Сегодня день нашей свадьбы. Я и моя старшая сестра Джейн — а надо сказать, что мы с ней дочери Генри Грея, герцога Саффолка, и его супруги-герцогини, урожденной Брэндон, — выходим замуж. Все специально устроили так, чтобы можно было провести обе церемонии венчания одновременно. Я стою посреди роскошной спальни, где меня облачают в подвенечный наряд. Известие о замужестве свалилось на нас совершенно неожиданно, и далее события развивались с такой головокружительной скоростью, что теперь мне даже несколько не по себе.

Внизу, под забранным решеткой окном, спокойно несет мимо Лондона к далекому морю свои воды Темза, а по ее поверхности снуют суденышки и разносятся крики лодочников. В теплом воздухе, как обычно, пахнет рыбой, илом и всякой гнилью, но легкий ветерок колышет тяжелые узорчатые занавеси и приятно ласкает мою кожу, а из регулярного сада, окружающего Дарем-Хаус, доносится слабый аромат цветов.

Мы стоим, словно статуи, а наши няня Эллен и камеристка Бриджит, набив рты булавками, суетятся вокруг с вышивками и кружевами, облачают нас в такие роскошные одеяния, каких я в жизни не видела. Наша матушка, похожая на большую хищную птицу, наблюдая за происходящим, скрежещущим голосом отдает приказания:

— Стой спокойно, Джейн! И постарайся выглядеть счастливой. Его величество проявил в отношении вас небывалую щедрость. Только подумайте, каких женихов он для вас нашел. Вы ведь, наверное, не хотите, чтобы до короля дошли разговоры о вашей неблагодарности?

Джейн, кажется, готова взбунтоваться, когда на нее через голову надевают тяжелое платье из парчи, отделанное золотом и серебром.

— Всем известно, что я не хотела этого брака, — дерзко заявляет она. — А благодарить за него я должна милорда Нортумберленда. Король Эдуард, возможно, и правит Англией, но самим королем правит милорд.

Не сомневаюсь, что наша мать с удовольствием ударила бы строптивую дочь, но не может же невеста отправиться на свадьбу в синяках. Поэтому миледи довольствуется тем, что весьма резко одергивает подвенечное платье Джейн, надетое поверх кертла,[1] поправляет на ней тяжелые юбки и шлейф, обильно усеянные алмазами и жемчугом.

— Ты уж, пожалуйста, держи эти глупости при себе, маленькая леди, и помни о своем долге перед королем и родителями. А еще перед герцогом Нортумберлендом, который сегодня станет твоим свекром. И можешь не сомневаться: если бы король не пожелал этого, ты бы замуж не вышла. А теперь дай-ка мне посмотреть на тебя.

Джейн стоит, поеживаясь, пока мать разглядывает ее. Вчера вечером она уже в который раз сказала мне, что ненавидит всю эту внешнюю мишуру; как добронравная и целомудренная протестантка, она предпочитает черно-белые одежды, а это приводит в бешенство нашу мать, которая любит пышные одеяния. Я вижу, что Джейн чувствует себя совершенно не в своей тарелке, облачившись в это роскошное, расшитое золотом и серебром парчовое платье с низким вырезом, который чуть обнажает маленькие холмики ее грудей.

Я бы много отдала, чтобы тоже надеть такой роскошный подвенечный наряд, но считается, что поскольку я младшая сестра, то могу одеваться и попроще. И никого не интересует, что я, в отличие от вспыльчивой Джейн, послушная, сговорчивая и вообще, как говорит моя мать, гордость семьи, а к тому же (чего она никогда не говорит) ее явная любимица. Я все равно всегда буду только второй, тут уж ничего не поделаешь. И сегодня я тоже вторая: мой брак не столь важен, как брак Джейн; мое одеяние, сшитое из ткани с серебряной нитью, украшенное алой оборочкой из бархата и жемчугом, стоит гораздо дешевле. Но я вижу себя в зеркале: длинные золотисто-рыжеватые волосы крупными локонами ниспадают на спину; на щеках — нежный румянец; плотно прилегающий корсаж подчеркивает стройную фигуру, — и понимаю, что мне не нужны более пышные одеяния, чтобы соперничать с сестрой.

Мы близки, как и должны быть близки сестры, но между нами всегда существовало здоровое соперничество. Джейн, которая на четыре года старше меня, отличается капризным и строптивым характером. Я же совсем другой ребенок: послушный, безропотный, почти никогда не получаю замечаний, шлепков и щипков, какие частенько достаются Джейн за всевозможные проступки. Иногда ей попадает за то, что она хоть и исполняет требования родителей, но делает это без того совершенства, с каким Господь сотворил мир. Сколько я себя помню, родители никогда не были ею довольны. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, все непременно подвергается осуждению. Бедняжка Джейн! Сколько раз я видела, как она с рыданиями бежит к нашему любимому учителю (нас обучают на дому) господину Айлмеру, ища у него утешения от их жестокости. Что же касается меня — девочки пусть и менее умной, но зато очень симпатичной и не такой строптивой, — то выговоры я всегда получала в мягкой форме, а иногда даже удостаивалась и похвалы.

Я росла тихим ребенком и вполне довольствовалась лучиками сияния, исходившего от моей блестящей сестры, которые частично попадали и на меня. Я всегда отличалась хорошим поведением, потому что, будучи девочкой робкой и застенчивой, не хотела понапрасну осложнять свою жизнь. Как правило, таким образом я заслуживала благосклонность нашей грозной матери и избавляла себя от строгостей, которыми она терзала мою непослушную сестру, что меня вполне устраивало. Но по мере того как я взрослела, мне все чаще приходило в голову, что матушка чрезмерно жестока к Джейн и совсем не любит ее, а потому я стала защищать старшую сестру.

И вот теперь, когда я смотрю, с каким несчастным видом стоит она в этом совершенно ненужном ей роскошном одеянии — брови насуплены, простоватое лицо усеяно веснушками, — а Эллен расчесывает ей длинные рыжие волосы, мне жалко бедняжку. Наша няня Эллен — такая добрая душа. Она любит Джейн, причем гораздо сильнее, чем родная мать, и всегда встает на ее защиту, но родители редко прислушиваются к словам няни. Ведь Эллен — всего лишь прислуга, так стоит ли обращать на нее внимание.

Вообще-то, моя старшая сестра должна бы радоваться: ведь теперь она выйдет замуж, вскоре станет хозяйкой в собственном доме и мать ей больше будет не указ. Правда, сама Джейн утверждает, что она всего лишь меняет одну форму рабства на другую. Лично я этого понять не могу. Для меня замужество — это настоящее чудо, и мне очень хочется, чтобы и Джейн относилась к предстоящему браку точно так же, хотя в глубине души я прекрасно понимаю, что она уже все для себя решила. В любом случае я буду скучать без нее, своей дорогой сестренки. А кто утешит бедняжку, когда рядом не будет меня?

Катерина Плантагенет, известная всем как Кейт, удивленно посмотрела на забрызганного грязью курьера, от которого сильно пахло лошадиным потом. Курьер вбежал в большой зал замка Миддлхем, упал на колени и протянул письмо ее отцу, герцогу Глостеру. Кейт увидела на письме печать лорда Гастингса, бывшего, насколько она знала, близким другом и доверенным лицом ее дядюшки, короля Эдуарда. Кейт с отцом сражались за столом в шахматы. Ее единокровный брат Эдуард Миддлхемский, стоя на коленях у камина, играл в солдатиков. За ним наблюдала его мать герцогиня Глостер, урожденная леди Анна Невилл, дочь графа Уорика, знаменитого Делателя королей, который вероломно предал короля Эдуарда и погиб в битве при Барнете. Герцогиня приходилась мачехой Кейт и ее среднему брату, Джону, который сейчас под руководством одного из воинов учился во дворе замка драться на мечах. В тот день было воскресенье: герцогу Глостеру редко выпадала возможность оставить государственные дела и спокойно провести время в кругу семьи.

Кейт внимательно смотрела на отца — тот взял письмо и сломал печать. Девочка увидела, как по мере чтения меняется выражение его лица, потом он положил бумагу и страдальчески закрыл глаза, словно испытывая невыносимую боль.

— Что случилось, милорд? — Герцогиня приподнялась, голос ее зазвенел.

Ричард Глостер повернулся к жене, лицо у него было донельзя мрачное и огорченное.

— Мой брат король Эдуард умер, — хриплым голосом, выдававшим крайнее смятение чувств, проговорил он.

— Умер? Святая Мария! Нет, быть того не может! Ему всего сорок один год, и он пребывал в добром здравии. — Это известие потрясло Анну до глубины души.

У Кейт тоже слезы навернулись на глаза. Правда, она видела дядюшку всего два раза, потому что он правил Англией из Вестминстера или Виндзора, но на нее этот крупный, добродушный мужчина, большой любитель удовольствий, произвел впечатление. Девочка помнила, как король при встрече горячо расцеловал ее и вручил племяннице заранее приготовленные подарки — деревянную куклу, облаченную в золоченое платье, рубиновую подвеску и хорошенького щеночка. Беседуя с ее отцом о важных государственных делах, он все-таки выкроил время, чтобы поговорить и пошутить с Кейт, а за обедом даже собственноручно перекладывал ей на тарелку лучшие сласти со своих блюд. Помнится, дядюшка рассказал ей тогда, что и у него тоже есть маленькие дочери, целых пять: Елизавета, Сесилия, Анна, Екатерина и Бригита — все они чудесные девочки, а Елизавета, старшая и самая красивая, в один прекрасный день должна была стать королевой Франции, они уже договорились об этом с отцом принца. Еще король говорил о том, как он гордится сыновьями, их у него двое. Старший, Эдуард, принц Уэльский и наследник престола, находился тогда в замке Ладлоу на границе своих владений, где обучался искусству управлять королевством. А младший, Ричард, герцог Йорк, был весельчак и редкий озорник — весь в отца, как заметил тогда сам Эдуард. Кейт быстро прониклась к дядюшке самыми теплыми чувствами и потом жалела, что так редко видит его. А теперь получается, что она вообще не увидит его больше никогда — этого невероятно жизнерадостного и остроумного человека с чувственными губами и лукавыми искорками в глазах. Она не могла сдержать слез.

— Король заболел, отправившись на рыбалку в сырую, холодную погоду, — сказал Ричард. — Его уже похоронили. — В голосе герцога слышалась горечь, смешанная с гневом. — Неужели не могли подождать! Эдуард был моим братом, и я любил его. Я должен был присутствовать на похоронах!

Анна сочувственно посмотрела на мужа, понимая, как сильно он уязвлен.

— Это все, разумеется, происки королевы и ее родни — Вудвилей! — ядовито сказала она.

Кейт сквозь слезы видела, как хмурится отец.

— Эти люди ненавидят меня, — пробормотал он. — Но в то же время и боятся — и клянусь, у них скоро будут для этого основания! Но что гораздо хуже — они не дали мне времени предаться скорби. Лорд Гастингс пишет, что я должен действовать немедленно, иначе Вудвили захватят власть. Теперь ты понимаешь, почему меня не известили о смерти Эдуарда. Они хотели выиграть время, черт побери! Сын моего брата еще ребенок, и они собираются править от его имени. Но в этом письме говорится, что Эдуард на смертном ложе назначил меня регентом Англии. Меня, а не королеву или кого-нибудь из ее многочисленной родни!

Герцогиня побледнела и начала машинально перебирать тонкими белыми руками жесткую ткань юбок. Анна Глостер была стройной красивой женщиной двадцати семи лет: голубые глаза, правильные черты лица, светлые волосы сильно стянуты назад и убраны под расшитый чепец. Она была хрупкой, как и ее сын, а сочные синие и алые тона ее великолепного платья с высокой талией только оттеняли бледность аристократического лица.

— И что ты собираешься делать?

Герцог принялся возбужденно вышагивать по залу.

— Последняя воля моего брата должна быть исполнена. Гастингс советует собрать сильное войско и поспешить в Лондон, чтобы отомстить за нанесенные мне врагами оскорбления. Он утверждает, что я легко смогу это сделать, если по пути в Лондон возьму под свою руку и защиту юного короля.

— Но он же в Ладлоу.

— Теперь уже нет. Его дядя лорд Риверс и единоутробный брат сэр Ричард Грей — они оба Вудвили — с небольшим сопровождением везут мальчика в Лондон! Милорд пишет, будто королева хотела отправить армию, но он предупредил, что это может привести к кровопролитию, и пригрозил, что перестанет поддерживать ее, если она будет упорствовать. Королева уступила, но я не думаю, что это сильно улучшило отношения между ними. В конечном счете он и мой брат делили… да что там говорить, мы все знаем о госпоже Шор[12] и других.

Герцог и герцогиня переглянулись. Кейт привыкла к тому, что отец избегает обсуждать некоторые стороны жизни короля в присутствии детей. Но, невзирая на все эти меры предосторожности, даже она знала, что госпожа Шор — фаворитка ее дядюшки. Завязать рты слугам было невозможно.

— Я не буду плохо говорить о мертвых, — продолжил Ричард, — равно как и об этом добром лорде, который заблаговременно предупредил меня о происках Вудвилей. Потому что, как пишет сам Гастингс, отправляя это письмо, он подвергает себя опасности. Гастингс утверждает, что стоило ему только продемонстрировать дружеское расположение ко мне, как ненависть его прежних врагов еще больше усилилась.

Анна поднялась, подошла к мужу и заключила его в объятия.

— Мой бедный Дикон, — пробормотала она, — как мне больно!

Их взгляды встретились.

— Ну посуди сама, могу ли я должным образом оплакать Эдуарда? — с горечью в голосе обратился герцог к супруге. — Моей жизни угрожает опасность. Только вспомни моего брата Кларенса — он погиб, стал жертвой заговора Вудвилей! Одним словом, миледи, я должен подготовиться. — Он разомкнул ее объятия, наклонился, чтобы поцеловать в голову сына, и наскоро обнял Кейт. — Да поможет нам Бог, — сказал Ричард Глостер и направился к двери, ведущей на лестницу.

Но у двери он остановился. И некоторое время так и стоял, обернувшись к ним своей чуть склоненной спиной: герцог, хотя и обладал недюжинной силой и умел ловко обращаться с мечом, был низкорослым и горбатым. Правда, горб был совсем небольшим, так что лишь немногие знали о его уродстве. Прошло несколько мгновений, прежде чем домочадцы поняли, что Ричард Глостер плачет: неудержимые, бурные рыдания сотрясали его тело.

— О господи, — всхлипывал он. — Я так любил брата. Боже мой, как же я его любил!

Граф отсылает всех слуг и, когда дверь за ними закрывается, а их шаги замирают вдалеке, внимательно смотрит на нас.

— Дети мои, пока вы должны обуздать свои чувства друг к другу, — заявляет он. — Ибо существует договоренность, что еще некоторое время вы не сможете возлечь на брачное ложе.

Гарри мгновенно реагирует на слова отца.

— Нет! — восклицает он яростно. — Нет! Мы — муж и жена, и нам уже достаточно лет, чтобы стать одной плотью, как то предписано в Библии.

Что же касается меня, то я просто не в силах описать свое потрясение и разочарование.

— Мне горько накладывать этот запрет, но уверяю тебя, что все делается для вашего же блага, — весьма доброжелательно говорит граф.

— Но почему? — недоумевает Гарри. — Если меня не допускают к моей законной жене, то я хотя бы имею право знать почему!

Графиня, чуть зардевшись, делает шаг вперед и успокаивающе кладет кисть на руку приемного сына.

— Мальчик мой, есть такие дела — высокие материи — о которых тебе ничего не известно. Если наши планы воплотятся…

— Молчи, женщина, — резко обрывает ее Пембрук.

— Я просто хотела заверить этих молодых людей, что если дела пойдут так, как планируем мы, то все будет хорошо, — возражает моя новоиспеченная свекровь. Затем она подходит ко мне и нежно обнимает. — Не смотри таким несчастным взглядом, дитя. Это ненадолго, я уверена.

— Но Катерина — моя жена! И я имею полное право возлечь с ней на брачное ложе, — не отступает Гарри, распаляясь все больше и больше. — Вы меня не остановите!

— Ты не понял, что тебе сказано, щенок? — грозно рявкает его отец, выразительно указуя на сына пальцем. — Мы делаем все, что в наших силах, чтобы защитить интересы твои, твоей жены и обеих наших семей. Большего я сейчас открыть не могу, но ты должен принять мои слова и исполнить сыновний долг!

Мачеха Гарри мягким голосом произносит:

— Вы можете сколько угодно находиться вместе и наслаждаться жизнью, дети мои. Мы всего лишь просим вас отложить консумацию вашего брака до того времени, когда ее можно будет осуществить в полной гармонии и мире.

На лице Гарри написано поражение. Вероятно, непререкаемый тон отца сломил его.

Графиня берет меня за руку:

— Дорогая дочь, я лично проведу тебя в твою спальню. Пожелай спокойной ночи своему мужу и ступай за мной.

Гарри обнимает меня, страстно целует в губы и шепчет на ухо: «Не запирай дверь». От его слов дрожь проходит по моему телу.

«Ничего, — думаю я. — Мы проведем их всех, любовь моя, и будем вместе, что бы кто ни говорил!»

Сердце мое готово выпрыгнуть из груди, однако я с самым смиренным видом, даже не оглянувшись, покорно следую за графиней. Эти люди напрасно думают, что победили, — на самом деле победителями будем мы!

В Лондоне царили суета и оживление. Люди готовились к коронации юного монарха. Когда Кейт в сопровождении горничной, которую приставил к ней отец, отваживалась выходить в город, чтобы побродить по магазинам Чипсайда, где в витринах выставлено столько всяких соблазнительных вещей, она неизменно видела у дверей ювелиров и торговцев тканями длинные очереди ливрейных слуг: они приходили забрать драгоценности и материи, заказанные их благородными хозяевами.

Кейт по-прежнему побаивалась Лондона, хотя город и манил ее. Та предгрозовая атмосфера, которую она почувствовала, впервые оказавшись на улицах столицы, до сих пор еще не разрядилась, и многие жители продолжали разгуливать в доспехах, явно опасаясь, что вот-вот начнется смута. Напряжение чувствовалось и в стенах Кросби-Паласа, где собирались для тайных встреч члены Совета. Кейт наблюдала из своего окна, как они спешивались и слуги провожали их в дом. Отец часто засиживался допоздна, что-то обсуждая с этими людьми; она видела мерцание свечей сквозь ромбовидные окна зала, где заседал Совет.

Как-то утром на семейном завтраке присутствовал незнакомец — красивый мужчина с хорошо подвешенным языком. Герцог представил его как сэра Уильяма Кейтсби,[20] адвоката. Отец Кейт, безусловно, доверял этому человеку и симпатизировал ему, но вот она сама сразу же прониклась к сэру Кейтсби неприязнью. Он казался ей очень хитрым и каким-то скользким, да еще вдобавок адвокат без должного уважения отзывался о своем господине лорде Гастингсе. Кейт всегда считала Гастингса человеком добрым и искренним. К тому же девочка знала, что он оказал ее отцу неоценимую услугу, а потому ее возмущало, что в тоне сэра Уильяма Кейтсби временами сквозила явная издевка. Негодование Кейт еще усилилось, когда отец вышел проводить гостя на крыльцо и она услышала, как они переговариваются вполголоса.

— Можете не опасаться Гастингса, милорд, — уверял Кейтсби. — Он не видит ничего страшного в разделении Совета. Этот идиот думает, будто я докладываю ему и остальным обо всем, что здесь происходит.

— Пока Гастингс считает, что вы блюдете его интересы, мы можем выкинуть его из головы, — ответил герцог. — Я прощаюсь с вами, сэр Уильям, и займусь другими нашими делами. И я готов в любое время предложить вам титул лорда. Неплохо?

Кейт в душе обиделась за Гастингса, но одновременно и призадумалась. Интересно, что он мог сделать такого, что обидело ее отца и этого выскочку-адвоката?

Милорд Пембрук уж и не знает, как мне угодить. Он словно чувствует, что должен как-то восполнить мне радости брака, которых я лишена. Целые дни я провожу в великолепном безделье в комнатах и залах необыкновенной красоты. Или в садах, простирающихся до самой реки, где полным-полно ярких цветов и деревьев, ветки которых гнутся под тяжестью плодов.

Любой мой каприз, кроме одного, тут же исполняется. Стоит мне пожелать горсть спелой вишни или чашечку ароматного чая, как все это тут же появляется передо мной. Мой гардероб ломится от великолепных платьев самых разных цветов, богатых мехов и дорогих бархатных чепцов — теперь, став замужней дамой (хотя, увы, и оставшись при этом девственницей), я должна подвязывать и закрывать волосы. Отныне лицезреть их во всей красе позволительно только моему мужу, вернее, станет позволительно, когда его допустят туда, где я снимаю свой чепец. Герберты могли и не покупать мне всю эту одежду, потому что я привезла с собой немалое приданое, но для них этот щедрый дар — сущая безделица, чего не сделаешь для любимой невестки.

Я каждый день ем восхитительную еду, которую подают на золотых или серебряных блюдах, я пью из стаканов лучшего венецианского стекла. Я молюсь в величественной часовне — без всяких излишеств, как и подобает в доме добропорядочного протестанта, но увешанной коврами и картинами со сценами из жизни Господа нашего Иисуса Христа. Музыканты скрашивают мои вечера игрой на лютнях и вирджиналах,[22] пока я сражаюсь со своим мужем в шахматы или нарды либо читаю.

Никак не могу привыкнуть к тому, что мои дни больше не подчинены строгому расписанию занятий, которые были обязательны для нас в родительском жилище. Дома, даже в те годы, когда мы еще играли в куклы, облаченные в алую парчу и белый бархат, мы должны были вставать в шесть часов, завтракать, а потом являться к отцу и матери, чтобы получить родительское благословение на день. Потом, когда началось наше настоящее обучение, мы все утро занимались латынью и греческим. Бог свидетель: я старалась изо всех сил, но мои достижения в этих древних языках были далеки от успехов Джейн. Мало того, сестра по собственному желанию также брала уроки иврита.

После обеда нас обучали французскому и итальянскому, а потом мы должны были читать вслух Библию или произведения классической литературы. Я думаю, что в общей сложности прочитала Библию от корки до корки не меньше трех раз. Но и после этого мы не получали свободы — за ужином следовали уроки музыки, танцев и шитья, после чего в девять часов нас отправляли в постель. На игры и развлечения времени почти не оставалось. Даже в праздники, когда воздвигали веселое майское дерево[23] и на лужайке возле дома появлялись исполнители народных танцев, никто не освобождал нас от ежедневных занятий, и принимать участие в гулянье нам не разрешалось. А потому мне трудно проводить дни в безделье. Я не знаю, чем заполнить долгие пустые часы.

«Что я могу сделать?» — этот вопрос я постоянно задаю миледи графине, и та посвящает меня в тайны ведения домашнего хозяйства, ответственность за которое когда-нибудь — что, видит Бог, случится не скоро — ляжет на мои плечи. Свекровь находит мне книги для чтения или незаконченные гобелены, но я не слишком умелая мастерица. Я очень стараюсь, но маленькие стежки мне никак не удаются. Миледи бесконечно терпелива. Я думаю, в душе она меня жалеет, но не хочет говорить об этом, потому что предана мужу.

С Гарри дела обстоят сложнее. Трудно быть вместе, зная, что мы муж и жена, но не имея при этом возможности любить друг друга. Да, мы целуемся и обнимаемся, но лишь мимолетно, с оглядкой, потому что нас никогда не оставляют вдвоем — где-нибудь неподалеку всегда находится слуга. А по ночам дверь моей спальни запирают. Милорд граф не хочет рисковать второй раз — опасается, что его воля не будет исполнена. Было бы легче, если бы я понимала, почему нас с Гарри так упорно разделяют, но пока для меня это остается тайной за семью печатями. Иногда я все-таки набираюсь смелости и задаю этот вопрос, но всякий раз мне неизменно отвечают — с сочувствием в голосе, — что я слишком молода, чтобы это понять.

Однако Гарри в последнее время чем-то заслужил некоторое доверие со стороны отца. Когда я, отчасти в шутку, говорю, чтобы он попытался украсть ключ и пробрался ко мне ночью, он отказывается, заявляя, что это невозможно, поскольку может вызвать недовольство Нортумберленда.

— Нортумберленда? — изумленно переспрашиваю я. — Но какое отношение он имеет к нашему браку?

У Гарри несчастный вид. В саду нет никого, кто мог бы нас подслушать, только садовник, который срезает отцветшие бутоны и складывает их в каменную вазу, но Гарри все равно просит меня говорить потише.

— Наш брак устроил Нортумберленд. Как и брак твоей сестры с его сыном, — бормочет он. — Может быть, он полагает, что союз с людьми, в чьих жилах течет королевская кровь, сделает его более влиятельным.

Ага, вроде бы ясно. Однако кое-что все же вызывает у меня недоумение.

— Но в этом случае, — говорю я, — было бы логичнее немедленно консумировать наш брак.

Гарри восхищенно смотрит на меня:

— И в самом деле! Это неразрывными узами привязало бы к нему наши семьи. Господи боже, я только сейчас понял! Наверное, Нортумберленд и наши родители опасаются сделать тот последний шаг, который свяжет их навсегда!

— В этом есть смысл, — соглашаюсь я. На память сразу приходит разговор матери и отца, который я подслушала дома.

Гарри недоуменно трясет головой:

— Пусть так. Но почему они этого опасаются? Зачем тогда вообще было все затевать и соглашаться нас обвенчать?

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Может, спросишь у отца?

— Он мне все равно не скажет, — печально вздыхает Гарри.

Однако тем же вечером за ужином он все-таки набирается храбрости и задает отцу этот вопрос.

— Сэр, — осторожно спрашивает он, — почему вы и милорд Нортумберленд не хотите, чтобы наши семьи были прочно связаны узами брака?

Граф поначалу, кажется, пребывает в замешательстве, но тут же берет себя в руки, кладет нож на тарелку и спокойно интересуется:

— А кто сказал тебе, что мы этого не хотим?

— Мы с Катериной пришли к этому выводу сами, сэр, — говорит Гарри. — Мы знаем, что эти браки устроил Нортумберленд и что каким-то образом — вы не хотите раскрывать нам эту тайну — они ему выгодны. Но, похоже, наряду с выгодами существуют и какие-то явные минусы.

На мгновение воцаряется молчание, а потом граф разражается громким смехом.

— Гарри, да ты у нас прирожденный государственный деятель! И очень неплохо разбираешься в политике. Но ты можешь не сомневаться: мы с миледи никогда не связали бы тебя узами невыгодного брака. В жилах твоей жены, леди Катерины, кузины его величества, течет королевская кровь, и она одна из возможных претендентов на корону. Кто мог бы составить тебе лучшую пару? Вот что, дружок, обуздай-ка ты пока свои страсти и позволь более мудрым головам решать за тебя. Поверь, ты недолго будешь разлучен со своей женой. Прояви терпение — вот тебе мой совет. — И на этом граф меняет тему разговора и начинает рассуждать об охоте.

Стало быть, вопрос закрыт. Интересно, неужели только я одна заметила, насколько холодным оставался взгляд моего свекра, когда он рассмеялся?

При виде двух симпатичных девушек стражники у ворот Тауэра одобрительно засвистели. Кейт с облегчением заметила, что вроде бы ничего необычного там не происходило. Напротив, в Тауэре царили тишина и спокойствие. Она обратилась к одному из стражников:

— Мой отец — герцог Глостер. Скажите, он сейчас в Тауэре?

Тот смерил ее насмешливым взглядом:

— Ну, тогда мой отец — король Англии.

— Что ж, я дождусь его здесь, и тогда вы мне поверите, — с достоинством произнесла Кейт.

— Покажите ему подвеску, — прошептала Мэтти.

Кейт вытащила из бархатного кошелька пакетик и развернула его. Большой сапфир заиграл на солнце всеми своими гранями.

— Ну, теперь вы мне верите? — с вызовом спросила Кейт.

Стражник моментально понял свою ошибку.

— Я прошу прощения, леди. Но тут столько всяких чудаков ходит. Да, герцог заседает сейчас с Советом в цитадели Цезаря[26] — видите вон там большую белую крепость? Я стоял на посту, когда он прибыл. Герцог Глостер выходил на час или около того вместе со своими сторонниками, но потом вернулся. Вид у него был не очень довольный.

— Ну вот! — вздохнула Кейт. Похоже, ее дурные предчувствия оправдывались: что-то пошло не так.

— Входите, миледи. Вообще-то, простым людям не возбраняется входить в Тауэр. Мы здесь стоим, чтобы не допускать всяких смутьянов.

Часовой махнул рукой, пропуская двух девушек через ворота. Они оказались в наружном дворе замка и двинулись мимо большого огороженного шлюза, где Темза плескалась о ступени. Мэтти прекрасно ориентировалась в Тауэре.

— Я уже бывала здесь, миледи, — сообщила она. — Дядюшка приводил меня посмотреть на львов и других животных, которые содержатся в зверинце. Он здесь служит надзирателем. Мы несколько раз обедали у него в доме.

Слева от них располагались внутренние укрепления, высокие древние сооружения. Кейт подняла голову и увидела в одном из верхних окон лицо молодой женщины. Окно было забрано решеткой.

— Там кто-то есть, — сказала она Мэтти. — Какая-то женщина. Она что, заключенная?

— Я никого не вижу, — ответила горничная.

Кейт была озадачена, ибо девушка все еще смотрела через решетку. Но Мэтти пошла дальше, и Кейт последовала за ней под арку, потом — по узкому проходу. Они оказались перед массивными воротами, за которыми явно находилось то, что называли цитаделью Цезаря, — сооружение из белого камня. Справа от них была высокая стена, а за ней — какое-то здание.

— Это королевский дворец, — пояснила Мэтти. — Туда никого не пускают. А вот эти большие ворота впереди — это вход, он называется Колдхарборгейт.

— Где-то здесь находится юный король, — сказала Кейт.

Несчастный мальчик, подумала она, проводит целые дни напролет в государственных заботах, окруженный придворными, и совсем не общается со сверстниками. Эдуарду приходится не только готовить уроки, но еще и учиться тяжелой науке управления подданными. Он должен был посещать заседания Совета — так ей говорил отец, — но в последнее время его величество освободили от обязательного присутствия, потому что он страдал какой-то болезнью челюсти, от которой придворный врач никак не мог его вылечить.

Ну ничего, когда к Эдуарду присоединится младший брат, ему станет повеселее. Решение отца доставить сюда также и герцога Йорка Кейт находила весьма мудрым, к тому же оно свидетельствовало о том, насколько близко к сердцу Ричард Глостер принимает состояние племянника.

Стояла невыносимая предгрозовая жара. Две ночи назад случилась страшная буря: сверкали молнии, грохотал гром; градины, красные, как свернувшаяся кровь, падали на землю. Мы с Гарри, как и большинство обитателей дома, не могли уснуть и, переходя от окна к окну, слышали, как наши богобоязненные слуги шептались, что это дурной знак.

Воздух уже несколько дней полнился слухами. Даже на улицах говорили — и даже слуги в Байнардс-Касле повторяли это, — что король умирает, а может быть, уже умер. Да, несколько недель он почти не появлялся на публике, но когда Гарри напрямую спросил отца, тяжело ли болен его величество, ответ графа был полон оптимизма.

— Напротив, король поправляется, — сказал Пембрук. — Он уже может гулять по галереям и садам в Гринвиче.

Однако наша кухарка Анни говорит иное. Мне нравится Анни. Я часто бываю на кухне и в кладовке вместе с миледи, учусь управлять домом, который когда-нибудь будет принадлежать мне. Анни может свободно говорить с графом и графиней, но она заработала эту привилегию долгими годами службы и своим мастерством. С виду она неказистая, полная, вспыльчивая, острая на язык, но это все на поверхности. А в груди у нее бьется любящее, преданное сердце.

Однажды в воскресенье, вскоре после моего разговора с графом, Анни собралась навестить старушку-мать в Дептфорде, но попала в толпу лондонцев, которые направлялись к Гринвич-Паласу, встревоженные молитвами о здоровье короля, вывешенными на дверях церкви тем утром, и исполненные решимости увидеть монарха.

— И тут вышел этот джентльмен и обратился к нам, — сообщает Анни, с явным удовлетворением оглядывая внимательный кружок слушателей на большой кухне. Я пришла сюда в поисках чего-нибудь вкусненького, и она дала мне кусочек марципана и предложила остаться послушать ее рассказ. — Он сказал, чтобы мы расходились по домам, потому что воздух слишком прохладный и его величество не может к нам выйти. Но мы не уходили, а кое-кто и вовсе заявил, что мы не тронемся с места, пока не увидим короля. Джентльмен ушел, сказав, что посмотрит, что можно сделать, и мы долго ждали, а потом вдруг король появился в окне над нами.

Тут Анни делает артистическую паузу. Ее слушатели замерли, а она наслаждается этим мигом, держит их в напряжении. В жизни слуг такие события случаются не каждый день.

— Эх, горе горькое, — наконец продолжает она. — У меня прямо слезы на глаза навернулись. Да и у всех остальных тоже. Уж до того он, бедняжка, был худой и изможденный. С ним к окну подошли двое слуг. Клянусь, они поддерживали его величество, чтобы тот не упал. Видели бы вы, что произошло с толпой. Когда король помахал нам и поклонился, раздались приветственные выкрики, но ясно было, что у всех на уме. А когда он ушел, люди стали говорить, что бедняга обречен. Это было ясно как божий день. А ведь он еще совсем молоденький, ему бы жить да жить. Ну до чего же мне его жаль. — И Анни вытирает глаза передником.

Я спешу прочь, чтобы пересказать услышанное Гарри.

— Я так и думал — от нас скрывают что-то серьезное, — говорит он, беря меня за руку. Мы идем по расцветающему саду, Сандерс держится сзади на почтительном расстоянии. — Его величество уже бог знает сколько времени не выходит из дворца.

— Но король такой юный, едва ли старше меня, — печально замечаю я.

— Смерть не разбирает, молодой или старый, — парирует Гарри. — А потому нам следует всегда жить так, как то подобает истинным христианам. Боже милостивый, — спохватывается мой спутник, — я начинаю говорить, словно мои родители! — Но улыбка затрагивает только его губы. И, понизив голос, поскольку поблизости косят траву садовники, Гарри продолжает: — Меня беспокоит, как изменится ситуация в стране после смерти короля. Наследовать ему должна принцесса Мария. А она твердолобая католичка.

Я это знаю, поскольку частенько слышала, как родители осуждали истовый католицизм принцессы Марии. Однако в глубине души я все-таки ей сочувствовала. Ведь когда Генрих VIII развелся с ее матерью, Екатериной Арагонской, она была объявлена незаконнорожденной.[28] Принцесса Мария упрямо цеплялась за религию своего детства, даже когда указом короля Эдуарда, принявшего истинную протестантскую веру, католицизм был объявлен вне закона. С тех пор она тихо жила за городом, лишь изредка приезжая к королевскому двору, меланхоличная старая дева, которая проводит пустые дни, перебирая четки и молясь своим идолам. По крайней мере, так говорила моя мать.

Я совершенно не нуждаюсь в объяснениях Гарри, поскольку и сама знаю, что произойдет, если Мария станет королевой. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: вся страна снова будет насильно обращена в католичество. И где тогда окажутся Нортумберленд и все те, кто его поддерживает? Я уж не говорю о реформах последних шести лет. А что станет с его союзником Пембруком? Да если уж на то пошло: что станет с моими родителями, ведь они оба убежденные протестанты? Внезапно я понимаю: мы все — даже такие маленькие, незначительные люди, как я, Гарри, Джейн и Гилфорд Дадли, — опутаны сложной сетью связей и религиозных убеждений.

Увидев перед собором Святого Павла довольно плотную толпу людей, Кейт с Мэтти порадовались, что выскользнули из дома сразу после ранней мессы и успели занять место в первом ряду. Они не должны были находиться здесь, и Кейт сочинила целую историю, объясняющую их отсутствие: сказала отцу, что они якобы хотят прогуляться по Стрэнду и посмотреть на построенные там великолепные дома. Герцог смерил ее одобрительным взглядом.

— Ты становишься такой взрослой и красивой, — задумчиво сказал он. — Вскоре мне придется подыскать тебе мужа. Но пока еще рано. Хочу еще какое-то время побыть рядом с тобой.

Отец давно уже не говорил с дочерью таким нежным тоном, и теперь от его слов знакомая волна любви к нему нахлынула на Кейт. Отец оставался таким же, как и всегда, поводов для беспокойства у нее было. Он не изменился, просто на его плечи легла тяжелая ноша забот о королевстве, приходится противостоять тем, кто завидует его власти. В глазах герцога ясно читались печаль и тревога. Кейт порывисто обняла его.

— Мы вернемся к обеду, — сказала она.

Именно герцог и принес известие о том, что госпожа Шор сегодня утром будет подвергнута публичному наказанию как блудница и колдунья в соборе Святого Павла. Кейт и Мэтти очень хотели своими глазами увидеть эту безнравственную женщину, которая наводила злые чары на герцога и сумела приворожить покойного короля и лорда Гастингса. Однако в глубине души девушки понимали, что отец и мачеха Кейт не одобрят их желание присутствовать при церковном наказании госпожи Шор. Благовоспитанные юные леди не должны проявлять интерес к такого рода зрелищам.

Чтобы не привлекать внимания, девушки оделись попроще, сняли все украшения и в таком виде отправились в путешествие по бурлящим улицам Лондона. И вот теперь они в числе других зевак в нетерпении стояли перед собором. Вскоре раздались крики: «Идет! Идет!» Появилась небольшая процессия: шериф и его пленница, а также стражники, сопровождавшие их. Как только люди увидели госпожу Шор, в толпе начался гвалт: несчастная женщина шла босиком, завернувшись лишь в тонкую материю, которую одной рукой плотно прижимала к своему пышному телу. В другой руке она держала горящую свечу, символ раскаяния. Люди показывали на нее пальцами и улюлюкали, большинство мужчин свистели и отпускали скабрезные замечания.

— Отпусти свою простыню, красотка! — прокричал простолюдин в сермяге, стоявший слева от Кейт.

— Теперь понятно, что в ней находил король Эдуард! — заметил его спутник.

Кейт тоже обратила внимание на то, насколько красива была проходившая мимо нее госпожа Шор: длинные, медового цвета волосы; безупречная кожа; изящные руки и ноги; округлые белые плечи; да и остальные ее прелести были отчетливо видны под тонкой тканью.

— Как специально родилась для постельных утех, — сказал человек в сермяге.

— Она совсем не похожа на ведьму, — прошептала Мэтти на ухо Кейт.

Та хихикнула:

— А ты кого ожидала увидеть? Старую каргу с метлой и черным котом на плече? Нет, госпожа Шор очень хорошенькая. Посмотреть на нее — ни за что не поверишь, что она способна заколдовать кого-то, но мой отец не стал бы предъявлять ей ложные обвинения.

Госпожа Шор казалась смущенной — ей было трудно одновременно держать свечу и прикрывать свои срамные места. Бедняжка смотрела на мир страдальческим взором.

— И что теперь с ней будет? — недоумевающе спросила Мэтти.

— Отец сказал, что она отправится в тюрьму, — сообщила подруге Кейт. — Но ненадолго. Просто в назидание другим.

Позорная процессия вошла в храм и оставалась там какое-то время.

— Нам некогда ждать, — сказала Кейт. — Пошли-ка отсюда. Мы должны еще побывать на Стрэнде, чтобы рассказать дома, что там видели.

И, протолкавшись сквозь толпу, девушки двинулись вниз по Ладгейм-Хилл и затем вышли на Флит-стрит.

Еще один великолепный жаркий день. Сегодня утром королевские глашатаи объявили жителям Лондона, что Джейн стала королевой, и из Байнардс-Касла донесся звук фанфар. А днем она торжественно отправится в лондонский Тауэр, где согласно традиции должна жить до коронации. Мы все должны выглядеть наилучшим образом, и мама приказала Эллен принести мое подвенечное платье.

В полдень Пембрук требует подать лодку, которая отвезет нас в Тауэр. У Придворных ворот нас встречает лейтенант, сэр Джон Бриджес, за которым мы следуем к цитадели Цезаря. Никогда еще ко мне не относились с таким почтением и церемонностью, и только теперь я начинаю осознавать, как это восхитительно — быть сестрой королевы.

Мы торжественно поднимаемся в палату Совета, которую переделали под приемный зал, поставив там трон с балдахином. Здесь ждут все члены Тайного совета, а вместе с ними — важные пэры. Они низко кланяются, и я настолько проникаюсь судьбоносностью происходящего, что меня бросает в дрожь. Но рядом стоит Гарри, он крепко держит меня за руку. В короткой накидке и дублете из алого дамаста, отороченном черным бархатом, он выглядит необыкновенно красивым.

Входит моя сестра под руку с Гилфордом. Перед ними идет маркиз Винчестер, а сзади следует наша мать — она несет шлейф платья Джейн. Нет, вы только представьте себе: наша преисполненная гордыни мать прислуживает дочери и сама в роскошном одеянии выглядит как настоящая королева.

При появлении Джейн мы все низко кланяемся, а когда она усаживается на трон под роскошным балдахином, украшенным гербом Англии, низко склоняется перед нею и Гилфорд. Я радуюсь за сестру и за Англию, а еще я, честно признаться, завидую Джейн: многое бы я отдала, чтобы сейчас оказаться на ее месте. Ах, как бы мне хотелось быть королевой — больше всего на свете!

А тем временем вокруг творятся новые чудеса! Наш отец и Нортумберленд становятся на колени перед королевой Джейн, официально приглашая ее в Тауэр и в ее королевство. А вот и еще один повод, чтобы возгордиться: вздорный Гилфорд, обращаясь к моей сестренке, каждый раз кланяется ей чуть ли не до пола. Вот что значит иметь власть над сильными мира сего! Потом мы все процессией движемся вслед за Джейн по древней лестнице в старую часовню Святого Иоанна Евангелиста, где будет проведен благодарственный молебен. Я от всего сердца приношу Всемогущему Господу самую горячую благодарность за ту великую удачу, что выпала нашей семье. После этого мы торжественно возвращаемся в палату Совета.

Теперь маркиз Винчестер приносит новой королеве для осмотра королевские регалии. Я глаз не могу оторвать от золота, бриллиантов и других драгоценных камней, которые блестят, сверкают и словно бы подмигивают нам в солнечных лучах, проникающих сюда через узкие окна. Я в жизни не видела такого великолепия. Я замечаю, каким жадным взглядом смотрит наша мать на королевские регалии. Именно этого она и добивалась для Джейн все последнее время.

— Для меня большая честь возложить на вас эту корону, мадам, — говорит маркиз, поднимая бесценную диадему.

— Нет! — внезапно резко заявляет Джейн. — Я не буду ее надевать.

— Снова она взялась за свои глупости, — ворчит миледи, и я не могу с ней не согласиться. Да что такое происходит с моей сестрой: почему она не может с благодарностью принять доставшееся ей великое счастье?

— Простите, ваше величество, но мне хотелось увидеть, насколько идет вам корона, — в замешательстве возражает маркиз.

— Я не буду ее надевать, — повторяет Джейн.

— Ваше величество может сделать это без всяких опасений, — настаивает маркиз.

— Хорошо, — неловко соглашается Джейн, и Винчестер надевает корону ей на голову.

Удивительно, как внезапно похорошела моя сестренка: благодаря своему тихому, не бросающемуся в глаза достоинству она выглядит необычайно величественно. И опять я не могу подавить в себе желание оказаться на ее месте: эх, вот бы хоть разок надеть эту прекрасную корону! Все присутствующие разражаются аплодисментами. Дело сделано, назад пути нет. Джейн — законная королева, и, слава богу, Англия теперь избавлена от католической угрозы.

— Твой отец вернулся из Тауэра, — сказала герцогиня.

Они с Кейт сидели в палисаднике и, наслаждаясь солнышком, занимались рукоделием. В подтверждение ее слов на улице раздались крики и стук копыт, а затем послышался топот конюхов, бросившихся встречать хозяина.

Глостер прискакал во двор и спешился.

— Принесите вина! — велел он. — Пусть Снежинка остается под седлом, только напоите ее.

Слуги поспешили исполнить приказание. Герцог подошел к жене и дочери — темная фигура на фоне солнца, длинные волосы развеваются на ветру.

— К сожалению, я не могу остаться, дамы, — сказал он. — Я только заехал сказать, что Йорку придется покинуть убежище.

Анна настороженно посмотрела на мужа:

— Заседание Совета прошло благополучно?

— Да, — ответил он. — Я изложил членам Совета вопрос о Йорке, убедил их, что не следует разлучать его с королем, которому в отсутствие ровесников не с кем играть.

— И они согласились?

— Да. Поэтому я предложил отправить к королеве кардинала Буршье,[29] чтобы тот потребовал от королевы отпустить сына. Я аргументировал это тем, что слово архиепископа Кентерберийского будет иметь для нее немалый вес.

— Прекрасная мысль, милорд, — ответила Анна. — И что же, кардинал согласился? Королева примет его?

— Бекингем спас положение. Он объяснил кардиналу, что упрямство королевы вызвано не страхом, но чисто женским чувством противоречия. Он сказал, что никогда не слышал об убежищах для детей и что ребенку в возрасте Йорка не требуется никакого убежища, а потому и права у него такого нет. Это убедило кардинала и Совет, и они дали мне соответствующую санкцию. Поэтому я должен немедленно ехать в Вестминстер. Лорд Говард уже готовит лодки и собирает солдат.

— Солдат? — изумленно переспросила герцогиня.

— На тот случай, если королева вдруг заупрямится, — ответил герцог. — Не бойся: это всего лишь демонстрация силы.

Несмотря ни на что, принцессе Марии, кажется, удалось избежать пленения. Во многих графствах люди вооружались, собираясь драться за нее. Причем среди них были не только католики, но и протестанты, преданные дочери покойного Генриха VIII. Единственная обнадеживающая новость пришла из Кембриджа, где вспыхнуло восстание против Марии, однако никаких подробностей мы не знали.

— Если Нортумберленд хочет, чтобы победа осталась за нами, он должен начать действовать немедленно, — говорит Гарри.

Однако Нортумберленд по-прежнему остается в Лондоне.

— Он пока не отваживается выступить, — мрачно поясняет Пембрук, которого мы видим теперь чрезвычайно редко. — У него недостаточно людей, и он предпринимает отчаянные усилия, чтобы набрать больше. Нортумберленд составил письмо и отнес его на подпись королеве Джейн, чтобы потом разослать копии лордам-наместникам. В этом письме твоя сестра призывает их принять все меры, чтобы защитить законную королеву, — говорит он слегка ироничным тоном, вкладывая особый сарказм в слово «законную».

Я отворачиваюсь. Мне нечего сказать свекру. Но, даст Бог, через несколько дней он еще будет умолять меня о прощении. Я с нетерпением жду этого часа.

