1947

За окном поезда усыпанная золотистыми блестками женщина в сари цвета манго пришлепывала коровьи лепешки, придавая им нужную для печи округлую форму. Сидя в грязи, она умудрялась сохранять благородное достоинство. Черные волосы закрывали лицо, и, даже когда земля под ее босыми ногами задрожала при подходе нашего поезда, она не подняла головы, не повернулась. Мы проносились мимо полуразрушенных, обожженных солнцем деревень, и чем дальше от Дели, тем чаще попадались толпы людей и неспешно тащившиеся вдоль дороги животные — горделивые верблюды, горбатые коровы, быки, тянущие повозки, козы, обезьяны и отчаянные собаки. Люди шли медленно, с какими-то сосудами на голове, с узлами и вязанками за спиной, а я пялилась на них, точно невоспитанная туристка, стыдясь собственной бесцеремонности, — они были самыми обыкновенными людьми, живущими своей обычной жизнью, и мне бы наверняка не понравилось, если бы дома, в Чикаго, кто-то таращился на меня вот так же, словно на какую-то диковинку на выставке, — но не в силах была отвернуться.

Поезд остановился из-за вышедшей на рельсы коровы, и к нашему окну приковылял покрытый язвами прокаженный, протягивая изуродованную, беспалую руку. Мой муж, Мартин, бросил ему монетку, а я, чтобы отвлечь Билли, пробежала пальцами у него по ребрам. Он захихикал и, подтянув к груди коленки, съежился, а я, неловко улыбнувшись, встала, загораживая окно.

— Нечестно, — выдохнул сквозь смех Билли. — Ты меня не предупредила.

— Не предупредила? — Я пощекотала его под мышкой, и он пискнул. — Значит, не предупредила? Ну, это было бы неинтересно.

Мы еще побаловались немного, пока поезд не тронулся, унося нас от благодарно кланявшегося прокаженного в грязных лохмотьях.

Год назад, в начале 1946 года, сенатор Фулбрайт объявил об учреждении поощрительной программы заграничных исследований для молодых ученых, и Мартин, писавший докторскую о политике современной Индии, получил стипендию для сбора материалов о завершении британского господства в этой стране. Мы прибыли в Дели в конце марта 1947-го, примерно за год до объявленного ухода англичан из Индии. После двухсотлетнего владычества империя потерпела поражение в противостоянии с щуплым человечком в набедренной повязке, и вот теперь британцы собирали вещички. Однако перед уходом им предстояло прочертить новые границы, определить по своему усмотрению разделительные линии между индусами и мусульманами, произведя на свет новое государство — Пакистан. Любой историк ухватился бы за такое предложение обеими руками.

Я, конечно, понимала и высоко ценила благородную цель устремлений Фулбрайта и растущую озабоченность мирового сообщества по поводу разъединения Индии, но втайне мечтала о шестимесячной сказке в романтическом обрамлении пейзажей из «Тысячи и одной ночи». Пьянящая перспектива приключений, волнительное ожидание начала чего-то нового для нас с Мартином обернулись тем, что я оказалась совершенно неподготовленной для встречи с угрюмой реальностью — нищетой, очагами на коровьих лепешках и прокаженными. И это в двадцатом веке!

И все же я нисколько не жалела, что приехала. Мне хотелось своими глазами увидеть диковинный мир Индостана и выведать тайну его жизнестойкости. Я хотела понять, как удалось этой стране сохранить свою самобытность, свой характер вопреки беспрестанным нашествиям завоевателей, продиравшихся к ней через джунгли и горы, приносивших своих богов и свои правила и порой надолго, на века, устанавливавших здесь свою власть. Мы с Мартином не сумели удержать наше «мы» после всего лишь одного испытания в одной войне.

На все, что открывалось за окном, я смотрела через новые солнцезащитные очки, большие, в пластмассовой оправе, с бутылочно-зелеными линзами. Мартин носил очки обычные и постоянно щурился из-за жгучего индийского солнца, но говорил, что ему это не мешает. Он даже шляпу не надевал, что уж совсем глупо, — такой вот упрямец. Темно-зеленые очки и широкополая соломенная шляпа придавали мне уверенности, в них я чувствовала себя в безопасности, а потому носила и одно и другое повсюду.

Мы проезжали розовые индуистские храмы и беломраморные мечети, и я несколько раз поднимала свой новенький «кодак-брауни», но никаких признаков извечной вражды между индусами и мусульманами не замечала, а вот ощущение, что люди выживают из последних сил, крепло. За окном мелькали деревни с глинобитными лачугами, непонятные кучки кирпичей, жалкие навесы из натянутой между бамбуковыми палками холстины и уходящие в туманную даль поля, засеянные просом.

Воздух пах дымом, потом и специями, и, когда в купе полетела пыль, я закрыла окно, достала щетку, мягкую мочалку и разведенный спирт для растирания, которые держала в сумочке, и взялась за Билли. Он терпеливо сидел, пока я обмахивала пыль с одежды, протирала лицо и расчесывала до блеска его светлые волосы. К тому времени бедняжка уже привык к моей невротической одержимости чистотой, и тот, кто знает, какие безумные формы принимает тяга к соблюдению приличий, поймет, сколько времени я тратила в Индии на безрассудную борьбу с грязью и пылью.

Этим недугом я заразилась от Мартина. Из Германии он вернулся помешанным на покое и порядке, и к тому времени, как мы, протащившись через полсвета, добрались до этого неопрятного субконтинента, я боролась за чистоту с упорством маньяка, топя смятение в мыльной воде и вычищая неудовлетворенность хлоркой и чистящими порошками. В Дели, где мы остановились в отеле, я вытряхнула на балконе все постельное белье, прежде чем застелить кровати, чтобы мой муж и ребенок могли лечь. На узких улочках Старого Дели, забитых пешеходами, рикшами и бродячими коровами, так воняло отбросами и мочой, что я зажала нос и потребовала, чтобы Мартин вернул нас в отель, где проверила углы и безжалостно раздавила двух обнаруженных под кроватью пауков, — какая уж тут карма.

В поезде, который вез нас на север, я протерла сиденья мягкой мочалкой, с которой уже не расставалась и постоянно держала наготове, и лишь потом разрешила Мартину и Билли сесть. Мартин посмотрел на меня так, словно хотел сказать: это уже смешно. Но тирания мании абсолютна, и доводами рассудка ее не одолеешь. На каждой остановке в поезд запрыгивали продавцы чая, водоносы, лоточники курсировали по вагонам, предлагая лепешки, чай, пальмовый сок, дхал, пакоры, чапати,[1] и я в страхе отшатывалась, прижимая к себе Билли и бросая предостерегающий взгляд на Мартина. На первых остановках висевшие в воздухе запахи жира и пота отбивали аппетит, но через несколько часов Мартин все же предложил немного перекусить. Я тут же достала приготовленные еще в Дели сэндвичи и вручила ему один, согласившись купить только три чашки масалы — густого и пряного, с кардамоном и гвоздикой, молочного чая, — потому как знала, что питье кипяченое. Я ела сэндвич с беконом и пила чай, чувствуя, что оградила себя от опасности, и укрепляясь в мысли изучать Индию без непосредственного с ней контакта. И вдруг сердце мое забилось быстрее при виде уходившего к горизонту слона. Сидевший на массивной шее погонщик-махут управлял животным босыми пятками, и я как зачарованная, забыв про сэндвич, смотрела, пока они не скрылись в облачке красной пыли.

Внимание Билли привлекли женщины, бредшие вдоль дороги с латунными котелками на голове, и мужчины, сгибавшиеся под мешками с зерном. Иногда их сопровождали дети, тощие, изможденные, почти нагие.

— Мам, это бедняки? — негромко спросил он.

— Да.

— А разве им не надо помочь?

— Их слишком много, милый.

Билли кивнул, не отрывая взгляда от окна.

В первый же день в Масурле я распахнула настежь голубые ставни предоставленного в наше распоряжение бунгало, яростно выбила коврики-дхурри и протерла старенькую, обшарпанную мебель. Потом прошла по всему дому с карболовым мылом и тряпкой и извела едва ли не кварту чистящего средства «Джейз» в запущенной ванной. Мартин считал, что нам надо взять уборщицу, но как можно доверить свой дом женщине, полжизни просидевшей в коровьем дерьме? Кроме того, я хотела сделать все сама. Пусть я не знала, как поправить брак, но уж убираться мне было не впервой. Отрицание — первое убежище напуганных, и, оттирая, отскребая, расставляя вещи по местам и уничтожая запахи карри и навоза, я действительно отвлекалась от мрачных мыслей. Работа спасает — по крайней мере, на время.

Письма я нашла сразу после штурма кухонного окна. Отжав губку, я отступила и придирчиво оценила результат. Занавески из желтого сари обрамляли прямоугольник голубого неба и вершины далеких Гималаев, отчетливо проступивших за отмытым начисто стеклом, но зато яркое солнце выявило темное пятно на стене за старой английской плитой. Красные кирпичи почернели от жирной копоти, и я без долгих раздумий закатала рукава. У нас уже была айя[2] по имени Рашми, снисходившая иногда до того, чтобы смахнуть со стола крошки или подмести пол веником из прутиков акации, но просить ее отчистить закоптившуюся от сажи стену я бы не стала. Такого рода работа никак не соответствовала рангу ее касты, и Рашми сразу же ушла бы.

За многие десятилетия сырость повредила едва ли не всю страницу. Я взглянула на дату — господи, этой вещи почти сто лет. А имена — Фелисити и Адела — такие милые, такие очаровательно викторианские. Судя по всему, Фелисити жила в Индии (в этом бунгало?) и Адела писала ей из Англии.

Я невольно оглянулась через плечо и улыбнулась: какая глупость. Ни Мартину, ни кому-то еще нет никакого дела до того, что я читаю старое письмо. А пиратом с награбленной добычей я чувствую себя только из-за того, что нашла письма спрятанными в кирпичной стене.

В комнате никого не было. Хабиб еще не пришел, а Рашми сплетничала на улице с соседями. Я прислушалась — объявшую дом тишину нарушал только невинный голосок Билли. Мой пятилетний сын катал по веранде Спайка в своем «Ред флайере».

Игрушечного песика, в полном ковбойском снаряжении, Билли подарили по случаю пятого дня рождения вместо настоящей собаки. Держать собак в нашей чикагской квартире не разрешалось, и Спайк стал своего рода компромиссом. Мы с Мартином раскошелились на самого лучшего из всех, что смогли найти, — задиристого йоркширского терьера с жутковатыми стеклянными глазами и в черной фетровой ковбойской шляпе. Еще на нем была красная в клетку рубашка, джинсы и кожаные сапожки с острыми носами. Билли его обожал.

Но в Масурле этот лихой ковбой напоминал о той беспечной американской жизни, от которой мы оторвали Билли, и я, глядя на него, каждый раз чувствовала себя виноватой перед сыном. В Индии нам было одиноко — поверьте, такого не ждешь от страны с полумиллиардным населением, — и Спайк был для Билли единственным другом. Мой мальчик разговаривал с ним, как с настоящей собачкой, что беспокоило Мартина: вполне ли такое нормально? Но я, даже если бы знала, что игрушка доставит какие-то проблемы в будущем, ни за что бы не отняла у сына Спайка.

Я развернула второй лист и обнаружила подпорченный влагой рисунок — женщина в юбке-брюках и тропическом шлеме верхом на лошади. Мартин рассказывал, что в 1800-х англичанки ездили верхом в специальном дамском седле, и я подумала, что вижу либо карикатуру, либо одну из немногих возмутительниц общественного спокойствия, бросавших дерзкий вызов тогдашним нравственным устоям. Я внимательно изучила рисунок. Лицо у всадницы было юное, с тонкими чертами, ничем особенным не примечательное, а улыбалась она так, словно знала нечто такое, чего не знал больше никто. Поводья она держала с небрежной уверенностью. Глаза прятались в тени от козырька шлема, и судить о характере приходилось только по смелому костюму, гордо вздернутому подбородку и не по годам мудрой улыбке. Я развернула еще несколько в разной степени пострадавших от сырости страничек, выхватывая там — слово, там — фразу.

Письма были личными, и, придумывая, чем заполнить пропуски, я будто заглядывала без приглашения в чужую жизнь. Пришлось напомнить себе, что письма датированы 1855 годом и те, кого они касаются, давно уже не имеют ничего против. И все же я бросила опасливый взгляд на заднюю дверь. Ни озабоченный Мартин, ни беззаботная Рашми не проявили бы к письмам ни малейшего интереса, но оставался еще загадочный и непонятный Хабиб. Он не говорил по-английски, и я могла только гадать, что у него на уме. В его присутствии мне всегда было немного не по себе, но, с другой стороны, я могла положиться на его поварские способности, и он пока еще не отравил нас своим огненным карри.

При всем моем недоверии к подозрительным угощениям, предлагавшимся в поезде, дома мы с Мартином решили перейти на местную кухню. Индийские повара уже давно готовят английские блюда, которые презрительно называют нездоровой пищей, но муж убедил меня, что гораздо интереснее есть карри, чем учить индийца готовить мясной пирог.

— Либо ты будешь давать уроки кулинарии повару, который не знает английского, либо мы будем есть исключительно пастушью запеканку и бланманже. — Он состроил гримасу, и мне ничего не оставалось, как признать его правоту. — В любом случае ингредиенты будут те же, с того же рынка и приготовлены тем же поваром, а как они приготовлены и чем приправлены, не так уж важно, — резонно рассудил Мартин, чем подвел под этим вопросом окончательную черту.

К несчастью, блюда у Хабиба получались такими острыми, что все вкусовые тонкости сгорали в обжигающем пламени специй. Даже Мартин, сторонник местной кухни, говорил, что еду в нашем доме нужно не только проглотить, но и пережить. Однажды вечером, глядя на козье карри, Мартин погладил живот и смущенно пробормотал:

— Знаю, мы договорились, но нельзя ли сделать так, чтобы волдыри оставались не после каждого блюда?

Он вздохнул, а я сочувственно кивнула. Наверно, в тот момент мы оба не отказались бы от небольшой порции «нездоровой» английской пищи.

Я попыталась было обратить внимание Хабиба на чрезмерную остроту чили — обмахивала рот, пыхтела и глотала холодную воду, — но наш молчаливый лысый коротышка с бесстрастными глазами лишь качал головой. На Востоке этот жест может означать что угодно, и европеец или американец никогда не поймет все оттенки его значения. Он может означать и «да», и «нет», и «может быть», он может означать «я рад» или «мне безразлично», а иногда и что-то вроде «да-да, я вас слышал». Все зависит от контекста.

Я перебрала письма, отмечая на каждом разрушительные следы времени и климата. Какая досада! И какое тягостное место! До приезда сюда я надеялась, что культурная изоляция подтолкнет нас с Мартином друг к другу, но этого не случилось. Индия предстала перед нами страной непостижимо сложной — не источником древней мудрости, но клубком загадок и религиозно-культурных противоречий.

Кстати, о противоречиях. На Мартина Индия повлияла странным образом, сделав из него бесшабашного параноика. Он по-прежнему отказывался носить головной убор и только отмахивался, когда я предлагала ему помазать красный обгоревший нос маслом календулы. Проводя опросы и выясняя мнение индийцев о скорой независимости от Великобритании, он обходил туземные кварталы Симлы и гонял на открытом «паккарде» по разбитым местным дорогам, навещая далекие деревушки. Когда я просила его не забывать об осторожности, он только смеялся: «Я прошел войну и могу о себе позаботиться» — и, беспечно насвистывая, уходил из дому.

Но каждое утро, застилая постель, мне приходилось разглаживать сбитую в беспокойном сне простыню. Я не знала, снится ли ему Германия или Индия, но знала: что-то сжигает его изнутри.

Другой приметой беспокойства были его возмутительные двойные стандарты. Даже отправляясь в далекие деревни, Мартин предупреждал, чтобы я не уходила далеко от дома. Меня это раздражало. Не терплю, когда указывают, что можно делать, а чего нельзя, и, когда такое случалось, я становилась в позу и напоминала мужу, что мы в Индии, а не в Германии, но и Мартин тоже становился в позу и говорил, что я не понимаю, о чем веду речь. При любом упоминании о Германии в его голосе прорезались опасные нотки, и я неизменно отступала.

Я развернула последние листки и тихонько ахнула. Листки, лежавшие внутри, сохранились в целости и сохранности, потому что внешние сыграли роль абсорбента.

От Фелисити Чэдуик

Калькутта, Индия

Январь 1856

Дорогая моя Адела, глупая ты гусыня!

Ты, должно быть, уже получила мои письма с Гибралтара и из Александрии и знаешь, что я не погибла в морских пучинах. Ужасно скучаю по тебе, но все равно, так приятно вернуться в Индию. Как бы я хотела, чтобы ты была сейчас здесь, рядом со мной.

Приезд в разгар Сезона обернулся для меня ужасной скукой — душными гостиными, бесконечными обедами и танцами с одними и теми же унылыми ритуалами ухаживания в исполнении одних и тех же в равной степени измученных одиночеством мужчин и отчаявшихся женщин, одинаково глупеющих от римского пунша. Я взяла за обыкновение сообщать занудным, старомодным джентльменам о том, что вовсе не против выпить и покурить, и предупреждать непристойных сквернословов, что они имеют дело с преданной исследовательницей Библии. Тебя это шокирует? Маму это ужаснуло бы, но до сих пор мне удавалось счастливо избегать каких-либо предложений, а значит, мой план работает. Родители озадачены тем, что у меня так мало предложений, я же храню молчание, предпочитая притворяться, что не понимаю, в чем дело. Жду не дождусь марта, когда мы отправимся в горы, и тогда я вырвусь на свободу — вдалеке от городов, на лоне дикой природы, предоставленная самой себе. Я прослышала об одной не испорченной цивилизацией деревушке под названием Масурла и вдохнула воздух свободы. Я счастлива вернуться в Индию, но толпа слуг, которые все время нас окружают, воскрешает в моей памяти тревожащие воспоминания. Как-то, когда мне было лет шесть, я случайно заскочила в душную кухню, которая находилась за нашим домом в Калькутте, и увидела там мою няню Ясмин, которая стояла, склонившись над медленно кипевшим на огне котлом. Меня это удивило, потому что Ясмин была индуисткой и обычно избегала заходить на кухню, которую считала нечистой. Это было то место, где наша повариха-мусульманка готовила мясо, в том числе и говядину. И все же Ясмин пришла туда.

Мне хотелось взять на кухне немножко чата из гуавы, а получилось так, что я застала Ясмин, когда она вынимала руку из погребальной урны, сделанной из лунного камня. Она медленно повернула голову в мою сторону и взглянула на меня, свою молодую госпожу — маленькую леди, — вынимая из урны щепотку пепла. Некоторые индуисты под влиянием чувств хранят у себя немного пепла своих дорогих любимых. Эту урну из лунного камня я видела в руках Ясмин неделей раньше, когда она, вся в слезах, возвращалась с церемонии кремации Викрама. Викрам был одним из наших многочисленных носильщиков, и мне он запомнился лежащим на помосте, укрытым ковром из бархатцев и роз, подготовленным к кремации. Я вопросительно смотрела на Ясмин, ее рука замерла над котлом с готовящимся рагу, пальцы сжимали щепотку пепла Викрама.

Зная, что я ни за что не стала бы ее предавать, моя любимая няня Ясмин разжала пальцы, позволив пеплу просыпаться в котел. Я наблюдала за тем, как он опускался в котел, смешиваясь с нашим обедом. Она улыбнулась мне, и я ответила ей улыбкой. Ясмин будила меня по утрам поцелуем и пела песенку на ночь. Она подарила мне одеяло, сшитое из лоскутков сари, которое я потом забрала с собой в Англию. Одеяло хранило запах пачули и кокосового масла, которыми пахла Ясмин. А помнишь, как сердилась твоя мама, когда я старательно прятала его от стирки? Я просто не могла допустить, чтобы мыло уничтожило те запахи; это было бы равносильно новому расставанию с Ясмин.

Я смотрела, как Ясмин размешивает ложкой с длинной ручкой рагу; потом, ласково подмигнув, она положила мне целую горсть чата из гуавы.

Это была наша тайна, и я, даже не понимая сути происходящего, была рада разделить ее с Ясмин. В конце концов, мне было тогда всего шесть, я была одинока и приучена к тому, что кругом много такого, чего я не понимаю. Я не понимала, почему коровы останавливают уличное движение или почему отец надевает белую лайковую перчатку, наказывая слуг, когда чем-либо недоволен. Не могла понять мать, имевшую обыкновение давать слугам большие дозы касторового масла в качестве наказания и не разрешавшую слугам подходить к ней ближе чем на вытянутую руку.

Однажды она забылась и позволила себе опереться на плечо Викрама, когда поднималась в паланкин. И тут же, с отвращением фыркнув и отдернув руку как от огня, поднялась самостоятельно. Казалось, что Викрам ничего не заметил, но лицо Ясмин омрачилось. А несколькими неделями позже, когда Викрам внезапно умер, Ясмин подмешала его пепел к нашей еде. Я думала, что так она подшутила над моей матерью.

За обедом в тот вечер слуга расставлял на столе тарелки, наполненные ароматным рисом и рагу из мяса куропатки. Отец и мать отправляли в рот оскверненное мясо и тщательно его пережевывали. Как всегда, мать элегантно промокнула уголки рта, а отец прижал к усам накрахмаленную дамастовую салфетку.

Я помню, как задерживала во рту кусочки рагу, как трогала их языком, стараясь ощутить на языке что-то вроде песка или какой-нибудь посторонний привкус, но ничего подобного не было. Я знала, что Викрам в моем обеде, но мне было всего шесть, и я ничего не имела против. Он был одним из моих любимых носильщиков. Мне нравилось смотреть, как он дурачится в саду, жонглируя бананами и смеясь так, что открывались неровные зубы, а тюрбан сбивался набок. Я не знала, отчего он умер, но Ясмин говорила, что после смерти он превратился в стрекозу и что она хранит частицу его пепла в урне из лунного камня, чтобы он всегда был рядом с ней. Позже мне стало понятно, что, возможно, Викрам был ее мужем.

Я ела и размышляла над тем, какую часть Викрама, возможно, перевариваю в этот момент. Я думала о его проколотых мочках ушей, изуродованном мизинце и крючковатом носе. А может быть, в той щепотке пепла, что Ясмин подмешала в еду, было чуть-чуть от савана, но мне так хотелось надеяться, что нет. Мне хотелось проглотить частичку Викрама, потому что я так скучала без него.

Ты же не считаешь, что я чудовище, Адела?

Когда мы переезжали из малого дома в большой на Гарден-Рич-роуд, Викрам был в числе носильщиков, сопровождавших нас с мамой. Я отодвинула занавеску паланкина и вдохнула запах индийской улицы — запах дыма, специй и чего-то еще, что не могла бы определить, — первое время меня очень занимала мысль о том, из чего же складывается этот очень характерный запах. Позже, уже у ворот нашего нового дома, я посмотрела на мать и потянула носом. Она поджала тонкие губы и покачала головой. «Готовят, сидя на корточках, — сказала она, передернувшись от отвращения. — Женщины сидят на корточках в грязи и готовят пищу. — Она презрительно фыркнула: запах раздражал ее. — Ты должна понять, что эти люди предпочитают жить на улице».

Но, Адела, то был не только запах готовки, а еще и запах горящих коровьих лепешек и погребальных костров — дух нищеты и скорби. Каждый день я видела похоронные носилки, на которых лежали изможденные, коричневые тела, осыпанные живыми цветами. Отец отворачивался при виде этих процессий. «Несчастные цветные, — говорил он с жестокой улыбкой. — В любом случае затягивать это ужасное существование бессмысленно».

Разве это не печально? Они живут и умирают, а мы даже не замечаем этого. Нам даже не дано распознать их в нашей пище. Но ведь они знают об этом! После возвращения в Индию мне приходилось слышать рассказы о поварах, которые подсыпают молотое стекло в пищу своим господам. Они знают.

Я ни разу не вспомнила о «шутке» Ясмин, пока как-то вечером нам не подали на обед рагу из куропатки. С первым же кусочком откуда-то из глубины моего естества всплыло воспоминание о другом рагу, приправленном человеческим пеплом. Я обвела взглядом комнату, в которой наши носильщики стояли по одному за спиной каждого из нас, застыв навытяжку с бесстрастными лицами. Лица не выразили ничего даже тогда, когда отец пустился рассуждать о политике — о религиозных распрях и зреющем среди сипаев недовольстве. Отец может кипятиться сколько угодно, а я люблю Индию и собираюсь жить здесь, но только так, как считаю нужным сама. Я не стану выходить замуж, мне хочется приносить пользу. Когда мы уедем в горы, та ежегодная рента, которой я располагаю, позволит оплачивать непритязательное бунгало неподалеку от Масулы. Я так одичаю, что мама не пожелает иметь со мной ничего общего.

Жду не дождусь!

Твоя сестра в радости, Фелисити

Письмо так и не было отправлено. Я отложила его и задумалась. Человеческий пепел в рагу? Мне вспомнилась посвященная ритуальному каннибализму статья в «Нэшнл джиографик», в которой говорилось о духовном смысле этого действа, связанного с верой в бесконечность бытия и переход силы. Сожаления и неприятия в тех краях заслуживал вынужденный каннибализм. Поведение Ясмин не соответствовало каннибализму в строгом смысле, но в нем было что-то родственное ему, что-то, для чего у меня еще не было названия. Человеческий пепел в рагу и плевок раба в мятный жулеп своего господина — не одинаковы ли они по сути?

Каннибализм или нет, но вера в то, что пища, которую мы едим, есть вопрос не только физический, глубоко укоренилась в человеческой душе. Ритуальный каннибализм есть подтверждение потребности человека потреблять то, чего он сильно желает, — атавистическое притяжение, как шум моря, — а в религиях, которые допускают символическое поедание тела и питие крови, звучит эхо давних примитивных обычаев. В желании напрямую поглотить силу, любовь, прощение и все-все желаемое нет ничего противоестественного. Я подумала, что если бы Мартин умер, щепотка его пепла в пище, возможно, принесла бы мне какое-то облегчение. «Нет, Фелисити, ты не чудовище», — прошептала я.

Индия, 1856 год… Я порылась в памяти. Напряжение между индусами и мусульманами существовало давно, но упоминание о «зреющем среди сипаев недовольстве» отозвалось неясным воспоминанием о некоем антибританском выступлении из школьного урока по всемирной истории. Детали случившегося стерлись из памяти.

Я подошла к кирпичной стене и еще раз заглянула в темный проем — не пропустила ли что.

Нет, ничего.

Проверила, не шатается ли какой-то другой кирпич.

Нет.

Стоя посреди кухни с письмом в руке, я смотрела в сияющее чистотой окно. Солнце уже клонилось к белоснежным пикам Гималаев. Я знала — через несколько часов они вспыхнут медью, а потом погаснут, погрузятся в сиреневую тень. Мне нравилось наблюдать за этим переходом, но все происходило буквально в считанные минуты: ночь в Индии спускается быстро. В какой-то другой день этот короткий спектакль мог бы навести меня на мысли о скоротечности жизни, но не в тот, когда письма столетней давности одним своим существованием утверждали противоположное.

Я снова сложила листки, перевязала их той же лентой и уже собиралась сунуть в кухонный шкафчик, но в последний момент остановилась. Письма определенно заслуживали большего. Большего внимания, большего уважения. Может, положить их в ящик столика в гостиной? Нет, слишком уж на виду.

Раньше, до войны, я бы, наверно, разложила письма на кухонном столе, торопясь показать их Мартину. Тогда мы делились радостью легко, как и дыханием, и мне казалось, что так будет всегда. Но после войны все изменилось, и теперь, постоянно наталкиваясь на неуступчивую замкнутость мужа, я решила, что находку, пожалуй, лучше скрыть. Его угрюмое безразличие лишь омрачило бы мой маленький праздник. В присутствии Мартина меня как будто всасывала какая-то черная дыра, я почти физически ощущала ее притяжение. Я устала от безразличия, которым он, как холодным душем, гасил мой энтузиазм, устала разгонять его депрессию притворным весельем. На такую почву хорошо ложатся семена горечи и отчужденности, и как ни старалась я не дать им ходу, они пустили ростки, поднялись и расцвели. Моя скрытность стала ответом на его замкнутость; уравновешивая его отстраненность, я впала в безрассудную привычку не распространяться, не делиться, держать все при себе.

В конце концов я положила письма в ящик с бельем, между шелковыми трусиками и атласным бюстгальтером. Там было их место. Они стали моим интимным достоянием. Я еще не знала, кто такие Фелисити и Адела, но уже хотела держать их при себе, охранять и защищать. Пусть Мартин хоть головой о стенку бьется — они теперь мои. Я погладила свое сокровище и задвинула ящик.

1844–1850

Вцепившись в перила, восьмилетняя Фелисити Чэдуик не сводила глаз с уходящей вдаль Индии. Внизу, на переполненной пристани, Ясмин вытирала глаза уголком белого сари.

Уже перед самым трапом она ухватилась за ноги Ясмин, сопротивляясь попыткам леди Чэдуик оттащить ее к трапу.

— Бога ради, прекрати немедленно. — Фелисити как будто не слышала, и тогда леди Чэдуик наклонилась и решительно взяла ее за подбородок: — Тебе нельзя оставаться в Индии, потому что ты вырастешь слабой и изнеженной. У тебя появится этот отвратительный акцент. — Она поморщилась. — Мы ведь не можем этого допустить, верно? — Но Фелисити продолжала плакать, и леди Чэдуик крепко взяла ее за плечи и как следует встряхнула: — Прекрати немедленно. Это делается ради твоего же блага, так что про сантименты придется забыть.

Фелисити попыталась успокоиться, изо всех сил сдерживая прорывающиеся всхлипы, и мать, воспользовавшись моментом, передала ее Перт-Макинтайрам, которым и надлежало доставить девочку в Англию.

Именно миссис Перт-Макинтайр стояла теперь у поручня рядом с Фелисити, внушая девочке, что Англия обязательно ей понравится. Как-никак это их родина, пусть даже Фелисити и не была там никогда, потому что вся ее семья служила в Ост-Индской компании. В таких условиях наилучшим решением представлялась передача ребенка в приемную английскую семью.

— Не беспокойся, моя милая, — сказала миссис Перт-Макинтайр. — Индию мы из тебя быстро выбьем.

Корабль удалялся от берега, и Фелисити все смотрела на Ясмин, которая, уже не сдерживаясь, плакала на удаляющейся пристани.

В ту ночь Фелисити спала в гамаке, завернувшись в старое лоскутное одеяло из обрезков сари, ношеного шелка и мягких кусков хлопка с красивой каймой из птиц и цветов. Сохраненный одеялом аромат пачули и кокосового масла напоминал о Ясмин, и Фелисити будто слышала негромкий звон браслетов, неизменно сопровождавший няню, когда та, босая, проходила по их дому в Калькутте. Девочке снилась Индия, но, когда она на следующее утро вышла на палубу, земля уже скрылась из виду. Пусть пыльный и грязный, Фелисити любила тот мир и теперь поняла, что никогда больше не увидит распускающийся красный бутон на тонкой веточке шелковой акации.

Через несколько месяцев скуки, отвратительной еды, морской болезни и жуткого шторма, когда Фелисити выбросило из гамака, корабль подошел к английским берегам. Был март. При выходе из каюты ее приветствовал порыв ветра, резкого, колючего, холодного. Возбужденные пассажиры собрались у поручней, и посиневшая, дрожащая от холода Фелисити, вытянув шею, пыталась рассмотреть в мглистом тумане хотя бы краешек сказочного острова. В какой-то момент перед ней вдруг возникло видение: колышущиеся в мареве зеленые рисовые поля под ярким солнцем. Память увлекла ее; Фелисити вспомнила пикники в горах, на солнечных лужайках; сладкие арбузы, охлажденные в бегущем меж камнями ледяном ручье; ослепительно искрящиеся пики далеких гор. Когда в тумане протрубил гудок, она уткнулась лицом в индийскую накидку и глубоко вдохнула.

Перт-Макинтайры передали девочку ее опекунше, миссис Уинфилд, и в этот миг чувственный, богатый красками, свободный мир Индии сменился манерным, освещенным газовыми фонарями миром Англии девятнадцатого столетия; миром, где детей видели, но не слышали. Чэдуики на протяжении нескольких поколений верой и правдой служили Ост-Индской компании, и передача ребенка в приемную семью, где ему надлежало получить настоящее английское образование, уже стала у них освященной временем традицией.

Фелисити слышала, как отец называл миссис Уинфилд «приличной женщиной, полагающей, возможно, что вы слишком высокого мнения о себе, и потому подтягивающей вас к низу, но достойной». О докторе Уинфилде он высказывался так: «Обычный врач, но человек респектабельный». Мать говорила об Уинфилдах в том же духе: «Почтенные люди. Готовы принять ее и будут рады получить содержание. К тому же у них и дочь есть ее примерно возраста».

Этих характеристик оказалось вполне достаточно, чтобы рекомендовать Уинфилдов в качестве опекунов, и дело было решено. Но теперь, в порту, Фелисити смотрела на бледную, с вытянутым лицом женщину в отороченной мехом мантилье, стоявшую с протянутой рукой, и не знала, что о ней думать. Миссис Уинфилд сдержанно улыбнулась и повела Фелисити к ожидавшей их карете, но за все то время, что они ехали в Йоркшир, не произнесла ни слова. Проезжая по городу, а потом и по сельской местности, девочка взирала на то, что все с ностальгией называли домом. На остановках дыхание улетало в морозный воздух, а от взмокших лошадей поднимался пар. Как странно, думала Фелисити, что здесь так холодно в марте, когда в Индии уже начинается жаркое лето. Темные леса сменялись холмистыми равнинами, приятными глазу, но выглядевшими после Индии невероятно пустынными.

На ступеньках Роуз-Холла, названного так в честь образцового сада миссис Уинфилд, рядом с мистером Уинфилдом стояла восьмилетняя Адела, то и дело приподнимавшаяся на цыпочках и вытягивавшая шею, чтобы первой увидеть «девочку из Индии». Как она разговаривает? В какие чудные наряды одевается? Адела видела картинки, изображавшие Индию, и имела свое представление о далекой стране.

Но из кареты вышла соответствующим сезону образом одетая девочка с широко расставленными голубыми глазами и в самом обычном капоре. И все же было в ее лице что-то… другое. Смуглая, вопреки моде, кожа, словно отполированная солнцем и ветром, и выражение… какое? Пришедшая на ум мысль потрясла ее до основания. Восхитительно дерзкое! Именно эти слова лучше всего подходили для описания того, что прочла восьмилетняя Адела в выражении лица сверстницы из Индии.

Миссис Уинфилд терпеть не могла дерзость, и Адела не нарушала установленные правила. Но теперь перед ней стояла девочка с дерзкими глазами, девочка, приехавшая с далекого, сказочного Востока, чтобы оживить, а то и взбаламутить размеренное, унылое существование. Открывавшиеся перспективы выглядели восхитительно-пугающими. Затаив дыхание, Адела смотрела, как чудесная девочка соскакивает с подножки кареты и, подбоченясь, словно хозяйка, разглядывает свой новый дом, как стягивает капор и лицо будто тонет в водопаде медово-золотистых волос. Когда же Адела наконец оправилась и пришла в себя, воздух был уже другим, зеленая лужайка и голубое небо как будто расплылись, а сама она ощутила первый прилив того невыразимо сладкого и мучительного желания, что не оставляло ее до конца жизни.

Единственные дети равнодушных, отстранившихся родителей, девочки нашли утешение друг в друге. Дружба их выкристаллизовалась в тот день, когда они скакали по коридору второго этажа и Фелисити пела старую индусскую колыбельную. Неслышно подошедшая сзади миссис Уинфилд схватила ее за руку:

— Во-первых, в доме не прыгают. А во-вторых, я не позволю, чтобы в моем доме распевали какие-то дикарские джинглы.

Адела, знавшая это выражение и тон своей матери, замерла на месте; Фелисити же просто сказала:

— Моя айя не дикарка.

Миссис Уинфилд нахмурилась:

— Ты смеешь возражать?

— Ну да, раз вы не правы.

Грубо схватив девочку, миссис Уинфилд подтащила ее к перилам и наклонила так, чтобы та увидела пустой высокий пролет.

