Вот почему она с содроганием и негодованием думала о вечере с Альбертацци. Вот почему Рахиль была столь обеспокоена. Вот уже несколько недель она мечтала остаться с Лео наедине, когда он возвращался из больницы или университета, чтобы поговорить с ним начистоту, без нескромных или осуждающих свидетелей.

Но если придут Альбертацци, именно Рахили, а не Лео придется отбивать удары Риты, этой женщины, делом жизни которой было доказать себе и миру, насколько она чиста и непорочна и насколько остальные таковыми не являются.

«На что спорим, что сегодня вечером эта гиена Рита не упустит возможности…» — саркастически заметила Рахиль, поняв, что ужин с Флавио и его женой неизбежен и в очередной раз уступив желанию мужа.

«На что тебе угодно».

На этом завершился первый раунд спора. Второй начался через мгновение после того, как Флавио и Рита ушли после традиционной партии в канасту: женщины против мужчин, когда мужчины были разбиты в пух и прах и все (кроме непьющей Рахили) чуть-чуть перебрали виски. Теперь партия продолжилась между Рахилью и Лео, которые никак не могли решить, кто выиграл спор.

На первый взгляд все говорило о победе Лео. Ни единого намека на его судебные разбирательства ни со стороны Флавио, ни со стороны ужасной Риты. Складывалось впечатление, будто миролюбивый и добродушный Флавио предварительно, по крайней мере один раз, прочел своей жене лекцию о том, что ей следует воздержаться от каких-либо комментариев. Должно быть, он попросил ее оставить в стороне мысли, возмущение, принципиальность, не говоря уже о неисправимом пристрастии к сплетням, и проявить понимание по отношению к дорогим друзьям, которые переживают сейчас не лучшие времена. И она приняла к сведению указания. Сначала чувствовалось некоторое напряжение. Особенно когда Флавио старался избежать некоторых вопросов, при помощи которых старые друзья обычно разбивали лед. На этот раз он не мог начать с классического: «Итак, профессор, какие вести с полей?» Говоря «вести с полей», Флавио подразумевал разного рода обязанности: работа, университетские коллеги, администрация Санта-Кристины, плата за обучение Самуэля и Филиппо… в общем, повседневную жизнь. Вероятно, он боялся, что подобный вопрос может быть истолкован неверно другом, находящимся в сложной ситуации. Было очевидно, что у Лео хватает проблем с работой. Не обращать на них внимания было таким же неудачным выходом, как и считать их решенными. Поэтому Флавио ограничился тем, что отвечал на вопросы Лео о своей работе. Но делал он это с нетипичной для него многословностью. Слава богу, в тот момент из кухни явилось серебряное блюдо с горячими кростини с помидорами и моцареллой, приправленными перцем и базиликом, на которые тот час же набросилась Рита. Рита принадлежала к числу людей, которые любили поесть, при этом никогда не набирая веса, и которые на вопрос «как возможно такое чудо» туманно отвечали что-нибудь вроде: «Метаболизм». Какой-нибудь недоброжелатель сравнил бы ее организм с фабрикой по переработке отбросов. Весь тот огонь, который горел в ее теле, ее мысли, волнения… Именно это пожирало ее изнутри.

С другой стороны, в тот вечер Рита казалась более спокойной, чем ее муж, да и вообще более спокойной, чем обычно. Рахиль была молчалива, но не в меньшей и не в большей степени, чем обычно. Только на одно мгновение, во время еды, в молчании, прерываемом стуком приборов о тарелки и жеванием ростбифа, почудилось, будто там, в центре стола, показался призрак того, что происходит с Лео, бесстрастный и насмешливый. Но скоро принесли сладкое (как всегда, торт капрезе), и атмосфера развеялась, а Лео и Рита, которая не переставала добавлять сливки к торту, заспорили как ни в чем не бывало о политике.

Было лето 1986 года. Годом ранее из-за очередного референдума разгорелась великая битва между коммунистами из оппозиции и социалистами в правительстве. Последние получили явное преимущество после референдума. Хотя тема сама по себе была не то чтобы очень увлекательной, Рита упорно утверждала, что от поражения в референдуме пострадали рабочие, что для них это стало одним из самых больших унижений, которому «страна с таким фашистским прошлым, как наша», их подвергла. Ее дикие гиперболы стали поводом для спора. Он достиг кульминации, когда дошли до личности Беттино Кракси: в то время (за пятнадцать лет до его смерти в тунисской ссылке) легендарный глава правительства, отличавшийся южноамериканской харизмой и живший как арабский шейх, вызывал в людях столь большую любовь или столь большую ненависть, столь огромное почитание или равновеликое презрение, что стал для многих своих соотечественников чем-то вроде камня преткновения, способным разделить на два лагеря членов одной семьи, а самых мирных личностей, до этого проявлявших взаимоуважение друг к другу сделать лютыми врагами.

Смертельная ненависть Риты к Кракси была так же сильна, как преклонение Лео перед этой персоной.

«Даже тот факт, что такой кусок дерьма, как мой папаша, иногда принимал его у себя в гостях, — выпалила в какой-то момент Рита, — неопровержимое доказательство того, какой это человек. Пятьдесят лет назад мои деды с той же почтительностью принимали Бенито Муссолини. Что поделать, если моя семья — это своеобразный сейсмограф страны? Если все заносчивые типы, фашисты, диктаторы рано или поздно собираются у них за столом?»

«Что за чепуха, Рита. Как обычно. Вечные разговоры. Сколько лет мы знакомы? Двадцать? Тридцать? В общем, с тех пор как я тебя знаю, ты ненавидишь все новое, борешься со всеми, кто пытается избавиться от предрассудков».

«Мне не кажется, что для тебя отсутствие предрассудков когда-либо было нормой. Или в последнее время ты поменял мнение?»

Именно этот комментарий в форме риторического вопроса и потому чреватый саркастическим подтекстом стал поводом для спора Лео и Рахили после ухода друзей.

Рахиль была в ярости, убежденная в том, что муж не только спровоцировал эту реплику, но в определенном смысле заслужил ее.

«Как тебе пришло в голову вступать в эту дискуссию?» — спросила она его.

«А почему нет? Я должен был позволить этой… говорить всякие глупости?»

«Ты должен был быть поосторожнее. Помягче. А не кидаться на защиту Кракси, которому, кстати, ты ничем не обязан».

Любовь к Кракси была еще одной стороной натуры Лео, которую Рахиль не выносила. В их кругу было много людей, которые ради карьеры могли демонстрировать преданность определенным политическим течениям, но не Лео. Для него имя Беттино Кракси было сладчайшей музыкой. Поэзией мысли и свободы. Он всегда рьяно защищал его, особенно во время дружеских посиделок. Этот порыв в среде, в которой встречалось много утонченных коммунистов из хороших семей, мог быть в лучшем случае не понят, а в худшем — истолкован неверно.

Как только Лео не понимал, что среди его собеседников не было ни одного, кто бы поверил, будто умный человек способен совершенно бескорыстно любить политика, которого они лично считают свиньей, преступником и извращенцем. Рахиль (маленькая иезуитка, сторонница сдержанности и даже притворства) всегда ненавидела то, как ее муж позиционировал себя перед всеми этими остервенелыми людишками, образец которых являла собой Рита. Она и сейчас с трудом мирилась с тем, что Лео со всеми приписанными ему преступлениями, в момент, когда менее всего следовало бы хвалиться дружбой с Кракси, предоставил Рите такое преимущество в споре. Почему он не промолчал хотя бы в этот раз? Зачем вечно класть голову на плаху?