А пока мне нужно как-то отвлечься, избавиться от тревожных мыслей. Однажды утром — воодушевленная новостью о том, что Нортумберленд собрал армию не менее чем в две тысячи человек, — я открываю маленький серебряный ларец, в котором держу драгоценности, письма, тетрадку со стихами и несколько бумаг, найденных мною в старинной башне. Сначала я достаю золотую подвеску. Хотя такие вещицы давно уже вышли из моды и теперь на них посматривают презрительно, однако я бы не отказалась ее носить. Украшение сделано очень искусно, а у сапфира такой божественный голубой цвет. Я осторожно беру подвеску, и мне кажется, что она живая и буквально трепещет у меня в руке! Воровато оглянувшись по сторонам, я надеваю подвеску на шею — и меня тут же охватывает невыносимое отчаяние, какое я уже чувствовала прежде. Ощущение ужасное, словно из души твоей разом ушли все надежды и впереди неминуемая смерть. Схватив цепочку, я безуспешно пытаюсь снять ее с шеи, тяжело дышу… наконец мне удается избавиться от злополучного украшения. Оно явно заколдовано! Никогда больше не буду надевать эту подвеску. И все же — она такая красивая и кажется совершенно безобидной, когда лежит на столе. Я некоторое время смотрю на нее, а потом принимаю решение. Завернув подвеску в кусочек вышитой тафты из своей шкатулки, я засовываю ее на самое дно ларца, твердо пообещав себе впредь никогда больше не доставать.

Интересно, думаю я, испытывала ли такие же чувства та загадочная девушка в синем платье. Она по-прежнему снится мне иногда; во сне незнакомка тянется ко мне, словно хочет что-то сказать. Однако не успевает, поскольку я всякий раз просыпаюсь. Теперь ее портрет висит в моей спальне — Гарри спросил у отца, можно ли мне взять его, и граф позволил. Я почему-то убеждена, что это Катерина Плантагенет, дочь Ричарда III. Надеюсь, что это страшное ощущение безысходного отчаяния не имеет к ней никакого отношения. Кто знает, сколько еще людей с тех пор носили эту подвеску?

Я обращаюсь к кипе бумаг. Давно собиралась внимательно их рассмотреть, но меня отвлекали более важные дела. Мне нужно время, нужно как следует сосредоточиться, потому что бумаги исписаны ужасным почерком, очень неровным и неразборчивым. То видение, что было мне на лестнице, когда мы поднимались в башню, где я и нашла эти бумаги, наверняка послано неспроста. Похоже, кому-то очень нужно, чтобы я узнала, о чем здесь говорится.

Первые несколько строк написаны более крупным и понятным почерком — я уже прочла их несколько раз и выучила наизусть, потому что они очень важны и в то же время имеют какой-то зловещий смысл. Всякий раз, перечитывая их, я неизменно недоумеваю.

— Я уже думала, что больше никогда в жизни не услышу эти клеветнические измышления! — Герцогиня Сесилия была вне себя, от ее привычного спокойствия не осталось и следа. Она ворвалась на террасу, как взбесившаяся черная ворона. — Супружеская измена. Как он мог так со мной поступить? История с Кларенсом повторяется вновь! Ну есть ли на свете еще одна такая несчастная мать, которую бы постоянно предавали сыновья?

Анна поспешила обнять и успокоить старушку, которая буквально обмякла в ее руках. Кейт беспомощно смотрела на происходящее. Сесилия тяжело дышала, и Кейт опасалась, как бы силы полностью не оставили бабушку. Еще, не дай бог, умрет от волнения.

— Успокойтесь, миледи, — сказала Анна. — И умоляю, объясните нам, что случилось.

— Мой мажордом только что вернулся от Креста Павла,[36] куда он ходит каждую неделю на воскресную службу, — начала рассказывать немного успокоившаяся, но все еще чрезвычайно рассерженная герцогиня. — Сегодня на кафедру поднялся брат мэра, доктор Шаа. И знаете, какую цитату он вставил в свою проповедь? «А плодовитое множество нечестивых не принесет пользы, и прелюбодейные колена не пустят корней в глубину и не закрепятся на незыблемом основании».[37] — Герцогиню просто трясло от возмущения. — Подумать только, какая низость: он подкупил священника, и тот, не моргнув глазом и презрев всякие правила приличия, заявил, что отродье короля Эдуарда следует немедленно выкорчевать, поскольку ни один из его сыновей, да и вообще, никто из его потомков не может считаться законным правителем.

Анна ахнула, и ладонь ее в ужасе взметнулась ко рту.

— И кто же тот злодей, что подкупил доктора Шаа?

— Мой сын и ваш муж, — с величайшим презрением ответствовала Сесилия. — Не думала, что снова доживу до дня, когда плоть от плоти моей так бесстыдно опорочит свою престарелую мать!

— Господи Иисусе! — воскликнула Анна. — Я хочу знать, что именно там было сказано! Умоляю вас, не щадите меня — повторите во всех подробностях.

Герцогиня фыркнула:

— Этому священнику хватило наглости заявить, что мой покойный сын, король Эдуард, был плодом супружеской измены и ничуть не походил на моего мужа Йорка. А вот Ричард, сказал он, напротив, — вылитый отец, а потому именно он должен взойти на трон как законный наследник. И после этого Ричард — впредь я не буду называть этого человека своим сыном, потому что он мне больше не сын, — и после этого Ричард пришел на площадь вместе с Бекингемом. Но они просчитались: толпа была настроена против и при виде их принялась свистеть и улюлюкать, а Шаа обозвали изменником. Ну подумайте сами, разве могу я теперь появиться на людях, после того как Ричард публично оклеветал и оскорбил меня?

Анна опустилась перед свекровью на колени и заговорила тихо, но убедительно:

— Можете. Потому что ничто не способно лишить вас доброго имени и заслуженной славы, дорогая герцогиня. Вы имеете полное право взирать на мир, высоко подняв голову, ибо все знают: вас незаслуженно оклеветали.

— Это невозможно вынести! — бушевала Сесилия.

— Вам лучше прилечь. Вы слишком много пережили сегодня. Позвольте, я провожу вас в спальню.

— Прилечь? — возразила герцогиня. — Ну уж нет, я поеду в Тауэр, найду Ричарда и потребую от него объяснений! А после этого я собираюсь воззвать к знати, которая услышит меня, сообщить всем о великом оскорблении, которое мне нанес этот человек. И не пытайтесь мне препятствовать. Я сейчас же прикажу, чтобы подали мою повозку.

— Вы уверены, что это разумное решение?

— Единственное в данной ситуации, — с чувством ответила герцогиня. — Ричард обязан относиться ко мне с сыновней покорностью и почтением. И уж я ему напомню об этом!

Анна переглянулась с Кейт, чьи мысли мучительно метались. Нет, это невозможно! Мажордом герцогини явно допустил прискорбную ошибку.

Взбешенная бабушка — маленькая решительная фигурка в черном — вышла из комнаты. Жена и дочь Ричарда остались вдвоем, но Анна упорно молчала. Она подошла к окну и долго смотрела на Темзу.

Наконец мачеха заговорила:

— Эта клевета не нова. Твой дядюшка Кларенс и мой отец Уорик выдумали все это много лет назад, когда плели заговор с целью сбросить короля Эдуарда. Понимаешь, они ненавидели королеву и Вудвилей. Мой отец считал, что именно он, самый знатный человек в королевстве, должен быть главным советником короля, и для него Вудвили были словно кость в горле. И другие знатные лорды относились к этому семейству ничуть не лучше. В результате случился мятеж, король Эдуард был низложен и бежал из страны. По его возвращении произошло крупное сражение при Барнете. — Голос Анны зазвучал тише. — Мой отец погиб. Никто, конечно, не верил этой клевете о твоей бабушке. Мой отец и Кларенс утверждали, что она якобы изменяла королю с простым лучником по имени Блейбурн, но то была грязная ложь. Ни грана правды. И хуже всего то, что ее родной сын Кларенс выдумал про свою мать эту гадость. А теперь, похоже, другой сын повторяет все те же клеветнические измышления.

— Но с какой целью он это делает? Зачем моему отцу возводить напраслину на родную мать?

— Да затем, — вздохнула Анна, — что Ричард сам хочет быть королем. Я это давно подозревала.

Кейт сидела с каменным лицом, упорно не желая верить собственным ушам.

— Было что-то фальшивое в той истории об оружии, которое, по словам милорда, сторонники королевы собирались использовать против него, — продолжала мачеха. — Говорят, что на самом деле это оружие было заготовлено еще при жизни короля и предназначалось против шотландцев. Потом, этот несчастный лорд Гастингс, которого поспешили убить без всякого суда, даже не дав ему исповедаться. Ну и что это такое, по-твоему, Кейт, если не тирания?

— Но ведь вы говорите о моем отце, — возмутилась девушка.

— И о моем муже, который стал мне как чужой! — воскликнула Анна с несвойственной ей страстью. — Господь свидетель — я любила Ричарда и была ему хорошей и преданной женой, но теперь больше его не знаю. Рядом со мной словно бы какой-то совершенно другой человек!

Кейт не могла в душе не согласиться: ее отец и в самом деле изменился, он перестал быть добрым, заботливым и понятным, каким всегда был в Миддлхеме, но она продолжала его любить и была полна решимости защищать до последнего. Дочь никак не могла поверить во все эти обвинения против него, хотя выдвигала их сама Анна, женщина рассудительная и предельно честная.

— На милорде лежит груз огромной ответственности, — возразила она мачехе. — Сама его жизнь подвергается опасности. Я не сомневаюсь, он был искренне убежден, что это оружие собирались использовать против него. И может быть… может быть… он верит, что… ну, что в клевете относительно моей бабушки есть зерно истины. Злые люди могли его убедить…

— Ричард никогда не был глупцом, — сказала Анна. — У него своя голова на плечах, он умеет отличать ложь от правды. И если он верит в эту клевету, значит хочет верить.

— Как вы можете говорить такое о моем отце?! — со слезами на глазах воскликнула Кейт. — Он хороший человек, и вы должны это знать! А что касается истории про мою бабушку и лучника — а вдруг оно на самом деле так и было? — И девушка бросилась прочь с террасы к себе в комнату. Ей хотелось побыть одной.

Миледи вернулась. Я слышу во дворе суету и бегу к окну своей комнаты. Мне кажется, что я чуть ли не сто лет здесь тосковала одна, хотя с тех пор, как моя мать отправилась испрашивать аудиенцию у королевы, прошло чуть больше недели. Однако время тащилось так медленно, ведь теперь я не могу позволить себе выйти и предстать перед окружающим миром. В прошлую пятницу я все-таки набралась смелости и появилась в Кингстоне. Но соседи и те, кого я когда-то называла друзьями, демонстративно не замечали меня или поспешно уходили, стоило мне приблизиться. Еще бы, никто не хочет замарать свою репутацию знакомством с дочерью и сестрой государственных изменников.

Молясь о том, чтобы мать привезла хорошие новости, я спешу вниз по лестнице в зал, где герцогиня стягивает с пальцев дорожные перчатки. Я поспешно изображаю реверанс.

— Успокойся, дитя мое. Нам нечего бояться, — говорит она, устало садясь в кресло у камина.

Конюший миледи, красавец Стоукс, следует за ней в комнату с бокалом вина и забирает у матери хлыст. Она тепло благодарит конюшего, и на мгновение их взгляды — его пронзительный и ее задумчивый — встречаются. В отсутствие моего отца, который словно исчез с лица земли, Стоукс проявил себя как надежный помощник герцогини, он убедил мою мать позволить ему сопровождать ее, успокоил слуг, встревоженных мыслями о своем будущем.

Когда Стоукс уходит, миледи, пригубив вина, приглашает меня сесть на табуретку подле ее ног.

— Мне удалось встретиться с королевой Марией в Нью-Холле на ее триумфальном пути в Лондон, — рассказывает она. — Должна сказать, что это и в самом деле кротчайшая и добрейшая из монарших особ — она удостоила меня аудиенции и не заставила ждать, хотя целые толпы людей просили о встрече с ней. — Мама вздыхает. — Я отдалась на ее милость. Я унижалась перед ней. Я на коленях молила ее сохранить жизнь твоему отцу и Джейн. Я сказала ей, что нам угрожал Нортумберленд и что мы боялись его. Да простит меня Господь, ведь я лгала, чтобы спасти нас. Я сказала, что мне из достоверного источника стало известно: Нортумберленд собирается отравить твоего отца, если мы не подчинимся его требованиям. Ее величество спросила, есть ли у меня доказательства, и тогда я напомнила ей, что этот человек в свое время травил короля…

— Нортумберленд травил короля? — Я потрясена до глубины души.

— Именно так, — горестно подтверждает моя мать. — Хотя, вообще-то, он делал это не затем, чтобы укоротить жизнь Эдуарда, но, напротив, с целью продлить ее, пока его планы не созреют. Он тайно призвал эту коварную женщину, которая хорошо разбирается в ядах, — только представь, каковы злодеи. Твой отец знал об этом, и если бы мог, непременно остановил бы Нортумберленда, потому что мышьяк причинял королю невыносимые страдания. Но герцог был непреклонен, утверждал, что это необходимо.

Я потрясена. По правде говоря, Нортумберленд заслуживает той судьбы, которую изберет для него королева, а изберет она для него, конечно, топор и плаху.

— Сомневаюсь, что королева мне поверила, — продолжает мать, — но я к тому времени так разволновалась, что она подняла и поцеловала меня, заверив, что ни Джейн, ни твоему отцу ничего не грозит. Ее величество сообщила мне, что Джейн перевели в помещения для благородных в Тауэре, где прекрасные условия. Твоей сестре разрешают продолжать свои занятия. Королева Мария сказала: ей известно, что Джейн вовсе не изменница, и, когда все уляжется, ее отпустят на свободу.

При этих словах я испытываю громадное облегчение. Не могу передать, как меня беспокоила судьба бедной сестренки. Мое сердце преисполняется благодарностью к Господу.

— А что касается отца, — говорит мама, — то он здесь. Прячется в одной из монашеских келий в старом флигеле. Он все время был здесь. Теперь нужно сказать ему, что он должен добровольно сдаться, когда за ним придут люди королевы, а это непременно случится через несколько дней. Ему придется отправиться с ними в Тауэр. Но его обязательно простят и освободят, как только королева прибудет в Лондон. Ее величество дала мне честное слово. — Она устало откидывается на спинку кресла и заключает: — Я могу только благодарить Бога за то, что все мы теперь в безопасности.

Да, и я тоже должна вознести Господу тысячу благодарностей. Но будут ли родители и впредь пользоваться расположением королевы? И главное — как насчет моего брака с Гарри?

— И вы снова отправитесь ко двору? — с надеждой спрашиваю я.

Миледи хмурится:

— Нет, дитя мое. Пока нет. Королева приказала нам всем оставаться в Шине вплоть до ее особого распоряжения.

— И когда это случится? — Я не могу скрыть разочарования, слезы увлажняют мои глаза.

— Наверное, когда все немного успокоится, — не слишком уверенно отвечает мама. — Катерина, не надо огорчаться. Нам повезло — мы сохранили жизни и состояние, а это важнее всего на свете. Послушайся моего совета: забудь Гарри. Чтобы заслужить благосклонность королевы, нужно время, а Пембрук долго ждать не будет. Насколько я понимаю, он горит желанием немедленно расторгнуть этот брак и разорвать всякую связь с нами. Ты должна смириться с тем, что Гарри для тебя потерян.

Наступил день коронации, и Кейт наконец-то смогла надеть свое прекрасное синее платье. Она должна была находиться при герцогине Анне, вернее при королеве Анне — теперь следовало привыкать к этому новому ее титулу, — и сопровождать мачеху в Вестминстерское аббатство в качестве одной из фрейлин. Накануне король Ричард и королева Анна в сопровождении громадных свит, состоящих из лордов, чиновников и слуг, проследовали процессией по Лондону, от Тауэра до Вестминстера. Король, облаченный в костюм из материи синего цвета с золотым шитьем, в свободно свисавшей с его плеч длинной мантии из пурпурного бархата, богато украшенной горностаевым мехом, ехал в седле. Анна, которая похудела от постоянных тревог за последние недели, следовала за ним в коляске, тогда как Кейт и другие дамы тряслись сзади в повозках. Вся знать двигалась в единой процессии, которую замыкали четыре тысячи сторонников Ричарда с Севера: они гордо щеголяли своими значками с изображением белого вепря.

Вдоль улиц стояли его солдаты с такими же значками, они приглядывали за безмолвными, угрюмыми горожанами. Король явно опасался, что недовольство народа может вылиться в беспорядки или еще что-нибудь похуже. Кейт, проезжая мимо толпы, нервничала. Она видела впереди на некотором расстоянии отца верхом на Снежинке: сняв головной убор, он кивал направо и налево, приветствуя своих подданных. И хотя некоторые встречали его одобрительными возгласами, однако большинство стояло молча, возмущенно глядя на нового правителя.

Теперь коронационная процессия собиралась на Уайтхолле перед Вестминстером. Анна, Кейт и все ожидающие лорды и леди низко поклонились, когда появился король Ричард, великолепный в своем алом одеянии.

Восторженный взгляд девочки задержался на стоявшем рядом с отцом красивом молодом лорде с державой в руке. Высокий и роскошно одетый в костюм графского достоинства, он являл собой впечатляющую фигуру. Его бросающиеся в глаза черные локоны ниспадали чуть ли не до плеч, обрамляя словно высеченное из лучшего мрамора лицо с прямым носом и чувственными губами. Их представили друг другу; оказалось, что это Джон де ла Поль, граф Линкольн,[38] племянник короля и кузен Кейт. Ему, вероятно, было около двадцати.

Он был так хорош, что притягивал Кейт, словно магнит. Почувствовав интерес девушки, молодой человек надолго впился в нее глазами. От этого изучающего взгляда у Кейт перехватило дыхание.

Между тем на нее смотрел и еще один человек — лорд, который удостоился чести нести скипетр королевы. Он был на несколько лет старше Линкольна, среднего роста, крепкого сложения и далеко не так красив. Напротив, его лицо, окаймленное черными волосами, подстриженными до уровня подбородка, напомнило девушке хорька. Ей не хотелось, чтобы незнакомец рассматривал ее.

И вот настал торжественный момент. Ричард и Анна направились в Вестминстер-Холл, за ними последовали лорды и священнослужители. Ричард и Анна воссели на троны, а громадная процессия неторопливо двинулась в Вестминстерское аббатство. Через некоторое время король с королевой, рука об руку и босые — под ногами у них лежал полосатый ковер, — отправились в святая святых аббатства: к усыпальнице Эдуарда Исповедника,[39] английского короля, причисленного к лику святых. Кейт чинно шла следом за королевой вместе с другими дамами, перед ней была одна только Маргарита Бофорт, леди Стенли, удостоившаяся чести нести шлейф Анны.

Кейт не испытывала симпатии к леди Стенли, строгой раздражительной женщине с суровым выражением лица. По рождению и душевным склонностям она принадлежала к клану Ланкастеров, и в ее жилах текла древняя королевская кровь, потому что ее предками были сын Эдуарда III Джон Гонт, герцог Ланкастер, и его жена Екатерина Суинфорд. Генрих Тюдор, граф Ричмонд, сын леди Стенли от первого брака, находился в ссылке в Бретани, но некоторые оппозиционеры, сторонники Ланкастеров, все еще рассматривали его как возможного претендента на трон. Поэтому новый король решил, что стоит отнестись к леди Стенли уважительно, в полном соответствии с ее высоким положением, что к тому же позволяло постоянно держать эту даму в поле зрения.

На коронации отсутствовала только одна знатная персона — герцогиня Сесилия, которая ясно дала понять, что не простила сыну его скандальных заявлений и не верит в историю про тайный брак Эдуарда.

Неторопливая торжественная церемония показалась Кейт необычайно долгой: она то восхищалась небывалым великолепием, то молилась, а время от времени украдкой бросала взгляды на Джона де ла Поля. Но никогда не забудет она того мгновения, когда кардинал Буршье возложил корону на голову ее отца. Сердце девушки воспарило, когда голоса монахов зазвучали под сводчатым куполом в последовавшем за этим «Te Deum»,[40] и еще она радовалась тому, что торжественность этого мгновения наверняка должна была уничтожить все сомнения в справедливости претензий ее отца на королевский трон. Кейт восторженно смотрела, как один за другим, в соответствии со своим рангом, к нему подходят пэры и, преклонив колени, приносят клятву верности королю Ричарду. Потом настала очередь графа Линкольна, и ее глаза остановились на его стройной гибкой фигуре.

Проходивший в Вестминстер-Холле пир в честь коронации продолжался пять часов. Вначале, в соответствии с традицией, на коне появился защитник короля,[41] готовый вступить в схватку с тем, кто оспаривает правомерность коронования Ричарда. Таковых не нашлось, и торжество пошло далее своим чередом: вино текло рекой, одни блюда сменяли другие — подавали самые изысканные деликатесы, разнообразную дичь, вкуснейшие сласти. Кейт сидела за столом на некотором расстоянии от Линкольна, но несколько раз он подавался вперед, чтобы бросить на нее взгляд, и к концу четвертого блюда между ними уже шел безмолвный разговор. Когда унесли солонки и сменили скатерть, Кейт знала, что этот великолепный лорд полностью очарован ею.

Слуги начали разносить пряное вино с вафлями, и в этот момент Линкольн протиснулся сквозь толпу придворных и прелатов и неожиданно оказался рядом с ней. Кейт уже чувствовала свою власть над ним, знала, как она красива в этом великолепном синем платье с золотой подвеской, понимала, насколько привлекательны ее огромные голубые глаза и густые темные волосы.

Линкольн взял ее за руку и поднес ладонь к губам.

— Позвольте мне выразить вам свое восхищение, миледи, — сказал он. Говорил он низким, уверенным голосом. — Вы просто богиня, очаровавшая меня. Увидев вас сегодня, я больше ни на кого другого и смотреть не мог. Но боюсь, вы и не подозревали о моем существовании до этого дня.

— Как я могла подозревать? — Кейт беспечно рассмеялась, но выражение глаз изобличало ее — непринужденность давалась девушке нелегко. — Я ведь никогда не видела вас прежде, милорд!

Линкольн усмехнулся, взял кубок у проходившего мимо слуги и протянул ей, после чего взял другой кубок себе.

— Прошу вас, называйте меня Джоном, добрая богиня. Ваше божественное лицо напоминает мне «цветы белые и красные цветы» Чосера.

— Вы — поэт?

— Я люблю его стихи, — ответил молодой человек. — И вообще-то, он мой предок, но я хочу сейчас говорить не о Чосере. Я хочу говорить о том, как вы прекрасны, но вы не желаете меня слушать.

— Я уже слушаю! — Кейт открывала для себя искусство флирта. Флирт казался ей совершенно естественным, а красота кавалера лишь облегчала девушке задачу.

— Тогда я прочту вам стихотворение, — сказал Линкольн. — Оно мне попалось несколько дней тому назад, после того как я впервые увидел вас при дворе. Я наблюдал за вами издалека. — И он прочел Кейт строки, которые взывали, казалось, к самому ее сердцу.

Джон замолчал, их глаза встретились. Кейт спрашивала себя, уж не во сне ли это все происходит. Он говорил ей о любви, этот молодой прекрасный рыцарь. Но ведь они были едва знакомы. И все же ей казалось, что они знают друг друга целую вечность.

— Прекрасные стихи, — сказала она наконец. — Но не могу поверить, что я послужила причиной вашего безумия, как вы об этом говорите.

— Ах, как вы жестоки, моя прекрасная леди! — Однако гримаса отчаяния на лице юноши явно была притворной. Он подтрунивал над ней.

— И я, по-вашему, всего лишь блаженная слепота? — кокетливо поинтересовалась Кейт.

— Пожалуйста, не забывайте, что я еще говорил и о сладком сне. О том, что я не нахожу забвенья! — Линкольн наклонил голову и многозначительно посмотрел на нее. Девушка почувствовала, как запылали ее щеки. — Беседовать с вами — необыкновенное удовольствие. Но, кажется, придется отложить это до другого случая, — пробормотал Джон.

Кейт оглянулась и увидела, что король собирается покинуть пир. Королева Анна, казалось, была готова вот-вот свалиться с ног от усталости, но тем не менее она отважно стояла рядом со своим господином, благосклонно принимая поздравления знатных гостей. Наконец громко зазвучали фанфары — теперь королевская чета могла удалиться в свои покои. Кейт неохотно простилась с красавцем-графом, который изысканно поклонился и так страстно пожелал ей спокойной ночи, что девушка снова вспыхнула.

Когда этот необыкновенно веселый и восхитительный день закончился и Кейт, мыслями остававшаяся с Джоном, прижала кружащуюся голову к подушке, ей вдруг показалось, что кого-то на сегодняшней церемонии не хватало. В предпраздничной суете она почти совсем забыла о мальчике — ведь это его должны были короновать. Как он чувствовал себя, бедняга, запертый в Тауэре вместе с братом, зная, что коронация прошла без него? Что должен чувствовать человек, лишенный короны, которая, как он думал, принадлежала ему по праву рождения, и внезапно низведенный до положения бастарда?

Кейт сама была незаконнорожденной, но никогда не чувствовала себя ущемленной. Ее брат, Джон Глостер, тоже незаконнорожденный, не только присутствовал на коронации, но и был посвящен отцом в рыцари. И Кейт показалось не совсем справедливым, что ее лишенные наследства кузены, пребывающие сейчас в Тауэре, равно как и их несчастные сестры, скрывающиеся в убежище, оказались забытыми и не присутствовали на этом великом событии. И поэтому, прежде чем уснуть, она в душе вознесла Господу молитву за всех них.

Королеву Марию лондонцы встречали с невиданным воодушевлением. Слово свое она сдержала, и моего отца освободили после трехдневного заключения в Тауэре. Нортумберленд, который, чтобы спасти свою шкуру, переметнулся в католичество, кончил жизнь на плахе.

Вскоре после этого родители начали обсуждать возможное замужество новой королевы.

— Она должна выйти замуж, — говорит мать. — Женщина не может править страной в одиночестве.

— Ты бы смогла, дорогая, — иронически замечает отец. Он в последние дни ничем не интересуется, не знает, как себя занять, и тщетно ждет вызова в суд. Его мучит, что Мария простила за поддержку Джейн всех членов Тайного совета, кроме него.

— Она должна родить наследника, — не сдается мама, — хотя, думаю, в тридцать семь лет ей это будет весьма затруднительно.

Моя младшая сестренка Мэри играет на ковре с котятами. Один котенок забрался ко мне на колени и дерет вышивку на платье. Выбранив озорника, я опускаю его на пол, где котенка подхватывает Мэри.

— Осторожно! — говорю я ей. — Смотри, как бы он тебя не поцарапал.

Как жаль, что Мэри дурнушка. Симпатичное личико послужило бы ей хоть какой-то компенсацией за горб и маленький рост. Но зато ум у моей сестренки живой и любознательный.

— А что случится, если у королевы не будет наследника? — спрашивает она своим тонким детским голоском.

— Тогда после ее смерти нами будет править принцесса Елизавета, — отвечает миледи.

Ни Мэри, ни я никогда не видели принцессу Елизавету, но мы обе знаем, что, хотя король Генрих VIII и объявил дочь незаконнорожденной, казнив ее мать Анну Болейн по обвинению в супружеской неверности, она тем не менее следующая в очереди на трон. Это право ее закреплено в Акте о престолонаследии, который пытались изменить таким образом, чтобы Джейн могла стать законной королевой. Еще мы знаем, что Елизавета очень умная и образованная молодая леди и народ ее любит. Мы слышали, как восторженно встречали Елизавету, когда она въезжала в Лондон рядом с королевой Марией, которая вступала в права владения своей столицей.

— Не думаю, что подобная перспектива обрадует ее величество, — заявляет милорд. — Потому что Елизавета — протестантка, хотя, да позволено будет мне сказать, она теперь, когда восстановили мессу, вполне может поменять свою веру.

— Да, но королева объявила, что не будет преследовать никого за религиозные убеждения, — напоминает ему мать.

— Да-да, это все так, потому что, заметь, я никогда, ни при каком раскладе, не стану католиком. Никогда! Но как, по-твоему, останется ли Мария такой же терпимой, если выйдет замуж за принца Филиппа Испанского?

Миледи пожимает плечами:

— Сомневаюсь, что подобное возможно, — ведь этот брак будет стоить ей народной любви. Испанец в роли английского короля? К тому же фанатичный католик, ярый сторонник инквизиции? Нет уж, лучше Марии поискать супруга где-нибудь поближе к дому!

— И спровоцировать войну кланов при дворе?

— Так за кого же, интересно, ей тогда выходить замуж? — саркастически осведомляется мать.

Я оставляю их пикироваться и ухожу в сад. От разговоров о замужестве я загрустила. Свежий ветерок, так ласково обдувающий мое лицо, невольно напоминает о том, что я потеряла. Я так и не получила ни одного словечка, ни одного знака от Гарри, и на сердце у меня камень.

Я окунаю пальцы в чистую воду фонтана и вглядываюсь в воду. Оттуда на меня смотрит слегка покрытое рябью отражение — стройная печальная девушка в желтом платье, светлые волосы лежат на плечах, а голубые глаза полны слез. Ах, мой Гарри, где ты? Чем занят сейчас? Вспоминаешь ли обо мне с такой же болью, с какой я вспоминаю о тебе? Вспоминаешь ли ты обо мне вообще?

Нет ничего тягостнее неизвестности. А если ты не в силах никак изменить ситуацию — это еще хуже. Если бы я могла получить от милого хоть какой-нибудь намек на то, что он любит меня, я бы забыла обо всем на свете и умерла счастливая. Чем я заслужила такую муку? Неужели только тем, что в жилах моих течет королевская кровь?

Я иду по парку, лелея свою печаль, и вдруг вижу, что навстречу мне скачет курьер в ливрее Тюдоров. Он приветствует меня и скачет дальше. Я внезапно чувствую волнение. Что может означать прибытие этого курьера?

Кейт казалось, что ее отец выглядит очень величественно в своей королевской мантии, сидя верхом на Снежинке во главе огромной свиты, которую он повел через нижний Лондон из ворот Виндзорского замка. Он двигался в Лондон, а потом — в Оксфорд: то были первые этапы большого путешествия по королевству, имевшего целью поприветствовать своих новых подданных и завоевать их любовь.

Когда королева Анна поднесла супругу традиционный кубок вина на дорогу и он, попрощавшись с родными, тронулся в путь, Кейт стояла рядом. Она некоторое время смотрела, как отец, стройный и прямой на великолепной боевой лошади, выехал через ворота Виндзора, а потом обшарила взглядом его свиту в отчаянной попытке в последний раз увидеть Джона де ла Поля. В изящном черно-золотом дублете и черном головном уборе с пером он ехал вместе с лордами, сопровождавшими короля. Молодой человек весело помахал ей и послал воздушный поцелуй. С тяжелым сердцем Кейт смотрела ему вслед и, даже когда он давно уже исчез из виду, еще долго стояла на дороге.

Как тяжела разлука! Но, слава богу, она будет недолгой. Они задержались оттого, что королева приболела — инфлюэнца, сказали доктора, — и пока не чувствовала себя готовой к путешествию. Было решено, что Анна и Кейт пропустят первые остановки на пути королевской процессии и приедут прямо в замок Уорик, где и присоединятся к Ричарду. И тогда — ах, какое счастье! сердце Кейт так и пело! — она воссоединится с Джоном.

— Я буду рада снова оказаться в Уорике, — сказала Анна, когда падчерица вошла к ней в королевские покои — просторную палату, увешанную великолепной цветастой и позолоченной тканью, с превосходным камином и высокими зарешеченными окнами. — Я ведь там выросла.

— А в Миддлхем мы заедем? — спросила Кейт.

Она все еще тосковала по своей прежней жизни, хотя в последние дни думала только о Джоне. Они встретились несколько раз в клуатре декана за новой часовней, которая еще строилась; посвятить ее собирались святому Георгию Победоносцу. На первом свидании Джон подарил Кейт алую розу и сказал, что она такого же цвета, что и ланиты девушки. Он всегда был щедр на поэтические комплименты, называл возлюбленную «мой нежный цветок, чудесный и добрый, красотой превосходящий все другие на свете…». Джон рассказал Кейт о своей семье — вспыльчивом самолюбивом отце и добродушной матери, родной дочери Ричарда Плантагенета. Он с увлечением говорил о замечательных замках, где жил с детства, — Уингфилде, что в Саффолке, и Юлме в Оксфордшире. Кейт в его присутствии чувствовала себя такой значительной и особенной. Теперь Джон, несомненно, знал, что она влюблена в него.

Кейт казалось, что долгие дни предстоящей разлуки лежали перед ней бесконечной чередой. Она не представляла себе, как вынесет это. Ну до чего же некстати заболела королева — тоже мне, нашла время! Девушка поймала себя на этой мысли, и ей стало стыдно. Анна никогда не отличалась хорошим здоровьем — ни теперь, ни прежде. Как же Кейт могла позволить себе упрекать мачеху?!

Анна внимательно посмотрела на нее и укоризненно проговорила:

— Ты, похоже, совершенно меня не слушаешь! Я сказала, что очень хочу съездить в Миддлхем — увидеть моего мальчика.

Кейт вздрогнула:

— Простите, мадам, я задумалась о предстоящем путешествии.

— И об одном молодом человеке. — Губы королевы тронула легкая улыбка.

— Я… Но откуда вы знаете? — спросила Кейт, вспыхнув. Хотя, вообще-то, стыдиться ей было нечего, ведь она не сделала ничего плохого. Джон даже ни разу не попытался поцеловать ее.

— При дворе нет тайн, — сказала Анна. — Вас несколько раз видели вместе. Мои фрейлины любят посплетничать. Дорогое дитя, я должна предупредить тебя: будь осторожна. Я прекрасно понимаю, что такое быть юной и влюбленной. И милорд Линкольн очень красивый молодой человек, он умеет нравиться женщинам. Но Линкольн на восемь лет старше тебя, и любовная игра, которую он ведет, — занятие при дворе весьма распространенное. Он знает, что никогда не сможет жениться на тебе, так что для него это — всего лишь ни к чему не обязывающий флирт.

— Это не игра! — воскликнула Кейт. — Мы любим друг друга, клянусь вам. И он не состоит в браке. Я тоже свободна. Почему же вы считаете, будто мы не сможем пожениться?

— Ну, во-первых, вы родня — двоюродные брат и сестра, вас не обвенчают без специального разрешения папы римского, а получить это разрешение весьма затруднительно, да и стоит оно недешево. И потом, прости меня, Кейт, но ты незаконнорожденная. А он — граф Линкольн, наследник своего отца, герцога Саффолка. И если — упаси Господь! — что-нибудь случится с моим сыном-принцем, Линкольн может оказаться наследником престола.

— Мы сумеем преодолеть все! — горячо воскликнула Кейт. — Да, пусть я незаконнорожденная, но не забывайте: я — дочь короля, а отец всегда обещал найти мне достойную пару. И Джон любит меня! Он не поскупится на расходы, если потребуется получить от папы разрешение.

— Он предлагал тебе руку и сердце?

— Пока нет. Но мы ведь лишь совсем недавно познакомились. Зато Джон много говорил о любви, а потому я не сомневаюсь: намерения у него самые что ни на есть серьезные.

— Ах, моя милая Кейт, какая же ты еще наивная! — вздохнула Анна. — Когда мужчины говорят о любви, они вовсе не обязательно имеют в виду брак. И наоборот: когда они говорят о браке, то зачастую думают о богатом приданом.

— Разве отец не даст мне хорошее приданое?

— Непременно даст. Он не раз мне об этом говорил. Но он сам будет решать, за кого ты должна выйти замуж.

Кейт почувствовала отчаяние.

— Тогда я скажу ему, что хочу выйти за Джона.

— Может быть, лучше подождать и убедиться, что Джон действительно хочет жениться на тебе? И как знать: не выбрал ли уже его отец для сына невесту?

— Джон пока не обручен. Он сам мне сказал.

Кейт хорошо помнила, как все было: они поздно вечером стояли возле окна и смотрели на звездное небо. Девушке хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Джон спросил ее, не связана ли она обещаниями, и сжал руку возлюбленной, услышав отрицательный ответ. А потом сказал: «И я тоже». В тот момент это прозвучало как предложение. Нет никаких сомнений: Джон и правда хочет стать ее мужем, решила Кейт, и сердце ее снова запело.

Анна долго хранила молчание. Наконец она заговорила:

— Ты слишком спешишь, девочка. Послушай меня. Нельзя, чтобы ваши отношения зашли слишком далеко. Вот что: сначала я должна поговорить с твоим отцом. Мы должны узнать, чего хочет король.

От радости Кейт не осталось и следа.

— Неужели отец будет мешать счастью родной дочери?

— Я спрошу мужа, одобряет ли он это, — безапелляционно заявила Анна, и больше они на эту тему не говорили.

Суд над Джейн и Гилфордом состоится четырнадцатого ноября. Хотя королева и заверила меня, что суд этот — чистая формальность и со временем они обязательно получат прощение, новость сия наполняет мое сердце страхом. Как же близко все-таки подошла Джейн к опасной черте — остановилась буквально на самом краю пропасти.

Мне бы хотелось увидеть сестренку и утешить ее, сказать, что все будет хорошо, что ее величество благорасположена к нашей семье и не желает Джейн зла. Но посетителей к ней не допускают, и я не видела ее целых четыре месяца.

Я очень опасаюсь, что этот суд может определить и мое будущее. Я ответила Ренару, что я, со своей стороны, готова перейти в католичество, но, как послушная дочь, должна прежде обсудить это с родителями, и испанский посол наверняка понимает, что я должна выбрать для этого подходящее время. Он предупредил меня, что я не должна говорить родителям о том, что могу стать наследницей королевы. Это, конечно, несколько обескуражило меня, потому что как иначе могу я объяснить отцу с матерью свое неожиданное желание принять католичество?

Ренар держался почтительно, но уже не обхаживал меня, как прежде. Возможно, я слишком долго раздумывала. Неужели за это время ситуация уже изменилась? А может быть, предстоящий процесс слишком живо напоминает о том, что мои ближайшие родственники всего несколько месяцев назад считались изменниками короны.

Моя жизнь — непрекращающаяся буря. Я так мечтаю вновь быть вместе с Гарри и испытываю настоящее отчаяние, когда вспоминаю, как он проигнорировал меня во время коронации. А ведь наши пути при дворе так ни разу и не пересеклись. Я уверена, он меня избегает. Потом внезапно распространились новые слухи: якобы меня и моих сестер собираются объявить незаконнорожденными на том основании, что мой отец, женясь на моей матери, уже состоял в браке. Это полная чепуха, но сплетникам нет дела до истины. Я подозреваю, что запустил этот слух французский посол, который, видимо, каким-то образом дознался, чтó предлагал мне от имени королевы Марии испанский посол. От непрерывных переживаний глаза у меня постоянно на мокром месте. И единственное мое утешение — Артур и Гвиневра.

Когда королева Анна и ее свита прибыли наконец в замок Уорик, закончив свой показавшийся бесконечным путь под жарким, палящим солнцем, выяснилось, что дела обстоят не слишком благополучно. Весь двор буквально гудел от разговоров, что готовится заговор с целью возвращения Эдуарда V на трон Англии. Король Ричард радостно встретил жену и дочь, но позднее, когда они собрались все вместе перекусить на террасе, он отослал слуг, едва только те подали первое блюдо, и поделился с близкими тревожившими его мыслями.

— Я думал, что все уже позади, но моему трону грозит опасность, — мрачно сказал он, и его пальцы на столе сжались в кулак. — Ни мой законный титул, ни великолепная церемония коронации, ни попытки завоевать любовь подданных — ничто, как выяснилось, не имеет значения: люди меня ненавидят. Они не выражают радости, завидев меня, не отвечают на мои приветствия. Напротив, они либо что-то ворчат себе под нос, либо и вовсе криками выражают свое недовольство узурпаторами с севера, которых ненавидят слепо, без каких-либо на то оснований. Невежественные глупцы!

— Ну, положим, южане и северяне всегда недолюбливали друг друга, — заметила королева. — Не стоит обращать на это внимание.

— Мадам, как я могу не обращать внимания на половину своего королевства? — ответил Ричард. — Я король не только севера, но и юга, запада и востока, а заговоры зреют именно на юге и западе. Заговорщики объединяются, созывают незаконные собрания. Их цель — освободить моих племянников из Тауэра. Я слышал, что кое-кто планирует устроить там пожар, чтобы отвлечь тюремщиков.

— Тюремщиков? Разве принцы теперь заключенные? — Анна явно была потрясена.

Ричард нахмурился:

— Мадам, при таких обстоятельствах я был вынужден усилить охрану господ бастардов. — Он произнес последние слова с непередаваемой интонацией, желая пристыдить жену за то, что она назвала его племянников принцами. — Но сыновья Эдуарда в безопасности, и им обеспечен хороший уход. Можете о них не беспокоиться.

— Они же совсем еще дети. И не могут жить в заключении!

— И не будут, — заверил супругу Ричард. — Как только угроза моему трону будет устранена, они получат свободу и хорошее обеспечение.

Кейт вздохнула с облегчением, услышав эти слова. Она заметила, что и мачеха ее тоже явно обрадовалась. К девочке моментально вернулся аппетит, и она взяла еще один кусочек пирога с жаворонками. Отец улыбнулся ей.

— До чего же я рад видеть вас обеих, — сообщил он. — Миледи, вы привезли с собой юного Уорика, как я просил?

— Да, милорд, — кивнула Анна, и Кейт невольно скривилась, вспомнив о своих безуспешных попытках завязать в пути разговор с этим диковатым нескладным парнишкой.

— Ради его же собственной безопасности Уорик должен постоянно находиться рядом со мной, — сказал отец. — Кто знает, что еще замыслят эти изменники? К счастью, последние заговоры были вовремя разоблачены и подавлены. Но могут возникнуть и другие. — Он встал и принялся расхаживать по комнате. — Ну почему люди никак не могут смириться с тем, что ни один из детей моего брата не является его законным наследником? Вудвили постоянно плетут против меня интриги. Боюсь, что даже Бекингем отвернулся от меня.

— Бекингем? — изумленно выдохнула Анна. — Не могу поверить!

Король сел, покачивая головой. Лицо его было бледно.

— Мы поссорились в Глостере. Он обвинил меня в том, что я не сдержал обещания подарить ему земли Боэнов.[47] Он давно на них претендует. Словом, Бекингем оскорбился и оставил меня — уехал в свои владения в Бреконе, сославшись на то, что у него там неотложные дела.

— Но он обязан всем своим богатством и влиянием вам! Без вас он ничто!

— Вы забываете, что и я ему обязан троном, миледи. Именно он весьма красноречиво убеждал людей в том, что королем должен стать я. — Ричард вздохнул. — Не волнуйтесь за Бекингема. Я решу этот вопрос.

— А что другие лорды? Норфолк, Нортумберленд, Стенли и остальные? — спросила Анна.

— Насколько мне известно, они сохраняют преданность мне. Стенли всегда будет оставаться под подозрением из-за своей жены — она ведь урожденная Бофорт. Но ему пока что удавалось сдерживать ее честолюбие.

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Она одержима идеей посадить на трон своего сына Генриха Тюдора. Этой парочке нравится сеять смуту, распространяя слухи, якобы он, будучи наследником Ланкастеров, может заявить претензии на трон. Вы можете себе это представить? Война двоюродных братьев Ланкастеров и Йорков закончилась еще двенадцать лет назад! Пора бы им уже узнать об этом!

— Но как Генрих Тюдор может быть наследником со стороны Ланкастеров? — спросила Кейт.

— Разумеется, об этом и речи нет, — ответил отец. — Всем известно, что он незаконнорожденный. Дети Джона Гонта, носящие фамилию Бофорт, были рождены вне брака его любовницей Кэтрин Суинфорд. А обвенчался он с этой дамой уже позднее. Так что никаких прав на корону у этих детей нет. Пусть леди Стенли фантазирует себе на здоровье, но дальше фантазий тут дело не пойдет. Нет, Кейт, мой законный наследник — твой младший единокровный брат, принц Эдуард. Да, Анна, кстати, когда мы будем в Йорке, нужно нашего сына привезти из Миддлхема, чтобы мы могли наречь его принцем Уэльским.

— Ах, какая замечательная новость! — воскликнула Анна. — Я так скучаю по Эдуарду! Так хочу поскорее его обнять!

Ричард накрыл рукой ладонь Анны. Такие выражения нежности в последнее время стали между ними редки.

— И это не единственная хорошая новость. — Король улыбнулся. — Сегодня к моему двору прибыл посол из Испании, от короля Фердинанда и королевы Изабеллы. — Они хотят начать переговоры о возможном браке нашего маленького принца и испанской инфанты. Полагаю, это будет подходящая пара для Эдуарда, подтверждающая его статус наследника короны.

— Испанская инфанта? — с восторгом повторила Анна. — Да, дочь испанского сюзерена будет подходящей парой для нашего Эдуарда. — Она помолчала. — Если уж мы заговорили о браках… Я хочу спросить у вас кое-что, милорд.

Кейт упала духом. Она боялась этого мгновения. Но, по крайней мере, сейчас ее отец пребывал в благодушном настроении. Девушка потянулась к кувшину и наполнила кубок Ричарда, надеясь еще сильнее задобрить его.

— Я имею в виду замужество Кейт, — пояснила королева.

— Да? — Улыбка моментально сошла с лица Ричарда. — Кто-то уже просил ее руки?

— Пока нет, но ваш племянник Линкольн постоянно рассыпается перед ней в любезностях.

Сердце Кейт екнуло, когда отец посмотрел на нее своим пронзительным взглядом.

— Граф Линкольн не сделал ничего дурного, сэр, — поспешила вставить она. — Он просто ухаживает за мной, читает стихи и уверяет, что я очень красивая.

Ричард поднял брови:

— Так оно и есть, моя девочка. — Он задумался на мгновение. — Откровенно говоря, я не думал, что за тобой начнут ухаживать так рано, но теперь понимаю, что ты уже не ребенок. Видимо, пора мне привыкать к тому, что ты повзрослела. И как давно это продолжается?

— Со дня коронации.

— Так-так. И что, мой племянник говорил с тобой о браке?

— Нет, сэр, только о любви. — Кейт зарделась. — Но мы ведь с ним совсем еще недавно познакомились. И я не видела графа с того дня, как вы покинули Виндзор.

Отец, казалось, внимательно обдумывал ее слова. Анна сидела молча, а Кейт с трепетом ждала ответа. В этот момент девушка с необычайной ясностью поняла, что ее будущее зависит от одного-единственного человека, который волен как угодно распорядиться ее судьбой.

