Ясным и не по сезону теплым вечером в начале декабря Брэндон Трескотт вышел из спа-гостиницы «Чатхем Барс» на Кейп-Код и сел в такси. Серия досадных арестов за вождение в нетрезвом виде привела к тому, что штат Массачусетс запретил ему садиться за руль в ближайшие тридцать три месяца, и теперь Брэндон всегда ездил на такси. В свои двадцать пять лет Брэндон, сын судьи и местного медиамагната, не был просто типичным богатеньким говнюком. Он был говнюком выдающимся. К тому моменту, когда его лишили прав, он уже четырежды привлекался к ответственности за «вождение под воздействием алкоголя и/или наркотиков». Первые два раза его простили, сведя обвинение к «нарушению правил дорожного движения», в третий раз он отделался строгим выговором, но в четвертый от его водительских фокусов пострадал посторонний человек — при этом сам он даже синяков не получил.

В тот зимний вечер, когда температура изо всех сил тянулась к отметке в 40 градусов по Фаренгейту, Брэндон был одет в фабрично-заляпанную и фабрично-вытертую толстовку долларов этак за девятьсот и белую шелковую футболку, воротник которой оттягивали солнцезащитные очки за шесть сотен. Мешковатые шорты были старательно разодраны — без сомнения, каким-нибудь девятилетним индонезийским пацаном, получавшим за эту работу сущие гроши. На дворе был декабрь, Брэндон был обут в шлепанцы, и ветер трепал его выбеленные, как у серфера, волосы, имевшие свойство с очаровательной беспомощностью падать ему на лоб, закрывая глаза.

Как-то вечером, основательно нагрузившись «Краун Роялом», он сел за руль «додж вайпера», и на пути из казино «Фоксвудс» тот перевернулся. Его подружка ехала на переднем сиденье. Она была его подружкой всего две недели, и, скорее всего, на этом ее личной жизни суждено было и закончиться. Ее звали Эштен Мейлз, и авария отправила ее в кому без шансов на возвращение. Одной из последних вещей, которые она сделала, была попытка отобрать у Брэндона ключи. Если верить свидетелям, он вознаградил ее за беспокойство, ткнув в нее зажженной сигаретой.

Возможно, Брэндон впервые в жизни столкнулся с реальными последствиями своих действий, когда родители Эштен — люди небогатые, но имеющие влиятельных друзей, — решили предпринять все возможное, чтобы заставить его заплатить за свои ошибки. В результате прокурор округа Саффолк выдвинул ему обвинение в вождении в нетрезвом виде и создании опасности для окружающих. Суд произвел на Брэндона шокирующее впечатление. Он был дико разозлен, что кто-то посмел требовать от него ответственности за свои поступки. В конечном итоге его признали виновным и приговорили к четырем месяцам домашнего ареста. В очень, очень комфортном доме. А в ходе последовавшего затем гражданского разбирательства внезапно выяснилось, что богатый мальчик на самом деле нищ как церковная мышь. Ничегошеньки у него не было — ни машины, ни дома, даже айпод и тот добрые люди одолжили. Официально он не владел никакой собственностью. Раньше — да, у него много чего имелось, но по странному стечению обстоятельств за день до аварии он передал все свое имущество родителям. Разумеется, ни для кого не было секретом, как обстоит дело в действительности, но доказать что бы то ни было не представлялось возможным. Когда судья постановил, что он должен заплатить семье Мейлз семь с половиной миллионов долларов, Брэндон только вывернул пустые карманы и пожал плечами.

У меня был список вещей, которыми Брэндон когда-либо владел и которыми теперь ему законом было пользоваться запрещено. Пользование любым предметом из этого списка означало бы не только видимость, но и факт владения. Трескотты пытались оспорить соответствующее судебное постановление, но пресса живо утопила их в дерьме, а публика выла так яростно, что по ее воплям можно было направлять корабли в ночном тумане. В конечном итоге они сдались и подписали соглашение.

На следующий же день Лейтон и Сьюзан Трескотт смачно плюнули в лицо и Мейлзам, и немытым народным массам, купив сыну кондоминиум в Харвич-Порте — юристы Мейлзов не оговорили, что соглашение распространяется на будущие заработки и будущее имущество. Именно в Харвич-Порте я и оказался, когда сел на хвост Брэндону ранним декабрьским вечером.

В его квартире воняло плесенью, пивом и догнивающими в раковине объедками. Я знал это, потому что дважды там бывал — ставил жучков, снимал пароли с компьютера и вообще занимался всякой полузаконной шпионской фигней, за которую клиенты платят хорошие деньги, делая вид, будто понятия не имеют, чем занимаются ребята вроде меня. Я проглядел все документы, какие смог найти, и не обнаружил ничего нового — ни банковских счетов, о которых мы были бы не в курсе, ни отчетов по акциям, о существовании которых мы не знали бы. В компьютере я тоже ничего не нашел, только самовлюбленный треп с приятелями из студенческого братства и убогие, так и не отправленные «письма в редакцию», щедро пересыпанные грамматическими ошибками. Он посещал множество порносайтов, интернет-казино и прочитал каждую когда-либо написанную статью о себе.

Когда его такси свернуло к дому, я достал из бардачка диктофон. Проникнув в его дом и взломав его компьютер, я установил пару жучков, каждый размером не больше крупинки морской соли, — один под телевизором, другой в спальне. Я слышал, как он кряхтит, раздеваясь, затем принимает душ, вытирается, переодевается, наливает себе выпить, включает телевизор, выбирает канал — какое-то тошнотворное реалити-шоу из жизни тупых козлов, — как садится на диван. Я пару раз хлопнул себя по щекам, чтобы не заснуть, и взял с пассажирского сиденья газету. Эксперты предсказывают очередной скачок безработицы. В Рэндольфе собака спасла хозяев из огня, несмотря на то что недавно пережила операцию на бедре и ее задние лапы были закреплены в каталке. Местного русского мафиозо обвинили в вождении в нетрезвом виде после того, как он припарковал свой «порше» на пляже Тинеан-бич во время прилива. «Брюинс» одержали победу в виде спорта, который всегда ввергал меня в летаргию, а отбивающий из Высшей бейсбольной лиги с полуметрового обхвата шеей возмущался тем, что кто-то заподозрил его в употреблении стероидов.

Зазвонил мобильник Брэндона. Он разговаривал с каким-то парнем, постоянно называя того «чувак», только получалось у него «чвак». Они говорили о World of Warcraft и Fallout 4 на PS2, о Лил Уэйне и Ти Ай, о какой-то девице, которую знали, потому что ходили в один спортзал, о том, что на своей странице в Фейсбуке она написала, как здорово тренируется благодаря Wii Fit, хотя, чвак, она ж живет прям напротив парка. А я смотрел в окно и чувствовал себя старым. В последнее время меня часто посещало это чувство, хотя никакой ностальгии я не испытывал. Если молодежь теперь так развлекается, пусть оставит свою молодость себе. Я откинул сиденье и закрыл глаза. Через какое-то время Брэндон и чвак распрощались:

— Ладно, чвак, давай там, держи все четко.

— Ты тоже, чвак, реально четко там.

— Слышь, чвак?

— Чего?

— Ничего. Забыл. Чё-то мутно всё.

— Чего мутно?

— Ну, это, когда забываешь.

— Ага.

— Ладно.

— Ладно.

На этом разговор закончился.

Я попытался найти причину, которая должна помешать мне прямо сейчас пустить себе пулю в висок. Две-три дюжины отыскались довольно быстро, но все равно я не был до конца уверен, что мне хватит выдержки выслушать еще несколько похожих разговоров между Брэндоном и его «чваками».

Другое дело Доминик. Доминик была элитной проституткой и в жизни Брэндона появилась десять дней назад благодаря Фейсбуку. В первый вечер они два часа переписывались по IM. С тех пор он трижды звонил ей через Скайп. Во время каждого из этих видеозвонков Доминик оставалась полностью одетой, что, впрочем, не мешало ей в деталях расписывать, что ждет Брэндона, если: а) она когда-нибудь снизойдет до того, чтобы переспать с ним, и б) он соберет необходимую для этого сумму. Два дня назад они обменялись номерами мобильников. И, слава тебе господи, она позвонила ему спустя полминуты после завершения разговора с «чваком». Вот, кстати, что сказал этот кретин, подняв трубку:

Брэндон. Ну, говори.

(Серьезно, так и сказал. И люди все равно с ним общались.)

Доминик. Привет.

Брэндон. Ой, привет. Черт. Слушай! Ты поблизости сейчас?

Доминик. Буду.

Брэндон. Ну, тогда подъезжай ко мне.

Доминик. Ты забыл? Я твою квартиру через Скайп видела. В этом свинарнике я с тобой спать не стану даже в скафандре.

Брэндон. А, значит, все-таки решилась. Никогда еще не видел таких разборчивых шлюх.

Доминик. И много ты таких, как я, видел?

Брэндон. Нет. И, блин, тебе же лет почти столько, сколько моей мамаше. И все равно, горячее я еще никого не…

Доминик. Как трогательно. И заруби себе на носу — я не шлюха. Я предоставляю услуги интимного характера.

Брэндон. Я даже не в курсе, что это значит.

Доминик. Меня это не удивляет. А теперь иди обналичь чек, или что ты там собрался делать, и приезжай.

Брэндон. Когда?

Доминик. Сейчас.

Брэндон. Прямо сейчас?

Доминик. Прямо сейчас. Я в городе буду только этим вечером. В отеле я с тобой встречаться не буду, так что лучше бы тебе найти какое-нибудь другое место, и поживее — я долго ждать не собираюсь.

Брэндон. Ну а если отель очень приличный?

Доминик. Разговор окончен.

Брэндон. Да ничего не око…

Она бросила трубку.

Брэндон выругался. Швырнул пульт в стену. Что-то пнул. Сказал: «Единственная разборчивая шлюха из всех, кого я трахал, а? Знаешь что, чвак? Да ты себе десяток таких можешь купить. И кокса еще. В Вегасе».

Ага, он в самом деле назвал себя «чваком».

Зазвонил телефон. Должно быть, он его швырнул вместе с пультом — звонок звучал откуда-то издалека, и я услышал, как он с грохотом рванул через комнату. Не успел он добежать, как звонок затих.

«Твою мать!» — заорал он. Во всю глотку — будь у меня в машине опущены окна, я бы и так его расслышал. Еще через полминуты он начал молиться.

«Слышь, чвак, я знаю, что всякой фигней занимался, но реально — сделай так, чтобы она перезвонила, а? А я и в церковь схожу, и зелени им отвалю, и вести себя буду лучше. Только, чвак, пусть она перезвонит».

Ага, он действительно назвал Бога «чваком».

Дважды.

Мобильник и звякнуть толком не успел, как он уже раскрыл его.

— Але?

— Никаких вторых шансов не будет.

— Знаю.

— Давай адрес.

— Черт, я…

— Ладно, пока.

— Семьсот тридцать три, Марлборо-стрит, между Дартмутом и Эксетером.

— Номер квартиры?

— Без номера, там все мое.

— Буду через полтора часа.

— Да тут такси быстро не поймать! И час пик скоро.

— Тогда крылья отращивай. Увидимся через полтора часа. На минуту опоздаешь — меня там уже не будет.

У него оказался «астон-мартин» DB9 2009 года выпуска. Стоимость — двести тысяч. Долларов. Пока Брэндон выезжал из гаража, расположенного через два дома от его квартиры, я пометил машину в своем списке. А пока он ждал на перекрестке, сделал пяток фотографий Брэндона за рулем. Он вдавил педаль газа так, что автомобиль рванул словно шаттл, направляющийся к Млечному Пути. Следовать за ним я не стал. Он так вихлял из ряда в ряд, что даже идиот вроде Брэндона просек бы, сядь я ему на хвост. Да и незачем — я точно знал, куда он направляется, и знал путь короче.

На месте он оказался спустя восемьдесят девять минут после звонка. Взлетел по лестнице и открыл дверь своим ключом — это я заснял. По внутренней лестнице не бежал, а летел; я — за ним. Нас разделяло не больше пятнадцати футов, но он был так взвинчен, что пару минут вообще меня не замечал. На кухне второго этажа, пока он открывал холодильник, я щелкнул еще пару снимков. Он обернулся и прижался спиной к окну.

— А ты, мать твою, кто такой?

— Да не так уж это и важно, кто я.

— Папарацци?

— Да на фиг ты им сдался-то?

Я сделал еще пару снимков. Он чуть отстранился, чтобы как следует меня разглядеть. От испуга, вызванного необъяснимым появлением на его кухне незнакомца, он перешел к оценке уровня угрозы.

— Не такой уж ты и здоровый. — Он вскинул голову. — Я твою сучью жопу отсюда на раз выкину.

— Не очень здоровый, это да, — согласился я. — Вот только мою сучью жопу ты ниоткуда не выкинешь. И я не шучу. — Я опустил камеру. — В глаза мне посмотри.

Он так и сделал.

— Врубаешься, о чем я?

Он полукивнул.

Я закинул камеру на плечо и махнул рукой:

— В любом случае я уже ухожу. Так что давай, держи хвост пистолетом и постарайся больше в кому никого не отправить.

— Что ты будешь делать с фотографиями?

Я дал ответ, от которого сердце у меня заныло:

— Да в общем-то ничего.

Он выглядел баран бараном — наверняка привычное для него ощущение.

— Ты ведь на Мейлзов работаешь, да?

Сердце заныло еще сильнее.

— Нет, не на Мейлзов. — Я вздохнул. — Я работаю на «Дюхамел-Стэндифорд».

— Это что, юридическая фирма?

Я помотал головой:

— Безопасность. Расследования.

Он уставился на меня — отвисшая челюсть, прищуренные глаза.

— Нас наняли твои родители, идиот. Они посчитали, что рано или поздно ты выкинешь какой-нибудь кретинский номер, потому что ты, Брэндон, — кретин. И сегодняшний день должен подтвердить все их опасения.

— Я не кретин, — возразил он. — Я в Бостонском колледже учился.

Надо было сострить в ответ, но я почувствовал, как на меня наваливается усталость.

Вот до чего я дошел. До этого.

Я направился к выходу:

— Удачи, Брэндон.

На лестнице я остановился:

— И кстати, Доминик не приедет.

Я обернулся и облокотился на перила:

— Кроме того, ее зовут не Доминик.

Его шлепанцы влажно прочавкали по кухонному полу, пока он наконец не появился в дверном проеме надо мной:

— А ты почем знаешь?

— Потому что она работает на меня, идиот.

Покинув Брэндона, я поехал на встречу с Доминик в «Устрице Нептуна» в Норт-Энде. Когда я сел за столик, она сказала: «Весело было», раскрыв глаза чуть шире обычного.

— Рассказывай, что там происходило, когда ты подъехал к его дому.

— Может, сначала заказ сделаем, а?

— Напитки уже несут, так что давай выкладывай.

Я рассказал. Принесли напитки, и мы проглядели меню, остановившись на сэндвичах с омаром. Она пила легкое пиво, я — минералку. Я напомнил себе, что минералка полезнее для здоровья, особенно вечером, но все равно где-то в глубине души саднила мысль, что я продался. Кому и за что, я не совсем понимал, но ощущение это тем не менее не проходило. Когда я закончил свое повествование о встрече с Брэндоном-в-шлепанцах, она хлопнула в ладоши и спросила:

— И ты правда назвал его идиотом?

— Я его много как называл. В основном обошелся без комплиментов.

Принесли сэндвичи. Я снял пиджак, сложил его и бросил на ручку стоявшего слева стула.

— Я, наверное, никогда не привыкну к тому, как ты теперь выглядишь, — сказала она. — Весь такой цивильный.

— Ну, времена меняются, — ответил я и откусил от сэндвича. Наверное, лучший в Бостоне сэндвич с омаром — а вполне возможно, что и лучший в мире. — С одеждой-то все просто. Вот с прической гораздо тяжелее.

— Но костюм хороший. — Она коснулась моего рукава. — Очень хороший. — Вонзив зубы в сэндвич, она продолжила осмотр: — И галстук неплохой. Матушка выбирала?

— Вообще-то жена.

— Ах да, ты же женатый, — сказала она. — Жаль.

— Почему жаль?

— Ну, может, не тебе…

— А моей жене.

— А твоей жене, — согласилась она. — Но некоторые из нас еще помнят, что когда-то ты был гораздо более, ммм, игривым, Патрик. Помнишь эти дни?

— Помню.

— И?

— И вспоминать их гораздо приятнее, чем было проживать.

— Ну, не знаю. — Она вскинула бровь и отпила пива. — Насколько я помню, ты жил вполне себе нормально.

Я глотнул минералки. Осушил стакан, если быть совсем точным. Снова наполнил его — из голубой и явно не стоящей своих денег бутылки, которую официант оставил на столике. И я не в первый уже раз задумался, почему оставлять на столе бутылку воды или вина считается нормальным, а бутылку виски и джина — нет.

Она сказала:

— Не умеешь ты время тянуть.

— Я и не знал, что тяну время.

— Уж можешь мне поверить.

Удивительно, как быстро красивая женщина может превратить мозг парня в склад ваты и опилок. И без всяких усилий — просто за счет того, что она красивая женщина. Я вытянул из кармана конверт, передал ей:

— Твоя доля. «Дюхамел-Стэндифорд» уже вычли налог.

— Какие заботливые. — Она убрала конверт в сумочку.

— Не знаю, насколько они заботливые, но правила соблюдают железно.

— В отличие от тебя.

— Люди меняются.

Она задумалась, и ее карие глаза стали еще темнее, еще печальнее. Затем ее лицо словно озарилось изнутри. Она полезла в сумочку, вытащила чек обратно. Положила его на стол между нами.

— У меня идея.

— Нет-нет-нет. Никаких идей. Не надо.

— Еще как надо. Подкинем монетку. Орел — ты платишь за обед.

— Я и так за него плачу.

— Решка… — Она постучала ногтем по своему пивному бокалу. — Если решка, мы обналичим этот чек, снимем номер в «Миллениуме» и весь оставшийся вечер потратим на то, чтобы разнести тамошнюю постель в труху.

Я снова отпил минералки.

— У меня сдачи нет.

Она скривила губы:

— Будто у меня есть.

— Ну что ж тут поделаешь.

— Прошу прощения, — обратилась она к официанту. — У вас четвертака не найдется? Я сразу верну.

Он дал ей четвертак, и пальцы его чуть дрожали — хотя она была почти вдвое его старше. Но у нее был такой дар, она могла выбить из равновесия мужика практически любого возраста.

Когда он ушел, она сказала:

— Он довольно милый.

— Для зиготы, ага.

— Ну зачем так сурово.

Она поместила монетку на ноготь большого пальца, который уперла в указательный.

— Орел или решка?

— Не буду я выбирать, — сказал я.

— Да ладно тебе. Орел или решка?

— Мне на работу надо.

— Прогуляешь. Никто и не узнает.

— Я-то буду знать.

— Честность, — сказала она, — явно переоценивают.

Она щелкнула пальцем, и четвертак, бешено вертясь, взлетел к потолку. Приземлился он на лежащий на столике чек, на равном расстоянии между моей минералкой и ее пивом.

Орел.

— Черт, — сказал я.

Официант снова оказался поблизости, я вернул ему четвертак и попросил принести счет. Пока он ходил за счетом, мы не произнесли ни слова. Она допила свое пиво. Я допил свою минералку. Официант скользнул моей кредиткой по датчику, а я прикинул, сколько оставить чаевых, чтобы он не обиделся. Когда он опять проходил рядом, я отдал ему счет.

Я взглянул в ее огромные, медового оттенка глаза. Губы ее были чуть приоткрыты; если знать, куда смотреть, то можно разглядеть крошечный скол у основания верхнего левого клыка.

— Давай все равно это сделаем, — сказал я.

— Снимем номер.

— Ага.

— Постель.

— Си.

— И сомнем простыни так, что они их в жизнь не отгладят.

— Ну, давай не будем устанавливать планку так высоко.

Она раскрыла мобильник и позвонила в отель. Через пару секунд она сказала:

— У них есть свободный номер.

— Сними его.

— До чего бессмысленная трата денег.

— Ты же сама это предложила.

Моя жена поднесла телефон к уху.

— Если этот номер сейчас свободен, то мы его снимаем.

Она снова шкодливо взглянула на меня, как будто ей было шестнадцать лет и она только что стырила ключи от отцовской машины. Она произнесла в трубку:

— Фамилия? Кензи. Да. Первая буква — Ка, как в слове «кенгуру». Имя — Энджи.

Уже в номере я спросил:

— Ты предпочитаешь, чтобы я звал тебя Энджи? Или Доминик?

— Вопрос в том, что ты предпочитаешь?

— Мне обе нравятся.

— Ну, значит, и разницы никакой нет.

— Слушай.

— Да?

— А как мы разнесем постель в щепки с этой тумбочки?

— И правда. Держишь меня?

— Держу.

Позже, когда мы дремали под аккомпанемент далеких гудков и шума шоссе в десяти этажах под нами, Энджи, подперев голову рукой и глядя на меня, сказала:

— Сумасшедшая была идея.

— Ага.

— Оно нам вообще по деньгам?

Ответ она знала и сама, но я все равно его озвучил:

— Наверное, нет.

— Черт. — Взгляд ее упал на тончайшие белоснежные простыни.

Я тронул ее за плечо:

— Время от времени нам все-таки надо отдыхать. Да и «Д и С» практически гарантировали, что после этого задания возьмут меня на постоянную работу.

Она снова взглянула на меня:

— «Практически» еще не гарантия.

— Знаю.

— Они этой сраной постоянной работой у тебя перед носом машут уже слишком…

— Знаю.

— …слишком долго. Нельзя так.

— Знаю, что нельзя. Но выбора у меня особого нет.

Она скривилась:

— А что, если они так и не предложат тебе ничего стоящего?

Я пожал плечами:

— Не знаю.

— У нас денег почти не осталось.

— Знаю.

— И скоро за страховку надо взнос платить.

— Знаю.

— Что ты заладил одно и то же? Больше сказать нечего?

Я понял, что стиснул зубы так сильно, что еще немного — и они начали бы крошиться.

— Я молча терплю, Эндж, и соглашаюсь на паршивую работу на не так чтобы очень уж приятную фирму, чтобы когда-нибудь они взяли меня в штат, и тогда мы получим и страховку, и льготы, и оплачиваемый отпуск. Мне это все нравится не больше, чем тебе, но, пока ты не закончишь учебу и не найдешь работу, я не знаю, что еще я могу сказать или, блин, сделать, чтобы изменить ситуацию к лучшему.

И она, и я сделали глубокий вдох. Лица наши раскраснелись — самую малость. Стены начали давить — самую малость.

— Ну, я просто говорю, — тихо произнесла она.

С минуту я глядел в окно и чувствовал, как страх и стресс последней пары лет копошатся внутри черепа и заставляют сердце колотиться все сильнее.

Наконец я сказал:

— Лучшего варианта я пока не вижу. Если «Дюхамел-Стэндифорд» по-прежнему будут держать эту морковку у меня перед носом, вот тогда — да, мне придется пересмотреть свое отношение к тому, чем я сейчас занимаюсь. Будем надеяться, они окажутся умнее.

— Ладно, — медленно выдохнула она.

— Взгляни на дело с другой стороны, — сказал я. — В плане долгов мы в такой глубокой жопе, что деньги, потраченные на этот номер, все равно что песчинка в пустыне.

Она легонько стукнула пальцами мне по груди:

— Какой ты заботливый. Утешил, блин.

— Ну так я вообще отличный парень. Ты не знала?

— Знала, знала. — Она закинула ногу поверх моей.

— Пф, — фыркнул я.

Снаружи гудели машины — еще настойчивее, чем прежде. Я представил себе пробку под окнами. Никакого движения, ни намека на движение. Я сказал:

— Выедем сейчас или выедем через час, до дома все равно доберемся в то же время.

— И что ты предлагаешь?

— Кое-что крайне, крайне постыдное.

Одним движением она оказалась на мне:

— Ну, сиделку мы наняли до полвосьмого.

— Времени полно.

Она наклонила голову, коснувшись своим лбом моего. Я поцеловал ее. Это был один из тех поцелуев, какие мы принимали за должное всего несколько лет назад — долгий, неторопливый. Когда мы прервались, она сделала глубокий вдох и снова склонилась ко мне. Еще один поцелуй, такой же долгий, такой же неторопливый. Энджи сказала:

— Давай еще дюжину таких же…

— О’кей.

— А потом еще немножко того, чем мы занимались час назад…

— Неплохо было, а?

— А затем долгий горячий душ…

— Я только за.

— А потом поедем домой, к дочке.

— Договорились.

В три ночи меня разбудил телефонный звонок.

— Помнишь меня? — спросил женский голос.

— Чего? — ответил я, еще толком не проснувшись. Взглянул на определитель — звонили с частного номера.

— Один раз ты ее нашел. Поищи опять.

— Слушайте, вы вообще кто?

— За тобой должок, — просочилось из трубки.

— Проспись, а? — сказал я. — До свидания.

— За тобой должок, — повторила женщина. И бросила трубку.

Утром я уже не был уверен, не приснился ли мне этот звонок. Но даже если не приснился, мне уже трудно было сообразить, этой ночью он раздался или предыдущей. Я подумал и решил, что к завтрашнему дню наверняка забуду о нем вообще.

По дороге к метро я выпил кофе. Грязное небо с драными облаками нависало над головой, в канализационных стоках шуршали серые хрупкие листья, которые сгниют с первым же снегом. Деревья по обе стороны Кресент-авеню стояли с голыми ветвями, и холодный ветер с океана проникал под одежду. Станция метро располагалась между концом Кресент-авеню и бухтой. Ведущая на платформу лестница уже была забита людьми, однако я все равно заметил в толпе лицо, которое надеялся никогда больше не увидеть. Усталое, изрезанное морщинами лицо женщины, которую удача всю жизнь обходила стороной. Когда я подошел поближе, она попыталась улыбнуться и приветственно махнула рукой.

Беатрис Маккриди.

— Эй, Патрик! — На верхних ступеньках ветер дул сильнее, и она защищалась от него, кутаясь в тонкую джинсовую куртку с поднятым до ушей воротником.

— Привет, Беатрис.

— Ты уж извини, что я тебе ночью звонила. Я… — Она беспомощно пожала плечами и обвела взглядом толкущихся на платформе пассажиров.

— Ничего страшного.

Спешащие к турникетам люди задевали нас плечами, и мы отошли в сторонку, поближе к белой металлической стене с нанесенной на нее картой метро.

— Хорошо выглядишь, — сказала она.

— Ты тоже.

— Спасибо, что соврал, — сказала она.

— Да нет, все так и есть, — снова соврал я.

Я прикинул — ей должно быть лет пятьдесят. В наши дни пятьдесят — это новые сорок, хотя в ее случае — скорее новые шестьдесят. Некогда рыжевато-золотистые волосы поседели. В морщинах на лице впору было хранить гравий. Она производила впечатление человека, изо всех сил цепляющегося за скользкую стену из мыла.

Много лет назад — считай, целую жизнь тому назад — похитили ее племянницу.

Я нашел ее и вернул домой, матери, сестре Беа — Хелен, даже несмотря на то что мать из Хелен была так себе.

— Как дети?

— Дети? — удивилась она. — У меня только один ребенок.

Господи.

Я порылся в памяти. Мальчик, это я помню. Ему тогда было лет пять, может, шесть. Черт, или семь? Марк. Нет. Мэтт. Нет. Мартин. Да, точно — Мартин.

Я подумал было, что можно рискнуть и озвучить его имя, но пауза в разговоре и так уже тянулась слишком долго.

— Мэтт, — сказала она, внимательно глядя на меня. — Ему восемнадцать исполнилось. Старшеклассник, в «Монументе» учится.

Средняя школа «Монумент» относилась к числу тех, где детишки учат математику, подсчитывая отстрелянные гильзы.

— Ясно, — сказал я. — И как ему там, нравится?

— Он… Ну, с учетом обстоятельств, он… Иногда его надо наставлять на путь истинный, но вообще все могло быть гораздо хуже.

— Вот и хорошо.

Стоило мне произнести эти слова, как я об этом пожалел — настолько жалко и лживо они прозвучали. Ее зеленые глаза на секунду сверкнули, как будто она хотела в деталях мне рассказать, насколько, мать твою, хорошо у нее сложилась жизнь после того, как я помог отправить ее мужа за решетку. Его звали Лайонел, и он был нормальным, достойным человеком, который однажды из лучших побуждений решился на преступление, а потом беспомощно наблюдал, как оно превращается в кровавую лавину. Он мне действительно нравился. Жестокая ирония расследования заключалась в том, что злодеи мне нравились гораздо больше, чем пострадавшие. За исключением Беатрис. Она и Аманда были единственными невинными участниками во всей той гнилой истории.

А теперь она смотрела на меня, как будто пыталась разглядеть сквозь фальшивую ауру, которой я себя окружил. Разглядеть меня настоящего, меня более достойного.

Через турникеты прошла группка подростков в одинаковых куртках — судя по нашивкам, сборная школы Бостонского колледжа, что в десяти минутах ходьбы от бульвара Моррисей.

— Аманде было сколько, четыре, когда ты ее нашел? — спросила Беа.

— Ага.

— Теперь уже шестнадцать. Почти семнадцать. — Она ткнула подбородком в сторону спортсменов, спускавшихся по лестнице. — Их возраста.

Меня ее слова ужалили в самое сердце. Каким-то образом я жил, отрицая саму идею того, что Аманда Маккриди выросла. Что она может быть кем-то еще, кроме четырехлетней девочки, которую в последний раз я видел в квартире ее матери — на экране мелькала реклама собачьего корма, отбрасывая на ее лицо разноцветные блики.

— Шестнадцать, — повторил я.

— Даже не верится, — улыбнулась Беатрис. — Куда время ушло?

— В чью-то еще жизнь.

— Это точно.

Мимо прошла еще одна группа спортсменов и несколько школьников, на вид — ботаников.

— По телефону ты сказала, что она опять пропала.

— Ага.

— Сбежала из дома?

— Ну, с такой матерью это не исключено.

— А есть повод думать, что все… я не знаю… серьезнее?

— Ну, как минимум Хелен отказывается признать, что она пропала.

— А в полицию звонили?

— Конечно, — кивнула она. — Они спросили Хелен, Хелен сказала, что с Амандой все в порядке. Больше они и спрашивать ничего не стали.

— Почему?

— Почему? Да потому что в девяносто восьмом как раз копы ее и похитили. Хелен наняла юриста, он засудил и копов, и их профсоюз, и муниципальные власти. Выбил из них три миллиона. Один прикарманил, а два достались Аманде — то есть ее доверительному фонду. Копы и к Хелен, и к Аманде, и вообще ко всему этому делу близко даже подходить боятся. Когда Хелен говорит им, что «с Амандой все в порядке, отвяжитесь», как ты думаешь, как они поступают?

— А с кем-нибудь из прессы ты не разговаривала?

— Разговаривала, — сказала она. — Они тоже не хотят связываться.

— С чего бы?

Она пожала плечами:

— Видимо, есть темы поинтереснее.

Бред какой-то. Она явно чего-то недоговаривала, хотя чего именно, я понять не мог.

— И чем я могу помочь?

— Не знаю, — сказала она. — Чем?

Ветерок трепал ее седые волосы. Не было никакого сомнения, что она винит меня в том, что ее мужа подстрелили, а потом арестовали — пока он валялся на больничной койке. Однажды он вышел из дома, чтобы встретиться со мной в баре в Южном Бостоне. Оттуда попал в больницу. Из больницы — в КПЗ. А оттуда — в тюрьму. Вот как вышел в четверг вечером из дома, так до сих пор и не вернулся.

Беатрис смотрела на меня так, как смотрели монашки в начальной школе. Мне и тогда это не нравилось, и сейчас не понравилось.

— Беатрис, — сказал я. — Мне очень жаль, что твой муж похитил твою племянницу, потому что считал, что его сестра — не мать, а дерьмо.

— Считал?

— Ну, он все-таки ее похитил.

— Для ее же блага.

— Ага, ага. Может, тогда вообще позволим всем решать, что лучше для чужих детей, а? Почему бы и нет? Эй, детишки! Если у вас хреновые родители, милости просим к ближайшей станции метро. Мы всех вас отправим в Вонкавилл, где вы будете жить долго и счастливо.

— Все сказал?

— Хрена лысого. — Я чувствовал, как закипает долгие годы копившаяся внутри ярость, которую с каждым годом держать в себе все труднее. — Сколько лет меня с говном мешают за то, что я хорошо выполняю свою работу! Меня наняли, Беа, и я сделал что от меня требовалось.

— Бедняжка, — сказала она. — Никто тебя не понимает.

— И это ты меня наняла. Ты сказала: «Найди мою племянницу», и я ее нашел. Так что если хочешь винить меня и презрительно вскидывать брови — ради бога. Я все сделал правильно.

— И многие пострадали.

— Я им никакого вреда не причинил. Я нашел Аманду и вернул ее домой.

— Это так ты себя оправдываешь?

Я прижался спиной к стене и выдохнул — долгим, усталым выдохом. Засунул руку в карман и вытащил Магнитку.

— Беа, мне надо на работу. Рад был с тобой повидаться, извини, что ничем не могу помочь.

— Дело в деньгах, да? — спросила она.

— Что?

— Мы же так и не заплатили тебе за то, что ты ее нашел, но…

— Что? — удивился я. — Нет. К деньгам это никакого отношения не имеет.

— А что тогда?

— Слушай, — сказал я как можно мягче. — У меня, как и у всех после кризиса, дела идут хреново. Деньги для меня не главное, но работать забесплатно я себе сейчас позволить не могу. К тому же сейчас я еду на собеседование к человеку, который, может быть, даст мне постоянную работу, так что и халтуру я взять тоже не смогу. Понимаешь?

— Хелен себе нового мужика нашла, — сказала она. — Сидел конечно же. Знаешь за что?

Я мотнул головой и попытался отмахнуться от нее.

— Изнасилование.

Двенадцать лет назад Аманду Маккриди похитили — ее дядя Лайонел с парой копов. Не с целью выкупа и не чтобы нанести ей вред, нет. Они всего лишь хотели найти ей семью и мать, которая не пила бы так, будто ей принадлежат акции ликероводочного завода, и не выбирала бы себе приятелей из каталога извращенцев. Когда я нашел Аманду, она жила с семейной парой, которая искренне ее любила. Они были готовы костьми лечь, чтобы обеспечить ей здоровую, стабильную и счастливую жизнь. Вместо этого они оказались в тюрьме, а Аманда — у Хелен. И это я ее вернул.

— С тебя должок, Патрик.

— Чего?

— Я говорю, с тебя должок.

Я снова почувствовал прилив ярости — тихое тик-тик, которое нарастало, превращаясь в гул тамтамов. Я правильно поступил. Я знал, что правильно поступил. Без всяких сомнений. Вместо сомнений была эта ярость — мутная, бессмысленная, растущая все последние двенадцать лет. Я засунул руки в карманы — чтобы не врезать кулаком по белой стене с наклеенной на нее картой метро.

— Я ничего тебе не должен. Я не должен ничего ни тебе, ни Хелен, ни Лайонелу.

— А что насчет Аманды? Ей ты тоже ничего не должен? — Она вытянула руку, почти прижав друг к другу большой и указательный пальцы. — Ничуточки?

— Нет, — сказал я. — До свидания, Беа.

И направился к турникетам.

— А про него ты так и не спросил.

Я остановился. Засунул руки еще глубже в карманы. Сделал глубокий вдох. Обернулся к ней.

Она переступила с левой ноги на правую.

— Про Лайонела. Он уже должен был выйти, знаешь? Он же нормальный человек, не бандит. Юрист сказал, если он признает себя виновным, ему дадут двенадцать лет и он выйдет через шесть. В этом он не соврал — двенадцать ему и дали.

Она шагнула ко мне. Остановилась. Сделала два шага назад. Между нами текла толпа, некоторые прохожие недовольно на нас поглядывали.

— Его там лупят почем зря. И не только, но он об этом не рассказывает. Ему там не место. Он же хороший человек, понимаешь? Она отступила еще на шаг. — Он ввязался в драку — один парень хотел у него что-то отнять, а Лайонел… он же здоровяк, и он этого парня покалечил. И теперь ему придется отсидеть весь срок, и уже не так много осталось, но пошли разговоры, что на него хотят еще что-то повесить, если он не согласится стучать. Федералы требуют, чтобы он им помог прижать какую-то банду, которая таскает в тюрьму наркоту. И они сказали, если он им не поможет, они ему статью поменяют. А мы думали, что он выйдет через шесть лет.

Она скривила губы — нечто среднее между вялой улыбкой и гримасой отчаяния.

— Знаешь, я иногда уже ничего не понимаю.

Прятаться мне было негде. Я попытался выдержать ее взгляд, но сдался и уставился в пол. Мимо нас прошла еще группка школьников. Они над чем-то смеялись — беззаботно, жизнерадостно. Беатрис проводила их взглядом и от их счастья как будто съежилась. Она выглядела такой невесомой, что казалось, первый же порыв ветра подхватит ее и бросит вниз, к основанию лестницы.

Я поднял руки:

— Я больше не беру частные заказы.

Она взглянула на мою левую руку:

— Женился, а?

— Ага. — Я шагнул к ней: — Слушай, Беа…

Она вскинула ладонь:

— Дети?

Я замер. Ничего не сказал. Не мог найти слов.

— Можешь не отвечать. Извини. Правда, извини. Не стоило мне приходить. Я просто подумала, не знаю, я просто…

На пару секунд она уставилась куда-то справа от меня.

— Уверена, у тебя это хорошо получается.

— А?

— Уверена, что отец из тебя отличный. — Она слабо улыбнулась. — Я всегда думала, что ты таким и будешь.

Она развернулась и растворилась в толпе, выходившей со станции. Я прошел через турникет, спустился по лестнице на платформу. Оттуда я видел парковку, выходившую на бульвар Моррисей. Толпа выливалась с лестницы на асфальт, и на секунду я снова увидел Беатрис. Только на секунду. В толпе было полно старшеклассников, и большинство из них были выше ее.

До работы мне было ехать всего четыре остановки по красной ветке. Но когда эти четыре остановки ты толкаешься в громыхающей жестянке вместе с еще сотней человек, пиджак мнется довольно основательно. Я вышел на Саут-Стейшен, потряс руками и ногами, тщетно надеясь привести костюм в божеский вид, и направился к Ту Интернешнл Плейс — небоскребу, изящному и бездушному, как нож для колки льда. Там, на двадцать восьмом этаже, располагался офис «Дюхамел-Стэндифорд Глобал». У этой компании не было корпоративного аккаунта в Твиттере. И блога у них тоже не было, и, если ввести в Гугл запрос «частные расследования бостон», контекстная реклама тоже не указала бы их адрес. Вы не нашли бы их контактную информацию ни в «Желтых страницах», ни на задней обложке журнала «Безопасность и вы», и они не крутили свою рекламу в два часа ночи, между роликами тренажера Thighmaster 6000 и секса по телефону. Большинство людей в этом городе вообще не подозревали об их существовании. И каждый квартал каждого года их бюджет на рекламу составлял одну и ту же сумму — 0 долларов.

И они работали в этой сфере уже 170 лет.

Их офисы занимали половину всего двадцать восьмого этажа небоскреба Ту Интернешнл.

Выходившие на восток окна глядели на пристань. Выходившие на север — на город. На окнах не было ни штор, ни жалюзи. Все двери и стенки в офисах были изготовлены из матового стекла. Иногда, в самый разгар летней жары, от одного их вида хотелось одеться потеплее. Надпись на стеклянной входной двери была меньше чем дверная ручка:

Я позвонил в дверь. Войдя внутрь, я оказался в просторной приемной с белоснежными, ледяного оттенка стенами. Единственным украшением интерьера служили развешанные на стенках квадраты и прямоугольники матового стекла — каждый не больше фута шириной. Торчать в этой комнате и не заподозрить, что за тобой наблюдают, было просто невозможно.