«Ты дал право назвать тебя фашистом!»

«Видишь, ты всегда придумываешь то, чего на самом деле не говорили!»

«Ты заметил, как она смотрела на тебя?»

«Ты валишь в кучу все свои впечатления, лишь бы не признать поражение в споре. Ты так боялась, что что-то произойдет, что тебе показалось, что это произошло. Рита вела себя как обычно».

«А вся эта старая песня про Миттерана?»

«А что?»

«Это было так уж необходимо? Ты не мог обойтись без этого?»

«Это не я начал. Это Рита приплела Миттерана и все эти скабрезные сплетни… Как же я их ненавижу!»

«А ты сразу и клюнул!»

«Но она слишком уж рьяно стала порицать нечестность и выражать неодобрение социалистам в правительстве!»

«Надо же! Кто знает зачем!»

«Зачем? Хочешь знать зачем? Я тебе скажу! Потому что „порицать“ — ее любимый глагол. Это то, что ее больше всего возбуждает. Потому что жизнь Риты была бы серой, лишенной красок, если бы ей некого или нечего было порицать».

«А ты уверен на сто процентов, что на этот раз она хотела обличить только социалистов у власти? Что основной мишенью были Миттеран и Кракси?»

«А кто же еще?»

«Ну, скажем, их бескорыстный защитник!»

Франсуа Миттеран был еще одной страстью Лео. Еще один социалист, который потерял управление. И возможно, еще более высокопарный, чем его Кракси. На французский манер: Наполеон, де Голль, что-то в этом духе, вы же знаете этих французов… С другой стороны, величие Миттерана было излюбленной темой Лео, особенно в последнее время. С тех самых пор как месяц назад он поучаствовал в конгрессе, организованном Институтом Густава Русси — одним из самых передовых в мире исследовательских центров в области онкологии, где, между прочим, Лео когда-то учился. Встреча ученых светил проходила в Cite des Sciences — Городе наук, на самом деле одном из самых выдающихся свершений Миттерана за семь лет его правления. На заключительном ужине Лео представили господину президенту, перед которым он смог щегольнуть свободным французским. С тех самых пор его любовь к Миттерану обрела формы идолопоклонничества.

Беда только в том, что синьора Понтекорво осуждала пристрастие мужа к иностранщине не менее, чем его страсть придумывать себе кумиров. Она считала это наивным для человека его калибра и отдающим сектантством. Иногда Рахили казалось, что Лео путешествовал по миру только для того, чтобы в очередной раз убедиться в несостоятельности собственной страны. Послушать Лео, так Рим был худшим городом на земле. Еще ни разу он не вернулся из путешествия и не принялся перечислять, что в Англии или Германии работало лучше, чем в наших краях. Он вечно повторял что-нибудь вроде: «Приземляться во Фьюмичино после недели за границей — это психологическая травма!» Рахиль, будучи в душе немного шовинисткой, ненавидела подобные заявления. Со стороны Лео было нечестно говорить такие вещи в присутствии жены. Да, в его тенденциозности была доля наивности, но именно поэтому его слова звучали еще более напыщенно.

Как в тот раз, да, именно во время того проклятого путешествия в Нью-Йорк, когда ему удалось вывести ее из себя (обычно Рахиль отклоняла его приглашения, чтобы потом иметь основания пожаловаться, что она никуда не ездит). Она просто взорвалась, когда однажды утром, сразу после завтрака Лео, выходя из холла «Шератона» на душную, шумную Седьмую авеню, прошептал: «Обожаю этот аромат!»

Вот. На этот раз Рахиль не смогла сдержаться.

«Какой аромат?! О каком аромате ты бредишь? Ты не чувствуешь, как здесь воняет? Отвратительное зловоние! Нигде на свете так дурно не пахло!»

«Нет, это аромат Манхэттена. Тебе не хватает романтичности, чтобы понять его».

«Может быть, и не хватает, но это вонь помойки. В Риме тоже полно помоек. Чем же тебе не угодили наши?»

Тогда в Нью-Йорке Рахиль наконец высказалась. Она не смогла вынести того, что ее муж столь поэтично отозвался о нью-йоркской вони. И столь прозаично о римской. Кроме того, у Рахили было противоречивое отношение к Парижу. Она испытывала к парижскому периоду жизни Лео одновременно нежную и жгучую ревность, которую испытывают жены, не чувствующие себя уверенно по отношению к жизни мужей, предшествующей их браку. И имела все основания для этого.

В Париже в шестьдесят третьем году, когда Лео там жил (в самом полном смысле этого слова!), все занимались любовью. И Лео поддался всеобщему искушению. В этом не было ничего удивительного. По крайней мере, если вспомнить, что маленький Лео провел первые годы своей жизни в Швейцарии, семеня в коротеньких штанишках по лужайкам небольшой альпийской деревушки, в которой его родители разумно скрывались в 1941 году. Он прожил послевоенный период гораздо приятнее и комфортнее, чем многие представители его нации. Все было бы еще проще, если бы его не сдерживали родители. Пусть бы оставили его в покое. Они не дают ему передышки, не отпускают ни на минуту, преследуют его. Возможно, они хотели окружить его той заботой, которую еврейские родители — по крайней мере в Европе — не смогли гарантировать своему истребленному потомству? Так ведь? Что-то вроде символической компенсации? Или комплекс слишком заботливых родителей единственного сына?

Что ж, в любом случае этим можно объяснить ипохондрию отца, выдающегося педиатра. Он часто осматривал, пальпировал Лео, а однажды едва не отправил на тот свет, поставив горячую клизму из ромашкового раствора. Этим же объясняется назойливое внимание матери. Но этим же объясняется и то, почему Лео был готов сбежать при первой же возможности. После того как он получил диплом медика и стал осваивать специальность педиатра, Лео без малейшего колебания принял предложение профессора Мейера съездить в Париж на практику при Институте Густава Русси. И уж в Париже он ни в чем себе не отказывал. Лео определили в группу, которая занималась лабораторными исследованиями невробластомы, специфической формы раковой опухоли, поражающей только детей, по которой он защитил блестящую диссертацию (разумеется, «достойную публикации»).

В то время Париж требовал чего-то экстраординарного. Можно сказать, Лео не спал весь 1963 год. Он как будто был одержим неистовым духом, который избавил его от необходимости спать. Нужно было испробовать все новое, что его окружало. В Париже тех лет, несмотря на его ветхий облик, несмотря на то, что все разваливалось на куски, жизнь была необычной, абсолютно новой. Достаточно было утром открыть газету, чтобы прочесть об очередном открытии: новое кино или новый роман, новая политика или новая мораль… Не говоря уже о джазе, ледяном и пьянящем, как мартини, который Лео выпивал залпом в темных подвальчиках на Рив-Гош, отдававших плесенью и уборной.