— Линкольн — блестящий молодой лорд, лучшего слуги король и не может себе пожелать, — сказал наконец Ричард. — Однако ты не первая девица, за которой граф приударяет, хотя, надо отдать ему должное, я никогда не слышал, чтобы он повел себя бесчестно. Мы должны подождать, чтобы стало ясно, хочет ли он жениться на тебе.

— А если хочет? — выдохнула Кейт.

— Я подумаю об этом. Перспектива в целом неплохая, но спешить не следует. Тебе еще не исполнилось и четырнадцати, и я хочу, чтобы ты еще немного побыла при мне.

— А можно мне с ним встретиться? — с волнением спросила Кейт.

— Можно, но только если ты пообещаешь мне пока относиться к Линкольну исключительно как к кузену и вести себя соответствующим образом. Чтобы никаких разговоров о любви. И тем более о браке. Такие решения лучше предоставить принимать тем, кто старше и мудрее, людям, чей здравый смысл не замутнен слепой страстью. Так что я разрешаю тебе проводить время в обществе милорда Линкольна, но категорически запрещаю оставаться с ним с глазу на глаз. Ты меня поняла?

— Да, сэр, — ответила слегка обескураженная Кейт.

Ее отец улыбнулся:

— Я не настолько стар, чтобы не помнить, что значит быть молодым. Разумеется, ты в твоем возрасте нуждаешься в дружбе и обществе сверстников. Помнится, мы с Анной еще задолго до обручения старались проводить вместе в Миддлхеме и Уорике каждую выпавшую нам минутку. Хотя ее отец и не знал об этом. — Он улыбнулся жене. — Но мы никогда не выходили за рамки дружеских отношений, и я настаиваю, чтобы и ты держала себя именно так со своим кузеном Линкольном. Я уверен, девочка, что ты будешь вести себя добродетельно и благопристойно.

Во дворце царит переполох. Это ужасно! Некоторые фрейлины говорят, что нас всех, включая и королеву, собираются убить в собственных кроватях! Ропот недовольства был слышен уже несколько недель, — точнее говоря, с тех пор, как распространилось известие о предстоящем замужестве королевы, — но теперь некий возмущенный джентльмен из Кента, импульсивный сэр Томас Уайетт, движется на Лондон во главе большой армии бунтовщиков, возражающих против брака королевы с испанцем. Всего несколько дней назад он поднял свой штандарт в Мейдстоуне, и люди потекли к нему. А сейчас пришло известие, что они захватили мост Рочестер и королевский флот, стоявший на якоре в реке Медуэй, и теперь направляются сюда. Дамы при дворе — да и вообще во всем Лондоне — пребывают в страшной панике. Кто знает, что на уме у бунтовщиков?

Многие недоумевают по поводу принцессы Елизаветы, которой в прошлом месяце наконец-то разрешили покинуть Лондон, после того как она долго и упорно уговаривала свою сестру позволить ей это. Отношения между принцессой Елизаветой и королевой Марией стали до неприличия напряженными, и ее величество, несомненно, обрадовалась, когда младшая сестра уехала. Но теперь люди находят странным, что она оставила двор незадолго до бунта.

Королева, в отличие от большинства из нас, сохраняет спокойствие. Недаром в ней течет кровь Тюдоров. Хотелось бы мне быть похожей на нее, потому что ведь и в моих жилах течет такая же кровь, но я трусиха, только и мечтаю убежать отсюда как можно дальше. И все же я должна оставаться там, где нахожусь, чтобы было видно, что я предана своему суверену. Я постоянно молюсь, в страхе прошу Господа поскорее избавить нас от этих изменников.

Ковентри. Лестершир. Ноттингем. Донкастер. Путешествие было долгим, и королева плохо переносила его. Анне придавала силы лишь грядущая встреча с сыном, и, когда двор прибыл наконец к могучим стенам Понтефракта, это душещипательное воссоединение состоялось. Красивый хрупкий мальчик вернулся в объятия матери, а отец-король высоко поднял его и гордо сообщил всем, что Эдуард Миддлхемский будет наречен принцем Уэльским, как только двор доберется до Йорка. Собравшиеся лорды встретили это известие криками радости; здесь, на родине, Ричарда принимали гораздо сердечнее, чем в большинстве других мест. Многие лорды севера специально приехали в Понтефракт, чтобы искренне выразить новому королю свои верноподданнические симпатии.

Кейт почувствовала, что кто-то смотрит на нее, и среди свиты принца снова увидела черноволосого человека с лицом, напоминающим мордочку хорька, того самого, который разглядывал ее в день коронации. Она смерила наглеца высокомерным, пренебрежительным взглядом, а потом просто забыла о нем.

Несколько дней спустя Кейт шла в свите благородных дам за королем и королевой, которые держали маленького принца за руки, направляясь в Йоркминстер, где предстояло торжественно наречь мальчика принцем Уэльским. Ребенок покорил сердца всех присутствующих: он трогательно пролепетал необходимые слова, предусмотренные величественной церемонией, а потом терпеливо сидел, пока все знатные лорды один за другим приносили ему оммаж[49] как наследнику отца. Но когда потом начался пир, Эдуард, явно устав, стал непоседливым, захотел пойти поиграть в мяч, и принца с трудом удалось удержать на его высоком месте. Король Ричард давно не выглядел таким счастливым и спокойным, а королева Анна без конца источала улыбки, нянчась со своим сыном.

Если на юге о принцах ходили темные слухи, то сюда не доносились даже их отзвуки. Здесь все как один только непрерывно воздавали хвалу новому королю, самозабвенно выражая ему свою преданность. Кейт не сомневалась: если в королевстве воцарилось такое спокойствие, то ее отец сдержит слово и вскоре освободит принцев.

Ее чувство к Джону усиливалось. Они постоянно старались ускользнуть от придворной суеты и своих обязанностей и встретиться в пустом саду или уединенной беседке. В саду Ноттингемского замка, могучей крепости, построенной на скале, он поцеловал ее в первый раз, это случилось ясным солнечным днем, наполненным осенними ароматами. Линкольн без всякого предупреждения вдруг подался к Кейт и прикоснулся к ее губам своими. А потом они оказались в объятиях друг друга, целуясь так самозабвенно, будто через миг наступит конец света, и ничуть не заботясь о том, видит ли их кто-нибудь.

— Прекрасная дама, — выдохнул Джон, — вы полностью завладели моим сердцем. Я так страдаю.

— Страдаете? — переспросила Кейт. — Но почему?

— Я бы хотел всю жизнь служить вам, если бы мне только это было позволено, — произнес он. — Я люблю вас, Кейт. Без вас в моей жизни нет радости. Вот почему я страдаю — от этого нет избавления.

Джон любит ее! Сердце девушки запело.

— Но избавление есть, — сказала она. — Почему вы думаете, что я не позволю вам служить мне всю жизнь?

— Это, увы, не в вашей власти, — вздохнул молодой человек.

— А в чьей же тогда? — Кейт почувствовала прилив страха. Неужели ее отец уже что-то сказал Джону?

— Давайте не будем говорить об этом. Я не хочу губить драгоценные минуты нашего свидания.

— Вы их уже погубили, — ответила она, чуть не плача, ибо догадывалась, какого рода препятствие стоит на пути их любви.

— Мы победим их всех! — с внезапной яростью в голосе сказал Джон.

— Кого победим? — Кейт поневоле начала раздражаться: ну почему обязательно нужно говорить загадками?

Линкольн твердо взял ее лицо в ладони, пальцы его запутались в ее роскошных волосах.

— Весь мир, если понадобится!

— Я не могу сражаться с неизвестным врагом, — возразила она с некоторой холодностью.

— Поверьте мне, моя маленькая возлюбленная, пока все нужно оставить как есть. Со временем положение может выправиться само собой. Предоставьте это мне.

— Я не ребенок! — воскликнула Кейт и пошла прочь, оставив графа наедине с его тайнами.

При дворе почти нет возможности остаться наедине, а во внутренних покоях ее величества всегда находятся слуги. Королева никогда не бывает одна, даже когда спит или отправляет естественные потребности. И потому, если неожиданно появляется донельзя мрачная матушка и тащит меня в аванзал, откуда бесцеремонно выпроваживает двух слуг, сказав, что нам нужно поговорить без свидетелей, я понимаю, что дело серьезное. Но насколько все серьезно, я и представить себе не могла.

— Я только что от королевы, — говорит мама, и я, к своему ужасу, вижу, что глаза ее, обычно такие серьезные и внимательные, полны слез. Я прежде никогда не видела свою мать плачущей — никогда! — Катерина, я бы хотела смягчить удар, но боюсь, что это невозможно. Джейн и Гилфорд будут преданы смерти. — Она всхлипывает.

Я теряю дар речи. Такое чувство, что весь мир вокруг рушится.

Я чуть не падаю в обморок, но мама вовремя поддерживает меня. Она кладет руки мне на плечи и обнимает меня с несвойственной ей нежностью.

— Но королева дала слово! — всхлипываю я. — Мы поверили ей. Разве она может нарушить свое обещание?

— Времена изменились. — Мама сажает меня на табуретку, а сама чуть ли не падает на стул; ее колотит как в лихорадке. — Я не знаю, что делать. Никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Ладно твой отец — это я могу пережить. Но Джейн! Она еще совсем ребенок. И делала только то, что требовали от нее мы. Господи, прости меня за то, что согласилась на глупые, преступно глупые планы Нортумберленда!

Мы обе начинаем рыдать, беспомощно обнимая друг друга, ошеломленные внезапно обрушившейся на нас трагедией.

Наконец слезы у меня заканчиваются, и я чувствую себя так, словно меня высадили на какой-то незнакомый берег, где все лишено какого-либо смысла.

— Джейн невиновна, — говорю я. — Она не может быть наказана за это.

— Королеве это прекрасно известно, — отвечает миледи, вытирая глаза. Она постепенно приходит в себя и пытается стать прежней — уверенной в себе, практичной женщиной, какой я ее всегда знала. — Ее величество капитулировала — советники Марии после этого бунта и слышать не хотят о милосердии, — с горечью продолжает мама. — Она подписала оба смертных приговора. И сказала: единственное, что в ее силах, — это сообщить страшную новость мне лично. Королева плакала и уверяла, что меньше всего желала такого развития событий, но теперь у нее нет выбора. Но она пообещала сделать все возможное, чтобы добиться отсрочки приговора. Завтра она пошлет в Тауэр настоятеля Вестминстерского аббатства, и тот попытается убедить Джейн перейти в католичество. Если она согласится, ей сохранят жизнь.

Я помню, насколько неколебима Джейн в вопросах веры, помню ее язвительные замечания в адрес папы римского и кардиналов, ее презрение к тем, кто ради земных благ жертвует своей религией. Господи милостивый, пусть она хотя бы теперь перестанет быть такой упрямой!

— Ах, миледи, неужели вы думаете, что она согласится?

— Я всей душой надеюсь на это. Но Джейн всегда была дерзкой девочкой с очень трудным характером. Я молюсь о том, чтобы Господь наставил ее и она приняла верное решение.

В Йорке все прошло просто великолепно — полный триумф, но маленький принц буквально валился с ног от усталости. Все сошлись на том, что для мальчика нет ничего лучше здорового воздуха Миддлхема, к которому он привык.

У Кейт стоял комок в горле, когда она вместе с мачехой махала на прощание маленькому Эдуарду. Она знала, как тяжело переживает Анна разлуку, но помимо этого у девушки были и другие основания для беспокойства. Королева в последнее время выглядела бледной и усталой, у нее появился легкий, но непрекращающийся кашель. Кейт очень боялась за нее.

И еще Кейт с болью замечала, что, после того как Анна выразила сомнения в правомерности притязаний мужа на трон, они с мачехой стали постепенно отдаляться друг от друга. Падчерица по-прежнему любила Анну и глубоко ее уважала, но она чувствовала, что отношения королевы с Ричардом становятся все более сложными. Она знала, что Анна подумывает о переезде в Миддлхем, если только это не будет мешать ее государственным обязанностям. Но тогда и Кейт, скорее всего, тоже придется жить в Миддлхеме, потому что незамужняя девица не должна оставаться при чисто мужском дворе.

Девушку постоянно грызла мысль о том, что им с Джоном, возможно, предстоит расстаться на неопределенное время. Ах, если бы только они могли пожениться. Это был бы идеальный выход. Она должна сделать все, чтобы так и случилось! Потребность действовать не давала Кейт покоя, и она доверилась Мэтти. Не то чтобы горничная чем-то могла ей помочь, но она, по крайней мере, была готова выслушать свою госпожу и подругу, а в вопросах любви Мэтти давно уже стала для Кейт непререкаемым авторитетом.

— Моя жизнь без Джона будет пустой, — заявила Кейт. — Мне невыносима сама мысль о том, что я буду так далеко от него. Я заставлю отца согласиться на наш брак. Надо предупредить, что отец Джона уже нашел сыну невесту, и попросить его поговорить с герцогом Саффолком. Но сначала я должна увидеть своего возлюбленного.

В конечном счете девушки остановились на том, что Мэтти отнесет Джону письмо и передаст, что Кейт хочет увидеть его по безотлагательному делу.

— Ну, что он сказал? — взволнованно спросила Кейт, когда горничная вернулась.

— Ничего. Графа не было дома. Я оставила письмо его слуге.

Кейт оставалось только надеяться, что слуга Джона не болтлив.

— Не волнуйтесь, миледи, — успокоила ее Мэтти. — Слуга думает, что лорд проявляет интерес ко мне — я дала ему понять это.

Кейт смотрела, как утекает время в песочных часах. Она молилась о том, чтобы Джон прислал ей весточку или даже попытался найти ее. Ожидание было сущей пыткой.

Линкольн пришел в десять часов в плаще с капюшоном, чтобы никто не мог его узнать. Когда Мэтти закрыла дверь, оставив их вдвоем, юноша сжал Кейт в объятиях и страстно поцеловал. Окружающий мир для нее растаял, она потеряла голову.

Словно сама природа создала их для того, чтобы лежать вдвоем на ее кровати в комнате с задернутыми шторами и целовать и со все возрастающей страстью ласкать друг друга. Кейт казалось, что нет ничего естественнее, чем чувствовать, как Джон через плотный бархат корсета гладит ее груди, как его ищущие губы прижимаются к зовущей расщелине, исчезающей в вырезе платья на ее шее. Девушка не протестовала, когда он провел рукой по ее талии и бедрам. Ничто не имело значения, кроме этого головокружительного наслаждения, которое захватило ее целиком и погасило разум. И она охотно позволила бы ему и большее, однако сам Джон, весь встрепанный, тяжело дыша, отпрянул от нее, усилием воли заставив себя сделать это. Лицо молодого человека исказилось гримасой боли, словно он и в самом деле испытывал физические мучения.

— Нет, моя дорогая, мы не должны это делать! Я слишком уважаю тебя, — выдохнул он в ухо Кейт.

Вместо ответа она еще сильнее вцепилась в него, и Джону пришлось со стоном отдирать от себя ее пальцы.

— Хватит, любовь моя, — воскликнул он, — иначе я не смогу за себя ручаться! О, моя Кейт, моя прекрасная дама, я обожаю тебя! Мне показалось, что мы были в разлуке целую вечность.

Восторг настолько захлестнул девушку, что она потеряла дар речи. Джон улыбнулся, глядя на нее.

— Мы должны пожениться! — сказал он. — Я поговорю с отцом и дам ему понять, что настроен самым решительным образом. А потом я пойду к королю… если ты, конечно, не будешь возражать. — Он посмотрел на нее умоляющим взглядом.

— Тебе необходимо мое разрешение? — кокетливо поинтересовалась она. — Разумеется, я не буду возражать. И, пожалуйста, поговори с моим отцом поскорее, иначе меня могут отправить в Миддлхем.

— Я этого не допущу. — Джон поднялся, поправил на себе одежду. — Я поговорю с отцом завтра утром. — После этого он, сияя улыбкой, отвесил поклон и оставил ошеломленную Кейт сидеть на кровати.

Той печальной весной, которая поспешила наступить вслед за обрушившимися на нашу семью трагедиями, мне казалось, что весь мир умер, а бутоны цветов и великолепное пробуждение матери-природы — всего лишь издевательская насмешка. В моей душе была одна лишь горечь утрат: муж, отец, сестра — всех их жестоко отняли у меня.

Я больше не жду от жизни ничего хорошего, и иногда мне хочется, чтобы и меня тоже поглотила могила. Мне снятся плахи, забрызганные кровью, искалеченные тела близких людей. А еще я вижу во сне Гарри, те короткие горько-сладкие недели, что мы с ним провели вместе; я постоянно вспоминаю своего любимого Гарри, который покинул меня с такой решительностью и бесповоротностью, словно и его тоже забрала смерть. Как смеют цветы раскрывать свою красоту небесам, как смеют овечки резвиться в полях, как смеет нежный, теплый ветерок, будто любовник, ласкать мое лицо, когда я потеряла все.

Королева необыкновенно добра к нам — ко мне, моей матери и бедной сестренке Мэри. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы поддержать миледи в ее горе, она даже вернула ей некоторые земли и дома, конфискованные по Акту о лишении всех прав состояния, принятому в связи с изменой моего отца. Конечно, отношения между ее королевским величеством и моей матерью выглядят неестественно и подозрительно вежливыми. Да и разве может быть иначе, если Мария отправила на плаху мужа и дочь миледи?

Милость ее величества распространяется и на меня: королева положила мне весьма щедрое вспомоществование в размере восьмидесяти фунтов в год, что сделало меня финансово независимой. А поскольку моя мать занята тем, что улаживает собственные дела, да к тому же погружена в скорбь, королева поручила своей преданной подруге герцогине Сомерсет приглядывать за мной и Мэри. Ее величество, видя, в каком подавленном состоянии мы обе пребываем, решила, что несправедливо и неподобающе будет и дальше держать нас при дворе. Я, в свою очередь, более не могу выносить удушливую атмосферу этого исполненного ненависти места, где все поспешили повернуться спиной к моей трагедии, причем кое-кто еще и порадовался падению нашего дома. И потому мы с Мэри отправляемся жить в семейство герцогини Сомерсет, в Шелфордский монастырь близ Ноттингема. Я еду туда охотно, с благодарностью.

Герцогиня, урожденная Анна Станхоп, — вдова Эдварда Сеймура, бывшего регента и брата королевы Джейн.[50] Ее милость — женщина капризная и высокомерная, она одержима гордыней почище Люцифера и строит непомерно честолюбивые планы относительно своих детей, которых у нее целых девять. Но при этом она оказывается доброй опекуншей и совершенно не препятствует нам с Мэри заниматься своими делами, пока мы не тревожим ее покой. После казни мужа герцогиня сама провела два года в Тауэре, и королева Мария освободила ее только в прошлом году, а потому теперь она наслаждается свободой и не терпит никаких ограничений.

С наступлением лета приходит обнадеживающая новость: моя мать назначена фрейлиной внутренних покоев королевы, а вскоре после этого поступает распоряжение и нам с Мэри — снять траур и присоединиться к матери, чтобы снова служить ее величеству. Я еду неохотно: все еще скорблю по Джейн, все еще тоскую по Гарри, все еще оплакиваю свои надежды на корону. Состояние у меня сейчас такое, что мне абсолютно все равно, где находиться и что делать. Я стараюсь добросовестно выполнять свои обязанности, но мать говорит, что мне было бы полезно отвлечься и подумать о чем-нибудь другом, кроме моих скорбей, чтобы не огорчать королеву, как бы трудно это для меня ни было.

Принцесса Елизавета находится в Тауэре. Это большой скандал. Ходят разговоры о том, что она тайно участвовала в бунте Уайетта и вскоре после предъявления обвинений в измене младшую сестру Марии отправят на плаху, как некогда и ее мать Анну Болейн. Это немного поднимает мне настроение, но я не хочу радоваться тому, что мой враг повержен; я могу только сочувствовать ей. Но расследование затягивается, и Совет не торопится возбуждать дело против Елизаветы. Потом мы узнаем, что она покинула Тауэр и помещена под домашний арест в Вудстоке, где королева (которая теперь не питает ни малейшей любви к своей сестре) собирается держать ее, чтобы Елизавета не затеяла какой-нибудь смуты.

Я постепенно заново привыкаю к распорядку дня ее величества и к своим обязанностям, опять начинаю получать удовольствие от всяких мелочей. И если все это время любимые собачки были единственным моим утешением, то теперь появились и другие. Иногда, если двор что-то празднует, нам позволяется снять свои черные или коричневые платья и надеть что-нибудь роскошное из собственного гардероба ее величества. Я снова учусь улыбаться и проникаться товарищеским духом, витающим во внутренних покоях и спальнях (это и веселые шутки, и музыка, и совместное поедание сластей, и бесконечные игры в карты и кости), когда вместе с другими хихикающими фрейлинами примеряю одно за другим элегантные, украшенные лентами или бусинками платья.

В июле, чувствуя себя немного лучше, я вместе с матерью и сестрой присутствую в Винчестерском соборе на небывалых торжествах, посвященных венчанию королевы Марии с Филиппом Испанским. Я вижу, как ее величество приносит клятву верности красивому, но весьма равнодушному принцу, наблюдаю за ними обоими на роскошном пиршестве в Вулвеси-Паласе. У невесты вид восторженный, а жених ведет себя сдержанно и корректно, английские традиции ему явно не по вкусу. Я замечаю, что в глазах Филиппа вспыхивает интерес, когда он смотрит на статную Магдален Дейкр, одну из фрейлин ее величества, а потом, переведя взгляд на свою нареченную, чуть ли не кривится от отвращения. Я сочувствую своей госпоже, ведь она столько надежд возлагала на этот брак. Но королева спокойно сидит на своем месте в расшитом золотом пурпурном платье, с выражением блаженства на лице, и, кажется, ничего не замечает.

Среди смеющихся, балагурящих гостей я вижу Гарри, но он, похоже, не замечает меня, и от этого на мои глаза наворачиваются слезы. Я слышала, что его назначили служить новому королю. Я горько думаю, что у него начинается хорошая карьера, которой не препятствует брак с неподобающей особой. В какой-то момент я даже немного завидую королеве Марии, но, глядя на высокомерного молодого испанца, который теперь стал ее законным мужем, невольно спрашиваю себя, что он будет делать с этой наивной преданностью своей стареющей жены. А когда позднее до меня доходят жестокие слухи об их первой брачной ночи, я испытываю искреннее негодование и обиду за свою добрую госпожу.

На обратном пути на юг король сделал остановку в замке Линкольн. И тут пришло поразительное известие: герцог Бекингем публично раскаялся в том, что поддерживал короля Ричарда — он назвал его узурпатором, — и теперь созывает под свои знамена всех, кто недоволен своим сюзереном. В Кенте уже случился бунт, правда его быстро подавил герцог Норфолк. Однако ходили слухи, что Генрих Тюдор заключил союз с Бекингемом и собирает флот в Бретани.

При подобном повороте событий оставить Кейт при дворе было решительно невозможно, это даже не обсуждалось. Король приказал жене и детям отправляться в Миддлхем, который представлял собой неприступную крепость. Ричард считал, что там они будут в безопасности, что было немаловажно теперь, когда Бекингем находился в Валлийской марке, ссыльные Вудвили вовсю вооружались, а на юге повсеместно распространились крамольные настроения.

— Сам я со двором поеду в Лондон и разберусь с бунтовщиками, — сказал он непримиримым голосом. — Ну подождите, пусть только этот изменник Бекингем попадется мне в руки!

Джон пришел к Кейт мрачнее тучи. Он, конечно, должен был оставаться с королем, потому что его меч мог понадобиться в сражении.

— Мой отец стоит как скала, — сказал он. — Он упорно настаивает на своем. Я сказал ему, что никогда не соглашусь на этот брак, но он и слушать ничего не хочет. Не расстраивайся, моя милая Кейт. Еще не все потеряно, поверь мне. Я никогда не сдамся, и никто не заставит меня произнести слова, которые свяжут меня узами брака с другой.

На мгновение Кейт охватило отчаяние, и она вцепилась в Джона, но им хватило времени лишь на мимолетный поцелуй, потому что девушке нужно было помогать собираться фрейлинам королевы. Она бежала в королевские покои, и ее мучила мысль о бесконечной череде тех пустых недель, что она проведет вдали от Джона… Кто знает, когда они встретятся снова… и сможет ли он переломить волю отца?

В прошлом году бедняжка королева, да утешит ее Господь, перенесла еще одну ложную беременность. Видеть ее скорбь было невыносимо, но еще хуже стал мучительный приступ истерики, последовавший за сообщением короля Филиппа о том, что он покидает Англию. Наша несчастная госпожа, отправившись провожать супруга в Гринвич, едва держалась на ногах, и, что бы мы ни делали, что бы ни говорили, поднять ее настроение было невозможно. А когда пришла прискорбная новость о том, что в бесполезных войнах Филипп потерял Кале — последнее владение Англии во Франции, королева Мария окончательно лишилась сил, заболела и фактически превратилась в затворницу.

Джейн Сеймур, которая никогда не отличалась крепким здоровьем, тоже чувствовала себя неважно, ее мучил нехороший кашель. Наша добрая королева и тут проявила заботу: Джейн Сеймур отправляется отдохнуть в дом своей матери в Хэнуорте, что близ Хаунслоу, а мне разрешено сопровождать ее. Моя мать, которая в последнее время бóльшую часть времени проводит в Шине, ибо ей тоже нездоровится, поедет с нами: она будет рада повидаться со своей старой подружкой герцогиней Сомерсет и хоть немного развеяться.

— Я благословляю тебя на эту поездку, — говорит королева Мария; лицо ее — настоящая маска печали. — Вам обеим пойдет на пользу пребывание в сельской местности. Мой двор — неподходящее место для таких жизнерадостных молодых девиц. Молю Бога о том, чтобы леди Джейн поскорее поправилась. Передай ей наши наилучшие пожелания.

Я подозреваю, что состояние Джейн хуже, чем та пытается это нам преподнести, но, будучи оптимисткой по натуре, она не сдается. Я еду верхом рядом с ее коляской, слушаю веселый щебет подруги, и мне легко поверить, что она пребывает в добром здравии. Даст Бог, все действительно наладится.

Зима выдалась очень суровой, и по Миддлхему, словно мстительный призрак, постоянно гулял ветер, но это еще была меньшая из бед. Каждый день Кейт и королева ждали вестей с юга. До чего же тягостным было это их долгое заточение в Йоркшире, когда обе они даже толком не знали, что происходит в стране.

Время от времени в замок на покрытых пеной лошадях приезжали курьеры, которые буквально валились с ног от усталости. Один из них привез новость о том, что флот Генриха Тюдора вышел в поход, но был рассеян сильнейшим штормом и отброшен назад в Бретань. В этот день Кейт вместе с королевой Анной и братьями отправилась в часовню, и они все, стоя на коленях, благодарили Господа за Его милость.

На следующий день они узнали, что король объявил Бекингема изменником и бунтовщиком, но это не помешало предателю-герцогу поднять знамена и двинуться на юг к реке Северн, где он явно собирался соединиться с другими изменниками с запада и юга. Тогда король объявил награду за его голову в тысячу фунтов и во главе мощной армии выступил из Лестера в поход.

Кейт живо интересовалась положением дел, а вот Анна целиком ушла в себя. Холодная погода, постоянная сырость и сквозняки привели к ухудшению ее здоровья: кашель усилился, и она постоянно выглядела бледной и усталой. Счастливее всего чувствовала она себя, помогая Эдуарду делать уроки или рассказывая ему истории у камина. В такие минуты она оживала. А вот обсуждать с Кейт ситуацию в королевстве категорически не желала. Истинная дочь Делателя королей, она заявила, что мужественно встретит свою судьбу, какой бы та ни была. Но ее тревога проявлялась в новых, заметных всем морщинках на бледном лице.

Королева, да хранит ее Господь, под бременем собственных трагедий клонится к упадку и теперь почти не испытывает потребности в моих услугах. Она хочет, чтобы при ней находились только ее старейшие и наиболее преданные слуги. Ее величество, благословив меня и Мэри, отпустила нас с сестрой домой к матери, и теперь мы живем в Шине вместе с миледи и нашим отчимом, мистером Стоуксом.

Мама всегда была несгибаемой женщиной, но здоровье ее стало сдавать, и я со скорбью замечаю, как слабеет ее когда-то крепкая оболочка. Тяжело видеть, как смерть подкрадывается к твоему родителю, видеть, как происходит смена ролей: теперь уже она ищет опору во мне, а не я в ней. Ничего не поделаешь, это закон природы, и я рада, что могу поддержать миледи: ее жизнь не была легкой, а за последние годы она смягчилась.

Мама любит предаваться воспоминаниям. Это одно из немногих оставшихся у нее удовольствий, и я потакаю миледи, слушая ее рассказы. Она неизбежно возвращается ко дням своей юности и к моей покойной бабушке, сестре короля Генриха VIII.

— О ней говорили, что она просто чудо как хороша, и ничуть не преувеличивали. Ты видела портреты бабушки, так что понимаешь, о чем я говорю. Ты унаследовала ее мягкий характер и привлекательную наружность и наверняка разобьешь на своем жизненном пути немало сердец.

Я долго молчала, но больше сдерживаться не могу: пора уже сообщить миледи о наших отношениях с Недом. Она, конечно, прежде была большой интриганкой и вынашивала честолюбивые планы, но уже пообломала зубы, и я знаю, что теперь ее девиз — осторожность.

— Девочка моя, что это ты еще надумала?! — восклицает она с прежней своей строгостью. — Снова замуж собралась? Что за блажь? Мало тебе одного раза? — Но, что бы миледи ни говорила, я вижу: она довольна, потому что не корит меня за то, что я зашла так далеко без ее разрешения. Да я и не думала, чтобы она стала возражать: Нед давно нравился моей матери, недаром ведь она когда-то согласилась выдать за него Джейн. И между прочим, ее отец, мой покойный дедушка, был его крестным. И даже после того, как Джейн стала женой Гилфорда, миледи, встречаясь с Недом, по-прежнему продолжала называть его «сынок».

— Мадам, — убеждаю я ее, — это вовсе не блажь. Этот союз очень важен для меня. Боюсь, заключить его будет не так-то просто, но я очень надеюсь, что в скором времени наши заветные мечты воплотятся в жизнь самым счастливым образом.

— Что питает твои надежды? — спрашивает мать.

— Нед пишет: венецианский посол открыто говорит, что, когда придет время, я смогу без препятствий получить корону, потому что королева Мария, которая ненавидит принцессу Елизавету и не доверяет ей, предпочитает меня в качестве наследницы. Миледи, вы поможете нам?

— Да, Катерина, я в долгу перед тобой после всего, что случилось. Но теперь я должна отдохнуть. Мы поговорим об этом позже.

Не успели в двенадцатую ночь счастливо завершиться йольские[57] возлияния в Вестминстере, как из Франции прибыло сообщение, что Генрих Тюдор ездил в собор в Ренне, где дал торжественную клятву возложить на себя корону Англии и жениться на старшей дочери Эдуарда IV, Елизавете Йорк, объединив таким образом дома Йорков и Тюдоров. Его сторонники, среди которых немало перебежчиков, поклялись Генриху Тюдору в верности и принесли ему оммаж, словно он уже стал королем. Они дали обет вернуться в Англию и сбросить с престола короля, которого с удовольствием именовали «тираном Ричардом».

Король немедленно назвал все претензии Генриха Тюдора на трон несусветной глупостью, но тем не менее, узнав эту новость, сильно помрачнел. И для Кейт это стало настоящей катастрофой.

Она бегом отправилась на поиски Джона.

— Что тебя тревожит, душа моя? — спросил он, когда девушка нашла его в королевской библиотеке. Он поднес ее руки к своим губам. — Скажи мне.

— Ты слышал о клятве Генриха Тюдора жениться на моей кузине, принцессе Елизавете?

— Весь двор только и говорит об этом, — сказал Джон, — но я думаю, что, поскольку Елизавету и ее братьев и сестер объявили незаконнорожденными, она теперь больше не принцесса.

— Однако Генрих Тюдор считает иначе! Джон, неужели ты не понимаешь? Желая жениться на Елизавете и таким образом подкрепить свои претензии на трон, он просто вынужден рассматривать ее как законную наследницу дома Йорков. А это может означать только одно: Генрих Тюдор знает, что ее братья мертвы!

Джон уставился на Кейт.

— Вовсе не обязательно, — сказал он. — Этому авантюристу очень на руку заявить о том, что он верит в подобного рода злобные слухи и клевету, которые распространяются Бекингемом и другими врагами короля.

— Тогда что же он, по-твоему, будет делать, если станет королем и женится на Елизавете, а ее братья окажутся живы? — воскликнула Кейт. — Даже Генрих Тюдор не настолько глуп, чтобы идти на подобный риск. Он знает наверняка, что они мертвы. Может быть, от Бекингема. Возможно, леди Стенли общается с герцогом.

— Кейт! — Джон всячески старался ее успокоить. — Ты не должна верить в эти россказни об убийстве принцев. Попомни мои слова, ты еще увидишь, как Генрих Тюдор выставит себя глупцом.

— Значит, ты по-прежнему не сомневаешься, что принцы до сих пор живы? — с надеждой спросила она.

— Ну разумеется. Придет время, и их обязательно выпустят. Но сейчас еще рано это делать. Представляешь себе, что будет, если они окажутся в руках Вудвилей или того же Тюдора?

Кейт немного успокоилась.

Я добираюсь до Шина только поздно вечером, когда матушка уже готовится ко сну. Я становлюсь на колени у кресла миледи, чтобы получить родительское благословение, и, видя неподвижную фигуру матери, постаревшей и словно сдавшейся жизненным неурядицам, с трудом сдерживаю слезы. В последнее время глаза у меня вечно на мокром месте — сказывается постоянное напряжение. Позабыв о неважном самочувствии матери, я начинаю жаловаться на недоброжелательность королевы. Потому что не далее как сегодня, перед тем как я покинула дворец, сама Елизавета, повторяя слова лорда Сесила, весьма недвусмысленно заявила, чтобы я и думать не могла о замужестве, пока она сама не поднимет эту тему. А этого, судя по ее холодному взгляду, не случится никогда.

— Королева побоится дать тебе разрешение на брак, — хриплым голосом говорит неподвижная фигура в кресле. — Сейчас объясню почему. Ведь если ты выйдешь замуж и родишь сына, то тем самым создашь опасность новых потенциальных разногласий и бунтов. Именно поэтому покойная Мария так опасалась в свое время Джейн. Красивая, молодая наследница королевы со здоровым мальчиком на руках — какие у Елизаветы против тебя будут шансы? Все это прекрасно… Но имей в виду, дочь моя, когда мальчик немного подрастет, ты обнаружишь, что глаза и надежды подданных устремлены на него, а не на тебя, — и тогда прощай, королева Катерина!

Матушка нетерпеливо фыркает.

— Елизавета уже давно должна была назвать тебя своей преемницей. Это твое законное право, и Стоукс говорил мне, что при дворе у тебя немало сторонников. Но Елизавета видит в тебе только соперницу-католичку, и никого другого. Она считает, что ты одним уже своим существованием создаешь для нее угрозу. И есть еще одна весомая причина, почему она видит в тебе соперницу; причина эта может показаться мелочной и несущественной, но только не для нее, которая с детства кичилась своей внешностью. Все дело в том, что ты красива, Катерина, а она — нет! — Голос миледи звучит саркастически. — Это увеличивает твою привлекательность. И не только в глазах мужчин — а я тебя предупреждаю: здесь Елизавета ни за что не потерпит соперничества, — но и среди тех, кто оспаривает ее права на трон. А таких немало.

— Католики настроены против нее, — догадываюсь я.

— Да. И не только. Многие сомневаются, что Генрих Восьмой законно женился на ее матери, этой шлюшке Анне Болейн.

Хорошо, что слуги оставили нас одних и закрыли дверь, потому что теперь, когда Елизавета стала королевой, такие речи об Анне Болейн считаются крамольными, даже изменническими.

Миледи задумчиво смотрит на меня.

— Ты все еще истинная католичка?

— В данной ситуации это наиболее разумно. Я намекнула, что готова защищать интересы католиков, чтобы заручиться поддержкой Испании. Король Филипп — один из самых влиятельных в мире. И сильнейший в Европе. Он на моей стороне.

Миледи улыбается:

— Значит, он будет оказывать давление на Елизавету, чтобы та назвала тебя наследницей престола. Она не сможет ему отказать. Ей нужна его поддержка. Не забывай: ее положение на троне ненадежно, ведь в глазах большей части христианского мира Елизавета — незаконнорожденная еретичка, не имеющая прав на английскую корону. Тогда как ты — совершенно другое дело. — Мама понижает голос, потому что такие речи — не что иное, как государственная измена, и за это можно легко лишиться головы. Я поднимаюсь и иду к двери — посмотреть, не подслушивает ли кто, но служанки уже ушли. Я с облегчением вижу в окно, как они, несмотря на плохую погоду и поздний час, прогуливаются в саду.

— Я сделала все, что могла, чтобы заручиться поддержкой короля Филиппа, — говорю я. — Я открыто хожу на мессу по воскресеньям, я ношу крест и четки, в особенности в тех случаях, когда это может увидеть испанский посол.

— Да я смотрю, ты поумнела и повзрослела, девочка!

— Я просто стараюсь быть осмотрительной. И хотя я демонстрирую внешние знаки католической веры, однако делаю это не слишком откровенно, чтобы не вызвать подозрений со стороны королевы.

— Ты правильно ведешь себя, Кейт, и я рада, что ты учишься игре в политику. — На лице миледи — довольная улыбка. Не часто мне приходилось удостаиваться ее похвалы.

Затем матушка меняет тему и интересуется:

— Есть какие-нибудь новости о моем сыне Сеймуре?

— Да, есть! Королева Елизавета вернула ему титул графа Хартфорда, принадлежавший его отцу. Это наверняка сделает Эдварда в глазах ее величества подходящей парой для меня.

Миледи смотрит на меня с явным сомнением:

— И не жди, что она в ком-то увидит подходящую для тебя пару. Откровенно говоря, я не представляю, каким образом можно получить разрешение на этот брак, которого ты так жаждешь.

Глядя на мою бедную матушку, чье тело безвольно распростерлось в кресле, я с испугом понимаю, что должна поспешить, если хочу, чтобы она использовала свое влияние на королеву. И заявляю без обиняков:

— Нам нужна ваша помощь, миледи. Именно поэтому я и приехала. Нед ждет за дверью. Он тоже приехал из Хэмптон-Корта. Он… мы хотим попросить вас кое о чем. Это очень важно. Пожалуйста, выслушайте меня. Мы считаем, что в ваших силах помочь нам.

Мама только вздыхает, слушая эти мои путаные объяснения.

— Вот что, позови-ка ты лучше Стоукса. — Она с трудом поднимается и усаживается снова, царственным жестом опираясь на трость.

— А Нед? — спрашиваю я.

— Он может немного подождать.

Появляется мой отчим Стоукс и начинает суетиться вокруг моей матери, усаживая ее поудобнее в кресле. Она стоически терпит это, а затем говорит мужу:

— Молодой граф, который ждет сейчас за дверью, и моя дочь Катерина хотят вступить в законный брак. На мой взгляд, это для нее вполне подходящая партия. Остается только получить разрешение королевы.

— Это и в самом деле весьма подходящая партия, моя дорогая, — кивает отчим, который явно привык во всем подчиняться жене. — Но вот согласится ли ее величество?

— Она будет ставить препоны, в этом нет никаких сомнений. Но я с давних пор имею некоторое влияние на Елизавету и готова попытаться убедить ее.

— Тогда позовем графа, моя дорогая?

Унизанной кольцами рукой матушка величественно указывает на дверь, и Стоукс приглашает Неда. После того как тот отвешивает ей элегантный поклон, миледи приглашает его встать на колени, чтобы она могла благословить его.

— Добро пожаловать, сын Сеймур, — говорит она шутливым тоном. — Можешь поцеловать меня. — Мама улыбается, глядя на гостя. Он встает и наклоняется к ней. — Кажется, ты хочешь о чем-то попросить меня?

— Да, мадам. — Голос Неда выдает его волнение. — Я приехал к вашей милости, чтобы официально просить руки леди Катерины.

— На что я с радостью даю свое согласие. — Матушка улыбается. — Я давно хотела, чтобы ты стал моим зятем, и надеюсь, что, прежде чем я уйду из этой жизни, Катерина обретет счастье.

Нед, стоящий рядом со мной, незаметно берет меня за руку в складках юбки и облегченно вздыхает. Он так красив — его щеки чуть зарделись, а глаза горят радостью.

— Ну, дочь, — отрывисто говорит мама, — я даю тебе мужа, если таковы твои желание и добрая воля.

— Я всем сердцем хочу любить милорда Хартфорда, — горячо заявляю я.

— Значит, вопрос решен. И теперь, Стоукс, мы должны придумать, как наилучшим образом обратиться к ее величеству. Если я приеду к Елизавете лично, она, возможно, с ходу откажет. Но если мы напишем письмо, объясняющее преимущества этого брака и заверяющее ее в нашей преданности, то она может перечитать его несколько раз и обдумать на досуге. Этот вариант представляется мне наиболее предпочтительным.

Отчим свойски хлопает Неда по спине:

— Ее милость напишет королеве Елизавете ходатайство за ваше лордство.

— Нет, мы, пожалуй, сочиним его вместе с тобой, — решает миледи. — Вот что, Стоукс, составь пока черновик, а я его перепишу и, возможно, добавлю к твоим аргументам свои. И мы, даст Бог, получим разрешение королевы. А сейчас я хотела бы поговорить с Катериной наедине.

Мужчины кланяются и выходят из комнаты.

— Скажи мне еще раз, девочка, ты действительно желаешь этого брака? — Мать смотрит на меня в упор таким знакомым пронзительным взглядом.

— Да, миледи! — восклицаю я. — Я страстно мечтаю выйти замуж за лорда Хартфорда!

— Тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы это случилось. Я обманула надежды одной дочери, но с другой этого не произойдет. Я лишь хотела убедиться, что тебе хватит сил бороться. Ну, раз так, мы напишем письмо Елизавете, а потом отпразднуем вашу помолвку!

Меня просто распирает от радости, а когда я выхожу из комнаты, Нед подхватывает меня и весело кружит, а потом целует — так страстно, что я буквально таю от наслаждения. Скоро, совсем скоро этому мучительному ожиданию придет конец и мы станем мужем и женой. Мои мысли устремляются в счастливое будущее: вот мы с Недом сидим возле камина, а у наших ног на ковре играют дети; а вот нас чествуют при дворе, и даже королева Елизавета, уверившись наконец, что мы не представляем для нее угрозы, милостиво нам улыбается. Я даже осмеливаюсь заглянуть в более далекое будущее и вижу супружескую пару, восседающую на тронах, — короля и королеву…

Эти счастливые мечты прерывает Стоукс, который зовет нас в спальню миледи. Они с матерью закончили писать письмо. Оно короткое и отражает самую суть.

— Лучше сразу взять быка за рога, — объясняет миледи, неловко ерзая в своем кресле.

Я беру письмо и читаю строки, которые следуют за утонченными приветствиями, требуемыми этикетом:

— Мадонна, прошлым летом ко двору приезжал один мой друг, итальянец по имени Доминик Манчини, — вполголоса произнес Пьетро Кармелиано, хотя, кроме нас двоих, в библиотеке никого не было. — Он состоял в свите французского посла, и ему было поручено отправлять домой отчеты о положении дел в Англии. А потому он всегда волей-неволей одним из первых узнавал о происходящем.

— И каков он из себя, этот Доминик Манчини? — поинтересовалась Кейт.

— Монах, глубоко религиозный и сострадательный человек. К тому же очень мудрый. Он составлял отчет о пути к трону вашего батюшки короля, но мне не довелось прочесть его полностью, потому что брат Доминик покинул Англию прошлым летом, когда его работа еще не была закончена. — Пьетро замолчал, явно пребывая в сомнении.

— Прошу вас, говорите откровенно, — настаивала девушка. — Какова бы ни была правда, я хочу ее знать.

— Хорошо, мадонна, я расскажу вам все. Доминик получил эти сведения от нескольких людей при дворе, включая доктора Арджентайна, который был врачом вашего кузена, юного короля Эдуарда. Простите меня, мадонна, но брат Доминик с самого начала подозревал вашего отца в дурных намерениях, считая его человеком честолюбивым и коварным. Он знал, что граф Риверс и сэр Ричард Грей — верные слуги Эдуарда, и был потрясен, когда милорд Глостер казнил обоих.

— Но они угрожали моему отцу, — возразила Кейт.

— Да, мадонна, брат Доминик знал это; а еще он знал, что ваш отец ненавидит Вудвилей и винит их в смерти его брата Кларенса. По мнению моего друга, у милорда Глостера было немало достоинств: он умело управлял севером, был отважным воином и служил примером в частной жизни. Но, хотя брат Доминик пришел в ужас, поняв, какую власть захватили в свои руки Вудвили, на него произвел большое впечатление юный Эдуард: монах превозносил его до небес.

Пьетро опять помолчал немного, а затем продолжил:

— Зная, что Глостер ненавидит и боится Вудвилей, мой друг пришел к убеждению, что с той самой минуты, когда герцогу стало известно о смерти короля Эдуарда, он решил, что трон должен принадлежать ему.

— Ничего подобного, это случилось гораздо позднее, — возразила Кейт. — Когда выяснилось, что Эдуард Пятый — незаконнорожденный, а потому не может претендовать на престол.

— Простите меня, мадонна. Вы просили рассказать, что мне известно, и я лишь повторяю то, что прочел в сочинении Доминика Манчини. А он высказал там свое мнение, основываясь на том, что узнал при дворе. Я не… как это по-английски?.. не комментирую истинность того, о чем рассказываю.

— Прошу прощения, Пьетро, — извинилась Кейт. — Пожалуйста, продолжайте.

Итальянец пересказал отчет Манчини о событиях, последовавших за смертью короля Эдуарда. Почти все это Кейт было хорошо известно. Но девушку встревожило то, как Манчини воспринимал ее отца.

— Брат Доминик был убежден, что милорд Глостер спешил удалить все препятствия, отделявшие его от короны. Он верил, что герцог, снедаемый честолюбием и жаждой власти, принял решение уничтожить всех, кто стоял на его пути к захвату трона.

— Вы хотите сказать, всех, кто представлял для него угрозу? — поправила его Кейт. — Отец пытался действовать благородно и в то же время показал людям, что его со всех сторон окружают враги.

— Боюсь, брат Доминик смотрел на это иначе. Мне продолжать? — спросил Пьетро, глядя на нее с самым несчастным видом.

— Да, я хочу выслушать все, как бы неприятно мне это ни было, — кивнула Кейт. — Только тогда я смогу благоразумно взвесить все обстоятельства. Понимаете, ведь я знаю своего отца. Он очень добрый и хороший человек, не склонный к интригам. Почему брат Доминик так клевещет на него?