За единственным в комнате столом сидел человек, переживший всех, кто еще мог бы помнить те времена, когда его в этой комнате не было. Его звали Бертран Уилбрахам. Возраст его не поддавался определению — то ли побитые жизнью пятьдесят пять, то ли бойкие восемьдесят. Кожа его цветом напоминала хозяйственное мыло — вроде того, какое мой отец держал у рукомойника в подвале, а из всей растительности на голове у него имелись только очень тонкие и очень черные брови. Даже щетины у него я никогда не видел. Все работающие на «Дюхамел-Стэндифорд» мужчины обязаны были носить костюм и галстук — цвет и покрой оставались на усмотрение сотрудника, однако на пастельные оттенки и цветочные узоры тут косились с неодобрением. Рубашка обязана была быть белой. Без вариантов — только белая, никаких полосок, сколь бы тонкими они ни были. Бертран Уилбрахам, однако, всегда носил рубашку светло-серого цвета. Костюмы и пиджаки его менялись, хотя и заметить это было непросто, с темно-серых на черные или на темно-синие, но серая, нарушающая протокол рубашка оставалась неизменной, как бы намекая — вот такая унылая у нас революция.

Мистер Уилбрахам не особенно меня жаловал, но я утешался тем, что знал — ему вообще никто не нравится. Тем утром, едва впустив меня, он поднял с безупречно чистого своего стола крохотную розовую бумажку.

— Мистер Дент требует, чтобы вы явились к нему в кабинет, как только прибудете.

— Ну, вот я и прибыл.

— Тогда вы знаете, что делать.

Мистер Уилбрахам разжал пальцы, и розовый листок медленно опустился в корзину для мусора.

Он нажал кнопку, открылась другая пара дверей, ведущая в офисы. Я направился по коридору, устланному светло-серым ковром, в кабинет, выделенный таким же, как я, внештатным сотрудникам компании. Этим утром он пустовал, а значит, я с чистой совестью мог расположиться там с максимальным комфортом. Войдя, я позволил себе немного помечтать — представил, что к концу дня этот офис станет постоянным местом моей работы. Выкинув эту мысль из головы, я бросил на стол свои сумки. В спортивной сумке — фотоаппарат и прочее оборудование, которое я использовал, когда следил за Брэндоном Трескоттом. В чехле для ноутбука — собственно ноутбук плюс фотография моей дочери. Я снял кобуру с пистолетом и убрал ее в ящик стола. Там она и останется до конца дня — таскать с собой пушку мне нравилось не больше чем есть брюссельскую капусту.

Покинув стеклянную коробку офиса, я направился по светло-серому коридору в кабинет Джереми Дента. Дент был вице-президентом по персоналу. Именно он пару лет назад начал подкидывать мне работу от «Дюхамел-Стэндифорд». До этого я работал на себя. Офисом мне служила комната в колокольне церкви Святого Бартоломью — результат абсолютно незаконного договора между мной и отцом Драммондом, тамошним пастором. Когда же епархии Бостона пришла пора расплачиваться за священников-педофилов, которых они покрывали и защищали десятки лет, в церковь Святого Барта направили комиссию с проверкой. Вследствие этого визита мой офис исчез без следа — точно так же, как и колокол, который, говорят, висел в колокольне еще до меня, но который в последний раз видели, когда в Белом доме сидел Джимми Картер.

Дент, происходивший из древнего рода виргинских солдат-джентльменов, закончил Вест-Пойнт третьим в выпуске. Затем — служба во Вьетнаме, Военная академия, взлет по карьерной лестнице. Он командовал войсками в Ливане, а вернувшись домой, неожиданно уволился в запас. Взял и бросил все в возрасте тридцати шести лет и в звании подполковника, по причинам, оставшимся загадкой. В Бостоне судьба свела его с друзьями семьи — из тех, чьи предки некогда вырезали свои имена на досках «Мэйфлауэра», — и они сказали, что для него может найтись место в фирме, о которой в их кругах вообще говорить не принято — до тех пор, пока дела идут нормально.

Двадцать пять лет спустя Дент стал в фирме полноправным партнером. Он обзавелся белым, колониального стиля особняком в Довере и летней резиденцией в Виньярд-Хэвене. У него была красавица-жена, похожий на него как две капли воды сын, две красавицы-дочери и четверо внуков, выглядевших так, словно после школы они позируют для рекламы «Аберкромби». Никто не знал, что заставило его когда-то оставить службу, но это что-то до сих пор занозой сидело в нем. При всем обаянии этого человека в его обществе каждый невольно напрягался, словно чувствуя, что ему и самому с собой неуютно.

— Входи, Патрик, — сказал он после того, как секретарь проводил меня к его двери.

Я вошел, пожал ему руку. За его правым плечом высилось здание Бостонской таможни, а из-под левого локтя протянулась полоса международного аэропорта Логан.

— Присаживайся, присаживайся.

Я так и поступил, а Джереми Дент откинулся в кресле и с минуту созерцал панораму города, открывавшуюся из окон углового офиса.

— Лейтон и Сьюзан Трескотт позвонили мне вчера вечером. Сказали, что ты решил ситуацию с Брэндоном. Провел его, вынудил проколоться.

— Нетрудно было, — кивнул я.

Словно решив отметить это тостом, он поднял стакан и отпил воды.

— Они сказали мне, что подумывают отправить его в Европу.

— Служба надзора над условно осужденными будет в полном восторге.

Он поднял брови, глядя на собственное отражение.

— Я сказал то же самое. А ведь мать у него судья. Сильно удивилась. Господи, вот они, детки. Способов испортить ребенка — миллион, а воспитать правильно — дай бог, если штуки три наберется. Конечно, все от матери зависит. Лично я, как отец, всегда считал, что лучше ни во что не лезть и надеяться, что все как-нибудь само образуется.

Он допил воду, снял ноги с краешка стола.

— Не желаешь соку? Или еще чего-нибудь в этом роде? Кофе мне больше нельзя.

— С удовольствием.

Он подошел к бару под плоским телеэкраном, достал бутылку клюквенного сока, вынул лед. Принес два стакана, звякнул одним о другой, и мы дружно отпили клюквенного сока из тяжелого уотерфордского хрусталя. Затем задница его вернулась в кресло, ноги — на краешек стола, а взор — к городу.

— Ты, наверное, интересуешься, каков твой статус в нашей компании.

Я слегка приподнял брови, надеясь, что это продемонстрирует ему: ну да, я заинтересован, но давить не хочу.

— Ты отлично для нас поработал, и я помню, что обещал подумать о том, чтобы после завершения дела Трескоттов взять тебя в штат.

— Помню такое, да.

Он улыбнулся, снова отпил соку.

— Ты полагаешь, дело завершено?

— С Брэндоном Трескоттом?

Он кивнул.

— Полагаю, да. Насколько в этой ситуации вообще можно надеяться на успешное завершение. Я имею в виду, что моей задачей было вынудить его проколоться и продемонстрировать свое богатство до того, как до него под видом стриптизерши доберется какая-нибудь журналистка из таблоида. Думаю, Трескотты уже начали перепрятывать свои активы.

Он хохотнул:

— Начали вчера, часов в пять вечера.

— Значит, все хорошо. По-моему, я справился.

Он кивнул:

— Так и есть. Ты сэкономил им кучу денег и показал нас в хорошем свете.

Я выждал — сейчас появится «но».

— Но, — сказал он, — Брэндон Трескотт сказал родителям, что ты угрожал ему. И к тому же оскорбил его. На его же собственной кухне.

— Назвал его идиотом, если правильно помню.

Он взял со стола листок бумаги:

— И кретином. И придурком. И шутил на тему того, что он отправляет людей в кому.

— Он ту девчонку в больницу отправил, — сказал я. — Пожизненно.

Дент пожал плечами:

— Нам платят не за то, чтобы мы беспокоились о ней или ее семье. Нам платят за то, чтобы мы не допустили, чтобы они обобрали наших клиентов до нитки. Пострадавшие? Не наша проблема.

— Я об этом и не говорю.

— Ты только что сказал, я цитирую: «Он ту девчонку в больницу отправил».

— И никакого зла на него я за это не держу. Как вы и сказали — это работа. И я ее выполнил.

— Но ты оскорбил его, Патрик.

Я повторил каждое слово:

— Я. Оскорбил. Его.

— Ага. А его родители — те люди, благодаря которым мы пока еще при деле.

Я поставил стакан на стол.

— Я подтвердил им то, что все и так знали, — что их сын, научно выражаясь, идиот редкого калибра. Я выдал им всю информацию, необходимую для того, чтобы они и дальше могли защищать его от самого себя и чтобы родители парализованной девчонки не наложили лап на его машину за двести тысяч долларов.

На секунду глаза его раскрылись.

— Это столько она стоит? «Астон-мартин»?

Я кивнул.

— Двести тысяч, — присвистнул он. — За британскую машину.

Какое-то время мы сидели в тишине. Сок я оставил там, где он и был, и наконец сказал:

— Значит, никакой постоянной работы, так?

— Так. — Он медленно качнул головой. — Патрик, ты пока что не понимаешь местной культуры. Ты отличный сыщик, но тот факт, что ты постоянно ищешь повода для драки…

— Да о какой драке речь?

— О какой драке? — Он усмехнулся и отсалютовал стаканом. — Ты думаешь, что носишь красивый костюм, а я вижу только классовую ненависть, в которую ты закутан. И клиенты наши тоже ее видят. Как ты думаешь, почему ты до сих пор не познакомился с Большим Д.?

«Большим Д.» в компании звали Моргана Дюхамела, семидесятилетнего главу компании. Он был последним из Дюхамелов — у него было четыре дочери, но все они вышли замуж и носили фамилии своих мужей. Зато он пережил Стэндифордов — последнего из них здесь видели в середине пятидесятых. Офис Моргана Дюхамела, как и офисы нескольких других старших партнеров, находился в первой штаб-квартире «Дюхамел-Стэндифорд» — малозаметном, шоколадного цвета особняке на Экорн-стрит, у подножия холма Бикон-хилл. Потомственная клиентура со своими проблемами ездила туда; их дети и нувориши направлялись в Интернешнл Плейс.

— Я всегда полагал, что Большой Д. не особо интересуется внештатниками.

Дент покачал головой:

— У него энциклопедические познания об этой фирме. Все сотрудники, их супруги и родня. И все внештатники. Именно Дюхамел рассказал мне о том, что ты водишь дружбу с торговцем оружием. — Он многозначительно поднял брови: — Старик ничего не упускает.

— Значит, знает обо мне.

— Ага. И ему нравится то, что он видит. Он бы с радостью тебя нанял. И я тоже. Глядишь, со временем ты мог бы даже стать партнером. Но при одном условии, и оно не обсуждается — измени свое отношение. Думаешь, клиентам нравится иметь дело с человеком, который, как им кажется, их осуждает?

— Да не осужда…

— Помнишь, что было в прошлом году? Глава «Брэнч федерейтед» прилетел сюда из Хьюстона только для того, чтобы тебя поблагодарить. Он ни разу такого не делал. Ни разу не сказал спасибо ни одному из партнеров, я уж не говорю о простых сотрудниках, тем более внештатных. Помнишь это?

Попробовал бы я забыть. Премия за то расследование полностью покрыла медицинскую страховку для всей моей семьи. «Брэнч федерейтед» владела несколькими сотнями компаний, и одной из самых прибыльных была ДЛИ — «Даун-Ист Ламбер инкорпорейтед». Фирма эта работала в Бангоре и Себаго-Лейк, в штате Мэн, и была крупнейшим в стране производителем строительных крепежей, которые использовали для временной замены несущих балок во время ремонта или строительства. Меня внедрили в филиал компании в Себаго-Лейк. Задачей моей было войти в доверие к женщине по имени Пери Пайпер. Руководство «Брэнч федерейтед» подозревало, что она продает технологические секреты конкурентам. Во всяком случае, так нам сказали. После месяца работы с ней стало ясно, что на самом деле она собирала данные, чтобы доказать — «Брэнч федерейтед» мухлюет с оборудованием, замеряющим уровень загрязнения на собственном производстве. К тому моменту, когда я втерся к ней в доверие, Пери Пайпер уже собрала достаточно доказательств того, что ДЛИ и «Брэнч федерейтед» нарушили, и вполне осознанно, и Акт о чистом воздухе, и Акт о фальсификации данных. Она могла доказать, что фирма в восьми штатах приказала своим менеджерам неправильно настроить датчики загрязнения, в четырех штатах предоставила ложные данные Министерству здравоохранения и фальсифицировала результаты собственной проверки уровня качества продукции — на каждой из своих фабрик без исключения.

Пери Пайпер знала, что за ней следят, и поэтому не могла ни вынести ничего из здания, ни переслать данные на домашний компьютер. А вот Патрик Кендалл, скромный бухгалтер из отдела маркетинга и ее приятель, — вот он мог. После двух месяцев знакомства — мы сидели в ресторанчике «Чили» в Южном Портленде — она наконец попросила меня о помощи. Я согласился. Мы подняли бокалы с «Маргаритой» и заказали еще по три шарика мороженого. Следующим же вечером я препроводил ее прямиком в руки службы безопасности «Брэнч федерейтед». Фирма выдвинула ей судебный иск за нарушение условий контракта, за нарушение корпоративной этики и за нарушение договора о конфиденциальности. Ее обвинили в краже в крупных размерах и признали виновной. Она лишилась дома. И мужа тоже лишилась — он свалил, пока она сидела под домашним арестом. Ее дочь выкинули из частной школы. Сына вынудили бросить колледж. В последний раз, когда я слышал о Пери Пайпер, она зарабатывала тем, что отвечала на телефонные звонки в фирме, торгующей подержанными автомобилями в Льюистоне, а по вечерам мыла полы в оптовом магазине «BJ’s» в Оберне.

Она-то думала, что я был просто ее приятелем, с которым можно посидеть за рюмочкой-другой после работы и невинно пофлиртовать, ее соратником по борьбе. Когда на нее надевали наручники, она взглянула мне в лицо и увидела всю мою двуличность. Глаза у нее округлились, а губы превратились в идеальную букву «О».

— Надо же, Патрик, — сказала она как раз перед тем, как ее увели, — ты был совсем как настоящий.

Я уверен — хуже комплимента мне никогда не отвешивали.

Так что, когда ее босс, пухлый говнюк с седьмым гандикапом и американским флагом, намалеванным на заднем крыле «Гольфстрима», прилетел в Бостон, чтобы лично меня поблагодарить, я пожал ему руку — так крепко, что у него аж сиськи затряслись. Я ответил на все его вопросы, я даже выпил с ним. Я сделал все, что от меня требовалось. «Брэнч федерейтед» и ДЛИ могут спокойно продавать свои крепежи строителям по всей Америке, Мексике и Канаде. А вода и почва там, где стоят их фабрики, могут спокойно продолжать отравлять всех, живущих в радиусе двадцати миль. Когда встреча закончилась, я отправился домой и принял таблетку зантака, запив ее жидким маалоксом.

— Я с этим мужиком вел себя очень вежливо, — сказал я.

— Ага, так же вежливо, как я веду себя с сестрой жены, когда у нее сраный чирей под носом.

— Для аристократа вы многовато выражаетесь, — сказал я.

— Вот в этом ты, мать твою растак, совершенно прав. — Он поднял палец. — Но только, Патрик, за закрытыми дверями. Вот в чем разница. Я меняю свою личность в зависимости от того, с кем нахожусь. А ты — нет. — Он встал из-за стола. — Ну да, мы поймали стукача на их предприятии, и «Брэнч федерейтед» по-царски нас отблагодарила. Но что будет в следующий раз? К кому они обратятся тогда? Уж точно не к нам.

Я промолчал. Вид из окна был хороший. Небо — что-то среднее между серым и голубым. Тонкий налет холодного тумана окрашивал воздух в жемчужные тона. А вдалеке, за центром города, виднелись деревья, голые и черные.

Джереми Дент обошел стол, прислонился к нему и скрестил лодыжки.

— Ты уже заполнил форму четыре-семь-девять по делу Трескотта?

— Нет.

— Тогда иди в офис и заполни. Еще отчет о расходах, и форму шесть-девять-два не забудь. Потом зайди к Барнсу, чтобы он принял у тебя оборудование. Что ты брал для слежки, кстати, — Canon и Sony?

Я кивнул:

— И еще поставил пацану в квартиру новые жучки Taranti.

— Я слышал, они глючат малость.

Я помотал головой:

— Нет, ни одной проблемы не возникло.

Он опустошил свой стакан и уперся в меня взглядом:

— Слушай, мы найдем тебе новое дело. И если ты его закончишь, никого не разозлив, мы возьмем тебя в штат, о’кей? Можешь передать жене, что я дал тебе слово.

Я кивнул. Под ложечкой у меня сосало.

Вернувшись в пустой офис, я прикинул, какие у меня варианты. Их вырисовывалось не так чтобы уж очень много. Есть одно дело, но денег от него ждать не приходится. Старый приятель, Майк Колетт, просил выяснить, кто из сотрудников его транспортной компании приворовывает. Покопавшись несколько дней в отчетах, я смог сократить список подозреваемых до трех человек — начальника ночной смены и двух его подчиненных-водителей. Правда, потом я копнул чуть глубже и начал сомневаться в их вине. Теперь мое подозрение пало на менеджера по кредиторской задолженности — женщину, которой (по словам Майка) он доверял целиком и полностью. По моим прикидкам, возни с этим заказом было еще часов на пять-шесть.

В конце дня я выйду из офиса, поеду домой, буду ждать нового звонка от «Дюхамел-Стэндифорд», нового испытания. А счета будут приходить каждый день. Холодильник будет пустеть, и того, что его полки по волшебству заполнятся, ожидать не приходится. В конце месяца нужно платить за медицинскую страховку «Голубого щита», а денег на нет.

Я откинулся в кресле. Добро пожаловать во взрослую жизнь.

Мне надо было дополнить полдюжины файлов и написать три отчета по делу Брэндона Трескотта, но вместо этого я поднял трубку и позвонил Ричи Колгану — Самому Белому Негру Во Всей Америке.

Он был на месте:

— «Трибьюн», отдел городских новостей.

— Вот по голосу ни за что не догадаешься, что ты черный.

— Голоса моих собратьев ничем не отличаются от голосов расистов-плантаторов, угнетавших наш гордый и величественный народ.

— То есть ты хочешь сказать, что, когда трубку берет или Дэйв Шапелл, или Джордж Уилл, мне ни в жизнь не угадать, кто из них белый?

— Нет, но в приличном обществе такие разговоры — все еще verboten.[1]

— Ага, а теперь ты немец, — сказал я.

— Со стороны моего франко-расистского папашки, ага, — ответил он. — Чего звонишь-то?

— Помнишь Аманду Маккриди? Девочка, которая…

— Пропала. Лет пять назад?

— Двенадцать.

— Лет? Черт. Это какие же мы старики с тобой?

— Помнишь, как в колледже мы хихикали на старперами, которые восхищались какой-нибудь «Пятеркой Дэйва Кларка» и Бадди Холли?

— Ну да.

— Вот теперь детишки так же ржут, когда мы вспоминаем Принса и «Нирвану».

— Да брось, быть такого не может.

— Может-может, дедуля. Так вот, Аманда Маккриди…

— Ага. Ты нашел ее, она жила у копа в семье, ты вернул ее родителям, копы тебя ненавидят, и тебе чего-то от меня надо.

— Нет.

— Никаких услуг от меня не требуется?

— Ну, вообще-то требуется. Дело связано с Амандой Маккриди. Она снова пропала.

— Ни фига себе.

— Именно. А ее тетка говорит, всем наплевать — и копам, и вам тоже.

— Сомневаюсь. Круглосуточные новости, все такое — мы сейчас за любой материал хватаемся.

— Теперь понятно, почему Пэрис Хилтон так популярна.

— Не, этот феномен ничем не объяснишь, — сказал он. — Як тому, что когда спустя двенадцать лет пропадает девочка, которую уже раз похищали, и при этом известно, что в результате первого похищения несколько копов попали за решетку, а городу пришлось выплатить пару-тройку миллионов, да еще в трудный для бюджета год… Это, снеговик, очень ценная новость.

— Вот и я так подумал. И кстати, ты сейчас почти как негр говорил.

— Расист. Как тетку-то зовут, э-э-э… Белоснежка?

— Беа. Беатрис Маккриди то есть.

— Тетушка Беа, а? Правда, у нас тут совсем не Мэйберри.

Он перезвонил через двадцать минут:

— Все оказалось очень просто.

— Чего нарыл?

— Переговорил с Чаком Хитчкоком — детективом, который вел это дело. Он сказал, что они проверили заявление тетки, съездили домой к матери Аманды, поговорили с ней.

— Поговорили? С Амандой?

— Ага. Заявление оказалось липой.

— С чего бы Беа стала выдумывать?

— О, эта Беа просто пупсик. Мать Аманды — как там ее, Хелен, что ли? Так вот, Беа к ней приближаться не имеет права, решением суда. После того как у нее самой сын помер, она слегка умом трону…

— Стоп, чей сын?

— Сын Беатрис Маккриди.

— Он жив-здоров, в «Монументе» учится.

— Нет, — медленно произнес Ричи. — Не учится. Он умер. В прошлом году он вместе с парой друзей ехал в машине — хотя по возрасту им за руль садиться было нельзя. Пить им тоже рановато, но они выпили. Проскочили на красный — у подножия того здоровенного холма, где когда-то еще стояла больница Святой Маргариты. Ну вот на Слоутон-стрит их и расплющило автобусом. Двоих убило, а двое теперь ходить и говорить одновременно не в состоянии. Один из погибших — Мэттью Маккриди. Я вот прямо сейчас в наш веб-архив зашел. Дата — пятнадцатое июня прошлого года. Ссылку прислать?

Когда я вышел из метро и направился домой, голова у меня все еще кружилась. Закончив разговор с Ричи, я щелкнул на ссылку, которую он мне прислал, — статья с четвертой страницы, прошлый июль. Четверо ребят нагрузились «Ягермайстером», накурились, решили прокатиться с ветерком. У водителя автобуса даже на гудок нажать времени не было. Гарольд Эндалис, 15 лет, парализован ниже пояса. Стюарт Беррфилд, 15 лет, парализован от шеи и ниже. Марк Макграт, 16 лет, скончался по прибытии в больницу Карни. Мэттью Маккриди, 16 лет, умер на месте. Я спустился по лестнице с платформы и по Кресент-авеню направился домой, вспоминая, какой дурью маялся сам в шестнадцать лет и как эта дурь могла — а по совести, и должна была — меня угробить.

Первые два дома по Кресент — одинаковые, маленькие белые кейп-кодские коттеджи — пустовали, пав жертвой ипотечного кризиса, который расползся по стране. Когда я проходил мимо второго из них, ко мне подскочил бомж:

— Слушай, брат, минуты не найдется? Я не попрошайка.

Он был невысокого роста, тощий и бородатый. Бейсболку, хлопковую толстовку и вытертые джинсы покрывал слой грязи. Несло от него так, что сразу было понятно — душ он принимал очень давно. Впрочем, в глазах у него не читалось характерной для торчков напряженности и истеричной злобы.

Я остановился.

— Чего тебе?

— Я не попрошайка. — Он поднял руки, как бы защищаясь от самой этой идеи. — Просто хочу это сказать.

— Ладно.

— Я милостыню не прошу.

— О’кей.

— Но у меня ребенок маленький, понимаешь? А работы никакой нету. Старушка моя болеет, а сыну-то всего только и надо что немного молочной смеси. А эта срань стоит под семь баксов, и я…

Я не видел, как его рука метнулась к моему плечу, но сумку из-под ноутбука он все-таки сдернул. И рванул изо всех сил к ближайшему заброшенному дому. В сумке находились мои заметки, собственно ноутбук и фотография моей дочери.

— Идиот, мать твою, — сказал я, не до конца понимая, кого имею в виду — себя или бомжа. Возможно, нас обоих. Кто ж знал, что у него такие длинные руки?

Я бежал за ним вдоль стены заброшенного дома, по вымахавшей по колено траве, раздавленным пивным банкам, пустым пенопластовым коробкам из-под яиц и разбитым бутылкам. Сейчас в этом доме, наверное, селились бездомные. Когда я был еще пацаном, тут жило семейство Коуэн. Затем — Урсини. А потом дом купила семья вьетнамцев, здорово его облагородившая. Когда отец семейства потерял работу (вскорости и жену его тоже уволили), они только начали ремонтировать кухню. У здания до сих пор не хватало одной стены — вместо нее на гвоздях висел кусок полиэтиленовой пленки, хлопавшей на вечернем ветру. Я выскочил на задний двор, до бомжа оставалось всего несколько футов, а на пути у него стоял забор из металлической сетки. Краем глаза я уловил движение слева от себя. Пленка разошлась в стороны, черноволосый парень вмазал мне по роже куском трубы, меня развернуло, и сквозь полотно я рухнул на пол так и не законченной кухни.

Не знаю, сколько я там валялся. Достаточно долго, чтобы заметить — за раковиной и из стен кто-то уже выдрал всю медь, какая там была. Достаточно долго, чтобы быть более-менее уверенным — челюсть не сломана, хотя вся левая половина лица одновременно и горела, и онемела, и из нее капала кровь. Я поднялся на колени, и в голове моей разорвалась начиненная гвоздями бомба. Все, что не находилось непосредственно передо мной, поглотила тьма. Пол заходил ходуном.

Кто-то помог мне встать, затем толкнул меня к стене, а кто-то еще засмеялся. Третий человек (он стоял подальше) сказал:

— Давай его сюда.

— Не думаю, что он может ходить.

— Ну, тогда тащи его.

Чьи-то пальцы как тисками сжали сзади мою шею, и меня провели в то, что когда-то было гостиной. Тьма отступила, и я смог разглядеть маленький камин — полку с него отодрали, вероятно пустив на дрова. Я уже однажды был здесь — когда Брайан Коуэн провел нас, таких же, как он, шестнадцатилетних пацанов, устроить налет на запасы спиртного, хранившиеся у его отца. Тогда под окном стоял диван. Сейчас на этом месте стояла унесенная из какого-то парка скамейка, а на ней сидел человек. Он смотрел на меня. Меня кинули на диван напротив него — загаженное оранжевое нечто, вонявшее, как мусорный бак за рестораном «Красный лобстер».

— Блевать будешь?

— Мне и самому это интересно, — ответил я.

— Я велел ему остановить тебя, а не бить трубой по морде, но он немного переусердствовал.

Теперь я смог разглядеть парня с трубой — стройный, черноволосый латинос в майке и армейских брюках цвета хаки. Пожав плечами, он похлопал трубой по ладони:

— Ну ой.

— Ой, значит, — сказал я. — Я это запомню.

— Хрена лысого ты запомнишь, пендехо, я тебе еще вмажу.

С логикой не поспоришь. Я перевел взгляд с шестерки на сидевшего на скамейке босса, ожидая увидеть накачанные в тюряге мышцы, выращенную в тюряге злобу и водянистые глаза. Вместо этого обнаружилось, что он одет в желто-зеленую клетчатую рубашку, черный шерстяной свитер и песочного цвета вельветовые брюки. А на ногах у него были парусиновые туфли Vans с узором из черных и золотых квадратов. Он выглядел не как уголовник; он выглядел как учитель физики в частной школе.

Он сказал:

— Я знаю, какие у тебя друзья, и знаю, в каких заварухах ты побывал, так что запугивать тебя — дело трудное.

Надо же. А я уже от страха чуть не обосрался. Еще я был в ярости и инстинктивно запоминал каждую примету этих двух типов, одновременно думая, как бы отобрать у латиноса трубу и засунуть ему в задницу, — но страшно мне было, это точно.

— Сначала ты захочешь нас найти и отомстить — если мы оставим тебя в живых. — Он развернул пластинку жевательной резинки и отправил ее в рот.

Если.

— Тадео, дай ему полотенце, лицо вытереть.

Учитель физики вскинул бровь:

— Ага, все верно — я назвал его по имени. И знаешь почему, Патрик? Потому что ты не станешь нас искать. И знаешь, почему ты не станешь нас искать?

— Нет.

— Потому что мы очень, очень плохие парни, а ты — мягкий как говно. Может, когда-то это было и не так, но сейчас — не «когда-то». Как я слышал, бизнес твой пошел ко дну, потому что ты бросал любое дело, от которого хотя бы отдаленно попахивало проблемами. Вполне разумное решение для парня, которого подстрелили, да так, что он чуть коней не двинул. И тем не менее говорят, что у тебя теперь кишка тонка играть на нашем уровне. Ты этим больше не занимаешься, да и не хочешь заниматься.

Тадео вернулся из кухни и кинул мне пару бумажных салфеток. Я протянул руку, меня качнуло влево, а он тихо хохотнул и провел куском трубы по моей шее.

Рукой я выхватил у него трубу, а ногой в это же время изо всех сил вмазал ему по колену. Тадео упал, а я вскочил с дивана. Физик крикнул: «Эй!», навел на меня пистолет, и я застыл. Тадео задом отполз к стене. Встал, опираясь на здоровую ногу. А я так и стоял, с трубой в руке, замерев на полувзмахе. Учитель физики опустил пистолет, всем своим видом намекая, что теперь я должен опустить трубу. Я слегка кивнул. А затем резко дернул запястьем. Труба со свистом пронеслась через комнату и врезалась Тадео четко промеж бровей. Он взвизгнул и отшатнулся от стены. Из ссадины над носом сочилась кровь, заливая ему лицо. Он сделал пару шагов к центру комнаты, затем три в сторону. Еще пара шагов, и он стукнулся лбом о стену. Уперся в нее обеими руками, судорожно хватая ртом воздух.

— Ну ой, — сказал я.

Физик ткнул дулом пистолета мне в шею и прошипел:

— А теперь, мать твою, сядь и не дергайся.

В комнату вошел третий — здоровенный, шесть-четыре росту, три-восемьдесят весу. Надсадное дыхание, походка вразвалку.

— Отведи Тадео наверх, — сказал ему рыжий. — Засунь его под душ, холодной водой плесни, посмотри, нет ли у него сотрясения.

— А как я пойму, есть оно у него или нет? — спросил здоровяк.

— Я-то, блин, откуда знаю? В глаза ему посмотри или там попроси до десяти досчитать.

— И что нового ты узнаешь, если он не сможет? — спросил я.

— Я ж тебе сказал пасть завалить.

— Нет. Ты мне сказал сидеть и не дергаться, и чем дальше, тем меньше вариантов у тебя остается.

Толстяк вывел Тадео из комнаты. Тот продолжал полировать воздух перед собой, как собака, которой снится сон.

Я поднял с пола салфетки. С одной стороны они были чистыми, и этой стороной я прижал их к лицу. Когда я отнял руку, на них проявились красные пятна, причудливые, как на тесте Роршаха.

— Швы придется накладывать.

Учитель физики наклонился в мою сторону, направив пистолет мне в брюхо. У него было открытое лицо, усыпанное веснушками — такими же рыжими, как и волосы. Улыбка — фальшивая и широкая, как у актера из драмкружка, играющего роль услужливого человека.

— С чего ты взял, что вообще выйдешь отсюда живым?

— Я же сказал: чем дальше, тем меньше вариантов у тебя остается. Люди видели, как этот бомж вырвал у меня сумку. Кто-то наверняка уже вызвал копов. Соседний дом пустует, но в том, что за нами, кто-то живет, и вполне возможно, что они заметили, как Тадео съездил мне по рылу трубой. Так что раскинь мозгами, придурок, — кто бы тебе ни заплатил за то, чтобы ты доставил мне сообщение, я бы на твоем месте с этим шустрил пошустрее.

На идиота физик не походил. Если бы он хотел меня убить, то запросто всадил бы мне пару пуль в затылок, пока я корчился на полу кухни.

— Держись подальше от Хелен Маккриди. — Он присел на корточки и взглянул мне в лицо, уставив пистолет дулом в пол. — Начнешь вертеться рядом с ней или с ее дочерью, начнешь задавать вопросы, я всю твою жизнь в лоскуты порву.

— Усек, — сказал я с безмятежностью, которой не чувствовал.

— У тебя, Патрик, теперь ребенок есть. Жена. Хорошая жизнь. Вот и возвращайся к ним и не высовывайся. И мы все забудем об этом нашем разговоре.

Он встал, сделал шаг назад. Встал и я. Прошел на кухню, поднял с пола рулон салфеток, оторвал несколько. Прижал их к лицу. Он стоял в дверном проеме, глядя на меня. Пистолет он заткнул за пояс. Мой пистолет остался в ящике стола в «Дюхамел-Стэндифорд». Впрочем, пользы от него, после того как Тадео огрел меня трубой, все равно не было бы. Они бы забрали его, и остался бы я тогда и без ноутбука, и без сумки, и без ствола.

Я обернулся к нему:

— Мне придется съездить в больницу, швы наложить. Но не беспокойся, как личное оскорбление я эту ситуацию не рассматриваю.

— Ой, ну надо же. Правда-правда?

— Ты мне и смертью грозил, но я и это тебе прощаю.

— Какой ты культурный. — Он надул пузырь из жвачки и дал ему лопнуть.

— Но, — продолжил я, — вы сперли у меня ноутбук, а новый покупать мне не по деньгам. Может, вернете?

Он качнул головой:

— Было ваше, стало наше.

— Я хочу сказать, что это здорово ударит мне по карману, но я согласен не превращать данное обстоятельство в повод для войны. Ничего личного. Так?

— Если и не так, то «ничего личного» пока сойдет.

Я отнял руку от лица, взглянул на салфетки. Не самое приятное зрелище. Я сложил их еще раз и снова прижал к щеке, а через минуту снова осмотрел. Потом перевел взгляд на учителя физики, стоявшего в дверном проеме.

— Договорились, значит.

Я бросил окровавленные салфетки на пол, оторвал от рулона новую партию и вышел из дома.

Когда мы сели ужинать, Энджи через стол посмотрела на меня — глазами, в которых читалась тихая, строго контролируемая ярость. Она глядела так на меня с тех пор, как увидела мое лицо, услышала о моей поездке в больницу и убедилась, что я и вправду не собираюсь помереть от полученной травмы.

— Значит, — сказала она, вонзив вилку в листок салата, — давай с самого начала. Беатрис Маккриди сталкивается с тобой на платформе «Джей-Эф-Кей Стейшен».

— Да, мэм.

— И рассказывает, что ее развратная золовка снова где-то посеяла свою дочь.

— Хелен развратная? — спросил я. — Я как-то не заметил.

Моя жена улыбнулась. Не по-хорошему. Другой улыбкой.

— Папа?

Я взглянул на нашу дочь Габриэллу:

— Да, милая?

— Что такое «развратная»?

— Ты почему морковку не ешь?

— А почему у тебя лицо забинтовано?

— Вообще-то я каждый четверг обматываюсь бинтами.

— Не-а. — Габриэлла уставилась на меня широко распахнутыми глазами. Их она унаследовала от матери — огромные, карие. И от нее же ей достались оливкового цвета кожа, и широкий рот, и темные волосы. А от меня — кудряшки, тонкий нос и манера отвечать вопросом на вопрос.

— Кушай морковку, — сказал я снова.

— Я ее не люблю.

— На прошлой неделе любила.

— Не-а.

— Ага-ага.

Энджи опустила вилку.

— Прекратите, вы оба. Я вас предупреждаю.

— Не-а.

— Ага-ага.

— He-а.

— Ага-ага. У меня и фотографии есть.

— Не-а.

— Ага. Сейчас фотоаппарат достану, покажу.

Энджи потянулась к своему бокалу:

— Ну пожалуйста! — Она пригвоздила меня к месту взглядом своих глаз, таких же огромных, как у ее дочери. — Ради меня?

Я обернулся к Габриэлле:

— Ешь морковку.

— Ладно.

Габби воткнула вилку в кусочек моркови, засунула в рот, начала жевать. Лицо ее озарилось.

Я приподнял брови.

— Вкусно, — сказала она.

— Ну а я о чем?

Она поддела вилкой другой кусочек, начала хрумкать.

Энджи сказала:

— Четыре года на это смотрю и не понимаю, как у тебя получается.

— Древняя китайская хитрость. — Я принялся медленно и осторожно жевать крохотный кусочек куриной грудки. — Кстати, не знаю, как тебе, а мне вот лично трудновато есть, когда нельзя пользоваться левой стороной челюсти.

— Знаешь, что тут самое смешное? — По голосу Энджи я понял, что ни о чем смешном сейчас не услышу.

— Не знаю, — сказал я.

— Большинство частных сыщиков не похищают и не избивают.

— Но ходят слухи, что число таких случаев растет.

Она скривилась, и я почувствовал, что мы с ней оба мечемся мыслями и даже не представляем, что думать по поводу случившегося со мной. Когда-то мы были экспертами в этой области. Она бы швырнула мне грелку со льдом и отправилась в спортзал, ожидая, что к ее возвращению я уже буду в порядке, буду снова рваться в бой. Теперь эти дни в далеком прошлом, и сегодняшнее напоминание о них загнало каждого из нас внутрь своего защитного панциря. Ее панцирь состоял из тихой ярости и осторожного отстранения. Мой — из саркастичных шуток. Вместе мы напоминали комедианта, безуспешно пытающегося пройти курс по управлению собственными эмоциями.

— Паршиво выглядишь, — сказала она с неожиданной для меня нежностью.

— Но чувствую себя только в четыре-пять раз хуже. Честно. Я в порядке.

— Перкосета тебе надо.

— И пива.

— Их же вроде мешать нельзя.

— Я отказываюсь идти на поводу у масс. Я принял решение, и решение это — не чувствовать никакой боли.

— И как, удачно?

Я отсалютовал своим пивом:

— Миссия выполнена.

— Пап?

— Что, милая?

— Я люблю деревья.

— Я тоже их люблю, солнышко.

— Они высокие.

— Это точно.

— А ты все деревья любишь?

— До единого.

— Даже маленькие?

— Конечно, милая.

— А почему? — Моя дочь подняла руки ладошками кверху — верный признак того, что заданный ею вопрос не только жизненно важней, но и, спаси господи, достоен детального изучения.

Энджи бросила на меня взгляд, в котором читалось — добро пожаловать в мою жизнь.

Последние три года я пропадал либо на работе, либо в попытках найти работу. Трижды в неделю, пока Энджи была на занятиях, я сидел с Габби. Однако близились рождественские каникулы, и на следующей неделе ей предстоял выпускной экзамен. А после Нового года — интернатура в «Образовательном центре „Синее небо“» — благотворительной организации, специализирующейся на обучении подростков с синдромом Дауна. По окончании интернатуры, в мае, Энджи получит диплом магистра прикладной социологии. Но до этого момента деньги в нашей семье предстоит зарабатывать только мне. Друзья уже не раз советовали нам переехать в пригород — жилье там дешевле, школы безопаснее, налоги на недвижимость и взносы на страховку ниже.

Но и я, и Энджи выросли в городе. Белые заборчики и двухэтажные коттеджи нам нравились так же, как мохнатые ковры и бои без правил. То есть не так чтобы очень. У меня некогда была хорошая машина, но я продал ее, чтобы начать копить деньги на колледж для Габби, и теперь перед домом был припаркован мой побитый джип, порой неделями простаивая без дела. Я предпочитаю метро — залез под землю в одном конце города, выскочил в другом, и на клаксон давить не надо ни разу. Мне не нравится стричь газон или подравнивать кусты, а потом сгребать с лужайки скошенную траву и обрезанные ветки. В торговых центрах мне неуютно, а есть в забегаловках я терпеть не могу. Да и вообще, очарование пригородной жизни — и в целом, и в конкретных деталях — мне совсем не понятно.

Мне нравится звук отбойных молотков, блеяние сирен в ночи, круглосуточные закусочные, граффити, кофе в картонных стаканчиках, струящийся из люков пар, брусчатка, желтые газеты, гигантский логотип «СИТГО петролеум» и чей-то крик «Такси-и!» холодной ночью, ошивающаяся на углах шпана, рисунки на асфальте тротуаров, ирландские пабы и парни по имени Сал.

В пригородах всего этого не найти, во всяком случае не в таких объемах, к каким я привык. С Энджи ситуация такая же, если не хуже.

Так что мы решили растить ребенка в городе. Купили домик на приличной улице, с крохотным двором и неподалеку от детской площадки (также неподалеку от довольно стремного квартала, но это другая тема). Мы знаем большинство своих соседей, и Габриэлла уже может назвать по порядку пять остановок на красной ветке — факт, от которого сердце ее старика переполняется гордостью.

— Заснула?

Энджи взглянула на меня поверх учебника, когда я зашел в гостиную. Она переоделась в треники и одну из моих белых футболок. Она в ней просто тонула, и я с беспокойством подумал, что она недоедает.

— Наша болтушка Габби взяла краткую паузу во время насыщенного диалога о деревьях…

— Гррр… — Энджи откинула голову на спинку дивана. — И чего ей дались эти деревья?