— Вы больше не будете возражать мне, юная леди. Вы будете держать язычок за зубами, а иначе я отправлю вас вот отсюда прямиком вниз. — Она так резко дернула Фелисити, что у Аделы похолодело в животе.

Однажды миссис Уинфилд уже сажала ее саму на эту балюстраду, и каждый раз, когда у Аделы возникало желание поспорить с матерью, она вспоминала, какой испытала ужас, глядя на сбегающие вниз ступеньки лестницы, на далекий каменный пол внизу, вспоминая тошнотворное ощущение в животе и как целый час дрожала потом от страха. Лишь много позже, уже став взрослой, Адела в полной мере поняла, что угроза была всего лишь частью тактики запугивания, а срабатывала потому, что она до смерти боялась матери.

Но Фелисити не испугалась и, глядя миссис Уинфилд в глаза, сказала:

— Ничего вы не сделаете. Потому что это будет убийство, и вас тогда повесят. — С этими словами она гордо вскинула подбородок.

Рот у хозяйки сам собой открылся и застыл в форме идеального круга, а Фелисити легко соскользнула с перил. Миссис Уинфилд шагнула было к ней, но девочка не стала убегать, и опекунша в нерешительности остановилась.

— Ах ты нахалка… — Какое-то время они смотрели друг на друга, и женщина первой отвела глаза. Потом еще раз тряхнула Фелисити за плечи, повернулась и ушла, бормоча под нос: — Совсем не думает, что делает. Испорченная девчонка.

Потрясенная, Адела смотрела матери в спину. Никогда прежде она не видела, чтобы кто-то взял над ней верх. Это не удавалось даже отцу. И вот девочка из Индии совершила чудо. С этого момента ее отношение к Фелисити окрасилось еще и благоговением.

Как Адела восхищалась живостью и бойкостью Фелисити, так и Фелисити ценила увлеченность Аделы Индией. Никто другой не слушал с таким интересом ее рассказы о Ясмин, чате с гуавой и мальчиках, которые ходили за ними с веерами из хвостов яков, чтобы отгонять мух.

— Индия — это как «Тысяча и одна ночь», — вздохнула как-то Адела.

— Как что?

— Шахерезада, глупая! Ну ты ж знаешь.

Но Фелисити не знала, и Адела поспешила восполнить пробел. Любовь дочери к литературе была еще одним разочарованием для ее матери. «Будешь продолжать в том же духе, и все закончится тем, что никто и замуж не возьмет», — предупреждала миссис Уинфилд, но ради хорошей книги Адела могла ослушаться даже матери. Фелисити рассказывала о красочных индийских праздниках, ярких и шумных базарах и славящихся мягкосердием нянях, балующих детей бесконечными угощениями и тискающих их каждый раз, когда рядом нет мемсаиб. Адела же читала подруге «Короля Золотой реки» и сказки Ханса Кристиана Андерсена.

— Ты такая умная, — сказала однажды Фелисити.

Адела пожала плечами:

— Я просто много читаю, а твои рассказы настоящие.

Всю весну и лето, пока миссис Уинфилд ухаживала за своими розами, девочки обменивались историями и понемножку обживались в мире друг дружки. Адела записывала рассказы подруги, а Фелисити рисовала Ясмин и четырех носильщиков, несущих паланкин под плотным занавесом, ограждающим от хаоса Калькутты. Адела никогда не принадлежала миру своей матери, а Фелисити не чувствовала себя ни англичанкой, ни индианкой, — теперь у каждой появилась подруга.

В сентябре девочек послали в Сент-Этель, элитную школу-интернат из нескольких зданий в тюдоровском стиле, с куполами и башенками, ухоженной лужайкой и вековыми деревьями. За Аделу, по договоренности с Уинфилдами, заплатили Чэдуики. Вверяя дочерей на милость Сент-Этель, родители полагали, что девочки будут носить накрахмаленные передники и обучаться верховой езде, шитью, счету, чтению и каллиграфии.

Поначалу застенчивую Аделу в Сент-Этель просто-напросто игнорировали, Фелисити же откровенно высмеивали за то, что она называла завтрак чота хазри, — в результате пара стала есть отдельно, за угловым столиком. Дела пошли хуже после лекции о лондонских женщинах, считавшихся чрезвычайно умными и немного мужеподобными. Их называли «синими чулками», и прозвище незамедлительно приклеилось к робкой книжнице Аделе. Адела старалась не обращать внимания на насмешниц, чаще всего отгораживаясь от них книгой, но Фелисити отвечала на выпады соответствующими взглядами и жестами.

В свободное время девочки строили планы на будущее, в котором они были то индийскими принцессами, то знаменитыми писательницами. Впрочем, по достижении десяти лет подруги больше мечтали уже о том, чтобы сделаться шпионками и куртизанками, а в двенадцать, обнаружив в библиотеке мемуары, восхищались такими женщинами, как Эмма Робертс, которая издавала в Калькутте свою газету, и Гонория Лоуренс, которая путешествовала по Индии с мужем, ездила по джунглям на слонах и рожала в палатке. И все же их любимейшей героиней была неистовая миссис Фанни Паркс, забиравшаяся в самые отдаленные уголки Индии в сопровождении одних только слуг. Читая мемуары при свете свечи, шокированные девочки узнавали, например, о том, что, когда муж их героини повредился рассудком в холодный сезон, она сочла долгом перед собой оставить его и идти дальше.

— Ты только представь, — сказала Адела. — Долгом не перед мужем и не перед Империей, а долгом перед собой.

— Она — чудо.

Фанни Паркс пронзала шляпной булавкой скорпионов, обожала острую местную пищу и, когда болела голова, принимала опиум. Фанни даже жевала пан, представляющий собой, объяснила Фелисити, завернутые в лист бетеля табак и специи. «После него зубы становятся красные», — добавила она, поморщившись. Девочки на мгновение притихли, представляя свою героиню женщиной с красными зубами, и, запечатлев в памяти полученный образ, продолжили чтение. Оказывается, у Фанни был свой любимец, белка по кличке Джек Банс, и однажды она провела целый месяц в зенане.

— То есть в гареме, — прошептала Фелисити, и девочки захихикали.

Но восхитительная миссис Паркс писала также об изнуряющей, сводящей с ума жаре, эпидемиях холеры, змеях в спальне и плывущих по Гангу обгоревших трупах. Фелисити отложила книгу и посмотрела в окно.

— Я вот думаю, как Фанни удавалось совершать такие удивительные подвиги и не падать духом перед лицом невзгод. — Она представила, как миссис Уинфилд тщательно подрезает свои розы и как ее собственная мать вливает касторку в рот провинившемуся слуге. Подперев кулачками подбородок, девочка задумалась. — Наверно, она никого не осуждала и не порицала. А еще у нее была радость.

Адела вспомнила, как ее мать, уколовшись о шип, с угрюмым видом сосала палец.

— Думаю, ты права. Я, наверно, ни разу не видела маму по-настоящему счастливой.

Фелисити вдруг широко улыбнулась:

— Давай будем такими, как Фанни. Отбросим правила и будем жить с радостью, чего бы это ни стоило.

— Да! — Адела взяла подругу за руки. — Будь что будет, мы не станем никого судить и порицать и будем жить с радостью.

После этого обе всегда и с удовольствием называли завтрак чота хазри и только смеялись, когда другие ругали их за это.

1938

В первый раз я увидела Мартина в кампусе, где он лежал под старым вязом, и учебники по истории валялись вокруг, как опавшие листья. Мы посмотрели друг на друга, даже задержали взгляды чуть дольше обычного, но никто ничего не сказал.

Поначалу Мартин показался мне темнокожим — возможно, из-за непослушных, растрепанных черных волос, слегка вьющихся и совершенно не в стиле того времени, или, может быть, из-за оливковой кожи и черных глаз. Но для цветного у него были слишком тонкие черты. Одевался он, скорее, практично, чем стильно, а очки добавляли ему сходства с каким-нибудь ученым. Тем не менее я нашла его потрясающе стильным и частенько сворачивала с дорожки, чтобы пройти под вязами. Химия работала беззвучно, ничем себя не выдавая, но в 1930-е «хорошие» девушки никогда не делали первый шаг. Если принять во внимание застенчивость и робость Мартина, то не стоит удивляться, что мы проходили мимо друг друга, не решаясь сказать ни слова.

Я лишь недавно закончила школу для девочек, называвшуюся Школой Непорочного Зачатия, — я называла ее Школой Ошибочного Восприятия, — и еще ни разу не влюблялась. В колледже примыкала к платоническим группам, но по ночам, когда меня подхватывал поток эротических видений и снов, объектом желания всегда был тот смуглый темноволосый парень под вязами.

Я получала стипендию — отец не смог бы оплачивать мою учебу в университете Чикаго — и собиралась изучать астрономию, поскольку горела желанием подобраться к космическим загадкам. Меня называли «одаренной», что накладывало определенную ответственность, заставляло быть требовательной к себе, но ответственность была не бременем, а привилегией. Я хотела учиться, хотела вносить свой вклад, и жизнь, казалось, открывалась передо мной на всех направлениях. Я мечтала переехать в небольшую, но яркую квартирку, с интересными соседями, самодельными книжными полками и постерами в стиле ар-деко. Разрисовала бы по трафарету стены, раскрасила бы абажуры. Прошлась бы по благотворительным магазинам, поискала зеленые стеклянные подставки для книг, какие-нибудь интересные штучки вроде старого французского барометра или бакелитовой стриптизерши с веерами. Может, попался бы даже геометрический коврик по сходной цене. Я мечтала о богемной квартирке, пещере, как тогда говорили в колледже, но все выходило слишком дорого, да и отец бы только беспокоился, так что приходилось довольствоваться тем, что есть.

Таким, излишне, на мой взгляд, заботливым, отец стал после смерти матери. Она умерла, когда мне едва исполнилось восемь, но я помню, что у нее были золотисто-каштановые волосы и ее руки пахли кремом «Пондс». Помню ее глухой, хрипловатый голос — «Дэнни, малыш». Помню, как она, уже мертвая, с раскрытыми удивленно глазами, лежала на кровати. Помню захвативший меня темный шквал эмоций. Нам и в голову не приходило, что астма может убить. Даже когда мать задыхалась у нас на глазах. Ни похорон, ни поминок я не помню — только тот момент, когда ее опустили в землю, в глубокую яму. Вот тогда я и расплакалась. И отец тоже.

Ее смерть еще крепче связала нас с отцом, как будто выковала новую, прочную цепь, как будто, держась друг за друга, мы могли и мать удержать среди живых. Вот почему после школы я поступила в колледж и нашла подработку в «Немецкой булочной Линца», недалеко от кампуса. После занятий я отключала в себе растущего молодого ученого и принимала роль смиренной Fraulein, рабочей пчелки в белом, с кружевами, передничке, одной из четырех молодых женщин, жужжавших над яблочным пирогом. Наши циклы прекрасно синхронизировались с лунными, а разговоры ограничивались местными сплетнями и шварцвальдским тортом.

Булочная Линца имела что-то общее и с гаремом, и с монастырем, и в такой вот атмосфере, пахнущей дрожжами и сахаром, я мечтала о темноволосом парне под вязами, пока однажды, оторвавшись от кассового аппарата, не увидела его прямо перед собой. Мой принц указывал на еврейский ржаной хлеб. Теплая волна разлилась по лицу и выплеснулась на грудь. «Привет», — сказала я, «Привет», — сказал он, и мы оба застыли как два идиота. «С вас десять центов, сэр», — вмешалась туповатая Кейт. Он достал бумажник, расплатился и, вроде как не придумав ничего лучшего, ушел. Но на следующий день вернулся и потом стал приходить каждый день. Нет, правда, столько ржаного хлеба просто не съесть. Каждый раз, когда он появлялся, я летела к нему сломя голову. В конце концов мы познакомились.

— Эвалин? Необычное имя, — сказал он.

Я пожала плечами:

— Ирландское.

— Красивое. — Он подтянул повыше очки. — И тебе идет.

Я снова покраснела. Господи, какое позорище. Потом он пригласил меня погулять в субботу вечером, и у меня голова пошла кругом.

Та суббота… Я надела мягкое, нежно-серое платье — мало того, что оно повторяло все мои движения, так еще и волосы мои на его фоне отливали медью — и чувствовала себя какой-то тропической рыбкой. Увидев меня, Мартин в первый момент опешил, уставившись как дурачок, а потом расцвел улыбкой во все лицо.

Мы пошли в кино и держались за руки — да, понимаю, сейчас это звучит так банально. Сегодняшние молодые люди думают, что это они изобрели секс, и предаются ему с беззаботной развязностью. Никто уже не держится за руки, эта форма прелюдии вышла из моды, но мне их просто жаль. Сидеть часами, касаясь друг друга только руками, когда каждое движение пальцев намекает, предлагает что-то; сидеть, следя за упавшей на воротник прядью, стараясь не отстать от происходящего на экране и одновременно вслушиваясь в шорох ткани, уносясь в мечты, сдерживая желания, что набирают силу и требуют выхода… да, вот это и есть прелюдия.

Не помню, какой шел фильм, но мы смеялись на одних и тех же эпизодах и замирали в одни и те же мгновения. Когда зажегся свет, мы посмотрели друг на друга уже по-другому, с узнаванием — так вот ты какой.

Потом мы отправились в «Паб Дарби», где мой отец каждый субботний вечер играл на скрипке, и я представила их друг другу, моих мужчин. Мартин, такой серьезный и вежливый, пожал папе руку и выдвинул для меня стул. Отец обнял меня и оценивающе посмотрел на моего кавалера, а когда Мартин отошел за пивом, спросил:

— Кто его родители?

— Он — еврей, пап.

Отец задумался, как бы взвешивая чужеродность Мартина и его статус студента колледжа. Не думаю, что он смог бы понять разницу между историком, историком-обществоведом и неистовым дервишем, но Мартин в его глазах был парнем с образованием, одним из тех, в расчете на кого он и отправлял меня в чудной, с его точки зрения, университет. Он просто не рассчитывал, что мне попадется еврей.

В тот вечер папа уже не подсаживался больше к нам, он только играл. Выкладывался полностью, пристукивая в такт ногой, пел песни — страстные, про то, как ирландцы сражались с англичанами, и залихватские, с присвистами и гиканьем, застольные, что горланят за столом, когда порядком наберутся. Папина музыка — это всегда искры и пламя, джига и звонкий стук каблуков. Я выросла под эту музыку и любила ее, но опасалась, что Мартину, предпочитавшему Баха, она может показаться немного шумной и резкой.

В зависимости от точки зрения мы с Мартином могли быть как идеально сбалансированной парой, так и совершенно не подходящими друг другу одиночками. Мрачный красавчик, натура слегка меланхолическая, Мартин часто говорил, что настроение у меня меняется, как апрельская погода, что смех безудержный, а когда я улыбаюсь, ямочка на левой щеке превращает меня из невинной инженю в опасную кокетку. Он был серьезен, я — ветренна; я была непредсказуема, он — традиционен. Узнав, что он еврей, я стала думать, что его лицо и темперамент выкованы предками в черных одеждах, веками скитавшимися по гетто Центральной Европы. Оно, это лицо, уносило меня еще глубже в историю, к древнему Леванту, вызывая в воображении симпатичных кочевников, пересекавших песчаные пустыни с верблюжьими караванами.

В его доме, воображала я, все должно напоминать об извечных гонениях и преследованиях; комнаты заставлены темной мебелью и странными предметами культа с въевшимся запахом вареной капусты; молчаливая мать возится с фаршированной рыбой; лысый, с окладистой бородой отец в талите склонился над свитком Торы.

О евреях я не знала ничего, кроме тех ветхозаветных, невнятных и с душком подозрительности историй, которыми нас потчевали в Школе Ошибочного Восприятия. Некая потаенная религия, ермолки и покрывала, завывания и причитания над рассыпающимися свитками, кровавые ритуалы с участием младенцев и коз — и все это по субботам, когда католики играют в бейсбол и постригают лужайки. Я знала, что мои предки, кельты, во времена Моисея раскрашивали синим физиономии и выли на луну, но к нам с папой это не имело никакого отношения. Мы были нормальными, евреи — загадочными.

Вот почему меня так удивили Дейв и Рэчел. Я встретилась с ними однажды в воскресенье, у них дома, в Хайленд-парке, в комнате с завешенными коврами стенами, белой с розоватым оттенком мебелью и окном с видом на широкую лужайку. Дом они украсили сувенирами, собранными за время путешествий: бронзовой балериной работы Дега из Парижа — в кабинете, раскрашенной вручную гравюрой из Италии — в туалетной комнате, веджвудским портсигаром — на кофейном столике…

Рэчел преподавала живопись, и ее симпатичные акварели в подобранных со вкусом рамах висели по всему дому. Мягкие пейзажи и величественные марины оживляли стены, и во всех работах ощущался твердый, уверенный характер написавшей их женщины. Светло-пепельные волосы Рэчел искусно убирала за ухо, и ее кашемировые джемпер и кардиган никогда не морщились, если она садилась, изящно скрестив ноги.

Дейв, с элегантной сединой на висках и неизменно чисто выбритый, отличался крепким телосложением и внушительным, даже устрашающим, подбородком (вот, значит, откуда у Мартина эта ямочка, придающая ему сходство с Кэри Грантом). Подбородком человека, с которым принято считаться. Человек со средствами, он обладал учтивыми манерами, на фоне которых мой папа выглядел грубоватым провинциалом. Дейв встретил меня поцелуем в щеку, отчего я малость оторопела, и в дальнейшем частенько и без видимой причины похлопывал Мартина по спине. Выпускник Колумбийского университета, он терпел Средний Запад лишь потому, что Рэчел имела здесь возможность преподавать в Художественном институте. Сам Дейв преподавал английскую литературу в Северо-Западном университете.

Люди жизнерадостные и оптимистичные, они держали в бухте моторный катер «крис-крафт», на котором любили отдыхать в теплые солнечные деньки. Мрачный темперамент, столь часто оборачивающийся дурным настроением, впечатлительность, доходящая до паранойи, склонность к самоанализу, перерастающая в ненависть к себе самому, — все эти черты, развившиеся под прессом войны в кошмары, были присущи только Мартину.

Дейв и Рэчел были вежливы, но сдержанны, и я подумала, что, может быть, мой католицизм так же непонятен им, как мне их иудаизм. Пышность византийских мантий и песнопения на мертвом языке, трагедия мучеников, непорочное зачатие и распятие — все это при многочисленном повторении утратило первоначальный смысл и не производило должного впечатления. Я потеряла интерес даже к каннибальскому подтексту поедания тела и пития крови, с воскресной службы уходила, зевая от скуки, а эзотерические ритуалы воспринимала как нечто обыденное и нисколько не мистическое. Может быть, спрашивала я себя, то самое недоверие, что мой отец выражал в буйной ирландской музыке, пряталось и за безукоризненными манерами Дейва и Рэчел?

Рэчел приготовила обед. Я бы не удивилась, получив кусок печенки, но она подала жареного цыпленка, пухленького и сочного под хрустящей корочкой, приправленного эстрагоном, и свежий зеленый салат с кедровыми орешками. После обеда Дейв угостил нас «Гранд Марнье», разлив ликер по суженным кверху рюмочкам, а Мартин сыграл на пианино, блестящем черном «Стейнвее», подобного которому я не видела ни в одном доме. На табурет он сел как человек, готовящийся к молитве, — спина прямая, голова склонена — и на мгновение, переполненный эмоциями, замер над клавишами, а потом сыграл Моцарта и, кажется, Шопена. Играл Мартин чудесно, легко и проникновенно, с трогательной нежностью и пронзительностью.

После того как Мартин сыграл для меня, мне захотелось поделиться с ним своей страстью. Сомнительно, что чье-то сердце растает от лекции по гравитации, но я верила, что смогу тронуть его душу.

Однажды, в начале мая, мы договорились встретиться в Пуласки-парке.

— Сегодня в десять вечера приходи к солнечным часам за манежем. — Я приняла развязную позу и улыбнулась.

Мартин тронул ямочку на моей щеке:

— И что же задумала медноволосая шалунья?

— Просто приходи.

Зимы в Чикаго долгие и суровые, но к концу апреля последние снежные корки уже растаяли и город омыли весенние дожди. Майские вечера теплы и приятны: ветер потерял свои ледяные зубы, и нежные бризы приносят ощущение приятной свежести.

Я пришла в парк пораньше и стояла на лужайке за манежем, наслаждаясь мягкой погодой. В манеже какой-то парнишка пытался играть на виолончели, и болезненные взвизги рвали весенний вечер. Оставалось только надеяться, что урок закончится до прихода Мартина.

Камни, изображающие цифры на открытом всем ветрам лике солнечных часов, обросли мхом, и саму лужайку окружали густые кусты мирта. Место напоминало друидский храм под открытым небом, с которого, словно мириады искрящихся богов, смотрели вниз луна и звезды. Прислонившись к солнечным часам, я думала о лунном свете, обволакивающем мир объединяющим всех сиянием. Мы здесь, внизу, колотим друг друга почем зря, а старушка-луна висит там, вверху, мудрая и молчаливая, и умывает нас одним прохладным светом.

— Милая, — прошептал, подойдя сзади, Мартин.

Мне нравился запах его шампуня и свежей глажки, слегка шероховатое прикосновение его щеки к моей, нравилось смотреть на его красивые руки, обнимающие меня, лежащие на моих плечах. Я даже забыла, зачем попросила Мартина прийти. Вот что он со мной делал.

— Сегодня полная луна, — сказал Мартин, и я вспомнила.

— Хочу показать тебе лунные часы.

— Я думал, это солнечные часы.

— В полнолуние, как сегодня, они становятся лунными. Смотри.

Он наклонился и увидел тонкий клинышек лунной тени на десяти часах.

— Ну и ну…

— Я часто приходила сюда в детстве. Меня сюда как будто притягивало что-то, хотелось знать, как здесь все работает.

— Ты моя вундеркинд.

— Нет. — Неужели не понимает? — Это же чудесно. Здесь все чудесно. — Я сделала широкий жест рукой, включив в него ночное небо. — Вопросов куда больше, чем ответов. Видишь, вон там? Большая Медведица. А вон то — Орион. Что дальше? — Я запнулась. — Смотри! Звезда падает! — Надо же. Ничего лучше не могло и случиться.

Звезда прочертила полнеба и погасла. Я повернулась и увидела на лице Мартина изумление.

— Разве это не восхитительно?

— Восхитительно.

— А ты знаешь, что такое на самом деле падающая звезда?

— Я не видел ее.

— Что?

— Я смотрел на тебя. — Он отвернулся и тайком, сделав вид, что чешет нос, вытер глаза.

— Мартин? — прошептала я.

— Ты светишься.

— Жалеешь, что не увидел?

— Я ни о чем не жалею. — Он погладил меня ладонью по щеке, притянул к себе, и едва слышный стон слетел с моих губ.

Лунный свет запутался в его черных волосах, густых и упругих, в его влажных глазах. Мы замерли, прижавшись друг к другу, застыли, чтобы не нарушить этот миг, чтобы он проник в само наше естество и отпечатался там, как в глине. И в этот момент виолончель в манеже взял, должно быть, учитель, потому что по волнам весеннего вечера поплыли печальные, рвущие сердце звуки баховской сюиты. Я закрыла глаза и увидела янтарные огоньки, тающие и перемешивающиеся. «Я люблю тебя», — сказал Мартин, и я сказала «люблю», и то было началом смешения и переделки нас во что-то новое, в часть друг друга.

1941

Я забеременела в наш первый год магистратуры. Еще раньше мы с Мартином договорились не заводить детей — зачем, если они все одинаковые? Мы никогда не сюсюкали над чужими младенцами, этими абсолютно одинаковыми, бледными, липкими, безволосыми, с кривыми, как у лягушек, ножками и вечно орущими созданиями.

Но в 1941-м кролик все же умер[6] и моя карьера астронома оборвалась. Убивать кроликов мочой беременных — звучит дико, отдает каким-то Средневековьем, но что было, то было. И разумеется, в колледже меня держать не стали, потому что в 1941-м беременным женщинам просто не было места в учебном заведении; они вообще едва вписывались в рамки публичности. В этом видели что-то неприличное. И все же, несмотря на мое вынужденное расставание с колледжем и наше общее неприятие детей, великое чудо, появление на свет нового человека, ошеломило и потрясло нас. Мы до смешного разволновались. Помню, однажды ночью, вскоре после того, как я почувствовала первый толчок, мы с Мартином лежали в постели и перебирали детские имена. Зацепив мою ногу своей, он поглаживал меня по набухшему животу, и глаза его влажно поблескивали. Милый, сентиментальный дурачок… «Моя семья. Здесь, со мной. Расцветает, как оранжерейный цветок». И он поцеловал меня с каким-то новым чувством.

Через несколько месяцев, уже в 1942-м, мы вместе купали нашего сына: вдыхали его невинность, намыливали невесомый пушок на голове, восхищались идеальной формой малюсеньких ушек и пухленьких ручек, нежным румянцем на круглом животике. Взяв крохотную ножку, Мартин зарычал: «Хррр… хррр… я его съем». Он поцеловал по очереди все розовые пальчики. «М-м, какой вкусный». Потом мы лежали в постели и посмеивались, слушая, как малыш сопит — будто старичок.

Мы называли его нашим славным Бу-Бу, которое со временем трансформировалось в Бо-Бо, одно из многочисленных прозвищ Билли. Другими были Котлетка, Лапшичка, Сладенький Горошек, Проказник, Цыпленочек и Пикуль. Мой папа звал его Крохой, Дейв — Великаном, Рэчел — Малышом. В десять месяцев он произнес первое «мама». В год, уронив пластмассовую погремушку, сказал «тьфу». В четырнадцать месяцев мой малыш уже бродил по комнате, сунув руки в карманы и делая вид, что звенит ключами от машины. Когда он спал, я смотрела на него и спрашивала себя, есть ли на свете что-то милее. Иногда я даже думала, что умру от инсулинового шока.

Грустя по несбывшейся мечте стать астрономом, я утешалась тем, что у меня есть теперь Билли — малыш с блондинистыми кудряшками, отливавшими медью на солнце, тонким личиком эльфа, оловянными глазками и бойким, решительным нравом. Каждый раз, когда меня одолевали сомнения, когда казалось, что я только изображаю жену и мать, я смотрела на Билли и чувствовала прилив уверенности. Если бы пришлось выбирать, я бы снова и снова выбрала Билли.

Мы были просто невероятно счастливы, пока в 1943-м Мартина не призвали в армию. Сначала его отправили на два месяца в учебный лагерь для новобранцев, потом еще на три в офицерскую школу, из которой он вышел очередным «чудом трехмесячной выдержки». Как и все остальные, мой муж изъявил желание продолжить службу.

Я начала курить сигареты «Рэли», носить слаксы и практичную обувь. Мне нравилось ходить по улице уверенным, длинным шагом. Я научилась водить наш старенький «шевроле», мотать бинты для Красного Креста, считать карточки. На окнах домов некоторых из наших соседей появились первые золотые звезды, и каждый раз, когда на улицу въезжал строгий правительственный автомобиль, у меня перехватывало дух.

Война закончилась, когда Билли исполнилось три года. Мартин вернулся домой. Я сразу же, с первого взгляда, поняла: у нас неприятности. К этому времени он тоже пристрастился к сигаретам, но предпочитал «Честерфилд», хотя в Европе курил все, что попадалось под руку. Ничего больше его не интересовало; он не хотел никуда ходить, не хотел никого видеть, даже родителей. Мог просто смотреть в окно или на коврик, забыв про тлеющую в пальцах сигарету, а когда я окликала его тихонько, вздрагивал и непонимающе глядел на меня влажными безумными глазами. Секс? Забудьте. Однажды я принесла в постель Билли, чтобы немного его расшевелить. Малыш пристроился у него под боком и чмокнул в щеку — милый, слюнявый детский поцелуй, — и Мартин расплакался.

Тогда, в 1945-м, это называли травматическим неврозом, хотя раньше, в Первую мировую, термин был другой и, на мой взгляд, более точный — контузия. Мартин не просто устал от войны, его шокировала та дикость, что кроется в человеческих душах. После Вьетнама придумали еще одно название — посттравматический стресс. Стресс? Пожалуйста. Новая война и новое название, каждый раз смягченное, облагороженное.

Травмированный, контуженный, пришибленный, муж удивил меня и тем, что принял от своего отца ежемесячное пособие, дополнившее правительственные выплаты тем ветеранам, которые пожелали закончить образование. В результате он пошел учиться, предоставив мне хозяйничать дома и распоряжаться финансами. Не могу сказать, что занималась последним с большим удовольствием, но позднее, уже в Индии, я не раз мысленно благодарила супруга за его решение предоставить мне управление нашим бюджетом.

В те первые после возвращения дни Мартин учился, курил, ел и спал, но не улыбался и не играл на пианино. Его новым увлечением стало чтение «Преступления и наказания». Он постоянно носил с собой эту книгу, старую, в мятой бумажной обложке с загнутыми уголками. Поля потрепанных, в жирных пятнах, страниц покрывали загадочные пометки. Словно талисман, она всегда была при нем, в заднем кармане брюк.

В первое время у него ничего не получалось в постели, и однажды, устав от бесплодных, но упрямо повторяемых попыток, я просто оттолкнула его и сказала:

— Хватит. Это неважно.

— Нет, важно, — бросил он и, повернувшись спиной, убрал со своего плеча мою руку.

Импотенция прошла внезапно, однажды вечером, когда я повернулась, чтобы пожелать ему спокойной ночи, а он набросился на меня. Именно так. Никакого возбуждения, только ярость. Я стала для него полем боя. Он раздвинул мне ноги, схватил за плечи, прижал и просто вонзился в меня. Я расплакалась. Мартин замер, пробормотал «О боже» и с придушенным всхлипом упал мне на грудь. Мы плакали вместе, обнимая друг друга.

После того он каждый раз целомудренно чмокал меня в щеку и, пожелав спокойной ночи, отворачивался. Мы жили, как хорошие, вежливые соседи, до одного воскресного утра в 1946 году. Мартин, налив чашку кофе, сел за стол с «Чикаго трибюн». Дойдя до помещенного на второй странице объявления, он поднял газету и стал читать вслух:

Предрассудки и недоразумения, существующие в каждой стране в отношении иностранцев, являются серьезным препятствием для любой системы управления. Но если бы народы мира могли лучше узнавать друг друга, жить вместе и учиться бок о бок, то, может быть, они больше склонялись бы к сотрудничеству и меньше — к войнам и убийствам.

Когда муж опустил газету, я увидела, что он улыбается.

Первые американцы получили Фулбрайтовскую стипендию в 1946 году, и среди них был Мартин, восходящая звезда исторического отделения. Ему предстояло отправиться в Индию, встретиться с доктором Ширанживом из университета Дели и проследовать далее на север, в Симлу, дабы засвидетельствовать окончание британского правления в этой стране. Университет уже договорился о выделении для него рабочего места в помещении телеграфной станции «Рейтер» в Симле и бунгало в соседней деревне Масурла. Денежные средства на содержание семьи из трех человек выделялись небольшие, но достаточные.

Я тут же поспешила в библиотеку, где узнала, что Симла — это официальная летняя столица британских владений времен Раджа,[7] популярное место, куда, спасаясь от гнетущего зноя равнин, устремлялись английские семьи. Однако после того, как начатая по призыву Ганди кампания «Уходите из Индии» набрала силу, британцы стали покидать страну, и к 1947-му половина бунгало в Масурле уже пустовала.

Меня это предложение устраивало как нельзя лучше. Я уже представляла, как мы, оказавшись одни во враждебном окружении, возвращаемся к первым дням нашей благословенной изоляции. Я видела улыбающихся смуглых людей в белых дхоти и пестрых сари, пещерные храмы, освещенные масляными лампами, живописные железные дороги, змейками вьющиеся между горных склонов, раскрашенных слонов и священных коров, шумные базары с кобрами и играющими на флейте факирами. Я ощущала аромат жасмина и запах костров. Мы склеим наш давший трещину брак экзотическим клеем и заново откроем для себя тот зачарованный мир, который делили на двоих в наши первые дни.

Что сказать? Я была молода. Проведя в Индии три месяца, мы преуспели лишь в том, что благополучно перевезли наше несчастье и делили теперь только рутину повседневного житья-бытья, обходя друг друга так ловко, как будто существовали в параллельных вселенных.

В тот день, когда я, словно воровка, спрятала письма Фелисити и Аделы, Мартин пришел домой в приподнятом настроении, заряженный энергией, с оживленным лицом. Огонек надежды вспыхнул во мне. Обычно он возвращался замкнутым, поникшим, и если спрашивал о чем-то, то лишь о том, каким смертоносным карри его будут травить сегодня. Его не интересовали рассказы об уроках английского, которые я давала деревенским детям, — милые застенчивые лица, пытливый ум и смешной акцент, — он равнодушно пробегал взглядом по моим новым фотографиям.

Но когда Мартин ворвался в дом с горящими глазами, я позволила себе момент оптимизма. Может быть, наконец-то случилось что-то хорошее, что-то чудесное. Может быть, я даже смогу поделиться с ним своим секретом. Может быть, когда Билли ляжет спать, мы разопьем бутылочку вина и отправимся в веселое путешествие за сокровищами, разнесем на щепки бунгало в поисках других писем и с ними или без них свалимся в мятую постель. Он выглядел таким живым, таким возбужденным — помню, я даже пожалела, что не надела платье вместо слаксов.

— Мартин… — Я смахнула со лба прядь волос.

— Беда.

Та к вот из-за чего он такой возбужденный.

Билли, игравший на полу со Спайком, тут же поднял голову — его эмоциональный радар уже среагировал на что-то.

— Мам?

— Не сейчас, Лапшичка. — Я потрепала сына по головке.

— Что…

— Вам с Билли надо убираться отсюда. — Мартин бросил на стол портфель, замок расстегнулся, и на пол посыпались какие-то бумажки. — Черт! — рявкнул он, багровея.

Билли прижал к груди Спайка, и его нижняя губа предательски задрожала.

Мартин наклонился и взял его за подбородок:

— Эй, Бо-Бо? Я тебя напугал? Извини, сынок.

Он подхватил Билли на руки и поцеловал, не понимая, что сам же и распространяет панику. Я забрала у него мальчика и отнесла в спальню.

Избавленный от пыток Хабиба, Билли уже съел тарелку имбирного супа с курицей и запил сладким манговым ласси.[8] Я переодела сына в нашу любимую хлопчатобумажную пижаму, ту, что с Маленьким Паровозиком на груди, и положила на узкую кроватку. Лежа в нимбе рассыпавшихся по подушке золотистых кудряшек, он посмотрел на меня с недетской серьезностью.

— Папа злится на нас?

— Нет, Котлетка. Просто устал на работе. — Я забрала Спайка и, поглаживая сына по лбу, тихонько замурлыкала «Дэнни-бой».

Через пару минут он пробормотал:

— Глазки закрываются.

— Спи, малыш. — Я провела ладонью по сонному личику, поцеловала в щечку, опустила москитную сетку и вышла, оставив дверь приоткрытой.

Мартин сидел за столом в кухне, обхватив голову руками. Очки лежали у локтя. Я остановилась, подбоченясь — моя боевая стойка.

— Может, расскажешь, что случилось?

— Господи, Эви, не начинай. — Он поднял голову, и во мне что-то дрогнуло. Обычно бесстрастное, словно окаменевшее, лицо сморщилось от боли. Глубокие карие глаза, оставшись без очков, казались голыми и беззащитными. — Страна вот-вот взорвется. Вам с Билли нужно вернуться в Штаты.

Я села напротив:

— Так что все-таки случилось?

— Не надо было тащить вас сюда. Тем более Билли… Боже, о чем я только думал? — Он потер лоб.

Я потянулась через стол, коснулась его руки:

— Мартин, что слу…

— Собери чемодан, самое необходимое. Не суетись. Я хочу, чтобы вы сели на восьмичасовой поезд до Калка. Оттуда доедете до Дели. — Он закурил, держа сигарету дрожащими пальцами. — Университет поможет добраться до Бомбея. Сядете на пароход до Лондона, а уже оттуда — в Штаты.

— Ты сам себя слышишь? — Я откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — До восьмичасового поезда еще двенадцать часов. Успокойся и расскажи, что происходит.