— На это я могу сказать лишь одно, — ответил Пьетро. — Мой друг никоим образом не был заинтересованной стороной. Он был лишь сторонним наблюдателем, к тому же весьма беспристрастным.

— Но возможно, его ввели в заблуждение и он строил свои заключения, исходя из ложной информации.

— Простите меня, мадонна, но я полагаю, брат Доминик достаточно умен, чтобы отличить правду от вымысла.

— Не представляю, как умный человек мог прийти к таким выводам! — рассердилась Кейт.

Что бы она ни говорила, какие бы аргументы против доводов Доминика Манчини ни приводила, у Пьетро неизменно находились свои контраргументы. Наверняка монах просто-напросто наслушался сплетен злопыхателей. Это надо же такое придумать о ее отце!

— Продолжайте, — потребовала она довольно холодно.

— Как вам угодно, мадонна, — почтительно произнес Пьетро. — Брату Доминику казалось, что до тех пор, пока оставались живы те, кто был предан юному Эдуарду, Глостер опасался за свое будущее. Гастингса казнили, облыжно обвинив в измене: бедняга никак не ожидал подобного от того, кого считал своим лучшим другом. После этого Глостер поднял шум вокруг лорда Дорсета, но тот благоразумно бежал на континент. Ну а потом произошло кое-что зловещее.

— Что именно? — резким тоном спросила Кейт.

— После устранения Гастингса всех слуг, которые находились при юном короле в Тауэре, разогнали, а доступ к нему запретили.

— Отец сказал, что больше не может им доверять, — возразила девушка. — Он опасался, что Дорсет подкупил их.

И вообще, откуда это стало известно брату Доминику?

— Ему об этом сказал доктор Арджентайн.

— А доктора тоже выгнали?

— Нет, мадонна, он остался — лечил распухшую челюсть молодого короля. Король страдал от боли в зубах и деснах. Герцог никак не мог прогнать врача. Но мальчик практически превратился в узника. Доктор Арджентайн доверительно сообщил брату Доминику, что Эдуард не сомневается в своей скорой смерти и, чувствуя, что его собираются принести в жертву, ежедневно ищет утешения в молитве. Бедняга не питал ни малейшей надежды и погрузился в отчаяние.

— Ну уж в это я ни за что не поверю! — воскликнула Кейт. — Отец никогда бы не допустил, чтобы Эдуард так страдал. Он же оставил ему врача! Разве это не проявление доброты? А что касается мрачного настроения моего кузена… Вполне вероятно, он опасался, что умрет, но не насильственной смертью, а от своего недуга.

— Но, мадонна, все было совершенно иначе. И доктор Арджентайн, кажется, тоже опасался, что его устранят, — возразил ей итальянец с самым несчастным видом. — И после этого герцог окружил убежище, где скрывалась королева, солдатами и вынудил отдать ему герцога Йорка. Потому что он прекрасно понимал: случись что-нибудь с Эдуардом Пятым, королем станет младший брат.

— Но мой отец опасался Вудвилей! Вот что лежало в основе всех его действий. Ребенок не может искать убежища, а потому Йорк не должен был там находиться. В руках королевы мальчик представлял угрозу для моего отца. Но королева не желала отдавать сына, и потому отец вынужден был заставить ее.

— Что ж, мадонна, вы вольны интерпретировать эти события по-своему. Но брат Доминик сказал мне, что вскоре после того, как Йорка привезли к Эдуарду, мальчиков перевели во внутренние апартаменты Тауэра, и с того дня обоих все реже видели за решетками и окнами. Иногда они появлялись в лейтенантском садике, где стреляли по бревнам.

Кейт представила себе цитадель Цезаря, это массивное белое сооружение. Мальчиков наверняка там и содержали. Говорили, твердыня эта так прочна и надежна, что бежать оттуда невозможно, как невозможно взять цитадель приступом. Так что ее отец вполне мог поместить принцев туда: учитывая, сколько плелось всяких заговоров, имевших целью вызволить Эдуарда V, это было мудрое решение.

— После этого Глостер начал вести себя как король: снял траурное одеяние и надел пурпур, — продолжал Пьетро, и Кейт вспомнила торжественный проезд отца по Лондону в великолепной пурпурной мантии. — Своих малолетних племянников он объявил бастардами. Подкупил священников, чтобы они подтвердили это, распространил какую-то надуманную историю о том, что его покойный брат Эдуард был двоеженцем.

— Вовсе не надуманную! — возразила Кейт.

— Так считал брат Доминик.

— По-моему, этот ваш брат Доминик явно не был свидетелем, заслуживающим доверия, — не отступала Кейт.

— Вполне возможно, мадонна. Но я только пересказываю то, что написал мой друг. А он утверждал, что лорды в Лондоне, узнав о союзе Глостера и Бекингема и предполагая, что власть герцогов подкреплена немалой военной силой, стали побаиваться за собственную безопасность. Они знали о судьбе лорда Гастингса, Риверса и Грея, а потому решили, что не стоит противиться призыву Бекингема признать Глостера королем. Поэтому они согласились, и Глостер захватил королевство. Брат Доминик покинул Англию сразу после коронации. Накануне отъезда он сообщил мне, что, по его сведениям, принцы перестали появляться в окнах Тауэра. Он сказал, что видел, как даже взрослые мужчины начинали плакать и причитать, сетуя, что несчастные принцы бесследно исчезли. Уже тогда появились подозрения, что мальчиков убили.

— Но это были только подозрения, — гнула свое Кейт, отчаянно пытаясь отыскать изъяны в аргументах итальянца, хотя перед глазами ее невольно встал образ плачущего лорда Стенли. — А как насчет доказательств?

— Никаких доказательств не было, мадонна. Брат Доминик написал, что ему не известно доподлинно, были ли принцы убиты, и если да, то каким образом.

— А стало быть, этот отчет основан на одних лишь слухах и домыслах, — твердо сказала Кейт. — Ваш друг вполне мог сделать из событий ошибочные выводы.

— Не стану с вами спорить, мадонна. Как я уже сказал, я лишь повторил то, что слышал. И надеюсь, что вы не будете на меня за это в обиде. — Поэт явно нервничал, прекрасно понимая, что все им сказанное можно трактовать как измену.

— Ну что вы, какие тут могут быть обиды, — ответила Кейт, в душе решив, что ни за что больше не станет проводить дни в библиотеке с Пьетро Кармелиано. В ее памяти итальянец навсегда будет связан с этой гнусной выдумкой. Да, она сама вынудила маэстро рассказать все, и он делал это с явной неохотой, но Кейт и представить себе не могла, сколь скандальную и неприятную историю услышит. И все же, несмотря ни на что, девушка свято верила в порядочность отца. Это всего лишь злобный вымысел, сказала она себе.

В июле пришло известие о смерти французского короля — он погиб на рыцарском турнире от удара копьем в глаз. И теперь его сын Франциск II, женатый на моей кузине — королеве шотландцев Марии, счел нужным использовать принадлежащий ей по праву королевский герб Англии. Это стало для Елизаветы смертельным оскорблением, ведь Франциск таким образом объявлял ее узурпаторшей, незаконнорожденной, не имеющей прав на корону. Неудивительно, что она моментально воспылала ненавистью к шотландской королеве.

И тут внезапно всплыло нечто такое, что убедило Елизавету, будто я для нее еще опаснее, чем Мария.

Клянусь, я об этом ничего не знала. Дружелюбный, благосклонно ко мне расположенный Фериа уехал домой, а вместо него послом назначили епископа де Квадру. И хотя епископ проявлял обходительность и не скупился на комплименты, я почему-то всегда относилась к нему с недоверием. И вот теперь обнаружилось, что меня собирались похитить и увезти в Испанию, обвенчать там с сыном короля Филиппа Доном Карлосом, после чего объявить наследницей английского престола. Я искренне возмущена. Мало того что дон Карлос — уродливый садист, склонный мучить слуг и животных, так еще к тому же Филипп, де Квадра и все остальные участники заговора предполагали, что мое согласие им заранее обеспечено.

— Вам некого винить, кроме себя самой, — презрительно сказала мне Кэт Эстли, старшая камер-фрейлина, когда я пришла просить об аудиенции у королевы, надеясь убедить Елизавету в своей невиновности. — Вы постоянно демонстрировали свое недовольство, жаловались, что ее величество вас не ценит.

— Но я не сделала абсолютно ничего такого, что могло бы дать хоть какую-то надежду испанцам, — всхлипнула я, видя, что дверь в частные покои королевы остается для меня закрытой.

— Вашего недовольства было вполне достаточно, — таков был язвительный ответ. — Да вы еще вдобавок католичка. Неудивительно, что королева вас терпеть не может!

Я в слезах бросилась в свои покои, дабы обрести уединение, упала на кровать и дала волю отчаянию. Так продолжалось вплоть до нынешнего дня — я жила в постоянном страхе: что королева может сделать со мной, если решит, что я участвовала в гнусных планах испанцев; что еще могут придумать злоумышленники от моего имени; как все это может отразиться на нас с Недом. Тщетно писала я своей больной матери, умоляя ее послать письмо королеве или даже приехать самой, если это возможно, чтобы за нас просить королеву. Ответа от нее я так и не получила. Я вижу в этом зловещий знак: либо миледи слишком больна, либо — и этого я боюсь больше всего — она передумала помогать мне, решив, что наша затея обречена.

Кейт не давало покоя бегство доктора Арджентайна. Что послужило тому причиной? Может быть, он слишком много знал о судьбе принцев и это знание оказалось опасным? Или опрометчиво вмешался в дела, которые не имели к нему отношения? А может, просто оказался неумелым лекарем?

Кейт пришло в голову, что ее кузен Эдуард вполне мог умереть от естественных причин или от рук врача, который пытался его вылечить. Она слышала немало рассказов о печальных случаях, когда неправильно подобранное лекарство оказывалось для больного настоящим ядом. Тогда у доктора Арджентайна имелись все основания спасаться бегством.

И в нынешней ситуации легко было понять, почему ее отец так и не объявил о смерти племянника, — ведь люди наверняка возложили бы ответственность на него. Они и без того при каждом удобном случае спешили заклеймить его как убийцу!

Это дело было слишком сложное, чтобы девушка могла в нем разобраться. Да и кому по силам распутать такой клубок? Хуже всего, что теперь ее непоколебимая вера в то, что ее любимый отец не способен совершить ничего дурного, была подорвана. И бедняжка не знала, как ей жить дальше.

Господь, судьба, звезды или фортуна — можно называть это как угодно — не были расположены к нам с Недом. К моему горю, матушка день ото дня чувствовала себя все хуже и хуже, она слегла в постель и больше уже не вставала. Так что все наши надежды на то, что она сумеет уговорить королеву, были жестоко разрушены.

Сегодня я, втиснутая в свое жесткое расшитое парчовое платье с узкой талией, высоким гофрированным воротником и отделанными жемчугом рукавами, вся кипя от негодования, должна прислуживать королеве — ничего не поделаешь, моя очередь. Я чувствую враждебные взгляды, которые исподтишка кидают в мою сторону камер-фрейлины, нескрываемое осуждение госпожи Эстли и холод, исходящий от моей госпожи королевы. У Елизаветы наверняка немало причин злиться на меня, но почему она не выскажет своего неудовольствия прямо или даже не назначит мне наказания?

Несправедливость всего этого мучит меня. Я ничем — абсолютно ничем! — не заслужила подобного обращения.

Злость закипает во мне. И поэтому, когда королева отвешивает мне пощечину за то, что я роняю ее перчатку, я взрываюсь, как пушечное ядро.

— Ваше величество, с вашей стороны это крайне жестоко! — кричу я. — Не моя вина, что другие, совершенно без моего ведома, плетут заговоры, используя мое имя. Но вы вините в этом меня. Это ничем не оправдано, и не подобает так вести себя тому, кто считается источником справедливости!

Не успеваю я произнести эти слова, как уже начинаю жалеть, что не родилась на свет немой. Одного взгляда на удивленное и разъяренное лицо Елизаветы достаточно: я не сомневаюсь, что теперь обречена самое меньшее на заключение в Тауэре. Всего несколькими неудачными словами, вырвавшимися в порыве негодования, я разрушила все надежды стать ее наследницей. Да что там корона — я перечеркнула все надежды на брак, о котором мечтаю больше всего в жизни.

— Что ж, леди Катерина, вы разоблачили себя, — язвительно говорит королева. — Даже если у вас и не было злого умысла, вы все-таки участвовали в этом изменническом заговоре.

— Но, мадам, — молю я, падая на колени, — я только пыталась оправдать себя.

Все фрейлины смотрят на меня с нескрываемым презрением.

— Разве я вас в чем-нибудь обвиняла, чтобы вы вынуждены были оправдываться? — рявкает Елизавета.

— Нет, мадам, но вы никогда не были добры ко мне, и теперь ясно, почему весь двор глумится надо мной: они просто делают это, чтобы доставить вам удовольствие, ибо вы ясно дали понять, что считаете меня виноватой, тогда как на самом деле никакой вины за мной нет. Но я была жестоко оскорблена в особенности еще и потому, что не была названа вашей наследницей, хотя это мое законное право…

— Хватит! — выкрикивает королева. — Убирайся отсюда, дерзкая девчонка, и не показывай здесь своей физиономии, пока я сама тебе не прикажу. Иначе тебя ждет суровое наказание. Пошла вон!

Я поднимаюсь на ноги и, сделав подчеркнуто пренебрежительный реверанс, бросаюсь прочь. И вот я жду… и жду… и жду. Какой будет моя судьба? Сколько законов я нарушила, говоря с королевой таким образом? Можно ли считать мое дерзкое поведение государственной изменой или чем-нибудь в этом роде? Да, мои слова были справедливы, но теперь я жалею, что не снесла эту пощечину молча, а дала волю языку.

Я погубила все. Я нанесла несмываемое оскорбление ее королевскому величеству и понесу за это наказание. Был ли кто-то в этом мире несчастнее меня? Да, конечно был, думаю я, с ужасом вспоминая свою старшую сестру Джейн. Неужели я буду следующей жертвой и повторю ее судьбу?

Оказавшись во внутренних покоях, Кейт присела в реверансе. Король Ричард читал, устроившись в резном кресле, королева Анна тоже находилась здесь — на своем обычном месте у огня, сидела, закутавшись в меха.

Отец улыбнулся, отложил книгу и протянул руки навстречу дочери. Кейт бросилась в его объятия, ненавидя себя за то, что сомневалась в нем.

— У меня для тебя очень хорошие новости, Кейт, — объявил он. — Ты выходишь замуж.

Сердце у нее забилось как сумасшедшее, и она инстинктивно поднесла руку ко рту.

— Благодарю, ваше величество! — воскликнула она. — Я этого так хотела! — Слезы стояли у нее в глазах.

Ричард несколько мгновений недоумевающим взглядом смотрел на дочь, а потом улыбка сошла с его лица.

— Ты, похоже, думаешь, что я выдаю тебя за милорда Линкольна? Но, боюсь, этот счастливчик не он. Ты выходишь замуж за лорда Хантингдона.

— Нет! — вырвалось у Кейт. Она с самого рождения воспитывалась в послушании, она знала, что слово отца — закон, а теперь ее отец был еще и королем, так что от нее требовалось беспрекословное подчинение, но в этом случае Кейт не готова была безропотно принять его волю. Оставить Джона ради какого-то незнакомца? Да она скорее умрет!

Король взял ее руки в свои.

— Нет? — ласково переспросил он. — Признаться, не такого ответа я ждал от послушной дочери, устраивая ее блестящее будущее. — Это был упрек, хотя и мягкий.

— Ты не вправе оспаривать решения отца, Кейт, — добавила Анна.

Бедную девушку трясло как в лихорадке.

— Сэр, вы знаете, я хотела выйти за моего кузена Линкольна. — По щекам ее текли слезы.

Мучительное выражение появилось на лице ее отца.

— Мне казалось, я тебя предупредил, чтобы ты не строила относительно него никаких планов. Ты — моя дочь, и твой брак должен быть заключен в политических целях. Граф Хантингдон — блестящая партия. Но, поверь, я думаю не только о своих выгодах. Ты будешь графиней, знатной леди — я бы не отказался от такого союза и для своей законнорожденной дочери, если бы она у меня была.

— Но я люблю Джона! — воскликнула Кейт. — И никогда не смогу полюбить графа Хантингдона!

Лицо ее отца помрачнело, но тут подошла Анна и взяла падчерицу за руку.

— Послушай меня, Кейт, — властным тоном сказала она. — Долг жены состоит в том, чтобы любить мужа, с которым она повенчана. Тебе придется заставить себя. Любовь по собственной воле не принесет ничего хорошего, ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать такие вещи. Милорд Линкольн — очень приятный молодой человек, но вы с ним близкие кровные родственники.

Теперь заговорил король:

— Зная, что вы с моим племянником питаете друг к другу взаимное чувство, я осторожно поговорил с его отцом о возможном браке. Он сказал, что, если такова будет моя воля, он не станет запрещать сыну жениться на тебе. Но его очень тревожило кровное родство между вами, и к тому же Саффолк признался, что у него уже есть на примете другая невеста.

Кейт, конечно, знала все это, но знала она также и то, что у герцога имелись и более серьезные возражения против этого брака, о которых он никогда не осмелился бы сказать ее отцу. Ее отчаяние было невыносимым, она теперь рыдала так горько, что Ричард и его жена забеспокоились.

— Милая, этот человек не подходит тебе, — мягко сказала Анна, обнимая падчерицу за вздрагивающие плечи и предлагая ей свой платок.

— Да, вернее, я ему не подхожу, потому что я — незаконнорожденная! — воскликнула Кейт. — Вот истинная причина того, почему отец Джона возражает против нашего брака.

Ричард был ошеломлен подобным заявлением.

— Это невозможно, — возразил он. — Для любого мужчины огромная честь — жениться на дочери короля, законнорожденная она или нет. И граф Хантингдон это хорошо понимает. Он давно восхищается тобой издали. Да, у милорда Саффолка есть достаточные основания возражать против этого брака, но для меня гораздо важнее те выгоды, что сулит твой брак с Хантингдоном. Ты позволишь мне объяснить?

Кейт едва заметно кивнула. Она вытерла слезы, но унять дрожь была не в силах.

— Уильяму Герберту двадцать восемь лет, — начал король. («Совсем старик», — подумала девушка.) Его отец и тезка был одним из самых сильных сторонников дома Йорков, за который он доблестно сражался в ходе последней войны. Эдуард Четвертый, взойдя на трон, одарил старшего Герберта высокими чинами в Южном Уэльсе, сделал его бароном, подарил замок Пембрук и много других цитаделей и особняков.

Кейт узнала, что лорд Герберт победил уэльских Тюдоров, которые сражались за дом Ланкастеров, и вскоре получил их графство Пембрук. После этого, продолжал король, он показал себя умелым правителем всего Уэльса. И король Эдуард, считая этого человека своим другом, доверил ему воспитание юного Генриха Тюдора, который провел раннее детство под присмотром Герберта в замке Раглан — родовом гнезде Хантингдонов.

— Этот граф Пембрук начинал скромным сквайром, — сказал Ричард, — но за десять лет стал одним из самых важных лордов королевства. И вполне заслуженно — он оказывал неоценимые услуги нашему дому.

Кейт не понимала, какое отношение к ее браку имеет карьера этого вельможи, но не осмеливалась возражать; она сидела молча, погруженная в свои страдания, пытаясь сосредоточиться на том, что говорит отец.

— Твой будущий муж рос как раз в эти годы. В одиннадцать лет он был посвящен в рыцари, получил титул барона Данстера и женился на Марии Вудвиль, сестре королевы.

По тону отца Кейт поняла, что он не одобрял этого шага. Но ее интерес был несколько подогрет тем, что Хантингдон уже был женат.

— И что она собой представляла, эта Мария Вудвиль? — спросила девушка.

Отец с надеждой посмотрел на нее. Он решил, что дочь понемногу смиряется с неизбежностью этого брака. Но на самом деле в Кейт просто говорило любопытство.

— Откровенно говоря, я не знаю, — ответил Ричард. — Их было так много — сестер из рода Вудвилей. Она, вероятно, провела при дворе очень мало времени, а потом ее увезли в Раглан.

«Как увезут и меня, — в отчаянии подумала Кейт. — Боже, где он, этот Раглан? Где-нибудь в глуши, в горах Уэльса? Нет! Никогда!»

— Леди Хантингдон умерла два года назад. У нее осталась дочь Элизабет, единственная наследница графа.

«И он, конечно, ищет породистую кобылу, которая принесла бы ему сыновей! — Горькое чувство охватило Кейт. — Пусть поищет где-нибудь в другом месте. Я за него никогда не выйду».

— Это горе было не единственным в жизни Хантингдона, — продолжал Ричард. — К несчастью, в тысяча четыреста шестьдесят девятом году его мужественный отец Пембрук был захвачен сторонниками Ланкастеров у Эджкот-Мура и обезглавлен ими в Нортгемптоне. Его сын, твой будущий муж, попытался тогда утвердить свою власть в Уэльсе, но он был очень молод и не обладал опытом отца. Поэтому влияние Гербертов там уменьшилось. Ему не удалось помешать Джасперу, дяде Генриха Тюдора, — тот выкрал мальчика из замка Раглан и бежал с ним во Францию.

Все это вряд ли могло послужить потенциальному жениху благоприятной рекомендацией. Да, Уильям Герберт пережил трагедию, но сам особыми достоинствами не отличался и ничуть не походил на такого незаурядного человека, каким был ее отец. А тот вел свой рассказ дальше:

— Молодой граф преданно служил королю Эдуарду, как в Уэльсе, так и во время войны во Франции. Пять лет назад он согласился отдать королю графство Пембрук в обмен на графство Хантингдон. Король Эдуард хотел, чтобы земли Пембрука перешли его сыну, принцу Уэльскому, и Тайному совету Уэльса и Марки. Он желал укрепить влияние принца в этих местах. Это был разумный план.

«Похоже, — подумала Кейт, — обмен действительно был справедливый, и готовность, с которой Уильям Герберт согласился, свидетельствовала о его преданности. Но при чем тут я? Я никогда не смогу полюбить никого, кроме Джона».

Тут слезы снова навернулись ей на глаза. Бедняжка сдерживалась из последних сил.

— Ну а в последние месяцы милорд Хантингдон показал, чего он стоит на самом деле, — сказал Ричард. — Во время бунта Бекингема он служил моим верховным судьей и уполномоченным по набору войска в Южном Уэльсе. И ему удалось удержать эти земли под властью короны. Я за это щедро наградил Хантингдона, сделав его вместо Бекингема главным своим представителем в Уэльсе. Дочь моя, твой будущий муж фактически является королем в этой местности, он мой уполномоченный, а потому наделен немалой властью и влиянием.

— Я не сомневаюсь, что граф весьма достойный человек, — глухо проговорила она.

— Безусловно. Иначе я бы не назначил его секретарем и мажордомом твоего брата принца. И ваш брак только укрепит его преданность. Это крайне важно, потому что в такие времена мне нужны надежные люди вроде Хантингдона. Я дам тебе хорошее приданое и щедро наделю вас обоих землями. Но самое главное, Кейт, жених страстно влюблен в тебя. Недостает только твоего согласия.

Ричард поднял брови и посмотрел на нее. Что было делать бедняжке? Он был ее отцом. Он считал, что позаботился о ее будущем счастье. Ну разве могла она отказать ему?

Анна встала рядом с падчерицей на колени:

— Это прекрасная пара для тебя, Кейт. Ты должна быть благодарна отцу. Ну же, поскорее продемонстрируй ему это.

— Я благодарна вам за радение обо мне, — сказала Кейт со слезами в голосе. — Не хочу, чтобы вы считали меня неблагодарной. Но, сэр, я хотела совсем другого мужа!

— Теперь ты видишь, что происходит, когда молодым позволяется следовать зову сердца, — пробормотал король, обращаясь к Анне. — Это означает забыть о Боге, об установленном порядке, обо всем. Я сам виноват, поскольку опрометчиво позволил ей общаться с Линкольном. Я и понятия не имел, Кейт, что у вас все настолько серьезно. И поэтому, когда Хантингдон сказал мне о своих желаниях, я полагал, что ты будешь довольна.

«Когда Хантингдон сказал мне о своих желаниях»?

Как бы не так! Наверняка отец сам завел речь об этом браке, предложил свою дочь в жены графу в качестве залога его лояльности, потому что удержать в повиновении людей Бекингема будет непросто. И это щедрое приданое, — скорее всего, король хочет таким образом подсластить пилюлю, ведь Хантингдону предстоит жениться на незаконнорожденной. Кейт прекрасно понимала: что бы ни говорил ее отец, его незаконнорожденная дочь не очень высоко котировалась на рынке невест. И высокомерие, которое продемонстрировал отец Джона, — красноречивое тому свидетельство. Она не могла вспомнить ни одного примера из истории, когда хоть кто-то из незаконнорожденных королевских детей заключил бы блестящий брак. Так что Джон навсегда останется для нее запретным плодом, а Хантингдон за согласие жениться на ней получил взятку. Эта мысль свинцовым грузом легла на сердце Кейт.

— Другой родитель мигом бы выпорол дочь за такое неповиновение, — с упреком проговорила Анна, правильно истолковав мрачное молчание девушки. — Радуйся, что у тебя добрый отец. Но добрый или нет, ты в любом случае должна подчиняться ему. И подумай вот еще о чем, Кейт: ты станешь хозяйкой огромного старинного дома. Замок Раглан, насколько мне известно, очень велик и воистину великолепен.

— Но замок этот находится в Уэльсе! — зарыдала Кейт, снова не сдержавшись. — Так далеко от вас, от моего отца и от… всего, что мне дорого. Я больше никогда вас не увижу…

Голос короля зазвучал мягко:

— Кейт, для каждого человека рано или поздно наступает время, когда он покидает отца и мать и прилепляется к супругу, дарованному ему Богом. Этому нас учит Священное Писание. У тебя будет муж, который заменит тебе родителей. А еще, надеюсь, у вас родятся дети. Они наполнят твою жизнь новым смыслом. И ты обязательно будешь приезжать к нам в гости. Не исключено, что и я сам во время одной из поездок по королевству побываю в Уэльсе. А пока мы сможем переписываться. И теперь я прошу тебя дать согласие на этот брак. Ты даешь его без принуждения?

Кейт поняла, что попала в ловушку. Если она хочет сохранить любовь и расположение отца, то должна подчиниться и выйти за человека, которого король выбрал для нее. Отказ только вызовет его ярость. Так или иначе, у девушки не было выбора. Слово ее отца — закон, а слово короля — вдвойне.

— Да, — ответила она, и слезы снова хлынули из ее глаз.

Моя мать умерла, упокой Господь ее душу. Она испустила дыхание в Шине, в присутствии меня, Мэри и преданного Стоукса. Хотя миледи и чувствовала себя плохо несколько месяцев подряд, роковое ухудшение произошло так быстро, что мы с сестрой едва успели приехать из Лондона.

Я оплакиваю мать, оплакиваю с удвоенной силой потому, что вместе с ней умерли и мои надежды — ведь ее письмо, такое важное письмо, так и не было отправлено.

Тремя днями позднее меня вызывает сама королева.

И я с некоторым облегчением покидаю затянутый черными драпировками дом, где в часовне под богатым покровом из дамаста с золотой нитью лежит в гробу моя мать.

Елизавета одета в черное, на фоне этой одежды неестественная белизна лица делает ее похожей на призрак. Я вижу королеву впервые после того ужасного дня, когда потеряла самообладание и посмела ей возражать. Хотя держится она со мной, как всегда, холодно и настороженно, я вижу, что Елизавета искренне расстроена.

— Я оплакиваю вместе с вами эту утрату, леди Катерина, — произносит она. — Ваша мать была моей возлюбленной кузиной и подругой.

— Благодарю ваше величество за доброту, которой, признаюсь, не заслужила, — смиренно отвечаю я, опустив взгляд.

— Мы сейчас не будем об этом говорить. — Она смотрит на меня в упор своими холодными, как всегда, глазами. — Я вызвала вас сюда, чтобы сообщить, что я распорядилась похоронить вашу мать в Вестминстерском аббатстве, как то и подобает принцессе крови. И расходы на похороны я беру на себя.

Я понимаю, что это большая привилегия и что королева проявляет необыкновенную щедрость. Ее скупость уже стала притчей во языцех. Елизавета не тратит деньги без крайней необходимости. Значит, она и впрямь была очень высокого мнения о моей матери, если пошла на это.

Я падаю на колени:

— Я благодарю ваше величество за эту милость.

— У вас будет много дел, так что теперь можете оставить двор, — говорит Елизавета, отпуская меня. — Я даю вам наше разрешение вернуться в Шин.

Я спешу покинуть королеву и ищу Неда, но узнаю от одного из его друзей, что он уже покинул двор и, получив благословение королевы, тоже отправился в Шин. Я против воли тронута, потому что Елизавета знает: моя мать считала его чуть ли не сыном. Может быть, в ней все-таки сохранилась искра доброты, если она послала Неда поддержать меня и Мэри в эти скорбные дни.

Нед успел переправиться, пока был прилив, а вот я опоздала. Поэтому, когда я наконец добираюсь до Шина, он уже ждет меня там. Стоукс скорбно приветствует меня и плачет, когда я рассказываю ему о щедрости королевы. А Нед, не таясь, заключает меня в объятия, нимало не заботясь о том, что на нас смотрят его мать герцогиня, а также все наши домочадцы и слуги.

— Я приехал сразу же, как только смог, душа моя, — бормочет он. — Ты не останешься одна со своим горем.

В целом эта весна прошла для королевства спокойно, если не считать непреходящих слухов, подобных отдаленным раскатам грома. Но Кейт была настолько погружена в отчаяние, что почти не обращала внимания на то, что происходит вокруг… пока не случилось нечто такое, что вернуло девушку к реальности.

Двор разместился в замке Ноттингем, мощной твердыне, живописно расположившейся на громадной скале над небольшим городком внизу. Кейт поселили в покоях, построенных королем Эдуардом. Ее будущий супруг вернулся к исполнению своих обязанностей в Миддлхеме, но Джон оставался при дворе; теперь он держался от нее подальше, хотя раз или два Кейт перехватывала его внимательный взгляд. Джон тоже страдал — она это видела. Возможно, он был прав, когда отверг ее безрассудный план побега, но девушка все равно не могла его простить. Да что там говорить, ей вообще с трудом удавалось держать себя в руках.

Король, однако, пребывал в веселом расположении духа и выглядел очень довольным. Он победил врагов и сумел опровергнуть лживые слухи — по крайней мере, сам Ричард так считал — и теперь возвращался на север, где его искренне любили. Заметно улучшилось настроение и у королевы — она просто дни считала до возвращения в Миддлхем, где наконец-то сможет воссоединиться с сыном.

Наступила и прошла Пасха с ее обычными торжественными церемониями и празднествами. А потом, два дня спустя, прискакал курьер с посланием для короля.

Весь двор бурлит. И неудивительно! Нелюбимая жена лорда Роберта Дадли была найдена со сломанной шеей у подножия лестницы в Камнор-Плейс близ Оксфорда. Такого скандала давно не было. Об этом судачит весь двор, а скоро станет говорить и весь христианский мир, и на губах у всех одно слово: убийство. Языки у людей развязались, все подозревают лорда Роберта, но при этом украдкой — а иногда и не украдкой — показывают пальцем на королеву Елизавету. Боюсь, что после такого громкого скандала она уже никогда не оправится. Ходят даже разговоры, что король Филипп побуждает королеву выйти за лорда Роберта: окончательно дискредитировав ее, он сможет поддержать мои претензии на трон.

Но он не знает Елизавету! Я готова поставить состояние на то, что Роберт Дадли и теперь не будет обделен ее ласками. И я собственными глазами видела, как она была встревожена не столько известием о смерти Эми Дадли, сколько тем, что лорд Роберт теперь свободный человек. Елизавета любит его — я в этом не сомневаюсь. Однако она никогда не принесет себя на алтарь этой любви и не пожертвует своей королевской независимостью.

Продолжают ходить слухи о моем возможном браке с эрцгерцогом Фердинандом или даже — о ужас! — с доном Карлосом. При каждой нашей встрече епископ де Квадра неизменно возвращается к этой теме, а я улыбаюсь и отвечаю, что польщена, но не даю никаких обещаний, говорю ему, что на мой брак он должен получить разрешение от королевы Елизаветы. Вероятно, епископ догадывается, что я морочу ему голову, но, видит Бог, у меня имеются для этого самые веские основания! Потому что наконец после долгих ожиданий для меня и моего любимого Неда забрезжила надежда.

Вчера сэр Уильям Сесил, хитро улыбаясь, сообщил Неду, что подметил любопытную закономерность: при каждом посещении Уайтхолла тот непременно находит меня. Неда это встревожило: он опасался, как бы господин секретарь не запретил нам встречаться. Но нет! Он спросил Неда, уж не питаем ли мы друг к другу обоюдные чувства, однако Нед, решив подстраховаться, ответил, что ничего подобного нет и в помине.

Тогда Сесил сказал, что ему известно про то, что испанцы лелеют коварные замыслы — выдать меня замуж за эрцгерцога Филиппа или дона Карлоса. А потом, к великому удивлению Неда, сэр Уильям заявил, что хотел бы упредить заговорщиков, устроив мой брак с преданным короне англичанином. Но, сказал Сесил, теперь он убедился, что между нами ничего нет, и будет искать для меня другую кандидатуру.

— И доброго вам дня, сэр, — заключил он.

Нед был в затруднении. Он подозревал ловушку, опасался, что Сесил пытается таким образом выудить у него признание о нашем намерении сочетаться браком против воли королевы. А потому сказал сэру Уильяму, что якобы давно восхищается мною издалека и был бы счастлив взять меня в жены, если разрешит королева. И Сесил ответил, что он будет нашим другом и поговорит о нас с королевой! Лучшего и более влиятельного ходатая и пожелать невозможно! Наконец-то я могу лелеять надежду, что наше долгое ожидание закончится.

Джон ждал ее в часовне. Он стоял в тени, за пределами пятна света, который отбрасывала единственная лампадка на алтаре, обозначающая вечное присутствие Бога. Он подошел и взял ее руки в свои, молча заглянул в глаза, потом обнял.

— Ты уверена? — выдохнул он Кейт в ухо, перебирая пальцами ее пряди.

— Никогда не была уверена сильнее, — прошептала она. — Но мы не можем соединиться здесь.

— Разумеется, не можем. Но я нашел для нас подходящее место. — Джон улыбнулся. Кейт нравилась его улыбка, открытая, мальчишеская; она всегда таяла, видя, как он улыбается. Он взял ее руку, поцеловал. — Прежде чем мы пойдем туда, любовь моя, я хочу сделать что-то очень важное.

Он подвел девушку к алтарю, украшенному золотым Распятием и статуей Пресвятой Девы с Младенцем, и остановился рядом, не выпуская ее руку и глядя ей в глаза.

— Выслушай меня, Кейт. Я даю тебе клятву. Я, Джон, перед лицом Господа беру тебя, Катерина, в законные жены и с этой минуты обещаю любить всегда — до гробовой доски и в ином мире…

Она изумленно посмотрела на него. Слезы стояли в ее глазах — чувства переполняли Кейт.

— Теперь ты, душа моя, — сказал он. — Твоя очередь…

— Я, Катерина, — начала она произносить слова клятвы, — перед лицом Господа беру тебя, Джон, в законные мужья и с этой минуты обещаю любить всегда — до гробовой доски и в ином мире…

Слова звучали сильно и ясно, рожденные горячим убеждением: что бы ни случилось после, здесь и сейчас совершается ее настоящее венчание; пусть и без священника и свидетелей, которые могли бы подтвердить его законность.

А потом, не разжимая рук, они тихо вышли из часовни и двинулись по темному каменному коридору спящего замка, освещенному одним-единственным факелом на стене. В конце коридора Джон отпер дверь и завел Кейт в маленькую комнату, в которой была только кровать с зеленым балдахином. И они сразу же возлегли на эту кровать, и им показалось, что Господь прислал к ним Его ангелов, которые своими улыбками освятили их союз.

Моя задушевная подружка Джейн Сеймур во время всех этих последних поворотов колеса Фортуны неизменно была рядом со мной при дворе, она поддерживала нас с Недом, выступала в роли почтальона, передавая сообщения и записки, помогала устраивать тайные встречи, которые так редки теперь, потому что мы знаем: господин секретарь Сесил пристально наблюдает за нами.

Но Джейн неважно себя чувствует. Ее щеки, когда-то бледные, теперь цветут нездоровым румянцем, платья свободно висят на ней, а когда она кашляет, на платке остается кровь. Она в последнее время от малейших усилий дышит с трудом, а по ночам страшно потеет.

Джейн любит брата больше всех на свете, и ее заветная мечта — видеть его процветающим и счастливым в браке.

— Лучшей жены, чем ты, для него не найти, моя дорогая Катерина, — говорит она, нежно меня обнимая. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы были счастливы, как того заслуживаете. Господь свидетель, ты ждала этого так долго!

— Время теперь наконец-то подходящее, — отвечаю я. — Сейчас наступил благоприятный момент, чтобы обратиться с просьбой к королеве.

Нед хмурится:

— Ты так думаешь? Боюсь, она никогда не даст своего разрешения. Мы должны смотреть правде в лицо. Елизавета — великая мастерица морочить людям голову. Обрати внимание, как она ведет себя со своими ухажерами, упорно не говоря им ни «да» ни «нет», — это ожидание может длиться годами!

Джейн погружается в задумчивость.

— А почему бы вам не поставить королеву перед свершившимся фактом? — предлагает она. — Обвенчайтесь тайно, а потом упадите перед ней на колени. Если дело сделано, то она должна будет смягчиться.

— Конечно! — радостно соглашаюсь я. — Когда королева поймет, что это всего лишь брак по любви и мы не представляем для нее угрозы, она наверняка нас простит. И не забывайте: на нашей стороне сэр Уильям Сесил. Мы можем рассчитывать на его поддержку!

Нед отрицательно качает головой:

— Не думаю. Я случайно столкнулся с ним сегодня. Он спросил, как я поживаю, — обычный обмен любезностями, — а потом сказал, что до него все еще доходят слухи, что я влюблен в тебя и рассчитываю жениться. Но он посоветовал мне смирить мои страсти и ушел.

— Но он выступал за наш брак, — беспомощно говорю я.

— Сэр Уильям должен понимать, что в этом браке есть все резоны, — говорит Джейн — Он должен быть на вашей стороне, Нед, — добавляет она. — Между прочим, именно наш отец когда-то дал ему должность при дворе, направил на тот путь, который привел Сесила к сегодняшнему высокому положению.

У Неда удрученный вид.

— Теперь это мало что значит. Но полагаю, мы можем рассчитывать на помощь лорда Роберта. Теперь, когда коронер объявил, что Дадли невиновен в смерти жены, он снова обрел влияние на королеву. К тому же, Катерина, его брат когда-то был женат на твоей сестре. Но свадьба без разрешения королевы? Такой шаг чреват опасностями и может даже рассматриваться как измена.

— Это еще почему? — вспыхиваю я. — Я ведь официально не признана наследницей. Будь я наследницей, тогда, конечно, другое дело, но пока я остаюсь частным лицом, королева не может запрещать мне выходить замуж!

— Тебе вернули статус принцессы крови, — напоминает Нед. — Поэтому твой брак может вызвать в обществе беспокойство.

— Нет такого закона, по которому меня можно было бы судить за это!

— Ты забыла, что сама королева предупреждала тебя, чтобы ты не выходила замуж без ее разрешения?

— С тех пор уже столько воды утекло, — вставляет Джейн. — Королева и ее Совет должны понимать, что гораздо более серьезная опасность исходит со стороны Испании и Шотландии. Сделай это, брат, прошу тебя! Не жертвуй тем, что тебе дорого, наберись мужества!

— Я подумаю, — неохотно обещает Нед. — Наверное, я кажусь вам нерешительным, но я веду себя так лишь потому, что не хочу навлечь гнев королевы на нас обоих. Катерина слишком дорога мне. — Он наклоняется и нежно целует меня.

Кейт стояла перед алтарем рядом с Уильямом, почти не слыша слов свадебной мессы. Эта церемония казалась девушке какой-то жалкой пародией: нет, не такой она представляла собственную свадьбу. Но деваться было некуда, и она смиренно стояла там — настоящая дочь короля, в роскошном платье с золотым шлейфом с черными разводами, алыми рукавами в обтяжку и накидкой из белого шелка. По ее плечам струились роскошные волосы, распущенные в знак ее предполагаемой девственности. Если бы только окружающие знали правду!

Она приносила обеты Уильяму без малейшего трепета. Все эти слова для нее ровным счетом ничего не значили.

Кейт знала, что Джон стоит где-то сзади.

«Думай обо мне перед алтарем, — сказал он, когда они возлежали вместе в том блаженном покое, который наступил после страстных ласк. — Я тоже буду думать о тебе и о наших клятвах».

Кейт дала ему слово и сдержит его. Она принадлежала одному только Джону, и никто не мог забрать ее у него, даже ее новоиспеченный муж, стоявший рядом.

Однажды утром, прогуливаясь с собачками по выходящему на Темзу саду Хэмптон-Корта, я случайно замечаю своего возлюбленного: он целует — не скрываясь — руку Франсес Мьютас, камер-фрейлины королевы. Не подозревая о моем присутствии, эти двое вовсю любезничают. Она кокетливо хихикает, потом Нед отвешивает поклон и уходит, оставив даму, разрумянившуюся и улыбающуюся.

Как он мог? Я этого не потерплю! Неужели я ждала все эти годы только для того, чтобы Нед теперь, когда брак кажется уже таким близким, бросил меня ради этой шлюхи Мьютас.

Вне себя от бешенства, я мчусь назад во дворец, начисто позабыв обо всех внешних приличиях и не думая о том, что меня кто-то может увидеть в таком состоянии. Я ищу Джейн Сеймур: пусть она урезонит своего неверного братца. Ведь Джейн не меньше меня хочет, чтобы этот брак был заключен.

Я нахожу ее в комнатушке рядом с женской спальней, и Нед тоже там. Вид у меня настолько безумный, что оба недоуменно смотрят на меня.

— Да как ты смеешь? — набрасываюсь я на любимого. — Я видела, как ты только что заигрывал с этой красоткой Мьютас. И не смей отрицать! Теперь понятно, почему ты не торопишься жениться на мне.

Нед до глубины души потрясен этим заявлением. В два шага преодолев расстояние между нами, он хватает меня за плечи и пристально смотрит мне в глаза.

— Да что ты такое говоришь, Катерина! Мне никогда не нравилась эта Мьютас. И никто не нравился, кроме тебя, если уж на то пошло. Я просто решил, что если люди увидят, что я заигрываю с ней… да и с другими дамами тоже, то перестанут сплетничать о нас с тобой. Господь мне судья, но я никогда, ни разу в жизни не предал тебя. Я обожаю тебя, Катерина! И потому — хватит ждать, я женюсь на тебе сразу же, как только представится удобное время.

— Ах, Нед! — Меня так переполняют радость и чувство облегчения, что я не могу говорить, а Джейн довольно хлопает в ладоши.

— И когда это будет? — спрашивает она.

— Когда ее королевское величество вернется в Лондон, — говорит Нед и страстно целует меня, не стесняясь Джейн, которая одобрительно смотрит на нас.

Кейт смотрела из окна на мутные воды реки Оуз, протекающей рядом с гостевым домом монастыря, где разместился королевский двор. Немного дальше, по правую руку от нее, находилась ратуша, где сегодня вечером должно было состояться пиршество, а к югу — башня Клиффорда и древний замок.[60] В лугах за рекой виднелись Миклегейтские ворота[61] — королевский въезд в Йорк, через который их процессия несколько дней назад проследовала внутрь и где их встречали мэр и отцы города. Король со своими сопровождающими направился в большую церковь, чтобы воздать благодарность за благополучное возвращение на север. Было очевидно, что его сердце принадлежит этим краям, бодрящему воздуху Йоркшира, хотя Кейт и знала, что часть его сердца навсегда упокоилась в скорбной маленькой гробнице в Шерифф-Хаттоне. Он ездил туда вместе с Анной два дня назад. Когда супруги вышли из церкви и присоединились к ожидающей их свите, на них просто лица не было.

Кейт вздохнула. Завтра они с Уильямом попрощаются с королем и королевой и направятся в Раглан. Она боялась этой минуты: не хотела оставлять отца и мачеху, тем более что их скорбь была еще так свежа, и, разумеется, Джона. Она молча попрощается с возлюбленным и теперь уже долго, очень долго не увидит его. После свадьбы Кейт часто встречала Джона при дворе, но ни разу с ним не разговаривала. Они так условились после той благословенной ночи. Ведь теперь Кейт должна была жить с Уильямом. Девушка понимала, что пути назад нет. И все равно иногда ей казалось, что она умрет от тоски по Джону.

Две недели спустя после свадьбы она знала Уильяма ничуть не лучше, чем прежде. Муж был учтив днем, возлегал с ней каждый вечер, находился рядом с ней всякий раз, когда этого требовал этикет. Придраться, казалось, было не к чему. Но Уильям почти не говорил с ней, и ничего общего между ними не было. Кейт терпеливо сносила его ласки, но они были безрадостными, и потом она каждый раз молча плакала в подушку. Любовью тут и не пахло — всего лишь супружеский долг. И Кейт начала представлять себе замужнюю жизнь как длинную, тоскливую, пустую дорогу, протянувшуюся перед ней в бесконечность.

Видит Бог, она всячески пыталась сблизиться с мужем. Она завязывала с ним разговоры, шутила или задавала вопросы в расчете на то, что они перейдут в диалог. Уильям неизменно отвечал вежливо, но и только. Кейт знала, что он не любит ее, и была благодарна за это. Но почему Уильям не хотел помочь ей, облегчить их существование, сделать жизнь приятнее для них обоих? Он, казалось, смотрел на жену как на часть своего имущества, не больше, искренне полагая, что она рада, когда ее не трогают, и вполне счастлива, сплетничая с Мэтти за рукоделием. Он не предпринимал никаких попыток как-либо ограничить ее свободу, был по-своему щедр, но неизменно оставался безразличным. И Кейт очень жалела, что семя Джона вышло из нее вместе с кровями несколько дней спустя после свадьбы.

Когда двор переехал в Гринвич, Нед вернулся в Хартфорд-Хаус в Вестминстере, и там его свалила лихорадка. Он в расстроенных чувствах написал письмо Джейн. К моему разочарованию, прежняя решимость, кажется, покинула его. Он снова колебался и выражал сомнения в том, что нашу свадьбу можно устроить.

— Не обращай внимания, это говорит его болезнь, — утешала меня Джейн, которая и сама выглядела не лучшим образом. — Не расстраивайся, Катерина.

Легко сказать — не расстраивайся! Да последние дни были сущим кошмаром — я мучилась одной-единственной мыслью: что мне делать дальше, если Нед бросит меня. Мне казалось, что в этом случае жить просто незачем.