— …и заснула крепким сном.

Я рухнул на диван рядом с ней, сжал ее ладонь своей, поцеловал.

— Кроме мордобоя, — сказала она, — что-нибудь еще сегодня произошло?

— Имеешь в виду «Дюхамел-Стэндифорд»?

— Их самых, ага.

Я сделал глубокий вдох.

— Постоянную работу мне не дали.

— Черт! — прокричала она так громко, что мне пришлось поднять руку, и она взглянула в сторону комнаты Габби и скривилась.

— Они сказали, что не стоило мне обзывать Брэндона Трескотта. И намекнули, что я слишком неотесанный тип, которому надо поучиться манерам, прежде чем прикоснусь к живительному источнику их льгот.

— Черт, — сказала она, в этот раз тише и без шока в голосе, только с отчаянием. — И что нам теперь делать?

— Не знаю.

Какое-то время мы сидели в тишине. Говорить особенно было нечего. Весь этот страх, все беспокойство — мы продолжали чувствовать их, но восприятие это притупилось, словно мы притерпелись к ним.

— Я брошу колледж.

— Не бросишь.

— Еще как брошу. Вернусь к…

— Тебе немного осталось, — сказал я. — На следующей неделе экзамены, интернатура, а к лету ты уже будешь семью кормить, а тогда…

— Это если я вообще найду работу.

— …а тогда я смогу себе позволить работать на себя. Так близко от финиша с дистанции сходить нельзя. Ты же лучшая в своей группе, и работу найдешь запросто. — Я улыбнулся с уверенностью, какой совсем не чувствовал. — Все у нас получится.

Она чуть отстранилась и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Ладно, — сказал я, чтобы поменять тему, — колись давай.

— Это ты о чем? — Деланая невинность в голосе.

— Когда мы поженились, то договорились, что хватит с нас этого дерьма.

— Договорились, было такое.

— Никакого больше насилия, никаких больше…

— Патрик. — Она сжала мои ладони своими. — Просто расскажи мне, что произошло.

Я рассказал.

Когда я закончил, Энджи подвела итог:

— Значит, кроме того, что работу ты не получил, а худшая в мире мать снова потеряла свою дочь и ты отказался ей помогать, тебя все равно кто-то ограбил, пригрозил смертью и избил. Теперь тебе надо оплачивать больничный счет, к тому же ноутбук у тебя тоже увели.

— Ну а я о чем? Я же был в восторге от этой штуки. Она весила меньше, чем твой бокал. И каждый раз, когда я его открывал, на экране появлялась рожица и говорила: «Привет».

— Ты разозлен.

— Ага, разозлен.

— Но из-за одного ноутбука крестовый поход учинять не будешь, так?

— Ну, там же рожица вежливая была, я не говорил?

— Достанешь другой ноутбук, с другой рожицей.

— На какие шиши?

На это ответа не было.

Посидели в тишине, она закинула ноги мне на колени. Я оставил дверь в комнату Габби приоткрытой, и в тишине было слышно ее дыхание — на выдохе она чуть присвистывала. Этот звук напомнил мне, и не в первый уже раз, какая она хрупкая и уязвимая. Какие мы сами уязвимые, потому что так ее любим. Страх того, что с ней в любой момент что-то может произойти, а я не способен буду ничего с этим поделать, — этот страх был в моей жизни настолько вездесущ, что мне иногда представлялось, как он растет, словно третья рука, у меня из груди.

— Ты что-нибудь помнишь из того дня, когда тебя подстрелили? — спросила Энджи, подбрасывая еще одну веселенькую тему для разговора.

Я мотнул рукой:

— Кусками. Помню шум.

— Это точно, а? — Она улыбнулась, вспоминая. — Громко там было — столько пушек, стены бетонные. Жуть.

— Ага. — Я тихо вздохнул.

— Твоя кровь, — сказала она. — Ею там все стены заляпаны были. Когда «скорая» приехала, ты лежал без сознания, и я помню, как просто стояла и глядела на все это. Твоя кровь — ты сам, — но не внутри, как надо. А на полу, и на стенах тоже. Ты даже не белый был, а голубоватого оттенка, как твои глаза. Лежал там, но знаешь, тебя там уже не было. Как будто ты уже был на полпути к небесам и давил на газ изо всех сил.

Я прикрыл глаза, поднял руку. Ненавижу слушать об этом дне, и ей это было известно.

— Знаю, знаю, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы мы оба помнили, почему завязали со всем этим жесткачом. И не только потому, что тебя подстрелили. Потому что мы подсели на все это. Тащились от этого. До сих пор тащимся. — Она запустила руку мне в волосы. — Я родилась не только для того, чтобы читать «Спокойной ночи, Луна» по три раза на дню и вести пятнадцатиминутные дискуссии о чашечках.

— Знаю, — сказал я.

Я знал. Уж кто-кто, а Энджи явно не была создана для того, чтобы быть матерью и домохозяйкой. И не потому, что ей это не удавалось — удавалось, и еще как, — просто ей совершенно не хотелось ограничивать себя этой ролью. Но когда она вернулась в колледж и с деньгами стало туго, стало логичным не тратить деньги на нянек, а днем сидеть с Габби, а по вечерам учиться. И вот так — как говорится, сначала постепенно, а потом внезапно — мы оказались там, где оказались.

— У меня крыша от всего этого едет. — Она указала глазами на игрушки и книжки-раскраски, валяющиеся на полу гостиной.

— Надо думать.

— Крыша едет, дом горит, шифер во все стороны.

— Медицинский термин именно такой, ага. Ты отлично справляешься.

Она закатила глаза:

— Спасибо, но только, милый?.. Я, может, и притворяюсь отлично, но все равно — притворяюсь.

— Разве не все родители так же?

Она скривилась:

— Нет. Ну, серьезно, кому захочется говорить о деревьях? По четырнадцать раз. За день. Эта малютка, я ее обожаю, но она анархистка. Встает когда хочет, думает, что буйство в семь утра — самое оно, иногда орет безо всякого повода, решает, что будет есть, а что — ни в какую по двадцать раз за минуту, лезет руками и лицом в неимоверно отвратительные места, и нам с ней маяться еще четырнадцать лет — в том случае, если мы наскребем денег на колледж, а на это шансов мало.

— Но прежняя жизнь загоняла нас в могилу.

— Загоняла. Но как же я по ней соскучилась, — сказала она. — По прежней жизни, которая загоняла нас в могилу.

— Я тоже. Хотя сегодня я узнал, что превратился в слабака и тряпку.

Она улыбнулась:

— Превратился, а?

Я кивнул.

Она вскинула голову:

— Ну, если уж на то пошло, ты изначально был не так чтобы уж очень крут.

— Я знаю, — сказал я. — Так что представь, в какого легковеса я теперь превратился.

— Черт, — сказала она. — Иногда я тебя просто до смерти люблю.

— Я тоже тебя люблю.

Она скользнула ногами по моим коленям, туда-сюда.

— Но ты очень хочешь вернуть ноутбук, да?

— Хочу.

— И собираешься его вернуть, да?

— Эта мысль приходила мне голову.

Она кивнула:

— При одном условии.

Я не ожидал, что она со мной согласится. А та малая часть меня, которая этого ожидала, уж точно не думала, что это случится так скоро. Я сел — внимательный и послушный, как ирландский сеттер.

— Каком?

— Возьми Буббу.

Бубба идеально подходил для этого задания не только потому, что был сложен как банковский сейф и не ведал страха. (Серьезно. Однажды он спросил меня, каково это — бояться. Сочувствие тоже было для него совершенно чуждой и непонятной концепцией.) Нет, для моих вечерних развлечений Бубба представлял собой особенную ценность потому, что последние несколько лет потратил, расширяя свой бизнес в направлении нелегальной медицины. Началось все с обычного вклада — он ссудил денег доктору, который лишился лицензии и хотел создать новую практику, обслуживая тех, кому не хотелось со своими огнестрельными и ножевыми ранениями, сотрясениями и поломанными костями обращаться в больницы. Разумеется, такому бизнесу нужны лекарства, и Буббе пришлось найти поставщиков нелегальных «легальных» препаратов. Поставки шли из Канады, и даже при всем трепе об ужесточении пограничного режима после 11 сентября ему каждый месяц исправно доставляли дюжины тридцатигаллонных пакетов с таблетками. Пока что он не потерял ни одного груза. Если страховая компания отказывалась покрывать стоимость лекарства или фармакологические компании требовали за него значительно больше, чем могли себе позволить представители рабочего или низшего класса, молва обычно вела их к одному из многочисленных связных Буббы — бармену, цветочнику, торговцу хот-догами или кассиру из магазинчика на углу. Скоро все, кто существовал вне системы здравоохранения или на ее грани, оказались у Буббы в долгу. Он не был Робин Гудом и брал свой процент. Но и «Пфайзером» он тоже не был и брал по-божески, 15–20 процентов, а не пытался вздрючить клиента, требуя тысячу процентов.

Благодаря связям Буббы среди бездомных нам понадобилось минут двадцать, чтобы найти парня, подходившего под описание бомжа, укравшего мой ноутбук.

— А, Вебстер, что ли? — сказал посудомойщик в суповой кухне на Филдс-Корнер.

— Мелкий черный пацан, из телесериала девяностых? — уточнил Бубба. — Он-то нам на хрен сдался?

— Не, брат, уж точно не мелкий черный из телесериала. Мы ж теперь в две тысячи десятых живем, или тебе не сообщили? — скривился посудомойщик. — Вебстер белый, низенький такой, бородатый.

— Вот этот Вебстер нам и нужен, — сказал я.

— Не знаю, имя это у него или фамилия, но он спит где-то на Сидней, около…

— Не, он оттуда сегодня сдернул.

Снова гримаса. Для посудомойщика мужик явно был слишком чувствительным.

— На Сидней, рядом с Сэвин-Хилл-авеню?

— Не, я имел в виду другой конец, у Кресент.

— Тогда ни хрена ты не знаешь. Усек? Так что закрой варежку.

— Ага, — сказал Бубба. — Варежку закрой.

Он был слишком далеко, чтобы его пнуть, поэтому я заткнулся.

— Так вот, он там в конце Сидней живет, на пересечении с Бэй-стрит. Желтый дом, второй этаж, там еще кондер в окне, последний раз работал еще при Рейгане, выглядит так, будто скоро кому-нибудь на голову прилетит.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Мелкий черный пацан из сериала, — сказал он Буббе. — Не будь мне пятьдесят девять с половиной лет, я б тебе за такое жопу надрал. И основательно.

Дойдя до Сэвин-Хилл-авеню, Сидней-стрит становится Бэй-стрит и пролегает поверх туннеля метро. Примерно раз в пять минут весь квартал начинает ходить ходуном, когда под ним с грохотом проносится поезд. Бубба и я слышали уже пять таких вот грохотов, значит, проторчали в его «эскалейде» уже не меньше получаса.

Бубба не умеет и не любит сидеть на месте. Ему это напоминает о детских домах, приемных семьях и тюрьмах — местах, где он провел примерно половину своей жизни. Он уже поигрался с GPS-навигатором — вводил случайные адреса в разных городах, чтобы посмотреть, нет ли, случаем, в Амарилло, штат Техас, улицы под названием Пенис-стрит или не бродят ли туристы по Роговски-авеню в Торонто. Когда ему надоело искать несуществующие улицы в городах, куда он совершенно не стремился, он переключил свое внимание на радио. Поймав очередную станцию, он прислушивался с полминуты, после чего не то вздыхал, не то хрюкал и менял канал. Через какое-то время он достал из-под сиденья бутылку польской картофельной водки, глотнул. Предложил бутылку мне. Я отказался. Он пожал плечами, глотнул еще.

— Слушай, давай просто дверь высадим.

— Мы даже не знаем, дома ли он вообще.

— Ну а какая тогда разница?

— А такая. Если он вернется, когда мы будем внутри, и увидит, что дверь кто-то вышиб, то рванет отсюда, только пятки засверкают. Что тогда делать будем?

— Подстрелим его из окна.

Я посмотрел на него. Он уставился на второй этаж заброшенного трехэтажного дома, где якобы обитал Вебстер. Лицо его, словно у отмороженного херувимчика, было безмятежно — обычно он выглядел так, когда раздумывал, кого бы мочкануть.

— Никого мы подстреливать не будем. Даже пальцем его не тронем.

— Он тебя обокрал.

— Он безобидный тип.

— Он тебя обокрал.

— И бездомный к тому же.

— Это да, но он тебя обокрал. Надо из него сделать пример.

— Для кого? Всех остальных бомжей, которые спят и видят, как бы свистнуть у меня сумку, чтобы я погнался за ними и получил трубой по морде?

— Ага, для них самых. — Он снова глотнул водки. — И не втирай мне, что он бездомный. — Он ткнул бутылкой в сторону заброшенного дома: — Он же тут живет, так?

— Дом-то не его.

— Но это дом, — сказал Бубба. — Какой он на хрен бездомный, если у него дом есть?

С точки зрения его, Буббы, логики аргумент был безупречный.

На другой стороне Сэвин-Хилл-авеню открылась дверь — кто-то вышел из бара Донована. Вебстер. Я пихнул Буббу, указал на него:

— Бездомный, а в баре торчит. Да он живет лучше, чем я. Наверняка и телик плазменный у него есть, и каждый вторник бразильянка приходит убирается.

Когда Вебстер приблизился к нашему внедорожнику, Бубба распахнул дверь. Вебстер на секунду застыл и упустил свой шанс к бегству. Бубба навис над ним горой, а я обошел вокруг машины. Бубба сказал:

— Помнишь его?

Вебстер скривился. Когда он вспомнил, где меня видел, глаза его превратились в щелочки.

— Слушай, я тебя бить не буду.

— Зато я буду. — Бубба отвесил Вебстеру тумака.

— Эй! — вскрикнул Вебстер.

— Сейчас еще добавлю.

— Вебстер, — сказал я. — Где моя сумка?

— Какая сумка?

— Ты это серьезно? — спросил я.

Вебстер взглянул на Буббу.

— Моя сумка, — сказал я.

— Я ее отдал.

— Кому?

— Максу.

— Что за Макс?

— Ну… Макс. Он мне заплатил, чтобы я у тебя сумку спер.

— Рыжий? — спросил я.

— Не, он чернявый такой.

Бубба снова треснул Вебстера по башке.

— А это еще за что?

Бубба пожал плечами.

— Ты его утомил, — пояснил я.

— Я ж ничего тебе не сделал.

— Ничего, значит? — Я показал на свое лицо.

— Я ж не знал, что они тебя отметелят. Они мне сказали свистнуть сумку, и все.

— Где рыжий? — спросил я.

— Да не знаю я никакого рыжего.

— Ладно, где тогда Макс?

— Не знаю.

— Куда ты сумку отнес? В тот самый дом, где эти хмыри сидели, ты бы ее не отнес.

— Не, я ее в автомастерскую отнес.

— Что за мастерская?

— А? Ну, где тачки ремонтируют, все такое. У них еще спереди несколько машин на продажу припарковано.

— Адрес?

— На Дорчестере, перед Фрипортом, справа там.

— Знаю я это место, — сказал Бубба. — «Касл Автомотив» или как-то так.

— Кесл, через «е», — сказал Вебстер.

Бубба снова влепил ему оплеуху.

— Ой. Черт.

— Ты из сумки что-нибудь брал? — спросил я. — Хоть что-нибудь?

— Не, брат. Макс мне запретил, так что я все оставил там.

— Но внутрь посмотрел.

— Ага. То есть нет. — Он закатил глаза. — Да, посмотрел.

— Там была фотография маленькой девочки.

— Ага, было такое.

— Ты ее обратно положил?

— Да, честно, положил.

— Вебстер, если мы ее там не найдем, то вернемся. И тогда уже поговорим без нежностей.

— Это такие вот у вас нежности? — сказал Вебстер.

Бубба в четвертый раз хряснул ему по черепу.

— Лучше не будет, — сказал я.

«Автомастерская Кесл» располагалась напротив «Бургер-Кинга» в той части моего квартала, которую местные прозвали «Тропой Хо Ши Мина» из-за обитавших там многочисленных вьетнамцев, камбоджийцев и лаосцев. На парковке стояло шесть машин — все в довольно сомнительном состоянии, и у каждой на лобовом стекле намалевано «Назовите свою цену!». Заведение было закрыто, свет выключен, но из глубины, из-за темно-зеленой двери, доносились голоса. Я подошел к ней, взглянул на Буббу.

— Чего?

— Заперто.

— И? Ты и замки вскрывать разучился?

— Нет, конечно. Но у меня отмычек с собой нету — копам не нравится, если кто-то разгуливает по городу с таким инструментом.

Он скривился и вытащил из кармана маленький кожаный футляр. Развернул его, вытянул отмычку.

— Ты хоть что-нибудь еще умеешь?

— Рыбу по-провански я готовлю так, что закачаешься, — сказал я.

Он слегка мотнул головой:

— Последние пару раз рыба была суховата.

— Быть такого не может. Я сухую рыбу не готовлю.

Замок раскрылся с тихим щелчком.

— Ну, значит, это был кто-то, сильно на тебя похожий. И последние два раза, когда я был у тебя в гостях, он именно ее и подавал.

— Зря ты так, — сказал я.

В офисе пахло жаром, отработанным машинным маслом, застоявшимся дымом травы и сигарет с ментолом. В комнате было четверо. Двух из них я уже видел — надсадно дышавшего толстяка и Тадео, с носом и лбом, перебинтованными столь щедро, что мои собственные повязки по сравнению с его выглядели не так по-дурацки. Толстяк стоял в дальнем левом углу, Тадео, сидел прямо перед нами за металлическим столом цвета яичной скорлупы. Когда мы вошли, третий — одетый в спецовку парень — как раз передавал косяк. Ему еще и пить-то было рановато, и при виде Буббы лицо его перекосилось от ужаса. Если он от страха не осмелеет (такое иногда бывает), то проблем от него нам ждать не стоит.

Чуть правее за столом сидел четвертый. Чернявый. Кожа его была покрыта пленкой пота, и организм с пугающей скоростью выжимал из него все новые капельки. Ему было под тридцать, хотя выглядел он так, будто в любой момент его мог подкосить инфаркт. Судя по внешнему виду, в венах его курсировало столько льда, что запросто хватило бы, чтобы утопить средних размеров котенка. Левым коленом он судорожно дрыгал под столом, а правой рукой отбивал по столешнице ровный ритм. Перед ним стоял мой ноутбук. Чернявый уставился на нас расширенными зрачками:

— Один из них, да?

Толстяк ткнул пальцем в мою сторону:

— Вот этот Тадео морду попортил.

— Ну вот и поквитаемся, браток, — тут же отозвался означенный Тадео. — Уж ты мне поверь.

Но голос его звучал глухо и неубедительно — он слишком старательно отводил взгляд от Буббы.

— Я Макс, — сказал сидевший за моим ноутбуком торчок и расплылся в улыбке. Втянул носом воздух и подмигнул мне. — Я у них компьютерщик. Классный ноут.

Я кивнул в сторону стола:

— Мой.

— Да? — рассеянно произнес он. — Не, это мой.

— Забавно. Сильно на мой похож.

— Модель одна потому что. — Глаза его готовы были выскочить из орбит. — Если б они все разные были, слишком сложно было бы производить, не думаешь?

— Ага, — вякнул Тадео. — Ты чего, совсем из тупых, а?

Я сказал:

— Я просто девушка, стоящая перед парнем с просьбой вернуть ей ее ноутбук.

— Я слышал, у тебя по этому вопросу мозги переклинило, — сказал Макс. — Мы с тобой вообще не должны были больше пересекаться. Ты при своих, мы при своих. Хочешь, чтобы мы в твою жизнь влезли? Ты, мать твою, и не представляешь, что мы тогда с тобой сделаем.

Он захлопнул мой ноутбук и убрал его в ящик стола.

— Слушай, — сказал я. — Новый покупать мне не по карману.

Он качнулся вперед, кожа обтянула кости — так, что казалось, еще чуть-чуть — и они выскочат наружу.

— В страховую компанию позвони, козел.

— Ноутбук не застрахован.

— Блин, брат, ты только его послушай, а? — обратился он к Буббе, а затем оглядел своих подельников. Потом снова посмотрел на меня: — Не лезь в это дело, говорю. Забудь о том, что было, и не суйся куда не просят. Вали домой и не оглядывайся.

— Я и свалю. Только ноутбук заберу сначала. И фотографию своей дочери, которая лежала в сумке. Сумку можешь оставить себе.

Тадео вышел из-за стола. Толстяк, тяжело дыша, остался подпирать стену. Пацан-механик тоже дышал тяжело и к тому же моргал как контуженый.

— Я и без тебя знаю, что сумка моя. — Макс поднялся на ноги. — И офис этот мой. И потолок, и очко твое тоже, если мне захочется.

— Ну ладно, — сказал я. — Кто тебя нанял-то, кстати?

— Да ё-мое, заколебал ты со своими вопросами.

Он выбросил руки вперед, будто на прослушивании для клипа Лил Уэйна, и вдруг принялся остервенело скрести затылок.

— Предъявы ты мне еще двигать тут собрался. Вали давай. — Он презрительно махнул кистью, указывая на дверь. — Братишка, одно мое слово, и тебе пиз…

От выстрела Буббы его аж развернуло. Макс коротко вскрикнул, рухнул обратно в кресло, кресло отскочило к стене и швырнуло его на пол. Так он и лежал там, в луже вытекавшей откуда-то в районе живота крови.

— Чего-то до хрена в последнее время братишек развелось, а? — Бубба опустил пистолет.

Его новый любимец — «штейр» калибра девять миллиметров. Австрийский. Уродливый.

— Да твою ж мать! — сказал Тадео. — Твою ж бога в душу мать.

Бубба навел «штейр» на Тадео, затем перевел ствол на толстяка.

Тадео заложил руки за голову. Толстяк тоже. Так они оба и стояли — дрожа и ожидая дальнейших указаний. На пацана Бубба даже внимания обращать не стал. Тот рухнул на колени, накрыл голову руками и беспрестанно шептал: «Не надо, не надо».

— Фига се. Подстрелил его, — сказал я. — Не слишком ты с ним сурово, а?

— На хера меня вообще было звать, если ты свои яйца сегодня дома забыл, — скривился Бубба. — Стыд и позор, какой ты теперь стал добропорядочный гражданин.

Я присмотрелся к Максу, хрипевшему на полу. Он уткнулся лбом в цементный пол, стукнул по нему кулаком.

— Готов парнишка, — сказал я.

— Да я его слегка задел.

— Ты ему бедро вынес к черту.

— У него еще второе есть, — ответил Бубба.

Макса начало трясти. Затем тряска перешла в конвульсии.

Тадео шагнул к нему, а Бубба шагнул к Тадео, направив «штейр» ему в грудь.

— Я тебя пришью только за то, что ты ростом не вышел, — сказал Бубба.

— Извини. — Тадео поднял руки так высоко, насколько мог.

Макс перевернулся на спину, глотая ртом воздух и, как кипящий чайник, присвистывая на каждом выдохе.

— Я тебя пришью за то, что мне твой дезодорант не нравится, — сказал Бубба Тадео. — А дружка твоего — за то, что он с тобой дружит.

Тадео опустил трясущиеся руки, вытянул их перед лицом. Закрыл глаза.

Толстяк сказал:

— Мы ему не друзья. Он меня постоянно подкалывает из-за моего веса.

Бубба удивленно приподнял бровь:

— Ну, пару фунтов тебе сбросить не помешало бы, но ты не так чтобы уж совсем жиртрест. Блин, откажись от белого хлеба и сыра, и все будет нормально.

— Я думаю диету Аткинса попробовать, — сказал тот.

— Я пробовал.

— И как?

— Две недели пить нельзя. — Бубба скорчил недовольную рожу. — Две недели.

Толстяк кивнул:

— Я своей жене так и сказал.

Макс пнул стол, стукнулся затылком об пол. И застыл.

— Помер? — спросил Бубба.

— Пока нет, — сказал я. — Но скоро помрет, если врача не вызвать.

Бубба достал визитку. Спросил здоровяка:

— Тебя как звать?

— Августен.

— Ну… Серьезно, что ли?

— Ага. А что?

Бубба глянул на меня, пожал плечами, обернулся к Августену. Протянул ему визитку:

— Позвони этому мужику, он на меня работает. Починит твоего приятеля. Ремонт на мне, но за лекарства сам заплатишь.

— Ладно. Это по-честному.

Бубба снова посмотрел в мою сторону, закатил глаза и вздохнул.

— Ну чего, бери ноутбук.

Я так и сделал.

— Тадео, — сказал я.

Тот убрал от лица трясущиеся руки.

— Кто тебя нанял?

— А? — Тадео пару раз моргнул. — А, приятель Макса. Кенни.

— Кенни? — сказал Бубба. — Ты меня из постели вытащил, чтобы я подстрелил этого козла из-за какого-то, блин, Кенни? Господи, куда мир катится?

Я проигнорировал его тираду.

— Рыжий, Тадео? Из заброшенного дома?

— Кенни Хендрикс, ага. Сказал, ты знаешь его старушку. Сказал, ты нашел ее дочку, когда та пропала.

Хелен. Вот если где какая тупая срань, то Хелен обязательно будет неподалеку.

— Кенни, — повторил Бубба и горько вздохнул.

— Где моя сумка? — спросил я.

— В другом ящике, — ответил Тадео.

Августен спросил Буббу:

— Можно твоему доктору сейчас позвонить?

— Тебя всегда Августен называют? — спросил Бубба. — Не Стен?

— Не, Стен — никогда, — ответил здоровяк.

Бубба задумался, затем кивнул:

— Давай звони.

Августен раскрыл мобильник, набрал номер. Я достал из ящика стола сумку, забрал фотографию Габби и свои бумаги. Пока Августен сообщал доктору, что его приятель истекает кровью, я убрал ноутбук в сумку и пошел к двери. Бубба спрятал пистолет в карман и направился вслед за мной.

В моем сне Аманде Маккриди было десять, может, одиннадцать лет.

Она сидела на крыльце желтого бунгало с каменными ступеньками, у ног ее храпел белый бульдог. Из газона между тротуаром и улицей возносились ввысь древние деревья. Мы были где-то на юге, возможно в Чарльстоне. С ветвей свисали гирлянды бородатого мха, а у дома была крытая жестью крыша.

За Амандой сидели в плетеных креслах Джек и Триша Дойл, на столике между ними стояла шахматная доска. Они совсем не состарились и выглядели в точности такими, какими я их помнил.

Я подошел к ним, и собака подняла голову, оглядев меня, одетого в форму почтовой службы, своими темными, печальными глазами. На левом ухе у нее было пятно, такое же черное, как нос. Она облизнулась и завалилась на спину.

Джек и Триша Дойл оторвались от шахматной партии и уставились на меня.

— Я просто почту доставляю, — сказал я. — Я просто почтальон.

Они продолжали смотреть на меня. Молча.

Я передал Аманде почту и застыл, ожидая чаевых.

Она просмотрела конверты, по одному отбрасывая в сторону. Они приземлялись в кустах, тут же намокая и желтея. Аманда взглянула на меня, и руки ее были пусты.

— Ты не принес нам ничего нужного.

Наутро я еле-еле смог оторвать голову от подушки. Когда мне это наконец удалось, в районе левого виска что-то хрустнуло. Скулы ныли, весь череп пульсировал. Пока я спал, кто-то щедро присыпал мой мозг смесью красного перца и толченого стекла.

Мало того, каждая моя конечность, каждый сустав протестовали, когда я встал, а потом снова сел на кровати, тяжко вдохнув. Стоять под душем было мукой — струи воды больно били по всему телу. Кожу саднило от мыла. Когда я мыл голову и случайно надавил на левую сторону черепа, то от внезапной адской боли чуть не рухнул на колени.

Выбравшись из душа, я посмотрелся в зеркало. Верхняя левая часть лица, включая полглаза, напоминала фиолетового цвета мрамор. Единственным исключением были черные швы. В волосах проглядывала седина; со времени последней проверки она добралась и до груди. Я осторожно причесался, затем повернулся и потянулся за бритвой. Колено взвыло от боли. Я ж и не двигался почти, только слегка перенес вес на другую ногу, но ощущение было такое, будто я со всей дури вмазал себе по колену молотком.

Старость, мать ее. Ни фига не радость.

Когда я зашел на кухню, мои жена и дочка синхронно взвизгнули, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Настолько синхронно, что я сразу понял — они заранее это спланировали. Я показал им большой палец и налил себе кофе. Они обменялись рукопожатиями, затем Энджи снова развернула газету и сказала:

— Что-то эта сумка для ноута удивительно похожа на ту, что я подарила тебе на Рождество.

Я набросил ее на спинку стула, сел за стол.

— Это она и есть.

— И содержимое? — Она перелистнула страницу «Бостон геральд».

— Полностью возвращено законным владельцам, — сказал я.

Она подняла брови, благодарно кивнула. Благодарно и — может, самую малость — с завистью. Взглянула на нашу дочь, погруженную в изучение узора на клеенке.

— А как насчет, э-э-э, потерь среди мирного населения?

— Ну, одному джентльмену в ближайшее время придется воздержаться от бега в мешках. Или, — я отхлебнул кофе, — от ходьбы вообще.

— И он оказался в такой ситуации потому, что?..

— Бубба решил ускорить процесс.

Услышав это имя, Габриэлла подняла голову.

Улыбка у нее была точно такая же, как у ее матери, — широкая, и теплая, и согревающая тебя целиком, без остатка.

— Дядя Бубба? — спросила она. — Ты встречался с дядей Буббой?

— Ага. Он велел передать привет тебе и Мистеру Лубблу.

— Ой, пойду ему расскажу! — Она спрыгнула со стула, выскочила из комнаты, и мы услышали, как она роется в своих игрушках, разбросанных по спальне.

Мистер Луббл — это плюшевое животное размером больше Габби. Подарок от Буббы на второй ее день рождения. По нашим прикидкам, Мистер Луббл был кем-то вроде помеси шимпанзе с орангутангом, хотя вполне возможно, он представлял совершенно иную, неизвестную нам ветвь эволюции. По какой-то причине одет он был в ядовито-зеленый фрак с желтым галстуком и обут в такого же цвета кроссовки. Габби нарекла его Мистером Лубблом, хотя почему, мы так и не смогли понять. Единственное предположение — она пыталась сказать «Бубба», но в два года у нее получалось только «Луббл».

— Мистер Луббл, — позвала она. — Где ты спрятался?

Энджи опустила газету, накрыла мою руку своей. Ее немного шокировало, как я выглядел сегодня, поскольку вчера, вернувшись из больницы, я смотрелся получше.

— Стоит нам беспокоиться насчет ответных мер?

Разумный вопрос. Каждый раз, совершая насильственный акт, следует предполагать, что на него последует не менее насильственный ответ. Навредишь кому-нибудь, и, скорее всего, они попытаются навредить тебе.

— Вряд ли, — сказал я и подумал, что все действительно так и есть. — Приди я один, они бы захотели отомстить, но с Буббой связываться не станут. К тому же я не взял у них ничего, кроме того, что принадлежит мне же.

— Ну, по их мнению, тебе оно уже не принадлежало.

— Это да.

Мы посмотрели друг на друга.

— Есть у меня небольшая такая, симпатичная «беретта», — сказала она. — Четко в карман влезает.

— Давненько ты из нее не стреляла.

Она покачала головой:

— Я иногда на пару часов ухожу, потому что «маме надо отдохнуть», так?

— Ну да.

— Вот я и отправляюсь прямиком во Фрипорт, на стрельбище.

Я улыбнулся:

— Правда, что ли?

— Еще как. — Она улыбнулась в ответ. — Некоторые девушки расслабляются, занимаясь йогой, а я предпочитаю опустошить обойму-другую.

— Ну, в нашей семье ты всегда стреляла лучше.

— Лучше? — Она снова раскрыла газету.

По правде сказать, стоя на пляже, я бы и в песок попасть не смог.

— Ладно, ладно. Только ты и умеешь стрелять в нашей семье, признаю.

Габби вернулась, таща за зеленый рукав Мистера Луббла. Посадила его на стул рядом с собой, вскарабкалась на свой.

— А дядя Бубба поцеловал Мистера Луббла на ночь? — спросила она.

— Ага. — Врать ребенку мне не нравится, но я и так уже создал несколько прецедентов с Санта-Клаусом, Пасхальным кроликом и Зубной феей.

— А меня?

— И тебя тоже.

— Я помню! — Судя по всему, врать мы начинаем рано, хотя родители называют это «творческими задатками» ребенка. — И он рассказал мне сказку.

— О чем?

— О деревьях.

— Ну разумеется.

— И еще он сказал, что Мистеру Лубблу нужно чаще есть мороженое.

— А шоколад? — спросила Энджи.

— Шоколад? — Габби взвесила все за и против. — Наверное, тоже.

— Наверное, а? — Я усмехнулся, взглянул на Энджи. — Вот это у нее от тебя, кстати.

Энджи опустила газету Лицо ее было бледным, губы чуть дрожали.

— Мам? — Даже Габби заметила. — Что-то случилось?

Энджи слабо улыбнулась ей, передала мне газету:

— Нет, милая, просто я устала.

— Это потому, что ты слишком много читаешь, — сказала наша дочь.

— Читать полезно, — сказал я. Посмотрел на газету, затем непонимающе взглянул на Энджи.

— Справа, внизу, — сказала она.

Криминальная хроника. Кровища и трупы, смерть и насилие — на последней странице городских новостей. Заголовок гласил «Угон, закончившийся убийством». Я начал читать, затем отложил газету. Энджи протянула руку, провела теплой ладонью по моему локтю.

Мать двоих детей застрелена в упор на парковке оптового магазина «BJ’s» в Оберне. Пери Пайпер, 34 года, проживавшая в Льюистоне. Подозреваемый столкнулся с ней, когда она пыталась завести свою «хонду-аккорд» 2008 года выпуска. По словам очевидцев, они услышали звуки борьбы, затем — выстрел. Подозреваемый — Тейлор Виггинс, 22 года, проживающий в Оберне. Полиция арестовала его в миле от места преступления, где он после непродолжительной погони сдался властям. Миссис Пайпер отправили вертолетом в Медицинский центр штата Мэн, но, как заявила прессе представитель МЦМ Памела Данн, в 6:34 она скончалась. У покойной осталось двое детей, сын и дочь.

Энджи сказала:

— Ты в этом не виноват.

— Не знаю. Я вообще ничего не знаю.

— Патрик.

— Я ничего не знаю, — повторил я.

До Оберна было ехать часа три, и за это время мой адвокат, Чесвик Хартман, успел все устроить. Я прибыл в офис юридической фирмы «Дюфрейн, Баррет и Макграт», где меня отвели в кабинет Джеймса Мэйфилда, младшего партнера, который обычно защищал в суде клиентов фирмы. Джеймс Мэйфилд оказался темнокожим мужчиной с черными с проседью волосами, такими же усами и впечатляющими ростом и весом. Рукопожатие у него было медвежье, вел он себя вполне непринужденно, и при этом не казалось, что он прикидывается.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Мэйфилд.

— Мистер Кензи, можете звать меня Тренер.

— Тренер?

— Я тренирую здешние сборные по бейсболу, баскетболу, гольфу, по американскому и обычному футболу, так что все меня зовут Тренер.

— Вполне логично, — сказал я. — Тренер так Тренер.

— Когда мне звонит юрист такого калибра, как Чесвик Хартман, и говорит, что вместе со мной будет представлять обвиняемого, при этом бесплатно, я делаю стойку.

— Ага.

— Он сказал, что вы такой человек, который никогда не нарушит данного слова.

— Очень любезно с его стороны.

— Любезно или нет, но мне ваше слово потребуется в письменном виде.

— Понимаю, — сказал я. — Я и ручку с собой захватил.

Тренер Мэйфилд толкнул по столу стопку бумаг, и я начал их подписывать. Он поднял трубку:

— Дженис, зайдите-ка ко мне и печать не забудьте.

На каждую подписанную мной страницу Дженис шлепала оттиск. В общей сложности набралось четырнадцать страниц. Контракт был, по сути, довольно прост — я соглашался работать на фирму «Дюфрейн, Баррет и Макграт» в качестве следователя по делу Тейлора Биггинса. И что бы он мне ни сообщил, информация эта была защищена законом о конфиденциальности отношений между клиентом и адвокатом. Ну а разглашение этой информации грозило мне обвинением, судом и тюремным сроком.

В окружной суд я поехал вместе с Тренером Мэйфилдом. Небо было мутно-голубым, каким иногда бывает перед северо-восточным шквальным ветром, хотя пока погода держалась довольно теплая. Город пах дымом из каминов и мокрым асфальтом.

Камеры располагались в самой глубине здания суда. С Тейлором Виггинсом мы разговаривали через решетку, сидя на деревянной скамейке, оставленной для нас надзирателями.

— Здорово, Тренер, — сказал Тейлор Биггинс. На свои двадцать два года он не тянул — тощий черный парень в слишком большой для него белой футболке, выглядевшей на нем как намотанная на карандаш простыня. Мешковатые джинсы ему постоянно приходилось подтягивать — ремень у него забрали.

— Бигс, — кивнул Тренер Мэйфилд, затем обернулся ко мне: — Я его тренировал. Бейсбольная и футбольная сборные.

— А это кто?

Мэйфилд объяснил.

— И он никому ничего рассказать не может, да?

— Ни слова.

— А если проболтается, его в тюрягу кинут?

— Кинут-кинут, Бигс, не сомневайся.

— Ну ништяк, ништяк. — С минуту Бигс бродил по камере, сунув большие пальцы в петли для ремня на джинсах. — Спрашивай чего хотел.

— Тебе кто-нибудь заплатил, чтобы ты убил эту женщину? — спросил я.

— Чё, на?..

— Что слышал.

Бигс вскинул голову:

— То есть тебе интересно, спланировал ли я это все заранее?

— Ага.

— Слышь, ну какой козел на такое пойдет, если у него тыква нормально пашет, а? Я ж ведь угашенный был насмерть. Три дня под стекляшкой сидел.

— Стекляшкой?

— Ну да, — сказал Бигс. — Под метом, сырком, шустрым, называй как хочешь.

— Ясно, — сказал я. — Так почему тогда ты ее застрелил?

— Да не хотел я никого мочить, говорю же. Глухой, что ли? Она мне ключи не отдавала, схватила меня за руку. Тут и бабахнуло. И она отцепилась. Мне всего-то ее тачка нужна была. У меня кореш есть, Эдвард, он тачки покупает. Вот и все.

Он посмотрел на меня через решетку. Его уже начало ломать — кожа блестела от пота, глаза лезли из орбит, рот судорожно хватал воздух.

— Расскажи мне все по порядку, — сказал я.

Во взгляде его читались обида и недоверие, как будто я над ним издевался.

— Слушай, Бигс, — сказал я. — Кроме Тренера, твоим делом сейчас занимается один из лучших адвокатов в стране, и только потому, что я его об этом попросил. Он может тебе срок ополовинить. Понимаешь меня?

Через какое-то время Бигс кивнул.

— Так что хорош канифолить мне мозги, и отвечай на мои вопросы, а то я попрошу его забыть обо всем этом деле.

Он схватился за живот, зашипел. Когда колики утихли, он разогнулся и взглянул на меня сквозь решетку камеры:

— Да нечего рассказывать. Мне нужна была тачка, которую легко разобрать на запчасти. «Хонда» или «тойота» там. У них детали одни и те же, считай. Что девяносто восьмого года выпуска, что две тысячи третьего, без разницы. Универсальная хренотень, короче. Ну, в общем, стою я себе на парковке — куртка черная с капюшоном, джинсы эти вот, никому меня не видно. Появляется тетка эта, идет к «аккорду» своему. Я подскакиваю. И сам я черный, и пушка у меня вороненая, все и так ясно должно быть. А она начала чего-то мне тереть и ключи не отдает. Просто вцепилась в них, и все. А потом рука у нее соскользнула и мне по локтю попала. Ну и это — бах. Она упала, а я от страха чуть не обделался. Но, блин, трупы трупами, а шустрый — шустрым. Я ключи схватил, залез в машину, рванул с парковки, но тут копы подъехали, с мигалками, со всеми делами. Короче, я и на милю отъехать не успел, как они меня повязали. — Он пожал плечами. — Вот так вот. Жестко? Сам знаю. Блин, отдала бы ключи, ничего б этого не было…

Он стиснул зубы, уставился в пол. Когда он поднял голову, то по щекам его струились слезы. Я не обратил на них никакого внимания.