Надо заметить, что в отличие от молодежи, слетевшейся в тогдашний Париж, Лео вовсе не был нищим представителем богемы. Благодаря Понтекорво-старшему кошелек нашего путешествующего отпрыска никогда не пустовал. Никакой нищеты. Никакой аскезы. Никакого страстного поиска правды в бедности. Скорее — в развлечениях, причем недешевых. Но были в его тогдашней жизни и поэтические моменты. Иногда — особенно по субботам, когда он мог позволить себе погулять до зари — по дороге домой (если так можно назвать студию в пятнадцать квадратных метров на рю Жюсьё), подвыпившему Лео казалось, будто Париж говорит с ним. После очередной бурной ночи в Caveau de la Huchette он еще долго представлял раздувающиеся щеки Диззи Гиллеспи, который, подобно ангелу Страшного суда, извлекал невероятные звуки бибопа из своей трубы. Лео не мог поверить, что только что видел его выступление. Ты можешь себе вообразить, парень? Великий Диззи играет для тебя и нескольких избранных! А потом, характерный для утреннего Парижа аромат только что испеченных булочек и мягкий плеск воды — все это способствовало благостным размышлениям.

Кстати об ароматах. Был среди них один, от которого Лео было непросто освободиться и о котором он предпочитал не говорить жене. Аромат, который он искал во впадинке между шеей и щекой Жизели Бессолэ. Так звали его девятнадцатилетнюю подружку, которая переехала к нему спать — по инерции. Той инерции, которая, казалось, всегда заставляла ее делать неверный выбор. «Спать» в данном случае самый верный глагол. Надо сказать, что в кровати эта девица была достаточно смела. По крайней мере, подобное суждение было высказано о ней одним столь же неискушенным, как Лео, молодым человеком. Необходимо отметить, что ощущение, будто он, наконец, в двадцать пять лет понял значение понятия «свобода» (слово, с которым его родители носились как маленькие, когда союзные войска вышибли под зад ногой немцев, но которое они забывали всякий раз, когда речь шла о личном пространстве их сына), так вот, все это свежее, недавно открытое ощущение не было бы полным без женщины.

Если в техническом смысле нельзя было утверждать, будто Лео лишился невинности в Париже, то на эмоциональном уровне было именно так. Строгая семья и пуританская атмосфера Рима пятидесятых как будто объединились, чтобы подрезать крылышки угадывающейся в нем мужественности.

И Жизели удалось решить эту проблему. И она была не последней в списке его спасательниц. Вскоре после своего приезда в Париж Лео перестал удивляться тому, что ни одна из девиц, подцепленных им в баре, в парке, в гостях у коллеги, в больнице, да где угодно, не отказалась в конце вечеринки последовать за ним в альков. Первые проявления сексуальной одержимости? Первые предвестники развращенности грядущего поколения? Женский оргазм, подавляемый кто знает сколько веков, снова возвращается на международную арену? Называйте это как пожелаете. Наш Лео называл это жизнью. Такой, какой она должна быть. Жизнью, не знающей смерти.

Во время рабочего дня в больнице, в лабиринтах коридоров, где застоялась вечная полутьма неона, его ждала тяжелая, грязная, изнуряющая, дурно пахнущая, но в какой-то мере вдохновляющая работа. Вечером — музыка и секс. Можете предложить что-то получше?

Месяцы в Париже, Жизель, секс, джаз, учеба, эксперименты, одно из самых передовых отделений онкологии… Это было время его свободы. Но как всякое золотое время, оно оказалось неожиданно скоротечным и оставило после себя чувство жестокой неудовлетворенности.

Когда отец Лео умер, у матери появился повод вернуть сына на родину.

После шивы, недели траура, когда родственники умершего не могут выходить из дому, Лео не хватило духу уехать. Он не смог оставить мать. Кроме того, он чувствовал, что должен был продолжить дело отца. Нет, Лео не собирался бросать онкологию, но мысленно попрощался с Жизелью, с городом, где был свободен, с больницей и передовыми технологиями.

Но потом, слава богу, появилась Рахиль. Невысокая, пухленькая и скромная (было в ней что-то от Жизели). А со временем и на работе стали возникать интересные перспективы. Вместе со своим учителем, профессором Мейером, и другими энтузиастами своего дела Лео положил начало АИДВОГ: Ассоциации итальянских детских врачей онкологов-гематологов. Они разработали первые протоколы лечения лейкемии. Он очень быстро добился места на кафедре, в больнице и предложения от клиники Анима Мунди разместить в ее шикарном здании педиатрический кабинет, унаследованный от отца. Между тем Рахиль обнаружила, что она беременна.

Но именно когда все как будто уладилось, парижская сирена начала напевать свою соблазнительную песнь: на этот раз под видом предложения работы, от которой нельзя было отказаться. Его не только хотели вернуть в Русси, в больницу в предместье Вильжюиф, в которой Лео работал очень серьезно и с энтузиазмом, но и предлагали очень неплохой заработок. Они были по-настоящему заинтересованы в нем. Они его выбрали.

Но к сожалению, на этот раз на него повлияла не только пожилая синьора Понтекорво, но и молодая синьора Понтекорво. Свекровь и невестка в кои-то веки объединились, чтобы помешать ему. Рахиль не могла оставить отца-вдовца. Она знала, что отец после смерти жены и первой дочери считал замужество второй чем-то вроде предательства. Не хватало только переезда в Париж. Мать Лео не могла вынести, что сын вернется во Францию и, возможно, останется там навсегда. Сила и напор со стороны этих двух женщин сделали свое дело: скрепя сердце Лео отказался от заманчивых предложений. И значило это для него нечто большее, чем просто одна упущенная возможность в профессиональной сфере.

Недавний парижский конгресс, та пара слов, которыми он перекинулся с Миттераном, встреча с коллегами в Русси, тартар в брассери на рю Жюсьё («Совсем как в старые добрые времена!»)… Все стало для Лео поводом для волнующих воспоминаний. Он говорил об этом целыми днями, пробуждая в жене застарелую ревность девушки из народа, которая видит, как ее прекрасный принц вращается в кругах, закрытых для нее.

Но, услышав, как муж принялся вещать перед коварными Альбертацци о Городе наук, тартаре и прочей парижской чепухе, с присущим ему апологетическим жаром защищая Кракси, Миттерана и социалистов у власти, Рахиль забыла о ревности. Она была в ярости. Почему Лео не может помолчать? Зачем он дает повод для клеветы? Почему он так неосторожен? Почему он не может быть скромнее? Поменять тему разговора? Зачем он стал вспоминать подробности своей блестящей парижской жизни? В чудесные времена Миттерана? Да и вообще, почему он был так привязан к Миттерану? Почему он защищал его от капризных нападок Риты? Почему в тот момент, когда следовало умолкнуть, спрятаться, быть проще, он, наоборот, принялся нести чепуху, что-то доказывать, выражаться высокопарно? Откуда это проклятое стремление к самоуничтожению?

На самом деле формально Лео выиграл спор: ни Рита, ни Флавио не упомянули о его судебных разбирательствах. Но как же он не заметил, что, по сути, только об этом и шла речь во время ужина? Как он не мог понять, что, защищая столь страстно Кракси и Миттерана, Лео на самом деле обвинял самого себя?

Именно поэтому сейчас Рахиль была так рассержена. Именно поэтому она так яростно нападала на мужа.

«И зачем было так распаляться?»

«У меня нет ни малейшего желания скрывать свои взгляды. Я не совершал ничего постыдного, из-за чего мне нужно было бы скрываться. Пусть Рита думает все что ей угодно. Лично я не буду осторожничать только потому, что люди что-то там думают обо мне!»

«Я надеялась, что сегодня вечером ты будешь чуть сдержаннее!»

«Сдержаннее? Твое любимое слово. Вот чему ты посвятила всю свою жизнь. Это твой образ мысли. Быть незаметной. Прятаться, как мышь в норке. Никогда не говорить то, что думаешь на самом деле, а то, не дай бог, побьют. Я все-таки устроен иначе».