Мартин затянулся и шумно, со свистом, выдохнул.

— Да, ты права. Я только что узнал, но… все в порядке. — Он поднял руки ладонями вверх — мир.

— Принесу поесть. — Я взяла две тарелки, положила риса и не слишком аппетитного вида карри из баранины. Не знаю почему, но мне вдруг жутко захотелось сэндвича с сыром. Я поставила тарелки с карри на стол. — Итак, что происходит?

— Маунтбеттен[9] перенес дату ухода англичан. — Мартин ткнул сигаретой в пепельницу и уставился в тарелку.

— На какое число?

— На пятнадцатое августа.

— Этого года? Но это уже через два месяца.

— Вот именно. — Мартин проглотил кусочек карри и замахал ладонью у рта, но я видела — больше напоказ. — Так или иначе, раздел все равно произойдет. Прежде чем уйти, они проведут через эту страну воображаемые линии и поделят ее между индусами и мусульманами.

— Но Ганди против раздела.

— Ганди сейчас проигрывает.

— Почему в августе? Это же…

— Безумие. — Мартин отложил вилку. — Индия будет индуистской, а новая страна, Пакистан, мусульманской. Миллионам сбитых с толку, обозленных, испуганных людей придется оставить свои дома и уйти за новые границы. Маунтбеттен говорит, что тех, кто пожелает остаться, защитят, но как? И кто? — Он опустил локти на стол, и по губам его скользнуло подобие улыбки. — Представь, что англичане или кто-то еще говорят американцам, что поскольку у нас проблемы с межрасовыми отношениями, то пусть Западное и Восточное побережье будут черными, а середина белая, и все это надо успеть за два месяца.

— Не дай бог.

— А теперь представь, что черные и белые экстремисты не дают спокойно работать и подзуживают обе стороны. — Мартин взял меня за руку. — Ничего хорошего из этого не выйдет, особенно вблизи новых границ и в больших городах. В Калькутте уж точно и, возможно, в Хайдарабаде. Я не хочу, чтобы вы с Билли находились здесь, когда это начнется.

Я сжала его руку, давая понять, что ценю внимание и заботу. Но о разделе было известно заранее, новостью стал только перенос даты ухода британцев. Что будет потом, когда «Юнион Джек» перестанет реять над страной, об этом мы могли только гадать. С окончанием британского правления, Британского Раджа, индийцы получали то, чего так давно хотели. Причин для ссор с иностранцами у них нет. Раздел страны — дело мусульман и индусов, к тому же от нас до Калькутты и Хайдарабада тысячи миль.

— Мы далеко от всего этого, — сказала я, — и до сих пор никаких признаков вражды здесь не наблюдалось.

— Не преуменьшай опасность.

— Я и не преуменьшаю. Просто не понимаю, как это может отразиться на нас. Мы не индусы, не мусульмане и даже не англичане.

Мартин хлопнул ладонью по столу так, что тарелка подпрыгнула.

— Черт возьми, Эви. Не спорь со мной. Ты не знаешь, что такое война. Я — знаю.

Та к вот оно что. Новость от Маунтбеттена стала, конечно, неприятным сюрпризом, но паника — результат доведенной до предела паранойи самого Мартина. Я собрала в кучку рис на тарелке и, продемонстрировав образец терпения, сказала:

— Хорошо. Уедем завтра утром. Но я хочу, чтобы и ты поехал с нами.

— Я провожу вас до Дели. Дальше вами займется университет. Но мне придется вернуться, ты же и сама понимаешь, что так надо. Мне выпал отличный шанс. Я должен составить подробный отчет о том, как это происходит.

— Но если все настолько опасно…

— Для вас. О себе я позаботиться сумею. Надеюсь только…

— Мы оба надеемся. — Глупо, конечно. Я не хотела уезжать, не верила, что в этом есть необходимость, а потому и обрезала его с удовольствием.

После обеда Мартин сложил кое-что в чемодан и сел за свой стол в углу нашей спальни, чтобы разобрать бумаги. Я достала деньги, лежавшие в жестянке из-под чая, и положила их в кармашек сумочки. Поскольку времени на сборы оставалось мало, я решила взять только необходимое, слаксы и практичную обувь, а черное платье с короткими рукавами и туфельки на высоком каблуке оставить. С грустью попрощалась с лимонным шелковым сари, в котором намеревалась выходить на коктейльные вечеринки в Чикаго. Пройдя на цыпочках в комнату Билли, собрала детские шорты, рубашки и кое-что из нижнего белья. Складывая пижаму с вышитыми голубыми мишками, я спросила:

— А что было в Индии в 1856-м?

— В 1856-м? — Мартин удивленно посмотрел на меня. — Почему ты спрашиваешь?

— Ну… — Те письма были теперь моими. — Просто так. Вспомнилось что-то из учебника истории…

— В 1856-м сильно обострились отношения между индийскими солдатами, сипаями, и офицерами-англичанами. В 1857-м разразилось Сипайское восстание. Вообще-то, это мы его так называем, а для индийцев это Первая война за независимость. Мятеж сипаев обернулся полномасштабной войной. Обе стороны действовали жестоко. — Мартин закусил губу. — Так всегда и бывает. — Он сердито фыркнул и снова спросил: — А что?

— Ничего. — Я положила пижаму в чемодан и взяла светло-коричневый свитер. Как же могла одинокая молодая женщина жить в Индии во время восстания? Да и пережила ли она его? — Представляю, как должно быть ужасно для… постороннего человека оказаться в такой ситуации.

— Да, хорошего мало. — Мартин оторвался от бумаг, встал, пересек комнату и взял меня за плечи. — Как и сейчас. — Он помолчал, словно терпеливо ожидая, когда его слова дойдут до меня и заржавевшие, неразработанные колесики в моей голове придут в движение. — Как сейчас. В эту страну идет война, а вы с Билли — посторонние. Ради бога, слушай, что тебе говорят.

1846–1851

В Сент-Этель девочки привыкли спать в одной спальне, а потому, возвращаясь на Рождество в Роуз-Холл, они и там ложились вместе на большую кровать в комнате Аделы. Так продолжалось потом годами. Ложась в разных спальнях, Адела не могла бы, обсуждая Фанни Паркс, играть с волосами Фелисити, а утром они не пили бы вместе чай, который Марта приносила на подносе вместе с вареными яйцами, беконом, тостами и по-особенному приготовленным мармеладом. Не могли бы совещаться и строить планы, пока Марта разводила огонь, а за окном, в уголках резных рам, собирались снежные треугольники.

Марта изготовила и рождественский поцелуйный шар — двойной обруч, увитый зелеными веточками и украшенный яблоками, остролистом и лентами. В центре висел росток омелы, и каждый, кто проходил под ним, должен был расплачиваться поцелуем. На Рождество девочки прошли под шаром, и Адела принялась целовать подругу. Фелисити рассмеялась:

— Хватит, Адела. Хватит.

В то Рождество Адела часто ловила Фелисити под омелой — как будто нарочно поджидала ее там.

К четырнадцати годам Фелисити, что называется, вошла в тело. Голос стал глубже, выровнялся, обрел глубину, а кожа осталась такой же чистой и свежей, словно светящейся. Золотистые, с розоватым отливом, волосы сделались гуще и шелковистей. Школьная форма с трудом удерживала грудь и плотно облегала округлившиеся бедра.

Адела не отличалась красотой в общепринятом смысле, но ее лицо оживляли пронзительно зеленые глаза, в которых светился незаурядный интеллект. Тело же оставалось угловатым и худощавым — кожа да кости. Платья висели на плоской, как зеркало, груди, зато руки и ноги выросли, что только добавляло нескладности и неуклюжести. Недостаток женственности усугубляла противоестественная тяга к книгам.

Подняв безжизненную прядь русых волос, миссис Уинфилд разжала пальцы и горестно вздохнула:

— Мужчине никогда не понравится девушка, которая считает себя умнее его.

— Так пусть и сам прочитает пару книжек, — хихикнула Адела.

В тот год миссис Уинфилд наняла служанку, в обязанности которой входило присматривать за девочками во время каникул и помогать по дому. Звали ее Кейтлин Флинн, она была ирландкой, и от нее пахло хозяйственным мылом. Вручая форму грубоватой, с румяным лицом и непокорными черными кудряшками, упрямо высовывавшимися из-под белого чепца, Кейтлин, миссис Уинфилд сказала:

— Посмотри, можно ли что-то сделать с волосами бедняжки Аделы.

— Да, мадам. — Кейтлин ловко исполнила книксен и игриво улыбнулась подругам, давая понять, что она на их стороне.

Когда служанка поднялась по лестнице в крыло для прислуги, Адела заметила:

— Думаю, Кейтлин не намного старше нас.

— Да, — согласилась Фелисити. — И лукавства ей тоже не занимать.

Девочки переглянулись и пропели в унисон:

— Слава богу!

В предрождественской суматохе только Адела и Кейтлин обратили внимание, что Фелисити какая-то вялая. Когда она начала кашлять, доктор Уинфилд, захватив черный саквояж, прошел в ее комнату, где просидел добрых полчаса, простукивая спину и задавая приглушенным голосом вопросы. Выйдя, он огласил нерадостный диагноз: чахотка. При этом мистер Уинфилд пригладил пальцем усы и, как гробовщик, скорбно склонил голову. Адела бросилась к подруге на кровать, но родители тут же оттащили ее со словами, что она может заразиться. Тем не менее Адела при каждой возможности пробиралась к Фелисити — юности и любви чужда рассудочность.

Несколько недель Фелисити провела в постели, вялая, в горячке, заходясь в кашле, с пятнами нездорового румянца на щеках. Каждый раз, когда мать отвлекалась на гостей или выходила в сад, Адела прокрадывалась в темную комнату с чашкой крепкого мясного бульона и терпеливо поила больную, проталкивая ложечку между сухих губ. Когда Фелисити навещал доктор, Адела неизменно ждала за дверью и по завершении осмотра требовала от него заверений, дать которые он не мог.

Кейтлин посещала «палату» добровольно, не выказывая и тени страха, и, пока доктор Уинфилд прослушивал Фелисити, стояла у постели с водой и полотенцами. Потом, когда он заканчивал, она садилась на краешек кровати и губкой протирала лицо и руки больной, приговаривая:

— Вот так, мисс, вот так. Сейчас освежимся, и вам сразу полегчает.

Однажды, когда служанка наклонилась поправить подушку, Фелисити сказала:

— Ты не должна ко мне приближаться.

— Обо мне не беспокойтесь, мисс.

Кейтлин с характерным для нее добродушием взбила подушку, отжала салфетку сильными, загрубелыми руками и ловко обтерла шею и плечи больной. Работать она начала в двенадцать лет, а до того помогала матери по дому, убирала и готовила на семью из восьми человек, имея в своем распоряжении залежалую капусту да старую картошку и таская на себе торф, чтобы согреть двухкомнатный кирпичный коттедж. Ничего, кроме работы, Кейтлин не знала и в ней находила удовольствие. Наблюдая за ирландкой, Адела каждый раз восхищалась ее неизменным добродушием и стойкостью, говоря себе, что наверняка озлобилась бы и отчаялась, оказавшись на ее месте.

— Нет, правда, — сказала Фелисити. — По крайней мере прикрывай рот и нос, когда бываешь около меня.

— Хорошая мысль, — поддержал ее, складывая инструменты, доктор Уинфилд.

— Говорю же вам, обо мне беспокоиться не надо, — улыбнулась Кейтлин. — У моего брата была чахотка, и я ухаживала за ним целый год, пока он не преставился. — Она смахнула с лица своевольную прядку и добавила: — Меня ничто не берет.

Доктор Уинфилд щелкнул замком саквояжа.

— Тебе повезло. Похоже, у некоторых природная невосприимчивость.

Стоявшая в дверях Адела подумала, что у нее, наверно, тоже природная невосприимчивость. Никто, даже сама больная, не знал, как часто она проникала в комнату, чтобы поцеловать подругу — Фелисити много спала и иногда бредила — в горячий лоб, и при этом ни разу даже не кашлянула.

Фелисити сильно похудела и ослабла, и, когда состояние ее ухудшилось, Уинфилды позвали священника. Пока тот совершал свои ритуалы, Адела закрылась в своей комнате, забилась в угол и попыталась представить, каким будет мир без подруги. Все равно что без солнца, без света, без радости.

Когда горячка спала и миссис Уинфилд позволила дочери отнести больной утренний чай, Адела усадила подругу на скрипучий деревянный стул на колесиках и сначала провезла ее по комнате, а потом выкатила в коридор. Фелисити попыталась встать, но ослабевшие ноги подкосились, и Адела едва успела подхватить ее и удержать. После этого девушки ограничивались тем, что ходили по комнате; одна обхватывала другую, и они кружили в некоем неуклюжем подобии танца. Это повторялось ежедневно, по два раза в день, и через какое-то время девушки уже гуляли, взявшись за руки. Звонкий смех снова разлетался эхом по дому, а доктор объявил, что больная исцелилась.

К следующему Рождеству подругам исполнилось пятнадцать, и за обедом им позволили выпить пунша, приготовленного по классическому рецепту: горячий эль, крепкий сидр, сахар, специи и яблоки с гвоздикой. Получилось, на взгляд подруг, горьковато и слишком крепко, но они все же выпили и даже ухитрились скрыть гримасы, чтобы продемонстрировать, какими стали взрослыми.

Позже, удалившись в общую комнату, девушки разделись, как всегда, при свечах. Фелисити, в белых хлопчатобумажных блумерсах[10] и шелковой сорочке, сидела перед овальным зеркалом, расчесывая переброшенные через плечо роскошные сияющие волосы. Жемчужины мерцали в неровном свете, и у Аделы отчего-то — то ли от выпитого пунша, то ли от вида проступающих под сорочкой грудей, то ли от матового блеска жемчужин — ослабели ноги. Сконфуженная, тем более что причина стеснения была ей непонятна, она торопливо переоделась и, скользнув под одеяло, притворилась спящей. Фелисити, решив, что Аделу свалил пунш, тихонько легла рядом, чтобы не побеспокоить подругу. Пунш и впрямь оказался крепким, и сон не заставил долго себя ждать.

В ту ночь, глядя на спящую Фелисити, Адела впервые осознала истинную природу своих чувств. Держа дрожащую руку в дюйме от подруги, она описала незримый контур ее тела: повела над плечами и вдоль руки, нырнула у талии, взмыла над бедром, проплыла ниже… Между ее ладонью и телом Фелисити возник некий ток, ощущаемый через теплое покалывание и слабую тошноту внизу живота. Она судорожно перевела дыхание, потом легла, подтянула к подбородку одеяло и тихонько заплакала.

Тихонько, да не очень. Фелисити проснулась от ритмичного покачивания кровати и услышала сдавленные всхлипы. Она не стала оборачиваться, не стала спрашивать, в чем дело, потому что знала. Знала, не вполне ясно понимая, на каком-то подсознательном уровне. Она уже замечала, какими глазами смотрит на нее Адела, — так девочки друг на дружку не смотрят. Она чувствовала, как задерживаются на ее шее пальца Аделы, застегивая жемчужное ожерелье, и как прижимается бедро, когда они сидят рядом на диване. Фелисити лишь смутно догадывалась, что это все значит, но сознавала, что Адела любит ее не так, как она любит Аделу. А еще она знала, что Адела ее подруга, и не собиралась ее судить.

1947

Спиной друг к другу, старательно избегая даже малейшего контакта, мы с Мартином лежали под несвежей простыней. На полу, в изножье кровати, стояли два чемодана. Я закрыла глаза, понимая — Мартин знает, что я не сплю. Ну и ладно. Ты внимательно слушаешь? Меня трясло от его снисходительного тона. Да как он смеет намекать, будто я могу не позаботиться о безопасности сына!

После этого напоминания Мартин добавил:

— Ты не видала войны, Эви. Ты живешь в блаженном неведении.

Не просто в неведении, а в блаженном. Когда-то он называл меня вундеркиндом. Теперь, похоже, я просто блаженная невежда.

Я, конечно, заметила, как смутила его, когда спросила о 1856-м, и могла бы рассказать о письмах, но к тому времени у меня уже выработалась привычка помалкивать. Письма, когда Мартин отвернулся, благополучно перекочевали из ящика с бельем в чемодан.

Я подтянула за уголок подушку. Как кстати, что кровать шла в комплекте с чистыми простынями. За три месяца в Масурле секса у нас не было ни разу.

Ни с того ни с сего зачесалась лодыжка. Почесать — значит выдать, что я не сплю. И пусть даже я знаю, что он знает, что я не сплю, и пусть даже я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает, — правила есть правила. Я чуточку согнула ногу, надеясь решить проблему одним движением, вполне естественным для человека спящего. На секунду помогло, но потом зуд вернулся с новой силой. Я стиснула зубы и повторила попытку. Брак сошел с рельсов из-за Второй мировой войны, теперь шарада со сном срывалась из-за непреодолимого желания почесаться. Зуд поднимался выше, и я осторожно потерла ногой о простыню, понимая, что делать нечего и что так или иначе почесаться придется.

Раньше я бы просто села и от души, всеми десятью пальцами, охая и ахая, почесала треклятую лодыжку, и Мартин назвал бы меня плутовкой, и мы оба рассмеялись, но та счастливая связь оборвалась, и мои попытки воскресить ее лишь вызывали у мужа раздражение. Однажды я предложила сесть по-турецки на пол, поесть карри с рисом при свече, и он посмотрел на меня с таким высокомерием, что у меня перехватило дух. А потом сказал: «Повзрослей, Эви».

Когда стало совсем невмоготу, я подтянула ногу и принялась чесать лодыжку с таким остервенением, словно тушила пожар. В темноте мне был видел четкий профиль Мартина. Индийская луна вычертила высокий лоб, благородный нос, придававший лицу выражение властности, и чувственный, четко вылепленный, но не женственный рот — идеальный рот для человека, ясно выражающего свои мысли. Я бы дотронулась до его щеки, спросила, что же с нами случилось, но — внимательно слушаешь… блаженное неведение — не могла.

— Ты не спишь, — сказал Мартин.

— Не сплю, и ты это знаешь.

— Да.

— Тебе ведь тоже не спится. Беспокоишься?

— Конечно, беспокоюсь, — фыркнул он. — Господи, Эви.

— Извини. Я знаю…

— Ничего ты не знаешь. Для тебя война — карточки да флаги на ветру.

— Что? Нет.

— Вонь такая, что можно пробовать на вкус. И от этого вкуса уже не избавишься. Вот что мне не нравится в Индии, постоянный запах дыма и гари. Он меня душит.

— Успокойся.

— Не надо меня успокаивать. Ты же ничего не знаешь. И я не хочу, чтобы знала. — Мартин прижал глаза указательным и большим пальцами и приподнялся на локте. — Извини, Эви. Ты ни в чем не виновата. Не нужно было тащить сюда вас с Билли.

Я тоже приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.

— Мы не оставили тебе выбора.

Мне хорошо запомнился тот день. Университет предложил ему бунгало, а Мартин сказал, что достаточно небольшой квартиры или даже комнаты, потому что он поедет один. Узнав об этом, я встала в позу.

— Тебя не было два года, а теперь ты снова уезжаешь? Это же шанс для нас — побыть вместе вдалеке от всего, забыть войну. Либо мы поедем вместе, либо — это я тебе обещаю — я буду напоминать тебе об этом до конца жизни.

— Но…

— Будь это опасно, тебя бы не послали туда. Англичане пробудут в Индии еще полтора года. Все равно что съездить в Лондон. — Я положила руки ему на плечи. — Нам предлагают дом в Индии. Предлагают приключение, от которого нельзя отказаться. Я хочу его — для нас. Помнишь — для нас?

Он провел ладонью по волосам:

— Ох, Эви.

Бедный, у него не было ни единого шанса.

Я подвинулась ближе:

— Мартин?

— Спи, Эви.

— Ты ни в чем не виноват. Никто же и предположить не мог, что Маунтбеттен перенесет дату на целый год. И мы же сами не хотели, чтобы Билли думал, будто весь мир — это средний класс белой Америки. Помнишь? Разве не так?

Он фыркнул:

— Средний класс Америки? Не так уж это и плохо.

— Мы уедем утром. — Я дотронулась до его лица. — Все будет хорошо.

Мартин просунул под меня руку, привлек к себе. Я уткнулась носом в его грудь, вдохнула знакомый запах, ощутила шероховатость кожи. Мне даже захотелось поделиться с ним секретом.

— Мартин…

— От тебя хорошо пахнет.

— Послушай, сегодня…

— Не беспокойся. Я вытащу вас обоих отсюда.

— Но…

— Знаю. Досадно. Но тебе нужно отдохнуть. Постарайся уснуть.

Он отвернулся, и открывшееся было оконце душевной близости захлопнулось. Что же это за человек, даже не дал мне закончить предложение.

— Ты прав. Надо поспать. — Я тоже повернулась к нему спиной, говоря себе, что все равно получилось бы неловко — рассказывать, как вытаскивала кирпич, как сдувала пыль со старых писем, как радовалась, словно мальчишка, нашедший блестящий, новенький пенни. А он сказал бы, что мне нужно повзрослеть.

В конце концов я забылась беспокойным сном, но и во сне, кажется, не переставала думать о том, почему Фелисити все же не отправила письмо?

Я согрела воду на старой плите, открыла банку подслащенного концентрированного молока и отсыпала Билли пригоршню фисташковых орешков — пожевать, пока заварится чай. Он тут же угостил Спайка и принялся громко хрустеть. Я налила в кружку чаю, добавила густого сладкого молока, и мы все сели за стол. На веранде тихонько постукивали бамбуковые подвески. Я заметила, что вчерашнего мусора уже нет, а значит, Рашми, увидев, что в доме никого, вынесла ведро и тоже ушла. Накануне все произошло так быстро и в такой суете, что я даже не отправила записку в деревню. С другой стороны, это означало, что Хабиб, ничего не знавший о нашем предполагавшемся отъезде, придет, как обычно, готовить обед. Поскольку кухня примыкала к дому и мы с самого начала почему-то решили есть там, где готовим, то его присутствие в доме в нерабочее время выглядело неуместным.

После завтрака Билли поиграл в рикшу, катая на веранде Спайка и прокладывая маршрут между горшками с цветами и плетеными креслами. Время от времени он кричал «Привет» или «Намасте!» подбиравшейся к веранде обезьянке.

— Ты только их не трогай! — предупредила я.

— Знаю-у-у! — отозвался он.

Я улыбнулась, вернула деньги в жестянку из-под чая и принялась разбирать чемоданы. Что-то отправлялось в ящики комода, что-то — на вешалку в альмире.[11]

Я убрала в шкаф свое шелковое, лимонного цвета, сари, на мгновение представив, как иду в нем на коктейльную вечеринку, — экспат, вернувшийся домой из далекой страны и с упоением рассказывающий всем желающим об индуистских храмах, раскрашенных слонах и удивительных, живописных обычаях. Спасибо Джеймсу Уокеру, уберегшему нас от поспешного бегства. Пряча письма в ящик с трусиками и бюстгальтерами, я испытала чувство облегчения, словно избежала некой опасности. Через несколько дней Мартин успокоится и все будет хорошо.

Из-за раннего подъема, скомканного завтрака и напряженного ожидания на железнодорожной станции Билли быстро устал и ко второму завтраку уже клевал носом. Он всегда с нетерпением ожидал появления разносчика с его доверху нагруженной тележкой. Корзинка с деликатесами была для Билли чем-то вроде сундучка с сокровищами. Открывая дверцы, он никогда не знал, что обнаружит в том или ином отделении. «Уууу, райта![12] О, нут! Пакоры! Личи!» Больше всего Билли радовался, находя пихирини — легкий пудинг с кардамоном и молотыми фисташками. В тот день, однако, он почти уснул над лакомством, так что мне пришлось взять его на руки и отнести в постель. Я накинула сетку, закрыла голубые ставни, переключила на медленный режим вентилятор, а когда повернулась, Билли уже спал, подложив под щеку ладошку. Я просунула руку под сетку, намотала на палец прядку волос и, поцеловав ее, вышла из комнаты.

У себя в спальне я достала из ящика связку писем и некоторое время смотрела на них. Писем было всего четыре, но их разделяли месяцы, и если эти две женщины называли друг друга сестрами, то и писать они должны были чаще. Вернув письма в ящик, я прошла в кухню и принялась за поиски тайника: проводила ладонями по стене, проверяла на прочность бетонные швы, но никаких признаков пустоты не обнаруживала — кирпичи держались крепко, ничто не сдвигалось, не шевелилось. Пришлось расширить область поисков, распространив их на другие стены.

Оштукатуренные стены, широкие деревянные плинтуса, дощатый пол с широкими половицами, сияющими под многолетним слоем воска. Вооружившись ножом для масла, я проверила, нет ли чего за декоративными накладками, прощупала старые парчовые подушки на скрипучем кресле с деревянными подлокотниками. Один подлокотник выглядел так, словно его погрызло какое-то животное, — такие же крохотные следы оставлял когда-то Билли на перильцах своей детской кроватки. Может быть, крысы? С другой стороны, помета мне не попадалось.

Потолки в бунгало были высокие, с открытыми балками, но викторианская мебель придавала ему вид скорее английский, чем индийский. В качестве штор я использовала ткань, которая шла на сари, в гостиной — изумрудного цвета, в спальнях — сапфирового, в кухне — цвета топаза. Комнату Билли мы украсили гирляндой с оранжевыми и пурпурными верблюдами. Старые каминные часы уступили место на полке нефритовой фигурке Ганеши, бога-слона, с оттопыренными ушами и вскинутым хоботом. Ганеша — бог удачи, устранитель препятствий, и я подумала, что его присутствие в доме нам не помешает. В столовой, на обеденном столе красного дерева, в старом оловянном кувшине, всегда стояли красные маки.

Единственным предметом обстановки, привезенным нами с собой, был патефон «Стромберг-карлсон» с корпусом вишневого дерева, стоявший на столе в гостиной, рядом со стопкой виниловых пластинок, которые я собирала с фанатическим упорством. Поскольку Мартин после войны играть уже не мог, отсутствие пианино было только кстати — инструмент служил бы неким немым укором неведомо кому, — но вечерами, когда муж углублялся в Достоевского, мне хотелось музыки. Я слушала патефон с тем же удовольствием, с каким убирала в нашем маленьком домике, учила деревенских детей английскому и фотографировала. Мне вообще нравилось все, что отвлекало от руин развалившегося брака.

В жаркую погоду я включала потолочный вентилятор. До прихода электричества в колониальных домах держали слугу, единственной обязанностью которого было сидеть в углу и, дергая за шнурок, приводить в движение тростниковое или полотняное опахало. Глядя на сохранившиеся крепления, я вспоминала изображения древнеегипетских рабов, обмахивающих фараонов павлиньими перьями и пальмовыми ветвями. Но индийцы рабами не были, напоминала я себе, и как же тогда кому-то удавалось убедить их играть столь жалкую роль в собственной стране. Скорее всего, объяснение крылось в характере индийцев, переживших немало завоевателей и предпочитавших сгибаться, но не ломаться. Арийцы, турки, португальцы, монголы, британцы — все они прошлись по субконтиненту, однако ж Индия осталась индийской. Этот народ склонил голову и пережил всех.

Когда Ганди начал свою кампанию, индийские землевладельцы, заминдары, стали скупать британские бунгало. Наш заминдар, сикх, купил этот домик полностью меблированным и сдавал его иностранцам помесячно. Он считался человеком умным и ловким, поскольку, обладая деловой хваткой, сумел утроить составленное на торговле шелком семейное состояние.

Переходя из комнаты в комнату и простукивая стены в поисках следов Аделы и Фелисити, я оказалась на ступеньках веранды, откуда открывался вид на сосновые рощи и зеленые террасы, врезанные в склоны Гималаев. Вдалеке поднимались величественные пики, заснеженные вершины которых терялись в белых облаках. Мартин говорил, что там, на высоких склонах, облака заплывают в дома и дети играют с ними.

Теперь я понимала, почему англичане выбрали Симлу своей официальной летней столицей, — древние храмы уживались здесь с многолюдными базарами, в ясном воздухе мягко плыли причитания мудрецов-пандитов. Под огромным лазурным небом тихо колыхались красные кусты бугенвиллеи. Остановившаяся у нашей калитки сливочно-белая корова мирно пощипывала мимозу, и я, наблюдая за ней, впрямь чувствовала себя в полнейшей безопасности, как и говорил Джеймс Уокер.

Вернувшись в дом, я заглянула под мраморные столешницы и перевернула стулья, простучала задние панели старого дубового комода и потратила немало времени на поиски потайных отделений в платяных шкафах в спальне. Я даже встряхнула старинную вязаную шаль, насыщенные цвета которой, знойный коралл и прохладную лазурь, простреливали золотые искры. Встряхнула и не нашла ничего, даже пыли. Должно быть, пока мы были на станции, Рашми хорошо обработала все вокруг своим веником из веток акации.

Веселая, жизнерадостная, никогда не унывающая, наша маленькая, кругленькая айя с ее очаровательным пиджин-инглиш быстро нашла с Билли общий язык. Наш сын обожал ее. Болтая с ним, она не забывала обращаться и к Спайку, а когда расчесывала ему волосы, обязательно что-то напевала. Каждый день Рашми приносила свежий кокос, искусно спрятанный в складках ее гималайской шали, и тайком, у меня за спиной, передавала его Билли. «Идем, бета»,[13] — говорила она, и они исчезали вместе. Я ничего не имела против, но притворялась, что не догадываюсь об их секретном ритуале.

Рашми же помогла мне открыть что-то вроде школы, убедив местных крестьян, что их детям не помешает немножко выучить английский. Я соорудила «классное помещение» из нескольких рогожек и бамбуковых стоек, выбрав для него хорошо знакомое всем место под старым, почитаемым всей деревней баньяном. Дерево так разрослось с одной стороны, что первоначальный ствол затерялся среди вторичных. Мне повезло найти на базаре школьную доску, которую мы и прибили к дереву. Рашми внесла свой вклад в виде коробочки розовых мелков. Пока я занималась с восемью босоногими, темноглазыми ребятишками, айя оставалась дома с Билли.

В первый день дети собрались у дерева, недоверчиво поглядывая на школьную доску. Усевшись на земле, они сбились в кучку, а некоторые даже держались за руки. Я была для них чужестранкой с бледными, водянистыми глазами, носившей, как мужчины, штаны и ездившей на велосипеде. Прохаживаясь между ними под кроной баньяна, я улыбалась и старалась не повышать голос.

В первый день они выучили мое имя, а я узнала, как зовут их. Потом мы взялись за алфавит, и они прилежно, как попугаи, повторяли за мной буквы, но я видела, что они ничего для них не значат, поэтому взялась за мелки. Под крики снующих над головой обезьянок и щебет птиц я нарисовала розовые деревья, розовые дома и розовых верблюдов. Теперь дети чувствовали себя увереннее и, повторяя за мной слова, подталкивали друг друга. Обучая их, я и сама многое узнала. Мои ученики, например, не понимали, что живут в бедности. Тесные домишки, отсутствие водопровода, скудное двухразовое питание — такой порядок вещей принимался ими как нечто само собой разумеющееся. Они не совсем понимали, что такое школа, работа или игра, и их серьезные личики озарялись порой ослепительными улыбками. Они все были такие чудесные, с большими темными глазами, тяжелыми веками и сияющими, как начищенная медь, щеками.

Я почти физически ощущала, как расширяется мое мировоззрение, и мне это нравилось. Я была благодарна Рашми, открывшей для меня этот маленький уголок Индии.

Обшарив весь дом, я остановилась в центре гостиной и по некотором размышлении решила, что искать информацию нужно прежде всего в одном из имеющихся уже писем. Я достала их из-под стопки трусиков, разложила на кухонном столе и выбрала то, где сохранилось больше всего слов.

Подышав на бумагу, я обнаружила еще два слова и, вдохновленная успехом, схватила кисточку и взялась за работу. Когда под пылью проступило что-то еще, я повернула письмо к свету.

Третье письмо дало чуть больше.

Я сложила листки и посмотрела в окно. И кто же такая Кэти?

1853–1854

Школу Фелисити и Адела окончили в семнадцать лет. Пришло время представить девушек свету и Чэдуики, все еще находившиеся в Калькутте, прислали в Роуз-Холл деньги на платья. Увидев чек, миссис Уинфилд нервно хихикнула — столько ее муж не зарабатывал и за год, — но время терять не стала и тут же бросилась покупать ткани и договариваться с портными. За примерками она надзирала с наигранным безразличием, как будто тратить такие огромные суммы на одежду было для нее обычным делом. Отбирая ткани, миссис Уинфилд прикладывала отрезы к лицам девушек, чтобы определить, какой цвет идет им лучше, и перелистывала каталоги с рисунками туфель и ридикюлей.

Девушки презрительно фыркали, выражая свое отношение ко всей этой суете, но Фелисити в какой-то момент поймала себя на том, что ей нравится серебристое шелковое платье со шлейфом, издающим при ходьбе удивительно приятный шорох. Проведя ладонями по богато украшенному парчовому лифу, она испытала приятное волнение. Адела влезла в зеленое шелковое платье с турнюром, выгодно подчеркивавшее цвет глаз и придававшее фигуре некоторую округлость, а контурам плавность, подошла к псише,[14] уткнула кулачок в костлявое бедро и удрученно вздохнула.

1947

Мартин ворвался в дверь, как предвестник штормового фронта. Раскатывая повсюду в «паккарде» с опущенным верхом, он так загорел за несколько месяцев, что стал темнее некоторых индийцев. Когда я сказала ему об этом, он рассмеялся и ответил, что пытается смешаться с местным населением. Кроме того, он перестал носить носки и коричневые туфли и переключился на легкие кожаные сандалии, что было вполне разумно в условиях тамошнего климата. Себе и Билли я тоже купила сандалии, из-за чего мы стали похожими на туристов, но этническая принадлежность черноволосого и смуглолицего Мартина могла вызвать сомнения.

С его появлением атмосфера моментально изменилась: Билли притих, я напряглась, ощущая исходящее от мужа беспокойство.

— Какие новости?

Мартин подхватил Билли на руки.

— Потом. — Он поцеловал сына. — Ты как, Бо-Бо?

— Хорошо. — Билли положил ручонки Мартину на щеки. — А тебе грустно, папа?

— Грустно? Мне не может быть грустно, когда рядом вы с мамой.

— Нет, тебе грустно.

Мартин невесело улыбнулся и опустил Билли на кровать. Потом мы сели за стол и ели горчичное карри с чем-то, что внешне напоминало курицу, но вкусом и текстурой смахивало на старую кожу. Еще Хабиб оставил нам миску райта — охлажденного йогурта, смешанного с порезанными огурцами, своего рода кулинарный огнетушитель. Мартин отправил в рот кусочек карри, и я приготовилась услышать привычные охи и стоны, но он только моргнул и потянулся за водой.

— Райта гасит специи лучше воды, — заметила я.

— Пробовал. Мне просто не нравится райта. — Он прополоскал рот и шумно выдохнул.

— Так что сегодня случилось?

Мартин снял очки и потер глаза.

— Беспорядки в Лахоре, поджог в Калькутте. Жертвы исчисляются десятками. Сколько пострадало, одному лишь Богу известно.

— И это все во имя религии?

Мартин презрительно хмыкнул.

— Я дал телеграмму в университет. Хотел напомнить, что у меня здесь семья, жена с сыном. Чего я от них хотел, сам не знаю. Остановить беспорядки они не могут, а вас сюда притащил я сам.

— Мы вместе приняли это решение.

— Телеграф не работает, провода перерезаны.

— Господи!

— Не здесь.

— Слава богу.

Телеграфные провода были нашими спасательными тросами, «дорогами жизни», соединявшими нас с новостями и деньгами, дававшими надежду на помощь. Чек приходил по проводам, и жили мы только на те деньги, что получал Мартин. Мысль о том, что мы можем остаться без связи, очень меня обеспокоила.

— Уверена, у нас ничего подобного не случится. Масурла, как и говорил Уокер, тихая заводь. Мы здесь в полной безопасности.

Мартин посмотрел на меня:

— Уокер не говорил, что мы здесь в безопасности. Он только сказал, что здесь безопаснее. А от неприятностей никто и нигде не застрахован.

