляется румянец. А мимолетный взгляд его дал понять, что он ее помнит и по-прежнему любит. Однако она ничем не выдала своих чувств, спокойно поговорила с сестрой, понянчила малыша и отправилась с родителями домой. А через несколько дней Никита пришел к ней сам. Как раз в день своего рождения. Открыв дверь на звонок, она от удивления застыла.

— Катя, я к тебе, — тут же быстро проговорил он, словно боясь, что девушка сейчас захлопнет дверь. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Проходи, — делано равнодушно ответила Катя, пропуская его в квартиру.

— Ты одна? — спросил он.

— Папа дома. Но он в своей комнате. А ты хочешь поговорить именно со мной?

— Да, — твердо сказал он.

В Катиной комнате Никита присел на диван и, не зная, как начать, сразу выпалил:

— Я приглашаю тебя к себе на день рождения!

— Это можно было сделать и по телефону, — усмехнулась Катя. — Только я, скорее всего, не смогу пойти. Родителям, конечно, передам.

— Да нет, ты не поняла, — сказал Никита. — Дома мы не отмечаем. Мне было сказано, что у нас грудной ребенок, поэтому праздновать мой день рождения никто не собирается. И я решил… Вообще-то я давно это решил, что отмечу его с тобой, если, конечно, ты не против. Но я очень, очень прошу тебя, Катя…

В глазах его было прежнее выражение любви, и сам в этот момент он был тем, родным, ее Никитой. И Катя согласилась. Они посидели в кафе, потом он предложил пойти к его другу, который уехал на дачу, и квартира его пустовала.

Там, выпив еще шампанского, они сели на диван в комнате и долго-долго говорили. Никита рассказал Кате о своей безрадостной семейной жизни, признался, что был полным кретином, когда отказался от Кати и женился на ее сестре, и добавил, что был бы счастлив, если бы Катя его простила.

Она простила, потому что за это время сама истомилась по нему и поняла, что ее чувства никуда не делись. В ту ночь он впервые после женитьбы не пришел домой ночевать. Конечно, вытерпел скандал от Маши, но впоследствии стал уже периодически позволять себе ночные отлучки. Связь с Катей стала прочной и постоянной. Она вошла в его жизнь, и отказаться от девушки второй раз он уже не мог…

— Катя, а где вы встречались? — когда Катя на время умолкла, задала вопрос Лариса.

— Сначала по квартирам друзей мыкались. Иногда он ко мне приходил, когда родителей дома не было. Но это редко было, потому что и Максим часто у нас, да и папа в последнее время, как совсем разболелся, никуда не выходит. Я сейчас как раз отвечу на ваш предыдущий вопрос… Один раз Никита пришел к нам в отсутствие мамы. Папа очень плохо себя чувствовал, я дала ему обезболивающее и снотворное, и он уснул. И сразу после этого появился Никита. Мы не сдержались и стали заниматься любовью прямо в моей комнате, а дверь в нее не запирается. И не заметили, как вошел папа. Он, естественно, не хотел ничего плохого, просто увидел в прихожей Никитины ботинки и зашел поздороваться с ним. Он же думал, что мы просто разговариваем. Я и не предполагала, что он встанет, думала, спит. А у него начались, оказывается, настолько сильные боли, что он не мог заснуть. И заодно хотел попросить у меня еще обезболивающего.

— И как он отреагировал?

— Изумился, конечно, в первый момент. Никита покраснел весь, я ему посоветовала уйти, а сама стала разговаривать с папой. Он у меня очень добрый и понятливый человек. Ни в чем не упрекнул меня, слушал очень внимательно. Я видела, что он нам сочувствует. Когда я расплакалась и пожаловалась, что очень устала и не знаю, что мне делать, папа посоветовал серьезно поговорить с Никитой. И если он не хочет разрыва наших отношений, убедить его подать на развод. Папа сказал, что в первое время все будут шокированы, а потом все забудется и наладится. Иначе мы так никогда и не будем счастливы.

— И вы поговорили?

— Да. Никита был согласен, его только тревожило, что он с Максимом расстанется и что нам жить нужно где-то. Но папа и здесь помог. Он сказал, что Никита все равно будет иметь право встречаться с сыном, этого ему не запретят. А что касается жилья, то предложил нам жить в его квартире. К этому моменту я уже обо всем с папой советовалась. Он сказал, что все равно… — губы Кати задрожали, — все равно он скоро умрет и хочет, чтобы его дочь была счастлива. И квартиру эту он на меня оформил. Я сказала Никите, он обещал подумать и принять решение. И вот мы с ним все это и обсудили как раз в тот день, когда… когда Машу убили.

— У вас по-прежнему нет никакой версии насчет того, кто бы это мог сделать? — спросила Лариса.

— Нет. Если только Пашка… Я, кстати, совсем забыла вам сказать, что видела его в тот день, когда мы с вами разговаривали. Значит, он освободился. Я его хотела даже припугнуть слегка, сказала, что вы детектив и это дело расследуете. Может быть, зря это сделала?

— Ничего страшного, — успокоила ее Лариса. — И кстати, я уже беседовала с Дискотекой. Это не он убил вашу сестру.

— Понятно, — протянула Катя. — Ой, Никита, кажется, идет. Он же ничего не знает про этого Дискотеку. Ему так никто про него и не сказал… Даже я…

Вернувшийся Никита озабоченно посмотрел на свою подругу и, увидев, что она держится спокойно, облегченно вздохнул и сел рядом с ней.

— Я вам еще раз могу повторить — Никита тут ни при чем! — опять повторила Катя. — Он был со мной на папиной квартире, я могу это подтвердить.

— Я это уже поняла. И что вы, ребята, собираетесь делать дальше?

Катя посмотрела на Никиту.

— То же, что и раньше, — сказал тот. — Объявим всем родным, что будем жить вместе. Максима заберем к себе. Катюша же не будет против? — он вопросительно посмотрел на девушку.

— Да конечно, нет! Ой, я же с ним сама столько возилась! Да и с кем ему теперь жить, как не с нами? Вот только не знаю, как мама воспримет это, а особенно Сергей Борисович.

— Ну, от Сергея Борисовича мы вообще-то теперь не так уж зависим, — сказал Кораблев.

«Сергей Борисович, — подумала Лариса. — Вот еще один персонаж. И, кстати, отец Кати, который был в курсе…»

— Катя, а что представляет собой вторая жена Сергея Борисовича? Есть ли у него еще дети?

— Я вам говорила, что женщина она не очень приветливая и не особенно жаждет со всеми нами общаться, — ответила Катя. — А детей своих у них нет. Вот и все, что я знаю. Знаю только, что она нигде не работает, дома сидит.

— Ну что ж, в таком случае у меня больше к вам вопросов нет. — Лариса поднялась и направилась к выходу, уточнив напоследок, где живет Сергей Борисович.

Лариса решила поехать к Суровцевым без предупреждения. Подъехав к элитному дому в районе набережной, Лариса вышла из машины, поставила ее на сигнализацию и пошла к подъезду. Главной ее целью было узнать, не давал ли Сергей Борисович денег дочери в последнее время. И если давал, то на какие цели.

Дверь в квартиру Ларисе открыла довольно миловидная женщина лет сорока, невысокого роста, стройная, с волнистыми пепельными волосами, тщательно уложенными на маленькой головке. Правда, у нее, на взгляд Ларисы, было какое-то кукольное лицо. Возможно, из-за круглых голубых глаз.

— Здравствуйте. Меня зовут Лариса Викторовна, я по делу Маши, — представилась Лариса. — Я детектив.

— Тамара Константиновна, — в свою очередь представилась хозяйка, и на ее кукольном лице отразилось явное недовольство.

Чуть позже Лариса выяснила, что Сергея Борисовича дома нет, что, в принципе, ее устраивало — была возможность поговорить с его супругой наедине, и она, может быть, сказала бы то, что не стала говорить при муже.

Тамара Константиновна повела себя вежливо, но тем не менее подчеркнуто дистанцированно. Единственный вывод, который сделала Лариса с ходу, это то, что открытой простушкой жена Суровцева не являлась.

— Прошу, — широко повела она рукой в сторону мягкого дивана, проведя Ларису в гостиную.

Лариса присела и, посмотрев в холодные и кажущиеся пустыми глаза женщины, сказала:

— Тамара Константиновна, может быть, это даже и к лучшему, что Сергея Борисовича нет и мне довелось увидеться с вами. Вы же все-таки тоже имели отношение к Маше? Хотя бы только потому, что она дочь вашего мужа.

— Вот именно! — подняв изящный указательный пальчик, украшенный перстеньком с бриллиантами, подчеркнула Тамара Константиновна. — Только поэтому. Я давно уже не виделась с Машей. Общение наше ограничивалось поздравительными звонками по праздникам и передачей подарков, которые всегда отвозил Сергей Борисович. Так что, боюсь, вы напрасно тратите на меня время. Я ничего не могу вам сказать о Маше.

— Ну, разговоры о ней наверняка неизбежно возникали между вами и мужем, — заметила Лариса. — Хотя бы вскользь.

— Все разговоры, — отчеканила Тамара Константиновна, — в основном сводились к проблеме денег. Это было мне настолько неинтересно, что я старалась их не поддерживать. Сергею Борисовичу прекрасно известно мое мнение по этому вопросу — у Маши были слишком большие аппетиты, она потеряла всякие понятия о приличиях, и я считала, что мужу следует просто ограничить ее в средствах. Кстати, против подарков ее сыну я никогда не возражала.

Тамара Константиновна замолчала, видимо, выжидая, что дальше скажет Лариса. Та сразу перешла к конкретным данным.

— А вы не в курсе, незадолго до своей гибели Маша не просила у отца денег?

— Конечно, в курсе. Сергей Борисович, помню, еще был очень недоволен.

— А какую сумму и на что?