«Нет же! Я не это имела в виду! Только…»

«А что? И как же я должен был себя вести?»

Глубокое раскаяние. Осторожность. Круговая порука. Вот ответ. Вот что хотела сказать Рахиль мужу. То, чему ее учил специалист по несчастьям Чезаре Спиццикино. Но единственное, что она решилась спросить:

«А стыд? Ты не испытывал никакого стыда?»

«Какой стыд, черт возьми? Чего стыдиться?»

Да всего, что сейчас происходит — сказала бы Рахиль, но снова не смогла.

«Не знаю, как тебе, но мне нечего стыдиться», — выпалил Лео. Он был очень зол. В первый и последний раз он даже был близок к тому, чтобы ударить жену.

Но сейчас, когда весь честной народ оповещен о приставаниях к девочке, к которой к тому же был нежно привязан (трудно придумать более неподходящее определение для связи двух сопляков) твой сын… М-да, сейчас действительно, старик, тебе есть чего стыдиться… И это поистине серьезный повод, настолько серьезный, что все на кухне остались сидеть с открытым ртом. Сейчас, когда кое-кто нашел в себе силы выключить телевизор и снять с плиты обуглившийся кофейник, когда воцарилось гробовое молчание, сейчас ты спрашиваешь себя, можно ли использовать обычный приемчик, обидевшись на всех, как маленький мальчик. Сработает ли он на этот раз? И отвечаешь себе, что на этот раз нет, не сработает. Все зашло слишком далеко. Такая тактика хороша для мира, а не для войны, которая тебя ожидает. На этот раз никто из твоих близких не припас для тебя оливковую ветвь мира. На этот раз тебя не спасет твое обычное недовольное выражение лица. На этот раз, если ты не хочешь провести остаток своей жизни в полном одиночестве, окруженный враждебно настроенными людьми, тебе придется попросить прощения и сделать все, чтобы разрядить это напряжение. Теперь тебе придется снова завоевывать их доверие.

Те глупые и смешные письма, они ничего не значат, письма, которыми тебя шантажировала маленькая психопатка и которые она сейчас так бесстыдно использует. Почему ты никогда не говорил о них с Рахилью? Почему ты не говорил о них с сыновьями в то время, когда об этом еще можно было рассказать? Почему сейчас ты сидишь неподвижно и ждешь, когда все рухнет? Я знаю, ты хотел бы сказать им, что все случилось, как случаются подобные вещи у большинства людей: совпадение двусмысленных и неконтролируемых обстоятельств. Ты хотел бы сказать, что жизнь сыграла с тобой скверную шутку. Что ты рискуешь потерять все из-за того, что недооценил последствия поведения странной девочки. И что если и есть соблазн, вожделение, обман в этой гадкой истории… что же, все это будет ассоциироваться с твоим именем и твоей внешностью… Все, чем ты так гордился с парижских времен, теперь, в свете настоящих событий, вызывает только отвращение. Конечно, ты знаешь причину, по которой ты не говорил с ними об этом. Они просто не поверили бы тебе.

Но если ты тогда боялся, что тебе не поверят, с какой стати они должны поверить тебе сейчас. Сейчас, когда нарыв лопнул. Сейчас, когда все более чем ясно, ты пытаешься изобрести свою правду. Как требовать от Рахили, Самуэля и Филиппо, чтобы они не обращали внимания на очевидные факты, а выбрали твою правду, в то время как ты сам не доверился им, когда еще дела обстояли гораздо лучше. И если ты не надеешься, что в твои невероятные истории смогут поверить три самых нуждающихся в этом человека, как ты можешь надеяться, что весь остальной мир выслушает тебя с доверием? Как смеешь ты требовать снисхождения от равнодушных, враждебных, от всех тех, кто, подобно хищникам, поджидал, когда же такой большой человек, как Понтекорво, сделает неверный шаг?

И вот неверный шаг сделан. Теперь они набросятся на тебя, чтобы растерзать, чтобы отомстить за завоеванный тобой успех. Теперь ты чувствуешь, как мурашки бегут у тебя по коже от страха? Теперь ты начал опасаться за свою невредимость? Ты чувствуешь, как весь мир готовится обрушиться на тебя? И когда ты представляешь весь этот мир, земля уходит у тебя из-под ног.

Там снаружи столько людей ненавидят тебя. Забавно, но для их ненависти не важно, виновен ты или нет. Они ненавидят тебя, и всё. И они используют эту историю, чтобы насытить свою чрезмерную обиду и удовлетворить свое возмущение. Они изобретут самые невероятные сплетни. Это самое действенное оружие ненависти. И они используют его, чтобы уничтожить тебя, представить тебя извращенцем, паразитом, который слишком долго притворялся благодетелем, но в конце концов был разоблачен. Потом они перейдут к тяжелой артиллерии. Они используют эту девчонку. Эту рано созревшую сучку. Они используют ее, чтобы нанести тебе удар. Они не будут показывать ее публично, они все сделают в ее отсутствие. Они спрячут ее и будут использовать, чтобы раздавить тебя. Ей будут гарантированы полная невидимость и конфиденциальность, меж тем как тебя подвергнут публичному бичеванию. Так они уничтожат все то, что ты выстроил. Они назовут тебя вором, негодяем, развратником. Они сделают это, чтобы успокоить свою совесть, не менее нечистую, чем твоя. Для тех, кто ненавидит тебя, нет лучшего развлечения. Сделать козлом отпущения того, кто попал в беду.

И что ты можешь противопоставить им? Ничего. Как ты защитишься от того, что тебе самому кажется не подлежащим обжалованию? От писем несовершеннолетней, от одолженных денег, от украденных денег и от всего прочего? Разница между тобой и этой девчонкой. Больше сказать нечего. Это самое убийственное средство в их руках. Твое солидное общественное положение в сравнении с хрупкостью двенадцатилетней крошки. Как сопоставить твою силу с ее слабостью? Именно так все происходит за толстыми стенами уютных буржуазных жилищ, которые, как ты наивно думал, будут защищать тебя до самой могилы. Но сейчас могильная пропасть, как никогда, близка. Так близка, что ты чувствуешь ее холод.

Набор стандартных извинений, которые имеются в распоряжении любого серийного насильника. И это твоя козырная карта? Боишься, что да. Твои оправдания, такие искренние и неопровержимые для тебя, едва ли их кто-то будет слушать. Все то, что люди готовы выслушать, легко откопать в строках той жалкой, паскудной переписки, в которой ты так неосторожно поучаствовал. Эта переписка рассказывает историю, сильно отличающуюся от той, которую ты сам хотел бы поведать и которую ты пережил. Единственная правдивая версия, в которую поверят все, это тошнотворная история о том, как пятидесятилетний мужчина, добившийся многого в своей жизни (но уже совершивший немало непростительных преступлений), изнасиловал двенадцатилетнюю девочку, у которой только недавно начались менструации и которая, кроме прочего, девушка твоего сына.

Возможно, пришло время осознать, что ничего нельзя поделать, что все бесполезно. Тебя приперли к стенке. Ты попался в ловушку, из которой непросто выпутаться. Кричать о том, что невиновен, объяснять семье, что это она, она, Камилла, а не ты, начала всю эту историю, начала и продолжила, — все абсолютно бессмысленно. Никто не спасет тебя от наказания, которое в неопытных и чистых головах твоих детей и благоразумной твоей женушки уже вынесено и почти исполнено. Тебе остается только плакать. Неудержимое детское желание начать хныкать, очистить организм непрекращающимся потоком слез. Но, по крайней мере, это ты мог бы ему позволить.