Но вот приходит еще одно письмо.

— Брат просит меня выступить от его имени! — в восторге кричит Джейн. — Он пишет, что, хотя ваш брак должен держаться в тайне, он хочет, чтобы все было как полагается, в полном соответствии с обычаями. Так, он сделает тебе официальное предложение, и вы будете помолвлены, а потом состоится свадьба. Нед испрашивает твоего согласия. Ах, Катерина, это и в самом деле случится! — Она от всего сердца обнимает меня. — Так ты согласна?

— И ты еще сомневаешься? Да я счастливейшая из женщин. Прошу тебя, сообщи моему возлюбленному, что я заранее согласна с любыми его решениями и что дам ему окончательный ответ лично, когда на следующей неделе двор вернется в Уайтхолл.

Путешествие было изматывающим и казалось бесконечным: Кейт счет потеряла гостиницам и монастырским гостевым домам, в которых они останавливались. Понтефракт, Ноттингем, Тамуорт, Вустер, Глостер, Монмут и еще великое множество небольших городков и деревень — все это слилось в одно целое. Девушка чувствовала себя такой несчастной, а тоска по дому так грызла ее, что она почти не обращала внимания на красивые ландшафты, шпили соборов или горы Уэльса вдали, которые с каждым днем были видны все отчетливее. Один человек, имея смену быстрых лошадей, мог бы покрыть это расстояние меньше чем за шесть дней, но поскольку их с Уильямом сопровождала целая свита слуг, а также немало телег и вьючных лошадей, тащивших их вещи, дорога заняла в два раза больше времени. И ее молодой муж, несмотря на новообретенные богатства, всю дорогу ворчал, что ему приходится тратить уйму денег на ночевки и размещение людей. Он сам с удовольствием спал бы под живой изгородью, завернувшись в плащ, сердито говорил Уильям жене, намекая на то, что во всем виновата она. Как печально, что ей пришлось связать свою жизнь с таким непривлекательным человеком — жадным, ворчливым да еще вдобавок угрюмым: муж говорил с Кейт только в крайнем случае, если в этом возникала необходимость.

Ну и пусть, утешала себя Кейт. Зато с ней была Мэтти, а уж Мэтти могла переговорить всю Англию!

Но Англия уже осталась позади, они пересекли могучую реку Северн и оказались в Уэльсе, в этой незнакомой, чужой земле, где дочери Ричарда теперь предстояло жить. И до чего же бедная это была земля! Сразу бросалось в глаза, что здесь недавно шла война. В сельской местности повсюду были видны разрушенные дома и замки; покоренные города лежали в руинах, и никто даже не собирался их восстанавливать. Люди тут были худые, смотрели ненавидящими глазами, а на пустых полях щипал травку немногочисленный тощий скот.

— Это все последствия восстания Оуэна Глендура,[63] — сказал вдруг Уильям, подводя своего коня к коню Кейт, когда они проезжали мимо разрушенного и разграбленного монастыря, который стоял теперь пустой и почерневший. — Это была смелая попытка завоевать независимость, но она привела к тому, что Уэльс теперь лежит в руинах. А после того как Генрих Четвертый подавил восстание, все английские короли принимали меры к тому, чтобы Уэльс уже больше никогда не смог взбунтоваться против их правления. Они были исполнены решимости преподать валлийцам суровый урок, чтобы те хорошенько запомнили: мятеж ведет только к разрушениям и несчастьям.

— Но восстание Глендура случилось давно, — ответила Кейт, потрясенная тем, что представало ее взору.

— Восемьдесят лет назад. Но он объединил Уэльс. Валлийцы — гордые люди и не хотят никому подчиняться. Они просто ненавидят англичан. Но они заплатили немалую цену за свое сопротивление.

— Как они живут? — поинтересовалась Кейт.

— Нищенски. Только не пытайся проявлять по отношению к ним благотворительность, когда станешь хозяйкой Раглана. Благодарности все равно не дождешься. — Губы его сложились в суровую линию. — И никогда не выходи за пределы замка без моего разрешения и вооруженного эскорта. Здесь опасно. Не дай бог, захватят тебя в заложницы — король мне этого никогда не простит. Но даже если тебя не похитят те, кто хочет скинуть своих лордов и господ, тут по пустошам и болотам бродят банды бездомных — они насильничают и убивают, не задумываясь. Так что внемлите моему предупреждению, миледи!

В последние дни я едва сдерживаю себя. Сердцем постоянно ощущаю обручальное кольцо, которое теперь ношу на цепочке на шее, спрятанное под одеждой. Наконец поступает долгожданное сообщение, что королева на следующий день утром отбывает в Элтам, а за этим следует распоряжение всем нам, ее слугам, быть готовым сопровождать ее величество.

И тут фортуна проявляет ко мне благосклонность. Мы с Джейн собирались сослаться на болезни и остаться под этим предлогом, но в этот самый день у меня вдруг так разболелся зуб, что все лицо буквально перекосило. Так что я с чистой совестью могу сказать королеве, что больна. Джейн тоже чувствует себя плохо: моей бедной подруге постоянно нездоровится, и все во внутренних покоях сходятся во мнении, что она слишком хрупкая и требует особого внимания. Так что, если Джейн попросит освободить ее от поездки из-за болезни, никто не удивится.

Мы вдвоем отправляемся к королеве и просим освободить нас от обязанности сопровождать ее завтра утром. У меня челюсть подвязана косынкой. Елизавета внимательно смотрит на нас своими пронзительными черными глазами, но заподозрить нас в обмане невозможно — мы обе выглядим неважно: у меня распухшее лицо, а у Джейн на щеках нездоровый румянец.

— Хорошо, — говорит королева, наверняка испытывая облегчение, оттого что на какое-то время будет избавлена от моего присутствия. — Я даю вам разрешение остаться. Мы скоро вернемся — через несколько дней.

«Нам этого вполне хватит!» — радостно думаю я.

Вернувшись в свою комнату, Джейн пишет записку Неду, сообщает, что он должен ждать нас на следующее утро. Теперь все готово, ждать осталось совсем немного.

Жизнь Кейт вошла в заведенную колею: месса утром, обязанности хозяйки дома, обучение искусству управлять слугами под доброжелательным руководством графини Анны. Кроме того, она должна была за обедом сидеть с Уильямом во главе стола, когда муж находился дома, что случалось довольно редко, ибо обязанности постоянно вынуждали его разъезжать по округе, сплачивая силы сторонников короля. Бесконечные часы Кейт проводила за рукоделием и разговорами с вдовствующей графиней, слушала, как зáмковые менестрели пели старые песни, а потом ужинала, прежде чем отправиться в постель с графом, который каждый вечер исполнял супружеские обязанности.

Как она и предполагала, гости в замке появлялись редко. Иногда случайный путник просил приютить его на ночь, иногда из Херефордшира приезжал единокровный незаконнорожденный брат Уильяма — Ричард Герберт. Это был грубоватый, добродушный, твердо стоящий на земле человек, черноволосый, как и все Герберты, хотя в его волосах уже пробивалась седина: он был гораздо старше Уильяма, появившись на свет во времена беспутной юности его отца. Кейт всегда с удовольствием общалась с ним, потому что Ричард был остроумный рассказчик и вообще человек куда более общительный, чем ее муж.

Однако и сам Уильям в такие дни становился более разговорчивым. Здесь, в Раглане, он был в своей стихии, среди людей, которых знал всю жизнь. Когда он выезжал из замка, они выбегали, чтобы увидеть его, и выкрикивали ему благословения, потому что граф был для них хорошим господином. Из уважения к хозяину они были вежливы и с его английской женой, хотя и держались не без настороженности, потому что знали, чья она дочь. Но Кейт вознамерилась обаять их своими манерами, живыми разговорами и вскоре стала хорошо известна в деревне, приютившейся возле стен замка. Они с Мэтти — которая теперь была мужней женой и с гордостью носила чепец добропорядочной дамы — взяв в сопровождающие нескольких стражников, отправлялись на еженедельный рынок у деревенского креста. А иногда они заходили в церквушку, посвященную святому Кадоку, уэльскому принцу, который стал настоятелем монастыря и был канонизирован. И хотя произошло это еще в древние времена, местные говорили о Кадоке с такой фамильярностью, будто он жил среди них.

Кейт эта церквушка показалась очень милой, она с интересом разглядывала внутри надгробия каких-то древних лордов Раглана. Пембрука, который увеличил и украсил церковь, среди них не было; его искалеченное тело, как сказал ей Уильям, было похоронено в Абергавенни. Кейт подумала, что, возможно, когда-нибудь упокоится здесь и она сама, и от этой мысли мурашки побежали у нее по коже.

Так невыносима была мысль, что всю оставшуюся жизнь придется прожить в Раглане, а ее кости навечно останутся в Уэльсе.

Графиня оказалась надежным другом. Когда у охваченной ужасом и истекающей кровью Кейт в начале ее первой беременности случился выкидыш, именно Анна Деверо успокаивала юную невестку, сидела с ней, держала ее за руку, пока боли не стихли; сама завернула в тряпку и унесла крохотное, не сформировавшееся до конца тельце, которое могло бы стать ее внуком. После этого отношения между двумя женщинами стали еще ближе, и они стали делиться сокровенным.

Именно Анна рассказала Кейт о прошлом Уильяма. Однажды осенним вечером, когда они сидели вместе, расшивая алтарные покрывала для церкви, старушка принялась вспоминать о покойном лорде Пембруке:

— Мы любили друг друга, любили сильнее, чем большинство других людей. — Она задумчиво улыбнулась. — Когда милорд узнал о предстоящей казни,[65] его охватило отчаяние при мысли о том, что я могу оказаться в объятиях другого мужчины. И поэтому он в своем завещании призвал меня вступить во вдовий орден — и вот я перед тобой, моя дорогая, не очень-то истовая монахиня, но чту память моей истинной любви.

— И вы охотно согласились на это? — спросила Кейт, думая, как, вероятно, нелегко расстаться с малейшей надеждой на любовь, знать, что никогда уже не почувствуешь на себе руки мужчины, его семени в своем чреве.

— Да, охотно, и нисколько не жалею, — сказала вдова. — Никто не мог сравниться с покойным Пембруком. Он был сильный, отважный, и все его уважали. А уж как он меня любил! — Графиня замолчала, предаваясь воспоминаниям. — Уильям совершенно не похож на отца, — печально заметила она и тут же подняла руку, чтобы пресечь благонамеренное возражение, готовое вырваться у Кейт. — Я его мать и могу говорить про него правду. Он был очень молод, когда на его плечи легли обязанности покойного отца, слишком молод. Король Эдуард дал понять, что расположен к Уильяму и будет к нему относиться не хуже, чем к Пембруку, если только сам Уильям будет верно ему служить. Но мальчик был к этому не готов, и сам об этом знал. К тому же такие дела мало интересовали моего сына. В молодости его страстью была одна лишь охота. Тогда и влияние нашей семьи уменьшилось, да и состояние начало приходить в упадок. Генриха Тюдора выкрали из Раглана, а сюда прислали других людей, постарше и поумнее, чтобы они взяли на себя часть забот. Король Эдуард наделил Уильяма новыми полномочиями и отправил воевать во Францию, хотя и знал, что положиться на него нельзя. И тут последовал этот удар.

— Удар? — Игла Кейт замерла в воздухе.

— За этим стояли королева и ее партия, мы все так считали. Ее величество хотела, чтобы ее сын, принц Уэльский, имел влияние в этих краях. Она хотела, чтобы ему принадлежали богатые земли Пембруков, и убедила короля лишить Уильяма графства. Нет, слава богу, у него не отобрали земли вообще, но заставили поменять их на гораздо более бедное графство Хантингдон. И что мальчику было делать? Выбора у него не было — только согласиться. Да и короля можно понять. Уильям не очень успешно управлял Южным Уэльсом. Я как сейчас вижу, что было написано в королевском письме: обмен, мол, осуществляется ради общего блага, для мирного правления и торжества правосудия в этих краях. Яснее и не скажешь.

— И как Уильям воспринял это? — Кейт вдруг поняла, что сочувствует мужу. Лишиться немалого наследства, гордого графского титула, который носил его отец, — это, наверное, было унизительно. Она теперь понимала, почему Ричард не рассказал дочери всего: он не мог этого сделать, не унизив ее будущего мужа.

— Ну, Уильям, конечно, переживал, как ты легко можешь себе представить, — ответила графиня. — Но король Ричард проявил к нему благосклонность и более чем вознаградил за все потери. Он отдал ему тебя, и уже это одно — великая радость! — Она улыбнулась и потрепала Кейт по руке. — И Уильям теперь куда как старательнее. Со своими обязанностями вполне справляется. Он не жалеет себя, служа королю. Став зрелым мужем, он сильно изменился. — Графиня подалась к ней, и Кейт ощутила слабый запах лаванды. — Ты ведь его не любишь?

Этот вопрос застал Кейт врасплох, но Анна смотрела на нее сочувственно.

— Я стараюсь, — сказала девушка. — Я знаю, это мой долг.

— Не спеши, — доброжелательно сказала графиня. — Я думаю, вы со временем притретесь друг к другу и станете хорошей парой.

— Надеюсь, — ответила Кейт, отчасти и вправду желая этого. Ее жизнь здесь оказалась не такой плохой, как она предполагала. В ней бывали и хорошие минуты, особенно когда Кейт находилась в обществе графини, Ричарда Герберта и, конечно, Мэтти. И еще — маленькой Элизабет: девочка была такой очаровательной озорницей. Даже Уильям проявил к Кейт неожиданную доброту, когда она потеряла ребенка, — заказывал жене отборные продукты, чтобы утешить ее, и грубовато просил не переживать: мол, ничего, скоро будут у них и еще дети. Поскольку в Раглане не ходили жуткие слухи о ее отце, Кейт почти убедила себя, что для них никогда не было никакого основания; осталось только слабое, томительное чувство беспокойства, но она гнала его прочь. Да, здесь было спокойно и порой даже приятно. Но временами Кейт остро чувствовала, что жизнь проходит мимо, что она чужая в этой незнакомой земле, а ее сердце осталось где-то там, в Англии, где живет ее любимый Джон.

Наступили странные времена: внешне я веду жизнь девицы, хотя на самом деле являюсь мужней женой. Если бы не Джейн, мы с Недом никогда не смогли бы соединиться. Она просто неутомима в своем извечном стремлении сделать нас счастливыми. Когда брат навещает ее в Уайтхолле или Гринвиче, окружающие, конечно, не усматривают в этом ничего подозрительного, но никто не знает о тех украденных часах, которые мы регулярно проводим в маленькой комнатке Джейн при женской спальне, страстно занимаясь любовью. А она стоит на страже, чтобы никто случайно не вошел к нам. И нет ничего необычного в том, что я сопровождаю Джейн в Кэннон-Роу, где мы с Недом забираемся в постель, пока она терпеливо ждет внизу, давая всевозможные поручения слугам.

И я уверена, королева ни о чем не догадывается. Она, как всегда, смотрит на меня с подозрением, — никакой материнской любви я от нее, конечно, не вижу, — но тем не менее относится ко мне почтительно, как и подобает принцессе крови; и двор все еще будоражат слухи о моем возможном возвышении в скором будущем, что поставит наконец-то точку в вопросе престолонаследия.

Мы с Джейн доверились госпоже Ли. Ей теперь известна правда, и я тронута тем, что эта добрая женщина рада за меня: она искренне признается, что никогда и представить себе не могла, что я буду счастлива в браке. Я уверена, что могу положиться на свою горничную, она не предаст меня.

Через шесть дней после венчания, во время одного из наших тайных свиданий в Уайтхолле, Нед дает мне сто крон на расходы и купчую на землю в тысячу фунтов, записанную на его «дорогую и возлюбленную жену». Ах, как я радуюсь, читая эти слова.

Кроме того, муж вручает мне еще кое-что очень для него дорогое — крохотную книжицу в красном бархатном переплете, принадлежавшую его покойному отцу. У меня комок встает в горле, когда я открываю ее и вижу выцветшие слова, адресованные Неду: «За день до смерти, из Тауэра». Чуть не плача, я добавляю свое собственное имя и кладу книжицу в маленький серебряный ларец, где держу собственные документы и драгоценности.

Новости от двора доходили сюда медленно; нередко королевский курьер доставлял известия со значительным опозданием. Король написал Кейт, что официально назначил Линкольна своим наследником и тот теперь учится быть королем, председательствует в Совете севера и на собраниях двора в Шерифф-Хаттоне. Как бы ей хотелось оказаться там, рядом со своим единокровным братом Джоном, обоими кузенами и дорогим возлюбленным!

Чем меньше времени оставалось до Рождества, тем сильнее тосковала Кейт по дому. В Вестминстере сейчас наверняка готовятся к двенадцатидневному празднику, а ей не суждено порадоваться вместе со всеми. Ее отцу и мачехе предстоит первый йоль без принца, и им придется нелегко. Она это знала. А потом пришло письмо, которое сильно расстроило ее: отец писал, что королева Анна больна. Доктора сильно озабочены. Он будет сообщать ей о здоровье мачехи.

Да поможет мне Бог. Теперь я точно знаю, что беременна, и, наверное, уже давно, потому что крови у меня кончились окончательно, а живот все больше округляется. И вскоре после того печального дня, когда у меня состоялось скорбное прощание с Недом и его высокая, стройная фигура исчезла в утреннем тумане, мне приходится просить Эллен все туже зашнуровывать мой корсаж.

— Бога ради, леди Катерина! — восклицает она, когда я прошу ее затягивать шнуровку сильнее. — Это может плохо сказаться на ребеночке.

— Ему это никак не повредило, — заявляю я, скрежеща зубами и стараясь еще больше подобрать живот. — Он впервые шевельнулся неделю назад и с тех пор так и кувыркается, не переставая. Может быть, он шевелился и раньше, но я думала, что у меня несварение желудка.

— Так это не может продолжаться, — предупреждает старая нянька, в отчаянии покачивая головой. — Идите к королеве. Сознайтесь во всем. Она ничего не сделает беременной женщине.

— А что будет, когда ребенок родится? — Меня трясет от страха при этой мысли. Женщины, которые получают помилование по беременности, после рождения ребенка могут быть казнены.

— Не знаю, — признает госпожа Эллен, глядя на меня взволнованным взглядом.

— У меня нет выбора. Я должна как можно дольше скрывать свое состояние, а потом сказаться больной и, когда скрывать дальше будет уже невозможно, попросить разрешения покинуть двор.

Несколько недель спустя в замок приходит известие о том, что королева Анна отошла в мир иной в Вестминстере. Кейт глубоко скорбит о ней, жалея, что у нее не было возможности помириться с королевой. Когда Анна высказала сомнения касательно короля Ричарда, Кейт посчитала это вероломством. Но разве у нее самой не было подозрений? Она, как никто другой, знала, насколько сильно эти сомнения мучат Анну. А после того как Кейт подслушала откровения Ричарда Герберта, эти жуткие мысли вновь возродились, и она погрузилась в еще большую тревогу, чем прежде.

Кейт боялась, что сойдет с ума, если не разберется с этим раз и навсегда. Страшные сомнения грызли ее. Она сойдет в могилу, одержимая этими мыслями. Теперь Кейт со страхом ждала известий о браке короля с Елизаветой Йорк. Если это случится, ей придется поверить, что слухи действительно имели основания. Но никаких известий не поступало. Напротив, ее единокровный брат Джон в одном из своих редких кратких писем написал из Шерифф-Хаттона, что Елизавета Йорк приехала туда вместе со своими сестрами. Это свидетельствовало о том, что никакой брак не планировался, по крайней мере, в ближайшем будущем.

Муж сказал, что король даровал им еще один источник дохода. Позднее Кейт подумала, что это, вероятно, было сделало для того, чтобы обеспечить преданность Уильяма, потому что следом за этим в Раглан пришли плохие новости. У ее отца были все основания отослать Елизавету Йорк в безопасное место на север, потому что в любую минуту ожидалось вторжение Генриха Тюдора. Уильям еще раз получил приказание защищать от него Уэльс и теперь отсутствовал все чаще — убеждал местных баронов оставаться верными королю, проверял оборонительные сооружения. Сам Ричард перебрался в Ноттингем, где он делал смотр силам, приведенным по его приказу лордами. Все королевство, казалось, спешило вооружиться.

Вот только на чьей стороне собирались воевать все эти вооруженные люди? Кейт боялась за отца, потому что слухи о таинственном исчезновении принцев значительно уменьшили число его сторонников — это было ясно. Сам Уильям, заезжая ненадолго домой, выражал сомнение в преданности знатнейших лордов, потому что некоторые из них уже переметнулись к Генриху Тюдору.

— Король слишком полагается на Норфолка, Нортумберленда и Стенли, — сказал он. — Но я бы не доверял Стенли. Его жена — мать изменника.

— Но в преданности Норфолка нет сомнений, — возразила Кейт. — А как насчет Нортумберленда?

— Кто может сказать наверняка? Будем надеяться, все они станут поддерживать короля, когда придет трудный час.

— Неужели будет сражение? — с тревогой спросила она.

— Несомненно. Если только прежде Генриха Тюдора не убьют или не похитят. Я обороняю побережье, так что высадиться здесь, на юге, он не сможет. Но чтобы дать сражение королевским силам, Тюдору придется пройти через Уэльс или Англию, и кто знает, что может случиться по пути.

— Я молю Бога, чтобы кто-нибудь из преданных подданных положил конец его злобным козням! — воскликнула Кейт. — Не могу больше выносить эту неопределенность!

Благодарение Господу, королева пребывает в благостном настроении, ибо провела сегодня превосходный день в Ипсуиче, где встречалась с местными старейшинами и простыми горожанами. В великолепный дом сэра Эдмунда Уизипола, где остановился двор, она вернулась в хорошем расположении духа. Называется этот дом Крайстчерч-Мэншн; прежде тут был монастырь, но Генрих VIII ликвидировал его. Сегодня здесь мало что осталось от прежних монашеских времен. На стенах — дорогие дубовые панели, в комнатах — роскошные резные кровати, стулья и столы, а ужин нам подают на позолоченной серебряной посуде. Ее величество довольна гостеприимством сэра Эдмунда, и того буквально распирает от гордости, когда он слышит ее похвалы. Я молю Бога, чтобы хорошее настроение Елизаветы сохранилось до того времени, когда я заявлюсь к ней, чтобы начистоту рассказать о своем непростом положении.

Мне кусок не лезет в горло. Шнуровка корсета натянута до предела, и я знаю: долго скрывать мое положение не удастся. У меня нет выбора: только во всем признаться и воззвать к милосердию ее величества.

Как только моя госпожа королева удаляется к себе на ночь, я спешу в выделенную мне превосходную комнату и достаю из дорожного сундука маленький серебряный ларец, с которым никогда не расстаюсь. Я роюсь в его содержимом в поисках документа, выданного мне Недом через несколько дней после нашего венчания, — это доказательство того, что между нами был заключен брак, и я собираюсь показать его королеве. К своему ужасу, я не нахожу этой бумаги. Я лихорадочно снова все перетряхиваю, но документ словно в воду канул. Что же делать? Сердце мое колотится — мне страшно.

Я в последнее время часто вспоминала, как Нед еще давно говорил, что нужно привлечь на нашу сторону влиятельных людей. Словно за соломинку, я цепляюсь за эту идею. Однако при этом боюсь, как бы не сделать еще хуже.

Нед считал, что неплохо бы обратиться к лорду Роберту Дадли, но мне стыдно признаться во всем мужчине. Это должна быть дама, хорошо знакомая и дружески ко мне расположенная, хотя таких теперь осталось всего ничего.

Я останавливаю свой выбор на миссис Сентлоу — камер-фрейлине королевы, женщине богатой и решительной, обладающей сильным характером и имеющей влияние на королеву. «Скала в море» — так отзываются о ней окружающие. Бесс Сентлоу, в девичестве Хардвик, прежде была просто фрейлиной и хорошей подругой моей матери; я знала ее с семи лет. Это, несомненно, дама очень разумная, надежная и добросердечная, хотя и, что греха таить, несколько властная. Но меня она всегда любила, даже попросила стать крестной ее дочери Элизабет, а когда я стала жить при дворе, приглядывала за мной материнским оком.

Бесс мне поможет, я в этом уверена! И почему мне раньше не пришло в голову ей довериться?

Они с тревогой ждали новостей: графиня Анна в часовне на коленях и Кейт — в своей комнате, оглядывая окрестности из высокого окна в надежде увидеть курьера с хорошими новостями. Далеко в полях крестьяне убирали урожай. Сцена была такая мирная — трудно представить, что где-то на востоке люди, может быть даже ее отец и муж, умирают насильственной смертью, а будущее королевства висит на волоске. От переживаний у нее кружилась голова.

Уильям вернулся только к концу месяца. Увидев мужа из окна, Кейт выбежала во двор, чтобы встретить его, следом поспешали графиня и остальные домочадцы.

— Милорд, какие новости? — издали крикнула она.

Он бесстрастно посмотрел на нее с высоты своего седла, потом перевел взгляд на людей, сгрудившихся у нее за спиной во дворе. Оставаясь в седле, граф обратился к ним звенящим голосом, не глядя на жену:

— В Лестершире, неподалеку от местечка под названием Босворт, произошло кровавое сражение. Узурпатор Ричард был убит, и у нас теперь милостью Божьей новый король — Генрих Седьмой.

— Нет! — вскрикнула Кейт. — Нет! — Ее охватила такая дрожь, что она упала бы, если бы графиня и Мэтти не успели поддержать ее.

Люди вокруг в ужасе смотрели друг на друга, на их лицах было написано смятение. Ведь их господин поддерживал проигравшую сторону. Что это будет означать для них? Внезапно из толпы раздались громкие причитания.

— Тише вы, малодушные глупцы! — закричал Уильям. — А ну-ка успокойтесь! По счастливой случайности я не успел к началу сражения у Босворта. Я задержался — выкорчевывал так называемых бунтовщиков. А когда я прибыл, все уже закончилось и хоронили мертвых. К счастью, король Генрих все еще был там, хотя и готовился уезжать. Я поспешил к шатру, в котором он сидел в королевском венце, прежде принадлежавшем узурпатору Ричарду. Я встал на колени и сообщил о своей покорности королю, попросил прощения за то, что опоздал, и предложил ему свой меч и свою преданность. И он милостиво согласился принять и то и другое в знак моей будущей лояльности. — Уильям холодным взглядом скользил по толпе. — Так что если вы дорожите своими шкурами, добрые люди, то зарубите себе на носу: все мы здесь уже давно были преданы Тюдору, так как знали из разговоров, что убитый тиран Ричард пролил невинную кровь собственных племянников.

Буквально потеряв дар речи, Кейт в ужасе смотрела на мужа. Ей не по силам было вынести это, такого не случалось даже в самых худших ее ночных кошмарах. Люди таращились на нее, а она стояла с безумными, пустыми глазами и лицом, бледным как смерть. Лишь немногие смотрели на нее с сочувствием, а большинство — с холодком отчуждения в глазах, неприязнью и страхом. Кейт поняла, что отныне так оно и будет. Она была дочерью тирана, оставшейся наедине с враждебным миром.

Громадная устрашающая твердыня лондонского Тауэра появляется впереди, а в моем чреве шевелится младенец. Вероятно, он чувствует мой ужас. Несчастный, ничего не подозревающий ягненочек — он и не представляет себе, какое беспокойство я ощущаю. Что бедняжка сделал такого, чтобы заслужить заключение? Ничего! Он абсолютно невинен.

Я неловко ерзаю на сиденье. Лодка, которая перевезла меня в Сити, гладко скользит по черной воде, но я не могу долго сидеть без движения — мешает живот. Ввиду моего положения меня посадили на подушки, но ни одного доброго слова от своих конвоиров я не услышала. Я оскорбила ее величество, а потому более не заслуживаю нормального, уважительного, человеческого отношения. Так обстояли дела с того момента, как лорд Роберт Дадли донес о моем преступлении королеве.

После этого я не видела Елизавету, но вполне могу представить себе, какой взрыв последовал после откровений лорда Роберта. Ко мне пришла госпожа Эстли, которая холодно сообщила, что я не должна показываться на глаза королеве и выходить из своей комнаты, и я, дрожа от страха, подчинилась. Не прошло и часа, как в дверь громко постучали и появился капитан королевской стражи с ордером на мой арест. Он повел меня, дрожащую, к коляске, и с вооруженным сопровождением я доехала до Лондона. Я не люблю вспоминать об этом коротком путешествии и о безмолвной враждебности моих тюремщиков. Колчестер, Челмсфорд, Брентвуд — ужас охватил меня, и все эти городки смешались воедино, а когда мы доехали до Тилбери, я поняла, куда мы направляемся.

Теперь башни и стены громадной крепости уже ближе.

Я вижу пушку на пристани, дворцовые ворота в Байворд-Тауэре. Мы направляемся чуть дальше — к Сент-Томасу, под воротами которого прошло столько несчастных обреченных, чтобы никогда не вернуться из-за этих стен.

Я не могу войти в Тауэр, просто не могу! Для меня это место дышит ужасом, и добровольно я бы никогда сюда не зашла, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Здесь, на плахе, семь с половиной лет назад умерла моя дорогая сестра Джейн — ей было всего семнадцать. Бедняжке отрубили голову, хотя ее преступление было не таким уж страшным! И тут я с ужасом понимаю, что и сама могу оказаться на плахе.

Если бы только вернулся Нед и все объяснил, тогда королева, может быть, поняла бы, что мы ничуть не злоумышляли против нее. Но он вот уже пять месяцев за морем и понятия не имеет, как я страдаю. В глубине души я по-прежнему надеюсь, что он поспешит домой и спасет меня. Да, я плохо думала о нем и даже собиралась связать свою жизнь с Гарри, но теперь я жалею об этом. В моем отчаянном состоянии, по сравнению с которым все беды кажутся пустяшными, я отчетливо понимаю, что это была фантазия, рожденная тревогой и необоснованным подозрением. В этом мраке я помню только любовь, которой одарил меня Нед, помню только то, что, не посчитавшись с прямым запретом королевы, он все-таки женился на мне. Я всем своим сердцем знаю, что он по-прежнему мой настоящий господин, мой любимый верный муж, однако не даю себе воли думать об этом теперь, потому что иначе наверняка умру от тоски и скорби.

Перед моим мысленным взором мелькают страшные образы тех, кто погиб здесь той жуткой зимой, — сестры, отца и Гилфорда Дадли. Я вспоминаю рассказы о том, как рыдал Гилфорд на эшафоте, когда его публично казнили на Тауэр-Хилл. Лично мне этот человек никогда не нравился, но, услышав о его страданиях, я прониклась к нему жалостью. Три головы, преданные топору, — какой страшный конец. И не только мои близкие закончили жизнь на лужайке перед Тауэром. Кто не слышал об Анне Болейн и королеве Екатерине Говард![68] В этом королевстве даже женщин отправляют на плаху. Неужели я буду следующей? Господи Иисусе, избавь меня от этого, умоляю Тебя!

Теперь над нами мощные стены, угрожающие и неприступные; лодка проходит под мрачной аркой Святого Томаса и, остановившись, раскачивается на волнах, ударяющихся о ступеньки ворот. Я инстинктивно хватаюсь за борта лодки, но, по правде говоря, мне безразлично, если я утону вместе с этой посудиной. Это лучше, чем конец на плахе.

Перед нами медленно, дюйм за дюймом, открываются тяжелые дубовые ворота, оплетенные железом, из-за них появляется худой человек с солдатской выправкой, облаченный в строгую, хорошо сшитую одежду. На вид ему лет пятьдесят. У него густые седеющие волосы и обвислые усы, а на скуластом лице, грубоватом и морщинистом, застыло пугающе мрачное выражение. Он ждет с небольшим эскортом бифитеров — так называются в Тауэре стражники. Я с тоскливым чувством осознаю, что эти люди будут моими тюремщиками, и молю Бога, чтобы они не стали также и моими палачами.

Стражники помогают мне подняться, я на дрожащих ногах и со страхом в сердце выхожу из лодки. Но когда я пытаюсь подняться по лестнице, ко мне подходит пожилой джентльмен и предлагает руку.

— Сэр Эдвард Уорнер к вашим услугам, миледи, — представляется он. — Я лейтенант Тауэра, и вы поступаете под мою ответственность. — Я с облегчением отмечаю его вежливость и предусмотрительность; говорит он радушным, хотя и слегка гнусавым тоном. Правда, предательский внутренний голосок напоминает мне, что с такой же добротой в Тауэре в свое время обходились и с моей сестрой и, насколько я знаю, с Анной Болейн.

— Следуйте за мной, — тихим голосом бормочет сэр Эдвард. Видимо, на моем лице отражается настоящий ужас, потому что он слегка морщится и заверяет: — Вам нечего опасаться, миледи.

Это немного поднимает мне настроение, потому что я ожидала более холодного приема. Но в любом случае судьба моя еще не решена, и никакие слова утешения не распутают плотно связавшихся узлов страха в моей груди.

— Я понимаю, что вы чувствуете, миледи. Я когда-то тоже был заключенным в Тауэре, — говорит лейтенант, пока мы поднимаемся по ступенькам. — В наказание за то, что поддержал претензии на трон вашей сестры леди Джейн. Меня здесь продержали год после мятежа Уайетта, а потом я попал в опалу и пробивался как мог вплоть до восхождения на трон нашей благословенной королевы Елизаветы, за что я каждый день возношу благодарность Господу.

Сама я, естественно, не могу испытывать подобной благодарности, но слова сэра Эдварда воодушевляют меня, в особенности я рада тому, что он поддерживал претензии на трон моей сестры, потому что в таком случае он наверняка должен быть расположен и ко мне. Я, чуть ли не довольная, иду за лейтенантом, хотя и чувствую у себя за спиной бифитеров с пиками.

Мы выходим на мощеную площадку, которая кажется мне туманно знакомой, и, оглянувшись, я узнаю это место: той судьбоносной ночью восемь лет назад мы с Гарри проходили по этой площади, направляясь в лодку Пембрука, и я вспоминаю необъяснимый ужас, который охватил меня здесь. Может быть, это было предчувствие моего нынешнего заключения? Я в страхе… но тогда было хуже. Не дай бог, это действительно предзнаменование того, что меня ждет…

Тауэр кажется мне громадным. Повсюду высокие неприступные стены и мрачные здания, а я понятия не имею, куда меня ведут. Больше всего я боюсь, что меня замуруют в подземелье… или я окажусь на том месте, где пролилась кровь моей сестры. Этого я бы не вынесла.

— Куда мы идем, сэр Эдвард?

Лейтенант направляет меня под арку. Впереди слева высится стена, за ней видны кроны деревьев.

— Мы идем во внутренний двор, — говорит он мне. — Вы будете помещены в Белл-Тауэр. — Сэр Эдвард показывает наверх. — Рядом мои покои, вот за этой стеной. — Если поблизости от тюрьмы будет сад, то это уже лучше. Я смогу смотреть на него из окна.

Из-под арки мы попадаем в узкий проход, и здесь, близ выхода в противоположном конце, я вдруг всем телом начинаю ощущать лютый холод, хотя сейчас стоит теплый август. Сэр Эдвард и его люди ничего не чувствуют, а я на какое-то время буквально коченею. Меня охватывают паника и ужас, и я знаю, что причина этого не только в моей беременности. Потом мы поворачиваем налево, и это чувство исчезает так же неожиданно, как и пришло, но ему на смену приходит кое-что похуже. Потому что, когда мы выходим на открытое место, я вижу перед собой лужайку Тауэра, ограниченную зданиями и стенами, а справа воспаряет к небесам громадная белая крепость, известная как цитадель Цезаря. Ее позолоченные купола-луковицы сверкают в солнечных лучах. Но я едва их замечаю, потому что за лужайкой находится часовня. Я останавливаюсь как вкопанная.

Лейтенант видит, что я в ужасе смотрю перед собой. Он поспешно берет меня под руку и ведет к высокому деревянному зданию слева — одному из нескольких изящных сооружений в этой части замка. Это впечатляющее здание, за которым высится каменная башня, но все это я едва вижу, потому что меня чуть не выворачивает наизнанку при мысли о том, что останки моей безжалостно убитой сестры покоятся здесь, в этой часовне, а где-то тут на лужайке стояла плаха, на которой ей отрубили голову. Если королева хотела меня наказать, то лучшего способа и придумать не могла.

Подавляя тошноту, я отворачиваюсь и невидящим взглядом смотрю перед собой. Мы входим в покои лейтенанта. Это прекрасный современный дом с просторными комнатами. Стены обиты деревянными панелями, а помещения обставлены богатой мебелью, какую обычно можно увидеть лишь в жилищах аристократов. Сэр Эдвард ведет меня по коридору, потом через приемную, в которой я вижу одни скамьи, и наконец мы оказываемся у двери. Мой провожатый поясняет, что это дверь, ведущая в Белл-Тауэр.

— Это единственный вход, — говорит он, словно предполагает, что я, будучи беременной, попытаюсь бежать. — Королева приказала поместить вас в самое надежное место.

— Я не представляю угрозу для ее величества, — не могу удержаться я. — Я ее верноподданная.

Сэр Эдвард хмурится.

— Прошу, миледи, — говорит он.

На следующее утро Кейт, проснувшись, увидела Мэтти, которая суетилась вокруг нее, наливала воду в таз, раскладывала чистое белье. Черное платье, которое было на Кейт вчера, вычищенное, висело на крючке. Она с трудом восстановила в памяти события вчерашнего дня. Голова у нее болела ужасно, в глазах щипало.

— Который час? — пробормотала она.

— Доброе утро, миледи, — ответила Мэтти. — Уже почти восемь. Как вы себя чувствуете?

— Ужасно, — вздохнула она, — голова раскалывается и тошнит. Я вчера вечером все глаза выплакала, и на то были основания. Милорд вел себя со мной просто ужасно. По правде говоря, я не представляю, как буду жить с ним дальше. Да и не нужна я ему теперь, когда отец мертв. Я для него лишь обуза, препятствие на пути к завоеванию милостей со стороны Тюдора. Вот что я тебе скажу, Мэтти: я уйду в монастырь, и тогда мы с ним сможем избавиться друг от друга.

— Я бы на вашем месте не торопилась, — возразила Мэтти, складывая чистое белье. — Когда у вас в последний раз были крови, миледи?

Кейт задумалась. Среди тревог и суматохи последних недель она совсем забыла об этом. Но теперь встревоженно посмотрела на горничную.

— Насколько я помню, в последний раз мне приходилось стирать ваши тряпицы семь недель назад, — сказала та. — Я думаю, вы носите ребенка.

— Мэтти! — не сразу сообразила Кейт. — Да… похоже. Меня сегодня подташнивает, как в прошлый раз. Боже мой, что же мне делать? Милорд и без того меня ненавидит. Представляю, как он разозлится, узнав, что я ношу внука короля Ричарда.

— Разозлится? Да ничего подобного! Наверняка он, как и все мужчины, хочет иметь наследника. Скажите ему, что вы беременны, и он сразу подобреет. Вот помяните мое слово. Гай очень обрадовался!

— Ну и дела, — сказала Кейт. — Выходит, ты тоже беременна, Мэтти! Ты довольна?

— Очень. А уж Гай просто на седьмом небе. И я рада за вас, миледи. Если Господь закрывает одну дверь, то Он непременно открывает другую. Надеюсь, это поможет вам справиться с вашей скорбью.

Кейт подумала, что справиться со скорбью ей вряд ли хоть что-то поможет, однако ребенок, по крайней мере, займет ее мысли и отвлечет. И что бы по этому поводу ни говорили другие, Кейт в душе порадовалась тому, что носит внука своего отца, частичка которого будет продолжать жить, — это подняло ей настроение.

Этим утром она не выходила из своей комнаты, а Мэтти сказала всем, что ее госпожа неважно себя чувствует. Когда тошнота прошла, Кейт поднялась и попросила горничную помочь ей надеть траурное платье, после чего села за стол.

В ее дорожном несессере — забавном приспособлении с раскрашенными стенками, бархатной подкладкой и тайными отделениями — лежали бумаги с ее записями о принцах. Кейт села и погрузилась в размышления, пытаясь разобраться в том, что же случилось с ними. Она хотела когда-нибудь иметь возможность сказать своему ребенку правду о его деде. Но как она может это сделать, если не знает правду сама?

Но может быть — всего лишь может быть, — ее сомнения вскоре разрешатся. Генрих Тюдор подтвердил свое намерение жениться на Елизавете Йорк, и нет сомнений: он вскоре воплотит свое желание в жизнь. Потому что он взошел на трон только по праву завоевателя, а не по праву крови. Были и другие потомки Йорков, которые имели больше прав на корону: Уорик со своей сестрой и, конечно, Джон Линкольн. Генрих Тюдор явно считал, что история о двоеженстве покойного короля Эдуарда была выдумкой, иначе он не принес бы обета жениться на Елизавете. И наверняка в ближайшее время он обвенчается с ней, а также, возможно, сделает какие-то заявления о судьбе принцев. Хотя, печально подумала Кейт, это заявление будет наверняка клеветническим по отношению к памяти ее отца, что только послужит к выгоде Тюдора. Даже если у Генриха и нет никаких доказательств того, что Ричард убил племянников, он сочтет выгодным для себя сказать это.

Она снова задалась вопросом: почему Генрих Тюдор так уверен в смерти принцев? Вероятно, ему что-то стало известно от Бекингема, возможно, через его мать, леди Стенли. Объективности ради Кейт заставила себя рассмотреть такую вероятность: Бекингем узнал, что ее отец, обеспокоенный заговорами, которые плетутся вокруг мальчиков, решил устранить принцев. Ведь эти заговоры доказывали, что многие все еще считали, будто настоящими наследниками короны являются сыновья Эдуарда IV и что они остаются угрозой для Ричарда.

Ее отец считал герцога лучшим другом и вполне мог довериться ему. Это, кстати, вполне объясняло неожиданную неприязнь Бекингема. Но откуда Бекингем или Генрих Тюдор могли знать, что принцы и в самом деле мертвы? Не будем забывать, что насчет осведомленности Бекингема — это всего лишь гипотеза; в конечном счете Ричард мог ему ничего и не говорить.

Кейт отложила перо, так ничего и не написав. Решила, что лучше подождать — посмотреть, как будут развиваться события, хотя и понимала, что ждать новостей здесь, в Раглане, возможно, придется долго, да и муж наверняка будет делиться с ней неохотно.

Кейт снова связала бумаги и хотела уже убрать их, когда дверь открылась и вошел Уильям. Их взгляды встретились: ее глаза при воспоминании о жестокости, которую муж проявил прошлым вечером, горели болью и гневом, а его — вспыхнули при виде ее черного платья.

— Твоя горничная сказала, что ты нездорова, — проговорил он.

— Была. Теперь мне лучше, — холодным тоном ответила Кейт. Она не собиралась облегчать Уильяму жизнь. Да что там: если бы ей сказали, что она больше никогда его не увидит, она бы и глазом не моргнула.

— Я вчера говорил с тобой излишне резко, — пробормотал он. — Но ты должна понимать, что я нахожусь в очень трудной ситуации. Моя жена — дочь короля Ричарда, а это значит, что при жизни я был тесно связан с ним. Поэтому за мной могут установить наблюдение, подозревая меня в нелояльности. Я сделал все, что в моих силах, чтобы предотвратить это, но… Господи, женщина, да ты в своем уме? Демонстрировать любовь к отцу, появляясь на людях в трауре по нему? Начнутся разговоры. Те джентльмены, что были здесь вчера, все в испуге разбежались, опасаясь мести Тюдора. Они не колеблясь отдадут меня на съедение волкам, чтобы спасти собственные шкуры. Я должен был сделать тебе реприманд.

— Но можно было и не называть меня внебрачным отродьем! — с вызовом ответила Кейт. Она хотела, чтобы муж извинился перед ней.

— У меня были для этого разумные причины. Если я обращаю внимание на твое внебрачное происхождение, то это предполагает, что я ненавижу тебя за то, что ты дочь своего отца. Мне нужно, чтобы люди думали, будто меня вынудили заключить этот брак.

Кейт в ужасе уставилась на него, открыв рот.

— Это правда? — прошептала она. — Вас действительно вынудили?

Уильям избегал ее взгляда.

— Я не презираю тебя, потому что ты — это ты. Но, признаться, у меня были свои сомнения, и важнейшее из них — твое рождение вне брака, хотя твой отец своей щедростью и вознаградил меня за это. — Его слова больно хлестали ее. Кейт почувствовала, как зарделись ее щеки. Ах, каким он был жестоким! Каким жестоким! — Тот, кто слышал, как я осадил тебя вчера, не сможет сомневаться в моей преданности королю Генриху, — спокойно продолжал граф. — Мы должны дистанцироваться от твоего отца: пусть люди думают, будто мы оставили его из-за его коварства.

— Слушая вас, я чувствую себя как Иуда, — горько сказала Кейт. — Надеюсь, вы на самом деле не считаете, что король Ричард убил своих малолетних племянников?

— А как в это можно не верить? Никто не видел их живыми вот уже два года.

— Этому может быть множество объяснений!

— Вот и верь себе на здоровье, во что тебе нравится. Но только держи рот на замке, когда люди говорят об этом. Ты меня поняла? Потому что, помяни мое слово, нам наверняка вскоре объявят, что Ричард действительно их убил.

Они смотрели друг на друга. Все слова кончились. Уильям не извинился, а если бы и извинился, то еще неизвестно, простила бы его Кейт или нет.

— Весьма прискорбно, милорд, что вы жалеете о браке со мной, — проговорила она.

— Теперь я бы не женился на тебе, — откровенно ответил Уильям. — Но уж поскольку мы муж и жена, то придется мириться с неизбежным.

— Вчера ночью я обдумывала возможность уйти в монастырь, — сказала она.

Граф совершенно не удивился, видимо, и ему тоже эта идея приходила в голову. Муж, чья жена ушла в монахини, освобождается от брачного обета.

— Может быть, это было бы лучшим решением, — кивнул Уильям, и лицо его слегка просветлело.

— Пожалуй, — резко сказала она. — Но сегодня утром у меня возникли причины посмотреть на дело иначе. Я этого не понимала раньше, но мне помогла Мэтти. Есть верные знаки того, что я беременна.

На лице Уильяма отразились самые противоречивые эмоции. Кейт знала, как отчаянно хочет он иметь сына, но в то же время сын этот неизбежно будет внуком поверженного короля.

— Беременна? — проговорил он. — Тогда, может быть, Господу угоден наш брак. Это, верно, знак того, что я не должен отказываться от тебя.

— Вы думали об этом?

— Да. Но твоя беременность меняет положение. — Уильям вздохнул. — Мы должны постараться жить вместе ради нашего сына.

— Я молю Бога, чтобы это был сын.