— Она сказала, что собирается поехать в санаторий. На мой взгляд, полная чушь. Во-первых, какой санаторий посреди зимы? А для поездки на Красное море требуемая ею сумма была слишком мала. Да и отпуск у нее только в мае, так что… На мой взгляд, это была одна из ее многочисленных уловок.

— Но она как-то отчиталась перед отцом за эту сумму? Или это вообще было не принято между ними?

— Поначалу было не принято. Но когда Маша стала просить слишком часто и помногу, то Сергей, естественно, стал интересоваться. Все ее траты были просто транжирством. Знаете, в нашей семье доход существенно выше, и то мы не позволяем себе так бездумно тратить деньги. Сергей Борисович не скуп, но бережлив. И я придерживаюсь тех же принципов.

Тамара Константиновна достала из пачки тоненькую сигарету и закурила, стряхивая пепел в миниатюрную хрустальную пепельницу.

— Ну что, я ответила на все ваши вопросы? — с вежливой улыбкой спросила она.

— Еще только один, — успокоила ее Лариса. — Где вы были в то утро, когда убили Машу Суровцеву?

Тонкие, выщипанные брови Тамары Константиновны поползли вверх.

— Что-о-о-о? — протянула она, поднимаясь. — Ну знаете, это уже выходит за все возможные рамки приличий! Я согласилась вас принять, а теперь вынуждена сносить от вас оскорбления?

— Тамара Константиновна, но я ничем вас не оскорбила. И подобные вопросы задаются всем людям, имеющим хоть какое-то отношение к Маше. Вы же понимаете, человек убит.

— Я уже сказала вам, насколько имела к ней отношение, — холодно ответила жена Суровцева. — А что касается вашего вопроса, то в то утро я была дома.

— Одна?

— Да, одна, — едва сдерживая себя, ответила Тамара Константиновна. — А теперь извините, у меня есть свои дела.

— Да, конечно. — Лариса встала. — Я вам очень признательна за откровенную беседу.

— Не за что, — холодно ответила Тамара Константиновна, провожая Ларису до двери. — А вообще-то я намерена сообщить мужу о вашем посещении. Не думаю, что он останется доволен.

— Ради бога, — широко улыбнулась Лариса. — Я и сама не собираюсь скрывать это от кого бы то ни было.

Она осталась удовлетворена посещением Суровцевых. Во-первых, главное она узнала — деньги Маша просила, и это подтверждает правоту слов Паши Дискотеки. А во-вторых, Сергей Борисович был вне подозрений, и Ларисе говорить с ним не было смысла. К тому же он изначально воспринял ее кандидатуру на роль частного детектива в штыки.

Приехав домой вечером и не обнаружив Котова, Лариса обрадовалась — представилась возможность все обдумать в тишине и покое. Вроде бы все версии были отработаны, выяснен круг знакомых убитой и мотивы, по которым кто-то мог желать ей зла. Никита, Катя, Паша Дискотека — эти подозревались в первую очередь, но кандидатуры двух первых Лариса решительно отвела в силу психологических мотивов, а второму, как выяснилось, это было просто невыгодно. Оставался Нефедов и вся санэпидемстанционная мафия, но и он категорически отрицал свою причастность к убийству.

Лариса набрала домашний номер Карташова, который сообщил, что Нефедов по-прежнему признаваться не хочет. У него алиби, и киллера, говорит, он не нанимал, настаивая на том, что махинации — махинациями, а жизни человека лишать из-за этого — самое последнее дело. Никаких других версий милиция не разрабатывает. Единственным новым, доселе неизвестным Ларисе моментом в сообщении Карташова было то, что эксперты определили — удар ножом нанесен не профессионалом: опытные уголовники-убийцы обычно бьют по-другому. Более того, удар характерен скорее для женщины, поскольку нанесен с небольшой силой. Это явилось весьма ценным сообщением для Котовой.

Лариса не стала рассказывать подполковнику о том, как продвигается ее собственное расследование, поблагодарила Олега за информацию и продолжала размышлять.

Необходимо еще раз проверить алиби всех, кто так или иначе причастен к делу. Сей момент представлялся Ларисе сейчас наиболее важным и значимым.

Итак, Никита и Катя были вместе, в квартире Катиного отца, и, скорее всего, занимались там тем, что обычно делают мужчина и женщина, влюбленные друг в друга. Нефедов был на работе, что могут подтвердить многие. Дискотека дожидался Машу около цирка. Мать и отец Маши тоже были на работе, да и подозревать их в убийстве собственной дочери вряд ли целесообразно. Оставались двое, которые имели свои мотивы не любить Машу, а именно, отчим и мачеха. Тамара Константиновна свое алиби подтвердить ничем не могла, а алиби Андрея Владимировича никто и не проверял. Конечно, это стоило бы сделать, даже просто для очистки совести. Конечно, он, по словам многих, в последнее время очень слаб и практически не выходит из дома, но все-таки…

Однако пока Лариса была не готова куда-либо ехать, поскольку здорово устала за день, и решила было отложить проверку своих подозрений на завтра, но тут прозвенел звонок телефонного аппарата. Звонила Катя, которой в этот раз Лариса не забыла оставить свои координаты.

— Лариса Викторовна, — взволнованно заговорила она. — Это Катя Романова. Приезжайте к нам, пожалуйста. У нас тут сейчас невообразимые вещи происходят: Никиту и меня в убийстве обвиняют…

Никита с Катей после разговора с Ларисой молча посидели еще с полчасика, думая каждый о своем. Оба понимали, что находятся на пороге принятия решения. Наконец это решение принял Никита:

— Думаю, Катюша, мы должны всем сказать о нас с тобой, причем лучше это сделать поскорее: чем раньше, тем лучше. Нам же будет легче.

Испуг на лице Кати был мимолетным. Она тоже понимала, что дальше всех держать в неведении невозможно.

— Тогда поехали прямо сейчас, — предложил Никита.

— Сейчас? — переспросила Катя, но сделала это скорее для проформы.

Никита молча кивнул.

— Да, сейчас. Собирайся…

Он встал, прошел в прихожую и стал причесываться, подавая тем самым пример Кате.

Через полчаса они уже входили в квартиру родителей Кати, где, кроме Ольги Михайловны и Андрея Владимировича, была и тетя Валя. После привычных слов и приветствий все расселись за столом.

— Ужинать будете? — спросила тетя Валя.

— Спасибо, мы поели, — тут же ответил Никита и красноречиво взглянул на Катю: именно ей предстояло начать не очень приятный разговор с родителями.

— Мама, мы пришли сказать, что… — начала она более-менее уверенно, но вдруг замолчала. — В общем…

— Что случилось? Что еще? — тут же забеспокоилась Ольга Михайловна.

— Да, случилось, — призналась Катя.

— Что, боже мой, что? — в волнении прижала руки к груди мать.

— Мама, не волнуйся, это не так страшно, — тут же бросилась успокаивать ее Катя. — Просто мы с Никитой решили…

— Что вы решили? — быстро спросила нетерпеливая и чрезвычайно взволнованная Ольга Михайловна.

— С этого дня мы решили жить вместе, Ольга Михайловна, — твердо произнес Никита и мужественно взглянул в глаза своей бывшей, и, как это ни странно звучит, будущей теще.

— Как вместе? — выдохнула мать.

— Как это вместе? — вторила ей тетя Валя. — Вы чего это?

Никита вздохнул, искоса поглядел на Андрея Владимировича, который тихо сидел в своем кресле, никак не реагируя на это сообщение, и пояснил:

— Дело в том, что мы с Катей любим друг друга и хотим быть вместе.

— Да… как же это?! — всплеснула руками Ольга Михайловна.

— А вот так, — махнула рукой эмоциональная тетя Валя. — Не успели сестру похоронить, как она тут же воду мутить. — Тетка с величайшим укором посмотрела на племянницу. — Ты о матери-то подумала? Все о себе только да о себе! А ты чего? — Гнев тетки перекинулся на Никиту. — Чего удумал-то? Совсем, что ли, уже крыша поехала?

— Мальчик ведь у тебя, — пыталась скорее понять что-то для себя Ольга Михайловна. — Мальчик… Как же Максим-то?

— Он будет с нами, — сказала Катя.

— А где жить-то будете? — повысила голос тетка, у которой, видимо, уже прошел первоначальный шок, и она тут же начала просчитывать материальные последствия. — Квартиру-то где возьмете? У матери даже и не думайте, позорить ее на старости лет. Тут и не повернешься, все больные, места нет, — категорически заявила она, будто была хозяйкой этой квартиры.

— Нет, подожди, Катя, ты мне скажи, — хватаясь рукой за сердце, проговорила мать, — вы что, с ним давно?..

— Ой, давай я тебе валерьянку налью! — громко вступила тетка. — С детками-то такими совсем в могилу сойдешь. Давай, давай, а то сейчас они тебе такого понарасскажут!

И бросилась к шкафу, где находились лекарства.

— Я и раньше думала, чего это эти двое друг на друга так смотрят, будто едят глазами, — продолжила она вещать, заполняя своим голосом не очень большое пространство комнаты, не забывая при этом капать валерьянку в стакан. — А тут вот, оказывается, дела какие. Ой, молодежь-то сейчас какая! Ни стыда ни совести, прости господи! А ты-то чего смотришь? — неожиданно взъелась она на Андрея Владимировича. — Сидит себе и молчит, словно его это не касается. Твоя доченька-то, между прочим, тут фортели выкидывает.

— Как это не касается? Касается, — рассудительно проговорил Андрей Владимирович и собирался продолжить, но не успел.

— Мы будем жить в папиной квартире, — решительно отрезала Катя.

— А он тебе позволит жить-то в его квартире? — накинулась снова тетка. — Вот они, детки, какие, быстро родительские квартиры делят! Только и хотят, чтобы мы все здесь поскорее загнулись, чтобы легче им было! Погоди, вот помрем, тогда и скажешь, как хорошо-то было, что у тебя и мама, и папа, и тетка есть. А я ее еще хотела с сыном своего знакомого познакомить! — продолжала она сокрушаться. — Вот бы потом стыда натерпелась. А я и думала, чего это она никого себе не заводит — девка красивая, на выданье! А сидит тихоней. Вот они, тихони-то! В тихом омуте, говорят, черти водятся! Да чего молчишь-то? — снова накинулась она на Андрея Владимировича. — Приструнил бы доченьку-то, а то она уж и твою квартиру оттяпать собралась.