Безопасность. Где ее больше, а где меньше? Нужно набраться терпения. Тот рисковый, авантюрный парень, за которого я вышла, не стал бы тревожиться так явно, и он не исчез, он был где-то рядом — я ощущала его присутствие за этой угрюмостью, за этим унынием, — но непреходящий пессимизм сегодняшнего Мартина изрядно меня утомлял.

1854–1855

Отдали концы. «Камбрия» качнулась, отвалилась от пирса, и шумная толпа провожающих подалась вперед, увлекая с собой Аделу и Кейтлин, заглушая восторженными криками поющих миссионеров. Вскоре фигурки на пристани уменьшились, превратились в крошечные пятнышки, и босоногие ласкары в красных тюрбанах полезли по канатам, словно исполняя какой-то цирковой номер.

Фелисити прошла в столовую и села на вращающийся стул. Неподалеку толстая айя укачивала ребенка. Фелисити подумала о Ясмин, расставание с которой так тяжело переживала когда-то. Теперь, покидая Англию, она испытывала двойственные чувства, и сожаление из-за разлуки с Аделой было лишь частью общего ощущения утраты. Ребенок на полу похлопывал айю ладошкой по пухлой щеке и играл золотыми кольцами в ее ушах. Тяжело ворочаясь, корабль уходил по реке в море.

1947

Жизнь в Симле выстроена по вертикали — забирается все выше и выше по горным склонам. Подняться по широкой пешеходной улице под названием Молл означает одно из двух: либо вы едете меж двумя рядами сосен в легкой двуколке, либо вас волокут сразу три рикши: двое тянут, а один толкает. В первый раз подъем изрядно напугал Билли и даже немного меня — не отличающаяся чистотой тропа изобиловала коварными поворотами, — но по прошествии трех месяцев мы, соблазненные и плененные Индией, уже просто сидели, отклонившись на сорок пять градусов и не обращая внимания на лошадку, которая, выбиваясь из сил и норовя вырваться из сбруи, влекла нас по извилистой дороге.

Наверху я расплатилась с возницей и пересадила Билли со Спайком в его коляску-машинку Молл, как всегда, кишел пешеходами, воздух пах пакорой, жарящейся в кокосовом масле над разложенным прямо на улице огнем. Узкие каменные ступеньки убегали в сторону, к туземному кварталу — скопищу освещаемых лишь свечами лачуг, палаток, храмов и мечетей. Уличные торговцы острым взглядом высматривали добычу, покупатели шумно торговались. Я поправила очки. На шее у меня висел на тонком кожаном ремешке фотоаппарат «Брауни», готовый сделать то, чего никому еще не удавалось, — «захватить» Индию. Мы смешались с толпой, с пылью, с шумом, с полихроматическим хаосом, и этот хаос так далеко унес меня от проблем, что я полюбила его. Полюбила!

С Молла открывался вид на раскинувшуюся внизу Симлу — дома, торговые палатки на склонах — и возвышающуюся на кряже церковь Христа с уткнувшимися в небо шпилями цвета сливочного масла. Мы миновали булочную «Кришна бейкерс», крошечную табачную лавку «Глория Пэлас» и повернули к церкви. Дорога шла все время вверх, так что к высокой арочной двери я доплелась едва живая, пыхтя и обливаясь потом.

— Ух ты, — сказал Билли. — Мы что, в церковь?

— Заглянем на минутку, милый.

Я потянула за железную ручку, но дверь не поддалась. На крыльцо, звеня болтающимися на лодыжках браслетами, поднялась женщина в сари абрикосового цвета. Я поклонилась. Ее волосы пахли кокосовым маслом.

— Церковь закрыта?

— Закрывается, мадам.

— На весь день?

Она помотала головой:

— Закрыто весь день, мадам. Приходить через два часа.

— Так она закрыта на весь день или откроется через два часа?

Женщина в сари снова помотала головой, но уже с некоторым раздражением:

— Закрыто весь день. Приходить через два часа.

— Ладно. — Я повернулась к сыну: — Веселей, Бо-Бо. Похоже, в церковь мы уже не попадем. — Я кивнула женщине в сари, она в ответ сверкнула колечком на большом пальце ноги.

Мы подошли к домику священника, но дверь тоже оказалась закрыта. Я порылась в сумочке, нашла карандаш и написала записку на обратной стороне старого счета из магазина привозных товаров.

Я сложила записку, подсунула под дверь и, развернув коляску, направилась к угловатому каменному зданию библиотеки рядом с церковью. Эта дверь была открыта, но внутри стояла гнетущая тишина. Деревянные половицы скрипели под ногами, полки стеллажей прогнулись под тяжестью пыльных, солидных на вид, старинных фолиантов.

— Здесь страшнее, чем в церкви, — прошептал Билли.

— Давай найдем тебе какую-нибудь книжку. Мы быстро.

Я нашла книгу с цветными картинками, изображавшими правителей империи Великих Моголов, храмы с луковичными куполами и суровых воинов с грозно занесенными скимитарами. Пока Билли несмело переворачивал страницы, я отыскала историческую секцию, а там — внушительный том с многообещающим названием «Радж». Статью под заголовком «Сипаи» сопровождала иллюстрация — дерзкого вида молодой индиец в тюрбане с плюмажем, облегающих белых штанах и красном мундире с латунными пуговицами. Английская винтовка в его руках выглядела трофеем. Жуткая картинка на следующей странице изображала убитых и умирающих индийцев в обнесенном стеной дворе. Под стеной лежали десятки или даже сотни тел: мужчины с застывшими в ужасе глазами, женщины в окровавленных сари, дети. Подпись гласила: «Резня в Амритсаре». Объяснение нашлось на соседней странице. В 1919 году, когда тысячи индийцев собрались на праздник весны на площади Джаллианвала-багх, британские солдаты, которыми командовал бригадный генерал Реджиналд Дайер, открыли по ним огонь. Политическое напряжение росло уже несколько недель, но никто не ожидал нападения на невооруженных людей. Дайер приказал своим людям стрелять туда, где толпа гуще, и они стреляли, пока не кончились патроны, выпустив четырнадцать сотен пуль. Бронемашины блокировали единственный выход, и люди пытались лезть через стены, становясь легкими мишенями. Спасаясь от пуль, некоторые прыгали в колодец — потом оттуда достали сто двадцать трупов. Численность убитых и раненых превысила полторы тысячи человек. Младшему из погибших было шесть недель.

Позднее Черчилль сказал: «Индийцы стояли так плотно, что одна пуля поражала троих или четверых; люди метались во все стороны… а потом им представили самый ужасный из всех спектаклей, показав мощь не знающей жалости цивилизации».

Суд признал Дайера виновным, но парламент пересмотрел это решение и снял с него все обвинения. Палата лордов провозгласила генерала «Спасителем Пенджаба». Газета «Морнинг пост» учредила фонд поддержки, собравший 26 000 фунтов стерлингов. На следующий год Ганди учредил движение «Уходите из Индии», и то было начало конца британского правления.

Под впечатлением от прочитанного я медленно закрыла книгу и вздрогнула, когда Билли потянул меня за руку:

— Мам, Спайк устал.

Перед глазами сама собой возникла картина — моего сына расстреливают в парке.

— Да, мой Персик, конечно. — Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать охвативших меня чувств. — А что, если мы заглянем на базар?

— Да! — Он вылетел за дверь, и я, оставив книгу на столе, вышла следом. Билли уже забрался в машинку и сунул Спайка между ног. — Базар в тыщу раз интересней этой книжки.

Я шла по Моллу, чувствуя себя совершенно разбитой. Картины бойни в Амритсаре стояли перед глазами, и как ни старалась я вытеснить их образами мирной жизни Симлы, холодный ужас не отступал: в моем воображении танк полз по улице, нацелив пулемет на нас с Билли. Как они могли? Как такое вообще возможно?

Звук барабана и трубы увлек Билли к свадебной процессии, и он возбужденно указывал мне на жениха, гарцующего впереди на белом коне в тюрбане, украшенном кусочками зеленого стекла. Меня же больше заинтересовала невеста, смущенно улыбавшаяся за прозрачными занавесками паланкина. Она была в красном свадебном сари, и золото свисало у нее из ушей и носа, обвивало шею, руки и лодыжки. Руки ее покрывали сделанные хной татуировки, отчего казалось, что она надела какие-то кружевные оранжевые перчатки; орнамент из цветков и бабочек символизировал замысловатую паутину, соединяющую все живое, олицетворяющую радость и горе, взлеты и падения в общей судьбе мужчины и женщины.

— Это принц и принцесса? — спросил Билли.

Я кивнула:

— Сегодня — да.

Поравнявшись с нами, невеста отвела занавеску паланкина и посмотрела на меня, а я увидела ее лицо — юное, почти детское, с подведенными сурьмой глазами и пухлыми губами. Мне она показалась воплощением безмятежной любви, несмотря даже на замужество, устроенное, несомненно, по сговору родителей. Я собралась с силами, чтобы не поддаться нахлынувшей ностальгии по этому чистому, теплому чувству и пришедшему с ней легкому презрению к очевидной наивности. Почему мы так упрямо верим в невозможное? Эта юная пара прямо-таки светилась верой в то, что теперь их мир достиг совершенства. Я вспомнила, как это было со мной, и горло сжала тягучая боль. Пришлось сглотнуть и отвернуться от сына, пряча подступившие слезы. Билли всегда замечал малейшие перемены в моем настроении, и мне хотелось по возможности оградить его от переживаний. Пусть, пока это возможно, наслаждается магией жизни, думала я, не желая вталкивать его в жестокий мир. Натянуто улыбнувшись, я потащила коляску в сторону, подальше от свадебной процессии.

— Красиво, да?

— Они будут жить во дворце, да, мам?

Скорее всего, в однокомнатной лачужке с земляным полом. Принцесса будет собирать коровьи лепешки, таскать хворост, носить на голове котелки с водой — и так до конца жизни. Половина ее детей умрет во младенчестве. А удалой принц станет, может быть, рикшей и будет, пока позволяет здоровье, таскать коляску. Или сделается крестьянином и попытается жить с земли, упрямой и неуступчивой, глядя, как умирают его дети, и моля богов ниспослать дождь.

— Нет, милый, не во дворце. Они обычные люди, но сегодня у них праздник.

Я не стала добавлять, что присущая индийцам устойчивость, способность приспосабливаться к обстоятельствам, наверно, поможет им выжить — в отличие от таких недотеп, как мы.

Резня в Амритсаре и картина свадебной процессии легли на сердце камнем. Идя по пыльным, немощеным улицам, я оглядывалась по сторонам, высматривала признаки беспорядков, сообщения о которых так обеспокоили Мартина. Двое мужчин на крыше преспокойно жевали пан, сплевывая на землю красную жижу; босоногий индиец в белой шапочке прошел мимо, щелкая семечки; маленькая девочка сидела на корточках, держа в руках белого кролика. Индия убаюкивала, навевала свой магический сон. Жизнь продолжалась.

Люди носили те же самые сари, дхоти, чадры, панджаби, дупатты, курты, ермолки и тюрбаны, что и их предки на протяжении веков, и сама улица, наверно, не очень изменилась с тех пор, как по ней ходили Адела и Фелисити. Я попыталась поместить сюда викторианские парасоли и корсеты и ощутила непрерывную, связующую нить времени. Картина получилась идентичная, исключая разве что нищих-попрошаек, особенно детей.

Их было слишком много, истощенных маленьких оборванцев со спутанными волосами, тонкими, кожа да кости, ногами и протянутыми ручонками. Я не могла отвернуться от крошечных смуглых ладошек, жестких и цепких, как лапки, от изможденных сморщенных мордашек. Они показывали, что хотят есть, совали в рот грязные пальцы, из темных глаз кричало отчаяние. Дети не должны быть такими. Я знала, что, как только положу монетку на одну ладонь, ко мне тут же слетится целая стайка попрошаек, быстрых и проворных, как крысы. Многие были примерно одного с Билли возраста, некоторые даже младше. Они пытались потрогать мою одежду, словно я была святым, облеченным целительными силами, и я в какой-то момент застыдилась своего богатства и беспомощности. Меня предупреждали — ничего не давать. «Даешь деньги, осложняешь проблему», — говаривал Джеймс Уокер.

Проблема заключалась в рабстве. Уокер рассказывал, что зачастую детей в рабство продают родственники, даже родители, которые не в состоянии прокормить их — пострадавших от землетрясения в Бихаре, оставшихся сиротами после войны в Пенджабе, беженцев из Западной Бенгалии, — и что выпрошенные деньги пойдут на покупку других детей. Тощие, грязные, беззащитные, они все же могли считать себя счастливчиками: попасть к хозяину означало остаться в живых.

Когда дети подрастали и уже не могли попрошайничать, их снова продавали — одних в услужение, других — заниматься проституцией. Все это я знала и усугублять проблему не хотела, но тех, кто не приносил определенную сумму, ждала порка. Выйти из этой ситуации победителем было невозможно, поэтому я всегда носила запас мелочи и давала каждому по одному пайсу — меньше пенни. Успокоить совесть помогало такое рассуждение: на покупку ребенка этих денег все равно не хватит, и, может быть, кого-то не побьют сегодня за то, что он принес слишком мало. Билли не спрашивал, почему дети попрошайничают, но смотрел на них с серьезным выражением. Я поспешила увести его, а чтобы отвлечь, указала на астролога, сидевшего на деревянном стуле под высоким растрепанным зонтом. Билли даже щелкнул фотоаппаратом. Потом мы сфотографировали сапожника, делавшего сандалии из старых автомобильных покрышек. Вокруг разговаривали на хинди, урду, телугу, бенгальском и еще каких-то языках, в результате получалась мешанина столь же непостижимая, как и сама культура. Я ловила видоискателем чайные палатки, забитые мешочками с ароматными листьями, — щелк; торговцев специями, стоявших за открытыми мешками с кумином, — щелк; окутанную редким дымком лавку с ладаном — щелк.

Однажды я отыскала здесь лавку особенно соблазнительных благовоний и с тех пор каждый раз останавливалась — вдохнуть аромат пачули, мирра, роз. Мне так хотелось купить заткнутый пробкой пузырек чего-нибудь, унцию Индии — только для себя. Обычно я не пользовалась духами, но как чудесно было бы привезти в Чикаго что-то особенное, чтобы в серый январский день поднести флакончик к носу и вспомнить. Но жить приходилось экономно, и я всегда точно знала — даже если Мартин этого не знал, — сколько денег в жестянке из-под чая. Так и не овладев искусством торговаться, я довольствовалась тем, что фотографировала торговца вместе с его изящными бутылочками, улыбалась и шла дальше.

Мы подошли к прилавку, где старик с широким и плоским монголоидным лицом продавал тибетскую бирюзу, ловко перекидывая костяшки на счетах. Кожа у него напоминала дубленую шкуру, а отполированные камешки цвета морской волны были аккуратно вставлены в изящные сережки, искусно переплетенные ожерелья и широкие браслеты, и все это колыхалось вокруг него подобием шторы из бусинок. Увлекшись, я слишком поздно заметила Эдварда и Лидию, рывшихся в корзине с полудрагоценными камнями.

— Эви, дорогая!

Эдвард вежливо приложил пальцы к козырьку шлема.

— Решили, раз уж застряли здесь, заняться покупками.

— Чудесные камни.

Лидия провела ладонью по пестрой шторе из ожерелий.

— Вы когда-нибудь видели нечто столь же вульгарное? — Она взяла камень размером с перепелиное яйцо, заговорщически улыбнулась и, наклонившись, добавила: — Но вот эти великолепны. Поторгуюсь, куплю по дешевке, а оправу сделаю в Лондоне.

Эдвард одобрительно кивнул.

— Мама?

Я с благодарностью повернулась к Билли:

— Что, милый?

— Мы со Спайком учимся рыгать. Хочешь послушать?

— Э-э-э…

Билли продемонстрировал.

— Ух ты. Очень похоже.

— Спасибо. — Он застенчиво улыбнулся.

Лидия поморщилась, как будто ей преподнесли на тарелке бьющееся сердце.

— Нет, правда, Эви, о чем вы думали, когда везли в Индию ребенка? Такой милый мальчик. Ну зачем?

Я удержала готовую сорваться с языка острую реплику и перевела разговор на другую тему:

— Услышала недавно одну довольно любопытную историю и подумала, что, может быть, вы сумеете пролить какой-то свет.

— Конечно, дорогая. — Лидия моментально переключилась в соответствующий режим: — Что вы услышали?

— Один эпизод из индийской истории, имеющий отношение к Великобритании.

Взгляд Лидии вернулся к корзине с бирюзой.

— Должна сказать, в индийской истории Великобритания имеет отношение ко всему.

— Действительно, — пробормотал Эдвард.

Я заставила себя изобразить улыбку.

— Это случилось в 1857-м. Восстание сипаев.

— Уверена, мне об этом ничего не известно. — Лидия уже отбирала камни. — Такие вещи вгоняют меня в депрессию.

— А, да, сипаи. — В голосе Эдварда зазвучали властные нотки британского чиновника. — Туземцы на королевской службе. Получили форму, прошли хорошую подготовку — казалось бы, цените и будьте благодарны, так нет же, устроили бунт. Неблагодарные наглецы. Я вам так скажу, британцам это стоило многих жизней.

— Что же им так не понравилось?

— Поддались предрассудкам, поверили в какую-то ерунду насчет жира на винтовочных гильзах, — хмыкнул Эдвард. — То ли коровьего, то ли свиного, кто его знает.

— Не берите в голову, дорогая. — Лидия озабоченно посмотрела на меня. — Мы, знаете ли, приехали в Индию, чтобы не оставаться в Лондоне. Война и все такое… — Она нахмурилась, пытаясь найти адекватные слова. — Можете представить наше разочарование, когда мы оказались здесь. Все хорошее — английское, только не такое хорошее, как в Англии, а остальное просто трущобы. Мне, конечно, жаль их, но, откровенно говоря…

Эдвард облизал губу.

— Не поймите нас неправильно. Мы их жалеем, этих бедолаг. Но ведь они сами себе не помогают, верно? То же, что и в Африке. Тамошние кикуйю…[16] Я много чего мог бы вам рассказать. — Он поднял бровь.

— Эдди, даже не думай. Только расстроишь себя.

К лицу прилила кровь, но голос мой даже не дрогнул.

— По-моему, Ганди как раз и пытается научить индийцев помочь самим себе. Но для начала нужно позволить им самим собой управлять.

— Ганди. — У Эдварда имя прозвучало как «Гэнди». — Политикан, изображающий из себя пророка. — Розовые пятна на щеках потемнели, обретя цвет сырой свинины. — Послушайте, миссис Митчелл, вам, янки, легко быть демократами в мелочах, но нам, британцам, приходится нести на себе ответственность за этот богом забытый угол.

Чуткий к переменам, Билли уловил раздражение в голосе Эдварда и, перестав кряхтеть, удивленно подался вперед.

— О какой ответственности вы говорите? — спросила я.

— Об ответственности за поддержание мира, разумеется.

— Разве это не очевидно? — фыркнула Лидия. — Особенно сейчас.

— Да, — согласилась я. — Сейчас этот самый мир сохраняется не очень-то хорошо.

Эдвард шагнул к нам:

— Мы в этой индо-мусульманской заварушке не виноваты.

— Вот как? А мне казалось, что именно Британия выступила за разделение. — Я уже едва сдерживалась.

— Разумеется! Эти цветные вместе не уживутся. Никогда не уживались.

— Здесь, в Симле, им это неплохо удается.

Лидия, похоже, утратила вдруг интерес к бирюзе.

— Нет, правда, Эви, я не понимаю, как вы можете говорить о какой-то морали, когда сами притащили невинного ребенка в это… эту… — Она обвела базар рукой в белой перчатке. — Ребенка… Своего малыша… — Голос ее дрогнул, лицо будто застыло.

Эдвард обнял жену за плечи:

— Все в порядке, дорогая. Держись.

Билли смотрел на Уортингтонов во все глаза. Я знала, что он не должен слышать все это, но, прочитав о резне в Амритсаре, просто не смогла удержаться.

— Может, вы и правы, Эдвард. У меня ведь нет вашего рафинированного чувства моральной ответственности. И я читала, как хорошо вы поддерживали мир в Амритсаре.

Все вокруг словно притихло. Перед глазами поплыли круги. Время замедлило ход. Мы смотрели друг на друга, молча, не шевелясь, точно застыв в холодном стазисе. После моей реплики об Амритсаре вернуться в рамки вежливого разговора было уже невозможно. Я поняла, что зашла слишком далеко. В конце концов, Лидия и Эдвард не имели к Амритсару никакого отношения. Я слышала, как щелкают костяшки на счетах, слышала ропот непонятных голосов и даже уловила периферийным зрением какое-то завихрение. Потом церковный колокол пробил полдень, и все вернулось в норму, звуки и движения. Эдвард дотронулся до козырька шлема:

— Приятно было поболтать, миссис Митчелл.

Лидия натянула белые перчатки:

— До свидания, Эви.

Провожая Уортингтонов взглядом, я ощутила мрачное удовлетворение. Вот и хорошо, может быть, теперь они станут избегать меня и не придется от них прятаться.

— Мама? — Я взглянула на сына и подумала, что он напоминает встревоженного херувима. — Спайк устал. Пойдем домой.

Но мне еще нужно было избавиться от Лидии и Эдварда. Я наклонилась и поцеловала Билли в щеку.

— Почему бы вам со Спайком не поспать немножко? — Я взбила подушечку и погладила его по голове. — А когда проснешься, мы попьем масалы.

Билли посоветовался со Спайком и прилег на подушку, прижимая к груди игрушечную собачку. Я устало выдохнула и направилась прочь. Как бы, убегая от Уортингтонов, не пришлось переходить Гималаи. Амритсар. Пальцы сами собой стиснули ручку коляски. Разве обязательно было срываться на Лидии и Эдварде? Что на меня нашло? Лицо все еще горело.

Обнаружив, что Билли уже спит, прижав к себе Спайка, я остановилась под мелией, села в узорчатой тени дерева и улыбнулась торговцу шелком, обрызгивавшему пыльную землю у своей лавки. Он поклонился в ответ.

Рассеянный солнечный свет пробивался сквозь крону мелии. Мартин как-то рассказывал, что в деревнях люди до сих пор чистят зубы ее прутиками. Свежие веточки этого дерева продавали и уличные торговцы. Я машинально подняла руку, отломила кончик ветки, пожевала, пока он не смягчился, и потерла зубы. Вкус оказался горький, вяжущий, но мне было приятно почувствовать себя немного дикаркой, к тому же и волокна мелии приятно массировали десны. Мне стало вдруг смешно. Какой абсурд! Рыжая американка возмущается чьей-то аморальностью, а потом смущается из-за того, что у всех на глазах трет зубы размятой веточкой. Я рассмеялась вслух и вдруг поймала себя на том, что не переживаю больше из-за Уортингтонов.

Вдохнув горного воздуха, я встала, взялась за ручку коляски и направилась к табачной лавке — купить пачку сигарет «Абдулла». В Чикаго я курила немного, одну сигарету «Рэли» после еды и одну на ночь, но эти сигаретки, короткие, овальные, с золотым ободком на конце, мне очень нравились. Сначала меня угостила ими Верна, а потом я пристрастилась и стала курить постоянно. Мартин курил биди, тонкие местные сигареты из нарезанного табака, завернутого в лист черного дерева, перехваченный ниткой, но они оказались слишком резкими. Мартину биди только добавляли сходства с индийцами, но он говорил, что так ему легче находить общий язык с местными жителями.

Пройдя по улочке за китайской обувной лавкой, я попала в тихий тупичок у старого храма, сложенного из желтого кирпича на каменных руинах более ранней постройки. Открытые деревянные двери с тонкой работы резьбой, птицами и цветами, словно приглашали войти. Над дверьми трепетали выцветшие молитвенные флажки. Я заглянула внутрь и при тусклом свете масляных ламп различила фигуру большого каменного Будды.

В индуистский храм нельзя входить в обуви, у мусульман есть правила ритуального омовения и покрытия головы перед входом в мечеть, но никакого протокола, касающегося буддистов, я не знала. Интересно, буддист ли Ганди? Нет, он индуист. Или мусульманин? А может, христианин. Парс или джайн. Джайнов считали страстными пацифистами, и некоторые из них даже носили маски, чтобы не вдохнуть нечаянно какое-нибудь микроскопическое насекомое. Они отказывались убивать даже блох. Индия — настоящий карнавал духовных практик с многочисленными ответвлениями, но в какой бы религии ни родился Ганди, он уже стал гуманистом, принимающим все религии — и ни одну из них.

Все восхищались Ганди, заставившим англичан уйти, но я втайне отдавала должное колонизаторам, сумевшим на столь длительное время утвердиться в этой стране конфликтующих табу, убийственной жары, средневековых княжеств и обилия смертельных болезней. Они создали копию Англии в одном из самых непонятных мест на земле, имея в своем распоряжении только мулов и твердую волю. Жизнь здесь была по-настоящему трудной, особенно для женщин. И кто мог найти тут счастье, за исключением разве что самых преданных строителей империи? В стойкости им не откажешь, но, как и все империалисты, они посеяли семена собственной гибели.

Все было слишком запутано, солнце припекало слишком сильно, и я слишком долго оставалась на открытом воздухе. Сумрачный интерьер и спокойное достоинство буддийского храма манили внутрь, и стоило только переступить порог, как на меня снизошло ощущение покоя. Здесь забывалось все: Уортингтоны, политика, даже Индия. В конце концов соблазн расслабиться превозмог осторожность. Я сбросила обувь у входа и осторожно проскользнула в храм, таща за собой машинку со спящим сыном.

1856

Из дневника Аделы Уинфилд.

1947

Приглушенный скрип резиновых колес коляски эхом разлетелся в тишине буддийского храма. Билли, к счастью, спал, а иначе бы его высокий голосок пробежался рикошетом по стенам. Каменный пол приятно холодил босые ступни; чувствуя себя незваным гостем, я лишь усилием воли удержалась от того, чтобы не ступать на цыпочках.

Помещение было намного меньше церкви Христа и напоминало ярко раскрашенные индуистские храмы, встречавшиеся здесь на каждом шагу. На одной стене висел исписанный каллиграфическим почерком свиток, на другой — разноцветная тангка, живописующая события индийских мифов. Как и в индуистских храмах, здесь не было стульев, а вместо Ганеши или Ханумана под золотистым балдахином сидел массивный каменный Будда, у ног которого горели масляные лампы, освещавшие подносы с подношениями: бархатцы, миска с рисом, печеные яблоки, папироски биди, черно-белая фотография, браслет из бисера — значение которых было известно только молящимся и Будде.

Относительная пустота храма ощущалась как нечто чужеродное. Я привыкла к мозаичному стеклу и органам, золоченым святым, серебряным канделябрам и потолку с голыми херувимами. В строгости, скупости убранства, пустоте присутствовало некое ощущение ожидания.

Человек в белой курте проскользнул через боковой вход и, мягко шлепая по каменному полу босыми ногами, подошел ближе. Поняв, что это не какой-то туристический аттракцион, я сказала:

— Извините… я просто вошла…

Его бритая голова отливала в пламени свечей бронзой, глаза напоминали кофейные зерна, а кожа была цвета темного меда. Лоб казался слишком большим, даже раздутым, а черты сдвинуты к центру. Уголки бровей слегка заворачивались вниз, придавая лицу выражение иронического терпения. Он не был красив, но лицо его располагало к себе.

— Все в порядке, мадам. — Он сложил руки в молитвенном жесте. — Я и сам здесь чужой.

Его британский акцент стал для меня полной неожиданностью.

— Вы англичанин?

— Евразиец. Родился в Дели. Мать — индианка, отец — англичанин. Что удивительно, он даже не пытался меня спрятать. Благодаря этому я стал очень удачливым евразийцем. Читал право в Кембридже.

От волнения закружилась голова, словно я выпила бокал шампанского. Этот индиец мог стать мостиком между Востоком и Западом, источником взаимопонимания.

— Позвольте спросить, почему вы вернулись в Индию? — Заметив в его лице, как мне показалось, разочарование, я поспешно добавила: — Нет, я не к тому, что вам не следовало возвращаться.

Он улыбнулся:

— Многих интересует, почему люди уезжают от комфорта и достатка Европы. Я вернулся три года назад с несколькими коллегами. Вернулся, чтобы помочь Ганди и отыскать духовные корни матери в Ладакхе. В настоящий момент пытаюсь медитировать в ашраме, но, откровенно говоря, получается не очень хорошо. Тишина почти невыносима, так что я каждый день оттуда сбегаю. Хожу по городу, слушаю звуки жизни и заканчиваю прогулку здесь.

— Что ж, это честно. — Я протянула руку: — Эви Митчелл.

Он не стал пожимать мне руку, но отступил, прижал сложенные молитвенно руки к носу и низко поклонился. Позже я узнала, что мужчины-буддисты, уходя в ашрам, должны воздерживаться от физического контакта с женщинами.

— Очень приятно, миссис Митчелл. Я — Хариприя, но вы можете называть меня Гэри. — Он чуть заметно улыбнулся. — Или Гарри, если хотите.

Я уже несколько месяцев пыталась понять Индию, и вот передо мной индиец, умеющий говорить на моем языке. Я увидела, как тяжелая, непроницаемая дверь в эту непостижимую страну качнулась и приоткрылась, и поклонилась Гарри в ответ.

— Пожалуйста, зовите меня Эви. — Я кивком указала на спящего Билли: — Мой сын. Вышли прогуляться, и я увидела храм. Захотелось войти.

— Понимаю. Людям это свойственно, не правда ли? Нас привлекают такие места, трансцендентность.

— Трансцендентность? Вот как?

— Думаю, именно так. — Он усмехнулся. — Или, как в моем случае, уход. Вставать приходится так рано, день потом кажется бесконечным. — Он покачал головой. — Пора возвращаться, а путь неблизкий.

— Вообще-то, если уж начистоту, меня привели сюда поиски информации. Напрямую это дело меня не касается, но заинтриговало изрядно. Видите ли, я живу в доме, где лет девяносто назад жила одна англичанка. Я нашла ее письма, и ее подруга похоронена на кладбище в Масурле. — Я остановилась, как будто оступилась, с удивлением поймав себя на том, что так свободно и легко рассказываю о Фелисити и Аделе совершенно незнакомому человеку. И продолжила: — По-моему, они были здесь во время восстания сипаев, и мне интересно, что с ними сталось. Но… — я пожала плечами, — девяносто лет…

Гарри улыбнулся — больше глазами, чем губами.

— В Индии девяносто лет ничего не значат. У монахов в ашраме есть записи, относящиеся еще к домогольскому периоду. Почти все, что здесь происходит, так или иначе оставляет след. Когда эти ваши леди обменивались письмами?

В груди мягко колыхнулось приятное волнение.

— Письма датированы 1855-м и 1856-м.

— Как их звали?

— Адела Уинфилд и Фелисити Чэдуик.

Гарри кивнул, отправляя имена в копилку памяти.

— Две молодые женщины, одинокие, в сельской местности? Весьма, весьма необычно. В те времена девушки приезжали в Индию в поисках мужей, а через год, если ничего не попадалось, возвращались домой. Об этих бедняжках так и говорили — «вернулись с пустыми руками». — Он снова покачал головой. — Но вы пробудили во мне любопытство. Я проверю наши архивы.

— Замечательно.

— Вы можете найти меня здесь, примерно в это же время. Бываю каждый день. В ашраме, наверно, думают, что я у себя в келье, общаюсь с моим внутренним «я». К сожалению, мое внутреннее «я» оказалось ужасным занудой.

Я рассмеялась:

— Уверена, это не так.

Билли зашевелился и сел. С припухшими глазами, позевывая после сна, он выглядел таким нежным, таким беззащитным.

— Привет, соня, — сказала я.

— Привет. — Билли посмотрел на Гарри, потом на меня, потом снова на Гарри. — А ты кто такой?

— Билли, так нельзя. Это грубо. — Я повернулась к Гарри: — Извините. Ему всего только пять.

Он улыбнулся и, наклонившись, сказал:

— Я разговаривал с твоей мамой.

Билли угрюмо взглянул на меня:

— Ты же не должна разговаривать с незнакомыми людьми.

— Это ты не должен разговаривать с незнакомыми людьми. К тому же мы знакомы, это Гарри.

Гарри наклонился еще больше и протянул руку:

— Рад познакомиться с тобой, Билли.

Такой прыти от своего сына я никак не ожидала. Билли выбросил вдруг руку и двумя согнутыми пальцами схватил Гарри за нос.

— Попался нос! — Он весело рассмеялся. Разрумянившиеся щечки напоминали восковые яблоки.

— Ох, милый. — Я виновато пожала плечами. — Этому его отец научил.

Гарри тоже рассмеялся:

— Ум ребенка. Остается только позавидовать.

— Нам пора. Приятно было познакомиться. — Я неуклюже сложила ладони. — Намасте. — И, помедлив, нерешительно добавила: — Надеюсь, мы еще увидимся.

— Я посмотрю, не упоминаются ли в наших записях ваши леди.

— Спасибо, вы очень добры. — Я развернула коляску, и Билли покрутил большим пальцем: «А твой нос у меня». Я смущенно улыбнулась, а потом, вспомнив еще кое о чем, обернулась: — Можно спросить?

— Да?

— Что вы думаете о Разделении?

Гарри посмотрел на меня немного устало:

— Думаю, что когда границы проводят по какому-то идеологическому принципу, то тем самым закладывают повод для будущих столкновений. Когда люди живут рядом, у них есть причина для сотрудничества.

— Но мы же в безопасности здесь, в Симле? Мне говорили, что здесь нам ничего не угрожает.

— Может, да, а может, и нет. Есть ведь вещи поважнее безопасности. — На его лице снова проступило выражение иронического терпения. — Да и что такое безопасность?

1856

Из дневника Аделы Уинфилд.

1947

Как всегда улыбающаяся, Рашми в тот день еще и принесла гирлянду из ноготков, которую повесила на изголовье кровати.

— Что случилось?

— Это мала, на удачу Понимаете? Я делала пуджу для вас и господина.

Господи, снова.

— Спасибо, Рашми, но в этом нет необходимости.

— Не беспокойтесь, госпожа. Мала хорошо для Шивы.

— Отлично. Ладно, пусть так.

— Я знала другую белую женщину из Австралии. Она говорила, мала хорошо делает.

— Ладно.

— Вы знаете Австралию?

— Да.

— Красивая деревня в Англии.

— В Англии?

— Все белые люди там. Ооочень богатые, но в постели несчастные.

— Ладно. Спасибо за заботу.

— Для австралийской леди сделало хорошо.

— Для той, что в Англии?

— Да. — Она посмотрела на меня как на дурочку. — Теперь счастливая в постель. Вы тоже будете.

— Да, конечно.

1856–1857

Из дневника Аделы Уинфилд.

1947

Я открыла книгу примерно на середине, посмотрела дату — 1855-й — и пролистала несколько страниц, заполненных обычными церковными записями, пока не добралась до 1856-го. Бесконечное перечисление одних и тех же событий — рождений, крестин, смертей — перемежалось примечаниями, в которых сообщалось, например, о том, что такой-то прихожанин болен чахоткой, а для Клуба приобретены новые ратанговые стулья, или излагалось описание шикарного бала в резиденции вице-короля.

Перевернув очередную страницу, я наткнулась на выведенный каллиграфическим почерком заголовок: Новоприбывшие, с января по июнь 1856. Далее следовал список — даты, имена чиновников и членов семей, военных с указанием звания и где-то на середине страницы такая запись: Май 1856, мисс Адела Уинфилд, компаньонка мисс Фелисити Чэдуик. Сомнения рассеялись. Там, на кладбище, Адела.

Я перешла к январю 1857-го. Сообщения о рутинных приходских делах прерывались презрительными ремарками о мятежных сипаях. В марте на бумагу излилась следующая, дышащая злобой запись:

1856

При первой встрече в приюте он отвел глаза, и Фелисити сочла его человеком холодным и неприветливым. Дети и миссионеры нуждались в ней, в ее помощи, она чувствовала это, но в его присутствии ощущала себя чужой, будто непрошеной вторглась в этот мир. Может быть, он и на нее возлагал ответственность за порабощение Индии, но это так несправедливо. В конце концов, разве можно судить человека, которого не знаешь? Так или иначе, в его присутствии она вела себя сдержанно.