— Ты сказал, что она начала тебе что-то втирать. Что конкретно она сказала?

— Да ничего, говорю же.

Я подошел к решетке, посмотрел ему в глаза:

— Что она сказала?

— Что ей машина нужна. — Он снова посмотрел под ноги, сам себе пару раз кивнул. — Сказала, что ей нужна эта машина. Чего ей эта тачка так всралась-то?

— Бигс, а ты вообще в курсе, что в три ночи автобусы не ходят?

Он мотнул головой.

— Вот эта женщина, которую ты убил… Она на двух работах вкалывала. Одна в Льюистоне, вторая — в Оберне. И в Льюистоне ее смена заканчивалась за полчаса до начала смены в Оберне. Теперь просекаешь?

Бигс кивнул — слезы текли ручьем, плечи тряслись.

— Пери Пайпер, — сказал я. — Ее звали Пери Пайпер.

Он по-прежнему смотрел в пол.

Я обернулся к Тренеру Мэйфилду:

— Все, я закончил.

Я ждал у дверей, пока Тренер вполголоса разговаривал о чем-то со своим клиентом. Затем он взял со скамейки кейс и направился ко мне.

Когда охрана открывала дверь, Бигс прокричал:

— Это же просто машина была!

— Не для нее.

Уже в машине Тренер Мэйфилд сказал мне:

— Не буду тебе врать и говорить, какой Бигс на самом деле замечательный молодой человек. Он всегда был с приветом и не способен думать больше чем на один ход вперед. И характер у него взрывной — если он чего-то хочет, то хочет прямо сейчас. Но вот такое — не в его духе.

Он махнул рукой из окна своего «Крайслера-300», указывая на церкви с белыми крышами, на широкие зеленые газоны и крошечные семейные гостиницы:

— Взглянешь за фасад этого города, и увидишь множество трещин. Работы нет, а те, кто хоть кого-то нанимает, платят гроши. Льготы? — Он хохотнул. — Хрена лысого. Страховка? — Он качнул головой. — Все то, что наши отцы принимали как должное, — «честные деньги за честный труд», социальная страховка, золотые часы при выходе на пенсию… Здесь, дружище, от этого и следа не осталось.

— В Бостоне тоже, — сказал я.

— Да везде так, думаю.

Какое-то время мы ехали молча. Пока мы были в тюрьме, голубое небо посерело, а температура упала градусов на пять, если не больше. Воздух отдавал мокрой фольгой. Сомневаться не приходилось — близилась снежная буря.

— А ведь у Бигса был шанс поступить в Колби-колледж. Они ему сказали, что, если он год проучится в местном колледже, хоть бы и на одни трояки, то в следующем году они придержат для него место в своей бейсбольной сборной. Так он за учебники засел. — Он взглянул на меня, подняв брови. — Ей-богу, вкалывал как проклятый — днем учился, вечером работал.

— И?..

— Компания, на которую он работал, всех на хрен поувольняла. А через месяц снова объявила набор. Вот, кстати, и она — вон тот консервный завод.

Мы переезжали через маленький мостик, и он указал на бежевого цвета кирпичное здание, стоявшее на берегу реки Андроскоггин.

— Вот только приглашали они исключительно неквалифицированную рабочую силу; всех остальных просто послали в задницу. А вновь нанятым предложили те же самые места, но — за половинную зарплату. И никаких льгот, никакой страховки, ни хрена. Зато сверхурочных — сколько хочешь, только не надейся, что за них тебе будут платить больше, у них там не социализм. Так Бигс взялся за эту работу. Ему ведь не только за квартиру надо было платить, но еще за учебу — вот он вкалывал там по семьдесят часов в неделю. И каждый день — в колледж. Как думаешь, что помогало ему держаться на ногах?

— Метамфетамин.

Он кивнул и свернул на парковку перед зданием своей фирмы.

— И вот из-за этой подлянки, которую подкинул людям консервный завод… Да и не он один. По всему городу то же самое, да и по всему штату. Зато метамфетаминовый бизнес процветает.

Мы выбрались из машины и стояли на холодной парковке. Я поблагодарил его, но он только пожал плечами — он гораздо привычнее воспринимал критику, чем похвалы.

— То, что Бигс сотворил, — говно позорное, факт. Но до того как он заторчал, он говном не был.

Я кивнул.

— Я его не оправдываю, — сказал он. — Но то, что случилось, не на пустом месте произошло.

Я пожал ему руку:

— Хорошо, что вы за ним приглядываете.

Он и на этот комплимент пожал плечами:

— И все из-за какой-то сраной тачки.

— Да уж, из-за тачки, — сказал я, направился к своей машине, сел и уехал.

У забегаловки на самой границе штата Массачусетс я остановился перекусить, купил сэндвич, вернулся в машину и раскрыл ноутбук. Щелкнул по клавиатуре, чтобы вывести его из спящего режима. Череп мой приятно покалывало. Зашел на страницу IntelSearchABS, ввел свои имя и пароль, перешел на страницу «Поиск личных данных». Там меня ждал маленький зеленый прямоугольник, спросивший «Имя или прозвище». Я выбрал «Имя». Энджи бы меня убила — я ведь пообещал, что завязал со всеми этими полушпионскими штучками. Я вернул себе ноутбук. Я вернул себе сумку для ноутбука и фотографию Габби. Узнал, что хотел, об убийстве Пери Пайпер. Все, больше мне ничего искать не надо. Я имел полное право забыть об этом и жить дальше.

Я вспомнил, как мы с Пери выпивали в «Чили» в Льюистоне и в «Ти-Джи-Ай Фрайди» в Оберне. Меньше года назад. Делились историями из детства, спорили о спорте, подкалывали друг друга из-за разных политических воззрений, цитировали любимые фильмы. Ее расследование ДЛИ и смерть от руки тупого наркомана — ничем не связаны. Вообще ничем. И все-таки связь между этими событиями существует.

«Ты не о том думаешь, — сказал мне внутренний голос. — Просто ты разозлен, а когда ты злишься, то ищешь, на ком бы отыграться».

Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Представил лицо Беатрис Маккриди — измученное, раньше времени состарившееся и, вполне возможно, сумасшедшее.

Другой голос в моей голове сказал: «Не делай этого, не надо».

Голос был неприятно похож на голос моей дочери.

«Не суйся».

Я открыл глаза. Голоса были правы.

Я вспомнил Аманду из своего сна, как она кидала в сторону конверты, один за другим.

Все связано.

«Нет, не связано».

Что я сказал ей в своем сне?

«Я просто почтальон».

Я наклонился вперед, чтобы выключить компьютер. Но вместо этого ввел в строку поиска:

«Кеннет Хендрикс».

Нажал Enter и снова откинулся назад.

У Кеннета Джеймса Хендрикса было несколько псевдонимов. В разные времена его звали Кей-Джей, Кей-Бой, Ричард Джеймс Старк, Эдвард Тошен, Кенни Б. Родился он в 1969 году в Уорренсберге, штат Миссури. Отцом его был авиамеханик, прикрепленный к 340-му бомбардировочному крылу на авиабазе Уайтмэн. Часто переезжал — Билокси, Тампа, Монтгомери, Грейт-Фоллс. Первый привод, еще в подростковом возрасте, — в Кинг-Салмон, на Аляске. Второй — в Ломпоке, Калифорния. В восемнадцать лет его арестовали уже как взрослого, в Ломпоке, по обвинению в «оскорблении действием». Жертвой был его отец, решивший, впрочем, не предъявлять к сыну претензий. Следующий арест — через два дня. То же обвинение, та же жертва. В этот раз отец потребовал правосудия — вероятно потому, что сын попытался отрезать ему ухо. Кенни уже наполовину его отчекрыжил, когда на крики прибежал сосед. Хендрикс отмотал восемнадцать месяцев в тюрьме, был условно-досрочно освобожден, три года находился под присмотром полиции. Отец скончался, пока он сидел. Следующий арест — в Сакраменто, за то, что ошивался в районе, где работали проститутки — мужского пола. Шесть недель спустя — снова арест, опять за «оскорбление действием». В этот раз — за избиение человека в гостинице «Кам Он Инн». Жертва — дьякон-пятидесятник, известный в тамошних политических кругах. Затруднившись объяснить, почему его застукали голышом с проституткой в мотеле, он решил не выдвигать обвинений. Впрочем, штат Калифорния все равно аннулировал условное освобождение Кенни — на том основании, что в момент ареста тот был не только пьян, но еще и накачан кокаином.

Освободившись в 1994 году, он вынес из тюрьмы эсэсовскую наколку на шее (подарок от друзей из «Арийского братства») и набор специфических навыков. Все последующие его аресты происходили по подозрению в краже личных данных. Чем сложнее становились персональные компьютеры, тем изощреннее становился и Кенни. Впрочем, совсем от старых привычек ему избавиться не удалось — в 99-м его арестовали за избиение и изнасилование несовершеннолетней в Пибоди, штат Массачусетс. Было ей шестнадцать или семнадцать — сложный вопрос: все зависит от того, произошло изнасилование до или после полуночи. Адвокат Кенни вцепился в эту деталь, как клещ в кобылу. Окружной прокурор понял, что, если дело дойдет до суда, защита не оставит от пострадавшей и костей. В конечном итоге Кенни признал себя виновным в сексуальном насилии над совершеннолетней. Ну а поскольку наш штат крайне суров к насильникам, дали ему два года — меньше, чем он получил в 91-м, когда имел неосторожность выпить пивка и нюхнуть пару дорожек кокса. Последний арест приходился на 2007 год — тогда его взяли при попытке по чужим документам и на чужие деньги купить партию телевизоров. План у него был такой: сначала украсть личность Оливера Орина, владельца сети спортбаров «Олли О», под его корпоративный кредит закупить телевизоры, а затем втихую их продать — по цене на пятьсот долларов ниже магазинной. Надо признать: если кто-нибудь и мог бы накупить плазменных телевизоров на пятьсот тысяч, не вызывая подозрений, так это как раз тип наподобие Оливера Орина. Поскольку Кенни к тому моменту уже имел богатую криминальную историю, дали ему пять лет. Отсидел он чуть меньше трех. С тех пор — ничего.

— Но все равно, он славный парень, — сказала Энджи.

— Без сомнения, просто пупсик.

— Ему всего-то и надо немного любви и ласки.

— И гантельки бесплатные.

— Ну разумеется, — сказала Энджи. — Мы же не варвары какие.

Мы находились в запасной спальне, служившей нам домашним офисом. Было чуть за девять, Габби легла спать около восьми, и с того момента мы занимались тем, что перелопачивали криминальную историю Кенни Хендрикса.

— Так, значит, он — приятель Хелен?

— Именно.

— А, ну тогда все в порядке.

Она откинулась на спинку стула, подула в сторону бровей — верный признак того, что сейчас ее прорвет.

— Вот Бог свидетель, я никогда не думала, что из Хелен выйдет нормальная мать, — сказала она. — Но даже я не ожидала, что у этой обсаженной крэком шмары настолько плохо с головой.

— Ну-ну, — сказал я. — На мой взгляд, курит она скорее мет, а не крэк. Так что с технической точки зрения точнее было бы сказать «у этой обсаженной метамфетамином шмары».

Ответом мне был взгляд, мрачнее какого я не видал несколько месяцев.

Плясать вокруг да около больше было невозможно. И она, и я думали об одном и том же — о том, как мы поступили, когда Аманда Маккриди пропала в первый раз. Когда Энджи встала перед выбором — или поступить по закону, или обеспечить четырехлетней девочке нормальную жизнь, реакция у нее была вполне однозначная: к черту закон.

Я же повел себя иначе и помог вернуть Аманду ее безмозглой матери. После этого мы с Энджи разошлись. Год не разговаривали. И тянулся этот год лет десять-пятнадцать, не меньше. И даже после того, как помирились, мы почти не говорили о случившемся. Имена Аманды и Хелен Маккриди в нашем доме не звучали ни разу — ровно до случившегося три дня назад. И за эти три дня, стоило кому-нибудь упомянуть любое из этих имен, я внутренне сжимался — ощущение было такое, словно кто-то чеку из гранаты выдернул.

Двенадцать лет назад я допустил ошибку. И с тех пор каждый день, каждый из этих четырех тысяч и четырехсот с чем-то дней, я был уверен, что поступил неправильно.

Но двенадцать лет назад я поступил как следовало. Оставлять Аманду с ее похитителями — как бы ни были они заинтересованы в ее благополучии — было нельзя. В этом я был абсолютно уверен и ни разу за минувшие четыре тысячи и четыреста с чем-то дней не усомнился в своей правоте. И куда же меня это привело?

К жене, которая по-прежнему была уверена, что я тогда крупно облажался.

— Кенни этот, — сказала она, постучав по ноутбуку. — Мы знаем, где он живет?

— Знаем последний известный адрес.

Она провела рукой по своим длинным темным волосам.

— Пойду проветрюсь.

— Ладно.

Мы накинули куртки, вышли на крыльцо, осторожно прикрыли дверь. Энджи подняла крышку мангала, вытащила оттуда пачку сигарет и зажигалку. По ее словам, она выкуривала не больше пары сигарет в день, но иногда я замечал, что пачка значительно легче, чем ей следовало быть. Пока что ей удавалось держать свою пагубную привычку в тайне от Габби, но мы оба прекрасно понимали, что это только вопрос времени. И как бы мне ни хотелось, чтобы моя жена вела здоровый образ жизни, людей совсем без пороков я обычно на дух не выношу. Они путают эгоистичный инстинкт самосохранения с чувством морального превосходства над окружающими. Не говоря уже о том, что просто высасывают жизнь из окружающих одним своим присутствием. Энджи знает, что я был бы в восторге, если бы она бросила курить. И она сама была бы в восторге, если бы бросила. Но пока что она курит, а я не лезу не в свое дело.

— Если Беатрис не сошла с ума, — сказала она, — и Аманда и вправду опять пропала, то нам выпал второй шанс.

— Нет, — сказал я. — Никаких вторых шансов.

— Ты даже не знаешь, что я собираюсь сказать.

— Знаю. Ты собираешься сказать, что если мы каким-то образом найдем Аманду, то в этот раз сможем искупить ошибки прошлого.

Она печально улыбнулась и выдохнула облачко дыма.

— Значит, и вправду знал, что я хотела сказать.

Пробившись сквозь облако дыма, я чмокнул ее в ключицу:

— Я не верю в искупление.

— А я думала, что ты не веришь в окончательное завершение дел.

— И в него тоже не верю.

— Тогда напомни, во что ты вообще веришь?

— В тебя. В нее. Вот в это все, что у нас есть.

— Милый, тебе нужно найти баланс в жизни.

— Слушай, ты что, моим сэнсэем стала?

— Хаи. — Она отвесила мне поклон. — Я серьезно. Ты можешь сидеть дома мрачнее тучи и думать о том, что случилось с Пери Пайпер и как ты помог классическому козлу типа Брэндона Трескотта избежать ответственности за свои действия, а можешь сделать кое-что хорошее.

— И это вот как раз такое «хорошее» дело?

— Именно. Или ты считаешь, что парню вроде Кенни Хендрикса можно ошиваться рядом с Амандой Маккриди?

— Нет, но это еще не повод, чтобы лезть в жизнь к чужим людям.

— А какой повод тебе нужен?

Я хихикнул.

Энджи — нет:

— Она пропала.

— И ты хочешь, чтобы я разыскал Кенни и Хелен.

Она качнула головой:

— Я хочу, чтобы мы разыскали Кенни и Хелен. И я хочу, чтобы мы снова нашли Аманду. Свободного времени у меня сейчас не так уж и много.

— У тебя его вообще нет.

— О’кей, ты прав, — призналась она. — Но за компьютером я по-прежнему отжигаю в полный рост.

— «Отжигаю в полный рост»?

— Я тут заново переживаю начало века.

— Помню начало века — мы тогда были богаче.

— И моложе, и волосы у тебя были гуще.

Она приложила ладони к моей груди, привстала на цыпочки, поцеловала меня:

— Ты не обижайся, солнышко, но чем ты еще сейчас занимаешься-то?

— Бессердечная ты стерва. Я тебя люблю, но все-таки ты бессердечная стерва.

Она рассмеялась — своим хриплым смехом, от которого у меня мурашки по коже бегают.

— И ты от этого в восторге.

Через полчаса Беатрис Маккриди сидела за столом в нашей гостиной. Выпила чашку кофе. Выглядела она чуть получше — не так потерянно, не так разбито, хотя это еще ни о чем не говорило.

— Не стоило мне врать насчет Мэтти, — сказала она. — Уж простите.

Я поднял ладонь:

— Господи, Беатрис, не за что извиняться.

— Просто он… Это одна из тех вещей, про которые ты знаешь, что время тут ничем не поможет, но ведь надо же как-то жить дальше. Понимаете?

— Моего первого мужа убили, — сказала Энджи. — Я не хочу сказать, что понимаю, каково тебе, Беа, просто я для себя уяснила, что, если ты в какой-то момент, хоть на секунду, перестаешь горевать, ничего позорного в этом нет. Не грех это.

Беатрис чуть кивнула:

— Я… Спасибо. — Она оглядела нашу крохотную гостиную. — У вас девочка теперь, да?

— Ага. Габриэлла.

— Хорошее имя. На тебя похожа?

Энджи взглянула на меня за подтверждением, я кивнул.

— Больше на меня, чем на него, да. — Она указала на фотографию Габби, стоявшую на кофейном столике. — Вот она какая у нас.

Беатрис взяла фотографию, присмотрелась и через какое-то время улыбнулась:

— Хулиганка, да?

— Это точно, — сказала Энджи. — Как там говорят, в два года самый ужас?

Беатрис наклонилась вперед:

— Ой, что да то да. С восемнадцати месяцев начинается — и до трех с половиной лет.

Энджи энергично закивала:

— Она не ребенок была, а чудище просто. Я имею в виду, господи, это ж…

— Кошмар просто, ага, — сказала Беатрис. Она выглядела так, будто хотела рассказать какую-то историю про своего сына, но потом осеклась. Уставилась на столешницу, странно улыбнулась, чуть покачнулась в кресле. — Потом это проходит.

Энджи взглянула на меня, а я уставился на нее, не представляя, что сказать дальше.

— Беа, — сказала она. — В полиции сказали, что они проверили твои слова и Аманда была у себя дома.

Беатрис покачала головой:

— После того как они переехали, Аманда каждый день мне звонила. Каждый день. А две недели назад перестала. Сразу после Дня благодарения. И с тех пор от нее ни слуху ни духу.

— Они переехали? Из квартала?

Беа кивнула:

— Месяца четыре тому назад. У Хелен дом в Фоксборо, на три спальни.

Район Фоксборо располагался в пригороде, милях к двадцати к югу. Не Белмонт-Хиллз, конечно, но все равно значительно лучше, чем Сент-Бартс в Дорчестере.

— И где Хелен сейчас работает?

Беатрис засмеялась:

— Работает? Ну, последнее, что я слышала, она шарики из лотерейной машины вытаскивала, в «New store on the block», но это давно было. Думаю, ее оттуда вышибли, как с ней обычно и бывает. Много лет назад она ухитрилась нарваться на увольнение, когда на заправке работала. Ну вот кем надо быть, чтобы и с такой работы вылететь, а?

— Значит, если она не работает…

— Откуда деньги на дом? — Она пожала плечами. — Кто знает?

— Когда она с городом судилась, ей же ведь ничего не досталось, так?

Она покачала головой:

— Все деньги в доверительном фонде на имя Аманды. Хелен с них ни цента получить не может.

— О’кей, — сказала Энджи. — Я посмотрю налоговые документы на дом.

— А что насчет судебных запретов, которые она против тебя оформила? — сказал я как можно более аккуратно.

Беатрис взглянула на меня:

— Хелен дурит систему. Она этим чуть ли не с детства занимается. Пару лет назад Аманда болела. Грипп. У Хелен тогда был новый парень, какой-то бармен, который наливал ей на халяву. Ну, она и забывала проверить, как там Аманда. Они тогда еще в прежнем доме жили, на Коламбия-роуд. У меня ключи были, вот я и стала туда наведываться, приглядывать за Амандой. Выбора-то у меня не было — или так, или она бы пневмонию схлопотала.

Энджи взглянула на фотографию Габби, снова посмотрела на Беатрис.

— А Хелен тебя застукала и через суд запретила видеться с ней.

— Ага. — Беа провела пальцем по кромке своей чашки с кофе. — Я пью больше, чем раньше. Иногда на меня находит, и я начинаю названивать по телефону. — Она взглянула на меня. — Вот как на днях тебе. И Хелен я несколько раз звонила. Последний мой звонок привел к тому, что она оформила против меня еще один запрет. Три недели назад это было.

— А что тебя заставило… Мне не хочется говорить «доставать» ее, но…

— Да нет, «доставать» — вполне подходящее слово. Иногда мне нравится доставать Хелен. — Она улыбнулась. — Я разговаривала с Амандой. Хорошая она девочка. Серьезная. Не по годам умная, но хорошая.

Ей было четыре года, когда я вернул ее. А теперь она «серьезная». Теперь она «не по годам умная».

— Аманда попросила меня проверить почтовый ящик по их старому адресу — некоторые письма почта направляла туда. Такое постоянно случается. Ну, вот я и пошла. В основном там оказалась реклама. — Она полезла в сумочку. — И вот это.

Она протянула мне кремового цвета листок. Свидетельство о рождении. Содружество Массачусетс, округ Саффолк, выдано на имя Кристины Андреа Инглиш, дата рождения — 8 августа 1993 года.

Я передал листок Энджи.

— Возраст схожий, — сказала она.

Я кивнул:

— Кристина Инглиш на год старше.

Думали мы об одном и том же. Энджи положила свидетельство о рождении рядом с ноутбуком, и пальцы ее заплясали по клавиатуре.

— Как Аманда реагировала, когда ты ей сказала, что нашла это в почте? — спросил я Беатрис.

— Перестала звонить. А потом исчезла.

— И тогда ты начала звонить Хелен.

— И требовать ответов.

— Так и надо было, — сказала Энджи. — Жалко, что меня с тобой не было.

Я спросил:

— Так, значит, ты позвонила Хелен?

Она кивнула:

— И не один раз. И на автоответчике оставила пару ласковых.

— А Хелен сохранила эти сообщения, — сказала Энджи. — И предъявила их судье.

Беатрис кивнула:

— Именно.

— И ты уверена, что Аманда не в Фоксборо.

— Абсолютно.

— Почему?

— Потому что я три дня за этим домом следила.

— Сидела в засаде, — ухмыльнулся я. — Хотя судья тебе именно это и запретил. Черт, Беа, ну ты даешь.

Она пожала плечами:

— С кем бы полиция ни разговаривала, уж точно не с Амандой.

Не переставая щелкать по клавиатуре, Энджи на секунду оторвалась от монитора:

— В школьных базах данных нет никакой информации о Кристине Инглиш. Социальной страховки тоже нет. Медицинских данных — тоже.

— И что это значит? — спросила Беа.

— Это значит, что Кристина Инглиш переехала в другой штат. Или…

— Нашла, — сказала Энджи. — Дата смерти — шестнадцатое сентября тысяча девятьсот девяносто третьего года.

— …что она умерла, — закончил я.

— Автомобильная авария, — сказала Энджи. — Уоллингфорд, Коннектикут. Дата смерти родителей — та же самая.

Беа непонимающе уставилась на нас.

Энджи сказала:

— Аманда пыталась присвоить себе личность Кристины Инглиш, Беа. А ты ей помешала. В базах данных штата Массачусетс нет информации о смерти. Наверняка есть в Коннектикуте — мне нужно будет копнуть поглубже, чтобы выяснить, — но в принципе вполне реально, что кто-нибудь мог выдать себя за Кристину Инглиш и в пределах штата о подмене никто бы никогда не узнал. Можно получить карточку социальной страховки, подделать трудовую книжку, а потом, если захочется, вписать в нее инвалидность, которую якобы схлопотал на липовой работе, и получать от штата пенсию.

— Или, — добавил я, — она могла в течение месяца набрать кредитных карт и влезть в шестизначного размера долги, расплачиваться по которым покойная Кристина не в состоянии в силу очевидных причин.

— Значит, или Аманда вместе с Хелен и Кенни занималась мошенничеством… — начала Энджи.

— Или пыталась стать другим человеком.

— Но в этом случае она бы не получила два миллиона, которые город обязан ей выплатить в следующем году.

— Резонный довод, — сказал я.

— Хотя, — продолжила Энджи, — если она состряпала себе новую личность, это еще не значит, что она откажется от настоящей.

— Но я ведь перехватила свидетельство о рождении, — напомнила Беа. — Значит, теперь она может быть только самой собой, так?

— Ну, скорее всего, с Кристиной Инглиш теперь покончено, — предположил я.

— Но?

— Но, — сказала Энджи, — поддельные личности — те же аватары из компьютерных игр. Она могла завести себе сразу несколько, если мозгов хватило. Аманда и вправду такая умная?

— Очень, — подтвердила Беа.

С минуту мы молчали. Я заметил, что Беа уставилась на фотографию Габриэллы. Мы сделали ее прошлой осенью. Габби сидела на куче листьев, раскинув в стороны руки, будто позировала для фигурки на вершине трофейного кубка. Улыбка у нее была шире, чем куча листвы, на которой она сидела. Миллионы точно таких же фотографий украшают каминные доски и кофейные столики, тумбочки и телевизоры по всему миру. Беа продолжала смотреть на снимок, проваливаясь в него.

— Потрясающий возраст, — вздохнула она. — Четыре, пять лет. Весь мир полон чудес и перемен.

Я не мог найти в себе сил взглянуть своей жене в глаза.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал я.

Улыбкой Энджи можно было бы накрыть весь округ Саффолк.

Беа протянула мне руки через стол. Я сжал их. Они были теплыми, нагретыми от кофейной чашки.

— Ты снова ее найдешь.

— Я сказал, что посмотрю, Беа.

Она устремила на меня исполненный чуть ли не религиозного восторга взор:

— Ты снова ее найдешь.

Я ничего не сказал. Зато сказала Энджи:

— Найдем, Беа. Во что бы то ни стало.

После ее ухода мы сидели в гостиной, и я смотрел на фотографию Беатрис и Аманды, снятую год назад в банкетном зале «Рыцарей Колумба». Они стояли на фоне обшитой деревом стены. Беа глядела на Аманду, и изливавшаяся из нее любовь была как луч света из фонаря. Аманда смотрела прямо в камеру. Жесткая улыбка, жесткий взгляд, челюсть чуть скошена вправо. Некогда светлые волосы теперь стали темно-каштановыми — прямыми и длинными. Худая, невысокого роста, она была одета в серую футболку с логотипом Ньюбери Комикс, темно-синюю куртку «Ред Соке» и такого же цвета джинсы. Чуть искривленный нос покрывал легкий налет веснушек, а зеленые глаза были очень маленькими. У нее были узкие губы, острые скулы и угловатый подбородок. Глаза ее отражали столько всего, что я сразу понял — ни одна фотография не смогла бы точно передать, какой была Аманда. Наверное, ее лицо менялось по тридцать раз за пятнадцать минут. Никогда не красивое, но всегда — приковывающее к себе внимание.

— Ого, — сказала Энджи. — Ребенок-то уже совсем не ребенок.

— Знаю. — Я на секунду прикрыл глаза.

— А чего ты ожидал? — спросила она. — С такой-то матерью? Если Аманда до двадцати лет не загремит в нарколечебницу, это будет невероятная удача.

— Напомни, зачем я за это взялся? — поинтересовался я.

— Потому что ты хороший человек.

— Не настолько хороший, — сказал я.

Она поцеловала меня в мочку уха.

— Когда твоя дочь тебя спросит, ради чего ты готов пойти на все, неужели тебе не захочется иметь на это ответ?

— Было бы неплохо, — признался я. — Правда. Но эта рецессия, эта депрессия, эта хрен ее поймешь что — вот что мы имеем сейчас, милая. И пропадать она никуда не собирается.

— Пропадет, — отозвалась она. — Когда-нибудь. Но вот то, что ты сам считаешь правильным, причем прямо сейчас… Вот это — навсегда. — Она повернулась, подтянула ноги, обхватила их за лодыжки. — Як тебе присоединюсь на пару-тройку дней. Весело будет.

— Весело, ага. А что ты с…

— Помнишь, я прошлым летом с Чудовищем сидела? Вот пора Пэ-Эр и вернуть мне должок. Посидит с Габби, пока мы с тобой будем искать приключений.

Чудовищем мы прозвали сына подруги Энджи Пегги Роуз — она же Пэ-Эр. Гэвину Роузу было пять лет, и, насколько я понял, он никогда не испытывал потребности во сне. Вместо этого он предпочитал ломать и курочить все, что подвернется ему под руку. Еще он любил орать безо всякого повода. Его родители находили такие повадки очаровательными. Когда в прошлом году у Пэ-Эр родился второй ребенок, это событие совпало с кончиной ее свекрови, и именно из-за этого нам с Энджи пришлось сидеть с Чудовищем целых пять дней. Пять самых длинных дней в истории человечества.

— Она и вправду у нас в долгу, — сказал я.

— Еще как. — Она взглянула на часы. — Сейчас звонить уже поздно, завтра с утра попробую. Вечером узнаешь, есть у тебя партнер или нет.

— Очень мило с твоей стороны, — согласился я, — но денег мы с этого не получим никаких. А нам как раз они-то и нужны. В принципе что-нибудь найти всегда можно. Я не знаю, может, в порту работа есть — фуры разгружать, или там… — Я замолчал, ненавидя сквозившее в моем голосе отчаяние.

Я откинулся на спинку дивана, уставился на плевки мокрого снега, бьющие по оконному стеклу, вьющиеся вокруг телефонных проводов, танцующие в свете уличных фонарей. Взглянул на свою жену:

— Мы же разоримся к чертовой матери.

— У нас на это дело уйдет пара дней, максимум — неделя. И если за это время «Дюхамел-Стэндифорд» позвонят и предложат тебе новое дело, ты возьмешься за него, а про это забудешь. Но пока — попробуй разыскать Аманду.

— Разоримся и будем стоять в очереди за бесплатным супом.

— Ну, значит, будем питаться бесплатным супом, — подвела итог Энджи.

До своего исчезновения три недели назад Аманда Маккриди посещала школу для девочек имени Кэролин Говард Гилман. Здание школы находилось в Кембриджпорте, в проезде за Мемориал-драйв, чуть ниже Массачусетского технологического по течению реки Чарльз. Изначально Гилман была школой для дочерей аристократов и прочих сливок общества. Ее основатели в далеком 1843 году обещали «превратить вашу дочь в юную леди, обладающую безупречными светскими манерами. В день свадьбы ее будущий муж пожмет вам руку, благодарный за то, что ему досталась столь образованная и воспитанная жена».

С тех пор школа Гилман слегка изменилась. Учились там по-прежнему дочки обеспеченных родителей, но вот славились они не столько воспитанием и манерами, сколько полным их отсутствием. Если у вас хватало денег и связей, чтобы устроить чадо в Уинзор или Сент-Пол, но у самого чада напрочь отшибло всякую охоту учиться или, не дай бог, имелись отклонения в поведении, последним приемлемым вариантом для вас оставалась Гилман.

— Как бы нас ни превозносили в этом качестве, мы вовсе не «школа коррекции», — рассказывала мне директор, Май Нгьем, пока мы шли к ее кабинету. — Мы предпочитаем считать себя последним оплотом нормального школьного образования. Многие из наших выпускниц поступают в колледжи Лиги Плюща или Семи Сестер; разница только в том, что их путь чуть менее традиционен, чем у остальных школьниц. А поскольку мы знаем, что делаем, то проблем с финансированием не возникает и мы можем себе позволить брать под свое крыло умных девушек из не самых привилегированных слоев общества.

— Таких, как Аманда Маккриди.

Май Нгьем кивнула и провела меня в свой кабинет. Ей было лет тридцать с небольшим — низкого роста, с длинными, иссиня-черными волосами, она двигалась так, словно пол под ее ногами был мягче и глаже, чем тот, по которому ступал я. Одета она была в белоснежную блузку и черную юбку. Усаживаясь за стол, она указала мне на кресло.

Когда Беатрис позвонила ей прошлым вечером, чтобы договориться об этой встрече, Май поначалу заколебалась, но я по своему опыту знал, что разрушать сомнения Беатрис удавалось довольно быстро.

— Беатрис — та мать, какой у Аманды не было, а должна была быть, — сказала Май Нгьем. — Святая женщина.

— Вот с этим спорить не стану, так и есть.

— Вы только не обижайтесь, но, пока мы разговариваем, мне еще кое-что надо сделать. — Май Нгьем скривилась, кивнула в сторону монитора и щелкнула по паре клавиш на клавиатуре.

— Ничего страшного, — улыбнулся я.

— Нам позвонила мать Аманды, сказала, что дочери придется пропустить пару недель занятий — она уехала навестить отца.

— Я и не подозревал, что она вообще знала, кто ее отец.

Май на секунду оторвала свои темные глаза от монитора и невесело ухмыльнулась:

— Ничего она не знает. И вся история Хелен — вранье от первого до последнего слова, но у нас руки связаны. Мы и вмешаться-то можем только в том случае, если родители склонны к насилию по отношению к ребенку и у нас есть документы, это подтверждающие. В противном случае нам только и остается, что верить им на слово.

— Как вы считаете, могла Аманда сбежать из дома?

Она задумалась, затем покачала головой.

— Убегать не в ее духе, — ответила она. — В ее духе получать награды, побеждать в конкурсах и в конце концов добиться стипендии для поступления в отличный колледж. Преуспевать. Вот это больше похоже на Аманду.

— Значит, здесь она преуспевала?

— В плане учебы? Безусловно.

— А помимо учебы?

Ее глаза вернулись к экрану, она одной рукой набрала несколько фраз на клавиатуре.

— Что конкретно вас интересует?

— Все. Все что угодно.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Похоже, с мозгами у нее был полный порядок.

— Более чем.

— Не истеричка?

— Нет, она очень разумный ребенок. Крайне.

— Хобби?

— Прошу прощения?

— Хобби. Чем она увлекалась помимо того, что была крайне разумной?

Щелкнув по клавише, директриса откинулась на спинку кресла. Постучала ручкой по столу, взглянула на потолок.

— Она любила собак.

— Собак.

— Любых, любого размера и породы. Помогала в питомнике в Восточном Кембридже. Добровольная работа — необходимое требование для получения хорошего аттестата.

— А как насчет отношений с одноклассницами? Она ведь совсем из другого мира. Здесь школьницы водят папины «лексусы», а ее предок даже на Магнитку расщедриться не смог.

Она кивнула:

— Если я правильно помню, поначалу некоторые одноклассницы ее невзлюбили. Издевались, что у нее украшений никаких нет, дразнили из-за одежды.

— Одежды?

— Нет-нет, не поймите меня неправильно, все было в рамках дозволенного. Но она одевалась в дешевых магазинах, а не в дорогих бутиках. Темные очки — купленные в супермаркете «Полароид», а не «Мауи Джим» или «Дольче и Габбана», как у ее одноклассниц. Сумочка оттуда же…

— А у других — «Гуччи».

Она улыбнулась и покачала головой:

— Скорее «Фенди» или «Марк Джейкобс», может «Джуси Кутгар». «Гуччи» они начинают носить чуть позже.

— Прискорбно сознавать, насколько я отстал от моды.

Снова улыбка:

— Вот в этом-то все и дело — мы с вами можем шутить по этому поводу. Для нас это все глупости. А для пятнадцати-шестнадцатилетних подростков?

— Вопрос жизни и смерти.

— Именно.

Я подумал о Габби. Неужели в таком мире ей придется расти?

Она сказала:

— А затем все прекратилось.

— Вот так просто взяли и перестали ее дразнить?

Она кивнула:

— Аманда — одна из немногих девочек, которые выглядят так, будто им и в самом деле все равно, что вы о них думаете. Критикуйте ее, отвешивайте комплименты — в ответ получите один и тот же ровный взгляд. Возможно, другим девочкам просто надоело пытаться ее задеть.

Раздался звонок, и на секунду Май Нгьем уставилась в окно, мимо которого пробежала дюжина подростков.

— Знаете, вначале я, возможно, не совсем верно выразилась.

— В каком смысле?

— Я сказала, что Аманда не стала бы убегать из дома. И я верю, что действительно убегать она бы не стала. Но… в каком-то смысле она только и делала, что убегала. И именно поэтому она оказалась здесь. Именно поэтому была круглой отличницей. Каждый день своей жизни она все дальше и дальше убегала от своей матери. Вы в курсе, что Аманда сама устроила свое поступление сюда?

Я покачал головой.

— Она написала заявление, заполнила все необходимые формы о предоставлении финансовой помощи, даже подала заявки на получение некоторых редких и малоизвестных федеральных грантов. Она начала готовиться в седьмом классе. Мать вообще была не в курсе планов своей дочери.

— Эти слова можно выбить Хелен на надгробии.

Услышав это имя, она слегка закатила глаза:

— Когда я впервые встретилась с Амандой и ее матерью, Хелен, представьте себе, была недовольна. Ее дочь соглашались принять в престижную частную школу, причем платить ей не надо было ни цента, но Хелен только оглядела мой офис и сказала: «Для меня и обычной школы было достаточно».

— Ага, наша Хелен просто блестящий пример успеха бостонской школьной системы.

Май Нгьем улыбнулась:

— Финансовая помощь, стипендии — они могут покрыть практически все затраты, если знать, куда обратиться. И Аманда знала. Преподавание, учебники — все оплачено. Все, кроме обязательного школьного взноса. И долги за него имеют свойство незаметно накапливаться. Аманда платила каждый семестр, наличными. Помню, однажды она часть суммы — долларов сорок, не меньше — внесла мелочью. Чаевые, которые она получила, подрабатывая в забегаловке. Я за всю свою карьеру мало встречала учеников, для которых родители не делали фактически ничего, но которые так упорно трудились, что сразу было понятно — их ничто не остановит.

— Но что-то ее остановило. Во всяком случае, недавно.

— Вот это-то меня и беспокоит. Ей светило поступление в Гарвард, на полную стипендию. Или в Йель. Или в Браун. Ей было из чего выбирать. А теперь, если она не вернется, не компенсирует три недели пропущенных экзаменов и лабораторных работ, не восстановит свой средний балл до уровня «отлично», куда ей податься? Она снова покачала головой. — Она не сбежала из дому.

— Жаль.

Она кивнула:

— Потому что теперь вам нужно будет исходить из предположения, что ее похитили. Опять.

— Именно. Как и тогда.

Компьютер тихо пикнул, сообщая о пришедшем письме. Май взглянула на экран и почти незаметно тряхнула головой. Снова посмотрела на меня:

— Знаете, я ведь сама в Дорчестере выросла. Рядом с Авеню, между Сэвин-Хилл и Филдс-Хорнер.

— Я тоже неподалеку оттуда.

— Я знаю. — Она пару раз щелкнула по клавиатуре и откинулась в кресле. — Я училась на третьем курсе в Маунт-Холиок, когда вы ее в первый раз нашли. Я этим расследованием просто одержима была. Каждый вечер торопилась в общежитие, чтобы не пропустить шестичасовые новости. Мы все думали, что она умерла, всю зиму и весну тоже.

— Я помню, — сказал я, в душе жалея, что не забыл.

— А затем — раз! — и вы ее нашли. Столько времени спустя. И вернули ее домой.

— Что вы об этом думаете?

— О том, что вы сделали?

— Ага.

— Вы поступили так, как и должны были поступить, — сказала она.

— О. — Я почти улыбнулся от благодарности.

Она посмотрела мне в глаза:

— Но вы все равно ошиблись.

Тем же утром, пока я опрашивал школьниц, Энджи созвонилась со своей подругой Пэ-Эр и уговорила ее несколько вечеров посидеть с Габби. Потому и получилось, что моя жена присоединилась к расследованию — впервые за почти пять лет. Мы направились к северу от города, в Рединг, чтобы встретиться с отцом Софи Корлисс.