— Я сам предложил им жить в моей квартире, — спокойно объяснил Андрей Владимирович. — И считаю, что это самое лучшее. И вообще, зря вы тут разводите панику. Они взрослые люди, пусть живут как хотят. В конце концов, с Машей у Никиты все равно не клеилось, а здесь все вроде должно сложиться хорошо. И теперь, когда Маши нет, я вообще не вижу смысла…

— Вот именно, что ее нет! — патетически всплеснула руками тетя Валя. — Хоть об этом не забывали бы! А ты память ее оскорбляешь! Конечно, не твоя дочь-то.

— Ну, вы еще скажите, что я святотатствую! — разозлился невозмутимый всегда Андрей Владимирович. — И хватит бросаться громкими словами, за ними, как правило, ничего не стоит!

— Как это ничего не стоит? — продолжала напирать на него тетка. — Нет, вы поглядите только! И этот туда же! Совсем уж рехнулся, что ли, на старости лет? Вместо того чтобы дать им как следует за такие дела, он еще и поддерживает! Квартиру им дарит! Не забывай, в чьей квартире сам живешь! Быстро в свою малосемейку отправишься!

— Валя, — предостерегающе остановила ее Ольга Михайловна, уже немного пришедшая в себя от неожиданности. — Перестань, это все-таки наши дела.

Тетя Валя, будто опомнившись, с досадой махнула рукой, заявив:

— Ой, да ну вас совсем! Делайте что хотите, дело ваше! Вам же добра желаешь, а вы задницей поворачиваетесь! У меня, кроме вас, и нет-то никого, а вы не цените! Все для вас делаю!

Со слезами в голосе закончив последнюю фразу, она повернулась и вышла в кухню.

— Катя, я все-таки хочу поговорить с тобой, — обратилась к дочери Ольга Михайловна. — Вы что, серьезно это все?

— Да серьезнее некуда, — ответил Никита. — И решили мы это давно, все уже обдумали, вот только никак момент не могли выбрать, когда лучше сказать.

— Нечего сказать, выбрали момент! Лучше некуда! — выкрикнула из кухни тетя Валя.

Никита поморщился, но продолжал спокойно:

— В тот самый день, третьего, мы с Машей утром поругались, и я твердо решил: все, надо кончать эту бодягу, потому что жизни все равно нет. Я ей так и сказал об этом. А она раскричалась, говорит, убирайся из квартиры, и машину отберу у тебя. Думала, что это на меня повлияет, — усмехнулся он. — А я говорю, что ничего мне этого не надо, я все равно ухожу. Не сказал, правда, к кому.

— Скрывались, значит! — подпустила яду из кухни тетя Валя. — Ой, матери-то стыд на старости лет!

Но, видно, тете Вале стало скучно сидеть на кухне в одиночестве и напрягать слух, чтобы не пропустить ни слова, и она решительно вернулась в комнату. Глаза у нее покраснели, видно, она все-таки успела всплакнуть.

Обведя всех взглядом и выбрав, как ей казалось, самую уязвимую кандидатуру, она снова принялась честить Андрея Владимировича:

— Да образумь ты их! Скажи, что не дашь в квартире жить! Чего люди-то скажут?! Пусть идут угол снимают. У них денег много, а как чего — сразу к родителям бегут. Конечно, кто ж им, кроме родителей-то, поможет?

— Я своего решения менять не собираюсь. Оно давно принято, — тихо, но твердо сказал Андрей Владимирович. — А умные люди все поймут. Мнение же дураков и кликуш, — он выразительно посмотрел на тетю Валю, — меня не интересует. А что у них с Машкой не все в порядке, я давно знал. И в этом не Катя виновата. А сама Маша — мне дочь рассказывала, что она Никиту насильно на себе женила.

— Так ты что, знал, что ли, все? — воскликнула тетя Валя.

— А что же ты, зятек, мне не говорил ничего? — с обидой спросила Ольга Михайловна.

— Вы бы все равно приняли сторону Маши. Просто потому, что она ваша дочь.

— Да мы всегда были на твоей стороне! — принялась убеждать Ольга Михайловна. — И Сергей Борисович всегда тебе в первую очередь хотел угодить, когда на работу устраивал. Что ж, мы не знали, думаешь, какой у нашей дочери характер, что ли? Ты бы поделился с нами по-хорошему, вместе бы и подумали, как вам помочь жизнь наладить.

— Не надо было мне на ней жениться, тем более что у нас тогда с Катей все и началось.

— Да ты что! — ойкнула Ольга Михайловна и перевела изумленный взгляд на Катю. — Ты ж тогда совсем маленькая была!

— А они с детского сада друг с другом спят! — выдала тетя Валя. — В докторов все играют…

— Мне вообще-то было семнадцать, — вступила в разговор Катя. — И я уже школу закончила.

— Если и должен был между нами состояться откровенный разговор, то именно тогда, пять лет назад, перед этой свадьбой дурацкой, — сказал Никита. — Только не уверен, что мне удалось бы вас убедить.

Тетя Валя посмотрела на Никиту, потом на Катю, вздохнула и сказала:

— В общем, ни одного нормального человека в семье! Сели Оле на шею и погоняют. В могилу еще сведут. Машку-то вон уже свели.

— Тетя Валя, вы так это говорите, будто мы ее в могилу свели, — в голосе Кати прозвучал упрек. — Вы все-таки думайте, что говорите.

— А чего? — не унималась тетка. — С вас станется! Может, и сговорились вместе Машку-то со свету свести. Вон он сам говорит, что она у него и машину, и квартиру отнять хотела, — заводясь, кивнула Валентина в сторону Никиты.

— Я уже говорил сколько раз, что мне не нужны ни ее квартира, ни машина, — терял терпение Никита. — Меня жизнь с ней совсем достала.

— Вот именно, — тут же прицепилась к последней фразе тетя Валя. — Совсем достала, вот ты и решил от нее избавиться.

— Ну, Валентина, ты совсем куда-то не туда забралась, — одернула сестру Ольга Михайловна. — Катя права — думай, что говоришь-то! А то ты сейчас всех тут нас под одну гребенку заметешь и бандитами назовешь.

— Короче, мне все это надоело, и я сейчас позвоню одному человеку, который убедит вас, что мы с Никитой тут ни при чем и чтобы вы отстали от нас раз и навсегда! — воскликнула Катя и с горящими глазами бросилась к телефонному аппарату.

Звонила она Ларисе Викторовне Котовой.

— А ты чего сидишь? — напустилась тетя Валя на сестру. — Сереже звони, единственный разумный человек остался в этой семейке! Пускай приезжает и разбирается тут. Да вообще поменьше нужно ему говорить, а то отдаст эту квартиру своей нынешней вертихвостке, Тамарке, а она племянникам подарит, и все. И останетесь на улице куковать или все в его малосемейку пойдете.

— Как он может ее кому-то отдать, когда он давно выписался и никогда на нее не претендовал? — возразила Ольга Михайловна.

— Ой, будто ты не знаешь, как это сейчас делается! Он со своими связями быстро тебя вытурит отсюда и хвост прижмет.

Ольга Михайловна встала и пошла к телефону, от которого только что отошла Катя. По дороге она бросила сестре:

— Ты бы, Валя, валерьянки выпила, что ли.

Лариса приехала к Романовым в тот момент, когда уже разворачивался нешуточный скандал. Тетя Валя с вытаращенными глазами тыкала пальцем в Никиту и Катю, то убеждая ничего не говорить Сергею Борисовичу, то, наоборот, заявляя, что, мол, все Сереже расскажу и он вас быстро по местам расставит. Андрей Владимирович по обыкновению сидел тихо, прижимая руку к груди, и морщился от боли: видно, ему было очень плохо, и только серьезность ситуации удерживала от того, чтобы уйти в свою комнату.

— Ты вообще где тогда был-то? — наседала на Никиту тетя Валя.

— Я уже говорил, что был вместе с Катей, — изо всех сил сохраняя невозмутимость, отвечал Никита.

— Значит, точно, сговорились, — резюмировала тетка.

— Вот Лариса Викторовна расследует это дело и, наверное, сейчас скажет нам, чего уже достигла, — апеллировала Катя к вошедшей в этот момент в комнату Котовой.

— Нет, к сожалению, пока не могу сказать, кто убил вашу дочь, Ольга Михайловна, — обратилась Лариса к хозяйке дома, — но могу подтвердить, что молодые люди к этому скорее всего непричастны.

— А кто же? Кто? — в нетерпении воскликнула тетя Валя.

— Именно для того, чтобы узнать, я и приехала сюда, а не только потому, что мне позвонила Катя.

— И как же вы это узнаете?

Лариса собралась было ответить и даже бросила украдкой взгляд на Андрея Владимировича, который по-прежнему молча сидел, укрывшись поплотнее пледом. Но в это время в дверь позвонили.

— Это Сережа, — почти радостно воскликнула Валентина Михайловна и помчалась открывать. Однако несколько секунд спустя она с недоуменным видом вернулась обратно.

— Там этот… Как его… Забыла совсем, как звать-то, — растерянно пробормотала она.

Под это невнятное бормотание в комнату буквально влетел и тут же, споткнувшись, упал на пол, не удержавшись, Паша Дискотека. А следом с видом гневного, но справедливого положительного героя зашел не знакомый никому из собравшихся в квартире молодой человек. Внешне он очень напоминал Пашу — черты лица тоже не отличались особым изяществом, плечи были широки, а прическу нельзя было назвать пышной.

— Чего толкаешься-то? — с обидой спросил Павел, поднимаясь с пола.