Иногда, поглядывая исподтишка, Фелисити восхищалась его манерой держаться, уверенно и с достоинством. Он был сикхом, носил ухоженную черную бороду и ритуальный кинжал за поясом, символ готовности защитить слабого, а его тюрбаны всегда сочетались с кушаком. От него исходило ощущение мягкости, отваги и отчасти опасности. Интересно, как он выглядит без тюрбана?

Она даже не представляла, как сильно его пугает; одного слова белой женщины было бы достаточно, чтобы с ним обошлись самым жестоким образом. Поразительно, как британцы не понимают, что мужчинам-индийцам не нравятся их женщины, что они находят их некрасивыми, недозрелыми, как сырое тесто. Но эта молодая женщина, приходившая в приют… надо признать, в ее лице была некая трогательная утонченность, а в движениях — приятная плавность. У нее длинные, изящные руки с удивительно тонкими запястьями, — интересно, как бы выглядели на этих белых руках сделанные хной татуировки. Обычно ему не нравились светлые волосы — безжизненные, слабые, — но ее волосы были теплыми, словно их окрасил закат. Она во многом отличалась от прочих белых женщин: носила странные одежды, ездила верхом, покрывала голову не топи, а чадрой-вуалью. Его это все смущало.

Однажды, едва не столкнувшись с ним, она произнесла «извините» низким, густым голосом, чем жутко его перепугала. Он не мог отделаться от ощущения, что она сделала это намеренно. Но зачем? Зачем? Он старался избегать ее, но она постоянно появлялась в приюте, содержавшемся в том числе и на его деньги. Ему не было дела до того, что миссионеры — христиане. Человек образованный, придерживающийся либеральных взглядов, он считал, что религия — вопрос кармы, и у каждого свой путь.

Фелисити нравились его дымчато-темные глаза, но каждый раз, когда они сталкивались взглядами, он как будто сердился. Странно. С другими он так себя не вел и злым вовсе не казался. Легко играл с детьми, привозил им бусы со слониками и мягкие одеяла со своей шелковой плантации под Прагпуром. И улыбка у него была открытая, белозубая, но не для нее.

Однажды утром они вместе помогали двум миссионерам-шотландцам раскладывать по мискам подслащенную рисовую кашу. Дети терпеливо ждали, когда их покормят, наблюдая за теми, кто уже получил еду, провожая взглядами весь путь ложки от миски до рта, а когда получали порцию, ели медленно, осторожно и аккуратно, словно совершали некое таинство. В такие минуты в комнате становилось тихо, слышались только сочные, сытные звуки. В какой-то момент незнакомец взглянул на Фелисити, и она перехватила его взгляд. Он тут же отвернулся, а она продолжала смотреть, пытаясь заставить его повернуться. Не получилось.

На другое утро Фелисити вошла в один из домиков на территории приюта, навестить мальчика со сломанной рукой, для которого принесла расшитую перьевую подушечку и бутылочку успокоительного сиропа «Матушки Бейли», и остановилась у входа, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. Чернобородый сикх склонился над мальчиком, тот, сидя у стены на плетеном коврике, баюкал руку в тряпичной перевязи. Мужчина чистил кинжалом яблоко и, по кусочку скармливая его малышу, что-то говорил. Мальчик улыбался. Когда она вошла, оба оглянулись. Ребенок впился в нее глазами, но мужчина тут же опустил голову и всецело занялся яблоком. Наблюдая за тем, как он чистит яблоко, сосредоточенно и четко, как разговаривает с малышом, Фелисити причислила его к касте воинов, чья мягкость — признак истинной силы.

Она постояла, пригнув голову под низкой притолокой, держа в руках подушечку и пузырек с сиропом. Помещение было тесное, и мужчина как будто занимал его целиком. Потом все же вошла и опустилась перед малышом на колени. Ей было не по себе — юбка шуршала слишком громко, руки словно одеревенели. Фелисити начала подкладывать подушечку мальчику под спину — осторожно, чтобы не потревожить поврежденную руку малыша, мужчина попытался помочь, и в какой-то миг пальцы их соприкоснулись, и он тут же отдернул ладонь — так быстро, что она вздрогнула.

— Извините, я…

— Нет, мадам, это вы меня извините. — Он вложил в пальцы малыша оставшуюся половинку яблока, резко выпрямился и вышел.

Дав мальчику дозу целебного сиропа, Фелисити собралась уходить, но через открытую дверь заметила, что незнакомец разговаривает с преподобным Макдугалом. Высокие, сухопарые, миссионер и его жена приехали в Индию со светом в очах и одним-единственным желанием в сердцах — учить и наставлять чиновников-индусов. Жили они на рисе и энтузиазме, а средства получали из какого-то сомнительного американского фонда да вот от этого индийца. Фелисити решительно направилась к мужчинам, заметив, как изменилось лицо индуса при ее приближении. На нем проступил едва ли не страх.

— Сэр, мы с вами часто встречаемся здесь, но не разговариваем, это невежливо.

— Извините, мадам. — Он поклонился. — Я Сингх.

Ни следа индийского акцента в его английском.

— Мистер Сингх держит наши двери открытыми, — сказал преподобный Макдугал.

— В таком случае для меня честь познакомиться с вами. Мисс Чэдуик.

Мистер Сингх еще раз неловко поклонился и, повернувшись, направился к своей коляске.

— Странно, — пробормотал священник. — Он же вроде бы собирался сказать, когда нам ждать поставки риса.

1947

Игрушечный базар выглядел разоренным, монетки лежали на месте. Билли сидел за столом в кухне, с Хабибом, и хрустел печеньем, запивая его густым индийским чаем.

— Привет, мама, — сказал он, и Хабиб улыбнулся, показав полный ряд белых зубов. Может, я сломала лед, доверив ему сына? Может, он сторонился меня, потому что я не доверяла ему? И пойму ли я когда-нибудь Индию?

Билли показал на часы:

— Ты опоздала, но все хорошо. Спайк играл с Хабибом.

— Подумать только, — сказала я.

В кухне приятно пахло кориандром; пока Хабиб собирал свою корзинку, я заглянула в оставленную на плите кастрюлю и обнаружила большие куски баклажана в карри.

— О, баклажаны! Отлично! — воскликнула я.

И тут Хабиб изумил меня:

— Баклажан считается королем овощей, да?

— Вы говорите по-английски?

— Баклажаны особенно хороши для чувств, мадам. Желаю здоровья вам и господину.

Я никак не могла оправиться от потрясения.

— Вы говорите на английском… ну и ну.

— До свидания, мадам. Намасте, чота сахиб.

Я взглянула на Билли:

— Он говорит по-английски.

Билли пожал плечами.

— Намасте, Хабиб.

Повар уже открыл дверь, когда я вспомнила о происшествии в Симле; перед глазами замелькали картины: горящая машина, толпа, вооруженная бамбуковыми палками.

— Хабиб!

Он обернулся:

— Мадам?

— Вы ведь живете в Масурле?

— Да, мадам.

— И в Симлу сегодня не собираетесь?

— Нет, мадам. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Вам что-то нужно?

— Нет, спасибо. Увидимся завтра.

Он молча вышел, а Билли сказал:

— Мы рады, что ты вернулась, мама. Почитаешь нам?

Я слышала, как шуршат лежащие в сумочке страницы, не терпелось добраться до них, но… но могла ли я отказать стоявшему передо мной херувиму?

— Конечно, Бо-Бо.

Мы едва дочитали «Маленького Паровозика», когда вернулся Мартин. Один лишь вид мужа меня рассердил. Я хотела рассказать ему о том, что видела в Симле, и не могла. Я потеряла лучшего друга, и я тосковала по нему, как тоскуют по свету.

Тот вечер шел привычным маршрутом: куриный суп с имбирем, личи и пахтой для Билли, ванная, пижама и ирландская колыбельная.

Мы сидели за карри, горчичного цвета и удивительно мягким.

— Сегодня и в Симле кое-что случилось, — сказал Мартин.

Моя вилка на мгновение замерла в воздухе.

— Вот как?

— Толпа подожгла машину. Водителя забили палками.

Все вернулось: гудящее пламя, запах дыма, измазанные кровью бамбуковые палки, злые, искаженные ненавистью лица.

— За что?

Мартин пожал плечами:

— Никто ничего не говорит. Местные утверждают, что ничего не видели. — Он покачал головой. — Что бы этот несчастный ни сделал, думаю, главная его вина в том, что он был мусульманином.

— Это всего лишь твое предположение. Наверняка ты не знаешь.

Он кивнул:

— Обоснованное предположение.

Я окинула взглядом его костюм, уже полностью выдержанный в едином духе: длинная туника, мешковатые штаны.

— У меня тоже есть обоснованное предположение: ты напрашиваешься на неприятности, одеваясь таким вот образом.

— Давай не будем об одном и том же. — Мартин отвернулся и положил себе еще карри. — Сегодня неплохо получилось, но без баклажана было бы еще лучше.

Самое время сменить тему.

— Оказывается, Хабиб говорит по-английски.

— Отлично. Скажи ему, пусть больше не кладет баклажаны.

Помыв и убрав посуду, Мартин ушел в «Преступление и наказание», а я поставила пластинку — «Ты это или не ты, но ты не моя крошка».[22] Название — будто специально для меня. Резкий, быстрый ритм так и звал присоединиться. Я лежала на диване, тихонько подпевая задорным сестричкам Эндрюс, за окном пылала зарница, но муж так ни разу и не оторвался от книги. Глядя в потолок, я удивлялась тому, как легко солгала мужу и как он ничего не понял по моим глазам. Совсем близко громыхнул гром, и я впервые за все время подумала, что, может, для всех будет лучше, если мы просто разведемся. От этой мысли захватило дух.

Пластинка доиграла до конца, и я убрала ее, стараясь припомнить кого-нибудь, кому развод пошел на пользу, но так никого и не вспомнила. Среди моих знакомых просто не было разведенных — ни осчастливленных этим событием, ни наоборот. В 1947-м разводились не часто. Дейв и Рэчел, конечно, огорчатся, и отец расстроится, но ничего, переживут. Та к надо. Кому нужна эта симуляция? И каково Билли расти в семье, где родители не разговаривают друг с другом? Разве не лучше расстаться и сохранить дружеские отношения, чем продолжать жить вместе, держась за то, чего уже нет?

Около десяти мы с Мартином отправились спать. Более или менее вместе. Помню, он пожелал спокойной ночи, поцеловал в щеку и повернулся ко мне спиной.

Я лежала, дожидаясь, пока его дыхание не перейдет на размеренный ритм глубокого сна, потом выскользнула из постели, сняла с дверной ручки сумочку и вытащила украденные страницы. К тому времени уже похолодало, я стянула с дивана вязаную накидку и набросила на плечи. Я не хотела, чтобы свет просачивался в спальню. Более того, не хотела, чтобы свет видели снаружи. Сознание вины загоняло меня в угол безумия. Я достала фонарик из кухонного шкафчика, села за стол и бережно разложила хрупкие листки в хронологическом порядке, с февраля по июнь. Это и впрямь были дневниковые записи, и я, сгорая от желания прочесть их, даже не задумалась о том, почему кому-то понадобилось вырывать их и прятать в Библию.

Следующим утром я отправилась к сандаловому дереву и вгляделась в листву Щуря глаза — так ярко светило солнце, — я обошла вокруг необъятного ствола, пытаясь рассмотреть что-либо в его кроне, но та была слишком густой. За сотню лет дерево сильно разрослось, вдруг со временем сомкнулись и его дупла? Если и нет, то все, что было в них оставлено, давным-давно мог утащить какой-нибудь зверек. Пожалуй, небольшой птичке, способной свить там гнездо, стянуть жестяную коробочку было и не под силу, но вот обезьянке — вполне.

Прикрыв, словно козырьком, глаза ладонью, я наблюдала за качавшейся на ветке обезьянкой. Та кривлялась, держась за сук одной лапой, почесывая волосатую грудь другой и обнажая крупные зубы в раздражающе человеческой улыбке. Словно воздушный гимнаст, она принялась перепрыгивать с одной ветки на другую и пронзительно взвизгнула, когда очередной сук неожиданно прогнулся под ее весом. В этот миг мне открылось то, что находилось за веткой, чуть выше. Темное яйцевидное углубление, футах в двадцати от земли. Похоже на дупло, но добраться до него не представлялось возможным. Никогда в жизни я не лазала по деревьям; нужна была лестница.

Таковая наверняка есть в магазине, торгующем привозными товарами, куда я в любом случае собиралась зайти, так как Мартин пригласил на ужин Джеймса Уокера, и я думала, что приготовить для гостя английское блюдо будет красивый жест, — я почему-то не сомневалась, что он только обрадуется мясу и картофелю. Вот придет Рашми, сгоняю на велосипеде в деревню и там уж найду все, что нужно для английского обеда; разве что с мясом могут возникнуть проблемы.

Мясники там сплошь мусульмане, так что о свинине не стоит и мечтать. Покупать говядину слишком рискованно — коров здесь и пальцем не тронут, и что за мясо тебе подсунут, остается только гадать. Козлятина представлялась ужасно обыденной, к тому же я не умела ее готовить, — а курятина всегда получалась необъяснимо жесткой. В итоге я решила остановиться на мясе молодого барашка. Пусть оно и продавалось в виде не поддающихся опознаванию, хотя и заявленных как баранина, отбивных, я была убеждена, что уж баранину-то узнаю и с помощью мятного желе смогу придать ей английский вид. Тогда я еще не понимала, что мятное желе, в сущности, является не чем иным, как англизированным чатни.

Я искала солнечные очки, когда в комнату, заговорщически подмигивая, — я сделала вид, что не заметила, — вошла Рашми с новенькой тикой на лбу.

— После занятий прокачусь по магазинам, — сказала я.

— Хотите купить бизонье молоко?

— Гм… нет.

— Но вам надо купить бизонье молоко. Для господина.

— Он не пьет молока.

— Так я и знала! Но вот бизонье пить надо, да-да, надо.

— Не выйдет.

— Как! Вам не нравится бизонье молоко?

— У нас никогда его и не было.

— Так я и знала! Вот ваши проблемы.

— Ладно, я куплю бизоньего молока.

— Ущипните себя за шею и поклянитесь.

— Что?

— Давайте же!

— Ну ладно. — Я ущипнула себя за шею, чувствуя себя полной дурой. — Тебе тоже купить?

— Мне бизонье молоко не нравится. — Ее лицо расплылось в сладострастной улыбке. — Да пока и не надо.

Сев на велосипед, я поехала к баньяну, под которым устроила школу, в тот день мы изучали слова на букву «Б». Я нарисовала блокнот, бинокль и бамбуковую палку, что дало мне возможность дотрагиваться до детских спин и щекотать их. Я легонько ткнула палкой Тимину под ребро, и бедный ребенок подпрыгнул, словно я вонзила в него нож, — вздернутый нос, испуганные глаза. Я и не подозревала, что они все еще меня боятся. Большую часть часа я занималась тем, что упрашивала детей позволить мне обнять их. В конце концов робкие улыбки сменились приступами смеха, и восемь пар огромных черных глаз наполнились весельем. Букву они в тот день так и не изучили, о чем я ничуть не жалела.

Затем я помчалась в мясную лавку, где заправлял человек с огненно-рыжей бородой, и купила то, что требовалось, взяв на вооружение свой свежий школьный опыт, то есть тыкала пальцем, показывала жестами и рисовала картинки. Упрощенно изобразив на листе бумаге кучерявого барашка, я произнесла: «Бе-е-е». Я чувствовала себя идиоткой, да и картинки внушали некоторое беспокойство; живя среди вегетарианцев, приходилось осторожничать, и мне не очень-то нравилось обозначать прямую связь между аппетитной отбивной и симпатичным животным. Но я показала мяснику набросок и безжалостно подняла семь пальцев.

Пока продавец заворачивал мясо, я думала, что вскоре этому человеку придется решать: то ли остаться здесь, среди индусов, то ли перебраться через новую границу в Пакистан. Я огляделась в поисках чего-то, что указывало бы на скорый переезд, но все выглядело как обычно. Вокруг висевшей на крюке кровавой туши с монотонным жужжанием кружили мухи, в бамбуковой клетке кричали гуси, и мясник, когда я подписала долговую расписку, наградил меня благозвучным «салам». Как и другие торговцы, в конце месяца он пришлет счет в наше бунгало.

Выйдя из лавки, я повесила корзину на руль и, обернувшись, увидела, что мясник уже опустился на свой деревянный стул, дымит биди и, перебирая четки, бормочет молитву. Если уж мусульманин в Масурле выглядит таким умиротворенным накануне раздела империи, то черта с два я позволю Мартину убедить меня сидеть дома.

Поднимаясь по склону холма, я остановилась купить картофель и горох у сидевшей у края дороги женщины в сари арбузного цвета. Я показала, чего желаю, и она проворно завернула овощи в газету, чему не помешал даже спавший у нее на руке младенец. Один конец сари покрывал ее голову, и на гладком коричневом лбу не было тики, из чего я сделала вывод, что она тоже мусульманка, однако же все равно, ничего не боясь, сидит здесь со своим ребенком.

Я присоединила горох и картофель к мясу в корзине и вновь налегла на педали, не обращая внимания на взгляды, что вызывали мои широкие брюки, солнечные очки и растрепавшиеся на ветру светлые волосы, и через несколько минут припарковалась напротив магазина привозных товаров, который держал Маниш Кумар, предприимчивый индиец, торговавший овсяным печеньем, мармеладом, чаем «Эрл Грей», консервированными сардинами и прочими британскими товарами. Здесь я нашла мятное желе для баранины, баночное молоко для чая, коробку английских тянучек и запыленную бутылку бургундского. Так и не обнаружив лестницу, я уже начала подумывать, что за ней придется ехать в Симлу. В последнюю минуту я добавила в корзину шотландский виски — вовремя вспомнила, что дома он уже почти закончился.

У Маниша круглая голова, круглое лицо и круглое же тело — вылитый Фальстаф. Вместо уже привычной мне оранжевой тики у него на лбу три горизонтальные белые полоски, которые он наносит сандаловой пастой, из-за чего похож на какого-то дикого туземца. Я выгрузила покупки на небольшой прилавок, и Маниш кивнул:

— Покупаете английскую еду и французское вино. Вечеринка намечается?

— Небольшая. Как ваши дела, Маниш?

— Прекрасно, лучше не бывает. — Его улыбка вдруг угасла. — Даже несмотря на то, что из города приезжает мать жены.

— Уверена, что ваша жена будет рада ее увидеть.

Он печально покачал головой:

— Нет. Даже жена не рада. Она приезжает из Калькутты потому, что там сейчас опасно. — Широкая улыбка вновь озарила его лицо. — Но здесь ведь хорошая карма, правда?

— Просто великолепная. — И я подумала: неужели это карма, Великий Регулятор, не позволяет этому человеку грустить? Уж не в этом ли его секрет? — Это ведь благодаря карме все в конце концов становится явным, не так ли?

Он радостно закивал:

— Может, да, может, нет. Но не нужно желать того, чего нет, верно? Желать — значит страдать. Лишь принимая все как есть, мы находим гармонию.

— Разумеется. — Я задержала взгляд несколько дольше, чем того позволяли правила приличия, на лице этого философа, торгующего привозным печеньем. Лишь принимая все как есть, мы находим гармонию? Над этим стоит поразмыслить. Но в тот момент я не была готова отказаться от обследования сандалового дерева, поэтому спросила: — У вас есть какие-нибудь лестницы?

— Нету, госпожа, но могу раздобыть.

— Отлично. Как скоро?

И вновь оно — это ужасное покачивание головой:

— Очень скоро, госпожа.

— Гм… За пару дней или за пару недель?

— О да. — Кивок. — Всего за несколько дней.

Я хотела спросить, за сколько именно, но вспомнила женщину в абрикосовом сари, которая сказала, что церковь будет закрыта весь день, но велела приходить через два часа.

— Хорошо, — сказала я. — Закажите, пожалуйста, лестницу и пришлите мне на дом, как только ее доставят.

Я подписала долговую расписку, и Маниш заулыбался. Когда я села на велосипед, он крикнул:

— Езжайте помедленнее, госпожа.

После чего улыбнулся еще шире и помахал мне рукой.

Я помахала в ответ, подумав, до чего же сильно Маниш напоминает Рашми. У него был небольшой дом по соседству с магазином и целый выводок детей — даже и не знаю, сколько их, — но ему удавалось их прокормить, и, казалось, этого ему достаточно. Теперь с ним будет жить его не самая приятная, судя по всему, теща, а он все равно улыбался. Как и Рашми, он не питал больших надежд и со многим был готов примириться. Возможно, я смогу научиться у этих людей смирению. Они смирялись даже с устроенными не по их желаниями браками. Девяносто пять процентов свадеб в Индии устроены родителями, и однако же в этой стране самый низкий процент разводов в мире. Жизнь мимолетна, так почему бы не принимать все как эфемерное и не стараться прожить каждый ее день наилучшим образом. Быть может, мне и не стоило надеяться, что романтическая любовь продлится вечно. Быть может, неразумно было ожидать, что Мартин вернется с войны и мы начнем все с того места, где остановились. Быть может, мы оба станем счастливее, если я смогу принять произошедшую в нем перемену.

Западная, не приправленная специями пища манила меня, как успокоительный оазис манит путника в раскаленной пустыне, и я знала, что Мартин оценит это отступление от жгучих соусов, какими бы аутентичными они там ни были. Я накрыла в столовой, воспользовавшись посудой, что перешла к нам вместе с домом, — розенталевским фарфором с голубым цветочным узором и тяжелым уотерфордовским хрусталем — ни тот ни другой в Чикаго мы себе позволить не могли. Я покрутила в руках бокал, любуясь радужными гранями, затем вышла в сад, чтобы срезать красных маков для кувшина. Цветы выглядели трепетно живыми между степенными старинными подсвечниками, и этот причудливый эффект вызвал у меня невольную улыбку. Терпимость оказалась вполне достижимой.

Хабиб пришел, когда я уже заканчивала накрывать стол. Увидев в кухне бараньи отбивные и горох, он нахмурился и застыл на месте. Я принялась сама разгружать его корзину.

— Займитесь ужином. А я тут готовлю кое-что для гостя.

Хабиб рассчитывал на заработок, и было бы жестоко лишать его этих денег. Он отодвинул мясо в сторону и принялся нарезать лук — похоже, любое индийское блюдо начинается с нарезки лука, — а я наблюдала, как он крошит, перемалывает, приправляет. Хабиб выстроил в линию нут, шпинат, семена тмина, кориандр, почки и — как обычно — горку острых-преострых перцев. Я решила подать его карри и райту в качестве дополнительного блюда, но, когда он вытащил баклажан, сказала:

— О, мистер Митчелл не любит баклажаны.

— Конечно-конечно, госпожа. Баклажан — бесполезный овощ.

— Что?

— Простите, это моя оплошность. Я его уберу. Торговцам не следует продавать такие бесполезные овощи, не так ли?

— Но вчера вечером вы говорили, что баклажан — король овощей.

Хабиб посмотрел на меня с жалостью — ну как можно не понимать очевидное.

— Госпожа, — сказал он, — я работаю на вас, а не на баклажан. Какая мне польза от того, что я буду спорить с вами и соглашаться с баклажаном?

Хабиб вернул баклажан в корзину, а я увидела, как сгибается бамбуковый прут.

Проснулась я от того, что Мартин тронул меня за плечо.

— Эви? — прошептал он. — Прости.

Я лежала лицом к спинке дивана и проснулась толчком, от его прикосновения.

— Я напился, но это не может служить оправданием моего поведения.

Нахлынули воспоминаниями о прошлом вечере.

— Мы оба вели себя ужасно, — пробормотала я, поворачиваясь к нему. — Почему ты никогда не рассказывал, что освобождал концентрационный лагерь?

Мартин отнял руку.

— Не хочу говорить об этом. Но за вчерашний вечер прошу прощения.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я закрыла глаза, вспоминая сон, в котором пыталась надеть опаловые серьги. Во сне я с силой прижимала серьги к мочкам, но они соскальзывали, снова и снова.

В деревню — скопище низеньких, крытых сланцем лачуг — я ступила, готовая уловить малейший признак беспорядков: напряженные лица, враждебные взгляды, ворчание за спиной… Но все было так спокойно, так тихо, что я даже услышала, как где-то за домом мочится корова. Я улыбнулась женщине в красном сари, и та ответила приветливым кивком. Я окликнула рикшу и по дороге к буддийскому храму убедила себя, что то происшествие с избиением — единичный случай насилия. Такое могло произойти где угодно.

У дверей храма я скинула сандалии и вошла внутрь. Гарри был там, медитировал. В дрожащем свете свечи сцена выглядела нереальной, галлюцинацией — как отражение в неровном янтарном стекле. Я сняла очки и застыла у входа, не желая его потревожить. Он сидел скрестив ноги, положив ступни на бедра, руки на коленях, открытыми ладонями кверху, — поза «лотос». Спина прямая, плечи расправлены — идеальная буква «Т», но вид при этом у него был расслабленный. Он не двигался, я даже не могла понять, дышит ли он. Взгляд полуприкрытых глаз фокусировался, казалось, на невидимой точке над его коленями.

Должно быть, Гарри услышал, как я вошла, или почувствовал мой взгляд. Он расплел ноги и поднялся — одним движением, столь плавным, словно бросал вызов гравитации, — и сложил ладони в приветственном жесте:

— Намасте.

— Намасте, Гарри. Простите, что помешала вам.

— Вовсе нет. Мое внутреннее «я» столь же скучно, что и прежде.

— Вы сидели так неподвижно, что я даже не поняла, дышите вы или нет.

Он пожал плечами:

— Вопрос практики, только и всего. — Лицо его просветлело, и он рассмеялся. — Та к они это и называют — практика.

— Да? — Я улыбнулась, хотя и не уловила смысл его последних слов. — Вот письмо, о котором я вам говорила. — Я вытащила письмо Фелисити. — Судя по всему, когда Фелисити была ребенком, у них работала айя, из местных, которая добавляла им в пищу пепел умерших. Интересно, что это было — простое чувство обиды или некий неизвестный мне обычай?

Гарри прочел письмо и возвратил его мне.

— Забавные все-таки существа — люди, не так ли? — сказал он, а я вспомнила замечание преподобного Локка насчет необъяснимых странностей человеческого рода. — Даже не представляю, ради чего айя этим занималась, но ничто не будоражит воображение сильнее, чем смерть. Вам доводилось встречать агори? — Он картинно поежился. — Помешанные на смерти садху[26] живут на кладбищах и обмазывают себя пеплом умерших.

— Какая мерзость.

— Люди бывают очень изобретательны в поисках вечной жизни. Мокша, нирвана, царство небесное — этому есть множество названий, и все этого жаждут, никто не хочет умирать. — Он улыбнулся, уголки бровей чуть опустились.

— А если нет никакой вечной жизни? — спросила я.

Гарри задумался.

— Не уверен, что это так уж важно. Мне кажется, если что и делает эту жизнь сносной, то лишь то прекрасное, что мы создаем из хаоса, — музыка, искусство, поэзия, но прежде всего — возможность прожить жизнь красиво, какой бы кто смысл в это ни вкладывал.

— Не так-то и просто прожить жизнь красиво. Не все ведь зависит от тебя — другие могут и помешать.

Его улыбка сделалась шире:

— Мы можем лишь следить за тем, как проходят наши жизни. Думаю, это как симфония. Каждый музыкант играет свою часть, и если все играют хорошо, получают гармонию. Но каждый из нас может сыграть лишь свою скромную партию. Если мы перерождаемся, то в конечном счете сыграем все партии, но — постепенно, по одной за жизнь.

Я решила, что он говорит о Фелисити, не обо мне.

— То есть, если айя Фелисити верила в реинкарнацию, она думала, что может диктовать сахибам, какую партию кто из них должен играть в следующем оркестре. Сделать так, чтобы при перерождении уже они были слугами.

— Ну, не думаю, что все обстоит именно так, но… — Гарри снова помедлил, на его высоком лбу пролегли морщины. — Индусы верят, что, развеяв пепел над Гангом, они гарантируют покойному новую жизнь, а буддисты считают, что вращение молитвенного барабана влияет на цикл перерождения. Лично я не верю, что существуют какие-то магические предписания, но кто знает, о чем там думала эта айя? Некоторым людям бывает тяжело устоять перед желанием вмешаться в чужую жизнь.

— Да. Вот только интересно, зачем мы это делаем.

Он немного помолчал.

— Мы все еще говорим об айе?

— Похоже, мы немного отклонились от темы, — заметила я.

— Ничего страшного. Приятно встретить того, кто тебя слушает. Как говорят индусы, умный говорит, а мудрый слушает.

— Чудесное изречение. — Тут я вспомнила, зачем пришла. — Вы что-то обнаружили в хранящихся в ашраме записях?

— Да. В них говорится о двух молодых англичанках, которые приехали в Симлу и жили одни за городом. По всей видимости, им были совершенно чужды условности, вследствие чего разразился скандал.

— Фелисити забеременела от индийца.

— А, так вы уже знаете! — Он покачал головой. — Похоже, я не очень-то вам и помог.

— Узнала буквально на днях. Но говорится ли там, что сталось с ними или с ребенком?

— Нет, хотя, боюсь, в те годы дети слишком часто умирали сразу после рождения. Как и матери. Но мне встретилось довольно-таки необычное упоминание об Аделе Уинфилд.

— Вот как?

— Ее имя фигурирует в нескольких отрывках, написанных на урду. Здесь, в Индии, у нас много языков и бесчисленное множество диалектов. Монахи пишут на том языке, который им наиболее близок. Боюсь, сам я не очень хорошо знаю урду, но могу попросить, чтобы мне перевели эти записи.

— Интересно, почему там написано про Аделу, но ничего о Фелисити и ее ребенке.

— Даже не представляю. Но возможно, мы сумеем это выяснить, когда у меня будет перевод.

От этого его великодушия, столь контрастирующего с холодом, что разделял теперь нас с Мартином, мне снова захотелось расплакаться. Нервно сглотнув, я спросила:

— Как мне отблагодарить вас?

— В этом нет необходимости. — Гарри склонил голову и улыбнулся. — Просто проявите доброту к кому-либо.

Он словно знал. Я теперь редко бывала доброй.

— Конечно.

В тот вечер я дала Билли добавку рисового пудинга, помогла ему и игрушечной осьминожке принять пенную ванну (от мягкого шампуня на голове у сына вырос мыльный рог, как у единорога), рассказала на ночь сказку — «Петух и бобовое зернышко» — и напела парочку ирландских баллад. Избыток внимания позволил немного загладить вину за то, что я оставила его у Верны, и набраться храбрости для разговора с Мартином.

Я намеревалась извиниться сразу же, как только Мартин вошел, но при его появлении решимости во мне поубавилось. Сказав, что поужинала с Билли и он может садиться за стол без меня, я убежала с Билли, обезьянкой висевшим на мне.

К моему возвращению муж, скинув сандалии и забросив ноги на кофейный столик, лежал на диване, дымил биди и читал Достоевского. Он никак не отреагировал, когда я подошла и коснулась его плеча. Извиниться? Мне захотелось ударить его снова. Но… Я глубоко вздохнула.

— Как прошел день?

Он вздрогнул, словно и не догадывался о моем присутствии.

— Прекрасно.

— Мартин, я тут подумала…

— Да? — Он приподнял очки и застыл в ожидании продолжения.

Я постаралась припомнить слова Гарри.

— Я хочу прожить жизнь красиво.

— О чем это ты?

— Прости, что ударила тебя. Я хочу, чтобы мы…

— Не будем об этом, Эви. Я уже обо всем забыл.

— Нет…

— Я не желаю говорить об этом. Прошу тебя. У меня другим голова сейчас забита. На следующей неделе отправляюсь в Лахор.

— В Лахор? Но Уокер сказал…

— Я знаю, что сказал Уокер. Но все это — между индусами и мусульманами. Я же — американец. Ученый. Совершенно безобидный тип.

Я смерила его — в курте и сандалиях, с растрепанными темными волосами, как никогда смуглолицего и с тлеющей между пальцами биди — долгим, изучающим взглядом и сказала:

— Ищешь смерти?

— Вот только этого мелодраматизма не нужно, ладно?

— Давай кое-что проясним, хорошо? Мне почему-то нельзя съездить в Симлу, тогда как тебе, неотличимому от индийца, ничто не мешает отправиться в Лахор с беженцами.

— Это моя работа. — Мартин затянулся биди и вновь уткнулся в книгу.

Это было что-то новое. Кое-что похуже послевоенной абстиненции. То ли мазохизм, то ли жажда смерти, и я не знала, что с этим делать. Но на новую схватку у меня уже не было сил — и она все равно бы ничего не дала.

Я прошла в спальню, где разделась до белья, бросила одежду в плетеную корзину, после чего упала на кровать и долго смотрела, как под потолком вращаются крылья вентилятора.

Билли вопил как демон, пока я смазывала его локти меркурохромом.

— Хочу Спайка!

Он сбросил бутылочку с раковины, и рыжевато-красная жидкость покрыла брызгами белый кафель. Я протерла пол шваброй, но настойка уже впиталась в цементный раствор — еще один боевой шрам в этом старом доме. Я понимала, что теперь придется заплатить домовладельцу за ущерб, и невольно подумала о деньгах, потраченных на духи, о скорой арендной плате. Слишком много навалилось, слишком много.

Дома я поставила разогреваться куриный суп, но Билли отказался есть. Я приготовила сладкое фисташковое ласси, его любимое, но, когда поднесла ложку к его рту, он стиснул зубы, сполз со стула и забрался под стол. Там он и сидел, плакал и тер глаза стиснутыми кулачками. Опустившись на корточки, я вытащила его из укрытия, не обращая внимания на вопли, и отнесла в комнату. Вынула из ящика пижаму, но Билли крикнул:

— Не хочу пижаму!

— Ты не можешь лечь в уличной одежде.

— Не хочу пижаму!

— Твоя одежда перепачкалась.

— Не хочу пижаму!

— Ты не можешь спать в грязной одежде.

— Не хочу пижаму!

Я с трудом натянула на него пижаму, спрашивая себя: и зачем только я его принуждаю? Ну поспит он в грязной одежде — от этого не умирают. И я не умру, если позволю ему это. Однако я зашла слишком далеко по дороге материнского упрямства и должна была надеть на него эту чертову пижаму, иначе он решит, что такой прием срабатывает. Билли отбивался и визжал, и мне, к величайшему моему ужасу, пришлось шлепнуть его. Никогда прежде я его не била, даже в мыслях этого не допускала. Я обхватила его за плечи и закричала:

— Билли, бога ради, перестань плакать! Хватит!

Глаза у него расширились. Никогда прежде я не повышала на него голос. Он даже дышать перестал, и я тут же бросилась обнимать его.

— Ладно, — произнес он едва слышно. — Я больше не буду плакать.

— Прости, малыш. Мне не следовало кричать на тебя.

Он сел на кровати и обхватил меня руками. Я почувствовала, как его маленькое тельце сотрясают приглушенные рыдания. Нежно уложила его в постель, он натянул на себя одеяло и свернулся под ним комочком.

Я видела, как дрожит этот комочек, но из-под одеяла не доносилось ни звука.

— Я люблю тебя, Билли, — сказала я, но слова прозвучали неубедительно даже для меня самой.

— Я не плачу, — донесся сдавленный голос.

Я села на край кровати и погладила выпуклость, что была его головой. Мало-помалу безмолвные конвульсии утихли, а когда он совсем замер, я отвернула уголок одеяла и увидела, что опухшие веки сомкнулись. Еще один безмолвный всхлип сотряс тело Билли, и мое сердце едва не выпрыгнуло.

Я убрала приготовленный Хабибом карри в холодильник и заварила чай. Пока я сидела за столом, уставившись на яркие желтые занавески, он уже остыл. Вылив холодный чай в раковину, я вернулась в комнату Билли. Он снова натянул на голову одеяло, но по крайней мере спал.

В ванной я стащила с себя грязную, пропотевшую одежду. Мне не хотелось ждать, пока наполнится большая ванна, поэтому я обтерлась губкой, как следует намылившись и смыв с себя грязь этого ужасного дня. Отскребла перепачканные ноги, вытерлась свежим полотенцем и надела платье из голубой тафты.