— Мне нужен наследник. Я не хочу, чтобы мой род пресекся на Элизабет. Или чтобы мои земли и титулы перешли к ее будущему мужу. Но мать моего сына не должна носить траур по свергнутому тирану, а люди именно так теперь называют Ричарда. Я сочувствую твоей утрате. Я знаю, что такое потерять отца, тем более если он умер насильственной смертью. Но держи свою скорбь внутри, а внешне ты должна демонстрировать, что устремлена в будущее. Я не позволю тебе привлекать внимание к тому, кто твой отец.

Королева Елизавета выхаживает туда-сюда по залу Совета — вулкан, который вот-вот начнет извергаться. Советники замерли в тревожном ожидании: всем известно, какой бывает ее величество, когда она не в духе. Присутствующие поглядывают друг на друга, думая, что значительно безопаснее сражаться с французами, нежели попасться на глаза королеве, когда та в ярости.

Елизавете двадцать восемь лет — высокая, стройная женщина с худым лицом и несколько смуглой кожей, которую она тщательно отбеливает. Длинные вьющиеся волосы убраны под изящный бархатный чепец малинового цвета, украшенный черными перьями. Все в ней элегантно — от такого же цвета платья с коническим корсетом, который выгодно подчеркивает ее осиную талию, до сережек, браслетов и брошки с жемчужинами и драгоценными камнями. Королеву никак нельзя назвать красивой, но она очень привлекательна. Кроме того, в Елизавете есть изюминка и огромное личное обаяние. Мужчины буквально теряют от нее голову, и это тешит ее самолюбие: королева необыкновенно тщеславна.

Но сегодня ее величество не в настроении флиртовать или охорашиваться. Она здесь для того, чтобы решить, как поступить с женщиной, которая осмелилась угрожать ее безопасности на троне.

— А я вам говорю: это заговор! — возмущенно восклицает ее величество. — Почему вы мне не верите?

— Потому что этому нет никаких доказательств, мадам, — спокойно отвечает сэр Уильям Сесил.

— О, Мудрец,[69] я не могу поверить, что вы настолько наивны! — бросает она ему на ходу — ему, самому близкому к ней человеку, мудрейшему и наиболее преданному советчику.

Сесил стоически воспринимает этот выговор; ему случалось попадать и под куда более горячую королевскую руку.

Елизавета хмурится.

— Но если верить тому, что я слышала, то наверняка было немало людей, осведомленных об этом браке, — не отступает она. — Милорды, я не могу назвать это иным словом как заговор!

— Пока наше расследование не позволило выявить абсолютно никого, кому было бы известно об этом, — говорит ей Сесил. Все остальные просто счастливы, что он взял на себя роль ответчика.

— А как же священник? — рявкает королева.

— Исчез без следа, мадам.

— А госпожа Сентлоу?

— В Тауэре. Позвольте вам напомнить, что леди Катерина также просила помощи и у лорда Роберта. — Он кивает в сторону своего злейшего конкурента.

Елизавета недовольно смотрит на Сесила:

— Да, но лорд Роберт тут же пришел ко мне. — Тот самодовольно ухмыляется, глядя на Сесила. — Тогда как госпожа Сентлоу и не подумала рассказать мне о своем разговоре с леди Катериной, — продолжает королева. — Я хочу, чтобы ее подробнейшим образом допросили. А что граф Хартфорд?

— Его срочно вызвали в Англию.

— Я хочу, чтобы Тайный совет строго допросил его и леди Катерину, — требует Елизавета. — Пока у нас есть только ее глупое заявление, якобы она вышла замуж по любви. Заметьте — по любви! А ведь эта женщина претендует на мой трон! Раны Христовы, она ответила черной неблагодарностью на доброту. И при этом вела себя дерзко. Господин секретарь, сэр Эдвард Уорнер уже провел дознание — выяснил, сколько человек было осведомлено об этом браке?

— Пока еще нет, но он это обязательно сделает, — отвечает Сесил.

— Пусть он сделает это немедленно, до официального допроса, — приказывает королева. Она все еще кипит от гнева. — Своей непокорностью и безрассудностью леди Катерине удалось подорвать мою тщательно выстраиваемую политику, — шипит она. — Господь знает, милорды, что я всех своих ухажеров королевских кровей специально натравливаю друг на друга, чтобы они оставались дружественными по отношению к нашей стране. И делаю я это, нимало не думая о собственных симпатиях и предпочтениях. Когда-нибудь я, возможно, и выйду замуж, но я сделаю это исключительно во благо моего королевства, а не для удовлетворения похоти. Леди Катерина же заключила брак, не задумываясь о последствиях, а это, джентльмены, является доказательством того, что она никак не может быть названа моей наследницей. Я хочу, чтобы эта дама была исключена из числа возможных наследников, а сделать это можно, только предав ее суду, потому что поступок леди Катерины — самая настоящая измена!

Господин секретарь откашливается.

— Увы, мадам, в этом вы ошибаетесь. При вашем отце и брате любой человек, заключивший брак с принцессой крови, действительно был бы осужден как изменник. Но король Эдуард аннулировал этот закон. А потому с юридической точки зрения ни лорд Хартфорд, ни леди Катерина не совершили преступления, а потому не могут быть преданы суду и приговорены к смерти.

— Она нарушила мой личный запрет не выходить замуж без моего согласия, — вспыхивает королева. — Разве это не измена?

— Это вопрос спорный, мадам; ее деяние недостаточно для слишком строгого наказания.

— Тогда что должно быть сделано? Отвечайте!

— Может быть, вашему величеству имеет смысл потребовать, чтобы леди Катерина отказалась от претензий на трон? — предлагает граф Суссекс.

— Но можно ли доверять ее слову? — сомневается Роберт Дадли.

— Даже если сама леди Катерина и откажется от претензий, наверняка найдутся люди, которые будут действовать в ее интересах, — говорит Сесил. — У нее есть немало сторонников как в Англии, так и за рубежом. Нет, мы не должны идти этим путем. Нужно придумать что-нибудь другое.

— Что? — резко спрашивает королева.

— Ну например, можно объявить этот брак недействительным. У них ведь была всего одна-единственная свидетельница, которая уже умерла. Да, кстати, никак не удается найти священника, который проводил церемонию, хотя поиски его ведутся очень активно. Это наводит меня на мысль, что никакого тайного венчания не было, а все заявления леди Катерины, что таковое состоялось, — всего лишь попытка прикрыть собственное бесчестье. Она прекрасно знает, что такое бесстыдное поведение неприемлемо для людей, по крови столь близких к трону. — Сесил чувствует, как не нравится Елизавете напоминание о том, что согласно Акту о престолонаследии леди Катерина фактически является ее преемницей. Он знает, что королева не испытывает любви к своей двоюродной родне по линии Греев. Еще он догадывается, что Елизавета завидует Катерине, которая имеет с ней фамильное сходство, но гораздо привлекательнее внешне, да к тому же еще и на семь лет моложе.

— А брачное свидетельство? — спрашивает Суссекс. — Леди Катерина может предъявить его в доказательство того, что она добропорядочная женщина и мужняя жена.

— Милорд, вы недальновидны, — выговаривает ему Сесил. — Если даже действительно имеется какое-то брачное свидетельство, в чем я лично сомневаюсь, то мы распорядимся им так, как сочтем нужным. А когда будет доказано, что этот мнимый брак — и не брак вовсе (что должно быть сделано как можно скорее!), то ребенок леди Катерины, родившийся бастардом, не будет представлять никакой угрозы для ее величества. Всему миру известно, что принцесса крови, родившая вне брака, настолько дискредитирована и опозорена, что впредь никто уже никогда не сможет рассматривать ее как претендентку на трон.

Елизавета пристально смотрит на государственного секретаря:

— Раны Христовы, Мудрец, да вы зрите в самый корень, как выражался мой батюшка. С нашего горячего одобрения действуйте в этом направлении. — И все члены Совета спешат согласиться с королевой.

Очень странно было снова вернуться в Вестминстер. Когда Кейт поднималась от берега по лестнице, на нее вдруг нахлынуло такое отчаяние, что она с трудом взяла себя в руки, чтобы идти дальше. Как часто в былые времена она бродила по этому саду, по великолепным залам этого дворца-лабиринта! Трудно было поверить, что теперь здесь правит другой король. На какое-то мгновение даже представилось, что сейчас она войдет и увидит на возвышении Уайтхолла отца, а рядом с ним — королеву Анну. Но, увы, их обоих уже не было на этом свете, и царствовал ныне Генрих Тюдор. Кейт почувствовала облегчение, когда они с Уильямом добрались наконец до отведенных им покоев, ибо меньше всего хотела встречаться с человеком, который теперь называл себя королем. Она не была уверена, что сможет сдержаться и быть вежливой с ним. Ведь если бы не Тюдор, ее отец был бы сейчас жив и спешил бы навстречу дочери и зятю, чтобы с честью встретить их.

Уильям, один из пэров королевства, ждал, что получит приглашение на коронацию. Жены на эту торжественную церемонию, разумеется, не приглашались. Пока что Генрих ничем не показал, что собирается воплотить в жизнь свое намерение жениться на Елизавете Йорк, а без королевы присутствие дам на коронации исключалось.

Кейт, которой отчаянно хотелось хоть немного развлечься, просила Уильяма взять ее в Лондон, но муж ни в какую не соглашался, неизменно приводя один и тот же довод: дочь покойного Ричарда не должна привлекать к себе внимание. Узнав о беременности жены, он запретил ей выходить дальше деревни. В Раглане Кейт оставалась незаметной, а пройдет время, уверял Уильям, и люди в большом мире забудут о ее существовании. На это, казалось, он только и надеялся.

Но потом пришло письмо от короля. Сэру Уильяму было приказано привезти в Лондон свою жену леди Катерину. Никаких объяснений не прилагалось. Казалось, Генрих Тюдор просто хочет с ней познакомиться.

Это поставило Уильяма в тупик. Зачем новый король хочет увидеть Кейт? Какое она может иметь для него значение? Или, может быть, все дело в элементарном любопытстве: Тюдору интересно увидеть дочь своего предшественника, тирана Ричарда? Эта загадка не давала покоя Уильяму. Волновало его и положение Кейт: в состоянии ли она сейчас путешествовать? До Лондона путь неблизкий. Может быть, сославшись на беременность, не брать жену в Лондон? И ослушаться короля? Поколебавшись, Уильям заказал новую повозку, выложил сиденье подушками, и в них Кейт и проделала путешествие — при задернутых занавесках, чтобы никто ее не видел; Уильям скакал рядом, а сзади и спереди ехали сопровождающие. Для самой Кейт это путешествие не было трудным, потому что с каждой милей она приближалась к милой ее сердцу Англии. И хотя многое изменилось к худшему с того времени, когда она была здесь в последний раз, Кейт все-таки от души радовалась возвращению в родные края.

Не могу пожаловаться на то, как со мной обращаются.

Я провела здесь всего шесть часов, а сэр Эдвард уже позволил мне подышать воздухом в его саду, сообщив, что впредь такая возможность — часовая прогулка — будет предоставляться мне ежедневно. Конечно, как и сегодня, меня будут сопровождать вооруженные бифитеры, но я с облегчением узнала, что не буду все время заперта в четырех стенах. И вот я здесь, смотрю не на тюремные стены, а на высокое голубое небо — творение Божье. Сад прекрасен, под сенью шуршащих листвой деревьев распускаются великолепные цветы. И на протяжении тех нескольких минут, когда я сижу на каменной скамье, мне кажется, что все не так уж и страшно.

Но теперь я должна вернуться в свою тюрьму, мой дух снова сломлен, и я превращаюсь в убитую горем женщину, жертву монаршего гнева, хотя мне и подают превосходный обед. Меня пугает не столько само заключение в Тауэре, сколько гнетущая неизвестность относительно нашей будущей судьбы.

Приходит лейтенант, спрашивает, все ли меня устраивает, удобно ли мне. Похоже, его манеры стали чуть более жесткими, чем прежде. Или мне это только кажется?

— Все хорошо, сэр Эдвард, — говорю я. А потом у меня помимо воли вырывается: — Что со мной сделают?

Лейтенант медлит, и мне его молчание кажется зловещим: он словно подыскивает подходящие слова.

— Насколько мне известно, миледи, еще ничего не решено. Мне приказано держать вас здесь до получения дальнейших инструкций. Мне известно, что вас будет допрашивать Тайный совет, а пока я хотел бы задать вам несколько предварительных вопросов. Ее королевское величество поручила мне передать вам, что вам не следует ждать от нее милости, если вы не скажете, кто из придворных был осведомлен о вашем союзе с лордом Хартфордом. Она считает, что тут были замешаны еще несколько человек. И если вы не назовете всех, я должен вас предупредить, что недовольство королевы вами усилится.

От этих слов меня пробирает дрожь.

— Сэр, я категорически возражаю против того, что существовал какой-то заговор. Лишь несколько человек знали о моем браке.

— Кто? — Лейтенант садится за стол, достает из сумки писчие принадлежности, макает перо в чернильницу и ждет.

— Священник.

— Как его зовут?

— Он не назвался. — Перо царапает по бумаге — сэр Эдвард пишет.

— В каком приходе он служит?

— Боюсь, и этого я тоже не знаю.

— Кто присутствовал на церемонии в качестве свидетелей?

— Леди Джейн Сеймур. Но она умерла.

— А еще кто? Ведь, чтобы брак был признан действительным, свидетелей должно быть двое.

— Второго свидетеля не было. — Я замолкаю на мгновение. — Мы попросили выступить в этом качестве священника.

— Кто еще знал о вашем замужестве?

— В тот момент — больше никто. Потом уже я доверилась своей горничной, госпоже Ли. — Я категорически не хочу выдавать любимую старую няню Эллен.

— Что стало с госпожой Ли?

— Она уехала в деревню ухаживать за больной матерью и не вернулась.

— Кто-нибудь еще знал о вашем браке?

— Господин Глинн, слуга лорда Хартфорда, он уехал во Францию. А потом, уже некоторое время спустя, я призналась лорду Роберту Дадли и госпоже Сентлоу.

— И больше никому?

— Нет.

— Даже герцогине Сомерсет?

— Нет. Мы ей не сказали.

— Вы уверены? Вы готовы принести в этом присягу?

— Да, сэр.

— Вы можете показать мне брачное свидетельство?

Я снова замолкаю на несколько секунд.

— У меня его никогда не было.

Брови сэра Эдварда взлетают вверх.

— Значит, у вас нет никаких доказательств того, что этот брак действительно был заключен?

— Ничего подобного, у меня было бесспорное доказательство! Дарственная на землю — сразу после венчания муж сделал мне этот подарок. Документ лежал в том самом ларце, что сейчас перед вами, но потом куда-то исчез. — Лейтенант хмурится. — Уверяю вас, сэр, граф Хартфорд действительно сделал мне этот подарок! Дарственная была написана на пергаменте, он преподнес ее мне на шестой день после венчания. Но с тех пор мы столько раз переезжали с места на место, что документ потерялся. И я не могу сказать, где он. — Я чуть не плачу от чувства безысходности. — Мой добрый сэр Эдвард, вы должны мне верить. У меня была эта дарственная. И я честно расскажу вам все о церемонии бракосочетания, а также о том, что ей предшествовало, и о том, что случилось после.

И я возвращаюсь к самому первому дню в Хэнуорте три года назад, когда все и началось.

История долгая, и я рассказываю ее с увлечением. Лейтенант записывает все это без комментариев. Мне бы хотелось знать, что он думает, но сэр Эдвард ничем не выдает себя. В какой-то момент мне даже кажется, что поручение королевы ему не по душе. Когда я наконец заканчиваю, наступает долгая пауза: мой тюремщик просматривает свой отчет.

— Пожалуйста, опишите священника, — просит он.

Я как можно точнее описываю священника, понимая, что это может обрушить немало бед на его голову.

— На нем не было стихаря, — вспоминаю я. — Но, сэр, мой муж подарил мне обручальное кольцо. Вот, смотрите!

Я снимаю с безымянного пальца изящную драгоценность и открываю пружинку, чтобы лейтенант смог прочесть надпись. Он молча смотрит, а потом уточняет:

— Вы уверены, что не можете вспомнить имени священника?

— Я его никогда не слышала.

— Узнали бы вы этого человека, если бы увидели его?

Я задумываюсь на мгновение. Я не хочу, чтобы наказание священника лежало на моей совести.

— Не уверена.

— Скажите, а госпожа Ли не может знать, где находится дарственная?

В ответ я лишь пожимаю плечами.

— Где ваша бывшая горничная теперь?

— Не знаю.

— Постарайтесь припомнить во всех подробностях, как проходило утро накануне венчания.

Я рассказываю о том, как мы с Джейн спешили на Кэннон-Роу, а также о том, что произошло в доме Неда.

— И после этого я в душé считала графа своим мужем, как и подобает жене. А потому, увидев его охранное свидетельство для отъезда во Францию, буквально впала в отчаяние. Оно случайно попалось мне на глаза. Я знала, весь двор за мной наблюдает, и боялась, что моя беременность будет замечена.

Сэр Эдвард откашливается и неловко просит:

— А теперь расскажите мне о подробностях любовных отношений между вами и лордом Хартфордом. — Я смотрю на него, потрясенная и смущенная. — Прошу меня простить, но мне приказано задать этот вопрос, — говорит он, также смущаясь, и я чувствую, что мой тюремщик — человек порядочный.

— Я не могу и не стану делать этого, — решительно заявляю я. — И пожалуйста, сэр, не принуждайте меня отвечать на этот вопрос, этим вы все равно ничего не добьетесь.

— Я вовсе не собираюсь вас принуждать, упаси Бог, — говорит лейтенант. Тяжело вздохнув, он поднимается и собирает писчие принадлежности. — Благодарю вас, леди Катерина. На этом пока все.

— Сэр! — немного истерически вскрикиваю я. — У вас есть какие-нибудь известия о моем муже?

— Я не имею права говорить с вами об этом. — И он, поклонившись, уходит.

Я снова начинаю рыться в ларце, хотя делала это уже много раз. Увы, дарственная Неда бесследно исчезла. Мысль о том, что я потеряла единственное документальное свидетельство нашего брака, приводит меня в отчаяние.

Уильям был вне себя, когда Кейт сказала ему, что король запретил ей разглашать тему их разговора. Но еще больше его выбило из колеи, когда позднее в тот же день явился паж и сообщил, что мать короля, леди Маргарита, желает видеть Кейт и просит ее немедленно явиться одну.

Леди Стенли — урожденная Маргарита Бофорт, которая, вступив в брак с отцом Генриха, приобрела титул графини Ричмонд, — теперь стала матерью короля. В отсутствие королевы двором — и наверняка королем тоже, подумала Кейт, — управляла эта властная немолодая женщина. Она прекрасно помнила холодные глаза и высокомерные манеры леди Маргариты.

Говорили, что леди Стенли — очень набожная, ученая и во всех отношениях достойная дама, но Кейт искренне считала мать Генриха предательницей и не могла простить ей того, что она вместе с Бекингемом плела заговоры против ее отца.

Леди Маргарита являла собой куда более царственную фигуру, чем ее сын. Одета она была как монахиня: в строгое черное платье и гофрированный уимпл; было широко известно, что она ведет благонравную жизнь (у лорда Стенли, несомненно, имелись все основания быть ей благодарным за это, не к месту подумала Кейт). Манеры у леди Маргариты были спокойные и величественные, а говорила она едва слышным голосом, оживляясь только при упоминании своего сына.

Холодно поздоровавшись с Кейт, она без лишних слов перешла к делу:

— Его величество король сказал мне, что беседовал с вами сегодня утром и что мы можем рассчитывать на ваше благоразумие.

— Да, миледи.

— Мой сын хочет дать Англии мир и управлять страной твердой рукой. Корону он получил по праву, и Сам Господь благословил его, даровав ему победу при Босворте. Всевышний послал Генриха Тюдора избавить страну от тирании Ричарда.

Кейт лишь пожала плечами, стараясь сдержать гнев. Как знать, не провоцирует ли ее леди Маргарита?

— Но как мой сын может приступать к такому великому делу, когда есть люди, которые будут пытаться отобрать его законный титул? — задала вопрос — разумеется, риторический — эта невыносимая женщина. Она вся просто излучала неприязнь и держалась с таким видом, словно была вынуждена выполнять тягостный долг. — Два года назад, — продолжала леди Маргарита, — ваш узурпатор-отец сказал своему другу герцогу Бекингему — сказал, конечно, совершенно конфиденциально, — что у него нет иного выбора, кроме как предать смерти сыновей короля Эдуарда, иначе он никогда не будет чувствовать себя в безопасности на троне. На этом их дружба закончилась. Герцог не смог смириться с такой жестокостью и под благовидным предлогом оставил двор. Узурпатор, не поняв, что между ними произошел разрыв, продолжал переписываться с ним и в одном из писем написал нечто, по мнению Бекингема, ясно указывавшее на то, что дело сделано. У герцога не осталось ни малейших сомнений на этот счет, и он ужаснулся. Именно тогда Бекингем и перешел на сторону моего сына. Он сообщил ему, мне и всем нашим союзникам то, что стало ему известно, и мы принялись за работу: жестокого тирана нужно было свергнуть во что бы то ни стало.

Кейт внутренне так вся и кипела. Обвинения леди Стенли были ужасны, но эта женщина вдобавок еще и издевалась над ней, наслаждалась ее замешательством, зная, что Кейт не может сказать в защиту отца ничего такого, что не будет истолковано как измена. Бедняжка с трудом сдерживалась, а леди Маргарита продолжала:

— Вскоре стали распространяться слухи, что принцы убиты. Заметьте: не мы их пустили, хотя позднее мы этими слухами и воспользовались. Однако до сих пор никто не знает точно, как именно были убиты несчастные мальчики и где они захоронены.

— Позвольте у вас спросить, миледи: почему вы так уверены, что они мертвы? Возможно, Бекингем превратно истолковал письмо моего отца?

Леди Маргарита неприязненно оглядела Кейт.

— Считаете себя самой проницательной? Не стоит забывать, что герцог очень хорошо знал Ричарда — знал, как тот мыслит, какие честолюбивые помыслы им двигают.

— Я тоже хорошо его знала, — сказала Кейт тихим голосом. — Ричард был моим отцом, мадам, и я не могу представить, чтобы он опустился до такого гнусного деяния.

— Если не можете вы, то это вполне способны представить другие! — вдруг пронзительно выкрикнула графиня, на мгновение забыв о своем обычном спокойствии. — Хотите, чтобы я перечислила вам список его преступлений? А эти слухи? Их было не пресечь, потому что в них верили — и они отражали действительность. Мое дорогое дитя, тот, кто не видит этого, просто слеп!

— Прошу простить меня, миледи, — пробормотала Кейт, с трудом сдерживая ярость. — Я могу говорить только за себя.

— Что ж, вы тогда были совсем молоды и еще не успели узнать человеческую натуру. Но я думаю, вы знаете больше, чем говорите. Что вам стало известно о принцах? Если ваш отец не убил их, то где они теперь?

— Все, что я знаю, миледи, я уже сказала королю, — не отступала Кейт, которая никак не могла взять в толк, почему ее допрашивают еще раз. Король ей явно не поверил. Но если Генрих решил, что его матери удастся извлечь из нее больше, то он ошибся! Да, Кейт знала больше, чем говорила, но она ни в коем случае не собиралась сообщать им о том, что ей стало известно от Пьетро, епископа Рассела и епископа Стиллингтона (хотя последний и сказал ей совсем немного). Молчание — золото. Кейт не хотела своими словами накликать неприятности на чьи-то головы.

— Значит, вы ничего не знаете об убийстве?

— Я ничего не знаю об убийстве, миледи.

Леди Маргарита пристально посмотрела на собеседницу и раздраженно поинтересовалась:

— Почему вы не хотите говорить мне правду?

— Вы ошибаетесь, миледи, я не меньше вашего хочу прояснить ситуацию, — заверила ее Кейт.

— Что ж, скоро мы узнаем правду, не сомневайтесь.

И я могу вам заранее сказать, какой она будет. Можете идти. И если вспомните что-нибудь, связанное с этим делом, немедленно сообщите мне.

Королева Елизавета недовольно оглядывает членов Совета.

— Не обнаружено никаких свидетельств заговора? Вы уверены? — В голосе ее сквозит недоверие, бледное лицо над изящным рюшем воротника искажено гневом. Она в крайнем напряжении и кажется худой и изможденной.

— Нет, ваше величество, — уверенно говорит Сесил. — Священник — если только он действительно существовал — исчез, будто его и не было, бесследно пропала и госпожа Ли.

А господин Глинн, который помог мне раскрыть этот проступок своего господина, в настоящее время находится в Париже. Ему к этому делу добавить нечего. Мы повторно допросили госпожу Сентлоу, но ей известно только то, о чем она нам уже рассказала. Я убежден, мадам, что, если бы существовал какой-то заговор, мы бы уже обнаружили его следы. Но никакого заговора нет, и особенно важно то, что никаких голосов в поддержку леди Катерины больше не звучит. Что же касается документов, подтверждающих факт брака, то дарственная, вместе с присланными Хартфордом леди Катерине из Франции письмами, в которых он называет ее своей женой, была уничтожена. Мой агент в Дувре перехватывал эти письма, как и ее послания к мужу, в которых она сообщала, что беременна.

— Можем ли мы быть уверены, что брачного свидетельства не было? — спрашивает лорд Роберт, удобно развалившийся на своем стуле.

Сесил и другие члены Совета с неприязнью смотрят на него. Не будет преувеличением сказать, что фигура Дадли вызывает больше всего ненависти и зависти со стороны остальных придворных.

«Как же глупо было со стороны леди Катерины обратиться именно к нему», — думает секретарь.

— Никакого свидетельства не было — это говорит сама леди Катерина. А об их браке знали только ее исчезнувшая горничная и покойная леди Джейн Сеймур.

— И все же я думаю, что все не так безобидно, как кажется, — не отступает Елизавета. — Я убеждена: за этим браком стоит нечто большее, чем говорится миру.

— Ваше величество, ничего такого я обнаружить не могу, — решительно заявляет Сесил. — А посему наши обвинения против леди Катерины должны строиться на безнравственности ее поступка.

— А что лорд Хартфорд — он уже едет домой? — спрашивает королева.

— Да. И ему известна причина, по которой его вызвали, — говорит Сесил. — Опасаясь, что Хартфорд может не подчиниться, я взял на себя смелость сообщить ему, что ваше величество не собирается его наказывать, но вы требуете его присутствия только для того, чтобы решить, является ли его брак с леди Катериной законным и действительным. Я не сказал графу, что его молодая жена содержится в Тауэре.

— И что он ответил на это? — интересуется Суссекс.

Сесил смотрит на Елизавету.

— Поначалу он думал, что благоразумнее будет оставаться во Франции, пока скандал не утихнет. Но — простите меня, мадам, — когда один из наших тайных агентов при французском дворе выразил мнение, что его брак с леди Катериной лишь облегчит заключение брака между вами и лордом Робертом, Хартфорд успокоился и передумал.

— Раны Христовы! — в ярости кричит Елизавета и с такой силой ударяет по столу кулаком, что члены ее Совета подпрыгивают. — Да прекратятся ли когда-нибудь эти гнусные слухи? А вы, Робин, немедленно прекратите улыбаться. — Дадли покорно изображает стыд и раскаяние.

— Ладно, хватит уже об этом, — продолжает королева. — Слава богу, лорд Хартфорд едет домой, и теперь мы непременно доберемся в этом деле до самой сути.

У Кейт все не шли из головы слова Тюдора о том, что принцев нет в Тауэре. Это казалось ей вполне объяснимым. Ее отец был человеком осторожным и предусмотрительным. Когда летом после коронации стало известно обо всех этих заговорах, он мог перевезти мальчиков в какое-нибудь тайное место, откуда их никто не мог похитить. Видимо, Ричард рассуждал так: если была предпринята одна попытка, то возможны и другие.

А вдруг принцы все это время находились в Шерифф-Хаттоне? Может быть, их перевезли туда, когда полномочным представителем короля на севере был назначен Линкольн? Ну что же, ввиду угрозы со стороны Тюдора, это место было самым безопасным, к тому же Шерифф-Хаттон давно служил убежищем, где Йорки укрывали своих законных наследников и бастардов. Не было ли среди них и сыновей Эдуарда IV, которых тайно поместили туда вместе с их сестрами?

Именно в Шерифф-Хаттоне когда-то содержался и единокровный брат Кейт Джон. Правда, сейчас мальчик находился в Кале, и будущее его после смерти отца было неясным, а на ее последние письма он не отвечал. Но даже если бы Кейт и имела возможность связаться с Джоном, она бы ни за что не доверила бумаге такой опасный вопрос.

Так или иначе, сейчас принцев в Шерифф-Хаттоне абсолютно точно не было. Генрих Тюдор наверняка проверил это место — ведь ему нужно было во что бы то ни стало найти их, живых или мертвых. И если допустить, что сыновья Эдуарда действительно находились там во время битвы при Босворте, то куда они подевались теперь?

Кейт была уверена, что ответ на этот вопрос знает Джон де ла Поль. Может быть, после Босворта он поспешил в Шерифф-Хаттон и переправил принцев в другое тайное место? Не исключено, кстати, что именно по этой причине он и исчез сразу после сражения. Может быть, он увез принцев из Англии к их тетушке Маргарите, герцогине Бургундской. Кейт никогда не видела эту женщину, но отец часто говорил о Маргарите, неизменно вспоминая ее с любовью и уважением. Маргарита Бургундская помогала Ричарду прятаться, когда в молодости они с королем Эдуардом искали убежища в Брюгге. Это было после того, как Уорик и Кларенс изгнали Эдуарда из его королевства. Джон тоже тепло отзывался о тетушке Маргарите. Она, безусловно, с готовностью предоставила бы убежище и ему, и принцам.

Чем больше думала об этом Кейт, тем разумнее казались ей собственные выводы, и постепенно она испытала желанное чувство облегчения: наконец-то стало понятно, почему отец никому не мог показать принцев. Но все это были только домыслы. Вот если бы можно было поговорить с Джоном или хотя бы отправить ему послание. Да вот только как это сделать, если даже местонахождение его до сих пор неизвестно.

Кейт хотелось знать, что с ним случилось, — незнание убивало бедняжку. Может быть, ее возлюбленный лежал где-то сейчас мертвый и безвестный. От этой мысли у нее перехватило дыхание.

«Нет, — не думай об этом, — приказала она себе. — Джон умный и ловкий, он наверняка где-то прячется».

И тут же Кейт овладело неодолимое желание оказаться рядом с ним, но не только для того, чтобы еще раз увидеть любимое лицо. Ей было просто необходимо задать Джону этот столь важный для нее вопрос: не находились ли принцы под его защитой в Шерифф-Хаттоне?

Нед здесь, в Тауэре. Сэр Эдвард сообщил мне, что его арестовали в Дувре и, доставив под охраной сюда, поместили в доме лейтенанта. Не знаю, смеяться мне или плакать, потому что хотя я и радуюсь при мысли о том, что Нед рядом, однако наряду с этим чувствую, что мне, ему и нашему ребенку грозит нешуточная опасность.

— Могу я увидеть мужа?

— К сожалению, нет, миледи. Королева категорически запретила это. Но милорд Хартфорд посылает вам вот это и спрашивает о вашем здоровье. — Лейтенант протягивает мне маленький букет фиалок. Фиалки — знак чистоты, изящества и верности. Ко мне словно возвращается моя добрая репутация. — Вы оба по отдельности будете допрошены Тайным советом, — сообщает мне сэр Эдвард.

— Но я уже рассказала вам все, что знаю, — возражаю я.

— Расследование пока еще не закончено, миледи, — говорит мой тюремщик, собираясь уходить.

— Пожалуйста, передайте моему мужу, что я в добром здравии! — кричу я ему вслед.

Он останавливается и кивает.

Кейт, в отличие от жен других знатных людей, не наблюдала церемонию коронации. Ей не хотелось видеть торжество Тюдора, изображающего из себя короля. Сославшись на плохое самочувствие, она осталась в отведенных им покоях, коротая время за чтением романа Томаса Мэлори «Смерть короля Артура».

Уильям выглядел просто великолепно в своем новом пурпурно-бархатном одеянии, отороченном горностаем и прошитом тремя полосками золотой тесьмы и белого меха, поверх он накинул шелковый плащ такого же цвета и надел синий пояс. Он торопился занять свое место в аббатстве, а потому ушел рано, схватив графский венец. Уильям все еще злился на жену за то, что она не сообщила ему, о чем говорила с королем и леди Маргаритой. Кейт понимала, что он боится, не брякнула ли она чего-нибудь такого, что может повредить его карьере. В конечном счете муж прекратил задавать ей вопросы, но Кейт чувствовала, что ее молчание все еще раздражает его.

Во дворце воцарилась необычная тишина, хотя до нее и доносились радостный перезвон вестминстерских колоколов и ликующие вопли толпы. Кейт помолилась за упокой души отца, смерть которого сделала возможной это торжество. И еще она неотступно думала о Джоне. Где он теперь? Все еще скрывается? Жив ли? Если бы только она могла увидеть его еще раз, хотя бы одним глазком, — о большем она и не просила.

Проходили часы. Она задремала, а проснувшись, увидела, что книга выпала у нее из рук и лежит на покрывале. Кейт услышала, как колокола аббатства пробили четыре. Весь двор сейчас, наверное, пирует в Вестминстер-Холле. Легкие шаги и женский смех за дверью свидетельствовали о том, что супруги пэров возвращаются в отведенные им комнаты.

Она встала, плеснула водой в лицо и, набравшись смелости, вышла за дверь. Большинство коридоров и комнат были пусты, только стражники стояли на своих местах. На них была новая форма — дублеты из алой материи, с пышными рукавами и гофрированные от талии; на голове — черные бархатные береты, в руках — алебарды. Уильям сказал, что это новая стража, учрежденная Генрихом, королевские телохранители, призванные обеспечивать личную безопасность его величества. Они стояли на своих постах бесстрастными лицами, явно не замечая Кейт, когда та проходила мимо. Она вошла в клуатр, и тут ей показалось, что за ней кто-то идет. Кейт в ожидании остановилась, однако никто так и не появился. Несколько мгновений спустя шаги раздались снова, но она опять никого не увидела.

Может быть, кто-то идет за ней — некий человек, который не хочет, чтобы его видели? Наверняка Генрих Тюдор приказал установить за дочерью Ричарда наблюдение, чтобы узнать, с кем она встречается и разговаривает. Возможно, он полагает, что она выведет его на кого-то, кому известна правда о принцах, потому что при дворе наверняка были люди, которые знали больше, чем говорили. Кейт на всякий случай решила впредь быть осторожнее. Она подождала еще, но никто так и не появился. Вероятно, показалось.

Кейт отправилась подышать свежим воздухом в сад на берегу реки. И внезапно увидела там старого знакомого.

— Пьетро! — воскликнула она.

Немолодой человек, читавший книгу на скамье у часовни Святого Стефана, подскочил на месте от неожиданности.

— Мадонна! — воскликнул Пьетро, но, судя по его виду, встрече явно не обрадовался.

Она подошла к нему и сказала:

— Мы с мужем приехали в Вестминстер на коронацию. Никак не думала, что вы все еще при дворе.

— В этом нет ничего удивительного. — Пьетро вроде бы даже слегка обиделся. — Человек должен искать свое счастье там, где его можно найти. Новому королю очень нравятся мои поэмы в честь его победы и его добродетелей. Он просил меня остаться.

— Понимаю, Пьетро, — кивнула Кейт, в душе немало подивившись тому, с какой быстротой маленький итальянец поменял свои убеждения. Ведь еще совсем недавно он воспевал восхождение на трон ее отца. Но потом она подумала, что, пожалуй, у бедного Пьетро не было иного выбора, кроме как демонстрировать преданность каждому очередному властителю.

Он неуверенно посмотрел на нее.

— Мадонна, то, о чем мы тайно беседовали с вами, — надеюсь, вы об этом больше никому не говорили?

— Я ни с кем не говорила об этом, — заверила поэта Кейт, умолчав о том, что записала все, о чем он ей рассказал. — Но, знаете, я все еще сомневаюсь, думая об этих несчастных мальчиках…

— Даже сомневаться теперь опасно, мадонна. Ибо все говорят, что они мертвы, — прервал ее Пьетро, опасливо озираясь по сторонам.

— Ясное дело, людям просто ничего другого не остается: ведь король собирается взять в жены Елизавету Йорк.

— Да, я тоже об этом слышал. Говорят, что он решил сначала короноваться, а затем уже — будучи законным монархом — сыграть свадьбу. Конечно, Генрих Тюдор ни в коем случае не хочет, чтобы у его недоброжелателей был повод утверждать, будто он обязан своим титулом жене!

Кейт испытала мимолетное сочувствие к своей кузине: вот бедняжка, ей предстоит стать женой этого отвратительного Тюдора! И поинтересовалась:

— А Елизавета Йорк сейчас при дворе?

— Я слышал, что да, мадонна. За ней приглядывает ее мать, которая не пользуется благоволением его величества. Не спрашивайте меня почему — это загадка.

Действительно, загадка, если только король не опасается того, что будущая теща станет вмешиваться в государственные дела. Или, может быть, Елизавета Вудвиль знает что-то такое, что делает ее опасной?

— Из ссылки вернулся ее сын Дорсет, — сказал Пьетро, стреляя глазами то в одну, то в другую сторону. — Король полностью признал и подтвердил все его титулы.

Но в любом случае, подумала Кейт, вероятность того, что Вудвили будут иметь при Тюдоре ту же власть, что и при Эдуарде, невелика. Она глубоко вздохнула и задала следующий вопрос:

— Да, кстати, нет ли каких-нибудь известий о графе Линкольне?

— Если и есть, то до меня они не доходили, мадонна. — Пьетро явно нервничал.

Кейт почувствовала новый укол тревоги за Джона. Успел ли он покинуть Англию? Или был где-то поблизости? Если бы только она могла написать ему. Она не собиралась изменять мужу, просто хотела спросить у Джона, не отправлял ли Ричард принцев в Шерифф-Хаттон.

Кейт не знала, хватит ли ей смелости подойти к вдовствующей королеве. Но, как выяснилось, Елизавета Вудвиль была в немилости. Не потому ли, что Тюдор подозревал: она скрывает какие-то сведения о своих сыновьях-принцах? Может быть, мать знала или подозревала, что они живы? Это объясняло, почему Елизавета в прошлом году согласилась покинуть убежище вместе со своими дочерьми. Но Кейт опасалась, что ее разговор может быть замечен. К тому же, хотя Вудвили и были ее родственниками, вполне возможно, что теперь они не пожелают водить с ней знакомство.

Если кто и мог поспособствовать ей в ее разысканиях, подумала Кейт, то это епископ Рассел. Она спросила Пьетро, остается ли Рассел по-прежнему лордом-канцлером.

— Нет, новый король его уволил. Рассел вернулся в свою епархию. А вот епископа Стиллингтона заточили в Йорке. Он совсем сошел с ума. — «Это явно расплата за фальшивое свидетельство о вымышленном браке Эдуарда, — подумала Кейт. — Уж конечно, Тюдор не захочет иметь дело с человеком, который объявил незаконнорожденной его будущую супругу».

— Прошу простить, мадонна, но я должен идти, — неловко сказал Пьетро. — У меня дела. — На протяжении всего их разговора итальянец чувствовал себя не в своей тарелке. Было ясно, поэт не желал более знать Катерину, а ее вопросы приводили его в замешательство.

Полночь, сэр Уильям Сесил беседует один на один с королевой. Елизавета имеет привычку заниматься государственными делами по ночам и частенько вызывает без всякого предупреждения своих министров, нимало не беспокоясь о том, что поднимает их с кроватей. Но Сесил еще не ложился спать, а потому не менее внимателен, чем Елизавета. Он знает, что им предстоит обсудить дело громадной важности.

В маленькой комнате с деревянными панелями очень душно, открыто лишь маленькое окошко, выходящее на Темзу. Где-то за стенами ухает сова. Ночь сегодня безлунная.

Сесил только что передал Елизавете протоколы допросов лорда Хартфорда и леди Катерины. Она читает их, хмурится.

— Я вижу, никаких расхождений в их показаниях нет. Другие свидетельства совпадают с этими?

— Да, совпадают. Конюх Барнаби подтвердил, что встретил тем утром леди Катерину и леди Джейн в Хартфорд-Хаусе. Видел их и другой конюх, Дженкин, этот — из окна наверху. А еще — повариха, когда они проходили через кухонную дверь. Я отпустил всех этих свидетелей. В Тауэре остается только госпожа Сентлоу. И уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания иметь дело с этой дамой и дальше: она — сущая ведьма! Но я искренне верю, что ей больше нечего нам сказать.

Пламя свечи зажигает искорки в глазах королевы.

— Отправьте Сентлоу домой в Дербишир — пусть ждет наших дальнейших распоряжений. Я не намерена так легко признать ее невиновность, даже если против этой дамы нет никаких доказательств. — Елизавета ненадолго замолкает. — Что еще, Мудрец? Мы уже объявили этот брак несуществующим?

— Пока нет, — задумчиво говорит Сесил. — Видите ли, мадам, леди Катерина на сносях, а, как вы знаете, во время родов нередко умирают и мать, и дитя. Госпожа Природа, может быть, решит проблему за нас.

Елизавета сверлит его взглядом:

— Я надеюсь, Уильям, вы не станете помогать госпоже Природе?

— Я, ваше величество? — Он искренне потрясен. — Я лишь предлагаю положиться на судьбу. Ну а если леди Катерина и ребенок останутся живы, тогда и будем решать, что с ними делать. Я не забываю, что она ваша родственница.

— К великому моему прискорбию! — вспыхивает королева.

Пьетро ушел, и Кейт принялась в одиночестве бродить по дорожкам среди цветочных клумб. Но вскоре поднялся сильный ветер, и она отправилась назад во дворец. Уильям будет в бешенстве, если по возвращении не найдет жену на месте.

Она ступила на тропинку, идущую вдоль часовни, и тут увидела мелькнувшие на миг фалды черного одеяния, исчезнувшие в клуатре. Может быть, это и есть тот самый человек, который шел за ней прежде и которого она сочла игрой воображения? Кейт прибавила шагу, но, когда дошла до клуатра, тот оказался пуст. Она настороженно продолжила путь — мимо стражников в их красных одеждах, вверх по винтовой лестнице и дальше — в свои комнаты, но не заметила ничего необычного. Кейт легла на кровать, ослабив шнуровку на животе, но почему-то никак не могла успокоиться. Неужели у нее настолько разыгралась фантазия? Такое случается с женщинами в ее положении. Кейт почувствовала, как не хватает ей здравого смысла Мэтти. Но верная горничная была далеко, в Раглане: по утрам бедняжку одолевала такая тошнота, что она не могла сопровождать госпожу в Лондон. Кейт пришлось взять с собой одну из своих уэльских горничных — маленькую, похожую на мышку Гвенлиан. Но сегодня ее здесь не было: Кейт разрешила девушке пойти посмотреть на процессию, а теперь Гвенлиан наверняка присоединилась к веселым уличным толпам. Шум, который они издавали, был слышен и здесь — во дворце.

Смеркалось. Кейт зажгла свечи и в этот момент услышала какой-то скребущий звук. Что бы это такое могло быть? Звук повторился — он исходил от двери. Кто-то явно пытался ее отпереть! Кейт опасливо вытащила ключ из скважины, радуясь, что по возвращении заперлась изнутри.

Неожиданно за дверью воцарилась полная тишина, а потом Кейт услышала шаги — крадущиеся, тихие, замирающие вдали. Похоже, некий злоумышленник пытался проникнуть в комнату. Незваный гость ушел, как только понял, что внутри кто-то есть.

Потрясенная, Кейт села на кровати и попыталась спокойно все обдумать. Она жалела, что не распахнула дверь и не увидела стоявшего по ту сторону человека. Уж очень она испугалась в тот момент. А хорошо бы взглянуть в лицо незваному гостю. Но теперь, кто бы он ни был, эта возможность была упущена.

Был ли это тот же самый человек, чье черное платье она видела в саду? Что ему было нужно от нее? Хотел ли он обыскать комнату или напугать ее хозяйку? Кейт снова стало не по себе.

Неужели кто-то следил за ней, пока она говорила с Пьетро сегодня? Нет, рядом абсолютно точно никого не было, и подслушать их разговор никто не мог, хотя… Да, сама она действительно не видела поблизости ни одной живой души, но теперь вспомнила, что Пьетро все время оглядывался. Может быть, он заметил кого-то и спешно придумал какой-то предлог, чтобы побыстрее ретироваться?

Ну ладно, если бы тот человек, который шуровал в дверной скважине, проник в комнату, когда Кейт отсутствовала, то что бы он нашел здесь такого, что могло бы изобличить ее… или пролить свет на тайну исчезновения принцев? Абсолютно ничего! Хотя постойте, она ведь хранила тут свои бумаги! Она подбежала к столу и подняла крышку ларца. Слава богу, бумаги лежали на своем месте, никто их не трогал. Кейт стояла, тяжело дыша, — у нее словно гора свалилась с плеч.

Но тот, кто пытался отпереть дверь, вернется — это ясно как божий день. Значит, ей нужно найти для этих бумаг какое-то безопасное место. Они никогда не должны попасть в чужие руки. Кейт посмотрела на дорожный сундук. В нем имелось потайное отделение, но оно легко открывалось — это мог сделать даже ребенок, а уж королевские шпионы и подавно. К тому же они будут искать тщательно. Нет, спрятать бумаги невозможно. Значит, ей придется носить их с собой.

Кейт немедля принялась за работу: сшила два белых платка, чтобы получилась небольшая сумочка, а сверху продела длинную ленточку. Она привязала ленточку себе на пояс под платье, предварительно сунув внутрь бумаги. То, что живот у нее вырос за один день, не имело значения: они с Уильямом так или иначе должны были вскоре уехать.

«Никто ничего и не заподозрит», — подумала Кейт, разглядывая себя в зеркале. Тяжелые складки юбки полностью скрывали небольшую выпуклость.

Теперь ее бумаги были в безопасности. И пусть прихвостни Тюдора сколько угодно обыскивают эту комнату.

Роды у меня начались сегодня утром, когда я лежала в постели. Повивальная бабка, плотного сложения деловая женщина, заранее объяснила мне, какие боли я буду испытывать. Я и раньше слышала о муках деторождения, но поначалу решила, что все эти разговоры были явным преувеличением, потому что боли оказались вполне терпимыми. Но по мере приближения к полудню они становились все сильнее и сильнее, и тогда повивальная бабка сказала, что я должна лечь и тужиться, когда мне это будет нужно, упираясь ногами в плотную полосу материи, которую она привязала к столбикам в ногах кровати. Потом она отправила Онор за голландским полотном, горячей водой, хлебом, сыром и вином и сама приготовила батистовые пеленки и бинты, крохотную распашонку и шапочку, расшитые мной еще раньше, курточку из тафты с атласными рукавчиками, маленький слюнявчик, носочки и вязаные рукавички. Старая дубовая колыбелька, которую доставил сэр Эдвард, стояла рядом с моей кроватью, устланная простынями и маленьким стеганым расшитым одеялом. Потом повивальная бабка закрыла окно, задернула занавески и повесила простыню на выцветший гобелен.