— Ты вообще лучше молчи, — безапелляционно ответил незнакомец и нахмурился. — Так… в общем, меня зовут Леонид. Я работаю по поручению Сергея Борисовича, а этот паршивец на меня только что напал. И, судя по всему, именно он имеет прямое отношение к смерти вашей дочери.

Леонид кивнул в сторону Ольги Михайловны. Та ойкнула и с опаской посмотрела на Дискотеку.

— Не бойтесь, он не опасен. Сейчас Сергей Борисович сюда приедет, я ему уже позвонил, и все расскажет, как убивал и почему. Лежать! — вдруг закричал Леонид, которому показалось, что поднявшийся с пола и прислонившийся к стенке Павел замышляет что-то недоброе.

Он мигом подскочил к нему и неуловимым движением снова уронил на пол. Потом сел на отчаянно матерящегося, стонущего Дискотеку, почти торжественно заломил ему руки за спину, вытащил наручники и заковал в них руки Дискотеки. Весьма довольный собой, он освободил Пашу от груза своего торса, пнул его для острастки ногой и отошел к стене.

В это время в дверь снова позвонили, и в квартиру вошел Сергей Борисович.

— Что это? Кто это? — тут же сухо уточнил он у Леонида, как-то брезгливо кивнув в сторону лежащего вниз лицом Паши.

— Похоже, убийца, Сергей Борисович, — отрапортовал тот.

Суровцев подошел ближе и ногой повернул тело Павла лицом вверх.

— А, старый знакомый, — процедил он с плохо скрываемой ненавистью.

— Вы знаете его? — неподдельно удивился Леонид.

— Да, это Павел Шемякин, от которого, слава богу, пять лет назад убереглась моя Маша. Да видать, не суждено было ей пожить спокойно в этом мире…

— Я не убивал, — выдавил из себя Дискотека. — Вот она может подтвердить. — И он неопределенно кивнул в сторону Ларисы.

— Она? — насмешливо спросил Сергей Борисович. — Очень интересно!

— Самое интересное, что он действительно не убивал, — твердо произнесла Лариса. — Потому что у него не было мотивов.

— Мотивов? — переспросил Суровцев, потом сглотнул слюну и уже хрипло выдавил: — А для уголовника достаточно того, что он когда-то был ухажером Маши, хотел жениться на ней, вернее, на моих деньгах… У него это не получилось, он еще и в тюрьму загремел вдобавок, а теперь вышел и мстит. Вот вам и мотивы.

Тут подал голос Никита.

— Какой еще ухажер? — хмуро спросил он. — Я его не знаю.

— А тебя, лох, не спрашивают, — злобно просипел с пола Дискотека. — Петушара гребаный!

— Бандит настоящий! — с испугом в глазах проговорила тетя Валя и выскользнула на кухню выпить валерьянки.

— Где ты его взял? — по-деловому спросил Суровцев у Леонида.

— Напал на меня только что. Я подъезд отрабатывал, наружкой, значит, — также по-деловому доложил Леонид. — А этот мне нож к горлу приставил и говорит, мол, где бабки, гони бабки!

— Какие бабки? — нахмурился Суровцев. — Ничего не понимаю.

— Которые у вашей дочери вроде были. Я сам точно не понял, чего он там мне гнал. Я его, естественно, успокоил, потому что ножом меня на испуг не возьмешь, — с гордостью заметил Леонид. — Потом приволок сюда, он тут перья распушить пытался. А тут и вы пришли.

— Дай-ка нож посмотреть, — попросил Сергей Борисович.

Леонид вытащил из кармана финку.

— Ножик серьезный. Будешь признаваться или ребятам отдать, сволочь? — вскипел Суровцев, видимо, заново переживая убийство дочери.

— Да не убивал я ее! — вдруг заорал Дискотека. — Она мне бабки была должна, чего я, дурак, что ли, убивать ее?

— Деньги? Маша должна была тебе деньги? — Суровцев аж присел от удивления и заглянул Дискотеке в лицо.

— Да. За то, что я буду молчать, от кого она Максимку родила.

В комнате наступила тяжелая тишина, которую нарушил кашель больного Андрея Владимировича.

— А от кого… она Максимку родила? — пробился сквозь надрывные его звуки обескураженный возглас Никиты.

— От кого, от кого, — тут же передразнил его Паша. — Не от тебя же, конечно, лошара босая!

— Господи, да что происходит-то? — в сердцах воскликнула Ольга Михайловна.

Дискотека молчал, с ненавистью глядя на Никиту.

— Так, — решительно проговорил Сергей Борисович. — А ну-ка, объясни, что ты тут плетешь! — И он пнул Дискотеку ногой.

Взглянув исподлобья на Суровцева, тот проговорил:

— От меня она его родила… Как раз беременная была, когда меня посадили.

— Ну совсем хорошо! — ахнула тетя Валя, оторопело переводя взгляд с одного родственника на другого.

Сергей Борисович нахмурился, Катя не мигая смотрела на Никиту, а он, побледнев, медленно сжал кулаки и двинулся в сторону Дискотеки. Но не успел, слава богу, ничего ему сделать, потому что между ними быстро вклинился Леонид и перехватил занесенную для удара руку Никиты.

— Не надо, парень, — посоветовал он. — Лучше остынь, тебе потом это дерьмо все нервы измотает.

В ответ послышалась неистовая брань Дискотеки, сквозь которую можно было разобрать обещание посадить Никиту «на перо» и «отпетушить за гаражами». Леонид дал ему короткого тумака под ребро, и Дискотека, вякнув, заткнулся.

— Да объясните же наконец, что происходит?! — простонала Ольга Михайловна, закрывая лицо руками, и разрыдалась.

Тетя Валя, чтобы принести хоть какую-то пользу своим присутствием, тут же кинулась капать сестре валерьянки. Испуганная Катя подсела к матери, обняла за плечи и стала что-то тихо ей шептать на ухо.

— Нет, дайте я с ним поговорю. — Лицо Никиты пошло красными пятнами, он пытался освободиться из цепкой руки Леонида.

— Думаю, — вступила Лариса, глядя на Дискотеку, — что теперь уж вам придется рассказывать все по порядку, раз уж начали…

Сергей Борисович метнул на Ларису быстрый взгляд, однако ничего не сказал, подошел к Дискотеке и процедил:

— Если ты, мразь такая, сейчас же не объяснишь всего, я твоей дальнейшей судьбе не завидую. А ты садись рядом со мной, — взял он за плечи Никиту и насильно усадил на диван.

— Да я уж все сказал, — буркнул Дискотека. — Машка ко мне пришла тогда на свиданку и сказала, что ребенок у нас будет. Я ей велел ждать меня, думал, она и ждет. А освободился, узнал, что она скурвилась и за этого козла вышла. Моего пацана какой-то лохудрик воспитывает! И я решил, пускай бабки мне платит, раз такая курва!

— Ты ее шантажировал? — постукивая костяшками пальцев по спинке дивана, уточнил Сергей Борисович.

— Я просто сказал, чтобы бабки гнала, а то скажу, от кого у ней сын.

— Все слышали? — уточнил Сергей Борисович. — Так-так, давай дальше.

— А дальше — все. Мы стрелку забили у цирка, а она не пришла. Я потом узнал, что ее убили.

— Кто? Ты?

— Да нет же, твою мать! — выругался Дискотека. — На хрена мне это нужно было? Я-то надеялся, что она и потом мне бабки давать будет, куда ей деваться?

Сергей Борисович невольно побагровел и едва сдержал себя. Никита, погасивший, видимо, вспышку ярости, теперь сидел с отрешенным видом, сдвинув брови, и смотрел куда-то в пространство. Катя бросала в его сторону робкие взгляды, но заговорить не решалась. В комнате повисла тишина: каждый по-своему переваривал услышанное.

— Да вы не стремайтесь так, — неожиданно снисходительно заявил Дискотека. — Я ж понимаю, вам неохота такого, как я, в родственниках иметь, это ж позор просто! — язвительно продолжал он. — Так я могу и не говорить никому, что тут при делах. Дадите мне бабки, и расстанемся тихо-мирно. Мне в вашу семейку набиваться тоже понта нет.

— Что-о-о? — взревел Сергей Борисович, вскакивая с места. — И у тебя, босота, еще хватает наглости у меня деньги требовать?

— Нахал парень, — качая головой и на всякий случай загораживая от Суровцева Дискотеку, прокомментировал Леонид. — Сергей Борисович, может, его скромности поучить?

— С этим успеется, — процедил Суровцев.

Он подошел к Дискотеке и, сжав его подбородок, четко сказал:

— Твой рассказ о шантаже слышали восемь человек. Кроме того, вооруженное нападение. И ты еще мне тут чем-то угрожаешь? Короче, звони в милицию, — повернулся он к тете Вале. — Скажи, пускай немедленно приезжают и забирают его. Скажи, что у него при себе нож.

Тетя Валя, почувствовав собственную востребованность, быстро закивала и помчалась звонить в милицию. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только натужным кашлем Андрея Владимировича.

Вскоре прибыли стражи порядка, Дискотеку взяли под белы руки и увели, обещав на прощание Сергею Борисовичу, что разберутся с ним как следует. Более-менее успокоенный Суровцев пошел на кухню курить. Лариса — следом за ним со своим «Кент-Лайтс». Суровцев молча дал ей прикурить, некоторое время мрачно смотрел в окно, а потом, неожиданно обернувшись, без всякого предисловия спросил:

— Зачем вы приезжали ко мне домой и задавали вопросы жене?

— Мне нужно было, во-первых, узнать, не давали ли вы Маше денег в последнее время для расчета с Павлом, — твердо сказала Лариса. — А во-вторых…

— Так вы были в курсе этого всего? — удивленно поднял брови Сергей Борисович.

— Да, — призналась Лариса. — Я вытрясла эти сведения из Павла с помощью своих охранников в ресторане, когда Дискотека начал следить за мной. Я посчитала, что будет лучше, если никому не скажу об этом. Но он сам, видите, решил по-другому.