Налила себе вина, сняла с полки книгу и села в стоящее напротив входной двери кресло. Я даже не взглянула на книгу, когда брала ее, — просто хотела чем-то занять себя в ожидании Мартина. Это оказались стихи Руми; раскрыв наугад, я прочла две строчки:

Почему все в Индии столь непонятное? Я прочла еще раз, потом еще, но так и не смогла сосредоточиться. Я перечитывала эти две строчки снова и снова, но не в силах была постичь смысл даже отдельных слов. Однако читала их опять и опять.

А не поступает ли Мартин так же со своим «Преступлением и наказанием» — читает слова, не понимая их смысла, думая о чем-то совершенно ином? Быть может, Достоевский для него — лишь способ заполнить время, пока он не сможет лечь и умереть? Так я и сидела, с книгой на коленях, ничего не понимая.

Примерно в половине одиннадцатого дверь открылась и через порог, пошатываясь, шагнул Мартин. Я закрыла книгу и встала.

— Позволь мне все объяснить… — начала я осторожно и замолчала.

Мартин запнулся о коврик, едва не упал и ухватился за дверной косяк. От его бессмысленной улыбки внутри у меня все сжалось. Я ожидала, что он выпьет кружку-другую пива, но никак не думала, что так напьется. Столь пьяным я никогда мужа не видела, и зрелище было отвратительно. А ведь день выдался ужасным для всех нас, не только для него. Я шагнула к нему. Мартин покачнулся, снова попытался ухватиться за что-нибудь, но промахнулся.

— Ты пьян! — выплюнула я.

— О да, — пробормотал он.

От него разило араком, и я знала, что пил он не в клубе, а в местном квартале.

Ты не можешь напиться темной влагой земли? Но разве можешь ты пить из другого фонтана?

— Где ты был? — услышала я свой голос, резкий, настойчивый.

— Не начинай, — сказал он.

— Ты был нам нужен.

— Да? — Он уставился на меня мутными глазами. Губы искривились в пьяной ухмылке. — Я был нужен, когда украли Спайка. И когда Билли закатил истерику. Но тебе, — он ткнул пальцем мне прямо в лицо, — тебе я не нужен!

Я оттолкнула его палец.

— Я не собираюсь разговаривать, когда ты в таком состоянии.

— И не надо.

— Ты должен был остаться. Ты же знаешь, что значил для него Спайк. Ты же все видел.

— Да, я все видел. Но не я потащил его в деревню.

— Мама? Пап? — раздался голос Билли. Он стоял у меня за спиной, тер глаза. — Вы ругаетесь из-за Спайка?

— О господи… — Мартин привалился к двери, обеими руками вцепившись в косяк.

— А что с папой?

— Милый. — Я подошла к Билли и подхватила на руки.

— Прости. — Мартин потряс головой. — Прости. — Взгляд его слегка прояснился, и я прочла в нем мольбу, но не поняла ее. Он явно просил о чем-то большем, чем о прощении за пьянку и ругань. Но о чем? Я не знала. Несколько секунд мы смотрели друг на друга — печально, — потом он отвалился от двери и шатко вышел на крыльцо.

Я покрепче обняла малыша.

— А теперь давай-ка обратно в кроватку, Горошинка.

— Папа заболел?

— С папой все хорошо. Просто он очень устал.

Я отнесла Билли в его комнату, уложила в кровать и накрыла одеялом.

Его подбородок задрожал.

— Папа сердится из-за Спайка. Если Спайк вернется, вы не будете больше ругаться?

Я судорожно вдохнула, чтобы не расплакаться.

— Прости, что разбудили тебя, Персик. Взрослые иногда спорят, но ты не виноват, и Спайк не виноват, не волнуйся об этом.

— А папа вернется?

— Ох, малыш. — Я обняла его. — Конечно, папа вернется. Конечно, вернется. А теперь спи.

Еще с полчаса я сидела с ним, пока он не задышал глубоко и ровно, и тогда я доковыляла до спальни, заползла в постель и уставилась на вентилятор. В два часа ночи стукнула входная дверь, я резко села. Мартин на что-то наткнулся, пробормотал: «Сука», ввалился в спальню и рухнул на кровать, не раздевшись. От него разило потом и араком, через несколько секунд он уже храпел, и так громко, что мне захотелось задушить его подушкой. Я пнула одеяло, откинула москитную сетку и побрела в гостиную, где и уснула на диване.

Выронив сумочку, я вылетела из дома. Заметалась по улице — туда, сюда, вверх и вниз по дороге.

— Билли! Биииллиии!

Побежала вниз по дороге. Нет, нет, нет, нет, нет. Снова и снова звала его по имени, не зная, что еще сделать.

— Биии-лиии! — Я металась как обезумевшая. Нет, нет, нет, нет, нет. Шляпа слетела, волосы растрепались. — Биииллиии!

Блузка выбилась из слаксов, ладони, спина, лицо взмокли от пота. Я промчалась мимо Морнингсайд, в окне мелькнуло встревоженное лицо Верны.

— БИЛЛИ!

Верна открыла окно, но по ее замешательству я поняла — ничего не знает.

Я сбежала вниз по холму, выкрикивая его имя, обшаривая взглядом обочины. Добежала до дома с красной надписью. Кто-то попытался отмыть краску, и теперь стена выглядела так, словно у нее производили расстрел. Женщина с черными раскосыми глазами, переворачивавшая чапати на раскаленном камне, оторвалась от своего занятия, посмотрела на меня — растрепанные волосы, безумный взгляд, — укоризненно покачала головой и вернулась к лепешкам. Буйволы тянули мимо повозки, в которых сидели мужчины; в тени нежились бродячие псы; грациозно покачивая бедрами, шествовали женщины, придерживая на голове кувшины, полные воды. Эта безмятежность, так успокаивавшая меня прежде, теперь привела в ярость. Мой сын пропал. Пусть кто-нибудь что-нибудь сделает!

Я метнулась к скоплению хижин и забегала между ними, уворачиваясь от коров, детей и коз. Женщина в ярко-зеленом сари остановила меня и сказала:

— Госпожа, я видела вашего мальчика на дороге.

— Где?!

— Раньше, госпожа. Он гулял в Симлу.

Но как он мог пойти в Симлу — это ведь десять километров, — а вдруг его кто-нибудь забрал? От этого предположения перед глазами все поплыло, свело живот. Я бросилась на дорогу, поймала тонгу и, попросив возницу ехать помедленнее, снова и снова звала сына, лихорадочно шаря глазами окрест. С каждым километром паника моя возрастала.

В Симле я рассчиталась с возницей и побежала к лаккарскому базару, любимому месту Билли. Улицы, как обычно, были полны народу, я понимала, что маленький Билли легко затеряется среди людей. Я всматривалась в плотную, суетливую толпу, но все вокруг выглядело до ужаса обыденно, и это сводило меня с ума. Как могут люди быть так благодушны, когда их мир катится в пропасть?

Билли не завтракал в то утро и не ужинал накануне. Наверное, он голоден и — боже! — на нем, скорее всего, пижама и сандалеты. Я представила, как мой малыш пробирается по базару, а когда ко мне, простирая руки, потянулся попрошайка, вспомнила про работорговцев.

Белокурого мальчика в пижаме с медвежатами даже в толпе углядеть не сложно, и я уже вовсю фантазировала, что работорговцы сделают с пятилетним белым ребенком. Сложившись пополам, я обхватила себя руками — боже, боже, боже.

Люди смотрели на меня, но никто не останавливался. Они шли мимо, отводя взор, — в точности как и я отводила глаза от прокаженных и жалких жилищ. Мартин как-то рассказывал, что они думают о белых женщинах, за одно неверно понятое слово в адрес которой могут арестовать. Здесь, когда видишь белую женщину, лучше всего пройти мимо. В этом водовороте проносившихся мимо сари и курт меня захлестнула такая паника, что я полностью потеряла над собой контроль.

Легкие отказывались принимать воздух. Я попыталась сделать глубокий вдох, но грудь сдавило тисками. Боже, боже, боже. Кружилась голова. Я снова открыла рот, чтобы вдохнуть, но тиски сжались еще плотнее. Я подняла руки, но это не помогло. Перед глазами замелькали яркие блики, сердце сбилось и стучало с запинкой. Перед глазами все поплыло, цвета и звуки сплелись воедино; я жадно глотала воздух, не в силах пропихнуть его в легкие. Задыхаясь, почти ничего не видя, я побрела к телеграфной станции.

Пришли Верна и Лидия, и Мартин тут же отправился на поиски. Только лишь глянув на этих женщин, я захотела немедля выставить их за порог. Детей у них нет. Разве способны они понять меня? Они стояли в дверях и вздыхали:

— Ох, дорогая бедняжка.

Я знала, что они явились лишь для того, чтобы удержать меня дома, но от принятых лекарств у меня не было сил спорить с ними.

Я решила принять ванну — другого способа избавиться от их общества придумать не смогла. Пока наливалась вода, я стащила одежду, мятую, влажную, пахшую потом и чем-то кисловатым — страхом. Бросила одежду на запачканный ртутной мазью пол и голая стояла перед ванной, глядя, как та наполняется, и гладя себя по животу. Кожа была немного дряблой, после беременности на животе у меня остались отметины, серебристая сеточка, напоминающая паутину, заметная лишь вблизи. Я вспомнила радость, которая захлестывала меня, когда под сердцем, в уюте и безопасности, шевелился Билли. Теперь он бродил бог знает где, голодный, раздетый, одинокий, и виновата была я. Как я могла оставить его одного в этой ужасной стране? Лидия права. Мне не следовало привозить его в Индию. Я перенесла одну ногу через край ванны, и резкая боль пронзила стопу, но я устояла перед искушением выдернуть ногу из обжигающей воды, напротив — забралась в ванну и позволила воде ошпарить меня. То было мое наказание. Боль растеклась по телу, жгучая, невыносимая и несущая облегчение, — боль была лучше страха.

Обхватив руками колени, я долго сидела в ванне и после того, как вода остыла, прислушиваясь к доносившимся из комнаты приглушенным — так говорят на похоронах — женским голосам. Захотелось выйти к ним голой, сказать: «Да что вы понимаете? Ровным счетом ничего». Я поплескала в лицо, выбралась из ванны, слегка приоткрыла дверь. Они говорили вовсе не о Билли и не обо мне, просто обсуждали телеграфные провода, перерезанные в Патанкоте, и их встревоженные нотки разозлили меня. Да кому сейчас дело до перерезанных проводов? Завернувшись в полотенце, я устало прошла в спальню, упала на кровать и расправила над собой москитную сетку.

Время от времени я сознавала, что плачу, но не могла вспомнить, когда начала. Действие успокоительных, наверно, заканчивалось, так как я вдруг села на кровати, намереваясь одеться, проскочить мимо Верны и Лидии и броситься на поиски моего малыша. Я уже спустила ноги на пол, когда с чашкой чая вошла Верна.

— Вот, дорогая, — сказала она, ставя чашку на столик.

Я промолчала. Хотелось, чтобы она поскорее ушла.

Верна не улыбалась, и оттого губы ее выглядели смятыми, как использованный носовой платок. Вокруг рта размазалась помада, и я вдруг поняла, что без широкой улыбки лицо у Верны увядшее, а кожа на шее вся в складках. Возможно, Верна и не была бездетной. Возможно, у нее есть взрослые дети, даже внуки. Впрочем, это не имело значения. Она погладила меня по руке и вышла.

Я быстро выпила чай, надеясь, что он нейтрализует действие седативного средства, которое скормил мне Уокер, и тут же почувствовала себя так, словно ухожу под воду. Неужели они добавили что-то в чай… Я почти заснула, когда вернулась Верна.

— Принесли записку, дорогая. — Верна положила что-то на столик и забрала пустую чашку. Сфокусировав взгляд, я увидела свернутый лист индийской бумаги — вероятно, от Гарри, — но не проявила интереса. — Хотите, я прочту вслух? — предложила Верна.

Я забормотала, что в этом послании нет ничего важного, как вдруг осознала, что записку мог прислать кто-то из местных, видевший Билли. С трудом привстав, я развернула свиток. Буквы плыли перед глазами, пришлось прищуриться, чтобы разобрать написанное.

Я бросила записку на стол и откинулась в кровати.

— Ерунда, — сказала я.

Верна кивнула и удалилась.

Вскоре появилась Лидия, я перекатилась на бок, спиной к ней. Она что-то сказала, но голос звучал так, будто она говорила из-под воды, а слова следовали друг за дружкой в полном беспорядке. Я позволила ей поднять меня, совершенно голую, просунуть руки в бретельки бюстгальтера. Та к как я даже не пошевелилась, она осторожно пристроила чашечки лифчика на место и застегнула крючки. Послушная как дитя, я поочередно приподняла ноги, и она натянула на меня трусики, просунула руки в проемы платья из тафты, завязала пояс.

Верна приготовила чай и сэндвичи с огурцом, но, несмотря на посапывающий на плите чайник и сидящих за столом женщин, кухня казалась безжизненной — из-за того, что на плите не было кастрюли с карри.

— А где Хабиб? — спросила я.

— Мы отослали его домой, дорогая.

— Ох.

— Не беспокойтесь, мы ему заплатили.

— Спасибо.

Я смотрела на лежащий передо мной сэндвич, слушая, как Лидия расхваливает десерт, поданный Верной на их последнем званом обеде. Верна начала объяснять тонкости приготовления клубничного трайфла, после чего женщины принялись делиться своими впечатлениями от крикетного матча. Конечно, они едва меня знали и у нас не так уж и много общих тем для разговора, но… трайфл и крикет? К трем утра вернулся Мартин, и кумушки удалились.

— Что-нибудь прояснилось? — спросила я.

— Не особо.

— Что это значит?

— Никаких следов. Но в поисках задействованы десятки людей. Десятки. Мы его найдем. Симла — это не Дели. Я вернулся лишь для того, чтобы посмотреть, как ты.

— Я в порядке.

— Мы его найдем, — повторил Мартин и направился в ванную, чтобы сполоснуть лицо, а я повалилась на диван.

По-прежнему кружилась голова. Я лежала, кляня себя за эту сонливость, и медленно вытягивала торчащую из подушки нитку. Отстраненно наблюдала, как легко, слишком легко распускается шов. Дернула нитку сильнее, и наволочка прорвалась, обнажив хаос из перьев — так похожий на мои чувства.

Мартин вышел из ванной, склонился надо мной:

— Я верну его домой.

Я потянулась к нему всем телом, обняла за шею. До чего ж утешительным было это прикосновение!

— Мне нужно идти.

— Да. — Я расцепила руки. — Найди его.

После того как Мартин ушел, я сползла с дивана, добрела до комнаты Билли и уставилась на пустую кровать. Под москитной сеткой раскачивались верблюжата из фольги, у окна громоздились деревянные кубики. Я подняла один, покрутила в руке и со всей силы бросила об стену. Не помогло. Опустившись на колени, я зарыдала и принялась колотить кулаком о пол, и вдруг одна из половиц выскочила со звуком, похожим на ружейный выстрел. Я попыталась впихнуть ее в гнездо и увидела в нише небольшую жестяную коробочку.

Я извлекла коробку, сдула пыль, ладонью стерла плесень и подняла крышку. Глазам моим предстали две резиновые грелки, надрезанные с одной из сторон так, чтобы получилось подобие кармашка. Просунув пальцы внутрь, я вытащила небольшой, явно ручной работы, в аккуратно прошитом серебристой нитью розовато-лиловом замшевом переплете блокнот. Стежки были мелкими и правильными, будто чьи-то серебряные зубы вгрызались в края, в правом нижнем углу обложки стояли инициалы: А. У.

Дневник Аделы.

Сейчас? Сейчас, когда мне больше нет до этого дела? Я едва не рассмеялась.

Книжица открылась на том месте, где были вырваны — с февраля по июнь 1857 года — страницы, те самые, что я обнаружила в Библии. Я безучастно открыла дневник на последней странице, и взгляд остановился на подчеркнутом слове последней записи — извините.

Пробудилась я от какого-то шума. Звонили в дверь, громко лаяла собака, перекрывая людские голоса. Должно быть, Верна и Лидия. Вернулись и терпеливо дожидаются на веранде с очередной порцией успокоительной микстуры. Почему бы им не оставить меня в покое? Во сне я отлежала руку, и теперь ее покалывали тысячи игл, но я даже не пошевелилась. Вновь раздался звонок, в дверь заколотили, но я не двигалась. Вот уйдут, я оденусь, выйду и не вернусь, пока не отыщу моего сына.

В дверь уже дубасили что было мочи, даже стены в комнате подрагивали. Да что такое с этими женщинами? Нужно встать и отослать их. Силой, если потребуется, вытолкать с веранды. Босая, я дошла к двери, открыла и окаменела. На пороге, держа на руках моего сына, стоял Джеймс Уокер.

Пижама вся в грязи, в волосах — солома, зубы мелко стучат.

— Мама? — Он протянул ко мне руки.

К горлу подступил комок, глаза заволокло слезами. Я схватила его, прижала к себе, упиваясь запахом вывалявшегося в летней грязи мальчишки. Он уткнулся лицом в мою шею, я внесла его в дом. Слова не шли, по щекам текли слезы, но никогда еще я не была так счастлива. Я осторожно опустилась на диван, бережно устроила Билли на коленях и внимательно его осмотрела. Лицо грязное, пропах сеном и навозом, босой. В остальном цел и невредим. Вот только зубы все выстукивают дробь.

— Тебе холодно, Билли?

— Угу. Ты сердишься?

— Нет, малыш.

— Я искал Спайка.

— Знаю.

— Вы с папой ругались из-за Спайка.

Я вздрогнула.

— Все хорошо. Теперь все-все будет хорошо.

— Я думал, что если найду Спайка, то вы не будете ругаться.

— Господи.

Уокер, сунув руки в карманы, стоял спиной к нам. Наконец он откашлялся, развернулся и сказал:

— Парнишка немного напуган, но в порядке. Все, что ему сейчас нужно, это горячая ванна и добрый завтрак.

— Мартин знает?

— Да. Бедняга даже расплакался, но мы дали ему виски. Черт, да мы все выпили. Он сейчас в котвали, заполняет бумаги. — Уокер потрепал Билли по голове: — Нашему маленькому сахибу несказанно повезло. Его обнаружил Эдвард, утром на дороге. Мы ошибались, полагая, что кто-то увез его в Симлу, — все это время он был здесь, в Масурле, не далее чем в километре отсюда.

— Его нашел Эдвард?

Билли прильнул ко мне, и я принялась его укачивать.

— Уортингтон всю ночь, как средневековое привидение, бродил по окрестностям с фонарем, стучал в двери. Сказал, что от копов толку не будет.

— Эдвард?

— Да, они ведь сына потеряли.

— Что?

— Вы не знали? Во время бомбежки Лондона они потеряли сына. У Лидии случилось нервное расстройство. Эдвард ее выходил. Он, конечно, бывает чертовски несносен, но с ней нянчится, как с подбитой птицей. В этом парне есть кое-что такое, о чем вы даже и не подозревали.

— Эдвард…

Я вспомнила, как он утешал Лидию у телеграфной станции, как Лидия просовывала мои руки в бретельки бюстгальтера, как надевала на меня трусики… Наверно, исчезновение Билли оживило воспоминания, разрывавшие ей сердце.

— Чертовски повезло, в самом деле, — сказал Уокер. — Мы подняли такой шум, что, боюсь, и плохие парни искали его не менее усердно, чем мы.

Подкатила дурнота.

— Плохие парни? Хотите сказать…

— Ну, он уже дома, так что это теперь и неважно.

— Мама?

— Да, Бо-Бо?

— Мистер Уортингтон купил мне гренок, и я сказал ему «крипья».

Я принялась целовать его.

Тут появилась Рашми.

— Бииилллиии!

Она подлетела к нему, запустила пальцы в волосы.

— Привет, Рашми. — Он прильнул к няне.

Пряча слезы, она подхватила его на руки и принялась разглядывать, держа перед собой, как куклу.

— Кокос? — спросила Рашми.

Он кивнул, и она наконец расплакалась.

Июль 1857

Индиец не появляется уже несколько дней, такое облегчение. Фелисити сказала, что он уехал на свои шелковичные плантации где-то под Прагпуром, и ее это не беспокоит. Возможно, мы распрощались с ним. Возможно, нет, но мне не хочется думать об этом сейчас. Есть много других, более срочных дел — ее болезнь, беременность, непостоянство слуг.

Новый дощатый пол просто великолепен, но я уже вынула дощечку из пола у себя в комнате. Там я оставлю одну из частей своей истории, она будет храниться под этим домом. Ее должен найти тот, кого назначит судьба.

Вокруг только и разговоров, что о мятежных сипаях и потоках крови в Харьяне и Бихаре.

— Мы были на марше несколько недель, останавливались в баварских лесах, занимали небольшие германские городки. Последняя деревня оказалась наполовину разрушенной, но пара лавок работала. Не все пострадало одинаково, степень разрушения зависела от наличия военных объектов. В той деревушке была мясная лавка — они делали колбасу из погибших животных да в огороде выращивали картофель и капусту — и небольшая булочная с разбитым окном. Странно, что одно запоминается, а другое нет. Булочная работала два дня в неделю, потому что на каждый день продуктов не хватало. Тем не менее Эльза делала все возможное, чтобы накормить тех, кто еще остался. Хорошая девушка, Эльза. Каждый раз, когда я видел ее за прилавком, такую милую, со светлыми волосами, всегда пахнущую хлебом, вспоминал тебя в «Линце».

— Я знала, что ты помнишь про «Линц».

— Да.

К моему удивлению, Мартин вытащил из моей пачки сигарету. Раньше он неизменно от них отказывался, говорил, что они женские. Я молча, словно парализованная, смотрела, как он прикуривает. Бывают такие моменты, когда человеку лучше не мешать. Мартин затянулся, выпустил через нос две струйки.

— Эльза жаловалась, что у нее мало муки, но все равно как-то ухитрялась испечь буханку для нас с ребятами. Мне у нее нравилось: полки почти голые, но все пропитано запахом свежего хлеба. Бывая у нее, я всегда думал о тебе, о доме. В этой булочной единственным напоминанием о войне был я сам, а поскольку я себя не видел, то и война как бы забывалась.

Я всегда ей платил. Да-да. Благодарил, говорил «спасибо» и платил. — Он постучал сигаретой о край пепельницы. — Не то что фрицы во Франции. Те просто забирали у фермеров все, что находили, — скот, кур — и оставляли бедолаг голодать. Нет, я платил всегда, и Эльза была очень благодарна. Некоторые из наших говорили, что я, мол, свихнулся, что нельзя покупать хлеб у фрицев, что она может его отравить. Да, могла бы, такая возможность у нее была. Но ведь не отравила же. Парни всегда, прежде чем есть, скармливали кусочек собаке, но я знал, что Эльза ничего такого не сделает.

У нее был ребенок, мальчик лет пяти или шести. Застенчивый. Выглядывал из-за маминой юбки. Я улыбался ему, и он прятался. Война и дети. Господи. — Он снова стряхнул пепел. — Я каждый раз оставлял на прилавке кусочек шоколада. Иногда в лавке была мать Эльзы. Вечно держалась за спину. Выглядела она лет на тысячу, кривая, сморщенная. Со мной не разговаривала, боялась. Они все боялись. — Он затянулся. Выдохнул. — Эльзе, может, не очень-то и нравилось продавать мне хлеб, но, как она сама говорила, «мы все просто пытаемся выжить».

— Я этого не понимаю.

— Однажды я пришел за хлебом, но никого не застал. Война такое дело, люди постоянно исчезают. Примерно через неделю мы оттуда ушли, а потом, может быть через месяц, добрались до этого гребаного концлагеря. И первое, что увидели, — товарные вагоны, заполненные человеческими телами. Почти все без одежды, высохшие, кожа да кости. Ноги такие худые, как палочки. Не знаю почему, но мне пришло в голову, что среди них может быть и Эльза с сыном. Что кто-то написал на нее донос в гестапо — мол, пекла хлеб для врага. Мысль, конечно, странная, но если бы ты видела… — Он глубоко затянулся и медленно выдохнул. — Нас всех как будто оглоушило. Шли мимо вагонов молча, никто слова не сказал. Мы и раньше много всякого повидали, но это… В общем, так и вошли в лагерь.

Из ворот вышел немец. Здоровенный такой, образчик арийской расы, ростом за шесть футов, широкоплечий, блондин. На груди бляха — Красный Крест, в руке белый флаг. Я еще подумал: сукин сын, где ты был? Ты же ничего для них не сделал, для всех этих бедняг в вагонах. Парень рядом со мной пробормотал: «Давай, гад, сделай что-нибудь не так, шагни в сторону». Он уже палец на спусковом крючке держал.

Ну вот… Прошли мы в ворота, и тут все эти… эти люди хлынули к нам со всех сторон. Сколько их там было… сотни или даже тысячи, грязные, изможденные, больные… Двое махали нам с дерева. Некоторые сидели на земле, не могли подняться. Весь двор заполонили. Смеялись, плакали. Один был так на дядю Херба похож… — Мартин попытался улыбнуться, но выжал только гримасу и затушил сигарету. — Они хватали нас, целовали руки и ноги. Представляешь, нас хватали скелеты.

— Твои кошмары…

— Да.

— Милый, может…

— Один из нацистов вышел сдаваться. Рассчитывал, что все будет по правилам. Нацепил все свои медали, эти побрякушки. — Он заговорил громче, лицо напряглось. Такой Мартин меня пугал.

— Милый…

— И вот, когда этот ублюдок рявкнул «Хайль Гитлер», наш командир оглянулся на горы гниющих трупов, посмотрел на заключенных, а потом плюнул нацисту в лицо и обозвал Schweinehund.[27]

— Хорошо.

Мартин моргнул.

— Мы все были готовы его разорвать. Потом двое парней увели этого мерзавца, а через минуту я услышал два выстрела. Ребята вернулись, и один сказал: «К черту правила». А другой добавил: «Кончили на месте».

Глаза его полыхнули гневом, и у меня по рукам побежали мурашки.

— Дело не в войне. С неба не падали бомбы, никто не требовал от солдат отодвинуть линию фронта. И конечно, речь не шла о самозащите. Германия уже капитулировала, охранники были безоружны. Но тот лагерь был адом, местом мучений и страданий, пыток, гниющих трупов и… Знаешь, что поразило меня больше всего? Тысячи пар обуви у крематория. Гора обуви. И еще запах. — Мартин потер ладонью нос. — Я никогда, наверно, от него не избавлюсь. — Он подтолкнул очки повыше, на переносицу, и посмотрел на меня: — Там, в лагере, война была уже ни при чем. Там правила ненависть, и мы все хотели мести.

Мартин отвернулся, и я с облегчением выдохнула.

— Некоторые немцы, то ли слишком самоуверенные, то ли просто тупые, еще и выкрикивали оскорбления. Представляешь? Махали белым флагом и орали какие-то гадости. Один фриц завопил, что, мол, требует суда согласно Женевской конвенции. А Уилли в ответ: «Вот тебе суд, ублюдок! Ты виновен!» — и выстрелил ему в лицо.

— Но ведь он и был виновен.

— Уверена?

— Разве он не служил там?

— Там служили сотни немцев. К сорок четвертому нацисты уже привлекали на службу женщин, подростков и стариков. Отказать СС было невозможно, ты мог только выбирать, кем стать — охранником или заключенным. — Мартин помолчал. Вздохнул. — Потом все немного успокоилось и полковник выстроил у стены человек пятьдесят немцев. Охранять их оставил молодого солдата с автоматом. Только ушел, как парнишка начал стрелять. Полковник крикнул: «Ты что, черт возьми, делаешь?» Парень расплакался, объяснил, что они попытались бежать. Вообще-то бежать никто и не пытался, но все были в таком взвинченном состоянии… Парень только твердил: «Они не солдаты, они преступники. Их нельзя просто взять и отпустить». Полковник не стал с ним спорить, а санитары отказались помогать раненым — их так и оставили умирать. И знаешь, меня это совершенно не тронуло.

— Понимаю.

— Вот тогда и началось. Никто ничего не организовывал, все случилось само по себе: стрельба, крики, паника, все мечутся, повсюду крики. Помню, ко мне бежит немец с белым флагом, а за ним наш парень, капрал: «Нет, мать твою, не уйдешь!» И очередь в спину. Нескольких убили заключенные. Лопатами.

— А ты?..

Мартин покачал головой:

— В тот день я никого не убил.

— Тогда что? Что ты мог сделать? И, знаешь, я могу их понять. Тех, других. Правда.

— Знаю. Я тоже их понимал, пока не увидел Эльзу.

— Ту девушку из булочной?

— Я ведь думал, что она там, в вагоне. В лагере было девятнадцать женщин-охранниц. Не знаю как, но среди них оказалась и Эльза. Скорее всего, ничего другого ей и не оставалось. В любом случае она прослужила там недолго. Что случилось с ее сыном и матерью, не знаю. Я увидел, как один наш парень прижал ее к угольному бункеру. Она увидела меня, узнала и крикнула, протянула руку. Что крикнула — я не понял. Важно то, что я так ничего и не сделал. Я был офицером, мог помочь, защитить. Одного слова хватило бы. Отставить. Но я не сделал ничего.

— Ты был в шоке.

— Я был офицером. Человеком. Она молила меня о помощи, а я стоял и смотрел, как тот парень вышибает ей мозги. Это была не война, а убийство. И я просто стоял в стороне. Какая-то часть меня так и останется там навсегда.

— Господи.

— Уже после войны был трибунал. Против нескольких ребят выдвинули обвинения, но Паттон[28] их отмел. Свидетелей не вызывали, виновным никого не признали. Много спорили насчет того, сколько именно безоружных немцев убили в тот день. Пятьдесят? Сто? Пятьсот? Не знаю. Там был хаос. Но я знаю, что Эльза заслуживала суда. Я знаю это сегодня и знал тогда.

— Ох, Мартин. — Руки мои упали на колени. Я не понимала что сказать, чувствовала себя совершенно опустошенной. Он ждал, а я молчала.

— Ну вот, теперь ты знаешь.

— Ты не мог это остановить, — только и выговорила я.

— Неужели не поняла? — Мартин улыбнулся, получилось нелепо, почти гротескно. — Я не хотел это останавливать. На ней была та форма. Скелеты в лохмотьях, голые трупы в вагонах, запах, гора обуви у крематория — и те, в нацистской форме. Я стрелял в них, тех, что в этой форме, все два года. Да, ее лицо, лицо Эльзы, в эту картину не вписывалось, но она носила ту чертову форму. Вот почему я ничего не сделал. И теперь должен платить.

— Это безумие, — пробормотала я. Паранойя и безрассудство, что за жуткая комбинация. Жуткая, но понятная. Жизнь не нашла для него расплаты, и он придумал ее сам. — Мартин? Милый? — Но он был уже не со мной — ужас случившегося сковал мозг; он сидел, невидяще уставившись в стол, словно снова вернулся туда. Я погладила его по руке: — Милый?

Мартин оторвал взгляд от стола.

— Знаю, мы познакомились в немецкой булочной. Лучше бы этого не было. Не хочу думать о немецких булочных.

Он поднялся и, не сказав больше ни слова, пошел спать. Я посидела еще немного, пытаясь найти в себе место для всего этого, и мои собственные переживания и тайны показались вдруг мелкими и незначительными.

Не могу сказать, долго ли я там сидела, но в какой-то момент глаза вдруг стали сами собой закрываться. Я бы, наверно, опустила голову на стол и уснула, но не хотела оставлять Мартина одного. Не хотела, чтобы думал, будто отвратил меня от себя так же, как отвратил себя от себя.

Я поплелась в спальню, и — вот чудеса! — Мартин мирно спал. На стуле висела одежда; рассеивая лунный свет, поблескивала москитная сетка. Лицо было спокойное и умиротворенное, каким я давно его не видела. Мартин жил с этим два с лишним года и вот теперь наконец выговорился, сбросил камень с души. С того вечера Эльза принадлежала уже нам обоим.

Поднялась я рано. Сердце колотилось, в животе ныло. Я быстро оделась и поспешила в кухню — приготовить Мартину плотный завтрак. Пока Билли ел роти с джемом, сварила кофе, сделала тосты и поджарила яичницу-глазунью, как любил Мартин. Накрывая на стол, я то роняла вилку, то нож, то гремела чашкой и блюдцем, а когда Билли вопросительно посмотрел на меня, попыталась улыбнуться. Мне хотелось, чтобы Мартин, войдя в кухню, оказался в атмосфере покоя и домашнего уюта, почувствовал, что мы в порядке, что он сам в порядке, что вообще все в порядке. Я даже пожалела, что у меня нет накрахмаленного белого фартука. Может, если сделать вид, что все хорошо, то все так и будет? Но когда муж вошел в кухню, хмурый, с плотно сжатыми губами, перед моими глазами пронеслись те ужасные сцены, а нахлынувшая волна беспричинного стыда и жалости (к кому?) заставила отвернуться. Я посыпала бораксом пятно на фарфоровой раковине и принялась ожесточенно оттирать.

— Позавтракаешь?

— Конечно.

Мартин чмокнул в затылок Билли, сел за стол, и я, собравшись с духом, обернулась. Он обмакнул тост в желток.

— Чему обязан всем этим?

— Может, теперь, когда все выговорились, мы оставим прошлое в прошлом и снова станем семьей.

Наверно, мне бы следовало посмотреть на него, дотронуться, но я только вытряхнула из пачки сигаретку и закурила.

Мартин перестал жевать и отложил вилку:

— Вот оно что. Ладно, понял.

— Что? — Я затянулась. Выдохнула в сторонку дым.

— Этого я и боялся. Ты не знаешь, как жить с этим.

Я стряхнула пепел, хотя стряхивать было еще нечего.

— А ты?

— Нет, но теперь нас уже двое. Зря я тебе рассказал.

— Но…

— Да-да. Большая ошибка.

— Нет. Я…

— Извини, Эви. Эта ноша не твоя — моя. Не надо было… Мне действительно очень жаль… — Он не договорил и, поднявшись из-за стола, вышел из кухни.

Открылась и закрылась дверь. Я понимала, что он прав. Понимала, что не знаю, как жить с этим. Часть меня рвалась успокоить его, утешить, убедить, что не виноват, но другая вопрошала, смогу ли я когда-нибудь смотреть на него и не видеть Эльзу. Выбросив остатки завтрака в мусорное ведро, я взялась за тарелки и терла, пока фарфор не начал попискивать под руками.

Схватку с тарелками пришлось прервать из-за появления посыльного. Я вытерла руки и прочитала записку от нашего домовладельца, сообщавшего, что он принимает приглашение и будет к одиннадцати. Убрав в шкаф останки подушки и смахнув с дивана перья, я вернулась в кухню — завершить начатое.

Когда Рашми увидела меня в кухне сражающейся с грудой тарелок и сковородок, она сбросила сандалии и, качая головой, поспешила к раковине:

— Арей Рам! Что вы делаете?

— Все в порядке. — Я вытряхнула из чашки ситечко. — С этим сама справлюсь. А ты подмети.

Рашми лукаво улыбнулась:

— А я принесла хорошее. — Она порылась в полотняном мешочке, служившем ей сумочкой, достала тюбик цвета потускневшего золота и торжественно протянула мне. Губная помада, явно не раз уже побывала в употреблении.

— Господину понравится.

Я отложила полотенце.

— Спасибо, но помадой я пользуюсь нечасто.

— Но проблема, да? — огорчилась Рашми. — Госпоже надо попробовать.

Эта зарежет без ножа, подумала я.

— Конечно.

— Хорошо. — Ее милое личико снова расцвело в улыбке. — Вот красит госпожа губы и меня радует.

Готовая на все, чтобы остановить служанку, я повозила по губам напоминающей воск субстанцией. Интересно, кто пользовался ею последним?

Рашми схватилась за грудь, будто у нее случился инфаркт.

— Ка-а-а-кая госпожа крррасивая. — Она подкралась ближе. — Теперь госпоже надо украшения. И почему у белые леди мало украшения? Ооочень большая ошибка.

— Я ношу сережки.

— В ушах хорошо, но надо в нос и в пальчики. — Рашми указала на булавку в носу, колечко на большом пальце ноги и позвенела браслетами. — Видите?