Вышло так, что Лео Понтекорво, вместо того, чтобы обсудить с женой и детьми случившееся, вместо того, чтобы успокоить их общими фразами вроде: спокойно, все уладится, все проблемы созданы для того, чтобы их решать; вместо того, чтобы сохранять олимпийское спокойствие, которое до некоторых пор многие считали его основным качеством; вместо того, чтобы прибегнуть к своему знаменитому оптимизму, — не смог придумать ничего лучше, как встать, открыть дверь кухни, выходящую на лестницу, постоять в нерешительности, как самоубийца перед последним шагом в пустоту, и убежать прочь в ту часть дома, которая обычно служила местом его уединения, спрятаться, забиться в нору, подальше от людей, которых он в тот момент боялся больше всего на свете. Больше судей, прессы, общественного мнения, отца и матери Камиллы, больше всех тех, кто только и ждал, чтобы снять с него шкуру. Он убежал, как вор, пойманный с поличным.

И хотя он настаивал на том, что это бегство было продиктовано нежеланием, чтобы Рахиль и сыновья увидели его нервный припадок, правда заключалась в том, что в самый ответственный момент своей жизни он выбрал поведение, наиболее соответствующее его характеру — трусость. Убежать означало остаться верным до конца поведению ребенка, каким, несмотря на возраст, профессиональные успехи, солидный заработок, Лео Понтекорво не переставал быть, даже пройдя свой жизненный путь до середины. Вот он какой, Лео Понтекорво, избалованный сынок своей мамочки.

На третий день все темы были исчерпаны. Он израсходовал весь свой запас. Что касается Камиллы, Лео сомневался, что у нее вообще был какой-нибудь запас тем. Именно поэтому в тот день он постарался задержаться подольше в ванной, надеясь, что сильный снегопад заставит сыновей раньше вернуться домой. Но и в третий раз Камилле удалось вывести его из себя. Проклятой рождественской песенкой. С тех пор как они приехали в Швейцарию, она постоянно слушала ее. Она привезла с собой сорок пять дисков и просто захватила проигрыватель, бывший в домике. Три дня подряд Камилла слушала только эту песенку. Только ее. С короткими перерывами. Постоянно и упрямо. Лео была знакома эта детская одержимость: если Филиппо нравилась какая-либо музыкальная композиция, он мог слушать ее до тошноты. Однако страсть Камиллы была несравнимо сильнее. Она слушала знаменитую, уже вошедшую в анналы истории песенку, в которой молодой Джордж Майкл со своей прической а-ля Родео Драйв не прекращал ныть уже не знаю какое Рождество подряд. Именно эта звуковая дорожка теперь сопровождала когда-то прекрасные для Лео моменты в ванной. Мотивчик для геев! Лео мог примириться с чем угодно, но только не с дурным музыкальным вкусом. Это особенно злило Лео в Камилле и делало ее присутствие невыносимым.

Примерно с таким настроением, уже одетый и с мокрыми волосами, Лео предстал в гостиной на третий день.

И увидев эту девочку, похожую на ирландку, которая стояла у проигрывателя рядом с камином, не зная, что сказать, он сделал замечание, которое прозвучало так нелепо-литературно и архаично, что потом он готов был удавиться: «Наши братья Гонкур не испугались даже снежной бури?»

Называть этот тихий снежок за окном снежной бурей было не меньшим преувеличением, чем называть своих сыновей братьями Гонкур. И тем не менее Камилла впервые улыбнулась ему, почти с радостью.

«Почему братья Гонкур?» — спросила она. Первый вопрос с ее стороны! Наконец-то! Жаль, что Лео не знал, что ответить. Он уже давно прозвал своих сыновей братьями Гонкур. Он как-то сказал Рахили, что иногда не понимает этой привязанности между Самуэлем и Филиппо, напоминающей симбиоз.

«Тебя не беспокоит, что Самуэль не может уснуть без брата? Может быть, не стоило класть их в одну комнату все эти годы в одну кровать здесь, в шале?»

«Да нет же. Сэми просто не хочет признаться, что боится темноты и одиночества».

«Возможно, но Филиппо сказал мне, что каждый вечер Сэми просит его не засыпать раньше, иначе он не уснет. С другой стороны, Филиппо должен, как безумный или как хасид у Стены Плача, биться головой о подушку, чтобы уснуть. Отличная парочка! Все-таки они не сиамские близнецы, тебе не кажется?»

«Я же тебе говорю, что они просто дети — даже Сэми. И как все дети, они ненавидят темноту и одиночество».

«Хорошо. Но может быть, когда-нибудь мы их ненадолго разлучим? Разные школы, каникулы в разных местах?»

«Почему ты так торопишься сделать такую жестокую вещь? Это все равно рано или поздно случится…»

На слова Рахили, пропитанные горечью, усиленной воспоминаниями о погибшей много лет назад сестре, Лео ответил загадочной репликой: «Потому что я не хочу быть отцом братьев Гонкур!»

Стоит заметить, что Лео имел весьма размытые представления о братьях Гонкур. Он был совершенным образчиком того классического образования, которое уже тогда назвали «старым добрым» и для которого было достаточно, чтобы ты хотя бы знал о существовании братьев Гонкур. От тебя также не требовалось читать их произведения, но ты должен быть в курсе, что они писатели девятнадцатого века, вместе писали что-то вроде дневника и спали с одной девушкой.

Но очевидно, что намек на этих французских писателей (причем ей неизвестных) произвел на Камиллу такое впечатление, что она не переставала улыбаться от счастья, как будто после долгих лет поиска она вдруг обрела родственную душу. И ее радость была столь велика, что она даже решилась задать свой первый вопрос:

«Почему братья Гонкур?»

«Ты не знаешь, кто такие братья Гонкур?»

«Нет, но судя по имени, они французы».

«Если точнее, были французами».

Увидев вопросительный взгляд девочки, Лео вынужден был уточнить: «Они давно умерли».

Но Камиллу не интересовало, когда умерли братья Гонкур и что они вообще делали при жизни. Что-то другое привлекло ее внимание, и это стало ясно при втором вопросе (она прямо-таки разговорилась): «Сэми мне сказал, что вы много лет прожили в Париже».

Лео нравилось, что Камилла называла его на «вы». Случалось, что дети в больнице, не самого лучшего воспитания, говорили ему «ты», что его не столько сердило, сколько огорчало и приводило в замешательство. Но Камилла была воспитанной девочкой. Как бы ни были грубы ее родители, они научили ее, что к старшим нужно обращаться на «вы».

Кроме того, в своей французской школе Камилла должна была приобщиться к трансальпийской манере и любви к формальностям. Попробуй только не обратись к учителю «месье», а к учительнице «мадам». Попробуй только не обратись к ним на «вы».

«Много лет? Это Самуэль сказал? Что я прожил в Париже много лет? Что за склонность к преувеличениям у этого мальчишки! Всего лишь год. Я прожил в Париже всего лишь год».

«Много лет назад?»

«О да! Около миллиона лет назад! Представляешь, когда были Пунические войны? Когда жил Ганнибал? Вот примерно тогда».