— Значит, это правда… — задумчиво проговорил Суровцев и как-то горестно покачал головой. — М-да. Вот уж чего не ожидал… Так что во-вторых? — круто повернулся он к Котовой.

— Мне нужно было поговорить с вашей женой, понять, что она за человек и не может ли быть причастной к убийству.

— Моя жена? — недоуменно произнес Сергей Борисович и даже засмеялся. — Ей-то это зачем?

— Я просто проверяю всех близких Маше людей, даже в малейшей степени близких.

— У моей жены абсолютно не было мотива, — спокойно сказал Суровцев. — Те деньги, что я давал Маше, можно, конечно, назвать крупными суммами. Но не настолько, чтобы от их отсутствия мог пострадать наш бюджет. Так что Тамара могла лишь морщиться про себя, но не более того. К тому же она при виде таракана в обморок падает, а уж чтобы с ножом на убийство пойти… Да она вида крови не переносит! С детства боится. А если далее развивать вашу версию и предположить, что она наняла киллера, то ему пришлось бы заплатить гораздо больше, чем получала от меня Маша. К тому же киллеры с ножами на дело не ходят. Так что… — он выразительно развел руками.

— Спасибо, я поняла, — кивнула Лариса. — Извините, что побеспокоила вашу жену, но это было необходимо.

— Так, давайте-ка вернемся, там, кажется, что-то совсем выдающееся началось, — прислушавшись к звукам, доносившимся из комнаты, сказал Сергей Борисович.

Царившая до недавнего времени тишина в комнате уже была нарушена. Говорили одновременно почти все, кто там находился. Громче всех галдела тетя Валя. Когда Лариса и Сергей Борисович вошли, она как раз причитала, сидя на стуле:

— Ну, точно ни одного нормального человека в семье нет! Господи! Сведут Олю в могилу, как есть сведут! Думала, хоть Машка-покойница, мать ее… царство ей небесное, нормальная была, а она еще хлеще учудила! Да теперь же этот уголовник до конца жизни нам покоя не даст! Перережет еще всех!

— Да что вы такое несете, тетя Валя?! — с досадой махнула рукой Катя. — Сейчас не об этом думать нужно.

Самым спокойным выглядел Андрей Владимирович. Никиту, у которого нервно подрагивали руки, Катя повела в кухню. При виде Сергея Борисовича тетя Валя прекратила свои причитания и сказала:

— Вот, Сережа, чего теперь молодые-то вытворяют!

Суровцев, не удостоив ее ответом, подошел к Ольге Михайловне и спросил:

— Ты как, Оля?

— Что же теперь будет, Сережа? — умоляюще посмотрела на него женщина и опять заплакала.

— Ничего не будет! — повысил голос Сергей Борисович. — Я все продумал. Да тут и думать-то особенно нечего. Катя, Никита, идите сюда! — громко позвал он.

Парочка вернулась в комнату. Никита выглядел, по крайней мере внешне, успокоившимся.

— Я хочу, чтобы это слышали все, — проговорил Сергей Борисович, — чтобы больше к этому не возвращаться никогда. Итак, Максим по-прежнему наш, кто бы ни оказался его физическим отцом. Этот вопрос не обсуждается. Отношение к нему остается таким, каким было раньше… К тому, что мы здесь услышали сегодня, отнестись спокойно и принять как должное. И не смаковать эту тему на всех углах! — при этом Суровцев строго посмотрел на тетю Валю.

— А что я-то, а что я-то? — недоуменно таращила она глаза. — О вас же только…

— Короче, я сказал все. Надеюсь, ни у кого возражений нет?

— Нет, — за всех ответил Никита. — Только Максим с нами будет жить.

— С кем это — с вами? — нахмурился Сергей Борисович.

— Ой, да ты же, Сережа, еще не знаешь, чего тут эти-то учудили! — радостно заговорила тетя Валя. — Представляешь, жениться надумали! — она кивнула на Никиту с Катей.

Эта новость явилась для Сергея Борисовича полной неожиданностью. В первый момент он несколько оторопел, потом нахмурился, что-то, казалось, обдумывая.

— Я вам могу все объяснить, — шагнул вперед Никита. — Все рассказать, чтобы вы нас поняли.

— Потом расскажешь, Никита, — устало остановил его Сергей Борисович. — Я обязательно тебя послушаю. А женитесь — так женитесь, дело ваше. Это даже для Максима лучше будет, жить с вами. А я сейчас домой поеду, что-то мне нехорошо…

— Валерьянки иди выпей! — тут же услужливо предложила тетя Валя, у которой, видимо, это было единственное лекарственное средство на все случаи жизни. — Или давай я пойду накапаю, а то ты устал поди.

Сергей Борисович отмахнулся.

— Налить тебе валерьянки-то? — не отставала тетя Валя.

Суровцев гневно взглянул на нее, приблизился и прямо в лицо выдохнул:

— Нет!

Тетя Валя отшатнулась и быстро проскользнула к своему стулу, снова обратившись в слух. Суровцев попрощался со всеми и отбыл. Катя с Никитой, которых после нового удара оставили в покое — затея с их свадьбой теперь казалась цветочками по сравнению с известием от Паши Дискотеки, — сидели в стороне. Лариса поняла, что ее присутствие должно быть как-то оправдано, и решила перейти наконец к тому, зачем, собственно, и приехала сейчас сюда.

К тому времени она уже успела проанализировать ситуацию. Еще раз оценив характер каждого, взвесив мотивы, вспомнив, кто где находился, и проследив за поведением и реакцией всех членов семьи Марии Суровцевой, она поняла, что, похоже, вывод из всего этого можно сделать только один. И в этом случае все начинает сходиться — становятся понятны и мотивы, и последующее поведение действующих лиц, и, скорее всего, отсутствие алиби… И сейчас ей предстояло установить как раз последнее.

Обведя комнату взглядом, Лариса проговорила:

— Андрей Владимирович, может быть, вам сходить прогуляться? Пока квартира проветрится, а то мы тут накурили сильно…

— Благодарю, — хрипло отозвался Романов. — Но дело в том, что я уже давно никуда не выхожу, мне это тяжело.

— Что, совсем никуда? — удивленно посмотрела на него Лариса.

— К сожалению, да.

— Ой, как же это ты никуда не выходишь? — моментально вклинилась непосредственная тетя Валя. — А вот я на прошлой неделе в собес ходила, так тебя возле главпочтамта видела! Ты еще сказал, что за молоком идешь. А я тебе говорю — ты бы мне позвонил, я бы купила! А ты говоришь — я беспокоить не хотел. А я говорю…

— Да-да, я помню, — раздраженно перебил не в меру разговорчивую родственницу Андрей Владимирович. — В тот день я действительно вышел из дома, потому что мне было уж очень тяжело дышать. А горячее молоко приносит облегчение. Дома никого не было, пришлось идти самому… Я вообще-то не понимаю, почему мы это все мусолим, мусолим…

— Вот зря ты выходишь-то! Ох, зря! — назидательно покачала головой тетя Валя. — Зима ведь, скользко, еще навернешься где-нибудь да голову расшибешь, не дай бог, конечно.

— Значит, вы все-таки выходите из дома? — в упор посмотрела на Романова Лариса.

— Ну, в случае крайней необходимости — да, — недоуменно ответил Андрей Владимирович. — А какое это имеет значение для вас?

— Я хочу, чтобы вы мне сами все рассказали, — четко проговорила Лариса, не сводя глаз с Романова.

— И что я, по-вашему, должен вам сказать? — нахмурился Андрей Владимирович.

— Прежде всего я хочу знать, где вы находились в то время, когда убили Машу? — холодно спросила Лариса.

— Дома, — коротко ответил Романов. — Дома…

— А кто это может подтвердить?

Романов задумался, потом развел руками и с сожалением произнес:

— Наверное, никто. Потому что я сидел дома, и никто сюда в этот час не приходил и даже не звонил.

— Значит, алиби у вас нет, — зловеще заметила Лариса. — А ваше отношение к падчерице было далеко, так скажем, от теплого.

— Я и не скрывал этого. Но, как вы понимаете, подобное — еще недостаточный повод для таких обвинений, — стараясь по максимуму говорить столь же холодно, ответил Романов.

Однако Лариса уловила едва заметную дрожь в его голосе, а также и тот момент, что руки Андрея Владимировича тоже слегка подрагивали. Вообще он выглядел прижатым к стене, изо всех сил старающимся отразить попытки нападения и поэтому казавшимся нахохлившимся и готовым к бескомпромиссной битве.

— Да вы что, в убийстве, что ли, его обвиняете? — испугалась Ольга Михайловна.

— Ну, совсем приехали! Вообще уже некуда! — резюмировала тетя Валя. — Больного человека в покое оставить не могут. Нет, в этом доме точно с ума все посходили. Гнать надо всех, Оля, пусть сами как хотят, так и живут, раз такие все умные.

— И все-таки у вас нет алиби, — продолжала упорно гнуть свою линию Лариса.

— Это еще ничего не доказывает, — парировал Андрей Владимирович.

— Лариса Викторовна, объясните, пожалуйста, на чем все-таки основано ваше обвинение, — спросил Никита.

— Хорошо, я объясню. У всех, кроме Андрея Владимировича, либо отсутствуют мотивы, либо есть алиби. А подозреваемых было много. После того как отпали многие версии, я поняла, что это совершил кто-то из близких, потому что Маша мало с кем общалась, и посторонние люди, которые могли ее убить, все проверены. А у Андрея Владимировича есть мотивы, а алиби как раз нет.

— Но зачем папе это было нужно? — с дрожью в голосе спросила Катя.

— Я так полагаю, что ради вас. Он же единственный среди всех знал о вашей связи с Никитой. Хотя пускай он сам все расскажет.

— Бред, — коротко прокомментировал Андрей Владимирович. — Ничего я рассказывать не собираюсь. Если у вас есть железные улики, то, будьте добры, представьте их. И вообще в этом случае я вам советую прийти с милицией. А сейчас я хочу лечь.