Дом Брайана Корлисса располагался на усаженной кленами улице с широкими белыми тротуарами и газонами, которые выглядели так, будто их даже не стригли, а брили — минимум пару раз в день. Настоящий пригород для среднего класса — возможно, тяготеющего к классу высшему, но не до такой степени, чтобы страдать ярко выраженным элитизмом. Гаражи у каждого дома были рассчитаны на две машины, а не на четыре, да и припаркованы там были «ауди» и ограниченного тиража «тойоты», а не «лексусы» или БМВ-740. Все дома казались вполне ухоженными, и на каждом фасаде красовались рождественские украшения и гирлянды. В этом плане дом Корлиссов — белый, колониального стиля, с черными жалюзи, наличниками и дверью — ничем не отличался от соседских. Перемигивавшиеся фонарики-сосульки свисали с водосточного желоба, крыльца и перил. Над дверью гаража висел венок, огромный, как само солнце. Перед кустами на газоне расположились ясли, а вокруг них — три волхва, Мария, Иосиф и стадо разных домашних животных, сгруппировавшихся вокруг пустой колыбели. Справа от них толпились малоуместные здесь снеговики, эльфы, олень, Санта с супругой и косо взирающий на эту картину Гринч. На крыше, рядом с трубой, были припаркованы сани и гирляндами выложено «СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА». Столбик, на котором крепился почтовый ящик, был оформлен под полосатый леденец.

Когда мы подъехали к дому, Брайан как раз находился в гараже — выгружал покупки из своего внедорожника «инфинити». Он поприветствовал нас взмахом руки и улыбкой, широкой, как прерия. Подтянутый и стройный, одет он был в джинсовую рубашку, белую футболку, заправленную в безупречно отглаженные светлые брюки, и темного красно-бурого цвета куртку с кожаным воротником. Сорока с небольшим лет, он был в превосходной форме. Вполне логично, ведь последние десять лет он зарабатывал сначала как тренер по фитнесу, а потом — как фитнес-гуру. Он ездил по Новой Англии и общался с руководителями небольших фирм, убеждая их, что лучший способ повысить производительность труда в компании — это приучить сотрудников к занятиям спортом. Он даже книгу написал «Как похудеть и добиться успехов во всем» — на несколько недель она стала местным бестселлером. Беглое изучение его веб-сайтов (их он имел три) и его автобиографии указывало на то, что до пика карьеры ему еще далеко. Мы обменялись рукопожатиями — в отличие от большинства качков, он не сдавливал наши ладони, как в тисках, — и он поблагодарил нас за то, что мы приехали. Затем извинился, что не смог встретиться с нами где-нибудь на полпути.

— Просто движение в городе такое… После двух на дороги лучше и не соваться. Я так Донне и сказал, а она мне: «А детективам как обратно добираться?»

— Донна — это ваша жена?

Он кивнул и продолжил:

— Об этом-то я и не подумал. Так что простите меня.

— Ну, мы же сами напросились, — сказал я.

Он отмахнулся:

— Да нет, ничего страшного. Если вы поможете мне вернуть дочь, то напрашивайтесь сколько угодно.

Он поднял с пола гаража сумку. Всего их было шесть, я протянул руки за двумя. Энджи взяла две другие.

— Нет-нет, не надо, — запротестовал он. — Я сам.

— Ну, глупости-то не говорите, — сказала Энджи. — Это меньшее, что мы можем для вас сделать.

— Ой, — сказал он, — спасибо. Очень любезно с вашей стороны.

Он закрыл багажник «инфинити» — меня слегка удивила красовавшаяся на заднем стекле идиотская наклейка «Владелец лицензии на отстрел террористов». Вероятно, я должен был облегченно вздохнуть, зная: если бен Ладену вдруг приспичит одолжить сахарку, Брайан Корлисс будет готов от имени всех американских граждан засветить ему по морде. На самом деле меня просто бесило, что тысячи погибших 11 сентября превратились в очередной повод для продажи очередной дебильной наклейки. Однако, прежде чем я успел раскрыть рот и испортить всем настроение, мы уже направились прочь из гаража — к черной парадной двери двухсотлетнего здания.

Пока Брайан выгружал покупки, мы стояли у гранитной кухонной стойки. Первый этаж дома был отремонтирован совсем недавно, так что в воздухе еще витал едва уловимый запах древесной стружки. Не думаю, что первоначальным планом предусматривались заниженные полы в гостиной, или обшитые гравированной медью потолки в столовой, или расположившийся на кухне холодильник «Саб-Зиро». Оконные рамы по всему дому тоже были заменены, но, несмотря на то что все они были одного и того же бледного, яичной скорлупы цвета, дом все равно казался составленным из нескольких не сочетающихся друг с другом частей. В гостиной царила белизна — белый диван, белые коврики, молочного цвета каминная доска, пепельно-белые дрова в металлической корзине цвета слоновой кости и возвышавшаяся над всем этим огромная белоснежная рождественская елка в углу. Кухня была выдержана в темных тонах — шкафчики вишневого дерева, серая гранитная стойка и черный кафель за раковиной. Даже холодильник и вытяжка над плитой были черного цвета. Столовая была выполнена в духе датского модерна — чистый, светлый стол с четкими гранями, окруженный стульями с высокими спинками. В целом дом производил такое впечатление, что при его оформлении хозяева чересчур увлеклись слишком большим количеством разных каталогов.

И на каминной полке, и на полках шкафов, и на холодильнике стояли в рамках фотографии Брайана, блондинки и светловолосого мальчика. Их же фотографии висели на стенах. Изучая их, можно было проследить жизнь мальчика — от рождения и лет до четырех. Блондинкой на фото была, судя по всему, Донна. Довольно привлекательная — она обладала внешностью, свойственной официанткам в спортбарах и представителям фармакологических компаний: густые волосы цвета рома, ослепительно-белые зубы. Судя по всему, к пластическому хирургу она ходила как на работу. Груди ее, заметные почти на каждом снимке, были похожи на пару идеальных мячиков для софтболла, вылепленных из живой плоти. Лишенный морщин лоб наводил на мысли о свежезабальзамированных покойниках, а улыбка — об электрошоковой терапии. На паре фотографий — не более — можно было видеть черноволосую девочку с потухшим взглядом и пухлым подбородком: Софи.

— Когда вы в последний раз ее видели? — спросил я.

— Несколько месяцев тому назад.

Энджи и я уставились на него поверх стойки.

Он поднял ладони:

— Знаю, знаю. Но обстоятельства сложились так, что… — Он скривился, затем неловко улыбнулся. — Скажем так, родителем быть нелегко. У вас дети есть?

— Есть, — сказал я. — Дочка.

— И сколько ей?

— Четыре.

— Маленькая еще, — сказал он. — И проблемы маленькие. А чем старше они становятся, тем с ними сложнее. — Он перевел взгляд на Энджи: — А у вас, мисс?

— Я за ним замужем. — Энджи кивнула в мою сторону. — Дочка наша общая.

Похоже, этот ответ его обрадовал — он снова улыбнулся и промычал что-то себе под нос, продолжая укладывать в холодильник дюжину яиц и полгаллона обезжиренного молока.

— Она была таким счастливым ребенком. — Он закончил выгружать продукты и аккуратно сложил сумку, чтобы затем убрать ее под стойку. — С ней каждый день был как праздник. И я честно признаюсь, что был совершенно не готов, когда она превратилась в такую… Мрачную Мэри.

— И что ее заставило превратиться в… нее? — спросила Энджи.

На секунду он застыл, уставившись на извлеченный из следующей сумки баклажан.

— Ее мать, — сказал он наконец. — Мир ее праху. Дело в том, что она… — Он поднял глаза, как будто не ожидал увидеть нас здесь. — Она ушла.

— И сколько лет было Софи, когда она ее бросила?

— Да нет, она забрала Софи с собой.

— А, значит, она ушла от вас, а не от Софи. — Энджи взглянула на меня. — Брайан, я не совсем вас понимаю.

Брайан убрал баклажан в холодильник.

— Мне вернули родительские права, когда Софи было десять. Она… Господи, как же тяжело об этом говорить… Мать Софи… Она начала злоупотреблять лекарствами. Всякими такими препаратами… Сначала викодин, потом оксиконтин. Перестала вести себя как ответственный взрослый человек. А затем оставила меня и ушла к другому. Можете мне поверить, ребенку в таких условиях жить было нельзя.

Он посмотрел на нас, словно ожидая, что мы согласимся с его словами.

Я постарался как можно более сочувственно кивнуть, надеясь, что в моих глазах читается необходимая доза сострадания.

— Я попытался отсудить у нее права на ребенка, — сказал он. — И в конечном итоге выиграл дело.

— Сколько лет к тому моменту Софи прожила со своей матерью? — спросила Энджи.

— Три.

— Три года?

— И все это время мать Софи торчала на колесах? — спросил я.

— Ну, в какой-то момент она перестала — во всяком случае, по ее словам. Бросила на целых три года.

— Тогда из-за чего там были такие жуткие условия?

Он тепло улыбнулся:

— Вот об этом я бы сейчас говорить не хотел.

— О’кей, — сказал я.

Энджи спросила:

— Значит, Софи вы вернули, когда ей было десять лет?

Он кивнул:

— Поначалу было очень странно — я ведь шесть лет вообще с ней практически не общался. Но знаете? Потом мы с этим разобрались. Нашли свой ритм.

— Шесть лет? — переспросила Энджи. — Вы же вроде сказали — три.

— Нет-нет. Мы с ее матерью разошлись, когда Софи только-только исполнилось семь, а потом мне пришлось три года добиваться родительских прав. Те шесть лет, которые я имел в виду, — первые шесть лет ее жизни. Большую часть этого времени я провел за рубежом. А Софи с матерью оставались здесь.

— То есть, по сути, — произнесла Энджи тоном, который был мне сильно не по душе, — вы всю ее жизнь упустили.

— А? — Его открытое лицо помрачнело.

— За рубежом, Брайан? — сказал я. — Вроде как в армии?

— Так точно.

— И чем вы занимались?

— Защищал эту страну.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — И спасибо вам за это. Честное слово, спасибо. Мне просто интересно, где вы служили.

Он захлопнул дверцу холодильника, сложил и убрал последние бумажные пакеты. Улыбнулся этой своей теплой улыбкой:

— Чтобы вы могли сами оценить, насколько значительный долг я отдал стране?

— Нет, конечно, — сказал я. — Это просто вопрос.

Через несколько секунд неловкого молчания он поднял руку и еще шире улыбнулся:

— Конечно, конечно. Извините меня. Я был инженером-строителем, работал на «Бектэл» в Дубай.

Энджи негромко поинтересовалась:

— Вы же вроде сказали, что служили в армии?

— Нет, — ответил он, глядя в пустоту. — Я согласился с вашим партнером, когда он сказал, что это «вроде как в армии». Работать в Эмиратах, на дружественное нашему правительство — все равно что служить в армии. Для террористов ты точно такая же цель, и они с радостью превратят тебя в кровавую кашу, поскольку ты для них — символ западного разложения. Я не хотел, чтобы моя дочь росла в такой атмосфере.

— Зачем тогда вообще было браться за эту работу?

— Знаете, Энджела, я и сам себя об этом спрашивал, тысячу раз, наверное. И ответ не нравится мне самому. — Он беспомощно пожал плечами, словно очаровательный ребенок. — Деньги были слишком хорошие, чтобы отказаться. Вот так вот. Признался вам. Да и налоговые льготы были нелишними. Я точно знал, что, если пять лет буду вкалывать как проклятый, домой вернусь богачом и смогу потратить эти деньги на свою семью и на свой фитнес-бизнес.

— Вам это явно удалось, — подытожил я. — На сто процентов. — Сегодня я был «хорошим полицейским». Может даже, откровенным подлизой. Главное, чтобы сработало, так я считал.

Он взглянул поверх кухонной стойки на гостиную — словно современный Александр Македонский, которому больше нечего осталось завоевывать.

— Да, согласен, это не самая лучшая идея — думать, будто можно сохранить семью, когда сам находишься от нее за шесть тысяч миль. Я знаю, что сам виноват. Но, когда я вернулся домой, оказалось, что меня ждет жена-наркоманка, чью систему ценностей я… — он скривился, его передернуло, — не разделял. Мы постоянно спорили, но, как бы я ни старался, Шерил в упор не желала видеть, что вредит Софи. И чем больше я пытался ей это доказать, тем активнее она закапывала голову в песок. В конце концов я однажды пришел домой, а там — никого. — Еще одна гримаса, его снова передернуло. — Следующие три года я потратил на то, что отбивал свои права на ребенка и в конечном итоге победил. Я победил.

— Теперь вы единственный ее опекун?

Он провел нас в гостиную. Брайан и я уселись на диване, Энджи — в кресле напротив нас. Между нами стоял кофейный столик, а на нем — белое медное ведерко с бутылочками воды. Брайан предложил нам по бутылке, мы не стали отказываться. Этикетки на них рекламировали книгу Брайана с советами по похуданию.

— После того как Шерил скончалась, да.

— О, — сказала Энджи: широко раскрытые глаза и чуть скошенная в сторону челюсть выдавали ее разочарование, — так ваша жена скончалась. И после этого вы получили право воспитывать Софи?

— Именно. Шерил заработала себе рак желудка. И я до последнего своего дня буду уверен, что виноваты в этом наркотики. Нельзя так обращаться с собственным телом и ожидать, что оно продолжит восстанавливаться как ни в чем не бывало.

Я заметил, что кожа у него вокруг глаз — там, где обычно располагаются морщины, — была бледнее и натянута туже, чем на всем остальном лице. Значит, к пластическому хирургу заглядывает не только его жена, но и он сам. Видимо, его тело тоже не желало себя восстанавливать как ни в чем не бывало.

— И теперь вы единственный ее опекун? — повторила свой вопрос Энджи.

Он кивнул:

— Слава богу, что они жили в Нью-Гемпшире, а не в Вермонте или здесь, а то бы мне, наверное, еще три года пришлось по судам протаскаться.

Энджи посмотрела на меня. Я ответил максимально нейтральным взглядом — таким, какой я резервирую для ситуаций, от которых у меня волосы на загривке встают дыбом.

— Брайан, вы уж извините, если я делаю слишком поспешные выводы, — сказала она. — Но вы имеете в виду, что Шерил была замужем за женщиной?

— Не замужем. — Он ткнул пальцем в кофейный столик и надавил так, что кожа приобрела оттенок розового лимонада. — Не замужем. В Нью-Гемпшире такое не разрешено. Но да, подобного характера союз — и на глазах моей дочери. Если б им можно было вступать в брак, то кто знает, сколько времени у меня заняли бы судебные тяжбы?

— Почему? — спросил я.

— Прошу прощения?

Энджи сказала:

— А сожительница вашей бывшей жены?..

— Элейн. Элейн Мерроу.

— Элейн, ясно, спасибо. Так Элейн по закону имела права опеки над Софи?

— Нет.

— А пыталась их получить?

— Нет. Но если бы они нашли подходящего судью-энтузиаста? В здешних краях это не так уж и сложно. Может, тогда они вообще превратили бы мой иск в пробный шар — посмотреть, вдруг получится создать прецедент, мол, биологическое родство вообще ничего не значит?

Энджи снова бросила в мою сторону осторожный взгляд.

— Брайан, мне кажется, вы слишком сгущаете краски.

— Неужели? — Он открутил пробку со своей бутылки, сделал большой глоток. — А по мне, так ни капли. И я через это прошел.

— Вам виднее, — согласился я. — Но после того как Софи переехала к вам и вы сгладили все неровности, отношения у вас сложились нормальные?

— Вполне. Года три все было просто отлично. Конечно, смерть матери и переезд из Нью-Гемпшира для нее бесследно не прошли, но в целом… Полный порядок. Уважала старших, каждое утро застилала свою постель, с Донной не конфликтовала, училась хорошо.

Я улыбнулся, чувствуя тепло его воспоминаний:

— А о чем вы разговаривали?

— В смысле?

— Ну к примеру, — заговорил я. — Мы с дочкой любим фотографировать. У меня есть такая черная зеркалка, а у нее — розовая детская мыльница, и мы…

— Я хочу сказать, — он чуть поменял позу, — мы не столько разговаривали, сколько делали что-нибудь вместе. Ну, например, я убедил ее вместе с Донной заняться бегом и пилатес-йогой, это очень их сблизило. И она постоянно навещала меня в фитнес-центре, которым я управляю, в Воберне. Том самом, с которого началась моя компания. Мы там снимаем выпуски для утреннего воскресного шоу, оформляем почтовые заказы там же. Она здорово нам помогала. Действительно здорово.

— А потом?

— А потом она будто войну нам объявила, — сказал он. — Безо всякого повода, на ровном месте. Я говорю «черное», она скажет «белое». Если на ужин цыпленок, то она теперь вегетарианка. По дому если что-то и делала, то спустя рукава — хотя, если честно, вообще почти ничего не делала. А после того как Бэ-Эм родился, она окончательно от рук отбилась.

— Бэ-Эм?

Он указал на фотографии мальчика:

— Брайан-младший.

— А, — сказал я. — Бэ-Эм.

Он повернулся ко мне, держа руки на коленях.

— Я ведь не надсмотрщик. В этом доме есть всего несколько правил, но их соблюдают все. Понимаете меня?

— Конечно, — сказал я. — С детьми без правил нельзя.

— Так вот. — Он начал перечислять по пальцам. — Никакой ругани, никаких сигарет, не водить мальчиков к себе, если меня нет дома, никаких наркотиков и алкоголя, и я должен знать, на какие сайты она заходит.

— Вполне разумно, — кивнул я.

— Плюс никакой яркой помады, никаких ажурных чулок, никаких друзей с татуировками или кольцом в носу, никакого фастфуда, полуфабрикатов, газировки.

— О, — не удержался я.

— Именно, — промолвил он так, будто я только что продемонстрировал ему свое полнейшее одобрение. Он наклонился ко мне: — От фастфуда у нее прыщи появились. Я ей так и сказал, но она меня и слушать не захотела. А ее гиперактивность и неспособность концентрироваться на уроках — от сахара. Из-за этого оценки у нее поползли вниз, а вес — вверх. Отвратительный пример для Бэ-Эм.

— Ему же года три всего, разве нет? — спросила Энджи.

Широко раскрытые глаза, энергичные кивки.

— Он очень впечатлительный. Вы не думаете, что эпидемия ожирения начинается в самом раннем возрасте? И кстати, кризис образования тоже надо учитывать. Энджела, все это взаимосвязано. А Софи со своими постоянными истериками и полным отсутствием самоконтроля подавала нашему сыну отвратительный пример.

— Переходный возраст, — сказала Энджи. — И школа. Две вещи, от которых у любой девчонки крыша бы поехала.

— Я это понимаю, — кивнул он. — Но недавние исследования показали, что излишняя опека — главная причина, по которой у наших школьников наблюдаются задержки в развитии.

— До сих пор не верится, что его отменили, — добавил я. — Гениальный был сериал.

— Что?

— Пардон, — извинился я. — О другом задумался.

Думаю, не будь в комнате свидетелей, Энджи меня прямо там и пристрелила бы.

— Так что, говорите, случилось дальше?

— Переходный возраст, я это понимаю. Честное слово, понимаю прекрасно. Но правила есть правила, и нарушать их нельзя. А она? Отказалась. В конечном итоге я поставил ей ультиматум — или она сбросит десять фунтов за сорок дней, или может убираться из дома.

Под полом что-то завыло — что-то механическое, — а затем мы услышали, как горячий воздух с шипением начал сочиться сквозь половицы.

— Извините, — сказала Энджи. — Я, видимо, не расслышала. Вы поставили ее перед выбором: или диета, или вы лишаете ее крыши над головой?

— Вы слишком все упрощаете, ситуация была гораздо сложнее.

— А, значит, я чего-то не понимаю? — кивнула Энджи. — Так объясните мне, Брайан, что же я поняла не так?

— Дело не в том, что я собирался лишить ее некоторых вещей…

— Пищи и крова, — сказал я.

— Да, — кивнул он. — Дело не в том, что я чего-то ее лишил, а в том, что я пригрозил ей, что сделаю это. И только в том случае, если она не проявит наконец уважения и к себе, и к нам. Я хотел превратить ее в сильную, гордую американскую женщину, обладающую моральными ценностями и чувством собственного достоинства.

— И какие же моральные ценности она усвоит, сбежав из дома? — спросила Энджи.

— Ну, я вообще не думал, что до этого дойдет. Как видите, я ошибался.

Энджи окинула взглядом кухню, затем прихожую. Моргнула несколько раз. Закинула лямку сумочки обратно на плечо и поднялась из кресла. Беспомощно улыбнулась мне:

— Слушай, я больше не могу. Просто не могу тут сидеть. Выйду, подожду тебя на крыльце, хорошо?

— Ладно, — сказал я.

Она протянула руку растерявшемуся Брайану Корлиссу:

— Была рада знакомству, Брайан. Если увидите дым за окном, пожарных можете не вызывать — это просто я там курю.

Она ушла. Брайан и я остались сидеть на диване, окруженные тихим шипением просачивающегося в дом тепла.

— Так она курит? — спросил он.

Я кивнул.

— И от чизбургера с колой тоже не отказывается.

— И при этом так выглядит?

— Как выглядит?

— Так хорошо? Ей сколько, тридцать с мелочью?

— Сорок два. — Не буду врать, выражение его лица меня здорово повеселило.

— Пластику делала, да?

— Господи, нет, — сказал я. — Хорошая наследственность плюс куча нервной энергии. Ну и к тому же она часто ездит на велосипеде, хотя и без фанатизма.

— Хотите сказать, что это я фанатик?

— Вовсе нет, — сказал я. — У вас работа такая, и такой образ жизни вы для себя выбрали сами. Ради бога, собственно. Надеюсь, вы до ста лет доживете. Просто я заметил, что люди иногда думают, будто их образ жизни как-то связан с моральным обликом.

Какое-то время мы оба молчали. Сделали по глотку каждый из своей бутылки.

— Я все думал, что она вернется, — тихо сказал он. — Софи.

Брайан сидел опустив взгляд на ладони.

— Знаете, после нескольких лет ее постоянных выкрутасов — и это притом что у нас новорожденный на руках… Так вот, я подумал, что, может, есть смысл вернуться к воспитанию по старинке. Раньше ведь у детей не было ни синдрома дефицита внимания, ни булимии с анорексией, они не хамили старшим и не слушали музыку, в которой сплошной секс и насилие.

Я против воли скривился:

— Да нет, раньше все было точно так же. Послушайте Элвиса или там братьев Эверли и скажите мне потом, о чем они, по-вашему, поют. А насчет гиперактивности и булимии — вы вспомните себя классе этак в восьмом. Все там было — только тогда никто не считал эти вещи болезнью.

— Ладно, — отозвался он. — А что насчет культуры? Тогда не было всех этих журналов и реалити-шоу, превозносящих идиотов и дегенератов. Никакого Интернета, никакой порнографии и всех этих технических приблуд, которые только забивают подросткам голову тупейшими из идей. И никто не внушал детям, что они не только способны стать звездами, но и что им это полагается. Не важно, что ты понятия не имеешь ни о чем, плевать, что у тебя нет ни капли таланта, — ты заслуживаешь успеха просто потому, что существуешь. — Он печально взглянул на меня. — У вас дочь есть, говорите? Вот что я вам скажу — с этим всем нам тягаться не по силам.

— С чем?

— С этим. — Он указал за окно. — С внешним миром.

Я проследил за его взглядом. Хотел было заметить, что на улицу ее выкинул не внешний мир, а вполне себе внутренний, но промолчал.

— Не по силам, и все тут. — Он снова глубоко вздохнул и полез в карман. Вытащил бумажник. Порылся в нем, затем выудил оттуда визитку. Протянул ее мне.

— Это социальный работник, который занимался Софи. Вроде он только недавно перестал с ней работать — когда ей семнадцать исполнилось, кажется. Не знаю, поддерживает он с ней контакт или нет, но есть смысл поинтересоваться.

— Брайан, как вы считаете, где она сейчас?

— Не знаю.

— Ну хотя бы предположение у вас какое-нибудь есть?

Он задумался. Засунул бумажник обратно в карман.

— Там же, где и всегда. С этой своей подружкой, которую вы ищете.

— С Амандой?

Он кивнул.

— Я поначалу думал, что она положительно повлияет на Софи, придаст ей жизненной устойчивости. А потом узнал, какое у нее прошлое. Довольно-таки мерзкое.

— Да, — сказал я. — Так и было.

— Мне такое не по душе. В нормальной жизни этим вещам места нет.

Я обвел взглядом его белоснежную гостиную и его белую рождественскую елку.

— Имя Зиппо вам о чем-нибудь говорит?

Он пару раз моргнул.

— Софи по-прежнему с ним встречается?

— Не знаю. Я просто собираю факты, пока картина не начнет проясняться.

— А, часть вашей работы, да?

— Это и есть моя работа.

— Зиппо на самом деле зовут Джеймс Лайтер[2] — отсюда и прозвище. Больше я о нем ничего не знаю, я и видел-то его один раз. От него тогда несло травой, и выглядел он как шпана. В точности такой тип, какого я в жизни своей дочери видеть не хотел, — татуированный весь, штаны мешковатые, кольца в бровях и бороденка жиденькая такая. — Его перекорежило. — Совсем, совсем не подходящий тип.

— А где ваша дочь с Амандой и Зиппо обычно тусовалась, не знаете?

Он задумался — надолго, так что и мне, и ему хватило времени не торопясь допить воду. Наконец он произнес:

— Нет, не знаю, честно говоря.

Я открыл свой блокнот, нашел страницу, заполненную сегодняшним утром:

— Одна из одноклассниц Аманды и Софи сказала мне, что Софи и еще четверо зашли в комнату. Двое в этой комнате умерли, но…

— О господи.

— …но вышли из нее четверо. Ничего на ум не приходит?

— Что? Нет. Бредятина какая-то.

Он встал с дивана, и ключи у него в кармане забренчали, пока он раскачивался с пятки на носок.

— Софи умерла?

Где-то с полсекунды я удерживал его отчаявшийся взгляд:

— Не знаю. Ни малейшей идеи.

Он покосился в сторону, затем снова посмотрел на меня:

— Вот в этом-то вся проблема с детьми, а? У нас нет ни малейшей идеи. Ни у кого из нас.

Удалившись на перекур, Энджи позвонила в информационную службу, чтобы выяснить телефон Элейн Мерроу, проживавшей в Эксетере, штат Нью-Гемпшир. Затем она позвонила самой Элейн и договорилась с ней о встрече.

По дороге в «гранитный штат» мы молчали — во всяком случае, поначалу. Энджи глядела в окно — на выстроившиеся вдоль шоссе голые деревья, на тающие кляксы снега.

— Ей-богу, как же мне хотелось перелезть через кофейный столик, — сказала она наконец. — И выдавить ему глаза на хрен.

— Просто удивительно, что с такими манерами тебя не приглашают на светские приемы, — сказал я.

— Я серьезно. — Она повернулась ко мне. — Сидит такой, втирает про «ценности», а сам родную дочь выгнал ночевать на лавочке на автобусной остановке. И, блин, называет меня «Энджела», как будто имеет представление, кто я такая. Ненавижу, ненавижу, мать твою, когда люди так делают. И, господи Исусе, ты же сам видел, как он разошелся, когда про свою покойную жену говорил. «Неподходящее для ребенка окружение», мать его так. И из-за чего? Из-за того, что она любила гранолу и сериал «Секс в другом городе»?

— Полегчало?

— Чего? — спросила она.

— Выговорилась? — сказал я. — Потому что я там занимался выуживанием информации о пропавшей девочке, чтобы найти другую пропавшую девочку Ну, знаешь, делом занимался.

— А мне вот показалось, что ты ему разве что ботинки языком не вылизывал.

— А что, у меня был выбор? Вместо этого надо было встать в позу и высказать все, что я о нем думаю?

— Я же ведь ничего ему не сказала.

— Все равно, ты очень непрофессионально себя повела. У тебя на лице было написано, что ты на самом деле о нем думаешь.

— А в «Дюхамеле» о тебе не то же самое говорят?

Черт. Неплохо.

— Даже в наихудшем случае я вел себя раз в десять профессиональнее, чем ты.

— В десять раз, значит?

— В десять.

— Так что, я, значит, должна сидеть себе тихо, пока этот самодовольный козел поет дифирамбы собственной персоне, да?

— Да.

— А я не могу.

— Я заметил.

— Слушай, ну неужели вот это и есть наша работа? У меня что, просто стерлось из памяти, что мы только тем и занимаемся, что допрашиваем людей, от общения с которыми хочется потом залезть под душ часиков этак на пять?

— Частично — да. — Я взглянул на нее. — Ладно, по большей части так и есть.

Чем ближе мы оказывались к нью-гемпширской границе, тем меньше машин было на шоссе. Я надавил на газ, и деревья за окном превратились в размытое коричневое пятно.

— Решил пополнить коллекцию штрафов за превышение скорости? — спросила Энджи.

Я всегда водил быстро — за исключением тех случаев, когда в машине со мной была моя дочь. И Энджи давно с этим смирилась — точно так же, как я смирился с тем, что она курит. Во всяком случае, так мне казалось.

— Скажи мне, солнышко, — спросил я, — что за муха тебя сегодня за жопу укусила, а?

Повисшую тишину можно было ножом резать. Но затем Энджи откинула голову на спинку сиденья, уперлась ногами в бардачок и сделала глубокий протяжный выдох. А затем сказала:

— Извини. О’кей? Жалко, что так получилось. Ты был прав, я совершенно непрофессионально себя там повела.

— Можешь повторить то же самое в мой диктофон?

— Я серьезно.

— Я тоже.

Она закатила глаза.

— Ладно, ладно, — сказал я. — Извинения приняты. И оценены по достоинству.

— Я действительно там сорвалась.

— Да нет. Почти сорвалась, это да. Но я сгладил ситуацию, все в порядке.

— Все равно, некрасиво получилось.

— Ну, у тебя в последнее время фактически не было практики, так что ничего удивительного.

— Это да. — Она провела ладонью по волосам. — Потеряла хватку совсем.

— Зато за компьютером ты по-прежнему, э-э-э, отжигаешь в полный рост.

Она улыбнулась:

— Правда?

— Правда. Кстати, можешь сейчас погуглить Джеймса Лайтера?

— Это кто такой?

— Зиппо. Посмотрим, не засветился ли он где.

— А. — Она достала свой «блэкберри», какое-то время щелкала по клавишам, а затем сказала: — Засветился, да еще как. Помер.

— Серьезно?

— Серьезно. Труп нашли три недели назад в Оллстоне. — Она зачитала вслух: — «Тело восемнадцатилетнего Джеймса Лайтера было обнаружено в Оллстоне, в поле за магазином, торгующим спиртными напитками, через неделю после Дня благодарения. Причина смерти — две пули в грудь. Никаких свидетелей, никаких подозреваемых».

К середине статьи всплыла и его ожидаемо тоскливая предыстория — воспитывался матерью-одиночкой, которая, когда ему было шесть лет, попросила подругу посидеть с ним, а сама ушла и больше не вернулась. Где теперь Хитер Лайтер, никому не ведомо. Рос Джеймс в приемных семьях. Если верить статье, последняя его мачеха (некто Кэрол Луиз, также известная как Сиплая Кэрол) не сомневалась, что кончит Зиппо примерно так, как и случилось. И знала она это ровно с тех пор, как он угнал ее машину. Было ему тогда четырнадцать.

— Вот так, значит. Угнал у Сиплой тачку — получи пару пулек в грудь, — сказал я.

— Паршивая история, — вздохнула Энджи. — Вроде целая жизнь, а толку с нее…

— Ноль без палочки, — подтвердил я.

Андре Стайлз встретил нас у входа в здание Службы социальной защиты на Фарнсворт-стрит, и мы втроем направились вниз по Сипорт, пока наконец не решили укрыться от снега и ветра в таверне на Слипер-стрит. После того как мы уселись за столик и сделали заказ подошедшей официантке, я сказал:

— Еще раз спасибо, что согласились с нами встретиться, мистер Стайлз.

— Пожалуйста, — отозвался он, — только не зовите меня «мистер». Просто Дре.

— Ну, значит, Дре.

Ему было где-то тридцать семь — тридцать восемь лет, коротко остриженные темные волосы только-только тронула седина — на висках и на самой кромке аккуратной эспаньолки. Для соцработника одет он был со вкусом — черная хлопковая футболка и темно-синие джинсы, значительно более привлекательные, чем ассортимент «Гэпа», и черное кашемировое пальто с красной подкладкой.

— Итак, — сказал он. — Софи.

— Софи.

— Вы встречались с ее отцом.

— Ага, — кивнула Энджи.

— И как он вам показался?

Официантка принесла наши напитки. Он выудил дольку лимона из своей водки с тоником, помешал в бокале коктейльной палочкой и положил ее рядом с лимонной долькой. Пальцы его двигались с уверенной ловкостью, свойственной пианистам.

— Отец, — сказал я. — Тот еще фрукт, а?

— Ну, если под словом «фрукт» вы подразумеваете «козел», то да, согласен.

Энджи засмеялась, пригубила вина.

— Можешь говорить все как есть, Дре.

— Уж пожалуйста, — добавила Энджи.

Он отпил из своего стакана и разгрыз кубик льда.

— Я работаю со многими детьми, и часто проблема совсем не в них. Проблема в том, что им не повезло в родительской лотерее — вытянули билетик, а на нем приз: «Сволочь». Иногда в двойном размере. Я, конечно, мог бы сейчас сидеть и изощряться перед вами в политкорректности, но меня и на работе от этого мутит.

— Политкорректности нам не требуется, — сказал я. — Мы будем очень благодарны за любую информацию.

— Давно вы занимаетесь частным сыском?

— У меня был перерыв в пять лет, — сказала Энджи.

— И когда он прервался?

— Сегодня утром, — ответила она.

— Не скучала?

— Думала, что скучала, — ответила она. — Но вот теперь уже не уверена.

— А ты? — обратился он ко мне. — Давно ты в частных детективах?

— Слишком давно. — Мысль о том, что это чистая правда, неприятно кольнула меня. — С тех пор, как мне стукнуло двадцать три года.

— Не задумывался о том, чтобы заняться чем-нибудь другим?

— Почти каждый день. А ты?

Он покачал головой:

— Это и так моя вторая профессия.

— А первая?

Он прикончил свой коктейль и взглянул в сторону официантки. У меня еще оставалось полстакана скотча, у Энджи — две трети бокала вина, поэтому Дре указал на свой бокал и вытянул один палец.

— Моя первая профессия? — сказал он. — Я был врачом, как ни странно.

Вот и логичное объяснение ловкости его пальцев.

— Думаешь, что будешь спасать людям жизнь, но быстро понимаешь, что медицина — такой же бизнес, как и любой другой. Все крутится вокруг того, как обеспечить клиенту максимум дорогостоящих услуг при минимуме затрат с твоей стороны.

— Полагаю, ты и тогда особенной политкорректностью не страдал? — спросила Энджи.

Официантка вернулась с новым коктейлем. Дре ухмыльнулся:

— Меня уволили из четырех больниц в радиусе пяти миль. За неповиновение. По-моему это рекорд. И тогда мне стало ясно, что в этом городе больше никто не возьмет меня на работу. Я бы мог, конечно, переехать куда-нибудь в Нью-Бедфорд или вроде того, но мне тут нравится. И одним прекрасным утром я проснулся и понял, что просто ненавижу свою жизнь. Ненавижу то, во что она превратилась. Утратил веру. — Он пожал плечами. — А через пару дней увидел в газете объявление, что службе социальной защиты нужны сотрудники. Вот так я и оказался здесь.

— Не скучаешь по прошлому?

— Иногда. Но не часто. Знаешь, это как неудачный брак — конечно, были и хорошие моменты, без них бы я вообще туда не сунулся, но в основном… Та работа меня просто изнутри выедала. А теперь у меня стабильный рабочий график, я горжусь тем, чем занимаюсь, и ночью сплю как невинный младенец.

— А работа, которой ты занимался с Софи Корлисс?

— Ну, по закону многого я вам сказать просто не могу — конфиденциальная информация, сами понимаете. Она обратилась ко мне за помощью, и я постарался сделать все, что было в моих силах. У нее в жизни не все шло гладко.

— А почему она школу бросила, не скажешь?

Он виновато улыбнулся:

— Боюсь, что не скажу. Конфиденциальная информация.

— Я все никак не могу понять, что она за человек, — сказал я.

— Потому что как личность она не существует. Софи из тех подростков, которые… Она росла, но не взрослела. В смысле не приобретала в процессе взросления никаких жизненных навыков. Ни к чему не стремилась. Сама плохо себе представляла, кто она такая. Достаточно умная, чтобы понять, что у нее есть недостатки. Но недостаточно умная, чтобы понять, какие именно. А даже если бы и поняла, что бы она могла с этим поделать? Невозможно просто взять и решить — вот это станет делом моей жизни. Призвание нельзя создать искусственно. Софи была из тех, кого я называю «поплавками», — они всю жизнь плывут по течению и ждут, когда появится кто-то, кто скажет им, куда надо двигаться.

— А с ее подружкой Амандой ты когда-нибудь встречалися? — спросила Энджи.

— А, — протянул он. — Аманда.

— Значит, встречался?

— Если вы встречались с Софи, то встречались и с Амандой.

— Не ты один так говоришь, — сказал я.

— А вы с ней знакомы, нет?

— Много лет назад, когда ее…

— Ой, — сказал вдруг он, чуть оттолкнувшись вместе со стулом от столика. — Ты же тот самый парень, который в девяностых ее нашел, так? Господи. То-то мне фамилия знакомой показалась.

— Ага, было дело.

— А теперь опять ее ищешь? Ирония судьбы. — Он покачал головой. — Ну, какой она была тогда, я не знаю, но сейчас… Аманда очень выдержанная. Возможно, даже слишком. Я никогда не встречал подростка ее возраста, который относился бы к себе так трезво. Я имею в виду, и в шестьдесят не каждый комфортно чувствует себя в собственной шкуре, а уж в шестнадцать… Но вот Аманда точно знает, кто она такая.

— И кто же?

— В смысле?

— Нам многие говорили, что Аманда очень спокойная и выдержанная. Но из твоих слов следует, что ты точно знаешь, что она за человек. Вот я тебя и спрашиваю — кто она?

— Она именно то, чего от нее ждут. Живое воплощение приспособляемости.

— А Софи?

— Софи… пластичная. Она будет следовать любым принципам, если это поможет ей вписаться в окружение. В отличие от нее Аманда приспосабливается не к окружению, а к тому образу, в котором этому окружению хочется ее видеть. Но она сбрасывает его, как пустую оболочку, стоит ей сменить окружение.

— Ты ею восхищаешься.

— Ну, не то чтобы восхищаюсь, но признаю — она выдающийся ребенок. Ее ничто не выводит из равновесия. Ничто не способно изменить ее волю. И это в шестнадцать лет.

— Впечатляюще, — сказал я. — Знаешь, чего бы мне хотелось? Чтобы хоть кто-нибудь из тех, с кем мы говорили, рассказал нам о ней что-нибудь этакое… Смешное, или трогательное, или дурацкое.

— Это не в ее духе.

— Судя по всему, ага. А что насчет Зиппо? О нем тебе слышать доводилось?

— Парень Софи. Настоящее имя то ли Дэвид, то ли Дэниел Лайтер. Врать не буду, точно не помню.

— Когда ты в последний раз виделся с Софи?

— Недели две назад, может, три.

— А Аманду когда в последний раз видел?

— Примерно в то же время.

— А Зиппо?

Он осушил свой стакан.

— Господи.

— Что такое?

— Тоже недели три назад. Так они все вместе… — Он взглянул на нас.

— Пропали, — кивнула Энджи.

Нынешнее обиталище Хелен Маккриди выглядело, во всяком случае снаружи, в разы лучше, чем квартирка в трехэтажной халупе в Дорчестере, где она до недавнего времени проживала со своей дочерью. Теперь она вместе с Кенни Хендриксом жила в Ноттингем-Хилле, огороженном пригороде Фоксборо, в двух милях от Первого шоссе, в доме 133 по Шервуд-Форест-драйв. О Фоксборо я знал только, что «Патриоты» проводили там по восемь матчей в год и что поблизости, в Рентаме, располагался скидочный торговый центр. Кроме этого — ничего.

Как оказалось, в Фоксборо еще находилось с полдюжины огороженных кварталов с очаровательными именами. По пути в Ноттингем-Хилл мы проехали мимо Можжевеловой Рощи, Грозового Перевала и Благоухающих Лугов. Все они, как я уже говорил, были огорожены. Зачем, правда, я понять не мог — уровень преступности в Фоксборо оставался крайне низким. Кроме парковочного места на стоянке в день матча, красть здесь было решительно нечего, — не газонокосилки же с мангалами.