На эту шутку она снова рассмеялась, и на этот раз Лео казалось, что от души. Он едва не поймал себя на мысли: как приятно заставить смеяться женщину! И как приятно видеть женщину увлеченной! Но когда он собирался было это сказать, как будто невидимая рука ухватила его за загривок, а не менее воображаемый голос завопил ему прямо в лицо: ты видишь женщин в гостиной? Нет? О какой это женщине ты здесь бредишь?

И почему, если Камилла всего лишь ребенок, он стал изображать из себя пожившего жизнь человека? Как он сказал? «Представляешь, когда были Пунические войны? Когда жил Ганнибал?» И она рассмеялась. Она рассмеялась, потому что Пунические войны были ей ближе, чем братья Гонкур возможно, она только недавно изучала их на уроках истории. Очевидно, ее радость объяснялась тем, что она поняла аллюзию и поняла шутку столь утонченного человека, который прожил в Париже целый год во времена Ганнибала.

«А как живется в Париже?»

«Ты никогда там не была?»

«Никогда. Хотя в следующем году моя школа организует… Возможно… Да и отец мне пообещал…»

«Я завидую тебе. Как прекрасно еще не знать Парижа».

Посмеемся. Он опять взялся за свое и начал играть. На какое-то мгновение, прислушавшись к себе, он почувствовал себя главным героем одной из комедий 40-х, которые так нравились Рахили и Самуэлю. В этих комедиях какой-нибудь худенький Фред Астер или мрачноватый Хэмфри Богарт, изображающие обычно миллионеров в кризисе, очаровывают своим зрелым шармом с долей скептицизма какую-нибудь изящную девушку с застенчивой улыбкой и красотой подростка, которая, несмотря на то, что вышла из сиротского приюта, отличается манерами юной принцессы и правильной речью. «Но возможно, ни Фред Астер, ни Хэмфри Богарт, — подумал профессор Понтекорво, возвращаясь на землю, — не позволили бы себе столь напыщенную фразу: „Как прекрасно еще не знать Парижа!“»

«Вы ездите туда часто?»

«Иногда я должен туда ездить. Это необходимо для работы. Но по возможности стараюсь избегать поездок туда».

«Почему вы их избегаете?»

Почему? Лео вдруг заметил, что сейчас он говорит правду. Может быть, он выбрал для этого не совсем подходящий момент и не совсем подходящего слушателя. Но он говорил правду. Он действительно неохотно возвращался в Париж. Кто знает почему. Опять та же история? Старинные сожаления? Оставь! К своим пятидесяти годам он добился прочного положения в жизни. Его сопровождали удача и благосостояние. Не было ничего, что бы он хотел поменять в своей жизни. И откуда эта скрытая грусть? При чем здесь грусть? Что она значит? Не хотелось бы, чтобы это оказалось какой-нибудь чепухой, вроде меланхолии, которая заставляет нас всех культивировать неуместные слащавенькие сожаления. Чувство, что мы сделали неправильный выбор, не уступили всяким романтическим бредням. Тем не менее Лео действительно неохотно ездил в Париж. В Милан — пожалуйста, в Лондон, не говоря уже о Нью-Йорке и Ванкувере. Только не в Париж.

«В этом виновата девушка?»

Это произнесла Камилла. Ее голос снова вернул Лео к действительности, вырвав его из блужданий в глубине сознания. Странно, что Камилле удалось сделать это, задав вопрос, который не имел никакого отношения к реальности. Вопрос почти неуместный.

«Девушка? О какой девушке ты говоришь?»

Лео сразу же раскаялся за свой раздраженный тон. Он надеялся, что Камилла не заметила его внезапного волнения.

«Мне это рассказал Сэми. Он сказал, что у вас в Париже была девушка».

«Ах, это говорит Сэми? А что еще он говорит?»

«Что если бы вы выбрали тогда эту девушку, он бы сейчас не родился, следовательно, он доволен, что вы ее не выбрали. А это, следовательно, радует и меня».

Жизель? Она сейчас говорит о Жизели? И Сэми разговаривал о Жизели со своей подружкой. Лео почувствовал себя неловко. Как такое возможно, что двенадцатилетняя девчонка говорит с ним о Жизели? Лео оглянулся. Вокруг все было по-домашнему, уютно и привычно. Он находился все в том же шале, которое они с Рахилью снимали в течение десяти лет. Здесь Филиппо впервые встал на лыжи, научился подниматься и спускаться по снежному склону. Запахло дымом, потому что огонь стал затухать. Снег за окном не прекращался. Откуда взялась Жизель? Лео казалось, что никто о ней не знал, он никогда не говорил о ней с Рахилью. Или говорил? Может быть, он рассказал ей о Жизели, когда они только познакомились, кто знает? Возможно. Рассказывая ей о Париже, Лео мог упомянуть Жизель, а Рахиль восстановила в своем воображении все остальное: она догадалась, что значит для него Жизель или, лучше сказать, значила. Неправильный выбор и прочие романтические бредни. Что на самом деле значила для него Жизель? Абсолютно ничего. С ней можно было хорошо потрахаться. Хорошо, но не долго. Пока хватало физических сил. Пока стояло. Вот что такое была для него Жизель. Но почему же, вспоминая о ней, сейчас он чувствует утрату, как ребенок, у которого отняли игрушку? Стало быть, недостаточно всей его хваленой мужественности, если он может быть таким слащаво-сентиментальным?

Затем Лео задался вопросом, а не была ли история с Жизелью одной из тех историй, которые Рахиль любила рассказывать мальчикам и которые приводили в восторг Филиппо? Как та история с отелем в Монте-Карло, когда он поел, а Рахиль отказалась от еды. Лео вдруг рассердился на Рахиль за ее бестактность, на ее способность разрушить все, к чему она прикоснется. За ее талант превращать фрагменты его жизни в развлечение для сыновей. А еще она смела упрекать Лео за бесстыдство! Случалось, что Рахиль говорила сыновьям об отце, как будто его не было. Иногда казалось, что Рахиль становится все более похожей на свекровь, которую она в свое время так страстно ненавидела.

А может быть, Жизель здесь была ни при чем. Может быть, эта странная девочка Камилла придумывала. Сочиняла на ходу. Вот и все. Насколько Лео удалось узнать ее за такой короткий срок, это предположение имело право на существование. Камилла не назвала никакого имени. Она сказала «девушка». Она не произнесла имя «Жизель». То, что была какая-то девушка, было нормально вообразить для натуры, которую привлекала романтика Парижа. Вообразить, и ничего более. Поэтому спокойно.

«А не выпить ли нам чаю?» — предложил Лео, чтобы выйти из неловкой ситуации, в которую он невольно загнал себя.

«Хорошая мысль… чай… Да, я бы выпила чаю», — живо ответила она.

И на этот раз реакция Камиллы была неожиданной. Но почему Лео думал, что все его слова будут восприняты этой девочкой неправильно? Откуда столько энтузиазма из-за простого чая? Уже вечерело. Снег не прекращался. Стало ужасно холодно. Чай сейчас пошел бы отлично. Но все-таки почему такая радость?

На кухне Лео удалось успокоиться. Он поставил кипятить воду, вынул из упаковки два пакетика Twining Earl Grey, нарезал дольками лимон и налил в кувшинчик немного молока. Он опасался, как бы ни появилась Камилла, чтобы, не знаю, помочь ему. Но слава богу, она этого не сделала. Она ограничилась тем, что снова запустила «Последнее Рождество».