— Да, очень мило. — Я вытерла руки и отступила к гостиной.

— И еще. Извините, но у госпожа такой короткий волос.

— Отпущу. — Я вышла на веранду, слизывая с губ липкую пленку. — Приготовь масалу, ладно?

Рашми ворвалась в гостиную и, перехватив меня у двери, вытерла мои губы большим пальцем:

— Не для него. Только для господина.

— Конечно. — Я отняла у нее посудное полотенце и решительно вытерла губы. — А теперь, пожалуйста, займись чаем, хорошо?

Она удалилась, бормоча что-то на хинди. Слов я не поняла, но все было ясно и без них: в ее мире мужчине не полагается навещать замужних женщин средь бела дня.

Сев в плетеное кресло, я посмотрела на часы. Приглашение я отправила с тяжелым сердцем, страшась предстоящей встречи, но в то утро почти радовалась возможности отвлечься от мыслей о Мартине.

Ровно в одиннадцать у дома остановился черный «мерседес» и шофер открыл заднюю дверцу. Наш домовладелец мистер Сингх был, как всегда, в европейском костюме, пошитом на заказ, а тюрбан идеально сочетался по цвету с галстуком. В тот день он выбрал серый шелковый костюм, голубой тюрбан со стальным отливом и соответствующий галстук. Поднявшись по ступенькам, мистер Сингх по-хозяйски прошел по нашей — точнее, своей — веранде.

Манеры английского аристократа уживались в нем с хваткостью осторожного бизнесмена. В Чикаго таких именуют «акулами». Я не боялась, что он выбросит нас на улицу, но ему ничего не стоило назначить штраф за просрочку платежа, и тогда нам не хватит денег даже после поступления чека.

Поначалу я собиралась пригласить его в гостиную, но потом подумала, что он может заметить отсутствие подушки на диване, а если пожелает воспользоваться ванной, наверянка увидит оранжевое пятно на керамическом полу. И благодушнее от этого не станет. Я чувствовала себя варваром, разорившим прекрасный кукольный домик, и утешалась тем, что по крайней мере отметины на деревянном подлокотнике обитого парчой кресла оставлены не моими зубами.

Мистер Сингх протянул руку, и на смуглом, цвета жженого сахара, лице вспыхнула белозубая улыбка. У меня даже мелькнула шальная мысль, что наш домовладелец чистит зубы палочкой дерева ним, но такое предположение, конечно, выглядело смехотворным; веточками нима пользовались бедняки, а мой гость был не только богат, но и усвоил европейские привычки в той же мере, что и индийские. Пожимая мне руку, он деликатно поклонился.

— Доброе утро, миссис Митчелл, — произнес мистер Сингх на безупречном английском.

— Спасибо, что приехали. — Я указала на плетеное кресло.

— Не за что. — Он подвинул кресло, опустился в него так, словно его всего только что накрахмалили, и смахнул с тщательно отутюженных брюк невидимую пылинку. Я распорядилась принести чай. В Индии без чая никаких переговоров не ведут.

Рашми принесла поднос и поставила на столик между нашими креслами, всем своим видом выражая неудовольствие и осуждение происходящего. Разлив чай, она отошла в сторонку и попыталась перехватить мой взгляд, качая головой. Домовладелец взял свою чашку и вдохнул поднимающийся от нее ароматный парок.

— Прекрасно. — Он беззвучно поставил чашку. — Итак, чем могу вам служить?

С чего начать?

— Вы, наверно, слышали, что наш мальчик пропал…

— Да, слышал. Я также слышал, что ему ничто не угрожает.

— Да, но… Видите ли, мы отдали много денег за… В общем, мы заплатили людям, которые помогли его найти.

— Бакшиш, миссис Митчелл. Я знаю, как здесь делаются дела.

— Да. Так вот… боюсь, мы… у нас не хватит денег на арендную плату. Я надеялась, что, может быть, нам удастся достичь какой-то договоренности. Найти приемлемое для всех, справедливое решение.

Лицо его омрачилось:

— Нам всем хотелось бы, чтобы жизнь была справедливой, не правда ли?

Я подалась вперед:

— Вы же понимаете, что мы намерены заплатить. Мы же всегда платили, да? Я прошу лишь о том, чтобы вы установили разумный процент и не налагали штраф. Мы живем очень скромно.

Он поднял холеную руку с ухоженными ногтями:

— Миссис Митчелл, вы ошибаетесь. Я бы никогда не стал обременять вас процентами и штрафами. Пропажа вашего сына глубоко меня опечалила.

— О… — Я выпрямилась. — Вы очень любезны.

— Не стоит благодарности. — Он поднял чашку.

— Даже не знаю, что сказать. — Горло перехватило, но плакать перед этим изысканным, элегантным джентльменом было унизительно. Я отпила чаю и с усилием сглотнула, но голос все равно прозвучал неестественно напряженно. — Я думала, вы рассердитесь. В последнее время люди такие злые.

Он кивнул:

— Время сейчас неспокойное, решения принимаются плохие, поведение еще хуже. Британцы уходят, и мы пытаемся как-то уживаться вместе.

— Вы против раздела Индии?

Мистер Сингх покачал головой:

— Полагаю, решение крайне неудачное. — Он смахнул еще одну воображаемую пылинку. — Моим первым наставником был мой любимый дедушка, и раздел страны глубоко бы его опечалил. И он никогда бы не воспользовался вашим несчастьем. В память о нем я не стану поднимать вопрос арендной платы, пока вы сами не сочтете это удобным.

— Боже…

Мне хотелось тут же рассказать об этом Мартину, но я не могла этого сделать.

Клуб напоминал старинный английский загородный дом, где все гости знают друг друга, своего рода храм клубной жизни с правилами относительно одежды и поведения и обилием алкоголя, смягчавшего самые плотно сжатые губы. Я прошла через широкую веранду, небольшую прихожую и оказалась в уютной комнате с расставленными интимными группками кожаными креслами и диванчиками. Двое мужчин негромко разговаривали, дымя сигаретами. В комнате могло расположиться человек пятьдесят, не меньше, но сейчас, в послеполуденной тишине, царила атмосфера уныния, напоминавшая о последних днях Раджа.

Я прошла через комнату, известную как Кабинет, — ее назвали так из-за длинной, высокой стены с книгами и викторианским антиквариатом, — в центре которой стоял ярко освещенный бильярдный стол. Играли двое мужчин в рубашках с закатанными рукавами. Один, склонившись над зеленым сукном, прочерчивал кием прямую линию. Я услышала, как щелкнули друг о друга шары, как кто-то рассмеялся, а кто-то застонал. Потемневшие портреты покойных вице-королей, головы зверей с остекленевшими глазами, выцветшие, тонированные сепией фотографии на стенах.

В главном зале клуба, под высоким потолком с открытыми балками, медленно вращалось с десяток вентиляторов. Солнечный свет проходил через опоясывающую клуб веранду и, пронизывая застекленные двери, падал на полированный паркетный пол. Оглядевшись, я увидела Лидию и Верну, которые перекидывались в карты за одним из квадратных столиков. За другим четыре женщины в пестрых летних платьях играли в бридж, стряхивая пепел в стеклянные пепельницы и потягивая джин с апатичностью утомленных жизнью мемсаиб. Чудесный, безопасный заповедник Раджа, но, увы, герметичный и слишком ограниченный, — уже после первого года скуке и тоске по дому приходилось противопоставлять игры и алкоголь.

Вдоль одной стены тянулась полированная дубовая стойка с ротанговыми барными табуретами.

— Дикки, ах ты, негодяй!

Я вздрогнула от пронзительного крика. Краснощекая женщина с нарисованной усмешкой Бетт Дэвис восседала, чуть накренившись, на высоком табурете, скрестив ноги и положив руку на плечо стоявшего рядом молодого офицера. Держа пустой стакан в пальцах с огненно-красными ногтями, она помахала проходившему мимо официанту. Алое платье на бретельках не предполагало бюстгальтера, и обвислые груди прыгали под тонкой тканью. Она снова крикнула, и я подумала, что таким голосом можно тереть морковку.

Она являла собой мемсаиб иного типа: измученная женщина, долгие месяцы жившая в горах без мужа, слушавшая одни и те же шутки от одних и тех же людей, одни и те же сплетни, — часто их предметом была она сама, — читавшая одни и те же старые журналы, тосковавшая по лондонской жизни, флиртовавшая, а то и больше, а потом возвращавшаяся на зиму в Калькутту, Бомбей или Дели. Смех ее напоминал звук бьющегося стекла.

Я прошла мимо бара и направилась к столику, за которым играли в бридж, ловя обрывки приглушенных разговоров о Кубке Ливерпуля. В слаксах, сандалиях и светло-коричневой камизе я не вписывалась в компанию завитых любительниц бриджа, но и в пару подвыпившей дамочке тоже не годилась. Заметив меня, Верна призывно помахала рукой:

— Эви, как приятно видеть вас здесь.

Я выдвинула стул и поставила сумочку на пол.

— Играть не тянет, но вот решила зайти, поздороваться. — Я заказала джин с тоником, а Верна пододвинула поднос с пикантной бомбейской смесью. Я взяла соленый орешек.

— Мы и сами те еще игроки. Только время убиваем, ждем, когда сможем уехать домой.

Женщины рассмеялись, но даже смех получился каким-то вялым, сонным.

— И что же, кроме бриджа ничего? — спросила я.

— Нет, почему же. Есть еще танцы, любительский театр, теннис, крикет… — Верна уставилась в карты.

Лидия положила свои на стол:

— Развлечений хватает, но настоящей культуры нет.

— Ты не совсем справедлива, — возразила женщина из-за соседнего столика. Я видела ее прежде только раз. Ее звали Петал Армбрустер. — Есть еще Азиатское общество, хотя, согласна, там одни «синие чулки». — Она поморщилась, и четвертая картежница рассмеялась, не отрывая глаз от карт. Вспомнить, как ее зовут, не получалось; она тоже была на вечеринке у Верны, но ее имя определенно было не таким запоминающимся, как Петал Армбрустер. — Они там читают эти жуткие истории про монолиты и древние династии. — Она вытаращила глаза в притворном ужасе.

— Некоторые занимаются благотворительностью. Институт индийских вдов леди Блеббин и Ост-Индское общество взаимопомощи. Но они такие серьезные и мрачные.

— Да, — согласилась Петал, — мы предпочитаем тех, кто повеселее.

— Таких, как я? — Женщина в красном платье покинула бар и курила у приоткрытой застекленной двери. Верна отпила из стакана и поморщилась, словно хватила чего-то горького. Женщина в красном подошла к нашему столику, слегка покачиваясь на высоких каблуках.

— Эви Митчелл, Бетти Карлайл, — представила нас друг другу Верна.

— Встречала вашего мужа. — Бетти Карлайл неприятно улыбнулась, и я представила, как мой интеллигентный, замкнутый муж отбивается от этой несносной женщины. — Он не танцует. Вам должно быть так скучно с ним.

За столом притихли, все уткнулись в карты. Бетти выждала, затянулась сигаретой.

— Вас тоже всегда рада повидать, — сказала она и поковыляла к бару.

— Вы только посмотрите на нее, — прошептала Верна. — Леди Патока уже набралась.

— Всегда подходит, чтобы только настроение испортить. — Лидия аккуратно собрала карты и снова развернула веером.

— Зря старается. Никого она уже не проведет. — Верна бросила на стол карту. — Бетти Койка-с-Завтраком стара, как те штучки в Кабинете.

— В комнате с бильярдным столом? — Я достала сигарету и закурила.

Лидия кивнула:

— Рагу таксидермии и старый хлам, так я это называю. Стоит найти какую-нибудь старинную штучку, как Исторический комитет тут начинает клянчить, чтобы пожертвовали.

— Почему бы и не пожертвовать? — пожала плечами Верна. — Этот хлам все равно никому не нужен.

— И то верно. — Петал приложилась к стакану. — Что там за старичье на фотографиях, никто уже и не знает, и слушать их причитания тоже никому не интересно. — Она положила руку мне на локоть. — Извините, дорогая. Совсем забыла, что ваш муж тоже историк. Ему, наверно, нравятся все эти древности.

Я наградила ее холодной улыбкой. Официант принес мой заказ.

— Мартин собирает документы по Разделу Индии и окончанию Раджа.

Официант улыбнулся чуть шире, и за карточным столиком снова повисло молчание. Радость от предстоящего возвращения домой омрачало ощущение поражения, и никто из них, похоже, так и не определился, праздновать им или горевать.

Петал откашлялась:

— Э… дату ухода перенесли, так что он наверняка успеет все задокументировать.

— Не знаю, о чем только думает Маунтбеттен, — сказала четвертая женщина.

— Этого мы никогда не узнаем, — вздохнула Верна. — Он вице-король и имеет полное право на всех плевать.

Граммофон разразился резкой нотой кларнета Бенни Гудмана, и все вздрогнули. Бетти вернулась к столику с полным стаканом, роняя пепел с забытой в пальцах сигареты.

— Сказала, чтобы поставили музыку. Скука, как на кладбище. Как обычно.

— Не слишком ли громко? — недовольно проворчала Верна. — Мы здесь в бридж играем.

— Ох, перестань! — Бетти ткнула сигарету в стеклянную пепельницу. — Меня уже тошнит от бриджа. От всего тошнит. — Она сердито уставилась на Верну: — И тебе все осточертело, только ты признаваться не хочешь.

Едва не потеряв равновесие и держа на весу стакан, она поплелась на веранду. Сидевший у стойки молодой офицер соскользнул с табурета и вышел следом за ней.

— Ну и наряд… — пробормотала Верна, проводив Бетти взглядом, и с улыбкой повернулась к нам: — Я слышала, как она просила управляющего в «Сесил» позвонить пораньше и напомнить, что ей нужно вернуться к себе. — Она откинулась на спинку кресла, с успехом изобразив праведное возмущение.

Стараясь не замечать крупные лошадиные зубы, я напомнила себе, что передо мной добрая пожилая женщина, которая в трудный час напоила меня чаем со снотворным. И Лидия тоже проявила заботу и внимание. Я даже подумала тогда, что мы можем подружиться по-настоящему, но…

Верна повертела в пальцах пустой стакан:

— Официант, джин с тоником! И поживее.

Я потушила сигарету и отодвинула кресло:

— Лидия, Верна, хочу поблагодарить вас обеих за доброту и помощь, когда… — Я представила спящего в сарае Билли и не смогла произнести эти слова. — Когда мы так в ней нуждались.

Лидия махнула рукой:

— Мы все здесь держимся вместе. Если сами не будем друг другу помогать, то кто же еще поможет?

— Вы обе были исключительно добры. — Я взяла сумочку. — Вот только я вам нагрубила. Потому что очень расстроилась.

— Конечно, расстроилась, — кивнула Верна. — Когда твой ребенок попадает туда, к ним.

— У вас есть дети?

Верна горделиво улыбнулась:

— Двое. Два мальчика. Выросли и улетели. В Англию.

— Они к вам приезжают?

— Сюда? Когда здесь такое творится?

— Не сейчас, вообще?

Верна вытянула шею, как будто решила, что я оглохла и плохо ее услышала:

— Они в Англии. В Компании не служат. Я их навещаю, а не наоборот. — Она откинулась на спинку кресла и позволила себе улыбнуться. — К тому же совсем скоро мы будем видеться сколько угодно, в любое время.

— Как мило.

Интересно, подумала я, нет ли у Верны расстройства личности в мягкой форме. То она добра и внимательна, то вдруг превращается в злобную сплетницу, оскорбляющую слуг.

Верна перевела взгляд куда-то за мое плечо:

— Дорогой!

Я обернулась и увидела идущего к нам высокого седого мужчину в военной форме и с портупеей.

— Извините, если помешал. — Он наклонился и поцеловал Верну в щеку. — Заглянул пропустить стаканчик.

— Эви. — Верна снова оживилась. — Вы ведь, наверно, не знакомы с моим мужем Генри.

Глаза у него были дружелюбные, улыбка искренняя; на плече полковничьи звезды.

— Приятно познакомиться, — сказал он, и мне показалось, что это не только формальность.

— Составишь нам компанию, дорогой? — спросила Верна.

— Не сегодня, милая. — Он погладил ее по руке, и они посмотрели друг на друга с такой теплотой, словно только что поженились. — Не хочу вас отвлекать. Выпью с парнями за бильярдом. Не мог устоять перед искушением чмокнуть в щечку мою хозяйку.

Они снова обменялись нежными взглядами, а я подумала: как такое возможно? Как им удается сохранять чувства после десятилетий брака? Верна не особенно приятная женщина и уж точно не красавица, из-за его работы ей приходится подолгу жить вдали от дома и детей, но при этом они с мужем — просто голубки. После столь неожиданного проявления побеждающей время любви я ощутила собственное одиночество особенно остро.

— Что ж, мне пора. Служанка у меня всего одна, и работы много.

— Ваша айя — та маленькая толстушка? — спросила Верна, показав свои огромные зубы.

— Ее зовут Рашми.

Верна поджала губы:

— Вообще-то, дорогуша, она продает ваш мусор.

— Что? Кто станет покупать мусор? Кому он нужен?

— Ох, вы такая наивная. — Она взглянула на мужа: — Разве не наивная?

Генри добродушно улыбнулся:

— Эту страну понять нелегко.

— Дело в том, — продолжала Верна, — что она продает ваш мусор, вместо того чтобы избавляться от него, как положено.

Кровь бросилась в лицо. Какая мерзость.

— Вообще-то мне все равно, что Рашми делает с моим мусором. Наверно, ей нужны деньги.

Она тут же замкнулась.

— Что ж, пожалуй, можно смотреть на это и так.

Я резко поднялась:

— Еще раз спасибо вам. Генри, приятно было познакомиться.

Мощеная аллея заканчивалась на границе владений мистера Сингха. Сменившая ее пыльная, пропеченная солнцем дорога тянулась мимо индуистского храма. Из лежавшей на ступеньках кучки рванья высовывались две иссохшие коричневые ноги. Из храма несся жутковатый трубный звук призывавшей богов раковины, потом зазвенели пальцевые тарелочки, раздалось негромкое пение. Мистер Сингх говорил, что он не религиозный человек, но мне казалось, что он все-таки не чужд мистики. Было бы странно, если бы местные ритуалы обошли его стороной.

Я вложила монетку в руку нищего и, заглянув в открытую дверь, увидела статую Ханумана, бога-обезьяны, на его мудром лице застыла тень легкой улыбки, на шее висели гирлянды из ноготков. Входившие в храм почтительно ему кланялись, некоторые касались лбом пола, а один мужчина даже распростерся ниц, держа фимиам в вытянутых руках. В воздухе струился ароматический дымок. Какая-то женщина опустилась на колени перед высохшим и напоминающим паука пандитом, чтобы принять от него тику. Я вдруг осознала, что никогда не видела индуистский храм пустым, что в нем всегда, в любое время дня и ночи, кто-то есть. Чего бы ни достигал человек молитвой, сам этот акт явно удовлетворял некую глубинную человеческую потребность.

Я пошла дальше, держась тихих жилых улочек, с любопытством поглядывая по сторонам: здесь женщины развешивали на деревьях выстиранные ткани — не знакомые мне, но красивые одеяния; там мужчина на пороге чистил зубы веточкой дерева ним.

А потом я увидела труп.

Тело лежало на земле под тростниковой крышей открытого похоронного домика. Облаченные в белое люди сидели на корточках возле горки свежих цветов, бритоголовый мужчина неспешно разворачивал тело лицом в противоположную от меня сторону. Мартин рассказывал, что индусы перед молитвой над умершим кладут его лицом на юг, в направлении смерти. Я остановилась поодаль, чтобы не привлекать к себе внимания, и наблюдала за происходящим во все глаза. В смерти есть странное очарование.

Умершую завернули в желтое, бритоголовый опустился подле нее на колени и обрызгал тело священной водой. Держа руки ковшиком, он осторожно полил щеки и лоб, потом бережно промокнул краем рукава ухо, где, должно быть, собралось немного воды. Наблюдая за ним, я решила, что этот человек любил покойную. Может, сын? Обмакнув два пальца в горшочек, мужчина нанес на лоб умершей немного сандаловой пасты, после чего другие члены семьи помогли поднять ее на бамбуковые носилки. Тело укрыли розами, жасмином, ноготками, так что оно все, кроме лица, оказалось буквально погребенным под грудой цветов.

Мужчины пристроили носилки на плечи, один взял барабан, и процессия направилась к месту кремации под медленный похоронный ритм. Лишь когда они проходили мимо, я с изумлением увидела, что умершая совсем еще юная. И бритый мужчина, вероятно, не сын ей, а муж. Разумеется, я тут же представила, как Мартин подобным же образом готовит мое тело, а я — его.

Я смотрела им вслед, и грудь моя стеснилась.

Мы смертны.

Эта мысль, простая и обыденная, вдруг наполнилась реальностью, чувствами. На меня будто налетел поезд. Я стояла, пытаясь сосредоточиться на том, что по-настоящему важно в моей жизни. Билли и Мартин. Вот так.

Пока я примирялась с реальностью смерти, что-то тяжелое ударило меня в затылок, едва не сбив с ног. Я обернулась и увидела обезьяну, сидевшую в нескольких шагах от меня, в лапах она держала мои очки. А я и забыла про них. Рыжевато-бурая, со сморщенной нахальной физиономией, обезьяна крутила очки, точно дразня меня. Воришка, должно быть, сидела на крыше или на дереве, выжидая удобный момент. Я посмотрела на эту инкарнацию Ханумана и внезапно, быть может благодаря тому, что смотрела теперь на мир без очков, осознала, сколь тщетны чувства вины и сожаления. У нас просто разный счет времени.

Потеря очков не сильно меня расстроила. Сама не знаю почему, я решила заглянуть и в буддийский храм. Гарри ползал на коленях у ног Будды, поправляя разбросанные подношения, собирая в бумажный мешок засохшие яблочные ломтики и пожухлые цветы и напевая песенку из «Волшебника страны Оз»: «Мы идем к волшебнику…» Такой забавный.

— Привет, Гарри.

Он замер и повернулся:

— Эви. Рад вас видеть.

— Надеюсь, не помешала.

— Вовсе нет. — Его лицо расползлось в мягкой улыбке. — Чем могу помочь?

Я хотела спросить, почему мы все должны умереть и что нам нужно делать при жизни, но сказала другое:

— Я по поводу того перевода с урду.

— А, да. Это интересно, очень интересно. — Гарри опустил мешок с мусором и вытер руки. — Речь в тех записях идет о случае сати, имевшем место в 1858-м.

— Сати?

— Это ритуал самосожжения вдовы вместе с мужем на похоронном костре.

Я зябко поежилась:

— Разве этот ритуал не запретили?

— Запретили. Кажется, в 1848-м. Но… он жив и по сей день.

По рукам побежали мурашки. Перед глазами, как ни пыталась я отключить воображение, возник почерневший, сморщенный труп Мартина на высоком похоронном костре. Я точно знала, что никогда бы не пошла за ним в огонь, и нисколько не сомневалась, что и он не пожелал бы этого.

— Но почему женщины делают это?

Гарри помедлил, прежде чем ответить:

— Традиция. Чувство обреченности. Вдовы, пожертвовавшие собой, дабы почтить память мужа, считаются мученицами. — Он задумался. — Сати совершают женщины всех каст, хотя, строго говоря, его не совершают — в него, скорее, впадают, как в состояние благодати. Разумеется, мотивы далеко не всегда столь возвышенные и благородные. Иногда. Если вдове грозит бедность, даже нищета… да. Ганди говорит, что бедность есть наихудшая форма насилия.

Интересно, взошла ли вдова на костер спокойно и достойно или бросилась в пламя сломя голову? Могли ли ее принудить или опоить? Потеряла ли она сознание от дыма или кричала, когда ее коснулся огонь? Думать об этом не хотелось.

— Но какое отношение имела к этому Адела Уинфилд?

— Судя по всему, мисс Уинфилд присутствовала при сати.

— Почему? Кого кремировали?

— В записи говорится лишь о присутствии мисс Уинфилд. Что само по себе довольно странно. Индийским женщинам не дозволяется даже стоять вблизи костра. Присутствие же на похоронах англичанки — событие экстраординарное.

— Не могу даже представить такое. Сознательно пойти на то, чтобы сгореть заживо…

— Есть вещи похуже смерти.

Я как будто почувствовала на себе взгляд Будды.

— Реинкарнация?

— Нет. — Гарри решительно покачал головой. — Смысл реинкарнации — пройти так далеко, чтобы потребности в дальнейшей реинкарнации уже не было.

— Так вы стремитесь к забытью?

— Я бы, пожалуй, назвал это умиротворенностью. — Гарри помолчал. — Извините, заболтался. — Он улыбнулся: — Что-нибудь еще?

Прогоняет? Я покачала головой:

— Спасибо. Вы были очень добры.

— Тогда давайте попрощаемся. Я слишком долго оставался в ашраме, пытаясь быть кем-то, кем не являюсь. На следующей неделе уезжаю к Ганди в Калькутту. Пора браться за дело.

У меня дрогнуло сердце.

— Разве в Калькутте не опасно?

— Жизнь вообще опасна. — Он наклонил голову, словно разговаривал с ребенком. — Но каким станет мир, если мы будем заботиться только о собственной безопасности?

Билли с коробкой уже отправились спать, когда из клуба вернулся Мартин. Я стояла на веранде, смотрела, как он заводит «паккард» в старую конюшню, как идет потом через двор под начавшимся дождем. Он взбежал по ступенькам, потряс головой, точно промокший пес, снял очки, и я пожалела, что оборвала его утром, не дала рассказать про сон. Я встретила его на верхней ступеньке и поцеловала в щеку — он вздрогнул и как будто смутился.

В комнате Мартин переоделся в сухое и поставил пластинку Этель Уотерс, «Штормовая погода». Голос хора — горестная песнь об утерянной любви и нескончаемом дожде — как удар в лицо.

Мартин вытянулся на диване, но, когда я прилегла с другой стороны и игриво потерлась ногами о его ноги, перебрался в кресло. Влажная дневная духота не отступала; мы слушали, как дождь стучит по крыше и Этель все горюет по любимому. Серые и зеленые водяные стены сомкнулись со всех сторон, заключив нас в жаркую, липкую ловушку. Песня закончилась вместе с дождем, и откуда-то со стороны, может быть из соседнего дома, до нас долетел другой жалобный женский голос. Слушать эту священную рагу было куда приятнее, чем горести Этель.

— Мне здесь нравится, — сказала я.

— Да. Захватывает сильно.

— Расскажи про сон. Тот, хороший.

Мартин поднялся и поставил другую пластинку — «Все не так, как было» Дюка Эллингтона.

— Вообще-то, я его уже не помню, осталось только ощущение. Я играл на пианино, и мне было… я чувствовал себя так, как раньше… до Эльзы.

— Значит, ты все еще можешь радоваться.

— Только во сне.

— Нет. Все вернется, если ты простишь себя.

Он метнул в меня испепеляющий взгляд.

— Начиталась Роберта Кольера?[29] Бла-бла-бла, ты это можешь и прочая муть?

— Не говори со мной так.

Резкость в моем голосе заставила его воздержаться от продолжения. Мы молчали. Наконец пластинка кончилась, игла соскочила с дорожки.

— Это невыносимо, — сказала я.

— Поставлю другую.

— Я не о пластинке.

Мартин все равно поднялся и подошел к патефону.

— Я рассказал тебе о войне. Разве ты не этого хотела? — Он поднял патефонную головку, осторожно опустил ее на держатель, взял конверт.

— Я хочу, чтобы ты прекратил себя наказывать.

— Ты все выдумываешь. — Бережно вложив пластинку в конверт, стал рассматривать фотографию — обаятельный и невозмутимый Дюк за пианино.

Я села и твердо посмотрела на него:

— Ты хочешь наказать себя, но наказываешь нас. Тебе нужно перестать злиться.

— Послушать тебя — все так просто.

— Может, оно и есть просто.

— Нет.

— Но…

— Ладно. Хватит. — Он отложил конверт. — Похоже, я знаю, где Спайк.

— Что? — Я понимала, что Мартин уходит от разговора, но сейчас это было не главное. — Спайк?

— Я расспрашиваю в домах, где бываю, не слышали ли они о случившемся. В одном мне сказали, что знают мальчишку, который это сделал.

— И где Спайк?

Мартин закурил биди и сел.

— Фамилия отца мальчика — Матар. Но живут они в опасном районе.

— Вот как…

— Место неприятное. Трущобы, теснота, грязь. Индусы, мусульмане, все вместе. Ты туда идти не захочешь.

— Понимать надо так, что это ты не хочешь, чтобы я туда шла. — Воинственность, бурлившая внутри меня, всколыхнулась, готовая вылететь как пробка из бутылки. Но я вспомнила тело на похоронных носилках… у нас нет времени. Мартин поднес к носу стакан, и этот обыденный, такой знакомый жест мгновенно смыл мою злость и глубоко меня тронул.

— Именно так. Я справлюсь сам. — Он поднял ладонь, остановив мои возражения, и я поняла, что упускаю возможность сделать что-то вместе с ним, для нас.

— Позволь мне пойти с тобой. Пожалуйста. Это важно. Обещаю не разговаривать и во всем тебя слушаться, но только позволь мне пойти с тобой.

Он глубоко затянулся и выдохнул.

— Глава семьи — пьяница, мать промышляет по мелочи на черном рынке. Собирает окурки и веревки, всякий хлам, что под руку попадет, а потом ходит по домам, продает как настоящий разносчик. Случаются и удачные сделки — на шалях или чем-нибудь особенном с севера, но толку мало, потому что муж пропивает все быстрее, чем она зарабатывает. Семья, по сути, нищая, и живут они среди таких же отчаявшихся. Поладить с ними нелегко. И требовать что-то тоже бессмысленно.

— Это и не обязательно. Попробуем решить дело по-хорошему. Они ведь бедные, да? Мы им заплатим. — Я потянулась к нему, но он отстранился. Мне снова вспомнилась та мертвая, погребенная в цветах женщина и строчки из Руми. Вспомнились Фелисити и Адела, выбравшие жизнь на своих условиях, выбравшие радость. — Мы можем выбирать.

— Выбирать что?

— Мы можем выбирать, как встречать каждый день, день за днем, и эти дни складываются, добавляются один к другому, и они-то и есть наша жизнь. Но когда-нибудь мы умрем. У нас нет времени на то… на то, чтобы быть вот такими. — Я снова потянулась к нему, и на этот раз он позволил мне дотронуться до лица. Мне так хотелось рассказать ему про ту мертвую женщину, про мистера Сингха, обезьяну… Мне хотелось рассказать ему про Фелисити и Аделу, давно умерших и унесших с собой все, кроме своих историй. Но это было бы слишком. Я хотела поцеловать его, но боялась, что он оттолкнет меня. — Если так будет продолжаться, мы потеряем друг друга.

Он накрыл мою руку своей:

— Если я тебя потеряю, мне больше незачем будет жить.

Наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах моего Мартина, доброго, хорошего человека.

— Так больше продолжаться не может. — Я соскользнула с дивана, встала перед ним на колени, и меня будто омыла волна облегчения, когда он прикоснулся к моим волосам длинными, тонкими пальцами. — Я могу простить тебя, потому что ты хороший человек. Прошлое и терзает тебя потому, что ты хороший. — Я придвинулась ближе; Мартин не шелохнулся. — Не отталкивай меня. Давай начнем заново, и для начала пойдем туда вместе.

Он провел по моей щеке тыльной стороной ладони, как делал раньше, и проговорил:

— Ладно.

Пока я поднималась, Рашми держала лестницу, а Билли, сунув в рот кусок ячменного сахара, наблюдал в сторонке. В запасе оставалось три перекладины, когда я поняла, что могу дотянуться до дупла. Но тут меня остановили сомнения. В дупле вполне могла прятаться бешеная обезьяна или белка. Я поднялась еще на одну перекладину, чтобы провести разведку, и тут лестница покачнулась и Рашми вскрикнула. Я замерла, оперлась о ствол и заглянула в дупло.

Время сгладило края, внутри собралось немало сбившейся в шарики паутины, сгнивших птичьих гнезд, листьев и прочей трухи. Я осторожно сунула руку, захватила пригоршню сырого мусора и, не глядя, бросила вниз. «Арей Рам!» — послышалось оттуда. Билли засмеялся. Я разгребла сор и наткнулась на что-то твердое. Какой-то сосуд. Я вытащила его и, балансируя на лестнице, осмотрела. Находку покрывали пыль и плесень, крышка была запечатана парафином. Прижав сосуд к груди, я медленно, держась за лестницу одной рукой, спустилась на землю.

— Это спрятанное сокровище? — спросил Билли.

— Вроде того, Котлетка.

Я стера с крышки грязь. Сургуч давно высох, и мне подумалось, что крышка свалится, если по ней осторожно постучать. Подобрав камень, я постучала сначала по одной стороне, потом по другой. После третьей попытки печать приглушенно треснула и рассыпалась. Я сняла крышку, и три головы — рыжая, светлая и черная — склонились над широкогорлым кувшином.

Внутри оказалась обыкновенная жестяная коробка с ржавыми швами. Когда я вытащила ее, дно у коробки отвалилось и на землю упала резиновая грелка. Мы подняли ее и сели под деревом. Это снова была грелка-тайник, в кармашке которой хранился переплетенный вручную дневник Аделы.

— А, ерунда, — сказал Билли. — Старая книжка.

Рашми тоже расстроилась, так как читать по-английски не умела.

— Идем, бета. — Она чмокнула его в щеку. — Пусть мама читает.

1947

Ну и какой мне прок от дневника Аделы? Как получилось, что она похоронена в Масурле, если вернулась в Англию? Как, если она не вернулась в Англию, ей удалось в одиночку вырастить в Индии ребенка-полукровку и что с ним могло статься? Все эти вопросы я отложила, чтобы заняться поисками Спайка.

Мартин узнал, что мальчик не расстается со Спайком и повсюду таскает его, семья действительно живет в одном из самых неблагополучных районов Симлы. Мы отправимся туда после обеда, когда все должны быть дома, но не на машине, чтобы не показаться богачами, и не на кули, что было бы слишком по-колониальному Тонга не подойдет, потому что там слишком узкие улочки, а значит, остается только велорикша. Мне надлежало надеть юбку и повязать на голову платок. Рикше предложим оплатить весь день — обычно он получает столько за месяц. Мы будем уважительны и произнесем все положенные слова благодарности, все «намасте» и «салам». Если увидим мальчика, будем улыбаться этому воришке, угостим его сладостями, подарим йо-йо и воздушных змеев, уже купленных на базаре в Лаккаре.

Билли о наших планах мы ничего не сказали, но в клубе экспедиция по вызволению Спайка обсуждалась, и Лидия предложила посидеть с нашим мальчиком. Поначалу эта идея нам не понравилась, но у нас был долг перед Эдвардом — он не спал всю ночь, когда мы искали Билли, — и мы очень им сочувствовали с тех пор, как узнали, что они потеряли на войне сына.

— Не думаю, что даже Лидия сможет за час превратить его в империалиста, — сказал Мартин, — а если Билли заскучает, то обо всем забудет, как только вернем Спайка.

Лидия и Эдвард ждали нас в своем номере отеля «Сесил». Я не видела Эдварда с того дня, когда исчез Спайк, а не разговаривали мы еще дольше — после неловкой встречи на базаре, когда я упомянула Амритсар. После того как Эдвард нашел Билли, Мартин послал ему бутылку скотча, но я задолжала ему как благодарность от себя лично, так и извинение. Когда мы вошли, Эдвард протянул руку, а я сказала:

— Как мне благодарить вас? После того как я…

— Ерунда. — Его дурацкий язык вынырнул и скрылся. — Хорошо, что нам удалось его найти.

Мартин тоже поздоровался с Эдвардом, обменявшись крепким, искренним рукопожатием, и мне показалось, что между ними будто проскользнуло некое мужское понимание.

Разрумянившаяся и как будто даже помолодевшая Лидия рассеянно поприветствовала нас, но Билли встретила улыбкой. На чайном столике, вместе с кувшином лаймового сока и вазочкой с имбирным печеньем, лежало несколько детских книжек. На полке стояли давнишние журналы и устаревший комплект «Британники». Похоже, Лидия вытащила все, что, по ее мнению, могло понравиться Билли.