Проникнуть внутрь Ноттингем-Хилла оказалось нетрудно — у ворот никто не дежурил. На будке висел плакат, сообщавший: «В дневное время для вызова охраны наберите *958». В паре ярдов за будкой главная дорога — бульвар Робин Гуда — раздваивалась. Четыре стрелки-указателя направляли меня налево, к Локсли-лейн, Тук-Террас, Скарлетт-стрит и Шервуд-Форест-драйв. Дорога шла вперед, никуда не сворачивая, и впереди лежали вполне ожидаемого облика одинаковые жилища для представителей среднего класса. Стрелки, указывавшие направо, обещали привести к Арчер-авеню, Литл-Джон-лейн, Иоркшир-роуд и Марианна-хаус, но вместо улиц и домов там виднелись только горы песка и одинокий экскаватор, застывший на вершине одной из них. Лопнувший экономический бум застал Ноттингем-Хилл прямо посреди строительной лихорадки.

Я свернул налево. Дом 133 по Шервуд-Форест-драйв оказался в самом конце улицы, в тупике. Задние дворы здесь имели тот же цвет, что и дюны на месте предполагаемого расположения дома Девы Марианны, и оба дома по соседству, 131 и 129, пустовали — на окнах висели припорошенные опилками разрешения на ведение строительства. Впрочем, лужайки зеленели даже перед пустовавшими домами — кто-то в строительной компании все еще верил, что за ними надо ухаживать. Мимо дома я проезжал достаточно медленно, чтобы заметить — шторы на окнах были задернуты, во всяком случае на тех, что выходили на север, юг и запад. Выходившие на восток глядели на песчаные горы, возвышавшиеся за зданием, и видеть их я не мог, но спорить готов — они тоже были задернуты шторами. По пути назад еще возле двух домов я заметил объявления «Продается» — под одним из них болтался листок поменьше, со словами: «Срочно продам. Назовите любую цену. Пожалуйста».

Я свернул на Тук-Террас и припарковался в тупике, рядом с недостроенным ранчо. Соседние с ним дома, по виду полностью готовые, пустовали. Свежепосаженные кусты и лужайки зеленели, несмотря на декабрьскую погоду, но подъездные дорожки все еще ждали, когда же их наконец покроют асфальтом. Пробравшись сквозь скелет недостроенного ранчо, я пересек акр бледного песка — вбитые в него колышки и натянутая между ними бечевка обозначали границы будущего заднего двора. Наконец я оказался за домом Хелен и Кенни — двухэтажной типовой подделкой под итальянский особняк. Даже не заходя внутрь, я мог бы поклясться, что на кухне обязательно будет стойка из гранита, а в ванной — гигантских размеров джакузи.

Если задуматься, более бездарно подкрасться к дому я бы не смог, даже если бы и захотел. Перед окнами я проехал так медленно, что меня бы смог догнать даже трехногий бассет, страдающий от дисплазии бедра. Машину я припарковал поблизости — не так чтобы совсем уж на виду, но тем не менее. И к самому дому я подошел со стороны пустыря, где меня было видно каждому. Да и сам визит я решил нанести днем, а не ночью, как следовало бы. Для полноты картины мне не хватало разве что плаката с надписью: «Ребят, ключ от входной двери не подкинете?»

Поэтому самым умным шагом в такой ситуации было бы пройти мимо, надеясь, что обитатели дома примут меня за землемера или плотника, и отправиться восвояси. Вместо этого я решил, что пока мне везет, — было два часа дня, но поблизости я не видел ни души. Глупо верить в такую вещь, как везение, и тем не менее все мы разделяем эту веру каждый раз, когда переходим улицу с оживленным движением.

И пока что мне продолжало везти. Скользящую дверь смогла бы вскрыть даже Габби. Или я, вооруженный брелоком-открывашкой и кредиткой. Зайдя внутрь, я остановился, ожидая, что вот-вот завоет сигнализация. Так ничего и не услышав, я взбежал по застеленной ковровым покрытием лестнице на второй этаж. Прошел через все комнаты, задерживаясь ровно настолько, чтобы убедиться — там никого не было. Затем спустился вниз.

В гостиной я насчитал девять компьютеров. На ближайшем ко мне была приклеена розовая бумажка с надписью «Голубой щит». На стоявшем рядом — желтая, с надписью «Bank of America». Я щелкнул по клавиатуре первого компьютера, и монитор его мягко засиял. На секунду появился рисунок рабочего стола — пейзаж Тихого океана. Затем экран позеленел, и на него выскочили четыре анимированные фигурки с головами актеров из сериала «Различные ходы». На головой Уиллиса появился пузырь, как в комиксах, и поле для ввода. Над головой Арнольда — такой же пузырь, но со словами: «Слышь, Уиллис, ты о чем это вообще?» Кимберли раскуривала косяк и, закатив глаза, говорила: «Пароль давай, придурок». А над головой мистера Драммонда возникла иконка с секундомером, начавшим отсчет — десять, девять, восемь… Пока он отмерял секунды, Кимберли начала исполнять стриптиз, Арнольд переоделся в униформу охранника, а Уиллис запрыгнул в кабриолет и тут же на нем врезался в стену. Пока машина полыхала, секундомер над головой мистера Драммонда досчитал до нуля, а затем взорвался. Экран погас.

Я позвонил Энджи.

— «Различные ходы», говоришь? В полном составе?

— Хм… почти. Миссис Гарретт я там не заметил.

— Должно быть, поздние сезоны, когда у нее уже был свой сериал, — сказала она. — Так чего у тебя там?

— Компьютеры, защищенные паролями. Девять штук.

— Девять паролей?

— Девять компьютеров.

— Многовато компьютеров для гостиной, где и мебели-то нет. Комнату Аманды ты уже нашел?

— Пока нет.

— Посмотри, нет ли и там компьютера. Дети обычно не защищают их паролями.

— О’кей.

— Если найдешь, скинь мне IP-адрес и адреса серверов. Обычно люди пользуются только одним, сколько бы компьютеров у них ни было. Если я сама их не взломаю, то знаю кое-кого, кто сможет.

— Ну ни фига ж себе, какие у тебя интернет-знакомые.

Мы распрощались, и я снова поднялся на второй этаж. Спальня Хелен и Кенни выглядела точно так, как я и ожидал, — комод из «Bob’s Furniture», заваленный мятой одеждой, сползший на пол матрас, никаких тумбочек, несколько пустых пивных банок с одной стороны кровати, несколько пустых стаканов с чем-то липким на дне — с другой. Пепельницы на полу, загаженное ковровое покрытие.

Я прошел через большую спальню, ухмыльнулся, заметив джакузи, и вошел в следующую комнату. Пустая и прибранная. Комод с отделкой под орех, такая же кровать и тумбочка — дешево, но респектабельно. Ящики пустовали, кровать — убрана. В шкафу — две дюжины пустых вешалок, на равном расстоянии друг от друга.

Комната Аманды. Уходя, она не оставила после себя ничего, кроме вешалок и постельного белья. На стене висели оправленная в рамку майка «Ред Соке» с автографом Джоша Беккета и календарь с фотографиями щенков разных пород. Единственный признак того, что Аманда вообще способна испытывать эмоции. Во всем остальном сквозило чувство спокойной точности и в целях, и в методах.

Спальня напротив представляла собой диаметрально противоположную картину. Возникало подозрение, что кто-то засунул ее в стиральную машину, выбрал режим особо интенсивной стирки, а затем открыл дверцу. Кровать скрывалась под покровом из пледа, простыни, джинсов, свитера, футболки, джинсовой куртки и песочного цвета брюк капри. Ящики комода были выдвинуты, а над ними красовалось трехстворчатое зеркало. Правую и левую створки Софи украсила фотографиями, заткнув их между стеклом и рамой. На нескольких из них был парень. Зиппо, скорее всего. Если верить снимкам, на голове у него практически всегда красовалась повернутая набок бейсболка с логотипом «Соке». От уха до уха по челюсти тянулась полоска волос, еще один клочок занимал пространство между нижней губой и подбородком. Наколки на шее, серебряные колечки в бровях. На большинстве фотографий он приобнимал Софи. На всех — держал в руках или пивную бутылку, или красный пластиковый стаканчик. Софи улыбалась, но казалось, что она примеряет разные улыбки, пытаясь подобрать ту, какой от нее ожидают окружающие. Похоже, у нее были проблемы со зрением — на каждом снимке она слегка щурилась. Мелкие зубы неуверенно выглядывали из каждой улыбки. Трудно было представить ее счастливой. Выше и ниже фотографий за раму зеркала были заткнуты билеты в различные клубы. Старые, в основном на прошлую весну и раннее лето. Все заведения — исключительно «от 21 года».

Софи явно старалась выглядеть старше 21 года. Но не обратить внимания на детский жирок, покрывавший ее подбородок и щеки, было невозможно. В любом клубе, впуская ее внутрь, вышибалы явно понимали, что она несовершеннолетняя. На большинстве фотографий она была с Зиппо; на двух — со своими подружками, ни одной из которых я не узнал и ни одна из которых не была Амандой. Впрочем, снимки были обрезаны с левой стороны, ампутировав левое плечо Софи там, где оно предположительно касалось кого-то, стоявшего рядом.

Я обыскал комнату, нашел несколько пузырьков с таблетками. Названий лекарств я не распознал, но от этикеток веяло холистической дурью. Я сфотографировал их на телефон и продолжил обыск. Нашел несколько браслетов — достаточно, чтобы можно было заподозрить Софи в фетишизме или предположить, что она собирала их с какой-то целью. Я пригляделся. Большинство было свалено в кучу на верхней полке шкафа, некоторые разбросаны по всей комнате.

Я стянул с кровати одеяла, скинул на пол груды одежды и обнаружил ноутбук, мигнувший мне огоньком зарядного устройства. Я раскрыл его, и глазам моим предстала заставка — фотография Софи и Зиппо, демонстрирующих двухпальцевый «гангстерский» жест, что автоматически означало — к гангстерам они не имеют ровно никакого отношения. Я щелкнул на иконку в левом верхнем углу экрана и добрался до главной панели управления компьютера. Пароля у меня так и не спросили. Нашел информацию об IP-сервере, которую у меня спрашивала Энджи, вбил ее в телефон и отправил ей эсэмэской.

Я вернулся на рабочий стол компьютера, затем щелкнул на иконку почтового клиента.

Софи явно не любила удалять письма. В почтовом ящике у нее хранилось 2871 сообщение — переписка примерно за год. В «Отправленных» было 1673 письма, тоже где-то за год. Я позвонил Энджи и рассказал о своих находках.

— С данными об IP сможешь взломать ее почту?

— Запросто, — сказала она. — Сколько ты там уже?

— Не знаю, минут двадцать примерно.

— Немало, если учесть, что ты торчишь в доме людей, не имеющих предсказуемого рабочего графика.

— Ну ты прям как моя мама.

Она положила трубку.

Я вернул все на свои места и спустился на первый этаж. В столовой, на стоявшем в центре комнаты столе, я нашел картонную коробку, доверху набитую письмами. Ничего выдающегося — в основном счета, в основном за электричество и воду, плюс несколько счетов по кредиткам и выписки с банковских счетов. Но затем я посмотрел на имена адресатов. Ни один из них не жил по этому адресу. Дэрил Бускет проживал в Вествуде, Жоржетт Бинг — во Франклине, Майка Грикспур в Шероне, а Верджил Кридлин — в Дедэме. Я пролистал всю пачку писем и насчитал еще девять имен, и все они принадлежали обитателям соседних городов — Уолпола, Норвуда, Мэнсфилда, Плейнвилла. Сквозь дверной проем я взглянул в гостиную, на стоявшую там батарею компьютеров. Практически пустой дом, немногочисленная мебель, явно купленная по дешевке и мелким оптом, — вполне понятно, что превращать это место в жилище никто и не собирался. Девять компьютеров. Краденая почта. Будь у меня время, я бы точно нашел здесь свидетельства о рождении младенцев, которые вскоре после выдачи документа скончались. Спорить готов, на все свои деньги, до последнего цента.

Я снова взглянул на письма. Но почему они так глупо себя ведут? Как можно защищать компьютеры паролями, но при этом забыть включить сигнализацию? Зачем выбирать идеальное место для занятий подобным дерьмом — дом в тупике, кругом пустырь и народу ни души, — но при этом оставить пачки ворованных писем в коробке на виду?

Я обыскал кухню, но не нашел ничего, кроме пустых шкафчиков и холодильника, в котором лежали пластиковые упаковки еды навынос, пивные бутылки и банки с кока-колой. Я закрыл дверцу холодильника и вспомнил, что одноклассница Аманды говорила что-то насчет микроволновки. Я открыл ее, заглянул внутрь. Микроволновка как микроволновка. Белые стенки, желтая лампа, круглый поддон. Я уже собрался закрыть ее, когда в нос мне ударил резкий запах. Я присмотрелся к стенкам. Да, белые, но кое-где на них осел такой же белый налет. Приглядевшись, я заметил его и на желтой лампочке. Я нашел нож для масла и легонько провел им по одной из стенок. На лезвии осел мелкий порошок, белый и невесомый, словно тальк.

Я захлопнул дверцу микроволновки, положил нож обратно в ящик и вернулся в гостиную. Шагнув туда, я услышал, как поворачивается ручка входной двери.

Я не видел ее одиннадцать лет. И меня это вполне устраивало. Но вот она здесь. Она сделала четыре шага, прежде чем заметила меня и посмотрела мне в глаза. Она пополнела: в основном жир отложился на бедрах, на лице и на шее. Пятен на коже стало больше. Ее васильковые глаза, самая привлекательная ее черта, совсем не изменились. Она раскрыла их, и ее рот сначала превратился в узкий, сморщенный овал, а затем — в неуверенную улыбку. Вряд ли она поверила бы мне, если бы я сказал, что пришел починить унитаз. Я выдал ей максимально беспомощную улыбку, развел руками и пожал плечами.

— Патрик? — сказала она.

— Как поживаешь, Хелен?

Кенни вышел у нее из-за спины. С полсекунды он непонимающе смотрел на меня, а затем завел руку себе за спину. Я поступил точно так же.

Он сказал:

— О.

Я сказал:

— Ага.

У него из-за спины вышла девочка-подросток. Она открыла было рот, но не издала ни звука. Руки у нее тряслись, будто через нее пропускали ток. Она стремительно шагнула влево, убираясь с линии огня. Я пригляделся к ней. Софи Корлисс. Как ее отец и хотел, она похудела. Даже очень. Костлявая, взмокшая, она перестала трястись и теперь дергала себя за волосы.

Я вытянул руку:

— Можем обойтись и без этого.

— Без чего? — спросил Кенни.

— Без тыкания друг в друга пушками.

— Ну, тогда просвети меня, как нам без этого обойтись.

— Например, — предложил я, — я могу убрать руку с пистолета.

— Ага. А я возьму и пальну тебе в рыло.

— Да, есть такая вероятность, — согласился я.

— А если я уберу руку? — Он скривился. — Результат будет тот же, только труп будет мой.

— Ну а если мы одновременно? — предложил я.

— Ты смухлюешь, — сказал он.

Я кивнул, а он вытащил пистолет и направил его на меня.

— Ловко, — сказал я.

— Ты ручки-то покажи.

Я вывел из-за спины руку, сжимавшую мобильник.

— Неплохо, — сказал Кенни. — Но в моем пуль побольше.

— Это да, но твой пистолет ведь никому не звонил?

Он шагнул ко мне. На экране мобильника горела надпись: «Дом. Текущий звонок: 39 секунд».

— Ой, — сказал он.

— Ага.

— Черт, — еле слышно выдохнула Хелен.

— Положи пистолет, или моя жена вызовет копов по этому адресу.

— Давай не…

— Время идет, — сказал я. — Понятно, что вы тут клепаете фальшивые документы и вообще занимаетесь кучей всего незаконного. Ну и дурь варите где-то поблизости, а тут прокаливаете использованные фильтры, чтобы все до капли выдавить. Так что если не хочешь, чтобы через полминуты сюда мчалась полиция, Кенни, то положи пушку.

Из телефона донесся голос Энджи:

— Привет, Кенни. Привет, Хелен.

— Энджи? — спросила Хелен.

— Она самая, — ответила Энджи. — Как поживаешь?

— Да так, — сказала Хелен. — Потихоньку.

Кенни скривился, словно смертельно устал. Перевел пальцем пистолет на предохранитель и протянул его мне:

— Как же ты меня достал.

Я убрал пистолет — 9-миллиметровый «смит-вессон сигма» — в карман пиджака.

— Спасибо. — И произнес в трубку: — До встречи, любимая.

— На обратном пути можешь захватить минералки? И молока, а то у нас кончилось.

— Не вопрос. Еще что-нибудь надо?

Кенни закатил глаза.

— Вроде да, но сейчас ничего в голову не приходит.

— Ну, тогда перезвони мне, если вспомнишь.

— Ладно. Я тебя люблю.

— И я тебя.

Я нажал отбой.

— Софи? — спросил я.

Она подняла глаза, удивленная, что я знаю, как ее зовут.

— У тебя тоже с собой?

— А?

— Пистолет, Софи. У тебя тоже с собой пушка?

— Нет. Ненавижу оружие.

— Я тоже, — сказал я.

— Но у тебя пистолет в кармане.

— Вот такая ирония судьбы. Тебя сейчас сильно ломает?

— Нет, я в порядке, — сказала Софи.

— Выглядишь хреново.

— А ты кто вообще?

— Это Патрик Кензи. — Хелен прикурила сигарету — Тот самый, который нашел Аманду много лет назад.

Софи обхватила себя за плечи, на лбу у нее выступили бусинки пота.

— Хелен? — сказал я.

— Что?

— Я буду чувствовать себя гораздо лучше, если ты положишь свою сумку на диван и отойдешь подальше.

Он так и поступила, а затем вернулась обратно к Кенни.

— Давайте-ка все пройдем в столовую.

Мы сели за карточным столом, Кенни закурил, а я пригляделся к Софи. Она беспрестанно водила языком по верхней губе — туда-сюда, туда-сюда. Глаза ее мелькали слева направо, справа налево, слева направо, словно на шарнирах. На улице было сорок два градуса по Фаренгейту, а с нее градом катил пот.

— Я думал, ты это дело бросишь, — сказал Кенни.

— Неправильно думал.

— Она тебе не заплатит.

— Кто?

— Беа.

— Или Аманда, — сказала Хелен. — Ей своих денег не видать еще год где-то.

— Ну ладно, уговорили, бросаю это дело, — сказал я. — Но раз уж мы об этом заговорили… Где Аманда сейчас?

— В Калифорнии, у отца, — сказала Хелен.

— У нее отец в Калифорнии? — спросил я.

— Ну не аист же ее принес, — ответила Хелен. — У нее были и мать и отец.

— И как ее отца зовут?

— Будто ты сам не помнишь.

— Дело двадцать лет назад было, Хелен. Я не помню.

— Брюс Комбс.

— Но друзья зовут его Би-Дидди?

— А?

— Не важно. И где Брюс живет?

— В Салинасе.

— И Аманда туда полетела?

— Ага.

— В какой аэропорт?

— Аэропорт Салинаса.

— В Салинасе нет пассажирского аэропорта. Она могла полететь или в Санта-Круз, или в Монтерей.

— Ага.

— Так в который?

— В Санта-Круз.

— Где тоже нет пассажирского аэропорта. Так что история твоя, Хелен, насквозь гнилая.

Кенни выдохнул облако дыма и посмотрел на часы.

— Ты куда-то спешишь?

Он покачал головой.

Сидевшая за ним Софи беспрестанно ерзала на стуле и поглядывала на стену у меня за спиной. Я обернулся, увидел висевшие на стене часы. Затем заметил, что и Хелен поглядывает на них.

— Ты никуда не спешишь, — сказал я Кенни.

— Нет.

— Ты как раз здесь и должен быть, — сказал я.

— Ну вот, наконец-то до тебя начало доходить.

— Прийти должны к тебе.

Он кивнул. В стеклянную раздвижную дверь постучали.

Я развернулся в кресле, а Кенни произнес:

— Пунктуальные, мать их так.

Стоявшие по ту сторону двери двое были не особенно высокими, но зато очень, очень коренастыми. Одеты они были в короткие черные кожаные пальто. У стоявшего слева оно было застегнуто, у другого — нет. Под пальто у обоих были водолазки — у левого белая, у его напарника — нежно-голубая. Оба были бородатые — у стоявшего слева борода была черная, у стоявшего справа — светлая. Оба являлись обладателями густых волос, кустистых бровей и усов настолько пышных, что в них запросто можно было бы потерять средних размеров кошелек. Стоявший слева снова постучал, махнул рукой и широко улыбнулся. Затем попытался открыть дверь. Когда у него ничего не вышло, он склонил голову на плечо и вопросительно посмотрел на нас. Улыбка его начала тускнеть.

Хелен вскочила со своего места и отперла дверь. Темноволосый потянул ее на себя. Решительно вошел внутрь, сжал лицо Хелен в ладонях, сказал:

— Мисс Хелен, как вы сегодня поживаете? — и поцеловал ее в лоб.

Он отпустил ее так резко, что Хелен пошатнулась и отступила на шаг назад. Войдя в комнату, он снова хлопнул в ладоши и одарил нас еще одной широченной улыбкой. Его напарник закрыл за собой дверь и прошел следом, на ходу прикуривая сигарету. Волосы у обоих были длинные и зачесанные на прямой пробор, в духе Сталлоне образца года этак 1981-го, и еще до того, как они заговорили, я понял, что они уроженцы Восточной Европы. Кто именно — чехи, русские, грузины, украинцы или, я не знаю, словаки, — я бы сказать не мог, но акцент у них был такой же густой, как бороды.

— Как дела, друг? — спросил меня темноволосый.

— Неплохо.

— Неплохо! — Похоже, ответ пришелся ему по душе. — То есть хорошо, да?

— А у тебя? — спросил я.

Он радостно вскинул брови:

— У меня все отлично, братишка. Все в полном порядке.

Он сел на стул, с которого вскочила Хелен, и хлопнул меня по плечу.

— У тебя с ним дела? — Он ткнул пальцем в Кенни.

— Время от времени, — сказал я.

— Не стоит тебе с ним дела вести. Одни проблемы от него. Плохой он человек.

Кенни сказал:

— Нет.

Темноволосый энергично закивал:

— Можешь мне верить. Видишь, что он с этой девчонкой сделал? — Он указал на Софи, которая стояла прижавшись спиной к холодильнику и тряслась еще сильнее, чем прежде. — Она маленькая, а он ее на иглу посадил. Говно, а не человек.

— Верю, — сказал я.

Услышав это, он раскрыл глаза:

— Ты мне верь, да. Этот парень совсем сумасшедший ковбой. Не слушает, что ему говорят. Договоры нарушает.

Кенни сказал:

— Скажи Кириллу, что мы ищем. Ищем. Только этим и занимаемся.

Темноволосый легонько стукнул меня в грудь тыльной стороной ладони, словно не веря ушам:

— «Скажи Кириллу», а? Ты когда-нибудь слышал такую глупость? А? «Скажи Кириллу». Как будто Кириллу можно сказать. Кирилла можно просить. Умолять. На коленях ползать. Но сказать… — Он отвернулся от меня и принялся буравить Кенни взглядом: — Что сказать Кириллу, а, гнида? Сказать, вы ищете? Разыскиваете? Бродите и кусты трясете, а? Ищете его собственность, да?

Он протянул руку и выудил сигарету из пачки, оставленной Кенни на столе. Прикурил его же зажигалкой, швырнул ее Кенни.

— Кирилл мне сегодня утром сказал: «Ефим, завязывай с этим делом». Хватит ждать. Хватит брехни наркоманской.

Кенни сказал:

— Мы очень близко. Мы почти знаем, где она сейчас.

Ефим перевернул стол. Я и не заметил с его стороны ни малейшего движения, но стоявший перед нами стол больше перед нами не стоял. Что еще важнее, он больше не стоял между Ефимом и Кенни.

— Я тебе сказал, сука, не облажайся. Ты нам деньги делать будешь, ага-ага. Ты всегда находишь что ищешь, ага-ага. А вот с этим делом не справился, браток. Не доставил что надо Кириллу. Не доставил что надо его жене, и она недовольна. Она… — Он пару раз щелкнул пальцами и через плечо взглянул на меня. — Друг, как назвать женщину, которая не находит в жизни счастья и никто не может ей помочь?

— Я бы сказал, что она безутешна.

Осветившая его лицо улыбка была из тех, какими сияют кинозвезды на красной дорожке, — столько же тепла, столько же обаяния.

— Безутешна! — Он торжествующе оттопырил большие пальцы. — Именно так, друг, спасибо. — Он обернулся к Кенни, затем передумал, снова повернулся ко мне и мягко произнес: — Правда, спасибо.

— Не за что.

— Ты нормальный парень, да. — Он похлопал меня по колену и отвернулся. — Виолетта, Кенни. Она безутешна. Так и есть. Она безутешна, а Кирилл, он любит ее до смерти, теперь и он безутешен. А ты, ты должен был это исправить. Но ты ничего не сделал.

— Я пытаюсь.

Ефим склонился к нему. И мягко, почти нежно произнес:

— Но ты ничего не сделал.

— Слушай, у кого угодно можешь спросить.

— У кого мне спросить?

— У кого хочешь. Я ищу ее. Только этим и занимаюсь. Больше ничем.

— Но ты ничего не сделал, — повторил темноволосый еще мягче.

Кенни сказал:

— Дай мне еще пару дней.

Ефим покачал своей бычьей головой:

— Слышишь, Павел? Еще пару дней.

Стоявший за спиной у Кенни блондин ответил:

— Слышу.

Ефим придвинулся ближе к Кенни:

— Ты учил Аманду. Как она тогда тебя перехитрила, а?

— Учил, да, — согласился Кенни. — Но не я один.

— Думаю, она умнее тебя.

— Да, она умная, — произнесла Хелен, стоя в дверном проеме. — Одни пятерки в школе. В прошлом году даже получила…

— Заткнись, Хелен, — сказал Кенни.

— Почему ты так с ней разговариваешь, а? — спросил Ефим. — Это твоя женщина, тебе надо ее уважать. — Он обернулся к Хелен: — Ты мне скажи, что Аманда получила? Награду, да?

— Ага, — протянула Хелен. — Золотые ленты получила, по тригонометрии, английскому и информатике.

Ефим шлепнул ладонью Кенни по колену:

— Золотые ленты, слышишь? А у тебя что?

Ефим встал, кинул сигарету на ковер и затоптал носком ботинка. С минуту он и Павел просто смотрели друг на друга, не мигая, ни слова не говоря, только дыша через нос.

— У тебя два дня, — сказал Ефим Кенни. — После этого ты своей матери только приснился. Понял?

Кенни сказал:

— Да, да, все понял. Да.

Ефим кивнул. Повернулся и протянул мне руку. Я пожал ее. Он посмотрел мне в глаза. У него они были как жидкие сапфиры и напомнили мне о пламени свечи, исчезающем под тающим воском.

— Как тебя зовут, друг?

— Патрик.

— Патрик. — Он прижал ладонь к груди. — Ефим Мольковский. Это — Павел Решнев. Кто такой Кирилл, ты знаешь?

Уж лучше бы я не знал.

— Подозреваю, ты имеешь в виду Кирилла Борзакова.

Он кивнул:

— Очень хорошо, дружище. А кто такой Кирилл Борзаков?

— Чеченский бизнесмен.

Снова кивок:

— Бизнесмен, да. Очень хорошо. Но он не из Чечни. Если ты славянский бизнесмен в этой стране, все сразу думают, что ты чеченец или… — Он сплюнул на ковер. — Или грузин. Но Кирилл — мордвин, как и мы с Павлом. Девчонку мы заберем.

— Что? — сказал я.

Павел прошел через столовую и схватил Софи. Она не закричала, хотя и заливалась слезами. Дрожащими руками она махала у головы, словно пыталась отогнать ос.

Павел все это время держал одну руку в кармане своего пальто.

Ефим щелкнул пальцами и протянул ко мне ладонь:

— Давай сюда.

— Пардон?

Свет у него в глазах потух.

— Патрик. Чувак. Ты вроде умный, вот и не дури. — Он пошевелил пальцами. — Давай сюда пистолет, который у тебя в левом кармане.

Софи сказала:

— Отпусти меня, — но никакого убеждения в ее словах не было, только покорность судьбе и слезы.

Павел развернулся в мою сторону — рука в кармане, — настороженно ожидая инструкций. Если бы Ефим чихнул, Павел бы засадил мне пулю в мозг прежде, чем кто-нибудь успел сказать: «Будь здоров».

Ефим снова пошевелил пальцами.

Держа рукоятку двумя пальцами, я вытащил пистолет из кармана пиджака и протянул его Ефиму. Тот засунул его себе в пальто и чуть поклонился мне:

— Спасибо, чувак. — Он обернулся к Кенни: — Мы ее забираем. Может, заставим ее сделать нам еще одну. Может, испытаем новый пистолет Павла на ней. Дырок навертим новых, да?

Софи взвизгнула сквозь слезы. Звук получился сдавленный и влажный. Павел прижал ее к себе поплотнее, но в остальном казался совершенно незаинтересованным.

— В любом случае, — сказал Ефим Кенни и Хелен, — она теперь наша. Ваша она больше никогда не будет. Найдите другую девчонку. Найдите собственность Кирилла. Вернете ее к пятнице. И не обосритесь, мать вашу.

Он щелкнул пальцами, и Павел проволок Софи мимо меня, мимо Хелен и мимо скользящей стеклянной двери.

Ефим ткнул кулаком мне в плечо:

— Удачи тебе, друг. — На пути из столовой он снова схватил Хелен, снова сжал ее лицо в своих ладонях и снова припечатал ей лоб поцелуем. Снова отпустил ее, толкнув назад. В этот раз Хелен приземлилась на задницу.

Не оборачиваясь, он поднял палец и произнес:

— Не делай из меня вруна, Кенни. А то я из тебя сделаю кое-что похуже.

А затем они исчезли. Через несколько секунд до нас донесся звук заведенного мотора, и я подскочил к окну, успев заметить, как «додж рэм» подскакивает на горках песка на заднем дворе.

— Еще один пистолет у тебя есть? — спросил я.

— Что?

Я взглянул на Кенни:

— Другой пистолет есть?

— Нет, а что?

Разумеется, он врал, но спорить у меня времени не было.

— Ну и скотина ты, Кенни.

Он пожал плечами и прикурил сигарету, а затем крикнул «Эй!», когда я схватил с гранитной кухонной стойки его ключи и выбежал на улицу.

На подъездной дорожке был припаркован желтый «хаммер». Наглядная иллюстрация того, Почему Детройт Провалился. Абсолютно бесполезная машина, жрущая столько бензина, что, наверное, даже султану Брунея было бы стыдно садиться за ее руль. И мы еще удивлялись, когда «Дженерал моторе» пришел просить денег.

С полминуты, пока я забирался в кабину, я видел «додж рэм» — скачущий по кочкам, ныряющий в низины и тут же выныривающий обратно. За рулем, судя по светлым волосам, сидел Павел. Проехав поле, они свернули на восток, к въездным воротам, и скрылись из виду. Впрочем, у меня был пятидесятипроцентный шанс, что они направятся к Первому шоссе. Выбравшись наконец с Шервуд-Форест-драйв на бульвар Робин Гуда, я заметил следы шин, указывавшие, что они свернули к Первому шоссе. Я вдавил педаль газа, насколько мог, хотя и не хотел мчаться слишком быстро — еще не хватало перестараться и въехать им в зад. Почти так и получилось. Взобравшись на горку, я заметил, что их машина стоит у подножия, на светофоре, рядом с почтовым отделением и небольшим продуктовым магазинчиком. Не поднимая головы, словно я сверялся с лежащей на соседнем сиденье картой, я постарался сбросить скорость, не привлекая к себе особенного внимания. Впрочем, пытаться не привлекать к себе внимания, сидя в желтом «хаммере», — все равно что пытаться остаться незамеченным, зайдя голышом в церковь. Когда я снова поднял голову, свет на светофоре поменялся на зеленый, и «додж» рванул вперед с приличной, хотя и не головокружительной скоростью.

Через милю они достигли Первого шоссе и свернули на север. Я подождал тридцать секунд и повернул туда же. Машин на дороге было немного, но все же она не совсем пустовала, поэтому я без особого труда пропустил вперед несколько автомобилей и перестроился за две полосы от них. Когда пытаешься незаметно следить за кем-то, сидя в канареечного цвета «хаммере», любой трюк сгодится.

Против русских попер бы только самоубийца. А я любил жизнь. Очень. Поэтому я не планировал ничего особенного — проследить за ними, выяснить, куда они отвезут Софи, а затем, выяснив адрес, позвонить в полицию. Больше ничего.

И своей жене я сказал именно это.

— Отстань от них, — сказала она. — Сейчас же.

— Я же не на хвосте у них сижу. Между нами пять машин, я в двух полосах от них. И ты знаешь, какой я мастер слежки.

— Знаю. Но они могут оказаться еще лучше. И к тому же ты за рулем желтого, блин, «хаммера». «Хаммера», Патрик. Запиши номер, позвони в полицию и вали оттуда.

— Ты думаешь, у них машина официально зарегистрирована, да? Не говори глупостей.

— Это ты не говори, — ответила она. — Это ребята придают новое значение слову «опасность». Бубба считает, что с русской мафией связываться себе дороже.

— Как и я, — сказал я. — Я только наблюдаю. Эндж, они похитили подростка.

В этот момент откуда-то издалека в трубке послышался голос моей дочери:

— Папа, привет!

— Хочешь с ней поговорить? — спросила Энджи.

— Это удар ниже пояса.

— А я никогда и не утверждала, что дерусь по-честному.

Я миновал стадион «Жиллетт». Матча сегодня не было, и поэтому он выглядел огромным и одиноким. Рядом с ним располагался небольшой торговый центр, на парковке приткнулось несколько машин. Павел включил правый поворотник и перестроился на крайнюю правую полосу.

— Скоро буду дома. Я тебя люблю, — сказал я и нажал отбой.

Я свернул на одну полосу вправо. Затем повторил маневр. Между их машиной и моей был только «крайслер-крузер», поэтому я сохранял дистанцию в сотню ярдов.

На следующем перекрестке грузовик свернул направо на Норт-стрит, а затем тут же повернул на парковку, где рядами стояли грузовые контейнеры. С дороги мне было видно, как «додж» проехал по грунтовке мимо ряда контейнеров, а затем свернул налево, за погрузочный терминал.

Я повернул вслед за ними. Справа от меня возвышалась стена, поддерживавшая эстакаду шоссе. Под нее убегали рельсы для товарных и пассажирских поездов: на север — в город и на юг — в сторону Провиденса. Слева от меня находился ряд контейнеров, уткнувшихся в ворота погрузочного терминала. Из одного из них показалось несколько здоровых мужиков, которые принялись загружать ящики в грузовик с номерами штата Коннектикут.

В конце дороги рельсы поворачивали направо, а грунтовка резко загибалась влево. Я последовал по ней, обогнув терминал. Грузовик стоял посреди дороги, ярдах в пятнадцати от меня: горящий стоп-сигнал, мерно урчащий мотор, распахнутая пассажирская дверь.

Ефим выпрыгнул из салона, на ходу прикручивая глушитель к автоматическому пистолету. Пока до меня дошло, что происходит, он успел сделать пять шагов и вытянуть руку. Первый выстрел пробил отверстие в моем лобовом стекле. Следующие четыре пришлись по передним шинам. Они только начали шипеть, когда шестая пуля добавила еще одну дырку к лобовому стеклу. От отверстия побежали трещины. Трещины расширились, и стекло затрещало, как попкорн в микроволновке. Затем оно осыпалось. Еще два выстрела — в капот. Во всяком случае, так мне казалось — точнее сказать я бы не смог, поскольку в этот момент скрючившись лежал на переднем сиденье, обсыпанный осколками лобового стекла.

— Эй, парень, — сказал Ефим. — Эй, парень.

Я мотнул головой, стряхивая осколки с головы и щек.

Ефим заглянул внутрь «хаммера», положив локти на оконную раму. Пистолет с глушителем болтался у него в правой руке.

— Предъявите права и регистрацию.

— Смешно, ага. — Я уставился на пистолет.

— Не смешно, — ответил Ефим. — Серьезно. Права и регистрацию давай.

Я сел, начал искать документы. Наконец я их нашел — заткнутыми за щиток. Протянул их ему вместе со своими водительскими правами. Он внимательно их изучил и протянул листок регистрации на машину обратно.

— Зарегистрировано на говнюка Кенни. Говнюк Кенни водит сраный «хамви» пидорского желтого цвета. Я так и думал, что машина не твоя. Ты для этого слишком прилично выглядишь.

Я смахнул с рукава осколки стекла.

— Спасибо.

Он обмахнулся моими правами, а затем убрал их в карман.

— Оставлю себе. Оставлю, Патрик Кензи с Тафт-стрит, чтоб ты запомнил. Чтобы ты знал, что я знаю, кто ты и где ты живешь со своей семьей. У тебя ведь есть семья, да?

Я кивнул.

— Тогда езжай к ним, — сказал он. — Обними их.

Он постучал напоследок по двери машины пистолетом и направился обратно к грузовику. Залез в салон, захлопнул дверь, и они уехали прочь.

Как я выяснил, одним бесспорным преимуществом «хаммер» все-таки обладал: даже с простреленными передними шинами тачка продолжала передвигаться. Пока самые отважные из шоферов и грузчиков выбирались из-за ближайших контейнеров, я подал «хаммер» назад на двадцать ярдов, вывернул руль, дал по газам и направился в сторону рельсов. Пробитые шины шлепали по грунтовке, в спину мне неслись возмущенные крики дальнобойщиков, но ни один из них не решился меня преследовать: вид внедорожника с восемью свеженькими дырками от пуль у кого хочешь отобьет желание сводить близкое знакомство с его обладателем.

Или, в нашем случае, с его водителем. Владельцем машины был Кенни, и ему придется хреново, когда полиция найдет брошенный «хаммер» и установит, на кого он зарегистрирован. Впрочем, это не моя проблема. Я проехал пару сотен ярдов вдоль путей по направлению к железнодорожному депо и там вырулил на стоянку возле стадиона «Жиллетт». Если не считать автомобилей, припаркованных возле дома номер один, в котором располагались служебные помещения, стоянка пустовала. Места для машин болельщиков оставались свободными; лишь ярдах в двухстах дальше, ближе к торговому центру, виднелись редкие автомобили. Туда я и двинулся. На ходу я пытался вытереть носовым платком сиденья, руль и приборную доску. Вряд ли мне удалось стереть все свои пальчики, но особой надобности в этом я не видел. Никто не будет досконально исследовать салон машины, зарегистрированной на бывшего уголовника, живущего в двух милях от стадиона.

Я припарковался на краю стоянки, зашел в здание торгового центра и на лифте поднялся к кинотеатру. Это был «Синема Де Люкс» — за двадцать баксов я мог бы купить билет на балкон на место с креслом и столиком и посмотреть фильм, который через три месяца выйдет на DVD и будет стоить доллар. К сожалению, сейчас мне было не до кино. Я зашел в туалет с отдельной кабинкой для инвалидов. В ней имелась своя раковина. Я заперся, снял пиджак и тщательно вытряс осколки. Затем проделал ту же операцию с рубашкой, оторвал ленту туалетной бумаги, скомкал и замел осколки в угол. Надел рубашку, стараясь не обращать внимания на то, как трясутся руки. Не самая простая задача, учитывая, сколько пуговиц мне надо было продеть в петли. Ухватившись обеими руками за край раковины, я наклонился и сделался несколько медленных глубоких вдохов. Каждый раз, закрывая глаза, я видел Ефима. Как он неторопливо идет ко мне, спокойно вытягивает руку с пистолетом и равнодушно стреляет по ветровому стеклу. Ему ничего не стоило меня убить, сложись обстоятельства соответствующим образом. Я открыл глаза. Уставился на свое отражение в зеркале. Плеснул себе в лицо водой. Снова посмотрел на себя и продолжал глядеть, пока мое отражение не приняло вид человека, более или менее владеющего собой. Я смочил водой шею и снова попытался застегнуть рубашку. Руки по-прежнему дрожали, но уже не так сильно, и через некоторое время я справился с делом. Пять минут спустя, выходя из туалета, я выглядел чуть лучше, чем когда в него входил.