Вернувшись в гостиную, Лео застал ее у камина, в котором почти погас огонь. Она пыталась разжечь его, бесполезно суетясь, как это делают люди, которые никогда в жизни не разжигали огонь.

«Оставь, оставь», — сказал он ей и подошел, оставив поднос на низком столике, заваленном комиксами Филиппо. Деликатно, но решительно он отобрал у нее щипцы. Ему показалось, что Камилла, прежде чем отпустить руку, немного помедлила. И почему она устроилась рядом с ним? Почему не уселась снова на диван? Сейчас она стояла слишком близко к нему, склонившись над огнем с клочком бумаги.

«Нет-нет, бумагу нельзя! Она сразу же сгорит!»

Лео почувствовал, как Камилла коснулась его своей маленькой ручкой, пока разгибалась, как будто хотела опереться на него. После того как она закончила свою суету у камина, Лео окатил острый и резкий запах рассерженной девчонки: более разбавленный и женственный вариант душка, исходящего из комнаты подростков. Он снова почувствовал в воздухе раздражающий дух соблазна. Ощущение не ушло даже тогда, когда ему удалось разжечь угасающий огонь и вернуться на диван. Вопрос заключался в том, кто кого соблазнял. Точно не он. Но с другой стороны, в поведении этой девчонки не было ни явного, ни тайного намека спровоцировать его. Но если она не собиралась провоцировать его, почему он начал думать о том, что раньше ему даже в голову не приходило?

Лео как будто только сейчас осознал, что она девушка и к тому же девушка его Самуэля. А еще он понял, что это благодаря ему она сейчас здесь, в гостиной, где семеиство Понтекорво годами проводило свои идиллические семейные посиделки. Именно он, безответственный отец, позволил сыну-подростку взять с собой на каникулы подружку, как будто он взрослый. Лео только сейчас понял то, что Рахиль пыталась объяснить ему несколько недель назад: неуместность Камиллы здесь. Как бы то ни было, осознавать это было весьма неприятно. И дело не в морали, пуританских предрассудках, стыде и всех этих ученых словах, при помощи которых Лео разбил возражения жены. Все дело в здравом смысле.

Итак, это девушка Самуэля. Его Самуэля, самого веселого и непроблемного из его сыновей, ребенка, с которым всегда было просто. Но именно поэтому не было ничего странного в том, что уже в двенадцать лет у него появилась девушка. Раннее созревание, а также эклектизм — эти черты он унаследовал от родителей, которые так им гордились. Удивительно, как этот маленький одаренный человечек мог иметь такого легкомысленного отца.

Да, это девушка Самуэля. А это означало, что между ними, пусть даже в неполной форме, должны были быть какие-то физические отношения. Простая констатация факта поразила профессора. Хорошо, он был медиком, более того — детским врачом. Кое-что он знал и представлял. Он вспомнил случай, когда к нему в кабинет в Санта-Кристине ворвалась запыхавшаяся медсестра и сообщила, что только что застала в ванной двух детишек, занимавшихся, мягко скажем, не совсем приличным делом… Но зачем использовать эвфемизмы? Детишки трахались. Эти два больных лейкемией подростка трахались. «Как взрослые», — уточнила медсестра, а Лео еще подумал про себя, как будто существуют другие способы.

Лео вспомнил, как горячо он защищал — сначала перед медсестрой, а потом перед Лореданой, своей знакомой-психологом — право несчастных детишек развлечься немного в этой жизни, которая и так у них не задалась. Он вспомнил, как яростно, с каким красноречием защищал законы природы. Жаль, что сейчас речь идет не о чужих детишках. Жаль, что сейчас, представляя своего любимого сыночка Сэми с Камиллой, наше светило не столь уверено в своей правоте.

Внезапно ему стало не по себе. Его собственные мысли привели его в замешательство. Он должен был отвести взгляд от Камиллы, опасаясь, что его взгляд слишком долго задержался на особенностях этого маленького тельца, покрытого веснушками, которое принимало ласки Самуэля и еще бог знает кого.

Запретный плод всегда сладок. Это суровая правда жизни. Если вожделение агрессивно, настойчиво, брутально — это не вожделение. Возможно, это объясняет, почему Лео чувствовал себя смущенным. У края чего-то, что он не осознавал и что отказывался осознавать.

Интересно, это чувство общности и близости, вызванное упоминанием французских писателей (Франция для Камиллы была равна понятию свободы, была воображаемым, фантастическим миром, в который она могла сбежать из реального и банального мира ее родителей), побудило Камиллу написать ему на четвертый день? Или она тоже почувствовала ту давящую и обволакивающую атмосферу запретного желания в той комнате?

Этот вопрос сейчас задает себе Лео перед зеркалом и не находит ответа. Впрочем, в третьем дне в горах не было ничего дурного, с долей иронии, пока еще оставшейся у него, подумал он. Неужели все началось именно тогда? Или речь идет о ретроспективном смешении фактов? А если это так? Возможно, Лео нужно вспомнить третий день именно таким. Возможно, ему нужно драматизировать его. Придать ему значимости через пафос. Все утратило бы смысл, если бы он не вспомнил этот третий день. Так Лео смог бы убедить себя в неизбежности случившегося позже. Он был не в силах что-либо изменить. Это его история, и все тут! Если бы все пошло иначе, тот третий день не всплывал бы так ярко в памяти. Лео не стал бы так тщательно анализировать его, как важную веху своей жизни. Да он вообще о нем не вспомнил. В общем, если бы то первое письмо никогда в жизни не пришло бы, если бы Камилла не подвиглась написать ему, сейчас, шесть месяцев спустя, Лео не стоял бы здесь и не разбирал с дотошностью педанта этот третий день.

С другой стороны, в тот незабываемый третий день произошли другие события, которые могли спровоцировать ее на ненормальный и неуместный поступок, то есть на письмо.

В конце концов, Самуэль и Филиппо вернулись раньше обычного из-за сильного снегопада, пять минут спустя после раннего же возвращения Рахили. Облепленные снегом, братья напоминали кукол на веревочках. Увидев их, Лео почувствовал внезапное облегчение.

Пять минут в компании с женой и этой девчонкой были не самыми лучшими для него.

Рахиль рассердилась, что Камилла, увидев ее входящую с сумками, даже не шелохнулась, чтобы помочь ей, а уткнулась мордочкой в свои книжки. Лео знал, насколько Рахиль раздражал тот факт, что за все время их пребывания в горах Камилла ни разу не предложила ей свою помощь, хотя бы накрыть на стол. Конечно, если бы она вызвалась помочь, Рахиль не стала бы заставлять ее делать что-либо. Но то, что Камилла ни разу не проявила подобной инициативы, выводило ее из себя. Речь шла о необременительных правилах поведения, которые Рахиль усвоила в своей скромной семье и от которых никогда не отступала. Работа считалась в ее семье единственной настоящей ценностью. Работа была залогом человеческого достоинства. Именно поэтому, когда в дом Понтекорво приходил, например, какой-нибудь плотник со своим сыном или юным подмастерьем, чтобы собрать книжный шкаф, Рахиль, запыхавшись, вбегала в комнату сыновей, где они валялись после обеда на кровати, читая комиксы или смотря телевизор, и приказывала: «Вставайте! Пришел плотник со своим помощником!» Как будто сыновья могли им чем-то помочь. Но плотник и его помощник не должны были видеть ее сыновей, предающихся постыдному безделью! Какой позор! Пусть они лучше покажутся бесполезно деятельными, чем явно бездеятельными. Пусть их видят хотя бы на ногах. Хотя бы из уважения к их ровеснику, который работает. Приведем другой пример. Бывало, к ним приходил мебельщик, чтобы поменять чехлы на диванах. Пока два тяжелых дивана несли из гостиной до грузовичка, припаркованного на бульваре, Рахиль принималась помогать (а скорее мешать) ковровщику и здоровенному детине, которого тот брал себе в помощники.