— Что вы делаете? — спросила я. — Здесь и без того душно — мне нужно немного воздуха.

— Воздух Сити тлетворен, он вреден для вашего ребеночка, — ответила она, — и к тому же малыша могут испугать фигуры на гобелене. Осторожность не помешает!

Я задыхаюсь и потею, роды длятся, как мне кажется, уже долгие часы, а боли все усиливаются, и мне приходится признать, что большинство слухов не были ложью. Я изо всех сил стараюсь не закричать. Но потом что-то меняется, я чувствую какое-то всеподавляющее желание поднатужиться, и когда делаю это, боль стихает.

— Еще немного! — говорит повивальная бабка, заглядывая мне между раздвинутых ног. — Головка уже появилась. — И вот появляется он — мой сын. У Англии есть наконец наследник мужского пола и протестантского вероисповедания.

Малыш, слава богу, здоровенький. Я не могу на него наглядеться. Когда он присасывается к моей груди и моргает, глядя на меня своими молочно-голубыми глазками, я совершенно таю, мое сердце замирает от счастья. Это так странно, потому что я никогда не думала, что смогу кого-то полюбить сильнее, чем Неда. Но все же это совершенно другое чувство, и теперь я понимаю, что имеют в виду женщины, когда говорят, что готовы жизнь отдать за своего ребенка. Это такая самоотверженная любовь, которая будет защищать до конца, любовь до полного самозабвения к крохотному существу, которое во всем полностью зависит от тебя. Я сижу на кровати, держа сына на руках, и даю себе клятву, что он никогда не претерпит обиды от родителей. Уж я об этом позабочусь. И я говорю ему:

— Рано или поздно все наши беды обязательно закончатся, и в один прекрасный день, мой маленький, ты станешь королем Англии.

Наконец наступил день, когда Уильям скрепя сердце согласился взять Кейт с собой в Лондон.

— Я так скучаю по столице, — уговаривала она мужа. — Помнится, в былые времена я получала такое удовольствие, делая покупки в Чипсайде. — Она не осмелилась сказать, что хочет еще раз увидеть Кросби-Холл, хотя, по правде говоря, и не знала толком, что будет чувствовать, когда там окажется. Трудно было поверить, что никого из них уже нет — отца, Анны, маленького Эдварда… ее любимых, которые жили здесь совсем недавно, — еще и трех лет не прошло.

Только теперь оценила Кейт свободу, которая была у нее тогда, когда она могла бродить по Лондону вместе с Мэтти. Золотые беззаботные денечки, канувшие в вечность. Ей хотелось бы навестить в Байнардс-Касле бабушку, герцогиню Сесилию, но Уильям сказал жене, что герцогиня покинула Лондон и теперь живет в Беркхемстеде — своем замке. Старушка, конечно, оплакивала смерть еще одного своего сына.

Итак, после долгих возражений Уильям все-таки позволил Кейт пойти с ним в город. Он согласился сопровождать жену в Чипсайд, сказав, что, пока она будет заниматься покупками, он хочет проконсультироваться со своим адвокатом в Темпле.

— Только надень плащ, жена, и спрячь лицо под капюшоном. Не хватало еще, чтобы тебя узнали, — озабоченно пробормотал он.

Это случилось, когда они подходили к дворцовым конюшням, где стояли их лошади и коляска: Кейт увидела выезжающего Джона. Для нее это было неожиданностью. Уильям сказал ей, что Джон по-прежнему где-то скрывается.

Кейт подняла голову, и капюшон упал ей на плечи. Ее взгляд встретился со взглядом Джона — это длилось всего лишь миг, но сколько удивления, облегчения и радости принес этот миг обоим. Они, конечно, не могли признать друг друга. Кейт была не только замужней женщиной, но еще и дочерью убитого узурпатора, так что оба прекрасно понимали, насколько опасными могут оказаться сейчас любые контакты между ними. Когда Уильям обернулся, капюшон Кейт уже снова был на месте, а Джон рысцой двигался прочь — два конюха бежали следом.

— Сын?! — взволнованно восклицает Елизавета.

— Бастард — и не более того, — успокаивает ее Сесил. — Не забывайте, они не могут предъявить ни священника, ни свидетеля, который присутствовал на их венчании. Одно из двух: мы должны либо найти этого священника, либо признать брак незаконным. Решение за вами, ваше величество.

— Брак должен быть признан незаконным, — требует королева, преодолевая собственное волнение. — Удостоверьтесь, чтобы все было как надо!

Я не могла поверить, когда пришло разрешение королевы на почетное крещение нашего младенца. Сэр Эдвард из милосердия отправил эту просьбу, и она была без промедления удовлетворена. И вот я, не успевшая оправиться от родов и тайно отведенная в церковь капелланом Тауэра, теперь стою в алтарной части королевской часовни Святого Петра «в оковах», одетая в лучшее платье, которое нашлось в моем багаже, и смотрю поверх купели на Неда, который стоит напротив меня между двумя бифитерами. Нас обоих сопровождают стражники, и разговаривать нам запрещено, но мы глазами передаем друг другу все, что нельзя сказать. Я вижу, как мой муж любовно смотрит на нашего крошку-сына, которого сэр Эдвард берет у няньки, и сердце у меня готово разорваться от горького и радостного чувства.

В этом дне слилось все — боль, печаль и радость. Я уверена, Нед осознает, что под нашими ногами покоятся бренные останки тех, кого мы любили, — его и моего отца, моей старшей сестры. Войти сюда было не так-то просто, и мне пришлось взять себя в руки.

Но я должна постараться выглядеть веселой. Все не так уж и плохо: приговор Неду пока не вынесен, с нами обоими хорошо обходятся, а наш брак не оспаривается. Я пытаюсь подавить в себе негодование: королева, хотя и милостиво разрешила эту церемонию, не допустила к нам священника. Вместо него сэр Эдвард, выступающий в роли крестного отца, брызгает воду из купели на нашего сына. Именем Отца, Сына и Святого Духа лейтенант нарекает ребенка Эдвардом и присваивает ему почетный титул[70] виконта Бошана, который он получает как наследник отца.

По возвращении из Сити Уильям, к большой своей радости, получил от короля приглашение отужинать с ним в обществе еще нескольких лордов. Похоже, Генрих Тюдор пытался завоевать популярность.

Уильям никак не мог решить, что ему надеть. Рубашка казалась ему недостаточно красивой, на лучшем костюме обнаружилось пятно. Кейт спешно вывела пятно, почистила костюм щеткой, потом взяла рубашку и принялась украшать ее воротник вышивкой. Муж скупо кивнул в знак благодарности и оставил ее, сказав, что до ужина ему надо еще кое с кем встретиться.

Кейт развернула свои немногочисленные покупки, с радостью думая о Джоне. У нее словно гора с плеч упала, когда она увидела, что тот жив и здоров. Может быть, даст Бог, Джон попытается устроить встречу с ней. Кейт понимала, насколько это опасно, но была готова рискнуть многим ради возможности поговорить с возлюбленным, к тому же ей очень хотелось спросить его о судьбе принцев.

Жизнь неожиданно стала казаться ей гораздо светлее. На сердце стало легче. Если долго ждать, то хорошее все же рано или поздно случается, Господь отвечает на твои молитвы.

— Миледи, привезли мебель, выписанную королевой из Уордроба, — сообщает мне сэр Эдвард.

Наконец-то! Теперь я смогу покинуть Белл-Тауэр и перебраться в более приличные условия.

— Благодарю вас за беспокойство, сэр, — говорю я, недоумевая, почему лейтенант поглядывает на меня смущенным взглядом. — Я уверена, что привезенными вещами вполне можно пользоваться.

— Видите ли, миледи, гм-м-м… меня… э-э-э… несколько обескураживает этот дар. Большинство вещей старые и пришли в негодность.

— Я уверена, что ее величеству об этом неизвестно и у нее на уме было совсем иное, — поспешно вставляю я.

— Вы просто читаете мои мысли, миледи, — отвечает лейтенант, но, когда наши глаза встречаются, они говорят совсем иное. — Я прикажу принести все, и вы сможете выбрать то, что сочтете нужным.

Он провожает меня в подготовленные комнаты. Стены здесь обиты дубовыми панелями, а зарешеченные окна довольно просторны. Правда, выходят они на лужайку Тауэра и часовню. Я знаю, что всякий раз, глядя в эти окна, я буду вспоминать о своей несчастной сестре. Но здесь мне будет куда как удобнее, и, главное, моему сыну эти комнаты подходят гораздо больше, чем Белл-Тауэр.

Мебель, присланная в дар королевой, и в самом деле совсем ветхая. Шесть гобеленов могут закрыть стены и воспрепятствовать сквознякам, но им, наверное, уже лет сто, не меньше. Два турецких ковра наверняка знавали лучшие времена, но теперь сильно запачкались и пообтрепались. Дубовое кресло грозит рухнуть, древесина потрескалась, а сквозь дыры в протертой золотистой материи сиденья и подлокотников видна набивка. На кресле лежит бархатная подушка с уродливым темным пятном посередине.

— Есть еще кровать в разобранном виде, — сообщает сэр Эдвард. — Но ставить ее сюда, пожалуй, не стоит. Это не кровать, а так — одно название. Поэтому я лучше перенесу ту, что была у вас в Белл-Тауэре. — На тюфяке для Онор лежит расползающееся одеяло из дамаста — оно тоже совсем ветхое. Сэр Эдвард покачивает головой. — Жалкое барахло, миледи. Что касается скамеечек для ног, то я воздержусь их вам показывать.

— Почему? — спрашиваю я.

— Я их узнал — ими пользовался покойный король Генрих, я помню эти скамеечки по тем дням, когда был при дворе. Он клал на них свои покрытые язвами ноги. На бархате остались пятна от гноя: они так впитались, что не отчистить. Откровенно говоря, миледи, я испытываю стыд оттого, что вам причинено такое неудобство.

«Нанесено оскорбление», — думаю я. Елизавета специально это все прислала, чтобы унизить меня.

— Мне очень жаль, миледи, — продолжает сэр Эдвард. — Мы с женой дадим вам кое-какую мебель. А чтобы хоть чем-то вас порадовать, я пошлю за вашими горничными и попрошу доставить сюда ваших зверушек. Будет у вас тут компания, чтобы вам с ребеночком было повеселее.

И вот сюда приносят мою прежнюю кровать, заново собирают ее и украшают новым балдахином из дамаста и великолепным шелковым одеялом в красно-золотистую полоску. Вскоре в Тауэр привозят старую верную Эллен и мою горничную Коффин. Сюда также переезжают обе мои любимые собачки — Артур и Гвиневра и обезьянка Джестер, которую я приобрела незадолго до ареста.

Кроме того, мне доставляют четыре хороших платья и арселе, а также несколько смен нижнего белья. Онор укладывает все в сундук, стоящий рядом с моей кроватью. Эллен очень рада нашей встрече, а уж про меня и говорить нечего. Вскоре моя старая няня начинает руководить обеими горничными. И развивает бешеную деятельность. А я тем временем спокойно кормлю и нянчу маленького.

Было уже поздно, но Уильям так еще и не вернулся с ужина у короля. Кейт подумала, что муж ее наверняка упивается своим возвращением в круги, подобающие его титулу, и вряд ли упустит случай продемонстрировать Генриху свои верноподданнические чувства. Она с горечью вспомнила, с какой готовностью он предал ее отца, правда сейчас Кейт не испытывала такой боли, как прежде, потому что сегодняшние события несколько приглушили ее скорбь. Во-первых, она встретила Джона и видела искорку любви, невольно вспыхнувшую в его глазах; а кроме того, потом она познакомилась с собственной матерью — неудивительно, что от возбуждения Кейт было трудно уснуть!

Она почувствовала какое-то странное шевеление в животе, словно бабочка била крылышками, и не сразу сообразила, что таким образом впервые дает о себе знать ее ребенок. Ее первая беременность закончилась слишком рано, и в прошлый раз Кейт не испытывала подобных ощущений. Ее наполнило какое-то благоговейное удивление, когда она, положив ладонь на живот, ощутила эту новую жизнь внутри себя. Воистину Господь проявил к ней сегодня доброту.

Кейт поднялась с кровати, надела ночную рубашку и, встав на колени на молельную скамеечку под зарешеченным окном, в лунном свете вознесла горячую благодарность Господу.

Поднявшись, она увидела запечатанное письмо, подсунутое под дверь. Кейт схватила его. На воске не было печати, подпись тоже отсутствовала. Но она сразу же узнала в изящном почерке — руку Джона. Она открыла письмо и принялась жадно читать.

— Ее величество недовольна тем, что многие ее подданные, включая даже некоторых придворных, сочувствуют леди Катерине Грей, — возмущенно говорит господин секретарь Сесил графу Суссексу. — Вот сообщения — прочитайте сами! — Он показывает на кипу бумаг, лежащую на его столе. Сесил с Суссексом приехали на заседание Совета заблаговременно, и пока, кроме них, за длинным столом никого нет.

— Люди помнят регента Сомерсета — «доброго герцога», как его называли. А Хартфорд — его сын, так что удивляться тут, на мой взгляд, не приходится, — отвечает граф.

— Для них Хартфорд — благородный рыцарь, несправедливо пострадавший от гнева королевы, которая запретила бедняге жениться на даме его сердца, — презрительно говорит Сесил.

— Некоторые видят в леди Катерине подобие ее сестры, леди Джейн, — бормочет Суссекс, читая бумаги. — Этакую отважную протестантскую героиню.

— Только они почему-то забывают, что эта протестантка плела интриги с испанцами, — иронически замечает Сесил. — Но большинство людей возмущенно спрашивают: почему мужа и жену не только насильно разлучили друг с другом, но еще и отправили в Тауэр?

— Насколько я знаю, ходят разговоры, что их будут судить как преступников и даже собираются казнить. Или что королева потребует от парламента объявить их сына бастардом. Многие говорят, что теперь леди Катерина должна быть официально названа наследницей трона. А кое-кто и вовсе подозревает, милорд, будто вам давным-давно было известно об их браке. — Суссекс усмехается.

— Глупость несусветная! — отвечает Сесил.

— Но скажите мне, есть хоть какое-то зерно истины в этих слухах? Королева все еще намерена объявить ребенка незаконнорожденным?

— Думаю — да. Но ее беспокоит, что народ явно сочувствует леди Катерине, и ее величество опасается предстать в невыгодном свете, хотя и чувствует себя страшно оскорбленной. Так что пока королева ничего не намерена предпринимать. Но в то же время ее величество предполагает продемонстрировать расположение к этой паре, чтобы успокоить общественное мнение.

Сэр Эдвард Уорнер появляется в пять часов, когда подают ужин. Он приказывает принести дополнительный прибор и собственноручно раскладывает нам обоим на тарелки запеченное мясо и нарезает пирог.

— То, что я вам скажу, миледи, предназначается только для ваших ушей, — говорит он.

— Значит, вы прочли эту книгу, сэр Эдвард? — с волнением спрашиваю я.

— Да, прочел, — отвечает он. Его немолодое мужественное лицо кажется необыкновенно оживленным. — Это рукописная хроника — я никогда прежде про нее не слышал и даже не подозревал о ее существовании. Она привезена из Кройландского монастыря, что близ Линкольна. И тот, кто ее написал, много чего знал о Ричарде Третьем!

Может быть, наконец-то нам станет известна истина? Молю об этом Бога. Понимаю, что это глупо, но никак не могу прогнать из головы мысль, что судьба принцев может каким-то образом сказаться на судьбе моего собственного ребенка.

— Автор пишет о себе как о члене Королевского совета, а стало быть, он был в курсе событий и хорошо информирован, — объясняет сэр Эдвард. — Он написал свою хронику, находясь в Кройландском монастыре, через девять месяцев после битвы при Босворте, то есть уже при Генрихе Седьмом. Не приходится сомневаться, что автор не питал ни малейших симпатий к Ричарду Третьему.

— Тогда почему эта книга была запрещена? — недоумеваю я. — Генрих наверняка одобрил бы ее.

Сэр Эдвард хмурится:

— Миледи, этот вопрос в некоторой мере поставил в тупик и нас с олдерменом Смитом. Мы с ним вместе внимательно перечитали хронику. Как я уже говорил, эта тема заинтересовала моего друга, хотя он считает, что о некоторых вещах говорить открыто до сих пор опасно. Понимаете, титул ее величества унаследован от Генриха Седьмого, а Генрих женился на Елизавете Йорк, которую Ричард Третий объявил незаконнорожденной. Генриху надо было бы подтвердить легитимность супруги через парламент, но я нигде не читал, чтобы он сделал это.

— Не понимаю.

— В Кройландской хронике приводится текст парламентского Акта от тысяча четыреста восемьдесят четвертого года, названного «Titulus Regius»; этим актом подтверждается право Ричарда на трон. В акте обосновываются его претензии, а именно говорится об имевшем место ранее браке его брата с Элеонорой Батлер, в силу чего все дети Эдуарда Четвертого от Елизаветы Вудвиль объявляются незаконнорожденными.

— Я не понимаю, какое это может иметь значение, — говорю я. — Ведь наверняка Генрих впоследствии аннулировал этот акт.

Сэр Эдвард понижает голос:

— Я уверен, что аннулировал. Но сделал это тайно. Представьте, что вы — Генрих Седьмой и легитимность вашей королевы под сомнением. Стали бы вы афишировать это? Генрих, видимо, понимал, что его претензии на трон по крови довольно слабы и многие посчитают их неосновательными, пока они не будут подкреплены женитьбой на наследнице из дома Йорков. Он не мог допустить, чтобы на руках у его врагов оказались свидетельства того, что Елизавета незаконнорожденная, — они бы тут же стали оспаривать его право на королевский титул. Поэтому я предполагаю, что он изъял все копии «Titulus Regius», а потому уничтожению подлежала и Кройландская хроника.

В этом есть резон.

— Но каким образом хроника эта попала в руки олдермена Смита?

— Она оказалась в сундуке со старыми книгами и бумагами, который оставил ему дед. Семья моего друга происходит из Линкольншира, а двоюродный брат его дедушки был монахом в Кройланде — в те времена это был очень крупный монастырь. В сундуке оказались и две другие старые хроники, и Смит показал их мне. Просто великолепные иллюминированнные рукописи. Он считает, что во время повсеместного уничтожения монастырей его дед спрятал их от людей короля. Тогда много старых хроник просто сжигали, и содержимое большинства монастырских библиотек бесследно исчезло.

Я слишком возбуждена, даже есть не могу.

— Прошу вас, мой добрый сэр Эдвард, расскажите, что еще вы обнаружили в этой хронике.

Он улыбается:

— Много нелестных слов в адрес Ричарда Третьего. Автор отзывается о нем весьма неодобрительно, считает его человеком бесчестным и лживым, гневно клеймит его за сумасбродство и сладострастие. Даже казнь в воскресенье вменяет ему в вину. Автор хроники заявляет, что старался быть объективным и писал историю без всякого предубеждения, отбросив в сторону ненависть и симпатии. И я думаю, так оно и было. Он пишет, например, что Ричард обладал такими достоинствами, как быстрый ум и бесстрашие, что в делах государственных был проницателен. Показательно, что автор не обвиняет Ричарда в убийстве Генриха Шестого, напротив, он намекает, что ответственность за это злодеяние лежит на Эдуарде Четвертом.

Я вздыхаю:

— Все это так запутано — некоторые сведения противоречат друг другу. В «Большой хронике», если помните, утверждается совершенно противоположное. Как узнать, где тут правда?

— Да, миледи, вы очень точно сформулировали главную трудность истории! — кивает сэр Эдвард, вытирая пальцы о салфетку, а потом предлагая мне блюдо с яблоками. — Приходится критически подходить к источникам, и, по моему убеждению, этот хроникер был человеком значительно более осведомленным, нежели автор «Большой хроники». Он явно был посвящен в дела государства.

Я вгрызаюсь в яблоко; оно сладкое, но слегка увяло — лучшие запасы уже съедены.

— Я и в этом случае сделал кое-какие записи, — говорит лейтенант и достает из своих необъятных карманов несколько листов бумаги. — Автор Кройландской хроники считает, что Ричард намеревался захватить трон с того самого момента, как узнал о смерти брата, короля Эдуарда. Он утверждает, что после того, как Глостер поместил своего младшего племянника к брату в Тауэр, он уже не скрывал своих планов от Бекингема, которому полностью доверял.

Это совпадает с тем, что написала Катерина Плантагенет. Очень интересно.

— После этого Ричард открыто вел себя как король, — продолжает сэр Эдвард, — и кройландский хроникер утверждает, что история о двоеженстве Эдуарда была лишь прикрытием, подходящим предлогом для захвата трона. Он намекает, что так считали и многие другие члены Совета, но, не желая повторить судьбу Гастингса, благоразумно помалкивали. И он пишет, что Ричард обманом захватил королевство.

— А про принцев там что-нибудь говорится? — с надеждой спрашиваю я.

— Да. В хронике сказано, что сыновья короля Эдуарда содержались в Тауэре. Автор ее пишет, что они находились там под особым присмотром во время первого путешествия Ричарда по стране, предпринятого им сразу после коронации. Они оставались в Тауэре и потом, на момент торжественной церемонии наречения сына Ричарда принцем Уэльским.

Тут я перебиваю собеседника, воскликнув:

— Я знаю, кто это написал! Наверняка автором хроники был Рассел, лорд-канцлер, епископ Линкольна. Именно он сказал Катерине Плантагенет, что принцы были на тот момент живы.

— А что, вполне возможно! — соглашается сэр Эдвард. — Кройландский монастырь находился в его епархии. Катерина писала, что Рассел вернулся в Линкольн, когда Генрих Седьмой его уволил.

— Что еще он пишет?

— Больше о принцах нет ни слова. Это очень странно.

— Но человек его положения наверняка должен был знать, что с ними стало.

— Что ж, миледи, если Рассел это и знал, то предпочел промолчать.

— Но почему? В правление Генриха Седьмого об этом можно было говорить без опаски.

— Да, но только в том случае, если принцы действительно были убиты.

Я смотрю на него, открыв рот.

— Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, Рассел помалкивал о принцах, потому что знал: они были живы и отправлены в укромное место?

— Вполне возможно. Рассел знал, что принцы находились в Тауэре вплоть до сентября, а из этого вытекает, что он, вероятно, знал, что с ними случилось и после. Король ему доверял, так что он был, вероятно, посвящен во многие государственные тайны. В тысяча четыреста восемьдесят шестом году, когда Рассел писал свою хронику, обвинять Ричарда Третьего в убийстве можно было без всяких опасений. Не постеснялся же епископ обвинить его в других преступлениях! Так что если бы он знал или подозревал, что Ричард предал принцев смерти, то наверняка сказал бы об этом. Но он пишет только, что Ричард изолировал чад своего брата. Заметьте: изолировал, а не убил. Возможно, Катерина Плантагенет близко подошла к раскрытию этой тайны, предположив, что принцев тайно переправили в Шерифф-Хаттон. Но если так, неизбежно возникает вопрос: что случилось с ними после битвы при Босворте?

— Если сыновья Эдуарда находились там, то королю Генриху наверняка это стало известно.

— Несомненно. Я уверен, что Елизавета Йорк много чего знала. Видимо, поэтому новый король и его мать глаз с нее не сводили.

— Сэр Эдвард, я все равно не понимаю… Допустим, Генрих узнал, что принцы находятся в Шерифф-Хаттоне. И как, по-вашему, в таком случае он должен был поступить с ними, руководствуясь логикой… нет, соображениями безопасности?

Лейтенант пристально смотрит на меня и ничего не говорит. Не дождавшись ответа, я начинаю рассуждать вслух:

— Решив жениться на их сестре, он тем самым признавал их законными наследниками Йорков. Но если принцы были живы, то трон по праву принадлежал Эдуарду Пятому. А ему к тому времени уже исполнилось пятнадцать — достаточно, чтобы править королевством. Сэр Эдвард, выходит, что для Генриха не было ничего опаснее живых принцев.

— Вы забываете, миледи, что Генрих приказал трижды обыскать Тауэр вдоль и поперек. Мало того, он явно считал Перкина Уорбека серьезной угрозой. Меры, которые король в течение нескольких лет принимал для борьбы с этим авантюристом, доказывают: Генрих опасался, что Уорбек может оказаться вовсе не самозванцем. Он не знал наверняка, что случилось с принцами. Потому как если бы знал, то разобрался бы с Уорбеком быстро и без лишних разговоров.

— Да, пожалуй, вы правы, сэр. Мне просто хочется думать, что принцы остались живы. Именно это пыталась доказать Катерина. Для нее это было очень важно.

— Вы поэтому хотите доискаться до правды? — мягко спрашивает сэр Эдвард.

— Да, это одна из причин. И… — Я вдруг понимаю, что не могу говорить. У меня неожиданно слезы наворачиваются на глаза, потому что я вспоминаю: мой сын тоже представляет собой угрозу короне. Уж слишком все это похоже на мою собственную историю. — Принцы всегда меня интересовали, — поспешно заканчиваю я.

К счастью, сэр Эдвард не заметил моего замешательства.

— Эти бумаги невероятно меня заинтересовали, миледи. Я уж думал, что ничего нового тут не найти. Но, следуя нашему фамильному девизу — «Иди вперед и не страшись», — я теперь должен дойти до конца.

Мы весело смеемся этой его шутке, и лейтенант даже похлопывает меня по руке, подтверждая, что мы с ним единомышленники. Сейчас мы не тюремщик и узница, а друзья, объединенные одной общей целью — разгадать тайну. Затем сэр Эдвард снова обращается к своим записям, вглядывается в них в свете догорающей свечи и говорит:

— Возвращаясь к епископу Расселу. Упомянув, что распространились слухи о жестоком убийстве принцев, он далее пишет, что не прошло и нескольких недель, как эти слухи возымели действие и подданные стали смотреть на Ричарда как на гнусного, кровавого узурпатора. Более того, Рассел говорит, что многие парламентарии критически относились к Акту «Titulus Regius», но даже самые решительные из них одобрили его под страхом наказания. Похоже, почти никто не верил в историю о первом браке Эдуарда.

— Я думаю, Катерина Плантагенет убедила себя в том, что ее отец верил в эту историю.

— Мы можем только похвалить ее за преданность отцу. — Лейтенант вытаскивает из стопки очередной лист. — Помимо всего прочего, Ричард практиковал принудительные займы. И епископ делает на этот счет следующее замечание: «Почему мы должны столь долго задерживаться на таких неприятных и пагубных вещах, тогда как мы даже и предполагать их не должны?» А далее пишет вот что — полагаю, это очень важно: «То же относится и к другим делам, о которых не написано в этой книге и о коих мне горько говорить». — Сэр Эдвард поднимает взгляд. — Что вы думаете об этом, миледи?

— Он имеет в виду принцев? — спрашиваю я. — Если так, то звучит зловеще.

— Это может быть косвенным намеком на нравственность Ричарда Третьего, относительно которой епископ всегда придерживался весьма низкого мнения. Может быть, он намеренно не желал ясно выражаться, затрагивая подобную тему.

— Разве Ричард был безнравственным? Его дочь пишет о его прямоте и высоких моральных качествах.

— Боюсь, Катерина была необъективна и видела перед собой того человека, которого хотела видеть. А епископ рассматривал смерть королевского сына как возмездие грешнику, который занял трон без благословения Божьего. Это совершенно убийственное суждение. И еще Рассел осуждал желание короля жениться на своей племяннице Елизавете, говоря, что это кровосмесительная страсть, противная Господу. Он пишет, что королева стала чувствовать себя хуже, потому что Ричард перестал заходить в ее спальню, ссылаясь на то, что это рекомендовал ему придворный лекарь. Ясно, что епископ считает этот предлог надуманным! Да что говорить, он напрямую утверждает, что король собственной жестокостью ускорил смерть жены. Далее Рассел пишет, что советники Ричарда отговаривали его жениться на Елизавете, предупреждая, что, если он сделает это, против него поднимется весь север, обвинив его в смерти королевы Анны. В конце концов он отказался от этой затеи, хотя и очень неохотно.

— Это показывает Ричарда в дурном свете.

— Согласен. Но, описывая битву при Босворте, Рассел пишет, что Ричард получил в сражении множество смертельных ран, однако даже не пытался бежать, а пал на поле боя как мужественный, отважный воин. Но если это похоже на похвалу, то имейте в виду: сразу же вслед за этим епископ утверждает, что само Провидение даровало великую победу Генриху Тюдору. Рассел действительно объективно излагал факты: о героической смерти Ричарда широко известно. И это все, миледи. Никаких окончательных выводов мне обнаружить не удалось. И хотя впечатление в целом складывается такое, что принцы, вероятно, были убиты, доказательств этому по-прежнему нет. — Он разочарованно качает головой, а потом заключает: — Я вижу, вы устали, миледи. Вам нужно отдохнуть. Позвольте поблагодарить вас за интереснейшую беседу, которая доставила мне немалое удовольствие. Желаю вам доброй ночи.

Лейтенант уходит, а я погружаюсь в размышления: будет ли когда-нибудь разгадана тайна принцев? Возможно, никто никогда так и не узнает, что же с ними случилось. Вряд ли они все еще живы, а поскольку за последние восемьдесят лет о сыновьях Эдуарда ничего не было слышно, вполне вероятно, что они действительно были убиты по приказу Ричарда.

Кейт крадучись спустилась по винтовой лестнице и вышла во двор. Утро было пронзительно холодным, и она надела самое теплое свое платье, а поверх — плащ с меховой подкладкой и капюшоном, полностью скрывавшим лицо. На последнем настоял Уильям. Ему она сказала, что идет повидаться с матерью, вознеся безмолвную молитву Господу, в которой просила прощения за эту ложь. Она и в самом деле собиралась встретиться с Кэт От, но первые два часа хотела провести не с нею. Кейт надеялась, что мать не придет навестить ее раньше.

Уильям, как она и предполагала, попытался ставить ей палки в колеса.

— Разве твоя мать не может прийти сюда? — спрашивал он, хмуря брови.

— Нет, — отвечала Кейт, — не может. Мы с ней договорились встретиться в часовне Святого Стефана: хотим возблагодарить Господа за то, что воссоединились, а потом остаться на десятичасовую мессу.

«Да простит меня Господь за эту ложь», — беззвучно молилась Кейт, надеясь, что Уильям не будет настаивать на том, чтобы сопровождать жену.

Он и не настаивал. Граф отправлялся на охоту вместе с Генрихом и другими лордами, заслужившими королевскую благосклонность, а потому ни о чем другом и думать не мог. В восемь часов он ушел, оставив жену.

Выйдя из комнаты, она взволнованно оглянулась, а потом заперла замок. Поблизости никого не было. По крайней мере, так ей показалось. Но, спускаясь по лестнице, Кейт услышала наверху какой-то звук — приглушенный и осторожный. Она остановилась и прислушалась, но все смолкло. Тишина. Над нею располагалась лестничная площадка. Может быть, человек свернул в коридор, направляясь по своим делам, не имеющим к ней никакого отношения. Кейт напомнила себе, что находится во дворце: люди здесь все время приходят и уходят. Она на всякий случай выждала немного, но, больше не услышав ничего подозрительного, двинулась дальше.

Добравшись до последней ступеньки винтовой лестницы, Кейт толкнула тяжелую, прошитую гвоздями дверь, заставила себя спокойно пройти мимо стражников и неторопливо двинулась к фонтану.

Джон уже ждал ее там, и он был так похож на легендарного рыцаря, героя приключенческих романов: высокий, мужественный, решительный и бесстрашный — самый лучший на свете. Увидев Кейт, он радостно ей улыбнулся. Сердце ее бешено заколотилось в груди!

Но когда она подошла к фонтану, улыбка на лице Джона моментально погасла. Внезапно Кейт почувствовала, как ее сзади схватили чьи-то сильные руки. Она вскрикнула и инстинктивно потянулась к Джону, но ее потащили прочь, и бедняжка с ужасом увидела, как какой-то вооруженный человек бросился к ее возлюбленному и приставил ему к горлу кинжал.

— Какого дьявола! Что вы делаете? — зарычал Джон. — Немедленно отпустите ее! Что все это значит?

Отчаянно закричав от страха за них обоих, Кейт ухватилась было за ограду фонтана, но ее грубо оттащили назад.

— Не сопротивляйтесь, прекрасная леди! — прозвучал хриплый голос человека, волочившего ее назад к лестнице.

Кейт кричала и лягалась, пытаясь отбиться, но неизвестный обидчик держал ее железной хваткой.

— Помогите! — взвизгнула она, потрясенная происходящим. Может, это ей только снится? Не может быть, чтобы все происходило на самом деле… Нет, просто не может быть…

— А ну стой! — крикнул Джон. — Отпусти ее, я сказал! Леди ничем не заслужила такого обращения.

— Ваша дама подозревается в государственной измене, — прорычал человек, угрожавший ему кинжалом. — И если вы помешаете нам исполнять наш долг, вы тоже будете арестованы.

— Не говорите ерунды! — выпалил Джон. — Она пришла сюда на любовное свидание.

— Уж скорее на встречу заговорщиков!

— Нет! — завопила Кейт. Негодование и отчаяние переполняли ее. Она видела, что к ним бегут люди — узнать, что происходит, но королевская стража, появившаяся словно ниоткуда, не подпускала их.

Взгляд Джона кипел гневом.

— Невежественный негодяй! Ты хоть знаешь, кто я? Ко мне благоволит сам король. Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы плести заговоры против него?

Увы, больше ничего Кейт не услышала, потому что ее отволокли назад в башню. Там двое громил, невзирая на протесты и крики бедной женщины, то волоча, то подталкивая, дотащили ее до комнаты наверху, втолкнули внутрь и на глазах перепуганной Гвенлиан швырнули на кровать. Пальцы у Кейт болели — ей слишком сильно заламывали руки.

— Дайте мне ключ, — потребовал один из похитителей.

Кейт, пошарив в кармане, извлекла оттуда ключ и, дрожа от потрясения и негодования, протянула его.

— Как вы смеете так со мной обходиться? — выдохнула она. — Я ношу ребенка. Я никому не хочу зла. Мой муж узнает об этом.

— Не сомневайтесь, миледи, обязательно узнает, — сказал ей один из громил, криво ухмыльнувшись. Потом ее заперли.

Время тащится медленно. На улице слишком холодно, и гулять в сад я не выхожу. Словами не передать, до какой степени я жажду свободы. Временами я совершенно падаю духом. Разумеется, маленький Эдвард служит мне утешением, но ребенок не должен быть узником этих комнат. Его нужно выносить на воздух. Он должен знать своего отца.

Неда я не видела с того грустного и светлого дня, когда в часовне крестили маленького. Правда, сэр Эдвард позволяет ему регулярно писать мне. Письма Неда — это в первую очередь изъявления любви, и это дает мне опору, но иногда муж пишет о неопределенности нашего положения. Естественно, это не может его не тревожить. В последнем письме он написал:

Кейт не знала, сколько времени она просидела на кровати, с ужасом думая о разговоре, который ей предстоит, когда с охоты вернется Уильям. Она была так напугана, что боялась пошевелиться — сидела ссутулившись, вся покрывшись холодным потом. Страдая от тошноты и слабости, она не двигалась с места — только заламывала руки и плакала.

А потом вдруг почувствовала схваткообразные боли в животе. Вскоре они стали похожи на кинжальные удары, и бедняжка обхватила себя руками, поминутно охая. Маленькая Гвенлиан была рядом, она понимала, что должна бежать за помощью, но в то же время боялась оставить хозяйку одну в таком состоянии.

Потом на Кейт накатила теплая волна, и она с ужасом увидела, что сквозь ее юбки на одеяло просачивается алая кровь.

— Мой ребенок! — воскликнула она и застонала, когда схватки стали сильнее. — Помоги мне, кажется, я теряю ребенка!

— Что я должна делать? — взмолилась Гвенлиан, глядя на госпожу расширившимися от ужаса глазами.

— Позови стражника! Пожалуйста! Да делай же хоть что-нибудь!

Горничная принялась робко стучать в дверь. Она открылась, но Гвенлиан, к своему разочарованию, увидела у дверей двух стражников с алебардами.

— Приказ Тайного совета, — пояснил один из них, увидев лицо девушки. — Что за шум?

— У моей госпожи начались преждевременные роды! — взвизгнула Гвенлиан. — Нам срочно нужна помощь!

Стражник поскреб подбородок.

— Пожалуй, нужно найти врача, — сказал он своему товарищу.

Тот посмотрел на него с сомнением.

— Нам было приказано ни при каких обстоятельствах не покидать пост, — возразил он.

— Но у миледи страшные боли — и кровь идет! — завизжала Гвенлиан, слыша стоны Кейт у себя за спиной.

— Ну слава богу, я добралась, — раздался от двери бархатный голос. Гвенлиан вздохнула с облегчением, увидев Кэт От — она была именно тем человеком, который и был сейчас здесь нужен, — и разразилась слезами.

— Я пришла к твоей госпоже, как и обещала, — сказала Кэт. — Могу я войти? Что тут происходит?

— Кто вы такая? — спросил первый стражник.

— Мать миледи, — твердо ответила Кэт.

— Хорошо, входите. Но учтите: покидать комнату ей запрещено.

— Она и не может! — всхлипнула Гвенлиан. — Моей госпоже совсем плохо, она может потерять ребенка!

Кэт в ужасе посмотрела на стражника.

— Да в чем обвиняют мою дочь? — спросила она.

— Мне не позволено говорить об этом, мадам.

— Хорошо. — Она решительно стиснула губы. — Потом разберемся, а сейчас у нас есть дела поважнее. Прошу вас, пропустите меня.

— Может, одному из нас тоже войти? — неуверенно предложил второй стражник.

— Нет, это чисто женское дело! — безапелляционно заявила Кэт. — Мужчинам смотреть на такое неподобающе.

— Хорошо, — согласился первый стражник. — Только чтобы никаких крамольных разговоров.

— Я понятия не имею, что вы имеете в виду, — надменно ответила она, скрывая смятение.

Бедняжка в тревоге спрашивала себя: уж не проведали ли власти об интересе Кейт к принцам? Девочка вчера говорила, что ей кажется, будто за ней кто-то следит. Господи, взмолилась Катерина, только бы они не пронюхали, что она сама сегодня утром встречалась с королевой Елизаветой и лордом Дорсетом! Она там узнала кое-что весьма любопытное и теперь пришла поделиться этим с дочерью. Но пока, конечно, лучше ничего не говорить.

Эти мысли за несколько мгновений промелькнули у Катерины в голове, и она поспешила в комнату, где увидела Кейт, которая извивалась на кровати в огромной луже крови. И в тот же момент с трагической ясностью поняла, что внуку Ричарда, ее бывшего любовника, не суждено увидеть свет.

— Мадам, я умоляю вас: если вы не собираетесь вступать в брак, назовите вашего преемника, — говорит Сесил; вид у него донельзя усталый. — Дальше откладывать этот вопрос нельзя.

— Ваша горячая забота о судьбах королевства весьма отрадна, Мудрец, — отвечает ему Елизавета. — Но вы же знаете, насколько неприятны мне подобные беседы. Хотя, полагаю, вы от меня все равно не отстанете.

Они уже несколько часов ведут этот разговор; сейчас два часа ночи, и Сесил хочет одного: поскорее лечь в постель.

— Выбор у нас по-прежнему остается незавидный, — вздыхает ее величество. — Мария, королева шотландцев, Катерина Грей и леди Леннокс. — Леди Леннокс — кузина Елизаветы и тетушка королевы шотландцев.

— Ваш отец, король Генрих, исключил шотландскую династию из Акта о престолонаследии, — напоминает Сесил. — Но даже если бы этого не случилось, то королева Мария — чужеземка, а потому не может наследовать корону.

— А вот леди Леннокс это ничуть не смущает, и эта дерзкая дама считает себя вправе претендовать на трон.

— Она не может быть наследницей по условиям Акта, — не отступает Сесил. — Собирается ли ваше величество возбудить процесс против нее.

— Пусть пока посидит в Тауэре — это послужит ей уроком.

— Тогда остаются леди Катерина и ее сын.

Елизавета вспыхивает:

— Она не должна была рожать сына!

— В определенных кругах этого мальчика называют вероятным наследником, — осторожно говорит Сесил. Он мог бы добавить, что наряду с этим также раздаются призывы сбросить с трона Елизавету и возвести на престол малолетнего короля, назначив при нем регентшей мать. Однако сэр Уильям благоразумно помалкивает. С этими нарушителями спокойствия — а их меньшинство — быстро разберутся, они будут наказаны за подстрекательство. В ближайшие недели кое-кому отрежут уши.

— Никогда! — безапелляционно заявляет королева. — Я ни за что не признаю бастарда своим наследником. И я не позволю этой лживой, тщеславной девчонке стать моей преемницей.

— Тогда, мадам, при всем моем уважении, назовите кого-нибудь. Все другие возможности вы отвергли.

— О леди Катерине и речи быть не может. Ее претензии на корону слабы, а ее право наследования было обесценено приговором, вынесенным в свое время ее изменнику-отцу. Как меньшее из зол я бы выбрала Марию, королеву шотландцев. Я думаю, что большинство моих подданных предпочитают ее.

Сесил с трудом сдерживает тяжелый вздох. Завтра ее величество наверняка поменяет решение. Это разговоры не столько о законных правах на корону, сколько о личной неприязни Елизаветы к потенциальным преемникам. И о страхе, который испытывает королева. Сэр Уильям знает, что Елизавета никогда не чувствовала себя в безопасности на троне.

— А что с леди Катериной? — мягко спрашивает он. — Как с ней быть дальше?

— Вы говорите, что священника найти никак не удается… Что ж, мы предъявим результаты расследований Тайного совета архиепископу Кентерберийскому. Он может еще раз опросить заключенных в Ламбетском дворце[73] и осудить их незаконную связь и мнимый брак. Имейте в виду, Сесил, они должны быть доставлены туда под охраной и при этом не говорить ни друг с другом, ни с кем-нибудь еще.

— Я исполню указания вашего величества, — отвечает Сесил. Наконец-то им удалось до чего-то договориться.

Когда утром появляется сэр Эдвард, у меня под глазами темные круги от недосыпа, но я с нетерпением жду обсуждения версии, изложенной Томасом Мором. Лейтенант и не подозревает, что я приготовила ему сюрприз.

— Вы уже все прочли? — с удивлением спрашивает он.

— Не могла оторваться. Сэр Эдвард, вы верите, что так оно все и было, как тут написано?

— Да, миледи, у сэра Томаса Мора была безупречная репутация, и он славился своей ученостью по всему христианскому миру. Он не стал бы писать книгу только для того, чтобы заслужить милость своего суверена. Как вы хорошо знаете, этот человек поплатился головой за то, что осмелился бросить вызов самому Генриху Восьмому. Он был независимый мыслитель, который жил по совести, хотя мы с вами, принадлежа новой вере, считаем, что в этом сэр Томас ошибался. Так что я склонен верить почти всему, что он пишет.

— Почти? Значит, все же не всему.

— Только потому, что автор сам говорит: отчасти его работа основана на догадках. Но он ничего не скрывает: когда высказывает догадки, то честно в этом признается. Остальное — все то, что он подает как факты, — вызывает доверие. Зачем бы ему делать оговорки, если вся его книга — вымысел? С какой стати бы Мор стал это делать? Какой у него мог быть мотив?

— Мне на этот счет ничего не приходит в голову, — признаюсь я. — Но я никак не могу понять, откуда Томас Мор узнал все это.

— Совершенно очевидно, что он получил свидетельства из первых рук, хотя и не называет имен. Но причины такого умолчания вполне понятны, у сэра Томаса было очень много знакомых при дворе. И обратите внимание на то, что он пишет в самом начале: «Я перескажу вам все, что знаю о печальном конце этих детей, изложу факты, которые узнал от таких людей и из таких источников, что у меня есть все основания считать это истиной». Он упоминает, что получил эти сведения от «людей, которые много знали и не имели причин лгать».

— Похоже, ему пришлось немало потрудиться, чтобы дознаться правды.

— Сэр Томас не скрывает, что основывался на признаниях, сделанных сэром Джеймсом Тиррелом, — говорит сэр Эдвард. — Тиррел был казнен Генрихом Седьмым.

— За то, что убил принцев?

— Нет, миледи. Его обвинили в измене, потому что он помогал двум мятежникам — братьям графа Линкольна. Мор пишет, что Тиррел, находясь в Тауэре, признался в убийстве принцев. И Дайтон тоже. Но никто из них не мог сказать, где находятся трупы, поскольку оба считали, что тела несчастных принцев были перезахоронены.

— Представляю разочарование Генриха Седьмого.

— Да уж. Но по крайней мере он узнал, что принцы наверняка мертвы. Узнал, прямо скажем, поздновато. Имей он полную ясность в этом вопросе раньше, это избавило бы Генриха от хлопот с самозванцем Уорбеком, которого он в конце концов и казнил. Интересно, что Мор лично говорил с Джоном Дайтоном, который все еще был жив, когда он писал книгу. Мор явно считал его злодеем и предсказывал, что тот будет повешен.

— Действительно странно, что Генрих не повесил и Дайтона. Ведь тот признался в убийстве.

— Да, но, возможно, как мы говорили раньше, Генрих боялся привлекать всеобщее внимание к этому делу. Пока тела принцев не были обнаружены, не имелось и никаких доказательств их смерти, что служило благодатной почвой для всяких авантюристов. Наверное, Генрих решил, что самозванцев ему уже вполне достаточно.

— Сэр Эдвард, — отваживаюсь я, — а где, по-вашему, могут быть похоронены принцы?

— Ну, их первое место захоронения Мор описывает довольно подробно. Несчастных зарыли глубоко в земле под лестницей, а сверху еще накидали груду камней. Но считается, что потом трупы выкопали и перезахоронили. И сделал это капеллан Тауэра. — Он хмурится. — Вот только смог бы священник без посторонней помощи переместить такую груду камней и докопаться до тел? Маловероятно. Если только ему не помогал сам Брекенбери. Однако тот ясно заявил, что ни с какой стороны не хочет быть замешан в этом деле. А приглашать кого-то со стороны было небезопасно. Даже для них двоих эта задача была непосильной. Лично я думаю, что эту историю сочинили специально, чтобы пресечь все попытки отыскать тела, а на самом деле они все еще лежат там — под лестницей в цитадели.

— Логично. Но где именно?

— Миледи, в цитадели Цезаря есть несколько лестниц. Если вы меня извините, я прямо сейчас пойду и посмотрю, нет ли каких-нибудь признаков, что там велись работы. — С этими словами сэр Эдвард спешит из комнаты, радостный, словно школьник, которого отпустили с уроков.