Я спустился вниз на лифте. Напротив входа в торговый центр стояло такси темно-зеленого цвета. Я сел в салон и назвал водителю адрес — в паре домов от того места, где оставил свой автомобиль. Рядом с «хаммером» посверкивала мигалкой машина охранников. На выезде с парковки мы разминулись с полицейской машиной с номерами Фоксборо. Времени у Кенни оставалось все меньше и меньше.

Таксист высадил меня перед домом на Тук-Террас. Расплачиваясь, я добавил чаевые — приличные, но не чрезмерные. Не настолько щедрые, чтобы он меня запомнил. Пока он задом выезжал на улицу, я направился к дому, сделал вид, что открываю входную дверь, дождался, пока он не исчезнет за поворотом, развернулся и пошел к своему «джипу». Снова миновал недостроенное ранчо, песчаное поле и наконец оказался перед стеклянной дверью дома Кенни и Хелен. Она была не заперта, я вошел внутрь и остановился. Кенни забрасывал в стоящую на полку сумку ноутбуки, а Хелен упаковывала модемы.

Первым меня заметил Кенни.

— Ключи верни, — сказал он.

Я похлопал себя по карманам.

— Лови. — Я кинул ему ключи.

Он застегнул спортивную сумку и поднял ее с пола.

— Где ты ее припарковал?

— Ах да, — медленно произнес я. — Насчет этого…

С момента моей встречи с Ефимом прошло уже несколько часов, но я все еще так и не пришел в себя. В былые времена я бы не стал особенно заморачиваться на эту тему, попер бы напролом или, в крайнем случае, засел бы где-нибудь с бутылкой-другой чего покрепче; может, позвонил бы Оскару или Дэвину и мы бы встретились, чтобы рассказать друг другу, кто из нас когда ухитрялся вляпаться в какое дерьмо и как мы из него выбирались.

Но Оскар и Дэвин уже несколько лет как не работали в бостонской полиции; они на паях купили выставленный на продажу за долги бар в городке Гринвуд, откуда родом была семья Оскара. Бар располагался чуть выше по улице от предполагаемого места захоронения Роберта Джонсона, и Оскар с Дэвином превратили его в блюзовый клуб. По моим последним данным, бар не приносил приятелям прибыли, но Оскар и Дэвин слишком редко просыхали, чтобы этим обеспокоиться. Барбекю, которые они устраивали в пятницу по вечерам на парковке перед клубом, обрели ранг местной легенды. Назад в Бостон они уже никогда не вернутся.

Значит, этот вариант отпадал. Впрочем, вариант в любом случае был так себе. Чего я действительно хотел, так это просто поехать домой. Обнять свою дочь, обнять свою жену. Залезть под душ и смыть с кожи запах своего страха. Именно об этом я думал, когда поворачивал с Эрборуэй к парку Франклина, направляясь в свою часть города. В этот миг у меня зазвонил мобильник. На экране высветилось имя Джереми Дента.

— Твою мать, — произнес я вслух.

В CD-плеере у меня играл альбом «Sticky Fingers», и громкость была откручена на максимум, потому что этот альбом только так и можно слушать. Сейчас как раз звучала песня «Dead Flowers», и обычно я всегда подпевал Джаггеру, когда он доходил до слов: «Kentucky Derby Day».

Я выключил музыку и поднес к уху телефон.

— Счастливого почти Рождества, — сказал Джереми Дент.

— Счастливого почти Фестивуса,[3] — отозвался я.

— Можешь на минутку заглянуть в офис?

— Сейчас?

— Сейчас. У меня для тебя рождественский подарок.

— Да неужели?

— Ага, — сказал он. — И называется он «постоянная работа». Желаешь обсудить?

Медицинская страховка, подумал я. Деньги на няню. Детский сад. Возможность начать откладывать на колледж. Новый глушитель для машины.

— Еду.

— До скорого. — Он положил трубку.

Я проехал уже половину парка Франклина. Если со светофорами на Коламбия-роуд мне бы повезло, то минут через десять я бы был дома. Вместо этого я свернул налево, на Блу-Хилл-авеню, и направился обратно, в деловой центр города.

Под низко висящими в бледном небе облаками мы свернули с платной магистрали Массачусетса и, следуя указаниям навигатора, покатили к Беккету. Городишко находился в самом сердце Беркширов, в двадцати пяти милях к югу от границы штата Нью-Йорк. Окружающие холмы стояли засыпанные снегом; черная дорога была скользкой. Никакой главной улицы в Беккете не оказалось. Как мы ни кружили, не обнаружили ничего похожего на городской центр, где обычно располагаются магазины, парикмахерская, прачечная и контора местного риелтора. Кофейни, как совершенно справедливо заметила Энджи, в городке тоже не имелось. Желаете посидеть с приятелями за чашечкой кофе? Отправляйтесь в Стокбридж или в Ленокс. Чего в Беккете было в избытке, кроме домов и холмов, так это деревьев. Еще мы увидели пруд, по форме напоминавший амебу, а по цвету — крем-соду. И снова — деревья. Многие из них вершинами уходили в низко нависшие тучи.

Мы потратили все утро, колеся по Беккету, включая его западный район. На юг, на север, на запад, на восток, туда и обратно, обратно и туда. Большая часть дорог заканчивалась тупиками. Наградой нам были недовольные взгляды владельцев домов, к которым мы подъезжали, чтобы тут же понять, что дальше пути нет, и, шурша колесами по гравию, сдавать машину назад. Но ни одно из этих сердитых лиц не принадлежало Аманде.

После трех часов бессмысленных блужданий мы решили устроить обеденный перерыв. В нескольких милях от Беккета, в местечке под названием Честер, нашли забегаловку. Я заказал сэндвич с индейкой без майонеза. Энджи взяла чизбургер и коку. Я пил свою минералку и пытался убедить себя, что нисколько ей не завидую. Энджи ест все подряд, а содержание холестерина у нее в крови как у новорожденного младенца. А мой рацион на девяносто процентов состоит из рыбы или курицы, но по уровню липопротеидов низкой плотности я могу конкурировать с отставным борцом сумо. Вот вам и справедливость. Кроме нас, в забегаловке было еще восемь посетителей. Все, как один, в тяжелых рабочих ботинках и клетчатых фланелевых рубахах, бейсболках и джинсах. Затесавшиеся в эту компанию две женщины щеголяли уродливыми свитерами, какие можно получить в подарок на Рождество от престарелой тетушки. Особой популярностью здесь также пользовались стеганые жилеты с капюшоном.

— Как бы разузнать, что у них тут к чему, — сказал я.

— Купить местную газету, — ответила она.

Я огляделся по сторонам в поисках забытой кем-нибудь газеты, но безрезультатно, и потому уставился на кассиршу за стойкой в надежде привлечь к себе ее внимание.

Это была девчонка лет девятнадцати. С симпатичным, несмотря на прыщи, лицом и примерно сорока фунтами лишнего веса. Она смотрела перед собой делано-безразличным взглядом, но я сразу догадался, что внутри она прямо-таки кипит от злости. Если у нее и дальше так пойдет, то вскоре ей грозит превратиться в тетку, которая собственным детям дает на завтрак чипсы, а на бампер своей машины лепит наклейки с грозными предостережениями и большим количеством восклицательных знаков. Но пока она оставалась просто одной из многих разочарованных жизнью молодых девиц с паршивыми перспективами на будущее. Наконец ее взгляд зацепился за меня, и я тут же поинтересовался, не продают ли они газеты.

— Чего продаем? — переспросила она.

— Газеты. У вас можно купить газету?

Ответом мне было равнодушное молчание.

— Газета. Это примерно как главная страница, только без анимированных баннеров.

Ноль эмоций.

— На главной странице обычно помещают фотографии. И подписи под ними. А иногда в левом нижнем углу можно видеть цветную диаграмму.

— Это ресторан, — сказала она, как будто этим все объяснялось. Отошла к кофемашине, оперлась о стойку, достала мобильник и принялась молотить пальцами по клавишам — отправляла кому-то эсэмэску.

Я посмотрел на ближайшего к нам соседа, но он был полностью поглощен едой. Я перевел взгляд на Энджи. Она пожала плечами. Я развернулся на стуле. Возле входа в обеденный зал было что-то вроде стойки с печатной продукцией. Я подошел к ней. Верхний ряд занимали бюллетени по купле-продаже недвижимости; на нижнем были выставлены туристические буклеты, посвященные местным красотам. Я просмотрел обложки. Ничего интересного. В основном реклама. Я открыл один из буклетов и сразу наткнулся на цветную карту с обозначением всех автозаправок, зеленых театров, антикварных лавок, торгового центра в Ли и стеклодувной мастерской в Леноксе, а также магазинов, где можно было приобрести кресла из Андирондака, стеганые одеяла и одежду ручной вязки.

Найти на карте Беккет и Западный Беккет для нас не составило никакого труда.

Мы узнали, что здание на холме, которое мы миновали утром, было школой танцев под названием «Подушка Иакова», а пруд, мимо которого мы проезжали с дюжину раз, оставался безымянным. Помимо них единственными достопримечательностями были охраняемый штатом лес Мидлфилд и парк Макмиллана, к которому примыкал парк для выгула домашних животных.

— Собачья площадка, — произнесла Энджи именно в ту секунду, когда я заметил его на карте. — Думаю, имеет смысл туда заглянуть. Все равно других идей нет.

Девица за стойкой шлепнула перед Энджи тарелку с чизбургером, с утомленным видом толкнула ко мне сэндвич с индейкой и исчезла где-то в глубинах кухни прежде, чем я успел сказать, что вообще-то просил без майонеза.

Пока мы изучали карту, большинство посетителей испарились. Кроме нас, в забегаловке оставалась только средних лет пара; они сидели молча, предпочитая пялиться в окно на дорогу, а не друг на друга. Я встал, прошел вдоль стойки и нашел завернутый в бумажную салфетку прибор из ножа и вилки. Вернувшись на свое место, я ножом стал счищать с сэндвича майонез. Энджи с интересом понаблюдала за моими действиями, после чего вернулась к своему чизбургеру. Я откусил от сэндвича и сейчас же заметил, как повар, мелькавший в глубине кухни, двинулся куда-то в сторону. Послышался хлопок двери; до меня донесся слабый запах табачного дыма и приглушенные голоса: видимо, он разговаривал с вышедшей раньше девицей.

На вкус сэндвич был отвратительным. Индейка — сухая, как мел; бекон — как резина; салат коричневел на глазах. Я уронил его на тарелку.

— Как твой бургер?

— Гадость, — сказала Энджи.

— А чего ты его ешь?

— От скуки.

Я посмотрел на чек, который положила перед нами выпускница школы хороших манер. Шестнадцать баксов за два говенных сэндвича и еще более говенный сервис. Я сунул под тарелку двадцатку.

— Неужели ты дашь ей чаевые?

— Еще как дам.

— Она их не заслужила.

— Не заслужила.

— А чего тогда?

— Прежде чем стать частным сыщиком, я столько лет проработал официантом, что дал бы чаевые даже Сталину.

— Или его правнучке.

Мы оставили деньги, взяли карту и ушли.

Убежать она не могла. Не с ребенком в «кенгуру». Не с коляской и не с сумкой, набитой запасными памперсами. Даже если бы она бегала со скоростью олимпийской чемпионки, а мы с Энджи были бы инвалидами, ей все равно пришлось бы открыть машину, пристегнуть ребенка и завести мотор. Она бы просто не успела.

— Привет, Аманда.

Она смотрела, как мы приближаемся, но в ее взгляде не было страха, обычно мелькающего в глазах человека, не желающего, чтобы его нашли. Она глядела на нас спокойно и открыто. Младенец увлеченно сосал ее большой палец — вероятно, решил, что это лучше, чем ничего. Свободной рукой Аманда гладила макушку младенца, на которой курчавились тонкие светло-каштановые волосики.

— Привет, Патрик. Привет, Энджи.

Двенадцать лет.

— Как дела?

Мы подошли к разделявшей нас ограде.

— Да ничего.

Я указал подбородком на младенца:

— Славная девочка.

Аманда с нежностью перевела взгляд на ребенка:

— Правда, хорошенькая?

Аманда и сама была далеко не дурнушка, хотя на конкурс красоты ее не взяли бы — слишком волевое лицо и слишком умный взгляд. Слегка асимметричный нос как нельзя лучше гармонировал с таким же чуть смещенным в сторону ртом. По плечам у нее были рассыпаны искусственно выпрямленные каштановые волосы, окаймлявшие небольшое лицо и визуально делавшие ее меньше ростом, чем она была в действительности.

Малышка заерзала в переноске, впрочем, тут же вернулась к прерванному занятию и с новым пылом принялась сосать большой палец Аманды.

— Сколько ей? — спросила Энджи.

— Почти месяц. Мы в первый раз вышли погулять. Сначала ей вроде понравилось, а потом вдруг расплакалась.

— Ну да, они в этом возрасте все крикуны.

— А у вас тоже есть? — Аманда, все так же продолжая смотреть на девочку, скормила ей еще немножко своего большого пальца.

— Да, дочка. Четыре годика.

— Как ее зовут?

— Габриэлла. А твою?

Девочка закрыла глазки. От Армагеддона до полного блаженства не прошло и двух минут.

— Клер.

— Хорошее имя, — сказал я.

— Правда? — Она улыбнулась мне широкой и в то же время застенчивой улыбкой, полной очарования. — Вам нравится?

— Угу. Не затасканное. И не слишком модное.

— Вас тоже бесит, когда детей называют дурацкими именами вроде Персиваль или Оазис?

— А помнишь ирландский период? — спросила Энджи.

Аманда кивнула и рассмеялась:

— Бесчисленные Деверо и Фионы.

— Я знаю одну пару, — сказал я, — так они своего сына назвали Боно.

Она расхохоталась так громко, что девочка на миг приоткрыла глазки.

— Быть такого не может!

— Не может, — признался я. — Это шутка.

С секунду мы молчали. Улыбки постепенно стирались с наших лиц. Мамаши и спортсмен не обращали на нас внимания, но в парке, на полпути между площадкой и дорогой, я заметил какого-то мужчину. Он держал голову низко опущенной и ходил туда-сюда, стараясь не смотреть в нашу сторону.

— Это, видимо, отец? — спросил я.

Аманда посмотрела через плечо и обернулась ко мне.

— Он самый.

Энджи прищурилась:

— Вроде староват для тебя.

— Меня никогда не интересовали мальчишки.

— Ясно, — сказал я. — И что ты отвечаешь, если тебя спрашивают, кто он? Что он твой отец?

— Иногда. Иногда — что он мой дядя. Иногда — что старший брат. — Она пожала плечами. — Большинство людей этим вполне удовлетворяются. И больше никаких вопросов не задают.

— А чего он не работе? — спросила Энджи.

— Да он вроде как в отпуске. — Она помахала ему, он сунул руки в карманы куртки и двинулся к нам.

— А что вы будете делать, когда отпуск закончится?

Она снова пожала плечами.

— Будем решать проблемы по мере их возникновения.

— Неужели тебе этого хочется — устраивать свою жизнь здесь, в Беркширах?

Она посмотрела по сторонам:

— А чем тут плохо? Беркширы — место получше многих других.

— Значит, ты что-то запомнила? Тебе ведь тогда было всего четыре года.

Глаза у нее сверкнули.

— Я все помню.

Все — то есть слезы, крики, арест двух людей, которые ее любили, и меня, наблюдавшего за происходящим со стороны, хотя именно я был его причиной.

Она помнила все.

Мужчина наконец дошел до нас и протянул Аманде пустышку.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. — Он обернулся ко мне. — Патрик. Энджи.

— Как дела, Дре?

Она отнесла ребенка в спальню, и примерно с минуту мы слышали их голоса: плач младенца и воркованье Аманды, а затем она закрыла дверь, и все стихло.

— В каком возрасте они перестают орать? — спросил Дре.

Мы с Энджи рассмеялись.

— Ты же у нас врач.

— Я всего лишь помогаю им появиться на свет. Откуда мне знать, что с ними происходит после того, как они покидают материнскую утробу?

— А разве на медицинском факультете не изучают педиатрию?

— Изучают, но это было давно. К тому же тогда это для меня была только теория. А сейчас наступила практика.

Я пожал плечами:

— Все дети разные. Некоторые уже к полутора месяцам хорошо спят.

— А с вашей как было?

— Наша почти до пяти месяцев днем спала, а ночью орала.

— Почти до пяти? Черт.

— Ага, — сказала Энджи. — А потом у нее начали зубки резаться. Это ты сейчас думаешь, что уже все видел. А на самом деле ты понятия не имеешь, что такое орущий ребенок. Я уже не говорю про отиты. Не приведи господи.

Я сказал:

— Помнишь, когда у нее оба уха воспалились и одновременно зуб лез?

— Бросьте, — сказал Дре. — Нарочно издеваетесь?

Мы с Энджи взглянули на него и медленно покачали головой.

— Конечно, в кино и в сериалах такого не показывают, — сказал я.

— Ну да. Как только ребенок по сюжету больше не нужен, его не видно и не слышно.

— А я на днях смотрел сериал. Там отец — агент ФБР, мать — хирург, а ребенку шесть лет. В начале серии они в отпуске, но без ребенка. Ладно, думаю, наверное, оставили ребенка с нянькой. Потом выясняется, что нянька работает в той же больнице, что и героиня. А ребенок где? Надо думать, ездит по магазинам. Или играет в классики на проезжей части.

— Голливудская логика, — сказала Энджи. — Вроде того, как в кино перед больницей или какой-нибудь конторой всегда есть свободное место для парковки.

— А тебе-то какое до всего этого дело? — спросил я Дре. — Ребенок-то не твой.

— Да, но…

— Но что? Позволь задать тебе один вопрос. Раз уж с вашей брехней насчет происхождения ребенка мы разобрались, скажи: ты спишь с Амандой?

Он откинулся назад и заложил ногу за ногу:

— А даже если и сплю? Что с того?

— Этот вариант мы уже обсуждали. Я задал тебе вопрос. Ты с ней спишь?

— А вам-то что?

— Ты не производишь впечатления человека, в которого Аманда могла влюбиться. Ты не ее тип.

— Ей семнадцать лет…

— Шестнадцать.

— На следующей неделе будет семнадцать.

— Вот на следующей неделе я и скажу, что ей семнадцать.

— Я к тому, что в таком возрасте нет и не может быть никаких таких «типов».

— А я к тому, что, какой бы это ни был «тип», ты к нему по-любому не относишься. — Я развел руками. — Извини, но это бросается в глаза. Ты смотришь на нее такими глазами, что сразу ясно: ты только и ждешь, когда же ей наконец стукнет семнадцать. А вот в ее глазах я ничего такого не замечаю.

— Люди меняются.

— Конечно, — сказала Энджи. — Только вкусы у них не меняются.

— Блин, — сказал Дре. Внезапно он показался мне покинутым и одиноким. — Я не знаю. Я просто не знаю…

— Чего ты не знаешь? — спросила Энджи.

Он посмотрел на нее увлажнившимися глазами.

— Я не знаю, почему я продолжаю вредить самому себе. Каждые несколько лет ввязываюсь в очередную историю. Как будто специально, чтобы лишить себя шансов на нормальную жизнь. Мой психоаналитик говорит, что я иду у себя на поводу. Знаю, что поступаю неправильно, но ничего не могу поделать. Воспроизвожу поведенческую схему родителей, которые развелись, и надеюсь, что у меня получится то, что не получилось у них. Я все это понимаю. Мне надо, чтобы кто-нибудь сказал мне: прекрати отравлять себе жизнь. Знаете, как я потерял лицензию на медицинскую практику и оказался в долгу у русских?

Мы покачали головами.

— Наркотики? — предположил я.

— Типа того. Сам я не торчал, дело было не в этом. Познакомился с одной девчонкой. Русской. Точнее, грузинкой. Ее звали Светлана. Она была… что-то потрясающее. В постели просто сумасшедшая. Вне постели — тоже. Красивая до умопомрачения. Она… — Он скинул ногу на пол и уставился на нее. — Однажды она попросила меня выписать ей рецепт на гидроморфон. Я, конечно, отказался. Цитировал клятву Гиппократа, закон штата Массачусетс, запрещающий выписывать рецепты на препараты, не предназначенные для медицинских целей, бла-бла-бла… Короче, она меня уломала. Меньше чем за неделю. Почему? Не знаю. Потому что я бесхребетный. Да это и не важно. Факт тот, что она меня уломала. А через три недели я уже выписывал ей рецепты на оксикодон, на фентанил и на все, что ей было угодно. Когда я понял, что скрывать расход рецептов скоро станет невозможным, то начал тырить препараты из больничной аптеки. Устроился подрабатывать в больницу Фолкнера, чтобы оттуда тоже воровать. Я не знал, но за мной уже следили. Мы со Светланой пару раз заглядывали в казино в Фоксвудсе, и она заметила, что я люблю играть в блек-джек. И провела меня в подпольное казино в Оллстоне. Там у них украинская пекарня, а в задней части — казино. В первый раз я выиграл там кучу бабок. Мне там понравилось. Отличные ребята, с чувством юмора. Полно красивых девушек. И все торчат — по всей видимости, на моих ворованных колесах. Во второй раз я опять выиграл. Значительно меньше, но все-таки выиграл. Потом я начал проигрывать. Они проявили полное понимание. Сказали, что готовы получить должок оксикодоном. Это было очень кстати — к тому времени все деньги Светлана из меня уже вытянула. Они дали мне длинный список. Викодин, палладон, фентора, актик, старый добрый перкодан — полный набор. Когда меня арестовали и лишили практики, мой долг Кириллу достиг двадцати шести тысяч. Но двадцать шесть тысяч — это была мелочь по сравнению с тем, что мне понадобилось в ближайшем будущем. Потому что, если я не хотел мотать срок от трех до шести в тюрьме Сидар Джанкшн, мне понадобились бы деньги на адвокатов. Не меньше двухсот пятидесяти тысяч. Лицензию на занятия медициной у меня отобрали, но я хотя бы за решетку не попал. И судимость на меня не повесили. Пару недель спустя Кирилл подсаживается ко мне — дело было в одном из его ресторанов — и говорит, что это лично он подсуетился, чтобы обошлось без судимости. Стоимость услуги — еще четверть миллиона. Никаких доказательств, что он и правда надавил на судью, у меня не было. Впрочем, это не имело значения. Если Кирилл Борзаков говорит, что ты должен ему пятьсот двадцать шесть тысяч долларов, угадай, сколько ты ему должен?

— Пятьсот двадцать шесть тысяч долларов, — сказал я.

— Именно.

У меня завибрировал мобильник. Номер был незнакомый, и я убрал мобильник назад в карман.

— Вскоре после этого один из подручных Кирилла — полагаю, вы с ним встречались, — приходит ко мне и говорит, что я должен подать заявление на работу в службе социальной защиты. Оказалось, у них в отделе кадров — свой человек. Тоже отрабатывает долг. Я подаю заявление, он закрывает глаза на то, что мое имя есть в базе данных лиц, подвергавшихся судебному преследованию, и я получаю работу, которая значительно ниже моей квалификации. А несколько недель спустя, когда из моего кабинета уходит чрезвычайно милая беременная девушка четырнадцати лет, они звонят мне и говорят, что я должен договориться с ней насчет ребенка.

— Сколько тебе платят за одного младенца? — Голос Энджи был полон презрения.

— Они списывают тысячу с моего долга.

— То есть, чтобы полностью с ними расплатиться, ты должен отдать им пятьсот двадцать шесть младенцев?

Он покорно кивнул.

— И много еще тебе осталось?

— Работать и работать.

У меня снова завибрировал мобильник. Тот же номер. Я опять сунул телефон в карман.

Моя жена сказала:

— Ты же понимаешь, что, даже если ты достанешь им пятьсот двадцать шесть младенцев для продажи на черном рынке…

Он не дал ей договорить:

— …они все равно никогда от меня не отвяжутся.

— Именно.

Мобильник завибрировал в третий раз. Эсэмэска. Я раскрыл телефон.

Дре снова приложился к фляжке.

— Ты со своим мобильником как пятнадцатилетняя девчонка.

— Как скажешь. Ты у нас эксперт по пятнадцатилетним девчонкам.

Мобильник зазвонил. Я встал с дивана и вышел на крыльцо. Аманда была права. Отсюда отчетливо слышалось журчанье ручья.

— Алло.

— Привет, брат. Чё ты с «хаммером» сделал?

— Бросил возле стадиона.

— Ха. Здорово. Может, когда-нибудь увижу, как на нем Беличик разъезжает.

Сам того не желая, я улыбнулся.

— Чего звонишь, Ефим?

— Друг, ты сейчас где?

— Да тут, недалеко. А что?

— Думаю, может, пересечемся?

— Откуда у тебя мой номер?

Он громко и раскатисто рассмеялся.

— Знаешь, какой сегодня день? — спросил он.

— Четверг.

— Да, друг, четверг. А пятница — важный день.

— Потому что ты хотел, чтобы Хелен и Кенни кого-то нашли для тебя к пятнице.

На том конце провода раздалось хрюканье.

— Кенни и Хелен не смогли бы найти даже курицу в курином супе. Но ты… Я смотрел на тебя, когда стрелял по этой пидорской машине, и видел, что ты испугался. Любой бы испугался. Но еще я видел, что тебе интересно. Ты сидишь там и думаешь: если этот психованный мордвин не собирается меня замочить, на фига он в меня пушкой тычет? Ты из таковских.

— Из каковских?

— Которые не сдаются. Слушай, а что это за присказка про размер собаки?

— Ну, если дословно, то примерно так. Важен не размер собаки в драке, а…

— …размер драки в собаке. Ага.

— Типа того.

— Подозреваю, ты уже выяснил, где эта ненормальная. Аманда.

— С чего ты взял, что она ненормальная?

— Она нас обокрала. Для этого надо быть законченным психом. А если ты еще не знаешь, готов спорить на мешок мышей, что скоро узнаешь.

— Мешок мышей?

— Старая мордовская поговорка.

— А.

— Друг, где она?

— Позволь сначала кое-что у тебя спросить.

— Валяй.

— Что именно она у вас украла?

— Ты что, издеваешься?

— Нет.

— Решил приколоться над Ефимом?

— Ни в коем разе.

— А зачем задаешь идиотские вопросы? Как будто не знаешь, чего мы хотим.

— Откуда мне знать? Я знаю, что вам нужна Аманда, и…

— Аманда нам не нужна. Нам нужно то, что она украла. Некрасиво выходит, чувак. Это что же, Кирилл не может найти девчонку, которая украла его собственность? Ты знаешь про чеченов из соседнего квартала? Они уже над нами в открытую потешаются. Нам придется замочить одного-двух, просто чтобы они заткнулись.

— Так что же она все-таки…

— Младенца, мать твою! И крест. И мне нужно и то и другое. Если этот тупой картежник, который корчит из себя доктора, вернется на работу и добудет мне другого младенца, я отдам его Кириллу, и дело с концом. Он все равно разницы не заметит. Но если к выходным у меня на руках не будет креста и хоть какого-нибудь младенца, будет бойня.

— А взамен вы вернете мне Софи?

— Да ни хрена я тебе не верну. Мы тут не на базаре. Ефим говорит: верни младенца и крест. Ты возвращаешь младенца и крест. Иначе… Иначе мы пустим тебя на собачьи консервы. Вместе с твоей семьей.

С минуту мы оба молчали. На ладони, которой я с силой сжимал телефон, появилась красная полоса, а мизинец онемел.

— Чувак, ты еще живой?

— Пошел в жопу, Ефим.

Он снова издал хриплый смешок.

— Нет, чувак. В жопу пойдешь ты. И ты, и твоя жена, и твоя дочка. Которая в Саванне.

Я посмотрел на дорогу. На иссиня-черный асфальт. Такого же цвета, как деревья возле церкви. Спустившиеся с гор тучи нависали над телефонными проводами, протянутыми меж столбов вдоль дороги. В воздухе висела сырость.

— Думаешь, мы за тобой не следим? — спросил Ефим. — Думаешь, у нас нет друзей в Саванне? Чувак, у нас везде друзья. У тебя тоже есть другая — этот здоровенный поляк, у которого крышу снесло. Он вроде как защищает твою дочку. Ну, значит, мы потеряем пару человек, когда будем ее мочить. Это ничего. У нас людей много.

Я стоял на крыльце и глядел на дорогу. Когда я заговорил, мой голос звучал резче и грубее, чем обычно:

— Расскажи мне об этом кресте.

— Это Белорусский крест. Ему тысяча лет, если не больше. Некоторые называют его Варяжским, другие — крестом Ярослава, но мне всегда больше нравилось первое название. Белорусский крест. Эта штука вообще не имеет цены, чувак. Князь Ярослав заплатил этим крестом варягам, чтобы они убили его брата Бориса. В тысяча десятом или тысяча одиннадцатом году. Но потом, когда он стал правителем всей Киевской Руси, он так по нему тосковал, что послал других варягов убить первых и забрать у них крест. Он лежал у царя в кармане, когда в семнадцатом году его поставили к стенке и — бах! — вышибли ему мозги. Троцкий увез его с собой в Мексику. Он был при нем, когда ему ледорубом проломили голову. Этот крест много где побывал. А теперь он у Кирилла. И в субботу он собирается показать его своим гостям. Там будет вся крупная рыба. Настоящие гангстеры. Так что без креста ему никак.

Я заставил себя заговорить:

— И ты думаешь…

— Не думаю. Знаю. Крест у девчонки. Или у этого сраного картежника-доктора. Кстати, скажи ему, чтобы возвращался на работу. Он там нужен. Передай ему, если быстро вернется, мы ему даже палец отрезать не будем. Отрежем на ноге. Без пальца на ноге жить легче, чем без пальца на руке. Ну, будет хромать. Это ничего. Многие хромают. Найди мне крест. Найди мне младенца. А я…

— Нет.

— Я же тебе только что объяснил…

— Я не глухой, ты, паскуда. Ты угрожаешь моей жене? Ты угрожаешь моей дочери? Если у них с головы упадет хоть один волос… Если мой друг позвонит мне и скажет, что видел поблизости кого-нибудь из ваших гребаных быков, я разнесу к чертовой матери всю вашу контору. Я…

Он смеялся так громко, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха.

— О’кей, — сказал он наконец, все еще подхихикивая. — О’кей, мистер Кензи. Смешной ты, братишка. Давно я так не ржал. Ты знаешь, где мой крест?

— Может, и знаю. А ты знаешь, где Софи?

— Нет, но могу узнать. Если понадобится. — Он снова хохотнул. — Слышь, откуда ты эту «паскуду» откопал? Меня раньше никто так не называл.

— Сам не знаю, — сказал я. — Наверное, из какого-нибудь старого фильма.

— Хорошее слово. Можно я теперь буду им пользоваться?

— Да ради бога.

— Скажу кому-нибудь: «Гони бабки, паскуда. А не то хуже будет, паскуда». Ха!

— Пользуйся на здоровье.

— Я найду Софи. Ты найдешь крест. Я тебе позвоню.

Он снова засмеялся и положил трубку.

— То есть вы вроде как убили русского по имени Тимур, чтобы заполучить Белорусский крест?

— Нет, — сказал он.

— Нет, не убили?

— Нет, убили, но не для того, чтобы заполучить Белорусский крест. Мы про него вообще ни хрена не знали, пока не открыли кейс.

— Какой кейс? — спросила Энджи, сдвинувшись на самый краешек дивана.

— Кейс, который был пристегнут к запястью Тимура.

Я прищурился.

— Чего-чего?

Дре достал из кармана фляжку, посмотрел на нее и убрал назад. И тут же принялся крутить на пальце ключи с брелоком. На брелоке была фотография Клер.

— Вы слышали про Зиппо?

— Бойфренд Софи, — сказала Энджи.

— Да. Обратили внимание на то, что в последнее время его никто не видел?

— Обратили.

Он откинулся на диване, словно на приеме у психоаналитика, и поднял над головой ключи, покачивая ими. Тень от брелока с фотографией Клер пробегала по его лицу.

— В Брайтоне, рядом с Массачусетской платной автострадой, есть склад старого кинореквизита. У них целый этаж выделен под афиши. Половина из них — европейские. На втором этаже хранят реквизит и костюмы. Если хотите увидеть диплом по философии, который в фильме «Придорожное заведение» висел на стене у Суэйзи, то знайте, что он именно там, а не в Лос-Анджелесе. Складом заправляют русские. У них там до фига всего. Ковбойские штаны Шэрон Стоун из фильма «Быстрый и мертвый». Костюм йети из «Гарри и Хендерсоны». А вот на третий этаж никого не пускают. У них там что-то вроде подпольного родильного дома. — Он пошевелил пальцами. — Не забывайте, что я врач. На обычных детей, которые появляются на свет в легальных медицинских учреждениях, сразу заводят кучу документов. То есть у них появляется бумажный след, который ничего не стоит проверить. А детишки, родившиеся на складе кинореквизита в Брайтоне, никаких документов не имеют. И уже через три дня их куда-то переправляют самолетом. Многих уносят сразу после рождения.

— Как Клер, например? — Энджи наклонилась вперед и подперла щеку рукой.

Дре поднял палец.

— По плану именно это должно было произойти с Клер. Но в родильной палате находились не только мы с Софи. Там были еще Аманда и Зиппо. Я возражал против их присутствия. И без того нелегко отдать своего ребенка, а уж если видишь, как он появляется на свет, — тем более. Но Аманда, как всегда, настояла на своем. Поэтому мы все оказались там, когда Софи рожала. — Он вздохнул. — Роды были просто потрясающие. Все прошло идеально. Как в учебнике. С юными матерями иногда такое случается. Редко, но случается… — Он пожал плечами. — Мы передавали друг другу младенца, смеялись, плакали и обнимались. Я даже обнял Зиппо, хотя вообще-то терпеть его не мог. И вдруг открывается дверь. А за ней — Тимур. Здоровенный лысый мужик с огромными чернобыльскими ушами. Рожа такая, что и во сне не приснится. Подозреваю, его только родная мама могла любить, и то если была слепая. Не думайте, я не шучу. Он в самом деле родился в Чернобыле в середине восьмидесятых. Не человек, а мутант. Полный набор: алкоголик и наркоман. И он пришел забрать новорожденного. Явился почему-то раньше времени, обсаженный до полной невменяемости. К запястью у него был пристегнут кейс.

Картина понемногу прояснялась. В комнату вошли пятеро, двое умерли, но вышли четверо.

— Договариваться с ним было бессмысленно? — предположил я.

— Договариваться? — Дре выпрямился и убрал ключи в карман джинсов. — Тимур вломился, сказал: «Гони младенца» — и направился резать пуповину. Христом Богом клянусь, я в жизни не видел ничего страшнее. Я держу младенца, а он хватает хирургические ножницы и прет на меня. Минуту назад мы смеялись сквозь слезы и обнимались, и вот на меня прет чернобыльский мутант с хирургическими ножницами наперевес. И собирается перерезать пуповину. При этом один глаз у него закрыт, потому что он настолько угашен, что у него двоится в глазах. В этот момент Зиппо прыгнул ему на спину и перерезал ему глотку скальпелем. Вскрыл от уха до уха. — Дре на секунду закрыл лицо ладонями. — Ничего ужаснее я в жизни не видел, а я проходил интернатуру в отделении экстренной медицинской помощи. В Гэрри, штат Индиана.

Из спальни уже некоторое время не доносилось ни звука. Я встал.

Дре этого даже не заметил.

— А теперь самое интересное. Чернобыльский мутант Тимур даже с перерезанной глоткой ухитрился скинуть Зиппо с загривка. Тот упал на пол, и Тимур всадил ему в грудь три пули.

Я подошел к двери спальни и прислушался.

— Потом эта ошибка природы навела ствол на нас. Мы поняли, что сейчас умрем. Но тут глаза у него закатились, и он рухнул на пол. Мертвый.

Я легонько постучал в дверь спальни.

— Мы не знали, что нам делать. Что бы ни произошло, они бы нас, скорее всего, убили. Кирилл любил Тимура как преданного пса, каким тот, собственно, и являлся.

Я снова постучал в дверь и, не дождавшись ответа, толкнул ее. Она была не заперта. Я с порога оглядел пустую спальню. Ни младенца, ни Аманды.

Я обернулся к Дре.

— Сбежала? — безо всякого удивления в голосе спросил он.

— Да, — сказал я. — Сбежала.

— Она часто так делает, — сказал он, обращаясь к Энджи.

При ближайшем рассмотрении Доджвилль оказался одним из тех крошечных городков, которые обычно принимаешь за окраинный район другого города, покрупнее, — в данном случае южной части Аттлборо. Насколько я мог судить, в нем даже светофора не было, — только милях в шести от границы Род-Айленда висел одинокий «кирпич». Под ним я остановился и слева увидел указатель на железнодорожную станцию. Я свернул со Сто пятьдесят второго шоссе и через несколько сотен ярдов действительно выехал к ней. Расположенная посреди нетронутой природы, она выглядела так, словно ее взяла и сбросила сюда некая невидимая сила. Рельсы убегали прямо в лес и терялись в зарослях красных кленов. Мы вырулили на парковку. Кроме железнодорожных путей и платформы, смотреть тут было особенно не на что — ни вокзала, чтобы укрыться от декабрьской стужи, ни автоматов с газировкой, ни туалета. Лишь пара автоматов с газетами возле лестницы, ведущей на платформу. А за ней — непроходимая чаща леса. Парковку заливал белесый свет фонарей, вокруг которых стаями мошкары кружились снежинки.

У меня завибрировал телефон. Эсэмэска.

Дре вытянул шею, чтобы прочитать сообщение. Прежде чем я успел схватиться за ручку двери, он уже открыл свою и выскочил наружу.

— Я сам, — сказал он. — Я сам.

— Нет, ты…

Но он уже шагал прочь от машины. Поднявшись по невысокой лесенке на платформу, он прошел ее до середины и остановился возле самой ограничительной полосы, намалеванной ярко-желтой краской.

Снег повалил гуще. Дре принялся расхаживать по платформе — два-три шага направо, четыре-пять — налево и снова направо. Свет я заметил первым. Это был желтый кружок, явно отбрасываемый фонариком, и он двигался через лес. Световой круг поднялся, опустился вниз, а затем проплыл слева направо. Через короткое время свет фонаря начертил крест еще раз. Дре наконец-то увидел его, поднял руку и помахал ею. Свет замер, словно в ожидании.

Я опустил боковое стекло.

— Нет проблем, — крикнул мне Дре и через рельсы направился на свет.

Снег повалил еще гуще, теперь похожий на комья ваты.

Дре ступил под сень деревьев. Я потерял его из виду. Луч фонаря погас.

Я потянулся к двери, но в этот миг у меня снова завибрировал мобильник.

Я стал ждать. Открытый мобильник лежал у меня на коленях. Если я останусь послушно сидеть в машине, думал я, что им помешает двинуть Дре по башке, забрать крест и раствориться в зарослях вместе с Софи? Левой рукой я схватился за ручку двери. Сжал пальцы. Потом расслабил. И через десять секунд обнаружил, что опять крепко сжимаю дверную ручку.

Экран мобильника загорелся.

В лесу снова загорелся свет. Он парил футах в трех над землей.

В радиусе пятнадцати миль от Беккета имелся всего один практикующий педиатр — доктор Чимилевски, чей кабинет располагался в Хантигтоне. На следующее утро, когда Аманда подъехала к его кабинету, я остался сидеть в машине Дре и позволил ей зайти в здание. В руках она несла детское автомобильное кресло, в котором лежала Клер. У меня из памяти не шел разговор с Ефимом, который позвонил мне, пока я ехал из Доджвилла. Его звонок раздался буквально через несколько минут после того, как я покинул стоянку перед железнодорожной платформой. Странный это был разговор. Во всяком случае, для меня он ничего не прояснил.

Двадцать минут спустя Аманда вышла. Я ждал ее с картонным стаканчиком кофе, который тут же ей протянул.

— Со сливками и без сахара. Я угадал?

— Мне нельзя кофе, — сказала она. — У меня язва. Но спасибо за заботу.

Она нажала кнопку на брелоке с ключами от машины и обошла меня. Я распахнул перед ней дверцу.

— Откуда у тебя язва? Тебе шестнадцать лет.

Аманда установила кресло на заднее сиденье и щелкнула запорами.