С этими словами он поднялся и ушел в свою комнату. Повисла гнетущая тишина, которую нарушила Ольга Михайловна.

— Лариса Викторовна, — нерешительно начала она. — Я все-таки думаю, что вы ошибаетесь. Вы извините, но я попрошу вас уйти.

— Конечно, — тут же согласилась Лариса. — Я свои выводы сделала, а дальше пусть разбираются те, кому это положено по закону.

— Вот именно! — подняла вверх палец тетя Валя. — А вам нечего здесь воду мутить. Господи, мало того, доченьки родные такие подарки преподнесли, так еще и посторонние будут вмешиваться. Уезжать тебе отсюда надо, Оля, уезжать!

— Ты уж не трындычи, — отмахнулась Ольга Михайловна.

Лариса же тем временем, попрощавшись с Катей и Никитой, ушла.

Последующие несколько дней мало изменили ситуацию. Карташов сообщил Ларисе, что милиционеры несколько раз допрашивали Романова, но он твердил только одно — не виноват, не убивал, и намекал на то, что он очень, очень болен и не понимает, почему его подозревают. Милиционеры, проявив милосердие, не стали проводить допрос с пристрастием. К тому же семья — и Ольга Михайловна, и ее сестра, и Никита с Катей, и даже Сергей Борисович — все были против того, чтобы выбивать из него признания.

— В общем, все закончилось ничем, Лара, — разводил руками Карташов. — Не колется он, и все. Может, и не он совсем.

— А кто же тогда? Ты же сам говорил, что нанесенный удар — слабый, будто сделан рукой женщины. А этот Романов — он и есть по своей физической силе женщина.

— Лара, дело в том, что улик нет. Нет, и все! Никто его в подъезде не видел, соседи в один голос утверждают, что не было его там в то утро. И из его близких соседей мы тоже ничего полезного не выудили: никто ничего не видел.

— А как же Степаныч?

— Степаныч твой сидит.

— Но он же не убивал, Олег!

— Пока будет сидеть, — сказал Карташов. — Может быть, оправдают за недоказанностью. Судом присяжных.

— Но ведь он же не виноват!

— Я сказал — будет сидеть! — подражая Жеглову, пробасил подполковник. — Ничего страшного, может быть, в тюрьме станет меньше язвить. А то его быстро того… отучат. Там особо никого не покритикуешь.

После этого разговора с Карташовым совсем потерявшая покой Лариса решительно направилась к Романовым. На удивление, Андрей Владимирович согласился с ней поговорить. Однако говорила преимущественно одна Лариса. Романов выглядел совсем плохим и с трудом произносил слова. Лариса, обычно спокойная, на этот раз довольно эмоционально описала ему положение Дмитрия Степановича Городова.

— Я прошу вас подумать хотя бы о том, что по вашей вине страдает совершенно посторонний человек. Он может провести в тюрьме несколько лет. И только из-за своей неосторожности.

Романов никак не реагировал. Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Побившись еще немного, Лариса увидела, что он спит: она поднялась и ушла.

Спустя две недели Лариса Котова сидела в своем кабинете в ресторане «Чайка». Надо признаться, чувствовала она себя не очень хорошо оттого, что, пожалуй, впервые в своей практике, будучи стопроцентно убежденной в виновности одного из персонажей, она ничего не могла предпринять, чтобы вывести его на чистую воду. Слов нет, самолюбие ее было задето, и Лариса старалась в последнее время пустить события, что называется, на самотек, в надежде, что потом решение придет само собой. Другого выхода не было.

Еще одна мысль, которая не давала покоя, заключалась в том, что ее администратор Дмитрий Степанович Городов по-прежнему не был освобожден. Он так и продолжал сидеть в СИЗО, улики против него оставались очень серьезными, и Лариса мучилась угрызениями совести, словно в этом была ее прямая вина.

Степаныч за эти дни изнылся и извелся. У него даже не осталось сил на то, чтобы ворчать и негодовать. Когда Лариса навещала его в последний раз, он недвусмысленно намекнул, что еще несколько дней, и он за себя не ручается. Зная эмоциональную натуру своего сотрудника, Лариса понимала, что когда он в отчаянии, то от него можно ожидать чего угодно — от совершения нападения на вооруженную охрану с помощью ключей от квартиры до попытки самоубийства. Ни тот ни другой вариант ее не устраивал, тем не менее помочь ему она пока была не в силах.

Через несколько дней она уже признавалась себе, что, видимо, придется смириться с тем, что на сей раз убийца не будет наказан. В принципе, ей казалось, что она понимает мотивы Андрея Владимировича и не так уж его осуждает, но все-таки статус-кво должен быть восстановлен. А меру вины его пусть определяет суд. Но вот для суда-то как раз и не было оснований.

Вспомнив все это, Лариса нахмурилась и решила занять себя изучением новых рецептов блюд, которые неожиданно подкинула ей давняя подруга Эвелина Горская. Лариса действительно забылась, с увлечением изучая рецепт приготовления жареной ветчины с бананами, когда от этого занятия ее отвлек телефонный звонок. Сняв трубку, Лариса услышала голос Кати Романовой.

— Лариса Викторовна, добрый день, извините, что беспокою. — Голос девушки был каким-то грустным, но и одновременно решительным. — У меня есть для вас очень важное сообщение, я должна увидеться с вами.

— Да, Катя, конечно, — живо отозвалась Лариса. — Вы можете прийти ко мне в «Чайку»?

— Дело в том, что я не одна, — отчего-то всхлипнула Катя. — Со мной Никита.

— Катюша, что за вопрос, приходите вместе, — деликатно сказала Лариса. — И постарайтесь успокоиться. Я вас буду ждать.

— Тогда мы направляемся прямо к вам, — шмыгнула носом Катя.

— Отлично, жду, — ответила Лариса и повесила трубку.

Было очень интересно, что могло произойти у Кати с Никитой, тем не менее расстроенный голос девушки заставил ее нахмуриться.

«Ладно, что переживать раньше времени, — подумала она. — Сейчас они придут, и все станет ясно».

Чтобы отвлечься, Лариса вызвала к себе Наталию Николаевну и распорядилась, чтобы через десять минут в ее кабинет были поданы виноградные улитки по-бургундски со свежим белым хлебом. Та сосредоточенно кивнула и отправилась выполнять команду.

Катя и Никита пришли минут через пятнадцать. Первое, что бросилось в глаза Ларисе, это заплаканное лицо девушки и хмурый взгляд Никиты, который все время поддерживал свою невесту под руку.

— Садитесь, угощайтесь, — как можно приветливее улыбнулась Лариса. — Сначала поешьте, а потом расскажиете, что произошло. Судя по вашим лицам, это что-то не очень приятное.

— Да, — тут же кивнула Катя. — Извините, но я сейчас ничего не могу есть. Просто кусок в горло не лезет. Так что пусть Никита угощается, а я сразу перейду к делу…

— Катюша, у тебя же с утра маковой росинки во рту не было, — заботливо отреагировал Никита.

— Неважно, я ничего не хочу, — упрямо ответила Катя и вперилась в Ларису немигающим взглядом. Та терпеливо ждала. — Дело в том, — проговорила девушка, сжимая пальцы, — что папа умер…

— Боже мой! — только и могла вымолвить Лариса.

В этом возгласе отразилась не только жалость к тяжело больному и несчастному Андрею Владимировичу, сочувствие к Кате, на голову которой в последнее время свалились такие проблемы, но и ужас от осознания того, что Степаныч теперь, скорее всего, никогда не будет оправдан…

Лариса вынула из пачки сигарету и закурила, рассеянно глядя в окно.

— Понимаю, — вернул ее к действительности голос Кати, — о чем вы сейчас думаете, и сразу хочу перейти к делу.

Она раскрыла сумочку и достала оттуда какой-то пухлый объемистый конверт. Лариса пока непонимающе следила за действиями девушки.

— Вот, это вам, — протянула ей Катя. — Это папа вручил мне вчера с просьбой передать вам после того, как он… умрет. Видимо, предчувствуя, что это случится совсем скоро. Я не знаю, что там, но папа сказал, что это его последний долг и что после этого он может умереть с чистой совестью. Так что…

Катя не закончила фразу и, отвернувшись, прижалась мокрым от слез лицом к груди Никиты. Тот поглаживал ее по голове, а Лариса торопливо разорвала конверт. Там лежала пачка денег и листок бумаги — как выяснилось, письмо, написанное Андреем Владимировичем перед смертью.

«Уважаемая Лариса Викторовна, — начиналось оно с такого обращения, — мне очень жаль, что знакомство с вами произошло при столь неблагоприятных обстоятельствах. Уверен, что вы умный, честный и порядочный человек, и мы с вами могли бы прекрасно найти общий язык, если бы не… Если бы не некоторые обстоятельства. Сразу хочу успокоить вас и заявить, что признаю свою вину в убийстве Марии Суровцевой. Эксперты, проведя графическую экспертизу, установят, что это пишу именно я. Я понимаю, что за мои действия не должен нести ответственности невинный человек, так что снимаю камень с души, поскольку после моего официального заявления его непременно освободят.