Мартин опустился перед сыном на корточки:

— Мы с мамой отлучимся ненадолго, а ты побудешь с миссис Уортингтон.

Билли коротко глянул на Лидию:

— Ладно.

— Любите лаймовый сок, молодой человек? — Лидия широко улыбнулась.

Он посмотрел на запотевший кувшин:

— Нимбу пани? Конечно!

— Я так и думала. — Лидия махнула нам рукой: — Все, проваливайте. Мы и без вас прекрасно обойдемся.

На следующий день Рашми пришла в непривычном для нее хмуром настроении.

— Эти сумасшедшие шоферы вечно гудят. Такой шум… Масурла как Дели теперь.

— Ты бывала в Дели?

— Нет. Противное место.

— Тогда откуда ты знаешь, что там шумно?

— Знаю. Там мусульмане, которые едят коров.

— Мусульмане есть и в Масурле.

— И весь день гудят.

— Уверена, водители-индусы тоже сигналят.

— Индусы не гудят.

— Ну…

— Нееет.

— Ладно.

Она потрясла головой, немного успокоилась, и на ее лице появилась так хорошо знакомая озорная улыбка.

— Сегодня я принесла для вас очень особенную мала.

— Замечательно.

Рашми сунула руку в свой холщовый мешок и выхватила толстую оранжевую гирлянду из трех переплетенных нитей ноготков.

— Тройная мала, первый класс.

— Очень мило. Спасибо.

— Я повешу на кровать.

— Ладно.

— Гарантия на возврат денег сто процентов.

— Отлично.

— Я правду говорю, мадам. — Улыбка поблекла. — Если эта мала не поможет, мне очень вас жалко.

— Не беспокойся.

Последний шанс. Я уже подумала, что надо будет разметать постель так, словно в ней схватились два орангутанга, и для верности оставить пару сырых пятен. Все что угодно, лишь бы она успокоилась.

Рашми торжественно тряхнула головой:

— Для этой мала я приготовлю большую пуджу.

У стойки бара мы обнаружили Уокера, он заправлялся индийским пивом и толковал о политике с каким-то военным, из ушей которого торчали седые волосы. Подойдя ближе, мы услышали, как Уокер говорит:

— Прежде чем все закончится, может погибнуть до миллиона человек. Во всяком случае, меня это не удивило бы.

Мартин похлопал его по спине, и тот обернулся:

— А, вот и мой собутыльник. Сегодня, ради разнообразия, со своей очаровательной женушкой.

Военный с явным облегчением извинился и поспешно откланялся. Интересно, долго ли Уокер терзал его, подумала я. Мы сели на ротанговые барные табуреты и сделали заказ.

— Я тут только что говорил старине Кромли, что перемещению подлежат более двенадцати миллионов человек. Представляете? Тысячи бездомных семей тянутся по пыльным дорогам со всем своим скарбом — мусульмане по одной стороне, индусы по другой. Кто-то бросает оскорбление или камень — и такое начинается, что не приведи господь.

— Это все агитаторы. — Мартин прикурил «Абдуллу» — для меня, потом биди — для себя. — Положение было бы много спокойнее, если бы людей не баламутили экстремисты.

Уокер кивнул:

— Начинается с ссоры между соседями, за ночь ненависть разгорается, и на следующий день убивают корову. Проходят еще сутки, и вот тот, кто зарезал корову, возвращается домой и узнает, что его дочь изнасиловали. Еще день-два — и насильника находят с перерезанным горлом. Неделю спустя весь город уже в огне и подзабытая межплеменная ненависть раздувает пламя.

— Как сказал Конфуций, прежде чем ступить на дорогу мести, вырой две могилы. — Мартин положил локти на стойку, соединил кончики пальцев домиком и посмотрел на меня с видом мудреца.

Официант принес напитки.

Я сделала глоток джина и торопливо затушила сигарету:

— Пойду в Кабинет, пороюсь в книгах.

— Боюсь, современного там немного, — заметил Уокер. — Подшивки «Панча» и «Татлера», несколько романов Райдера Хаггарда да прошлогодние газеты.

— Люблю старые книги. — Я подумала про дневник из дупла. — В конце концов, все, что у нас есть, это наши истории.

Мартин пристально посмотрел на меня, и я подумала, что, может быть, ляпнула что-то не то, либо изрекла нечто глубокомысленное, либо сморозила глупость. Он взял стакан, а я соскочила с табурета:

— Вы уж тут решайте вдвоем, как достичь мира во всем мире. Скоро вернусь.

Сентябрь 1858

Письмо от матери пришло вчера. Она сообщает, что счастлива слышать, как здраво я рассуждаю по поводу замужества, и уже выбрала для меня кандидата — пятидесятилетнего холостяка-бухгалтера. Она приложила к письму фотографию толстого лысого мужчины с поросячьими глазками.

Мое сердце екнуло, когда я увидела эту фотографию. Зная, что он никогда не был женат, можно было предположить, что характер у него, должно быть, столь же неприятен, как и наружность. У него скромный доход, но эта партия сможет держать меня вдали от ее дома и избавит от затруднений с дочерью старой девой, о которой к тому же ходят самые мерзкие слухи. И все же, обнимая Чарли, я сказала: «Мы отправляемся домой!»

Потом я прочитала: «Но разумеется, ты понимаешь, что не можешь привезти этого полукровку, незаконнорожденного сына шлюхи, в этот дом». Я перечитала строки трижды, спрашивая себя, не забыла ли вложить фотографию Чарли в конверт с письмом? Нет, не забыла. Она закончила письмо словами: «Там, должно быть, есть сиротский приют, в этом богом забытом месте».

Я никогда больше не увижу моих родителей, не увижу Англию.

Мистер Сингх сам открыл дверь. Изысканный костюм из тяжелого серого шелка определенно пошит на заказ, галстук цвета кларета и в тон ему тюрбан.

— Видеть вас — всегда удовольствие, миссис Митчелл, — сказал он, пожимая мне руку.

Проходя через просторный холл, я уловила нежный, пряный аромат, исходящий от жасминового ранголи в неглубокой чаше мейсенского фарфора. Наше маленькое бунгало, должно быть, представлялось мистеру Сингху чем-то вроде домика для прислуги.

— Спасибо, что согласились принять.

— Проходите, пожалуйста. — Он жестом пригласил меня в ту же комнату, где мы разговаривали в прошлый раз, и я снова села на низкий диван с шелковыми пуховыми подушками цвета мороженого. Мистер Сингх едва заметно кивнул дворецкому: — Чай, Дакша. — Он тоже сел, откинувшись на спинку кресла и скрестив на европейский манер ноги. — Надеюсь, с бунгало проблем нет.

— О, нет-нет. С бунгало все в порядке.

Мистер Сингх выжидающе посмотрел на меня.

— В стене на кухне расшатался кирпич.

— Я распоряжусь незамедлительно провести ремонт.

— Нет. То есть… я не поэтому здесь.

Он ждал, слегка склонив набок голову.

— Вот. — Я раскрыла сумочку, вынула пакет со старыми письмами и положила на столик между нами. — Это было за тем кирпичом.

Мистер Сингх посмотрел на письма с некоторым интересом, но трогать их не стал.

— Любопытно.

— Эти письма писала одна женщина. Фелисити Чэдуик. Она…

— Я знаю, кто такая Фелисити Чэдуик. — Лицо его замкнулось и потемнело, как бывает с солнцем, когда на него набегает тучка.

— Знаете?

Мистер Сингх подобрал ноги и, положив руки на колени, слегка подался вперед:

— Почему вы пришли сюда?

Ответить я не успела — в комнату с подносом вошел Дакша. Первую чашку он предложил мне.

— Спасибо.

Пока дворецкий наливал вторую чашку, я вдруг почувствовала себя канатоходцем. Если предок мистера Сингха был любовником Фелисити, для его семьи это обернулось скандалом. Возможно, та давняя история до сих пор остается слишком щекотливой темой. Дакша вышел наконец из комнаты.

— Позвольте спросить, откуда вам о ней известно?

— Ее знал мой прадед.

Казалось, даже воздух в комнате запульсировал от напряжения.

— Можно узнать его имя?

— Джонатан Сингх.

Я кивнула:

— Ваш прадед и мисс Чэдуик…

— Они были любовниками. — Мистер Сингх поставил чашку на столик. — Но вы, похоже, и сами уже это знаете. Чего именно вы хотите?

— Простите, мистер Сингх. Понимаю, дело личное, однако я нашла не только письма Фелисити, но и дневниковые записи ее компаньонки. Их история глубоко меня тронула. Смелость этих женщин, их жизнерадостность, то, что называют joie de vivre, они и меня подталкивают к серьезному, хотя и трудному шагу. Мой брак… может быть… — Я поставила свою чашку рядом с его. — Для меня это очень важно.

— Понятно. — Мистер Сингх достал из нагрудного кармана кожаный портсигар с монограммой. — Знаете, Джонатан был женат.

— Да, и его вдова совершила сати.

Он коротко кивнул:

— Постыдный эпизод. Мои родители никогда об этом не говорили. — Мистер Сингх предложил мне сигарету, у него были английские. Я отказалась. Он щелкнул серебряной настольной зажигалкой «Ронсон».

— Ваши родители стыдились сати или той связи?

— Связи, конечно. — Он выдохнул тонкую струйку дыма и снова закинул ногу на ногу — я услышала мягкий шорох шелка. — Сати считается почетным деянием, подтверждением непорочности и верности супруги. Но связь с белой женщиной… Извините, но это отвратительно. Мой дед был единственным, кто признавал, что Джонатан знал ее.

— Что он рассказывал вам?

— Я был ребенком, миссис Митчелл. — Лицо мистера Сингха, сидевшего в своем резном, похожем на трон кресле, оставалось бесстрастным. — Дети чувствуют, когда от них что-то утаивают. Дед говорил, что его отец дружил с какой-то англичанкой. Может быть, он и хотел сказать больше, но так и не сказал. Я был еще мал. Только потом, когда дед уже умер, до меня дошло, что это была за «дружба» и почему родители не желали ничего рассказывать.

— Значит, ваш дед никогда не упоминал о ребенке Фелисити и Джонатана?

— Ребенке? — Он улыбнулся. — Никакого ребенка не было.

— В том-то и дело, что был.

Сигарета замерла на полпути.

— Уверен, вы ошибаетесь.

Но лицо его этой уверенности не выражало; он знал, что дед что-то утаивал.

— Фелисити умерла при родах, и ее подруга, Адела, заботилась о ребенке, мальчике, больше года, пока не умерла сама.

— Если это правда, то ребенок доводился моему деду сводным братом. — Мистер Сингх снова подался вперед. — Но сирота-полукровка… Возможно, его отдали в приют. А если нет… — Он покачал головой.

— Я знаю, что детей продают в рабство.

Мистер Сингх глубоко затянулся и медленно выдохнул.

— Некоторых калечат. Попрошайкам-калекам подают больше.

— Господи. — Я достала пачку, вытряхнула сигарету. Он наклонился через стол, щелкнул «Ронсоном». Я думала о Чарли: как он ест рисовый пудинг, ползает у кухарки под ногами, играет с ноготками. Потом представила его на улице, с другими беспризорниками, может быть ослепленного или изувеченного, получающего вечером либо пригоршню риса, либо палкой по спине. — Но ведь о ребенке знали. Знала мать Джонатана. Его рождение не было тайной.

Мистер Сингх беспомощно пожал плечами:

— Мы были близки с дедом, но о ребенке он никогда не упоминал.

— Но мать Джонатана знала о малыше. Может быть, она как-то позаботилась о нем. Ведь он был ее внуком.

Мистер Сингх развел руками, словно прося о милосердии.

— Миссис Митчелл, вы говорите о моей прапрабабушке, которая умерла со своими секретами много лет назад.

Но отпустить Чарли так вот просто я не могла.

— Мать Джонатана помогала Аделе. Присылала ей деньги.

— Простите?

— Я читала дневники Аделы и знаю, что она писала матери Джонатана. Может быть, они достигли каких-то договоренностей на тот случай, если Адела умрет. — Я курила, ожидая, когда же любопытство перевесит нежелание возвращаться к семейному скандалу.

Мистер Сингх поджал губы, но что это означало, раздражение или задумчивость, я понять не смогла.

— Не представляю, как это можно проверить.

— Викторианцы сохраняли все. — Я постучала пальцем по письмам на столе. — Здесь могут быть письма, которыми обменивались Адела и Джонатан.

— Здесь?

— Разве мать Джонатана не жила в этом доме?

Мистер Сингх отнесся к моему предположению довольно равнодушно.

— У нашей семьи несколько домов — в Дели, Джайпуре, Лондоне. Но… — Он стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Но если она писала из Масурлы, то, скорее всего, жила в старом крыле этого дома. Там сейчас никто не живет, и даже электричество туда не проведено.

— Мистер Сингх, вы, возможно, чувствовали, что ваш дед мог рассказать вам что-то еще. И будь вы постарше или проживи он чуть больше… Как по-вашему, если бы он был сейчас здесь, рассказал бы вам что-то еще?

Маска безразличия наконец дала трещину.

— Мой дед был честным человеком. Он хотел бы, чтобы я знал правду.

— Так не стоит ли попытаться отыскать ее?

Взгляд его смягчился.

— Интересно, не правда ли? Семейная тайна живет, словно призрак, даже тогда, когда все знавшие ее уже умерли.

— Наши тайны — часть наших историй. Эти истории живут.

— Что ж, если этот сирота есть часть истории моей семьи… Думаю, дед хотел бы, чтобы я о нем узнал. — Он раздавил сигарету в хрустальной пепельнице. — Дедовы апартаменты в старом крыле. Крыло закрыли после его смерти.

— А мы могли бы?..

— Да. — Он резко встал. — Идемте посмотрим.

Мы прошли через холл и поднялись по витой лестнице. Отполированные поколениями слуг, перила красного дерева скользили под рукой. Я шла за хозяином по длинному коридору, застеленному плотным узорчатым ковром, старинная медь и увядшая зелень которого отливали мягким блеском, мимо глубоких дверных проемов и никак не могла сообразить, сколько же в доме комнат. Дюжина? Две дюжины?

Свернув за угол, мы оказались в более старой, более широкой, но вместе с тем и более скрипучей и немного отдающей плесенью части коридора и остановились перед украшенной тонкой резьбой дверью. Мистер Сингх открыл ее и жестом предложил мне пройти в большую, но душную комнату. Закрыв когда-то комнату от муссона, ее, наверно, так и не проветривали с тех пор.

— Пыль протирают, но в прочих отношениях здесь ничего не изменилось со смерти деда.

Эркерное окно закрывали тяжелые шелковые портьеры, и, когда мистер Сингх раздвинул их, в потоке солнечного света закружились пылинки. В проеме уютно расположился восьмиугольный столик с мраморной столешницей, по обе стороны которого стояли обтянутые серым шелком кресла. Значительную часть пространства занимала массивная кровать под устало обвисшей москитной сеткой. Холодный камин охраняли книжные стеллажи.

— Дед умер в этой комнате.

Не зная, что сказать, я лишь кивнула и направилась к стеллажам. Взгляд мой скользнул по купольному потолку густого цвета индиго с приглушенным матовым блеском и осколками стекла. В самой вершине купола зыбко мерцал кружок белого алебастра. По всей видимости, потолок должен был имитировать ночное небо с полной луной в центре — эксцентрично и, как мне показалось, довольно по-детски для спальни.

У изножья кровати притулился ротанговый сундучок, а в затененном алькове я заметила письменный стол — черного дерева, с резными рельефами неких мифических существ — и чиппендейловский стул. Мистер Сингх подошел к стулу и провел ладонью по сиденью.

— В детстве я проводил здесь немало времени. Этот вот стул… — Он похлопал по спинке. — Дед часто сидел здесь и читал мне, а я устраивался на полу, у его ног.

Я шагнула к сундучку:

— Можно?

— Конечно.

Я подняла крышку, ожидая обнаружить стопки журналов и перехваченные ленточкой письма, но меня ждало разочарование — одеяла и постельное белье.

— Я поищу на книжных стеллажах?

Мы осмотрели каждую полку. Снимали книги, пролистывали. Заглянули в расписной кувшин, перевернули фарфоровую вазу, открыли резную шкатулку для драгоценностей. Золотые петли едва слышно скрипнули, но шкатулка оказалась пустой, если не считать какого-то серого осадка, напоминавшего мотыльковую пыльцу.

— Странно, — сказала я, когда мы просмотрели все книги.

— Честно говоря, я и не думал, что мы что-то найдем.

— Я о другом. Странно, что у него нет ни одного сборника стихов. Их ведь кто-то отпечатал и переплел. Один я нашла в отеле «Сесил», другой в клубе.

Мистер Сингх покачал головой:

— Я ничего такого не видел.

— Стол? — Я повернулась к алькову.

Он кивнул.

Мы выдвинули ящички. Старомодные авторучки с засохшими на перьях чернилами. Пожелтевшие приглашения на обед и чай. Несколько монеток. Почтовая бумага. Сборник поэзии, зачитанный, но не тот. И никаких писем.

Мистер Сингх сунул руки в карманы и пожал своими внушительными плечами:

— Что ж, мы сделали, что могли.

— Извините, что заставила вас пройти через все это. И спасибо, что показали комнату.

— Прелестная, да? Вы заметили, какой здесь потолок?

Мы посмотрели вверх. Я попыталась отпустить какой-нибудь убедительный комплимент насчет этой довольно неуклюжей копии звездного неба и луны, но мистер Сингх опередил меня.

— Ну конечно! — Лицо его выражало удивленное довольство человека, только что поставившего на место последнюю деталь головоломки. — Дед заказал этот потолок, чтобы показывать мне созвездия, и в детстве я, бывало, смотрел на него часами. Только после смерти деда я заметил один изъян. — Он указал на тонкую белую линию между темно-синим пояском и купольным потолком. Казалось, художник каким-то образом пропустил тонкую, длинную полоску. — Я еще подумал тогда, что не замечал этого в детстве, потому что меня интересовали только звезды. Но может быть, тогда этого и не было.

К полному моему изумлению, мистер Сингх снял туфли, встал на кровать, потом переступил на прикроватный столик и, подняв руку, вынул из-за пояска листок бумаги.

— Дед, ах ты хитрец.

За первым листком появился второй, потом третий, четвертый. Тонкая белая линия исчезла. Никакого изъяна и не было.

Всего писем было семь, и первое датировано сентябрем 1858-го. Не говоря ни слова, мы отошли к восьмиугольному столику и сдвинули обитые серым шелком стулья.

— Я знала! — воскликнула я.

Мистер Сингх развернул следующую страничку

Мистер Сингх с озадаченным видом положил письмо.

— Но у моей прабабушки был ребенок. Мой дед. О боже! Так вы полагаете?..

Он взял очередной листок.

Мистер Сингх как-то странно вскрикнул.

— Чарли? Вы не сказали, что ребенка звали Чарли! Чарлз Уильям Сингх? Это же мой дед! — Он резко, словно его толкнули, откинулся на спинку кресла. — Мы, бывало, шутили, что у него неподобающее взрослому имя — Чарли, но он все равно предпочитал его Чарлзу.

— Значит… — Я не договорила, чтобы он закончил сам.

Мистер Сингх положил ладонь на грудь.

— Фелисити Чэдуик была моей прабабушкой.

Мы смотрели друг на друга, дивясь тому, сколь необычны порой соединяющие людей связи и как дотягиваемся мы друг до друга через время и пространство. Так ведь можно и поверить в… во что-то.

— Интересно, почему ваш дед так и не рассказал вам всего?

— Думаю, на этом настояли мои родители. Они всегда говорили, что моей прабабушкой была Макали. — Он посмотрел на потолок. — Теперь понятно, почему деду был так важен этот потолок и почему он заставлял меня изучать его. Знали бы вы, сколько часов мы провели здесь вместе. Он специально спрятал письма так, чтобы я смог их найти. — Мистер Сингх поднялся: — Хочу показать вам кое-что.

Он затянул тяжелые портьеры на эркерном окне, и комната погрузилась в темноту. Потом подошел к прикроватному столику, взял из ящика спички, зажег масляную лампу и отступил на середину комнаты:

— Посмотрите вверх.

Я подняла голову и ахнула. Потолок вдруг ожил. Темно-синий фон исчез, и свет лампы отразился в тысяче крошечных зеркалец, вспыхивавших и мигавших при малейшем дрожании пламени. Я увидела Большую Медведицу и Орион. Увидела мерцавший молочным, лунным блеском центральный алебастровый диск. Казалось, кто-то сдернул крышу, чтобы показать нам космос. Фантастическая картина. Даже не верилось, что все это — творение человеческих рук.

Из ниоткуда пришел голос мистера Сингха:

— Мы, сикхи, поклоняемся богу, имя которому — Истина. Дед часто повторял: «Смотри в ночное небо — и узришь истину». Он хотел, чтобы я узнал правду.

Не знаю, долго ли мы стояли так, словно затерянные в космосе. Прошла минута — а может, и все десять, — прежде чем он задул огонек и развел шторы.

— Этот потолок — копия того, что есть во дворце в Джайпуре.

— Невероятно. Аж дух захватывает. Спасибо.

Мне вдруг вспомнилась та давняя и до смешного романтическая ночь, когда мы с Мартином стояли под звездами у лунных часов в Пуласки-парке. Тот космос был реальным, но наша любовь реальности не выдержала. Космос, созданный краской и осколками стекла, был иллюзией, но под ним скрывалась реальность более прочная и долговечная, чем та, другая, в залитом лунным светом парке. Все мои изыскания привели меня к началу, но только новому началу. Наш брак нельзя поддержать чудесной сказкой о юной любви; он должен либо обрести крепость и прочность, чтобы выдержать реалии жизни, либо закончиться прежде, чем мы придем к горькому разочарованию.

Мистер Сингх поправил выбившийся галстук. Мы пережили момент интимной близости, и я видела — он тоже это понимает. Он посмотрел в окно — может быть, чтобы не встречаться со мной взглядом, — и я сказала:

— Вы женаты, мистер Сингх?

Лицо его потеплело и потемнело.

— Да, миссис Митчелл. Надеюсь, вы не думаете…

— Вовсе нет. Извините меня, вопрос действительно слишком личный.

— Сегодня мы поделились не только фактами, но и чем-то большим. Я женат уже несколько лет и счастлив в браке.

— Вы женились по сговору?

— Конечно. Во время брачной церемонии мы, сикхи, молимся о том, чтобы всегда оставаться друзьями. Мне повезло. Мы с женой добрые друзья.

— Понятно. — Как это по-индийски — принимать жизнь такой, какая она есть, и с самого начала признавать брошенный ею вызов. — Значит, в Индии все браки — это просто дружба?

Он улыбнулся:

— Только хорошие.

Мартина на вокзале не было, и я решила ждать. Прибывший поезд проскрипел тормозами, и на платформу хлынула зыбкая человеческая волна, живая и эфемерная. Молодые люди с крашенными хной волосами предлагали чай и пан; мужчина, голый, если не считать тряпочки, удерживавшейся на бедрах бечевкой, стоял, раскинув унизанные золотыми браслетами руки; благодушная индийская корова с прекрасными глазами неспешно прокладывала путь через толпу.

Торговля шла бойко, закуски и чай переходили из рук в руки; снявшиеся со своих мест индусы сходили, снявшиеся со своих мест мусульмане входили, передавая через окна тяжелые сундуки и криками подгоняя родственников. В конце концов поезд, недовольно пыхтя, тронулся, и торговцы, успокоившись, опустились на корточки — ждать следующий. Я бы узнала Мартина даже со спины — несмотря на его загар, его биди, его курту Его просто не было здесь, и я не знала, беспокоиться мне или надеяться. Я наняла рикшу и отправилась на телеграфную станцию, но, когда вошла, Уокер сообщил, что мой муж уехал в Лахор.

— Но на вокзале его не было.

— Ну, здесь его тоже нет.

Я поехала домой, потому что больше было некуда. Мартин сидел в плетеной качалке на веранде, а Билли играл с Дружком в перетяжки. Щенок свирепо рычал, вцепившись мелкими, но острыми зубками в прутик, Билли хохотал, а Рашми, устроившись в уголке, дремала.

— Мам, а тебя папа ждет! — крикнул Билли, когда я поднялась по ступенькам.

Я поцеловала сына в макушку. Рашми села и зевнула.

Я остановилась в нерешительности, и Мартин мне улыбнулся, а потом сдвинул повыше очки, и сердце мое дрогнуло. Собираясь с духом, чтобы сказать то, что было нужно, — мужу предстояло впервые услышать слово «развод» — я не сразу заметила, что на нем европейская одежда.

— Так ты не едешь в Лахор?

— Нет.

— Но твой отчет…

— Его я и без Лахора напишу. Поговорю с людьми на здешнем вокзале. — Он протянул руку, и я ее взяла. — Я туда уже съездил. И правильно сделал. Смотрел на беженцев и в какой-то момент понял. Все они — семьи, и все держатся вместе, вместе переживают гражданскую войну, а я сижу один, как какой-нибудь тупой мученик, готовый принести в жертву своему чувству вины самых близких. Что за придурок. — Он сжал мои пальцы, и глаза его блеснули.

Рашми увидела, все поняла и выбралась из своего уголка.

— Идем, бета, — сказала она и повела Билли из дома. Дружок засеменил следом.

Мартин удивил меня еще раз — привлек к себе, усадил на колени, обнял.

— Помнишь тот вечер, когда мы ходили в клуб? Ты сказала кое-что, и меня это крепко зацепило. Ты сказала: «Все, что у нас есть, это наши истории».

Я всего лишь привела слова Аделы, но Мартин ничего про нее не знал, поэтому я просто кивнула, удивившись, что он запомнил брошенную вскользь реплику.

— Только об этом и думал, — продолжал он. — Говорил себе: да, я потому этим и занимаюсь, потому и историк. Я расскажу всем историю Индии на одном из ее поворотных пунктов, и моя история будет нужна людям. Может быть, даже важна. Но что-то не давало покоя, что-то грызло изнутри. — Он помолчал, подбирая слова. — А сегодня пошел на базар за сигаретами и, пока там бродил, получил солнечный удар.

Я уже открыла рот, чтобы отпустить что-нибудь саркастическое, но он опередил меня:

— Да, да, признаю. Иногда у меня как будто мозги поджариваются. Но эти колониальные шлемы, они не для меня. В общем, купил платок и повязал на голову.

— Боже мой!

Он обнял меня крепче, чтобы не упала с его колена.

— Знаю. Я остановился прикурить и увидел свое отражение в витрине. Даже не сразу себя узнал. Я ничем от них не отличался, сливался с толпой. Вот тогда и понял, что ты права, что я напрашиваюсь на неприятности.

— Слава богу.

— Но на вокзал все равно отправился. Пришел рано, сел, курю биди, голова обвязана. И вот смотрю на все эти семьи и думаю: что бы там ни случалось, как бы им ни было тяжело, у них есть общее — они держатся вместе. Если кто-то пострадает или умрет, они будут знать об этом. Будут вместе оплакивать и утешать друг друга. Я сидел там один, одетый черт знает как, и представлял, как кто-то сообщает тебе, что меня убили в Лахоре, и как ты не сможешь даже получить тело, и что тебе придется говорить Билли. Думал — и мне даже тошно стало от своего эгоизма. А потом понял, почему меня так зацепила та твоя реплика. История Индии — не моя история. Моя история — это я. Моя история — это мы. Развязал платок, как будто повязку с раны снял, и пошел домой.

Он смотрел на меня — искренне, серьезно, но спокойно, без надрыва. Это был мой Мартин, спасавший нас своей смелостью и честностью. Как я могла думать, что надо лишь простить, предложить себя, — и он тут же исцелится. Исцеление должно было созреть в нем самом. Я по-другому увидела и себя в последние два года — как не желала считаться с его страхами, как скрывала от него что-то, как копила обиды и поддерживала неприязнь. А вот Адела к нему пробилась.

— Я не переставала тебя любить.

Напряжение ушло из его рук.

— Обещаю, больше никаких покаяний. Нельзя видеть только себя. Дело не в том, что прошлое не важно, а в том, что будущее важнее, а настоящее — важнее всего.

Я вспомнила про свою еще свежую татуировку и устыдилась этой наивной попытки примирения. Мы играли свои роли неуклюже, но теперь наконец пришли к моменту взаимного прощения.

— Обещаю, наша история той войной не закончится. В мире достаточно горя, и я не стану его увеличивать.

Я ткнулась лбом в его лоб.

— Мартин…

— Эви, ты дрожишь.

— Я уже почти сдалась. Ты даже не представляешь, как близко я подошла к тому, чтобы отчаяться.

— Я бы хотел…

— Нет. — Я прижала палец к его губам. — Не надо. — Я заглянула ему в глаза: — Но тебе придется справляться с этим каждый день. Отпускать прошлое каждый день.

Он мягко улыбнулся:

— Знаю.

Разделявший нас невидимый барьер растворился, и я прижалась к мужу. Притаившийся за кустом гибискуса Билли прокричал попугаем, и я подумала, что каждый может быть счастлив, когда молод и влюблен, а над головой у него сияет полная луна, но это… это немного другое. Надежное, прочное. Мы сидели, обнявшись, держась друг за друга, как две треснувшие половинки, не было ни луны, ни музыки, а лишь знойное индийское небо да крики неуемных обезьян. Рашми отчитывала Дружка, а наш малыш валялся в грязи.

— Хочу кое-что сделать. — Мартин опустил руку, пошарил под качалкой и вытащил глиняный кувшин, который я нашла в дупле сандалового дерева. Я вспомнила, что сама же его и спрятала.

— И что же?

— Ставил машину в старой конюшне и вот, наткнулся. Странно, как раньше не заметил. — Он провел ладонью по прохладному округлому бочку. — Это индусская похоронная урна.

— Для праха?

— Нет. После кремации тела самый близкий родственник покойного уходит от костра и бросает урну через плечо. Она разбивается, но он не оглядывается; это последнее «прости».

Мартин спустил меня с колен и, прихватив урну, подошел к ступенькам веранды. Повернулся ко мне, бросил ее через плечо, и мы услышали, как она разбилась. В глазах у меня защипало. Я поднялась, шагнула к Мартину, и он раскрыл мне объятия.

Пока Рашми и Билли носились за Дружком вокруг сандалового дерева, мы с Мартином сидели на веранде и я рассказывала ему мои секреты. Начала с тайника в кухонной стене и закончила звездной спальней Чарли Сингха. Мартин захотел посмотреть бумаги Фелисити и Аделы, и мы читали их вместе, склонившись над старыми книжками, то и дело повторяя какое-то предложение вслух.

— Они жили для радости, — сказал Мартин.

— Разве это не прекрасно?

Он кивнул, и мы оба улыбнулись.

— Хочу передать бумаги в Историческое общество. А еще я веду здесь свой дневник и уже решила оставить его в сандаловом дереве. Как думаешь, это не очень сентиментально?

Мартин улыбнулся той открытой, искренней улыбкой, что я так любила.

— Еще как сентиментально. Но мне нравится.

Рашми ушла, пришел Хабиб, и в небе замигали огоньки, когда с дороги долетел голос водоноса:

— Пани! Пани!

Мы вместе уложили сына спать. Его кожа пахла сандаловым мылом, а дыхание петрушкой. Для Дружка расстелили на полу стеганое одеяльце, зная, что утром все равно обнаружим его на кровати. Потом мы пообедали и снова вышли на веранду. Как старым друзьям после долгой разлуки, нам нужно было так много рассказать друг другу.

Мы говорили и говорили, пока не умолкли обезьяны и в отсвете синих муссонных туч не поднялась луна. Где-то глухо застучала табла, муэдзин призвал правоверных к молитве, а мы все разговаривали. Потом пошел дождь. Мартин достал две «Абдуллы», и мы курили, слушая мерный стук дождя.

Дождь затих, и над сандаловым деревом, застав нас врасплох, вспыхнул скоротечный в этих краях рассвет. Один за другим солнце поджигало ледяные пики, и небо быстро светлело. Наступал новый день, чудесный, ясный. Мартин взял меня за руку, и я спросила себя, зачем хотеть чего-то еще, когда есть такие вот моменты и сердце, когда они приходят, не может вместить больше.

THE SANDALWOODTREE by Elle Newmark

Copyright © 2011 by Elle Newmark

Дхал — индийская похлебка из бобов, кокосового молока, овощей и специй; пакоры — обжаренные овощи в кляре, самая простая и наиболее распространенная закуска; чапати — пшеничные лепешки, их подсушивают на сковороде, а затем пекут на открытом огне. — Здесь и далее примеч. перев.

Няня, служанка.

Марка детской коляски.

Дхоби — индийская каста, относящаяся к неприкасаемым, которая специализируется на стирке белья.

Индийское приветствие.

Тест на беременность проводят с 1927 года, но методы исследования мочи появились много позже. А поначалу мочу вводили самкам животных — чаще всего кроликам, из-за чего тест получил название «rabbit test» («тест кролика»). Через несколько дней самку убивали и по изменению ее яичников определяли, беременна женщина или нет.

Британский Радж (Raj) — название британского колониального владения в Южной Азии с середины XVIII века и вплоть до 1947 года.

Популярный индийский напиток пенджабского происхождения. Приготовляется на основе йогурта с добавлением воды, соли, сахара, специй, фруктов и льда путем быстрого взбивания.

Маунтбеттен (1900–1979) — британский военно-морской и государственный деятель, адмирал флота. Последний вице-король Индии, при котором страна получила независимость.

Штаны, сужавшиеся к лодыжкам и собранные в манжеты, популярные в Викторианскую эпоху как нижнее белье; названы в честь американки Амелии Блумер, в середине XIX века пропагандировавшей, помимо прочего, удобную одежду для женщин.

Шкаф или буфет.

Индийское блюдо из мелко нарезанных огурцов, помидоров, перца, мяты и т. д., заправленное йогуртом. Подается с карри.

Бета — ласковое обращение, «сынок», «малыш».

Старинное зеркало в раме с особыми стержнями, благодаря чему его можно устанавливать в наклонном положении.

Рыболовецким Флотом (Fishing Fleet) — называли женщин, которые, не найдя мужа в Англии, отправлялись в Индию, дабы попытать счастья с молодыми людьми, посланными туда служить.

Народ, живущий в центральной части Кении.

Опиумная настойка.

Adeste Fideles («Придите, верные», лат.) — католический гимн, известный со второй половины XVIII века, один из самых популярных рождественских гимнов.

Лорд Далхаузи — генерал-губернатор Индии, именно его деятельность в большой степени спровоцировала восстание в Индии, поскольку он ввел так называемую «политику выморочности» — законодательно закрепив, что поместья индийских земельных аристократов могут переходить по наследству только родному сыну, а если такого нет, то владения попросту аннексируются в пользу Ост-Индской компании.

Здесь — провинция. Та к называлась область, лежащая за пределами трех центров Ост-Индской компании: Калькутты, Бомбея и Мадраса.

Блестящая хлопчатобумажная ткань с рисунком из цветов и птиц.

Песня Луи Джордана (1944), ставшая джазовым стандартом, которую исполняли очень многие музыканты, в том числе трио «Сестры Эндрюс» вместе с Бингом Кросби.

Алу гоби — традиционный североиндийский деликатес, приготовленный из картофеля, цветной капусты и набора индийских специй.

Виндалу — распространенная в центральных и юго-западных районах Индии сложная жгучая смесь обжаренных острых специй.

Скон — хлеб быстрого приготовления (англ.).

Аскеты, святые и йогины, более не стремящиеся к осуществлению трех целей жизни индуизма: камы (чувственные наслаждения), артхи (материальное развитие) и даже дхармы (долг).

Свинья (нем.).

Джордж Смит Паттон (1885–1945) — американский генерал, главнокомандующий танкового корпуса.

Роберт Кольер (1885–1950) — американский публицист и писатель, автор книг по самоусовершенствованию, считается одним из основателей «нью эйдж», ему принадлежит масса высказываний, ставших афоризмами. В последние годы вновь появился интерес к идеям Кольера, книга «Тайна», в основу которой они легли, стала мировым бестселлером.

Низкая кровать или кушетка с плетеной веревочной сеткой.

Неточность автора, эту песню композитор Фрэнк Лессер написал в 1950 году, в исполнении Доис Дэй она стала национальным, а затем и международным хитом.