— Ты это моей язве скажи. Она у меня с тринадцати лет.

Она захлопнула дверцу, и я отступил на шаг назад.

— С ней все в порядке?

Аманда посмотрела на Клер.

— Да. Просто щечки обсыпало. Врач сказал, ничего страшного. Само пройдет. Как и предсказывала Энджи. У маленьких это бывает.

— Но все равно тяжело, правда? Никогда не знаешь, серьезно это или нет. Может оказаться ерундой, а может и симптомом какой-нибудь болезни. Всегда лучше посоветоваться с врачом.

Она устало улыбнулась.

— Мне все время кажется, что в следующий раз они меня просто выставят за дверь.

— Никто тебя не выставит за то, что ты заботишься о своем ребенке.

— Может, и нет. Но я уверена, они у меня за спиной надо мной смеются.

— Пусть смеются.

Она подошла к передней дверце и посмотрела на меня.

— Если хочешь, садись мне на хвост. Или поезжай прямиком к дому. Я никуда убегать не собираюсь.

— Я заметил.

Я развернулся, намереваясь вернуться к «саабу» Дре.

— А где Дре?

Я повернулся к ней и, глядя ей в глаза, сказал:

— Его больше нет.

— Его… — Она чуть склонила голову набок. — Русские?

Я промолчал, по-прежнему не отводя от нее пристального взгляда. Кому из всех вовлеченных в эту историю она дурит голову? Вот что меня сейчас занимало больше всего. Или она дурит голову всем без исключения?

— Патрик?

— Дома поговорим.

Единственный в городской черте Бостона трейлерный парк располагался на границе Уэст-Роксбери и Дедэма, втиснутый между рестораном и автосалоном, на отрезке Первого шоссе, застроенном зданиями промышленного или торгового назначения. После десятилетий отчаянных схваток с девелоперами и владельцами автосалона маленький отважный трейлерный парк сумел-таки выжить, пусть его и отжали к самой реке Чарльз, медленно несущей свои грязно-коричневые воды. Я всегда с симпатией относился к обитателям трейлеров, гордясь их выносливостью и умением противостоять раковой опухоли магазинов и лавок, постепенно захватывающей город. Если бы когда-нибудь в будущем, проезжая этим районом, я обнаружил на месте трейлеров «Макдоналдс» или «Аутбэк», думаю, у меня разбилось бы сердце. С другой стороны, вряд ли меня решились бы прикончить в «Макдоналдсе», — а вот поручиться, что я не испущу свой последний вздох в трейлерном парке, было труднее.

Кенни свернул с Первого шоссе на грунтовку и взял курс на восток, направляясь к реке. Как выяснилось, он все еще злился на меня из-за «хаммера». Полпути он только об этом и говорил. Как копы отправили его тачку на штрафную стоянку в Южном Бостоне, как отказывались верить, что машину у него угнали, как грозили, что вернут его за решетку досиживать срок, если узнают, что он в то утро был поблизости от расстрелянного автомобиля. Но больше всего он расстраивался потому, что любил эту машину.

— Во-первых, — сказал я, — не представляю, как можно любить «хаммер».

— Иди в жопу. Я его любил.

— Во-вторых, — сказал я, — что ты на меня баллон катишь? Я твою тачку не трогал. Это Ефим ее расколошматил.

— Но это ты ее угнал.

— Я же не нарочно ее под пули подставил. Я просто хотел узнать, куда они везут Софи. А Ефим взял и изрешетил эту твою уродскую колымагу.

— Она не уродская.

— Она страшнее атомной войны, — сказала Аманда.

— Машина выглядит придурковато, — поделился своим мнением Тадео, — но ты, Кен, настоящий мужик, так что никто бы не принял тебя в ней за гомика.

Хелен погладила Кенни по руке:

— Милый, я эту машину обожаю.

— Да заткнитесь вы все, — сказал Кенни. — Уж будьте добры.

Последние сорок минут мы ехали в молчании. Кенни вел «шевроле-субурбан» выпуска конца 1990-х с пробегом примерно вполовину от «хаммера». Примерно вполовину так же глупо эта машина и выглядела. Аманда с ребенком и я сидели сзади. Между нами втиснулся Тадео. Руки мне связали за спиной веревкой. Сидеть два часа в машине со связанными руками было довольно неудобно. Шея у меня затекла, и боль начала распространяться дальше, на плечи и спину. Я подозревал, что она пройдет не раньше чем через несколько дней. Хреново стареть.

Мы свернули с платной автострады и десять миль ехали на юг по 95-му шоссе. Затем Кенни повернул на восток и проехал еще шесть миль по Сто девятому шоссе, после чего свернул на Первое шоссе и вырулил направо к трейлерному парку.

— Сколько они тебе пообещали? — спросил я у Кенни.

— А сколько стоит моя жизнь? Можешь удвоить цену?

— Нет.

— Я так и думал… Аманда! — Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Чего тебе, Кен?

— Может, тебе это все равно, но я всегда считал, что ты была хорошей девочкой.

— Тогда, Кен, я умру счастливой.

Кенни гоготнул:

— В мое время про таких, как ты, говорили: язык как бритва.

— Да что ты? Вот не думала, что в твое время уже изобрели бритву.

Тадео засмеялся:

— Вот стерва! Ей палец в рот не клади! — Он повернулся к Аманде и добавил: — Это комплимент.

— Не сомневаюсь.

Грунтовка закончилась. Нас встретили деревья и река одинакового светло-коричневого цвета. Все вокруг — землю, машины, крыши трейлеров, спутниковые тарелки на крышах, жестяные навесы — усыпали припорошенные снегом листья. Небо казалось куском безупречно голубого мрамора. Над рекой низко пролетел ястреб. Трейлеры стояли украшенные венками и гирляндами; на крыше одного из них помещалась целая иллюминированная композиция, представлявшая Санта-Клауса, по какой-то загадочной причине ехавшего не в санях, а в гольф-каре.

Денек выдался холодный, но ясный и солнечный. В такие дни ты готов смириться с тем, что впереди — четыре месяца безжизненной серятины. Прохладный воздух пах яблоками. Кенни остановил «субур-бан», открыл заднюю дверцу и выволок меня наружу. Моего лица коснулись теплые лучи солнца.

Аманда с ребенком и Тадео выбрались из машины с другой стороны. Мы встали группой около огромного трейлера, припаркованного на берегу реки. Народу не было ни души. Перед соседними трейлерами не виднелось ни одной машины. Должно быть, их обитатели на работе — если только не бегают по магазинам в преддверии Рождества.

Дверь трейлера открылась, и в проеме показался улыбающийся и жующий Ефим. В одной руке он держал сэндвич. За поясом у него был заткнут «спрингфилд» 40-го калибра.

— Добро пожаловать, друзья! Милости прошу! — Он махнул нам рукой, и мы по одному вошли в трейлер.

Когда Аманда проходила мимо него, Ефим увидел наручники и поднял бровь:

— Неплохо.

Потом закрыл за нами дверь и, обращаясь ко мне, спросил:

— Как дела, паскуда?

— В порядке. А у тебя?

— Хорошо. Все хорошо.

Внутри трейлер оказался даже просторнее, чем я мог предположить. На задней стене располагался телевизор с шестидесятидюймовым экраном. Перед ним стояли два мужика и играли на приставке в теннис. Они размахивали руками и подпрыгивали на месте, а на экране носились туда-сюда их карликовые аватары. Справа от телевизора стоял небесно-голубой кожаный диван, два такого же цвета кресла и стеклянный журнальный столик. Пространство за ними закрывала плотная черная занавеска. На голубом диване сидела Софи. Рот у нее был заклеен скотчем, а руки связаны эластичным шнуром. Она обвела нас взглядом. При виде Аманды в ее глазах зажглись искры.

Аманда улыбнулась ей в ответ.

Слева от нас находилась кухонька, а за ней — ванная комната и довольно большая спальня. Практически все свободное место занимали картонные коробки. Они громоздились на полу, на полках, на кухонных шкафах. В спальне тоже стояли коробки, и я предположил, что они хранятся и за черной шторой. Судя по надписям на коробках, здесь были DVD— и Blu-Ray-плееры, приставки Wii, PlayStation и Xbox, домашние кинотеатры Bose, айподы, айпады, электронные книги и системы навигации Garmin.

Секунду мы стояли у порога и смотрели на игравшую в виртуальный теннис парочку и Софи, которая не сводила с нас глаз. Она выглядела значительно лучше, чем при нашей последней встрече. Возможно, потому, что они не давали ей дури.

Ефим посмотрел на меня, склонив голову набок:

— А чего это ты связанный?

— Твой дружок Кенни постарался.

— Он мне не друг. Повернись.

Кенни эта реплика явно задела за живое. Он раздраженно посмотрел на Хелен: чего, мол, выдрючиваются.

Я повернулся к Ефиму спиной, и он, продолжая жевать и сопя носом, разрезал веревку.

— Друг, ты в хорошей форме.

— Спасибо, ты тоже.

Он свободной рукой хлопнул себя по брюху:

— Смешной ты, паскуда. — И вдруг рявкнул: — Павел!

Павел замер на месте с поднятой рукой. Его аватар завертелся волчком и упал на корт. Мячик проскакал мимо него.

— Кончай дурака валять, — сказал Ефим. — Забери у них оружие.

Павел вздохнул и бросил в кресло пульт. То же самое сделал его партнер — костлявый как смерть, с впалыми щеками и наголо бритой головой. На шее у него красовалась татуировка: какие-то слова на кириллице. Он был одет в майку, тесно обтянувшую худосочную грудь, и черно-желтые спортивные штаны.

— Спартак, — шепнула мне Аманда.

Спартак забрал дробовик у Тадео, а Павел — у Кенни.

— Остальное, — сказал Павел и щелкнул пальцами. И голос, и глаза у него были одинаково тусклыми и ничего не выражавшими. — Быстро.

Кенни протянул ему «таурус» 38-го калибра, а Тадео — ФНП-9. Павел убрал оба дробовика и оба пистолета в черную спортивную сумку, лежавшую на полу.

Ефим доел свой сэндвич и вытер руки салфеткой. Он рыгнул, и нас обдало запахом перца, уксуса и, как мне показалось, ветчины.

— Павел, надо бы мне записаться в спортзал.

Павел, как раз застегивавший сумку, поднял голову:

— Ты и так здоровый, зачем тебе в спортзал?

— Чувствую, не хватает мне дисциплины.

Павел отнес сумку на кухню и поставил на стол рядом с плитой.

— Ефим, ты клево выглядишь. Все девки так говорят.

При этих словах Ефим расплылся в улыбке и руками смахнул с плеча невидимую пылинку.

— Да я просто Джордж Клуни, а? Ха-ха.

— Ты Джордж Клуни с большим русским членом.

— И это лучший Джордж Клуни из всех возможных, — гаркнул Ефим. Он, Павел и Спартак громко заржали.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга.

Ефим отсмеялся, вытер глаза, вздохнул и хлопнул в ладоши:

— Пойдем с Кириллом потолкуем. Спартак, посторожи Софи.

Спартак кивнул и отдернул черную штору, за которой обнаружилась еще одна гостиная, еще больше, чем первая, размерами футов пятнадцать на двадцать. Все стены в ней были зеркальные. Я заметил полукруглый диван пурпурного цвета, должно быть изготовленный на заказ, потому что идеально вписывался в габариты комнаты. Середина комнаты оставалась пустой. У нас над головой располагался телевизор, отражавшийся в зеркалах. По нему шла мексиканская мыльная опера. Над диваном высились бесчисленные полки, плотно уставленные коробками с Blu-Ray-плеерами, айподами, электронными книгами и ноутбуками.

На диване сидели худощавый мужчина с огромной головой и темноволосая женщина. На лице женщины лежала печать безумия, магнитом притягивавшая к себе все взгляды. Виолета Кончеза Борзакова некогда была красавицей, но некий червь, сидящий у нее внутри, постепенно съедал эту красоту. На вид ей было лет тридцать, максимум тридцать два года. Смуглую кожу усеивали мелкие неровности, делая ее похожей на поверхность пруда в самом начале дождя. Ее волосы были того густого оттенка черного, про который обычно говорят «цвет воронова крыла». Почти такие же черные глаза таили в себе нечто пугающее и в то же время какой-то испуг; за ними пряталась изуродованная душа, покинутая и мятущаяся. Одета Виолета была в угольно-черную кепку, черную шелковую блузку с глубоким вырезом, черные лосины и высокие, по колено, черные ботинки. Ее плечи покрывала серая шелковая шаль. Она смотрела на нас таким взглядом, каким могла бы смотреть на стейки, которые ей везут на тележке.

Кирилл Борзаков был в белой шелковой майке, белом кашемировом спортивном пиджаке, светло-бежевых брюках и белых теннисных туфлях. Его цвета серебра волосы были коротко острижены. Под глазами залегли тройные мешки. Он курил сигарету, издавая губами мокрый чмокающий звук, от которого любому курильщику сразу захотелось бы навсегда бросить курить, и не глядя стряхивал пепел мимо переполненной пепельницы, стоявшей справа от него. Рядом с пепельницей стояла раскрытая пудреница, на поверхности которой змеилось несколько дорожек кокаина. Кирилл смотрел ничего не выражающим взглядом. Заподозрить такого типа, как он, в сочувствии к кому-либо представлялось невозможным — если подобное чувство лет тридцать назад и заползло невзначай в его душу, то давно там скончалось. У меня сложилось впечатление, что, даже если моя грудь внезапно разорвалась бы и из нее выскочил живой Ленин, Кирилл продолжал бы как ни в чем не бывало курить сигарету и смотреть мексиканское мыло.

— Дамы и господа! — сказал Ефим. — Кирилл и Виолета Борзаковы.

Кирилл встал и обошел нас. Наверное, с таким же видом когда-то работорговец оглядывал коллекцию невольников. Он посмотрел на Кенни и Хелен и перевел взгляд на Павла.

Павел взял Кенни и Хелен за плечи и усадил их на диван, в левом углу. Кирилл еще раз посмотрел на Павла, и через пару секунд на диване рядом с предыдущей парочкой приземлился Тадео.

Кирилл медленно приблизился ко мне:

— Ты кто?

— Частный сыщик, — сказал я.

Он шумно затянулся сигаретой и стряхнул пепел на поддельный дубовый пол.

— Частный сыщик, который нашел для меня девчонку?

— Я не для тебя ее нашел.

Он кивнул, как будто я сказал нечто мудрое, и сжал мою левую руку в своей.

— Ты не для меня ее нашел?

— Нет.

Хватка у него была мягкая, почти нежная.

— А для кого?

— Для ее тетки.

— Но не для меня?

Я покачал головой:

— Не для тебя.

Он снова кивнул мне, вцепился мне в запястье и ткнул сигаретой мне в ладонь.

Не знаю, как мне удалось не закричать. С полминуты единственное, что я чувствовал, был прожигающий мою плоть уголек. Запахло паленым. В глазах у меня потемнело, затем покраснело, перед глазами встала картина: мои нервы свисают как лианы и по ним ползет дым.

Все это время Кирилл Борзаков смотрел мне в глаза.

Пустым взглядом. В нем не было ничего — ни гнева, ни радости, ни удовольствия от насилия, ни восторга от сознания собственного всесилия. Ничего. У него были глаза ящерицы, греющейся под солнцем.

Я несколько раз беззвучно рыкнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы, пытаясь не думать о том, на что сейчас похожа моя рука. Представил себе свою дочь, и на краткий миг мне стало легче. Но потом меня обожгла мысль о том, что я думаю о ней в этой комнате, заполненной жестокостью и безумием, и я усилием воли стер образ Габби, отогнав его подальше от окружавшего меня ужаса, и боль запульсировала в ладони с удвоенной силой. Кирилл отпустил мое запястье и сделал шаг назад.

— Посмотрим, сможет ли эта тетка залечить твои раны.

Я отбросил потухший окурок. Виолета Борзакова сказала:

— Кирилл, ты мне телевизор загораживаешь.

Центр моей ладони напоминал вершину вулкана с почерневшим жерлом.

Музыка в мыльной опере заиграла громче. Красивая латиноамериканка в белой крестьянской рубахе развернулась и вышла с гордо поднятой головой. Экран погас. Тут же появился рекламный ролик: Антонио Сабато-младший расхвалил крем для ухода за кожей.

Я бы заплатил тысячу долларов за один-единственный тюбик. Я бы заплатил две тысячи долларов за этот крем и кубик льда.

Виолета оторвалась от телевизора.

— Почему бамбина все еще с девчонкой?

Аманда обернулась, чтобы они могли увидеть наручники.

— Ефим, это еще что за срань? — Виолета оторвала спину от дивана и наклонилась вперед.

У Ефима округлились глаза. Мне показалось, он испугался.

— Миссис Борзакова, мы доставили ее, как и обещали.

— Как и обещали? Ты на несколько недель опоздал, пендехо. Недель. И кто ее нашел? Ты, Ефим? Или они? — Она ткнула рукой в сторону Кенни, Хелен и Тадео.

— Это мы ее нашли, — сказал с дивана Кенни. И он помахал рукой Виолете, не обратившей на него никакого внимания. — Мы ее нашли, — повторил он. — Без чьей-либо помощи.

Кирилл снова закурил.

— Вот твой ребенок. Бери его себе. И хватит меня грузить.

Виолета по-змеиному скользнула к Аманде. Уставилась на Клер. Понюхала ее.

— Она умная?

— Ей четыре недели.

— Она говорит?

— Ей четыре недели.

Виолета коснулась лба младенца.

— Скажи: ма-ма. Скажи: ма-ма.

Клер заплакала.

Виолета сказала:

— Ш-ш-ш…

Клер заплакала громче.

Виолета запела:

Она вопросительно посмотрела на нас.

— Калач? — предложил я.

Она оттопырила нижнюю губу, соглашаясь, и запела снова:

Еще один требовательный взгляд. Клер ревела во все горло.

— Корвет! — сказал Тадео.

Она скривилась.

— Бриллиантовое кольцо! — высказался Ефим.

— Не рифмуется.

— Тем не менее я уверен, что это правильный вариант.

Вопли Клер достигли нового регистра — это был тот самый вой баныни, о котором говорила Аманда.

Сидевший на диване Кирилл снюхал с зеркальца дорожку кокса и сказал:

— Заткни ее.

— Я пытаюсь, — ответила Виолета. Она снова коснулась головы Клер: — Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Это не помогло.

Кирилл сморщился и снюхал еще одну дорожку. Накрыл ухо ладонью и сморщился еще сильнее.

— Заткни ее.

— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Да не знаю я, что с ней делать. Ты сказал, что наймешь няньку.

— Я ее нанял. Но сюда приводить не собираюсь. Заткни ее.

— Ш-ш-ш!

Тадео и Кенни тоже зажали уши руками. Павел и Ефим терпели, напустив на лица мученическую мину. Единственной, кто не обращал на детский крик никакого внимания, была Хелен, неотрывно смотревшая на DVD-плееры и айподы.

— Пустышка? — спросил я у Аманды.

— В правом кармане, — ответила она.

Я поднес руку к ее правому карману и взглянул на Ефима:

— Можно?

— Черт, друг, ты еще спрашиваешь!

Я залез Аманде в карман и вытащил пустышку.

— Ш-ш-ш! — Виолета теперь почти орала.

Я снял пластиковую крышку с пустышки. От движения ладонь обожгло болью. Глаза заслезились. Но я вытянул руку и сунул пустышку младенцу в рот.

В комнате стало тихо. Клер сосала пустышку.

— Вот так лучше, — сказал Кирилл.

Виолета провела ладонями по щекам.

— Ты ее избаловала.

— Прошу прощения? — не поняла Аманда.

— Ты ее избаловала. Вот почему она так орет. Я ее быстро отучу.

Аманда сказала:

— Ей четыре недели от роду, ты, коза безмозглая.

— Не выражайся при ребенке, — напомнил я ей.

Она посмотрела мне в глаза. Ее взгляд был живым и теплым.

— Извини.

— Как ты меня назвала? — Виолета посмотрела на мужа. — Слышал?

Кирилл зевнул в кулак.

Виолета подошла вплотную к Аманде и уставилась на нее своими безумными глазами.

— Отпилите их, — сказала она.

— Что? — спросил Ефим.

— Отпилите наручники.

— Эти наручники нельзя отпилить, — сказал Ефим. — Если только расплавить…

Кирилл прикурил сигарету от окурка предыдущей и сощурился от дыма.

— Тогда плавьте.

— Ребенка обожжем.

Виолета сказала:

— Не обожжете. Если ей руки отрубить.

Ефим сказал:

— Миссис Борзакова?

Виолета не сводила глаз с Аманды. Они стояли так близко друг к другу, что почти касались носами.

— Сначала мы ее застрелим. Потом отрубим ей руки. Потом придумаем, как снять наручники с бамбины. — Она посмотрела на мужа: — Так?

Кирилл смотрел в телевизор.

— Что?

— Escuche! Escuche![6] — Виолета хлопнула себя по груди. — Я здесь, Кирилл! — Она хлопнула себя по груди сильнее. — Я существую! — Еще один хлопок. — Я — в твоей жизни!

— Да-да, — сказал он. — Чего тебе?

— Застрелим девчонку и отрубим ей руки.

— Хорошо, дорогая. — Кирилл махнул в конец трейлера. — Только не здесь. Идите в спальню.

Ефим потянулся к Аманде. Та даже глазом не моргнула.

— Позволь мне, — сказала Виолета.

Ефим вскинул брови:

— Что?

— Я хочу сама ее шлепнуть, — не сводя глаз с лица Аманды, сказала Виолета. — Она хочет, чтобы это сделала женщина. Я точно знаю.

— Пусть делает, — сказал Кирилл Ефиму и устало махнул рукой.

За все время, что обсуждался способ ее убийства, Аманда не издала ни звука. Она не побледнела. Ее не била дрожь. Она не мигая смотрела на них.

Хелен сказала:

— Погодите-ка! Что это вы задумали?

Сумочка Хелен по-прежнему стояла возле ее ног. Они ее не обыскивали. Значит, мой пистолет все еще лежал в ней. Меня от Хелен отделяло примерно четыре шага. Достать пистолет, снять с предохранителя, навести на цель. Я прикинул, что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, прежде чем я успею вытащить пистолет из сумочки, Павел с Ефимом всадят в меня две дюжины пуль.

Я остался стоять где стоял.

— Что вы задумали? — повторила свой вопрос Хелен, но ее никто не слушал.

Виолета поцеловала Аманду в щеку и погладила Клер по голове.

— Миссис Борзакова? — спросил Ефим. — Вы когда-нибудь раньше стреляли из такого пистолета?

Виолета подошла к Ефиму:

— Из какого пистолета?

— Из этого. Автоматический. Сорокового калибра.

— Я предпочитаю револьверы.

— У меня сейчас револьвера нет.

— Ладно. — Она вздохнула и отбросила волосы с плеч. — Покажи-ка пистолет.

Ефим вложил пистолет Виолете в руку и показал, где предохранитель.

— Его чуть-чуть ведет налево, — пояснил он. — И грохоту в таком пространстве будет много.

Хелен сказала Кенни:

— Ты обещал, что никто не пострадает.

Кенни обратился к Кириллу:

— Да, мистер Борзаков! Мы с вами вроде как договаривались.

— Я с тобой ни о чем не договаривался. — Кирилл махнул рукой: — Павел!

Павел навел пистолет Макарова на Хелен и Кенни:

— Кирилл, их тоже в спальню?

— Да, — сказал Кирилл. — А что с другой девчонкой?

Павел указал на младенца:

— В смысле с матерью?

— Ага.

— С ней никаких проблем, босс. Она в гостиной. Спартак с ней разберется, как только я ему скажу.

— Ну хорошо, хорошо.

Ефим закончил показывать Виолете, как пользоваться пистолетом.

— Теперь понимаете?

— Понимаю.

— Вы уверены, миссис Борзакова?

Она выпустила пистолет.

— Уверена, уверена. Ефим, ты что, думаешь, я полная дура?

— Да, немножко. — Ефим поднял ствол и нажал на спусковой крючок. Пуля вошла Виолете под подбородок и вышла из макушки вместе с ударившим в потолок фонтаном крови и костей. Кепка улетела за диван. Виолета шатнулась налево, направо, упала на диван и соскользнула на пол.

Кирилл начал подниматься с дивана, но Ефим выстрелил ему в живот. Кирилл издал звук, который мне уже приходилось однажды слышать, — это было, когда собаку сбила машина.

Из-за занавески показался Спартак с револьвером в руке. Павел выстрелил ему в висок. Спартак сделал еще полшага, а потом упал навзничь у моих ног, раскрыв рот и хрипя. С зеркальной стены стекали розовые ошметки.

Через несколько секунд хрип прекратился.

Павел направил ствол Кенни в грудь.

— Погоди, — сказал Кенни. — Постой.

Павел взглянул на Ефима. Тот перевел взгляд на Аманду, потом снова посмотрел на Павла и один раз моргнул.

Павел пустил пулю Кенни в грудь. Кенни дернулся, как будто через его тело пропустили ток.

Хелен закричала.

Тадео сидел зажмурив глаза и повторял:

— Нет, нет, нет, нет!

Кенни поднял руку. В его глазах стоял дикий ужас. Павел сделал шаг вперед и выстрелил Кенни в лоб. Кенни замер.

Хелен свернулась на диване в позе зародыша и беззвучно кричала. Рот у нее был открыт, с подбородка капала слюна, но никаких звуков из ее груди не вырывалось. Она смотрела на тело Кенни, лежавшее рядом со Спартаком. Павел навел на нее пистолет, но на спусковой крючок не нажал. Тадео сполз с дивана, встал на колени и начал молиться.

Кирилл скреб руками по дивану, словно в темноте пытался найти пульт. Из его горла вырывался хрип. Кровь залила его белый пиджак и бежевые брюки. Он хватал ртом воздух, глядя в потолок. Ефим, встав на диване на одно колено, прижал ствол «Спрингфилда» Кириллу к груди.

— Ты мне был как отец, но ты нас опозорил. Слишком много кокса. Слишком много водки.

Кирилл прохрипел:

— Кто с тобой будет работать, если ты убил своего пахана? Кто тебе поверит?

Ефим улыбнулся:

— Я у всех спросил разрешения. У чеченцев, у грузин. Даже у этого сумасшедшего москвича с Брайтон-Бич. У того самого, про которого ты говорил, что он никогда не сможет всем рулить. Но именно он всем сейчас и рулит. Он согласился, что тебе пора.

Кирилл прижал обе руки к ране в животе и выгнулся от боли.

Ефим стиснул зубы и сжал губы.

— Слушай, Ефим, я…

Ефим дважды выстрелил. Глаза Кирилла закатились. Он выдохнул. Из его груди вырвался неправдоподобно высокий звук. Зрачков видно не было, на лице светились одни белки. Ефим отошел в сторону. Изо рта у Кирилла и из дыры в груди вылетело по облачку дыма.

Ефим подошел к Аманде.

— Оставить твою мать в живых?

— О боже, — проверещала с дивана Хелен.

Аманда смерила Хелен долгим взглядом.

— Да, наверное. Только не называй ее моей матерью.

— А что насчет этого мелкого испанца?

— Он, подозреваю, сейчас будет искать, на кого работать.

— Эй, мелкий, — сказал Ефим. — Тебе работа нужна?

— Не, — сказал Тадео. — Хватит с меня всего этого дерьма. Я лучше буду работать на своего дядю.

— А что твой дядя делает?

Акцент Тадео внезапно улетучился.

— Страховки продает, типа того.

Ефим улыбнулся:

— Работа хуже нашей. Павел?

Павел засмеялся. Смех у него оказался неожиданно высокий, больше похожий на хихиканье.

— Ладно, мелкий. Торгуй своими страховками. Думаю, хватит на сегодня мокрухи. Павел?

Павел кивнул:

— Черт, у меня в ушах звенит.

Ефим посмотрел на потолок.

— Говенно они собраны, эти трейлеры. Слишком много жести. Бум-бум! Павел, я теперь главный. Типа царя. Никаких больше трейлеров.

— Джордж Клуни — не царь, — сказал Павел.

Ефим хлопнул в ладоши.

— Ха! Это ты верно заметил. Ну этого Джорджа Клуни в жопу, а? Может, когда-нибудь он сыграет царя. Но никогда не будет царем, как Ефим.

— Точно, босс.

Ефим полез в карман куртки и вытащил маленький черный ключик. Подошел к Аманде и сказал:

— Давай сюда руки.

Аманда повиновалась.

Ефим расстегнул правый наручник на запястье Аманды, затем на запястье младенца.

— Ни фига себе! Она дрыхнет!

— Громкие звуки ей не мешают, — сказала Аманда. — Честное слово, с этим ребенком каждый день сюрпризы.

— Можешь мне не рассказывать. — Ефим снял наручники с левого запястья Аманды и Клер. — Ты ее держишь?

— Держу.

— Держи крепче.

— Да держу я ее. Ефим, она в «кенгуру».

— Точно. Я забыл.

Ефим взял наручники за край и стащил их с Аманды и ребенка.

Аманда потерла запястье и осмотрелась.

— Ну?..

Ефим протянул ей руку:

— Приятно иметь с вами дело, мисс Аманда.

— Ефим, ты и сам не промах. — Она пожала его руку. — Ах да. Крест у Хелен в сумочке.

Ефим щелкнул пальцами. Павел кинул ему сумочку. Ефим вытащил крест и улыбнулся:

— Двести лет назад, до того, как мы оказались в Мордовии, мой род жил в Киеве. — Он поднял брови. — Правда. Мой отец рассказывал мне, что мы — потомки самого князя Ярослава. Так что это, брат, семейная реликвия.

— От князя — царю, — сказал Павел.

— Хорош льстить. — Он порылся в сумке и посмотрел на меня: — Чей пистолет?

— Мой.

— И он все это время был в сумке? Павел!

Павел развел руками:

— Женщину Спартак обыскивал.

Они оба посмотрели на Спартака, истекавшего кровью на полу возле дивана. Потом взглянули друг на друга и дружно пожали плечами.

Ефим передал мне пистолет таким жестом, словно передавал банку с газировкой. Я убрал его в кобуру, висевшую сзади на поясе. Только что у меня на глазах убили четырех человек. А я ничего не почувствовал. Вообще ничего. Вот чем приходится платить за двадцать лет барахтанья в говне.

— А, подожди. — Ефим полез в задний карман и вытащил толстенный черный бумажник. Какое-то время копался в нем, а потом протянул мне мое водительское удостоверение. — Что-нибудь понадобится, звони.

— Не позвоню, — сказал я.

Он прищурился:

— Тоже будешь страховками торговать, как мелкий?

— Не торговать.

— А что будешь делать?

— Вернусь в колледж, — сказал я и понял, что не вру.

Он поднял брови, а затем кивнул:

— Хорошая идея. Такая жизнь больше не для тебя.

— Не для меня.

— Ты старый.

— Точно.

— У тебя жена, ребенок.

— Именно.

— Ты старый.

— Ты это уже говорил.

Он показал мне крест:

— Красивый, а? И знаешь? По-моему, каждый раз, когда кто-нибудь из-за него умирает, он становится только краше.

Я указал на надпись внизу креста:

— Что здесь написано?

— А ты как думаешь?

— Что-то про небеса, или рай, или Эдем. Не знаю.

Ефим посмотрел на трупы, лежавшие на диване и на полу у его ног, и усмехнулся:

— Тебе понравится. Тут написано: «Место черепа стало раем».

— И что это значит?

— Я всегда считал, что смерть — это не конец. Ты видишь череп. Но этот чувак, он уже в раю. Навсегда, друг. — Он почесал висок мушкой пистолета и вздохнул. — У тебя Blu-Ray есть?

— А?

— У тебя Blu-Ray-плеер есть?

— Нет.

— Ты что, с ума сошел? Павел, скажи ему.

Павел сказал:

— Кино надо смотреть только на Blu-Ray. Все дело в пикселах. Расширение десять-восемьдесят. Звук Dolby True HD. Совсем другое дело.

Ефим махнул в сторону коробок, стоявших на полках над трупом Кирилла.

— Я люблю Sony, но Павел говорит, что JVC круче. Возьми оба. Посмотришь с семьей кино на том и на другом и скажешь мне, какой, по-твоему, лучше. Договорились?

— О’кей.

— PlayStation-три не надо?

— Нет, спасибо.

— А айпод?

— У меня и так пара есть. Спасибо.

— А что насчет электронной книжки, друг?

— Не.

— Уверен?

— Уверен.

Он несколько раз мотнул головой:

— Я эту срань не знаю куда девать. Хоть задаром раздавай.

Я протянул ему свою здоровую руку:

— Береги себя, Ефим.

Он обхватил меня за плечи и поцеловал в обе щеки. От него все еще пахло ветчиной и уксусом. Он обнял меня и постучал кулаками мне по спине. Только после этого он пожал мне руку:

— Ты тоже, друг. Береги себя, паскуда.

В общем и целом сочельник получился интересным.

Сразу уехать из трейлерного парка нам не удалось, потому что Хелен и Тадео обмарали штаны, когда Ефим с Павлом за время, которого может хватить, чтобы прикурить сигарету, прикончили четверых человек. А потом Тадео грохнулся в обморок. Но это произошло уже после того, как мы с Ефимом обсудили Blu-Ray-плееры и электронные книги. Мы по-русски обнялись и тут же услышали грохот. Тадео лежал на полу и хватал ртом воздух, как рыба, которую волной вышвырнуло на берег.

— Лично я, — сказал Ефим, — не уверен, что этот мелкий справится с тяготами страхового бизнеса.

С минуту мы стояли возле «субурбана» — Аманда с ребенком, Софи и я. Софи дрожала, курила и виновато смотрела на меня, извиняясь то ли за курение, то ли за дрожь, — я так и не понял. Павел велел нам ждать, а сам вернулся в трейлер. Когда он вышел, в руках у него были два Blu-Ray-плеера.

Внутри кто-то заводил бензопилу.

Павел протянул мне Blu-Ray-плееры.

— Смотри и наслаждайся. Do svidanya.

— Do svidanya.

Я подошел к багажнику «субурбана» и крикнул Павлу, который как раз открывал дверь трейлера:

— У нас ключей нет!

Он посмотрел на меня.

— Ключи у Кенни. В кармане.

— Сейчас, минуту.

— Слушай, Павел!

Он обернулся ко мне, одной рукой держась за ручку двери.

— У вас там лед есть? — Я поднял обожженную ладонь.

— Погляжу.

Он исчез в трейлере.

Я поставил плееры на землю возле багажника, и в этот момент зазвонил мой мобильник. На экране высветился номер Энджи. Я раскрыл мобильник как можно быстрее и отошел от «субурбана» к реке.

— Привет, милая.

— Привет, — сказала она. — Как ты там?

— Хорошо. Погода отличная. — Я дошел до речной косы и остановился, глядя на коричневые воды реки Чарльз, по которым проплывали льдины. — Тридцать восемь градусов. Или даже тридцать девять. Небо голубое. Больше похоже не на Рождество, а на День благодарения. А у вас там как?

— Градусов пятьдесят пять. Габби в восторге. Площадки, деревья, лошадиные повозки. Масса новых впечатлений.

— Значит, вы там еще побудете?

— Еще чего. Сегодня сочельник. Мы уже в аэропорту. Посадка через час.

— Я же тебе не звонил. Откуда ты знаешь, что можно возвращаться?

— Бубба сказал.

— Да неужели?

— Он сказал, что в Бостоне отстреливать русских ничуть не сложнее.

— Веский довод. Тогда ладно. Возвращайтесь домой.

— Ты со всем разобрался?

— Разобрался. Подожди-ка.

— Чего?

— Погоди секунду. — Я прижал телефон к уху плечом. С мобильником это всегда сложнее, чем с обычной трубкой. Извлек из кобуры свой «кольт-коммандер» 45-го калибра. — Ты еще тут?

— Тут.

Я выщелкнул обойму и передернул затвор. Потянул его назад, снял и швырнул в воду.

— Что ты там делаешь? — спросила Энджи.

— Выбрасываю свой пистолет в реку Чарльз.

— Врешь.

— Не вру. — Я закинул обойму в медленный речной поток. За ней последовала рукоять. Теперь у меня в руках оставались только одна пуля и рама. Я задумчиво посмотрел на то и другое.

— Ты только что выкинул свой пистолет? Сорок пятый?

— Да, мэм.

Я бросил раму по широкой дуге, и она упала в воду с громким всплеском.

— Милый, он понадобится тебе для работы.

— Нет, — сказал я. — Больше я этим дерьмом заниматься не буду. Майк Колетт предложил мне работу у него в транспортной компании. И я собираюсь согласиться.

— Ты серьезно?

— Знаешь что? — Я обернулся и посмотрел на трейлер. — Когда только начинаешь, думаешь, что должно случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы тебя пробрало. Мальчик в ванне в девяносто восьмом. Случай в баре Джерри Глинна. Бункер в Плимуте… — Я сделал глубокий вдох и выдох. — Но под кожу проникают не эти моменты, а всякие мелочи. Меня угнетает не то, что люди готовы сожрать друг друга за миллион долларов, а то, что они с удовольствием делают это за десять. Мне уже абсолютно наплевать, изменяет кому-то его жена или нет, потому что он, скорее всего, это заслужил. А все эти страховые компании? Я помогаю им доказать, что клиент только прикидывается, что у него травма шеи, а они, в свою очередь, аннулируют половину страховок, стоит на горизонте замаячить экономическим трудностям. Последние три года каждое утро, когда я сижу на кровати и обуваюсь, мне хочется заползти обратно под одеяло. Потому что я не хочу заниматься тем, чем вынужден заниматься.

— Но ты ведь много хорошего сделал. Ты это знаешь?

Я так не считал.

— Сделал, сделал, — настойчиво повторила она. — Все, кого я знаю, врут, нарушают данное слово, и у всех есть оправдание. Все, кроме тебя. Ты этого никогда не замечал? За двенадцать лет ты дважды пообещал, что найдешь эту девочку во что бы то ни стало. И нашел. А почему? Потому что ты, милый, дал слово. Может, для всех остальных это не значит ничего, но для тебя это много значит. Что бы сегодня ни произошло, ты нашел ее дважды, Патрик. Когда больше никто и пытаться не хотел.

Я смотрел на реку. Хорошо бы спрятаться под ее водами.

— Я понимаю, почему ты больше не можешь этим заниматься, — сказала моя жена, — но я даже слышать не хочу про то, что все это было бессмысленно.

Какое-то время я просто стоял и смотрел на реку.

— Кое-что из этого имело смысл.

— Кое-что имело, — сказала она.

Я смотрел на голые деревья на фоне безоблачного неба.

— Я правда больше не могу. Хватит. Тебя это устраивает?

— Стопроцентно, — сказала она.

— У Майка Колетта удачный год. Бизнес процветает. В будущем месяце он открывает новый склад неподалеку от Фрипорта.

— А у тебя богатый опыт. Ты студентом подрабатывал на разгрузке… Ты действительно видишь себя в этой сфере через десять лет?

— Что? Нет. Или ты хочешь, чтобы я через десять лет оставался в этом бизнесе?

— Нет, конечно.

— Я думаю получить магистерскую степень. Пожалуй, смогу выбить грант или что-нибудь вроде того. Оценки у меня в дипломе, между прочим, довольно-таки офигительные.

— Офигительные? — Она усмехнулась. — Ты учился в государственном колледже.

— Это удар ниже пояса. Но ничего не поделаешь: оценки и правда офигительные.

— И кем же станет мой муж в ближайшем будущем?

— Подумываю об учительской карьере. Может, пойду историю преподавать.

Я помолчал, ожидая очередной едкой подколки, которая не оставит от моих устремлений и планов камня на камне, но не услышал ничего.

— Тебе нравится эта идея? — спросил я.

— Учитель из тебя выйдет замечательный, — мягко произнесла Энджи. — А что скажешь «Дюхамел-Стэндифорд»?

— Что это было мое последнее безнадежное дело.

Над водой стремительно и беззвучно скользил ястреб.

— Встречу вас в аэропорту, — сказал я.

— Спасибо за рождественский подарок.

— Это ты — мой подарок.

Закончив разговор, я снова взглянул на воду. Солнце опустилось ниже, и вода приобрела оттенок меди. Оставшуюся пулю я поставил на ноготь большого пальца, какое-то время щурясь смотрел на нее, пока она не стала казаться мне высокой башней, выстроенной на берегу реки. Затем я щелчком отправил ее в медную воду.