Но не только об этом я хотел вам написать. А прежде всего о мотивах своего поступка. Я хочу, чтобы вы поняли, что мною руководили исключительно благие намерения. Возможно, что это звучит цинично и антигуманно, но это так. А сейчас постарайтесь меня понять. Когда я женился на Ольге, искренне любя ее, я перенес эту любовь и на ее дочь, полностью уверенный, что и она со временем будет относиться ко мне пусть не с любовью, но хотя бы с симпатией. Однако этого не произошло. Более того, девочка росла злобной и вредной, постоянно стараясь сделать какую-либо пакость как мне, так и матери. Я надеялся, что с возрастом это пройдет, однако случилось по-другому. Маша не только не стала мягче и добрее, а наоборот, ее злоба и агрессивность к окружающим и жизни усилились. Меня бы, наверное, это все не столь сильно волновало — в конце концов, она выросла и строит свою жизнь так, как хочет, — но неожиданно я узнал, что затронуты интересы моей дочери. Девочки, которую я люблю больше всех на свете. Когда Катюша рассказала мне о том, что происходит между ней и Никитой — я полагаю, вы прекрасно осведомлены об этом — и о том, как она страдает и кто тому виной, я принял решение разрубить этот узел раз и навсегда. Поначалу, правда, я выбрал не столь чудовищное средство выхода из положения. Я надеялся, что убеждением мне удастся сподвигнуть Машу на развод, но не тут-то было. Открою вам еще одну тайну — некоторое время назад я имел с Машей серьезный разговор, о котором она, по-видимому, никому не рассказала. Я пришел к ней в отсутствие Никиты и Максима. Разумеется, ни словом не обмолвясь о связи ее мужа с моей дочерью. Просто решил поговорить по-человечески, высказать свое мнение, что у них с мужем несчастливая жизнь и им лучше расстаться, а заодно выяснить, как она собирается жить дальше. Разговор этот меня горько разочаровал. Маша вела себя вызывающе, но это еще полбеды — ее отношение ко мне давно стало для меня безразличным. Хуже всего было то, что она категорически заявила, что никогда не отпустит Никиту. А если он осмелится уйти сам, то приложит все силы, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Глаза ее горели такой злобой, и я понял, что моя девочка никогда не будет счастлива, пока эта хищница живет на свете. Что даже если у Никиты и хватит решимости уйти из семьи, Маша ни за что не оставит их в покое. Страдать от ее выходок им пришлось бы до конца дней. А эта мерзкая гадина, не побоюсь этого слова, будет жить только для того, чтобы портить жизнь нормальным людям. И тут я задумался всерьез. Повторяю, дороже дочери и ее счастья у меня нет ничего. Я знал и знаю, что скоро умру. Это может случиться в любую минуту. Так что мне мешает напоследок обеспечить счастливую жизнь своей дочери? Да, мне придется совершить тяжкое преступление, но опасность наказания меня не волновала. Разве тюрьма страшнее смерти? Да и до суда я, скорее всего, не дожил бы. Так что этот основной сдерживающий фактор меня не беспокоил. Нужно было только выбрать подходящий момент, чтобы уничтожить ее. Да еще постараться сделать это так, чтобы не заподозрили никого из близких. Мне почти удалось это — никто из родных мне и Кате людей не пострадал. К несчастью, неожиданно для меня здорово попал ваш знакомый, мой сосед… Но это уже не моя вина, как я считаю. Тем не менее от мысли, что я невольно причинил зло невинному человеку, мне было не по себе.

Но, возвращаясь к вышесказанному, я хочу продолжить свой рассказ. Я знал, что Никита к моменту, который я выбрал, уже уйдет на работу. Кто же мог предположить, что он вместо нее отправится к Катюше? Одним словом, я шел туда с целью убить Машу. Признаюсь, я планировал сделать это прямо в квартире, зная, что она откроет мне дверь. Нужно было лишь подождать, когда она отвернется, и нанести удар. Однако все вышло по-иному. Я поднимался по лестнице, поблизости никого не было. И вдруг я услышал звук отпираемой двери Машиной квартиры. Во всяком случае, квартиры на их этаже. И я моментально сменил тактику, рассудив, что будет лучше, если я убью ее прямо на лестнице — ведь в этом случае можно предположить, что убийца ей не знаком или просто чужой человек. А еще лучше, если бы решили, что это ограбление. Поэтому, нанеся удар, я полез к ней в сумку. Там оказалась довольно крупная сумма денег, которую я забрал. Деньги эти мне не нужны, и теперь я отправляю их вам, чтобы вы сами решали, что с ними делать. Я был вынужден присвоить их на время, чтобы убедить следствие в мотивах грабежа. Это мне не удалось, потому что выяснилось, что об этих деньгах не знал практически никто. А ее мелочь в карманах я, естественно, трогать не стал. Когда возникли подозрения против Никиты, я разволновался и даже хотел признаться во всем, но потом все утряслось, и я снова успокоился. После этого мне оставалось только ждать, чем все закончится. Дальше все складывалось более-менее благоприятно. Катя и Никита решили быть вместе, меня никто не подозревал, единственный пострадавший — это ваш подчиненный. Не могу сказать, что мне было плевать на это, иначе я бы не писал данного признания. Особенно на меня подействовал разговор с вами насчет него. Какой бы тяжкий грех я ни совершил, все-таки я никогда не считал себя подлецом. И не хочу им умирать. Поэтому и должен напоследок избавить человека от незаслуженного наказания. Кроме того, со мной после ваших обвинений долго говорила Катюша. Она была в шоке от предположения, что ее отец убийца. Я тогда ей так ничего и не объяснил, но написал отдельное письмо… А сейчас хочу заявить: все, что я ни делал, Катюша, было ради тебя. Постарайся понять своего отца и, если сумеешь, простить. Когда вы будете читать мое послание, меня уже не будет, поэтому тороплюсь перечислись все моменты, потому что потом вам их прояснить будет не у кого.

Итак, подтверждаю, что я, Романов Андрей Владимирович, третьего декабря сего года совершил убийство своей приемной дочери Марии. Что вас интересует еще? Раскаиваюсь ли я? Нет, нисколько. По крайней мере, теперь я убежден, что у моей дочери все будет хорошо. И эта мысль согревает меня на пороге смерти. Еще раз прошу извинения за то, что заставил вашего знакомого страдать, надеюсь, что теперь у него все будет в порядке. С искренним уважением к вам…»

Далее шла дата и подпись. Текст был написан дрожащими, корявыми буквами, видимо, Андрею Владимировичу было тяжело уже держать в руках карандаш. К концу буквы и вовсе разъезжались, будто он заканчивал свое послание из последних сил.

Письмо произвело на Ларису сильное впечатление. Ей по-человечески было жаль Андрея Владимировича. И еще жаль, что она не успела откровенно поговорить с ним до его кончины. Тем не менее она испытывала истинную радость оттого, что Дмитрий Степанович Городов теперь будет свободен.

Пока Лариса читала, Катя Романова не сводила с нее внимательного взгляда. И теперь, все еще не отрываясь, смотрела на Котову, не решаясь первой задать вопрос. Лариса сама помогла ей.

— Катюша, — проговорила она. — Я понимаю, как вам больно будет это услышать, но я обязана сказать… Фактически это признание вашего отца в убийстве Марии.

Катя охнула и закрыла лицо руками. Никита, беспокойно заерзав, положил ей руку на плечо. Лариса продолжала:

— Я могу дать его вам прочитать, но Андрей Владимирович пишет, что у него есть письмо и для вас.

— Он передал его мне, — как-то невнятно ответила Катя. — Только я еще не читала… Я боялась… боялась увидеть там то, о чем вы только что сказали. Но теперь я непременно прочту. А вы собираетесь передать это в милицию?

— Да. Поймите, это мой долг, — пояснила Лариса. — Человек, который ни в чем не виноват, до сих пор за решеткой. И только обнародование этого письма может его спасти. Я рада, что у вашего отца перед смертью хватило мужества и мудрости написать его.

Катя понимающе кивнула и вздохнула.

— А вам я теперь советую подумать о вашем будущем, — решила хоть как-то подбодрить молодую пару Лариса. — Думайте о том, что у вас все впереди и что вы теперь сможете быть счастливы. И еще я бы советовала вам на время уехать отсюда. Хоть ненадолго. Кстати, свадебное путешествие — прекрасная возможность для этого. И не принимайте близко к сердцу мнение ваших родственников. Андрей Владимирович в одном был безусловно прав — скоро все это забудется, и жизнь пойдет своим чередом…

— Мы берем к себе Максима, — помолчав, сказала Катя. — Неважно, чей он сын, для нас он все равно родной.

— Это очень правильно, — согласилась Лариса.

Катя, видя, что Никита нахмурился, вспомнив, видимо, о Паше Дискотеке и его роли в появлении на свет ребенка, которого он считал своим, быстро поднялась и взяла жениха за руку.

— Нам пора, — сказала она. — А вам, Лариса Викторовна, несмотря ни на что, большое спасибо. Если мы понадобимся, вы знаете, как нас найти.

— Подождите секунду, — остановила их Котова и протянула Кате пачку денег. — Это те самые деньги, которые ваша сестра должна была передать Паше Дискотеке. Ваш отец взял их для отвода глаз и теперь передал мне. Я считаю, что не имею на них никакого права, так что решайте сами, что с ними делать.

— Я так думаю, что лучше всего их вернуть Сергею Борисовичу, — заметил Никита. — Это же его деньги.

— Да, так я и сделаю, — согласилась Катя.

— Ну что ж, милости прошу в мой ресторан в любое время, — широко улыбнулась Лариса на прощание. — И простите, если было что не так.

Вернувшись из вынужденного заточения в тюрьме, администратор ресторана «Чайка» Дмитрий Степанович Городов пребывал в благодушном настроении, что вообще-то было ему несвойственно. Сегодня он никому не сделал ни одного замечания, не обозвал ни одну из официанток «старой обезьяной» и не обругал ни одно из приготовленных шеф-поваром блюд. Персонал не мог нарадоваться на такую метаморфозу, приключившуюся с их начальником. Все, правда, понимали, что это ненадолго — скоро эйфория от вновь обретенной свободы у Степаныча пройдет, он снова скатится на свой излюбленный язвительный тон, и персонал испытает на себе разочарование от жизни и скептически-насмешливый взгляд на эту самую жизнь, что администратору было всегда свойственно. Но пока что все наслаждались покоем и тишиной.

Сама Лариса, узнав о том, что Дмитрия Степановича наконец-то отпустили, решила устроить себе выходной день и отправилась с Настей за город, на лыжную базу. Благо погода этому очень благоприятствовала — зима выдалась снежной, безветренной и солнечной.