Путешествие назад в Уэльс в разгар зимы было ужасным. После вспышки ревности, когда Уильям, узнав о любви Кейт к Джону, ударил жену, хотя она после выкидыша еще лежала без сил в кровати, он прекратил с ней всякое общение. Хорошо, что у них уже была удобная повозка, в которой она ехала в Лондон, потому что теперь муж вряд ли стал бы тратиться на нее. Завернувшись в плащ и обложившись подушками, Кейт стойко переносила бесконечные мили тряски. Гвенлиан прижималась к своей госпоже, чтобы было теплее, потому что холод стоял лютый.

Уильям неохотно согласился регулярно останавливаться по пути в гостиницах и монастырях: Кейт была измучена после всех испытаний, да к тому же и кровотечение у нее не окончательно прекратилось, и ей требовалось постоянно менять тряпицы. Когда они ужинали или готовились ко сну, муж держался с ней вежливо-безразлично. Будучи человеком гордым, он не хотел демонстрировать их разрыв окружающим. Но в одну кровать с женой не ложился и спал вместе со своими людьми.

В Вестминстере Уильям спросил ее, как далеко зашли ее отношения с Джоном, возлегали ли они вместе в постель. И Кейт, не погрешив против истины, сказала ему, что со дня свадьбы ни разу не нарушила супружескую верность. Муж подозрительно посмотрел на нее, на его лице застыла гримаса гнева и боли, но больше задавать вопросов не стал. Вместо этого он заявил, что потеря ребенка и неудовольствие короля были наказанием, посланным Кейт за ее порочное, глупое поведение. И добавил, что она должна забыть графа Линкольна, потому что может не сомневаться: больше она своего любовника никогда не увидит.

Кейт смирилась со своей судьбой. Пока Джон в безопасности, ей было все равно, что с ней случится. Она только молилась о том, чтобы Джон из-за ее опрометчивости не впал в немилость. Однако узнать, как обстоят дела, было совершенно невозможно. В те дни, когда она приходила в себя в Вестминстере после выкидыша, Уильям не сводил с жены неусыпных жестоких глаз. Он допустил к ней одну только Кэт, да и то потому, что та должна была возвращаться домой в Харпенден и накануне отъезда пришла справиться, как себя чувствует дочь.

— Пожалуйста, если муж позволит тебе, напиши мне, — сказала она, с надеждой посмотрев на Уильяма. — Помни: если я могу что-то для тебя сделать, тебе нужно только попросить. — Она поцеловала Кейт, и та буквально вцепилась в нее, отчаянно не желая расставаться с матерью, которую едва знала и которую — как и всех остальных, кто был ей дорог, — так жестоко отбирали у нее. Что ждало ее впереди в этой жизни?

— Прощайте! — всхлипывая, проговорила Кейт. — Молитесь за меня!

— Непременно, можешь не сомневаться, — пообещала мать и ушла.

Сэра Эдварда Уорнера вызвали ко двору; он покинул Тауэр сразу после завтрака. Вызвать его могли по целому ряду причин, но я, конечно, спрашиваю себя, не касается ли это меня и Неда. После тех мучительных допросов, что проводил архиепископ Паркер три месяца назад, когда я мельком снова видела любимого (нас везли на разных лодках вверх по Темзе, а потом допрашивали по отдельности, задавая все те же вопросы, что и прежде), у меня ни дня не было спокойного — я все волновалась, что же станется с нами обоими. Уж конечно, нам не предъявят обвинений в измене! Будь у Елизаветы такие планы, она бы сделала это уже давным-давно. И за все время я ни разу ни от кого не слышала применительно к нам слово «измена» — все крутится исключительно вокруг нашего брака. Полным ходом идут поиски священника, свидетелей, всевозможных доказательств. Но что, если они на основании этого расследования наш брак объявят изменой? Что тогда будет с нами обоими? И с нашим несчастным мальчиком? И опять я вспоминаю судьбу принцев.

Терзаемая этими невеселыми мыслями, я к моменту возвращения сэра Эдварда уже чуть жива от страха, а когда вижу его мрачное лицо, то чувствую, что сейчас упаду в обморок.

— Успокойтесь, миледи, — говорит он. — Сядьте, прошу вас. Никакие опасности вам не грозят, но известия для вас неприятные. Со мной беседовала лично ее королевское величество.

У меня перехватывает дыхание в предчувствии чего-то ужасного. Сэр Эдвард смотрит на меня сочувственным взглядом:

— Ее величество приказала мне сообщить вам следующее: архиепископ Кентерберийский пришел к выводу, что, при отсутствии каких-либо документов и свидетелей, ваш брак с лордом Хартфордом не может быть признан действительным, а посему ваша плотская связь объявляется незаконной и заслуживающей наказания. Я сожалею, но долг обязывает меня сообщить, что епископ Кентерберийский осудил вас и лорда Хартфорда за прелюбодеяние и что вы оба приговорены к заключению в Тауэре по указанию ее величества. — Лейтенант замолкает, и по выражению его лица ясно, что он предпочел бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте.

Какая чудовищная несправедливость! Я с трудом верю своим ушам.

— Но нас обвенчали! — кричу я. — Я не блудница, поверьте мне. Перед Господом клянусь, сэр Эдвард, нас обвенчали по закону, а отсутствие доказательств — всего лишь недоразумение, а не наша вина. Почему они не хотят нам верить?

— Я вам очень сочувствую, миледи, — проникновенно произносит лейтенант.

— Они с самого начала собирались сделать это, — кричу я, внезапно поняв правду. — Они искали способ дискредитировать меня. Ах, какой стыд! Как я после этого смогу высоко держать голову? А мой сыночек? Кто он теперь? Что с ним будет?

Сэр Эдвард молчит. Но тут все и так ясно без слов. Слово «бастард» висит между нами в воздухе.

— Скажите мне, лейтенант, — с горечью говорю я, — неужели теперь все, обвиненные в прелюбодеянии, заключаются в Тауэр? Но ведь в таком случае никаких тюрем в королевстве не хватит! А если это все, в чем виноваты мы с Недом, то почему нас нельзя выпустить?

— Откровенно говоря, я не знаю, миледи. Я понимаю ваш гнев. Вам немало досталось.

— Может быть, Елизавета опасается, что если мы получим свободу, то проведем еще одну церемонию венчания, которую уже никто не сможет оспорить! Да, именно поэтому нас и держат под замком! Вы видели моего мужа? Что он говорит?

— Он сказал, что подаст апелляцию. А теперь, мадам, прошу вас: отдохните немного. Вы устали, что неудивительно. — Покачивая седой головой, сэр Эдвард уходит. Он явно не хочет участвовать в этом.

Новости в замок поступали регулярно — в виде писем или слухов, но сегодняшнее известие оказалось исключительной важности и повергло Кейт в печаль. Джон находился в Ирландии с фламандской армией. Несмотря на то что король объявил Ламберта Симнела самозванцем, тот, однако, по наущению Линкольна в прошлом месяце короновался в Дублинском соборе как Эдуард VI. Генрих Тюдор мобилизовал все силы, чтобы бороться с захватчиками.

По королевству ходили самые невероятные слухи, и страна, которая в течение многих недель пребывала в шатком состоянии неопределенности, взорвалась в панике, предвидя неминуемое вторжение.

Хотя Кейт и проявляла осторожность и ни словом не выразила свою поддержку Джону и мятежникам, а, напротив, сказала во всеуслышание, как она напугана грядущим конфликтом, Уильям оставался с женой по-прежнему холоден. Он вел себя так, будто это она была виновата в том, что ее прежний возлюбленный поднял бунт против короля.

«Ну уж тут я точно ни при чем», — с обидой думала Кейт, которая не видела Джона более полутора лет и не имела с ним абсолютно никакой связи.

Она спрашивала себя, все ли ему еще дороги воспоминания о ней, или же семейная жизнь вернула его с небес на землю, заставив забыть о юношеской страсти. И еще Кейт хотелось знать, сказал ли он что-нибудь в ее защиту после ареста. Похоже, что нет, — ведь король не лишил Линкольна своей милости. Неужели Джон все-таки забыл ее? Нет, в это она поверить не могла. Видимо, он просто решил, что так будет более безопасно для них обоих.

Кейт не понимала, почему Линкольн так горячо поддерживает Симнела, подвергая себя при этом страшной опасности. Наверняка он слышал, что Тюдор предъявил людям настоящего Уорика, то есть сделал то, что должен был сделать в свое время ее отец, дабы раз и навсегда прекратить столь губительные для него слухи об убийстве принцев. Но возможно, ее отец предвидел, что это все равно ничего не изменило бы. Потому что люди верят в то, во что они хотят верить. Даже теперь оставалось немало, — и число их все время увеличивалось, — кто поддерживал Джона, не сомневаясь, что Уорик действительно сбежал из Тауэра и скрывается в Ирландии.

Кейт пришло в голову, что Джон затеял всю эту игру только для того, чтобы потом самому заявить претензии на трон. Люди с большей готовностью бы встали за Уорика, прямого наследника Кларенса, чем за самого Джона. Даже Тюдор, считавший Уорика угрозой для своего трона, поначалу совершенно не опасался Линкольна.

Что-то в письме Кэт навело ее на мысль, что на самом деле все гораздо сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Говорят, что этот Симнел сначала назвался Ричардом, герцогом Йорком, младшим из принцев, которых Ричард заключил в Тауэр. Но вроде бы потом Маргарита Бургундская отказалась признать в нем Йорка, и тогда он стал выдавать себя за Уорика. Но вдруг Симнел на самом деле был Ричардом, герцогом Йорком? Что, если несчастный Эдуард V умер от болезни, которая разъедала его челюсть, а младший брат остался в живых? Тогда логично было увезти его в Шерифф-Хаттон, под опеку Джона, а Джон, будучи человеком чести, в таком случае наверняка попытался бы вернуть трон законному наследнику. Может быть, выдавая Йорка за Уорика, он хотел провести Генриха Тюдора — пусть, мол, тот думает, что имеет дело с беспочвенными претензиями самозванца. Кейт понимала, что это слишком сложно, уж больно много тут всяких «если». С другой стороны, в этом деле с самого начала было немало таинственного. Кейт от души надеялась, что скоро все прояснится.

«А вдруг наконец-то выяснится, что отец ни в чем не виновен?» — подумала Кейт, и сердце ее бешено заколотилось.

Возбуждение матери передалось и ребенку во чреве, и он зашевелился. Кейт была почти уверена, что Симнел на самом деле — Ричард Йорк, до поры до времени скрывающий свое истинное имя.

Никогда не думала, что Тауэр будет для меня осенен благодатью, но на короткое время так оно и стало даже для нас, несчастных узников. Здесь я пережила две счастливейшие ночи в своей жизни, потому что два дня спустя Нед пришел снова, и мы так же нежно утешали друг друга и опять были мужем и женой в самом сокровенном смысле этих слов. К тому же на короткое время мы стали семьей — наш крохотный сынишка радовал нас, и мы гордились им. Он растет, наш маленький Эдвард, и для нас обоих это огромное счастье и утешение.

В промежутке между посещениями Неда мы обменивались посланиями, в которых писали о своей любви, о том, как счастливы увидеть друг друга в добром здравии и несломленными после долгих месяцев тревог и страхов.

«Я страстно хочу радоваться вместе с тобой! — написала я Неду и подписалась: — Твоя любящая и преданная жена, каковая я и есть на самом деле, что бы там ни говорил архиепископ».

— Ты и представить себе не можешь, как я тосковал по тебе, дорогая, как беспокоился, когда был во Франции, — сказал Нед, когда во вторую ночь мы, обессилев от страсти, лежали, нежно обнявшись. Его слова пробудили во мне мучительное воспоминание. Словно туча закрыла солнце.

Я не смогла сдержаться:

— Давно хотела спросить у тебя про браслеты.

— Про какие еще браслеты? А, про те, которые меня попросила прислать из Франции королева? Там были два и для тебя. Ты их получила?

— Значит, это Елизавета велела тебе их купить?

— Ну да, она написала, что не хочет, чтобы ее фрейлины отставали от моды. Так ты получила браслеты?

— Да. Хотела тебя поблагодарить. — Уточнений не требовалось. Я все поняла: Елизавета, чтобы уязвить меня, внушила своим дамам, будто Нед прислал им браслеты в знак любви. Слава богу, это недоразумение разрешилось.

Но прошлой ночью Нед, придя ко мне, обнаружил, что дверь заперта, а я плачу в своей комнате.

— Может быть, твои стражники испугались? — тихо проговорил он.

Я тоже так решила. Но утром появился мрачный сэр Эдвард. Больше тайных свиданий не будет. От королевы поступил новый приказ, которым категорически запрещаются мои встречи с Недом.

Линкольн высадился на северо-западе, в Камбрии, вместе со своим таинственным протеже и громадной армией. Новости, доставленные срочным курьером, побудили Уильяма к кипучей деятельности — он, словно готовясь к осаде, проверял ворота, запоры, щеколды, оборонительные сооружения, оружие и припасы. Каждый день он выезжал из замка, указывал людям, где будет их место в случае вторжения, а возвращаясь, муштровал их в полях близ Раглана, а потом отправлял в замок Кенилуорт — там находился со своим штабом Тюдор и собирались королевские силы.

Женщины в замке тоже не оставались без дела. Вдовствующая графиня заправляла на кухне: она реквизировала весь хлеб, какой ее слуги смогли приготовить для тех, кто будет сражаться, а потом совершила налет на маслобойню, приказав унести оттуда и положить под замок все сыры. В пивоварне Анна потребовала наполнить элем все большие бочки. Не сидели сложа руки также и Кейт, бывшая на сносях, и маленькая Элизабет: они нарезали и скручивали из материи бинты, готовили в аптекарской целебный бальзам для ран.

Сердце Кейт екнуло, когда она узнала о вторжении Джона. Каждый день она думала о нем: его армия продвигалась все дальше на юг навстречу силам Тюдора. Кейт невыносима была мысль о том, что она помогает его врагам. А что, если с ним и в самом деле законный король Йорк? Пусть даже и нет, все равно, если уж на то пошло, его претензии на трон более обоснованны, нежели Тюдора. Линкольн имеет право на корону, и пусть Бог дарует ему победу! Такой была ее постоянная безмолвная молитва.

— Королева умирает, — стонет Роберт Дадли, подперев голову руками. — Надежды нет.

Остальные советники переглядываются. Ясно, что Дадли оплакивает не только Елизавету, но и свою собственную участь, потому что когда ее не станет — распрощаются также и с лордом Робертом. В душе члены Тайного совета злорадствуют.

Однако их умы заняты более серьезными вопросами. Все прекрасно понимают, что, если Елизавета умрет от оспы,[77] не назвав наследника, страна окажется на пороге гражданской войны.

— Мы должны молиться за то, чтобы королева выздоровела, — твердо говорит Сесил. — И за то, чтобы потом вопрос о преемнике решился ко всеобщему удовлетворению.

— Я голосую за лорда Хантингдона, — заявляет Пембрук, который не забыл, как Катерина обошлась с его сыном.

— Его претензии недостаточно обоснованны. — Секретарь взмахом руки отвергает это предложение.

— Тогда у нас остается леди Катерина Грей, — заявляет Винчестер.

Раздается несколько одобрительных голосов, принадлежащих в том числе герцогу Норфолку и лорду Эрандлу. Пембрук насмешливо фыркает.

— Но леди Катерина опозорила и дискредитировала себя, — напоминает присутствующим Суссекс. — Она плохо подходит для роли преемницы.

— Она протестантка, и, вполне возможно, ее брак был законным, — высказывает свое мнение Сесил. — Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов еще одно обстоятельство: общественное мнение на стороне леди Катерины, — продолжает сэр Уильям. — Позвольте вам напомнить, что многие считают ее брак законным и хотят, чтобы ей и лорду Хартфорду позволили жить как мужу и жене. Эта пара очень популярна в народе, люди полагают, что с ними обходятся несправедливо.

— Что вы скажете, лорд Роберт? — спрашивает Винчестер. — Ведь леди Катерина как-никак ваша золовка.

— Бывшая, — поспешно отвечает Дадли. — Я предлагаю попросить ее величество освободить леди Леннокс из Тауэра. Или назначить преемником Хантингдона. Раны Господни, если бы у королевы был наследник от плоти ее, мы бы не оказались в этой ситуации!

— Наследник от вас, хотите вы сказать? — ухмыляется Норфолк.

— Да, если вам угодно! — вспыхивает Дадли. — Да хоть от кого, если уж на то пошло. Но, увы, у нее нет наследника, а потому мы должны принять решение.

Начинаются споры. Звучат новые голоса в поддержку Катерины, некоторые высказываются за Марию, королеву шотландцев. Сесил зажимает уши руками, потом предостерегающе поднимает палец:

— Милорды, королева лежит за стеной больная! Поимейте хоть какое-то уважение. А теперь, если позволите, голосуем. Кто за леди Катерину?

Большинство присутствующих поднимают руки. Сесил хмурится. И в этот момент из покоев королевы появляется немец, ее лечащий врач:

— Милорды! Идите сюда немедленно! Ей лучше, слава Gott!

Пришли хорошие новости. Сторонники Йорков под предводительством лорда Клиффорда, одного из полководцев Линкольна, одержали важную победу у Брамхам-Мура. Потом стало известно, что Линкольн во главе восьмитысячной армии неумолимо продвигается вперед: он добрался до Йорка, его видели в Шервудском лесу, а потом и в Ноттингеме. Мэтти и Кейт потихоньку радовались, уединившись в ее комнате, однако одновременно и беспокоились, потому что новости приходили в Раглан с опозданием на несколько дней.

От Гая никаких известий не было, но они и не ожидали, что муж Мэтти даст о себе знать, поскольку он не умел писать. Кейт горячо молилась, чтобы он безопасно добрался до армии мятежников.

Сообщалось, что король движется в Линкольншир, к Ньюарку. Обитатели Раглана, как и все жители королевства, затаив дыхание, ждали неизбежного столкновения, которое теперь могло произойти в любой день. Эта решающая битва должна была окончательно определить, какой королевский дом будет править Англией. Кейт, изнемогающая от летней жары и с трудом дохаживающая последние дни беременности, молилась как никогда прежде — за Джона, за Гая, за победу йоркистов. Интересно, спрашивала она себя, молится ли за супруга с такой же истовостью графиня Маргарет, жена Линкольна.

Молилась она также и за Уильяма. Но исключительно по обязанности, из чувства долга. Ожидание становилось невыносимым.

Мне больно писать об этом. Мою любовь отняли у меня, может быть, навсегда, и теперь между нами словно пролегла вечность.

Я благополучно родила второго сына, малютку Томаса.

«Господь вновь послал нам Свое великое родительское благословение», — написал Нед, получив это радостное известие.

Мы тщательно скрывали от всех мою беременность, и я уже надеялась, что все благополучно сойдет нам с рук, но потом одна из служанок проболталась. Разумеется, это дошло до королевы, и она взорвалась, как вулкан. Впоследствии мне говорили, что, когда ей сообщили об этом, она побледнела как смерть. Бедный сэр Эдвард, наш добрый тюремщик, перед которым я всю жизнь буду в неоплатном долгу, в тот же день был уволен и помещен в одну из камер.

Начальник сэра Эдварда, сэр Роберт Оксенбридж, комендант Тауэра, с видимым удовольствием сообщил мне, что Нед незамедлительно предстал перед Звездной палатой[78] в Вестминстере. Моему мужу предъявили обвинение в том, что он лишил невинности девственницу королевской крови, а затем еще и усугубил это преступление, бежав из тюрьмы и осквернив упомянутую особу вторично. Его приговорили к грабительскому штрафу и заключению в Тауэр вплоть до особого распоряжения ее величества.

В последний раз я видела Неда, когда крестили Томаса. Я помню, как он баюкал нашего новорожденного сына и истово благодарил Бога за мое счастливое разрешение от бремени, а маленький Эдвард цеплялся за его коленку. Благодаря доброте и стараниям лейтенанта Уорнера художник написал мой портрет с маленьким Эдвардом на руках — миниатюру для медальона. Нед пришел в восторг, когда я показала ему в часовне наше изображение и потихоньку сунула медальон ему в карман — подарок на память. А затем моего мужа увели под строгим присмотром коменданта Тауэра. Нам даже поцеловаться на прощание не позволили.

В первый день июля, в год от Рождества Христова 1487-й, у Катерины, графини Хантингдон, дочери Ричарда, прежнего короля Англии, начались роды. Ребенок, сын, родился мертвым, к большому горю ее мужа. А вскоре после этого испустила дух и сама леди Катерина. Она с радостью вручила свою душу Господу, произнеся в конце всего одно слово: Джон. Присутствовавшие у смертного одра говорили, что ее муж, услышав это, застонал от горя и отчаяния. Большинство из стоящих на коленях перед ее кроватью решили, что умирающая вспоминает своего единокровного брата, находящегося далеко в Кале.

После смерти леди Катерины ее горничная Мэтти обнаружила среди вещей покойной сверток бумаг, перевязанных ленточкой, и засунула его в старый сундук под семейные документы. Только этой горничной — а она прожила еще пятьдесят лет и унесла свою тайну в могилу — было известно, что ее дорогая госпожа умерла, так и не узнав правду о любимом отце, короле Ричарде. А от этого горничная плакала еще горше. Потому что ей одной было ведомо: смерть не позволила графине получить ответ на вопрос, который, как она считала, поставил бы точку в этом деле раз и навсегда. И лишь верная Мэтти была свидетелем того, как ее убитая горем госпожа написала несколько последних слов касательно своего ареста — они хранились в секрете и должны были оставаться тайной для всех из уважения к супругу, которому предстояло вскоре стать вдовцом, — а потом навсегда отложила перо. Считается, что эта последняя записка графини Хантингдон была предана огню сэром Оуэном Хоптоном во время правления королевы Елизаветы I.

Графиня упокоилась в приходской церкви Сент-Кейдок в Раглане. Похороны были очень скромными. Овдовевший супруг на протяжении всей церемонии стоял с каменным лицом. Он тогда уже был очень болен, хотя еще и не знал этого, и четыре года спустя отправился к праотцам. Тело его было предано земле в Тинтернском монастыре, поскольку граф перед смертью высказал пожелание упокоиться отдельно от своей жены, чье имя вскоре было почти забыто, потому что на могиле Катерины Хантингдон так и не воздвигли надгробие.

Потом началась моя голгофа. Годы под домашним арестом в самых разных, постоянно меняющихся местах в глубинке Восточной Англии: Пирго-Парк, Ингатестоун-Холл, Госфилд-Холл… И всюду я оставалась пленницей, нежеланной гостьей. Мне ни с кем не разрешалось говорить, кроме моих стражников, и всегда меня вынуждали вести себя так, как если бы я по-прежнему находилась в Тауэре.

Я написала несколько писем государственному секретарю, умоляя его разрешить воссоединиться с моими любимыми мужем и старшим сыном, слезно прося его вступиться за меня перед ее королевским величеством. Я помню, какие жалостливые слова находила, помню, как смиренно молила Елизавету проявить милосердие и удостоить меня высочайшего прощения и благосклонности. Я писала это, молитвенно сложив руки и преклонив колени, писала от всего сердца и со всей покорностью.

Но все оказалось тщетно. Ответа не было.

Я теряла аппетит и худела. Мне хотелось умереть.

Всего лишь один раз за все это время мне было позволено написать Неду. Наверное, его сердце просто кровью обливалось, когда он читал мои смелые слова: я напоминала мужу об украденных у судьбы счастливых часах, которые мы провели вместе, о том, как сердца наши наполнялись радостью, когда мы возлежали на нашем супружеском ложе в Тауэре. Я заверяла его, что мы еще воссоединимся, и сама была уверена в этом.

Затем я снова написала королеве и государственному секретарю, умоляя их избавить меня от нескончаемой муки. Они по-прежнему игнорировали мои мольбы, и разочарование мое было таким сильным, что я слегла в постель. Я надрывно кашляла, металась в жару и без конца плакала. Меня рвало, у меня отходила дурная мокрота, и стражники, заподозрив чахотку, перепугались, что я умру, находясь на их попечении.

Щеки у меня побледнели, кашель становился все мучительнее. Моя тоска по мужу и сыну превратилась в физическую боль. Благодаря хитростям горничных я тайком обменялась несколькими письмами с Недом, неизменно посылавшим мне трогательные знаки своей любви. Но наша разлука убивала меня.

А кашель был все сильнее и сильнее. В груди появилась боль. Я почти ничего не ела и худела день ото дня. По ночам начала потеть, а днем лежала без сил. А когда к концу года 1567-го от Рождества Христова меня в очередной раз перевели на новое место — сюда, в Кокфилд-Холл, что в Йоксфорде, графство Саффолк, — я была уже совсем плоха.

Леди Катерина Грей была сначала похоронена в Йоксфордской церкви — королева устроила ей пышные похороны. Эту женщину оплакивали многие протестанты, которые надеялись увидеть ее законной наследницей Елизаветы. Королева выразила официальные соболезнования в связи со смертью леди Катерины, но испанский посол заметил: «Никто не верит в скорбь Елизаветы — королева всю жизнь боялась ее».

Нед пережил супругу на пятьдесят пять лет. Однако женился вновь только в 1596 году, его второй женой стала Фрэнсис Говард, дочь лорда Говарда Эффингема, героя Англо-испанской войны. Многие годы Нед боролся за то, чтобы его дети были признаны законнорожденными, но королева Елизавета оставалась непреклонной. Когда она умирала в 1603 году, ей предложили сделать своим наследником Эдварда, старшего сына леди Катерины.

«Я не допущу, чтобы на английском троне восседали дети всякого отродья», — гневно ответила Елизавета.

А на следующий год указом короля Якова I Эдвард и Томас, которые воспитывались в благоговейном почитании материнской памяти, наконец-то были признаны законнорожденными. В 1608 году объявился долгое время скрывавшийся священник, обвенчавший Неда и Катерину, и подтвердил легитимность их брака. Эдвард, виконт Бошан, умер в 1612 году, а его брат Томас ушел из жизни в 1600-м.

В 1611 году внук Неда, Уильям Сеймур, заключил неравный брак с дамой королевских кровей — женился на леди Арабелле Стюарт, внучке Маргариты Дуглас, леди Леннокс. Сеймур бежал во Францию, а Арабеллу заключили в Тауэр, где она и умерла. Нед в это время еще был жив. Он узнал о побеге внука в той самой комнате Хартфорд-Хауса, в которой когда-то венчался с Катериной. Умер он в 1612 году в возрасте восьмидесяти двух лет.

При Карле I Уильяму Сеймуру было возвращено высочайшее благоволение и дарован титул герцога Сомерсета. Он скончался в 1669 году. Именно Уильям после смерти отца переместил останки бабушки в Солсберийский собор, где она упокоилась вместе с мужем в величественной Золотой гробнице, украшенной статуями самой Катерины и ее «возлюбленного лорда Неда». По сторонам расположены коленопреклоненные фигуры их сыновей.

Посвященная Катерине и Неду эпитафия на латинском языке гласит: «Несравненные супруги, на чью долю выпали многие превратности судьбы, упокоились здесь вместе в том согласии, в котором пребывали при жизни».

Рассказывая литературную историю леди Катерины Грей, я строго придерживалась фактов, если таковые имелись, хотя и позволяла себе некоторый художественный вымысел. Например, бурное объяснение Катерины с Недом по поводу его заигрываний с Франсес Мьютас происходило в письменном виде, тогда как в книге герои выясняют отношения лично. Многое в романе заимствовано из документов того времени; письма также подлинные, и хотя некоторые пассажи из посланий Катерины были, что называется, вырваны из контекста, однако чувства, которыми они дышат, точно соответствуют повествованию. Архаичный язык был изменен таким образом, чтобы он не выделялся на фоне современного текста, но наряду с этим в романе также используются идиомы того времени.

Устоявшийся взгляд на Саффолков как на жестоких родителей был недавно оспорен, но нет никаких убедительных объяснений горькому свидетельству леди Джейн Грей, которая лично рассказывала о жестокости родителей Роджеру Эскаму.[79] Кроме того, по меньшей мере в одном письменном источнике того времени засвидетельствовано, что отец и мать жестоко выбранили и даже избили леди Джейн, когда та воспротивилась было обручению с Гилфордом Дадли. Историк Николя Таллис, проведя собственные изыскания, приходит к выводу, подтверждающему устоявшуюся точку зрения. Вполне вероятно, что пристыженная Фрэнсис[80] смягчилась после казни Джейн, как это показано в моем романе, и что впоследствии Катерина и Мэри никогда не страдали от жестокостей и не были жертвами амбициозных надежд, какие родители возлагали на старшую дочь. Что же касается выдвинутой рядом исследователей теории, согласно которой на протяжении нескольких веков предпринимались преднамеренные попытки очернить Фрэнсис, то я с этим категорически не согласна.

Канадский историк Гестер Чапман, известная также своим романом «Леди Катерина Грей», выдвинула предположение, что якобы Катерина, увидев Джейн королевой, навсегда потеряла покой и всем своим существом стремилась заполучить корону. Чапман считает, что только так можно объяснить поведение Катерины, но лично я думаю, что средняя сестра просто-напросто была взбалмошной и своевольной девицей, которая всю жизнь позволяла сердцу управлять головой. Ее поведение скорее обусловливалось эмоциями, нежели логикой, что и привело к весьма печальному концу.

Катерина действительно была изгнана из дома Пембруков сразу же после провозглашения Марии королевой. Я приложила немало усилий, чтобы установить ее религиозные убеждения и доподлинно выяснить историю сношений с испанскими послами.

Что касается даты второго брака Фрэнсис — с Адрианом Стоуксом — и того, сколько именно родилось у них детей, то здесь много неясностей. Однако в «Книге записей выморочного имущества по смерти владельцев» за 1600 год в графе, касающейся собственности Фрэнсис, значится следующая дата: 9 марта 1554 года — то есть получается, что она обвенчалась со Стоуксом всего несколько недель спустя после казни своего первого мужа, Генри Грея. В другом документе единственной наследницей Стоуксов названа их дочь Элизабет, которая родилась в июле 1555 года в Небуорте и умерла там же в феврале 1556 года. Эта запись сделана в томе 34 «Календаря государственных документов; внутренние дела, Елизавета I» (www.british-history.ac.uk). (Пользуясь случаем, хочу выразить благодарность за эту ссылку Николя Таллису.) Многие историки подвергали сомнению тот факт, что сразу же после казни первого супруга Фрэнсис повторно вышла замуж. Они ссылались при этом на доклад испанского посла Симона Ренара, который в апреле 1555 года писал о том, что вдове Грея якобы сделал предложение Эдвард Кортни, граф Девон, потомок дома Йорков. Горация Дюрант, биограф Кортни, предполагает, что брак Фрэнсис со Стоуксом, заключенный годом ранее, тщательно скрывался, и это, на мой взгляд, вполне вероятно. Уильям Камден, один из первых биографов Елизаветы I, писал, что Фрэнсис повторно вышла замуж, «заботясь о собственной безопасности». Как отмечает историк Далси Эшдаун, Фрэнсис не могла не понимать, что является «завидной партией для честолюбивого аристократа, который видел в ней средство к завоеванию власти». Наученная горьким опытом, она предпочла поскорее заключить брак с человеком, лишенным подобного рода амбиций, ибо хотела провести остаток жизни спокойно.

Согласно Акту о престолонаследии, Катерина Грей была преемницей Елизаветы I, и многие поддерживали ее претензии на трон. Я не думаю, что она планировала сместить Елизавету, — леди Катерина всего лишь хотела, чтобы ее назвали наследницей. Но Елизавете эта дама казалась опаснейшей соперницей, само существование которой угрожало ее трону. Если бы это зависело только от Елизаветы, Катерина вообще никогда бы не вышла замуж. Специально, чтобы показать точку зрения Елизаветы, я ввела в композицию романа интерлюдии: без этих лирических вставок королева предстала бы жестоким тираном.

Некоторые историки утверждают, что Катерина была разжалована из камер-фрейлин (высшее придворное звание) во фрейлину внутренних покоев, согласно другим источникам — с фрейлины внутренних покоев до просто фрейлины. Однако и тут полной ясности нет: кое-кто, напротив, полагает, что ее повысили до камер-фрейлины!

В романе достаточно точно отражены как история ухаживания за Катериной Эдварда Сеймура, так и роль, которую сыграла во всем этом его сестра леди Джейн, а рассказ об их венчании и первой брачной «ночи» — практически списан с их собственных показаний. Любовь Катерины к Эдварду была всепоглощающей страстью ее жизни, и она оставалась верной мужу во всех испытаниях до самой смерти.

Когда Катерина носила первого ребенка, она какое-то время не была уверена в том, что беременна, а когда сомнений на сей счет у нее не осталось, предпринимала все меры, чтобы как можно дольше скрывать это. Долго не получая известий от мужа из Франции, Катерина действительно решила, что Нед бросил ее, в связи с чем всерьез обдумывала возможность повторного брака с лордом Гербертом. Его резкий отказ подтвержден документально.

После того как лорд Роберт Дадли сообщил королеве о беременности Катерины, никакого разговора между ними не было — Елизавета приказала немедленно арестовать свою фрейлину и поместить ее в Тауэр. Об участии в этой истории Бесс Хардуик (в то время леди Сентлоу; в некоторых источниках встречается также написание Сент Лоу) я узнала из протоколов: эту даму допрашивали вскоре после ареста Катерины.

Вполне вероятно, что сэр Уильям Сесил не видел в браке леди Катерины особой крамолы, поскольку предлагал Елизавете назвать ее наследницей престола. Он сам говорил: «Меня считали сторонником миледи Катерины». Однако британский ученый Дэвид Лоудс в своем труде «Сесилы» (Национальный архив, 2007) указывает, что во время болезни Елизаветы в 1562 году, когда все думали, что она умрет от оспы, Сесил не выдвигал предложений утвердить Катерину преемницей. По его мнению, сэр Уильям, напротив, «был сторонником какого-нибудь промежуточного решения, пока не будет найдено окончательное». А это свидетельствует о его сомнениях в данном вопросе, хотя Сесил безусловно желал, чтобы проблема престолонаследия была улажена. Проведенное Сесилом расследование убедило его, что брак Катерины и Хартфорда был всего лишь любовным союзом (сам Сесил называл его «отчаянным, безрассудным поступком»), а отнюдь не частью заговора против Елизаветы. Так или иначе, каковы бы ни были его личные чувства, Сесил исполнял приказание королевы, которая требовала строго покарать эту пару.

Камера Катерины в верхней части Белл-Тауэра существует и по сей день. Во время Второй мировой войны в ней некоторое время содержался Рудольф Гесс; там же был оборудован туалет для удобства другого ожидавшегося нациста — Адольфа Гитлера. Катерина позднее была перемещена в комнаты, расположенные в доме лейтенанта, где смогли разместиться ее ребенок и восемь слуг. Список поврежденной животными мебели, отправленный королеве Елизавете, сохранился и по сей день.

Сэр Эдвард Уорнер и в самом деле оказался на редкость добросердечным тюремщиком. Именно он позволил Катерине и Эдварду Сеймуру дважды встретиться. Когда королева узнала, что следствием этих свиданий стала новая беременность узницы, она немедленно отправила в тюрьму самого лейтенанта Уорнера.

Давно бытует мнение, что леди Катерина умерла от туберкулеза. В пользу такого предположения говорят имеющиеся свидетельства об обильном выделении у нее мокроты и отсутствии аппетита. Недавно было высказано предположение, что плохой аппетит мог быть симптомом анорексии и что Катерина в буквальном смысле умерла голодной смертью. Безусловно, бóльшую часть жизни она находилась под огромным давлением. Так или иначе, мы располагаем единственным документально зафиксированным симптомом ее недуга: ногти женщины перед смертью стали лиловыми. Обычно это указывает на недостаток кислорода в конечностях, плохую циркуляцию крови, респираторные или легочные нарушения, сердечно-сосудистые заболевания и/или острую сердечную недостаточность. Однако наряду с этим данный симптом может также свидетельствовать и о туберкулезе, в том числе и спровоцированном плохим питанием. Возможно, Катерина заразилась туберкулезом от Джейн Сеймур, с которой тесно общалась в течение некоторого времени, вполне достаточного, чтобы подхватить возбудитель этого заболевания, передающегося воздушно-капельным путем. Иногда иммунная система организма не справляется с вторгнувшимися бактериями, и со временем закрытая форма туберкулеза переходит в открытую. Причем дополнительными факторами риска в данном случае являются плохое питание и астеническое сложение, что имело место применительно к нашей героине. Грипп и другие инфекции могли ускорить развитие туберкулеза; выделение мокроты, возможно, было проявлением этой болезни. Поэтому в романе я придерживалась именно такой, традиционной гипотезы. Рассказ о смерти Катерины, по существу, основан на фактическом материале.

В течение долгих лет я пользовалась многочисленными источниками по эпохе Тюдоров; эти источники и стали основанием для моей литературной истории. Что касается библиографии, тут я отсылаю читателя к своим научным трудам: «Дети Англии: наследники Генриха VIII» и «Королева Елизавета».

Если источники, касающиеся жизни Катерины Грей, довольно многочисленны — хотя на самом деле она никогда не вела дневник, о котором говорится в романе, — то о Катерине Плантагенет нам известно очень мало; она упоминается всего в четырех документах того времени. Первое свидетельство о ней мы находим в брачном контракте, датированном 29 февраля 1484 года. Согласно этому документу Уильям Герберт обязуется взять в жены леди Катерину Плантагенет не позднее дня Святого архангела Михаила (29 сентября) и определить ее наследницей земель с годовым доходом в 200 фунтов. Далее говорится, что король берет на себя все расходы по свадьбе и обязуется даровать наследникам мужского пола от плоти Уильяма Герберта и его супруги Катерины земли и поместья с годовым доходом в 1000 марок (666 фунтов).

Их обвенчали в мае 1484 года, и тогда же в Йорке Ричард III даровал «Уильяму, графу Хантингдону, и его жене Катерине» доходы от различных особняков в Девоне, Корнуолле и Сомерсете.

В те времена пары могли сочетаться браком в детстве, а церковь позволяла девушке сожительствовать с мужем начиная с двенадцатилетнего возраста. Нам неизвестна дата рождения Катерины, но я назвала 1470 год, исходя из того, что она вышла замуж в четырнадцать — именно в таком возрасте тогда вступали в брак многие девушки. Вряд ли она могла быть старше, поскольку ее отцу Ричарду в 1470 году было всего восемнадцать лет.

Последнее упоминание о Катерине Плантагенет в документах того времени встречается в марте 1485 года, когда король Ричард III даровал 152 фунта 10 шиллингов и 10 пенсов своему родственнику «Уильяму, графу Хантингдону, и его жене Катерине, пока они сами не начнут получать эквивалентные доходы для себя и наследников от их плоти с имений и прочего».

За исключением упомянутых источников, я воссоздавала жизнь Катерины, главным образом исходя из косвенных сведений, предположений и допущений. Ее матерью, вероятно, была Катерина От, жена Джеймса Ота. Не позже 1475 года Ричард, герцог Глостер, даровал некой Катерине От ежегодный доход в 100 шиллингов с имений в Восточной Англии. Почему он это сделал, неизвестно, но можно предположить, что эти деньги предназначались его собственному ребенку. Вероятно, не случайно дочь короля носила то же имя, что и Катерина От, однако не исключено, что ее назвали в честь Катерины Сиенской, одной из любимых святых Ричарда, покровительницы юных девушек.

Согласно некоторым генеалогическим исследованиям, Джеймс От происходит из деревеньки Уолтам в Кенте, однако документы Национального архива свидетельствуют, что он владел землями в Хартфордшире и Бедфордшире, а проживал главным образом в особняке Кинсбурн-Холл (или Аннаблс) в Харпендене, который купил у Уильяма Аннабла вскоре после 1467 года. Этот дом располагался к востоку от сохранившегося до наших дней особняка Тюдоров (с более поздними пристройками) — Аннаблс-Хауса в Кинсбурн-Грин.

Точно не известно, когда умер Джеймс, однако 20 июля 1508 года было предъявлено его завещание, причем его супруга Катерина От в то время все еще была жива. Хотя Кинсбурн-Холл оставался во владении его семьи до 1555 года, Джеймс в 1506 году сдал его в аренду некоему Томасу Брею. У Катерины и Джеймса в браке родились двое сыновей: Эдвард От Лондонский, который был душеприказчиком отца, и Алан.

Джон Глостер, или Джон Понтефракт, был родным или единокровным братом Катерины. Вероятно, он был зачат в Понтефракте, когда Ричард находился там в 1471 году, или во время его последующих посещений Понтефракта — в апреле или октябре 1473 года либо в марте 1474 года (известно, что в 1485 году Джон еще не достиг совершеннолетия). Ричард в марте 1474 года даровал пожизненное ежегодное содержание в 20 фунтов из общих доходов Миддлхема своей «возлюбленной благородной даме Алис Берг, по некоторым известным причинам и соображениям». Возможно, именно она и была матерью Джона. Позднее Алис Берг получила еще одно ежегодное содержание в 20 марок из доходов Уорика, за то, что состояла нянькой при Эдварде, графе Уорике, сыне Кларенса. Ричард продолжал выплачивать ей это содержание, став королем. Он явно имел давнюю связь с Алис, которая была родом из Нерсборо и, возможно, находилась в услужении у его жены Анны. Ее сестра Изабель была кормилицей Эдуарда Миддлхемского.

Большой зал в замке Линкольн не сохранился. На описание его убранства меня частично вдохновил большой зал Гейнсборо-Олд-Холла.

В Википедии имеется ничем не обоснованное утверждение, что Катерина была «почти наверняка арестована» в замке Раглан в 1487 году, сразу после сражения у Стока. Хотя мне и не удалось обнаружить никаких документов того времени, однако именно эта фраза натолкнула меня на сюжетную линию любви Катерины и Джона де ла Поля. Цитируемые в романе стихи относятся к XV столетию. Письма составлены мною, однако я взяла за образец корреспонденцию того времени.

У нас не имеется никаких документальных свидетельств того, была ли Катерина Плантагенет когда-либо беременна, но мы точно знаем, что она умерла молодой, поскольку в списке пэров, присутствовавших на коронации Елизаветы Йорк в ноябре 1487 года, Уильям Герберт назван вдовцом. Даже если Катерина дожила до 1487 года, то ей тогда едва лишь исполнилось семнадцать лет. Велика вероятность того, что причиной смерти столь молодой женщины могли быть роды, а поскольку о детях ее нигде не упоминается, моя гипотеза о выкидышах и мертворожденном ребенке вполне допустима. Возможно, эта женщина была похоронена в церкви Сент-Кейдок в Раглане, содержавшейся на деньги ее мужа и свекра и построенной в XIV веке. Никаких сведений о том, что Катерина была похоронена вместе с мужем в Тинтернском монастыре, не имеется.

Свою гипотезу о судьбе принцев в Тауэре я изложила в книге «Принцы в Тауэре» («The Princes in Tower»), вышедшей в 1992 году. С тех пор я не прочла ничего такого, что заставило бы меня пересмотреть взгляды на эту страницу истории, хотя я и не исключаю такой возможности в будущем. Однако в любом случае не стоит забывать, что этот роман в первую очередь — художественное произведение! Однако при этом я все же попыталась рассмотреть тайну исчезновения принцев под разными углами зрения, беспристрастно оценивая те или иные факты.

Нет никаких свидетельств того, что Катерина Грей или Катерина Плантагенет пытались выяснить правду о принцах, хотя, я думаю, повсеместно распространившиеся слухи о ее отце давали Катерине Плантагенет немало поводов для размышлений. Конструируя вымышленные расследования, которые проводят в романе две мои героини, я должна была принимать во внимание, какие источники информации могли иметься в их распоряжении. Поэтому я полагаю, что сделанный в моей книге вывод имеет определенное историческое обоснование. События вполне могли развиваться именно таким образом…

Монастырь клариссинок в Алдгейте был распущен Генрихом VIII в 1539 году в ходе секуляризации. Он был подарен епископу Бата и Уэльса, который часть монастыря — Бат-Палас — использовал как особняк, а остальное сдавал в аренду.

Элизабет Тальбот, герцогиня Норфолк и свекровь Ричарда, герцога Йорка, младшего из двух принцев, заключенных в Тауэре, действительно жила в большом доме близ монастыря и была похоронена в церкви в 1506 году. Вместе с ней жила Элизабет, дочь сэра Роберта Брекенбери, коменданта Тауэра (по чьему завещанию от 1514 года она и была там захоронена), Мэри Тиррел, Анна Монтгомери и Джойс Ли (вдова, которая постриглась в монахини и была предана там земле в 1507 году). Сэр Томас Мор посвятил ей в 1505 году книгу; он был другом семьи этой женщины и, вероятно, навещал ее в монастыре. Некоторые историки считают, что как раз от вышеупомянутых дам, живших вместе с Джойс Ли, Мор почерпнул немало информации.

Элизабет Сэвидж была последней настоятельницей монастыря клариссинок. После роспуска монастыря она получила пенсию в 40 фунтов (12 300 фунтов в нынешних деньгах). Остальным монахиням назначили пенсию немногим более 3 фунтов. Элизабет Сэвидж, вероятно, знала Алис Фитцлюис и Дороти Камберфорд, занимавших до нее должность настоятельницы соответственно в 1501–1524 и 1526–1529 годах. Алис Фитцлюис, скорее всего, была знакома с Джойс Ли, да и Дороти Камберфорд вполне могла с ней встречаться.

Мои изыскания позволили выявить неожиданную связь между семейством Грей и монастырем клариссинок. В церкви монастыря похоронена Мэри Ридинг, двоюродная бабушка Катерины. Сестра ее отца, Элизабет, графиня Килдер, после секуляризации снимала дом на этой территории.

В 1548-м Эдуард VI приобрел Бат-Палас, или Сент-Кларас, в результате обмена, а в 1553 году он подарил его отцу Катерины Генри Грею, герцогу Саффолку. Но Грей, видимо, жил в этом доме уже с 1548 года, а потому Катерина Грей должна была хорошо его знать.

Вскоре Саффолк получил еще один дар — бывший картезианский монастырь в Шине, принадлежавший прежде регенту Сомерсету. Саффолк предпочитал жить в Шине, а потому передал Сент-Кларас своим братьям. Они участвовали в восстании Уайетта, но лорд Джон Грей был помилован и в правление Елизаветы сохранил за собой Бат-Палас. Старые здания монастыря погибли во время пожара в 1797 году.

Акт 1484 года, отменявший «Titulus Regius», в архиве парламента не сохранился; в «Ежегоднике» Генриха VII имеется подтверждение того, что Акт Ричарда III от 1484 года был «аннулирован и полностью уничтожен, отменен, сожжен и предан вечному забвению».

И последнее. Многие узнают в подвеске Кейт одну из знаменитых драгоценностей Миддлхема. К сожалению, вынуждена признаться: украшение это, равно как и перевязанная ленточкой пачка бумаг, — плод фантазии автора.