Дмитрий Степанович же рулил в ресторане в одиночестве. Ему нравилось решительно все: и стены, цвет которых раньше раздражал, и столы, об углы которых он часто в порыве вспыльчивости то и дело задевал, получая синяки, и даже собственные джинсы, которые уже несколько раз ему заляпывали то неуклюжие официантки томатным соусом, то грязью из-под колес проезжавшие «мудаки-водители, которые купили себе права». Даже размышления о жизни у Городова в этот день были неожиданно позитивными. Он думал о том, что сорок пять лет для мужчины — самый расцвет сил, что эта жизнь совсем даже еще не кончилась и что он еще ого-го какой мужик. И Дмитрий Степанович всерьез подумывал, а не завести ли ему какой-нибудь легкомысленный роман. В пику, опять же, жене и теще. Даже проблема денег, которая обычно отнимала у Городова массу нервов и заставляла думать только об этом, в этот день не волновала его.

«В конце концов, почему все время нужно думать о деньгах? — безмятежно благодушествовал он. — В жизни так много приятного и интересного, помимо этих грязных бумажек!» Городов даже подумывал заплатить Ларисе за расследование, отдав месячную зарплату. Однако к обеду уже посчитал, что и ползарплаты будет достаточно. А еще через час решил, что такая сумма просто оскорбит богатую Ларису Викторовну и уж лучше ограничиться словесной благодарностью, увеличением трудовых усилий, ну и, может быть, букетом цветов. А совсем ближе к вечеру Городов прикинул, что за дополнительные трудовые усилия неплохо бы Ларисе Викторовне увеличить ему и зарплату. В целях соблюдения справедливости.

Эта мысль еще больше подняла ему настроение. И он решил вкусно пообедать, заказав себе французский суп, который обычно никогда не ел и считал «бурдой лягушачьей», а также венский антрекот с маслинами. Настроение Дмитрия Степановича заметно начало падать сразу после того, как стали сказываться последствия этого непривычного для его желудка обеда. Кроме того, после скудной тюремной пищи он переусердствовал и съел слишком много. Пища начала давить на его капризный желудок. Степаныч готов был совсем уже было разворчаться, как прозвенел телефонный звонок. К своему удивлению, в трубке Городов услышал голос мужа своей начальницы, Евгения Котова.

— Степаныч! Привет, дорогой! — радостно приветствовал его тот.

Городов заподозрил подвох, зная не очень лестное отношение к себе со стороны Евгения, поэтому ответил сдержанно:

— Здрас-сь-те, Евгений Алексеич… — и шумно выдохнул, зная, что Котова раздражала эта его идиотская привычка.

— Добрый день, добрый день! — продолжал соловьем разливаться Котов. — Воистину добрый для тебя, Дмитрий Степанович! Мне тут жена сообщила, что с тебя наконец сняты все обвинения.

— Да, сняты, — несколько мрачновато, но тем не менее радостно ответил Степаныч. — А вы что, надеялись, что я там сгнию, а вы потом придете и плюнете мне на могилу?

— Ну что ты такое говоришь, Дмитрий Степанович! — укоризненно воскликнул Котов. — Я всегда тебя очень ценил. Позвонил вот, чтобы поздравить. Да и не только…

— А что такое? — насторожился Городов. — Вы решили наконец помочь мне материально?

— Можно сказать, что и так! — загадочным тоном важно ответил Евгений. — Я же говорю, что день воистину добрый. Тут мы с приятелем фильм снимать надумали, сериал. Все уже договорено, даже гонорарный фонд.

— Ну? — начал раздражаться Степаныч, вспомнив, что Евгений когда-то уже говорил про характерную роль старого ворчуна, которая могла бы стать его визитной карточкой в кинематографе.

— Вот я и думаю тебя пригласить…

— На роль полового извращенца? — язвительно заметил Степаныч.

— Отнюдь нет. Это очень серьезная роль. Отец семейства, личность трагическая, поскольку он узнает, что его сын — гомосексуалист. А когда наконец принимает его таким, какой он есть, то узнает, что это не его сын. Более того, сын его заклятого врага.

— Н-да-а-а, — почесывая голову, протянул Степаныч. — Это что же, типа «Санта-Барбары», что ли, ты решил снимать, Евгений Алексеич?

— Что ты! Это гораздо круче и натуральнее, а главное, понятнее. Потому что все в России происходит.

— Понятно, — снова недоверчиво промямлил Городов. — И как велики… гонорары?

— Я тебе хорошо заплачу, — пообещал Котов.

— А сколько заплатите, Евгений Алексеич, сколько? — заюлил Степаныч.

— А сколько ты хочешь?

Городов не стал скромничать и брякнул:

— Двадцать тысяч баксов.

— Ну, это ты, батенька, загнул. Это голливудские расценки, дорогой мой! А вы еще только начинаете свой путь в кинематографе. Вспомните Луи де Фюнеса, он как раз в вашем возрасте и стартовал. Причем миллионером стал не сразу. Да и вообще хочу заметить, что многие артисты перед тем, как стать звездами, вообще снимаются бесплатно. Чтобы, так сказать, наработать опыт, познакомиться и поучиться у маститых актеров.

— У кого же я буду учиться? — продолжал язвить Степаныч. — Уже не у вас ли? Вы, так я понимаю, главную роль там будете играть?

— Нет, — притворно вздохнул Котов. — Мы с тобой будем партнерами. Но моя роль менее выразительна, чем твоя.

— Зато, наверное, более оплачиваемая, — заметил Городов.

— Ну, не забывай, что я выполняю еще функции продюсера, — снисходительно пояснил Котов. — И вообще… что мы с тобой по телефону-то разговариваем? Приезжай ко мне прямо сейчас, буквально на полчаса. Я тебе все объясню. Здесь у нас и режиссер, так что — команда будет в сборе.

— Ну, хорошо, — почесав голову, ответил Степаныч.

— Я оплачу такси, — добавил Котов. — В оба конца.

Этот аргумент стал решающим. Городов отнюдь не собирался тратиться на такси, тем более что пешком от ресторана до дома Котовых можно было дойти за пятнадцать минут. Поэтому он даже решил сэкономить и вернуться обратно пешком, положив в карман котовские деньги. «Все равно пропьет! — решил он, оправдывая свое решение и натягивая пальто. — Пускай лучше мне отдаст».

Выйдя из такси, Степаныч обратил внимание на то, что дверь в дом Котовых открыта. Это обстоятельство немало его удивило, однако не насторожило. «Видимо, они здесь все настолько стебанулись с этим кино, что даже элементарных норм безопасности не соблюдают. Все эти киношники — шизофреники!» — заключил он и решительно прошел в вестибюль трехэтажной квартиры Котовых.

Было тихо. Никаких звуков до Городова не доносилось. Администратор потоптался в прихожей, снял ботинки, повесил на вешалку пальто и устремился по винтовой лестнице на второй этаж. Заглянув на кухню, он никого там не обнаружил. «В кабинете он, что ли? — начиная закипать, подумал он. — Главное, знает, что я прийти должен, и не встречает!»

Степаныч промаршировал в конец коридора второго этажа, минуя комнату Ларисы, и решительно открыл дверь в кабинет Котова. Первое, что он обнаружил, это включенный компьютер, который показывал заставку «Виндоуз». Однако место за ним пустовало. Степаныч удивленно поднял белесые брови, потом повернулся и наконец увидел лежащего на диване Котова в какой-то неестественной позе. На Котове был ужасной расцветки халат и шляпа, которая скрывала его лицо. Хозяин кабинета лежал на спине и не шевелился.

Но не это обстоятельство поразило Степаныча. К своему ужасу, он обнаружил, что в груди Котова торчит нож.

— Как это? — оторопело пробормотал он, решив, что судьба, только что сыгравшая с ним злую шутку, испытывает его еще раз. Нет, она просто издевается над ним!..

Но история, как известно, не учит ничему, люди не меняются. С удвоенной энергией они каждый раз исполняют очередной танец на граблях.

Постояв несколько секунд в замешательстве, Дмитрий Степанович подошел к недвижимому Котову и схватился рукой за нож. И в этот самый момент торжествующий Котов издал победный крик, резко поднялся и схватил Степаныча за руку.

— Это же просто губка, Дмитрий Степанович! — хохотал он, крутя перед носом ошалевшего Городова бутафорским ножом, воткнутым в губку для ванной, которую он прятал в складках халата.

Степаныч на некоторое время потерял дар речи. Потом, когда до него дошло, как разыграл его Котов, он начал багроветь:

— Я так понимаю, что… гонорар за эту роль не получит никто. Меня интересует только одно — с ролью стебанутого старика все тоже было шуткой?

— Нет-нет, это вполне серьезно! Сейчас придет Аркаша — он тут в магазин побежал за водкой, тебя отпаивать после пережитых впечатлений. Вот он вернется, мы выпьем, и ты приступишь к знакомству со сценарием.

— Да… люди… не меняются. Не ме-ня-ют-ся! — качая головой, отрезал Степаныч и, круто повернувшись, вышел в коридор.

— Куда же ты, Дмитрий Степанович? — искренне удивился Котов.

Степаныч, не слушая его, спустился вниз и вышел на улицу. Но тихий морозный день уже не радовал его. А больше всего расстроило то обстоятельство, что под влиянием пережитого потрясения он забыл стянуть с Котова деньги на такси. Причем на дорогу сюда он уже потратил из собственных средств. При других обстоятельствах он не задумываясь вернулся бы и напомнил Котову о его обещании, но сейчас ему не позволяла сделать это гордость.

«Недаром же у меня фамилия Городов. — Степаныч и в самом деле считал, что его фамилия произошла от слова «гордость». — А вот у мудаков и фамилии соответствующие. Вот, скажем, Котов. Просто Скотов», — неожиданно мысленно заключил он.

Это его немного развеселило, и он, шагая в сторону ресторана, принялся склонять подобным образом фамилии своих знакомых, которые, по определению, все были мудаками. А некоторые — еще и педиками.