Для Рахили было лучше, если ее примут за плохую работницу, которая только мешается под ногами, чем за эдакую бездельницу-королеву, которая надменно взирает, как другие работают. Эта этика труда была привита ей отцом — трудоголиком, от влияния которого Рахиль так и не смогла избавиться. Естественно, что наглая бездеятельность Камиллы приводила ее в плохое настроение. Но что здесь можно было поделать? (И вообще, Рахиль, скажи-ка нам, что тебя не устраивает в Камилле. Что тебя угнетает. Давай, выскажи свои претензии. Прекрати скрываться. Не будь лицемеркой. Не выдумывай практические причины или принципы. Объясни, что для тебя невыносимо. Признайся раз и навсегда, что сначала было приятно, волнующе, даже умилительно видеть твоего маленького Самуэля влюбленным голубком, но со временем это стало беспокоить тебя. Сейчас, несмотря на нежный возраст женишка и невесты, дело принимает оборот угрожающий, некоторые вещи становятся недопустимыми. Объясни всем вокруг, почему уже несколько недель твоя внутренняя сирена непрерывно сигналит как безумная. Признайся, если осмелишься, что именно тебе не нравится в этой девчонке. И что никогда не понравится. Признайся, что кроме легкомысленного попустительства твоего мужа, тот факт, что Камилла не еврейка — серьезная проблема. Непреодолимое препятствие. Давай выкладывай все: не для того ты произвела на свет двух прекрасных еврейских мальчиков, чтобы отдать их первой попавшейся шиксе!)

Ранний приход Сэми и Филиппо немного ослабил напряжение, которое чувствовал Лео между двумя женщинами (одна, правда, женщина в миниатюре, но все же), находящимися не в лучшем настроении.

Едва они вошли, Рахиль обрушилась на них со своими распоряжениями. То, что она не могла поручить Камилле, она припасла для Самуэля и Филиппо. Все пойди туда и принеси то, все осторожнее не урони, не сломай.

Несколько часов спустя ребята позаботились о том, чтобы в очередной раз привести в отчаяние мать и предстать в героическом виде в глазах Камиллы. Между Самуэлем и Филиппо существовала почти идиотически-восторженная привязанность, которая одним казалась чем-то исключительным, а в других пробуждала подозрения, что ребята недостаточно умны (или недостаточно глупы?), в любом случае недостаточно подготовлены, чтобы участвовать в особом диалоге посвященных. Но именно поэтому такое сообщничество не ассоциировалось у нас ни с чем недозволенным и отвратительным.

Правда, что тайный язык составлял менее загадочную и самую очевидную часть симбиоза Филиппо и Самуэля. Этот язык состоял из множества разных элементов. Если кто-нибудь взял бы на себя труд собрать его источники, то они поражали бы своей пестротой: прежде всего фильмы, но также реплики Лео и Рахили, искаженные временем или бесконечными повторами Самуэля и Филиппо в различных контекстах, типичные выражения героев комиксов или мультфильмов, какая-нибудь грубая грамматическая ошибка, подхваченная у необразованного школьного уборщика, непристойность, преподнесенная школьным товарищем или мастером по дзюдо. Это составляло их картонный мирок. Параллельная реальность, состоящая из непрерывного, но не заразного пустословия, в которую так легко было погрузиться и из которой так трудно выйти. Игра, в которой излюбленной жертвой была Рахиль. В трудный момент она обращалась к мужу: «Ты понимаешь, о чем они говорят? Я их совсем не понимаю».

«Оставь их в покое. Это два балбеса, которые несут чепуху». Непонимание матери еще больше веселило ребят. Тогда Филиппо спрашивал ее: «Как такая глупая женщина смогла породить на свет таких замечательных парней, как мы?» В этот момент было видно, что Сэми веселит и вызывает гордость дерзость брата.

Тем не менее в тот вечер братья были особенно в хорошей форме и особенно неприятны. Что бы им ни сказали, все становилось для них поводом для очередной непонятной насмешки. И целью их насмешек стали Рахиль и Камилла (с отцом они не осмеливались шутить).

Лео уже заметил, как изменялось отношение Сэми к Камилле в присутствии брата. Когда Филиппо не было рядом, Сэми вел себя с Камиллой с неуклюжей галантностью, которую они могли наблюдать весной прошлого года, в тот вечер, когда он представил ее своим родителям, на том абсурдном ужине, когда Лео и Рахиль должны были терпеть все эти романтические свечи и прочие тошнотворные глупости. Но в присутствии Филиппо поведение Самуэля с Камиллой менялось радикальным образом. Он становился грубым, иногда невежливо не отвечал на ее вопросы. Иногда он даже отходил от нее, когда она пыталась приблизиться к нему. Все выглядело так, будто Сэми хотел показать Филиппо, что, несмотря на приезд этой девчонки, между ними ничего не изменилось. Он всегда будет на стороне своего братца. И конечно, их братскую дружбу не может поколебать его уступка такой мелочи, как любовь.

Еще один способ, который Самуэль использовал, чтобы продемонстрировать свою верность брату, — всегда ставить в меньшинство Камиллу. Как в тот вечер, когда они отказались сесть с ней рядом за стол и Сэми принялся смотреть на Камиллу с насмешкой. Такое отношение вызвало в этой обычно загадочной и непроницаемой девочке уныние. Казалось, что в ее детских глазах стоял вопрос: что я тебе сделала? Почему ты так со мной обращаешься? Почему рядом с братом ты становишься другим человеком? Чего я не могу понять?

Ощущение отчуждения привело к тому, что она отчаянно попыталась сделать нечто ей неприсущее, а именно вступить в разговор. Лео заметил, как Камилла, стремясь привлечь внимание Самуэля, попыталась вступить в беседу с банальными комментариями. Самоубийственная стратегия, учитывая поведение Сэми, которое становилось все более пренебрежительным. Вдруг, то ли сделав еще одну отчаянную попытку обратить на себя внимание, то ли стараясь намеренно задеть его, она сказала Самуэлю: «Ты красный как рак. Ты слишком долго пробыл на солнце сегодня!» Лео сразу же пришел на ум ужасающий загар родителей Камиллы. Из этого он сделал вывод, что в словах девочки крылся не слишком зашифрованный упрек.

Но Сэми не придал никакого значения этому упреку. Более того, он даже обратился к ней со стишком, естественно, чтобы развлечь брата. «Много солнца, мало солнца. Много воды, мало воды…» — громко и радостно продекламировал Сэми. Лео узнал эту фразу из «Бьянки», фильма Нанни Моретти, фильма, который его сыновья просто обожали и который стал источником дюжины цитат, пополнивших их широкий репертуар. Камиллу сильно задела очередная насмешка, в то время как Филиппо покатывался со смеху. Из-за грустного личика Камиллы, а также из-за того, что ее сыновья не прекращали жестоким и неуместным способом издеваться над ней, неся бессмысленные глупости, Рахиль намекнула мужу, слегка коснувшись его руки, чтобы он вмешался. Рахиль знала, насколько сыновья уважали отца, также она знала, что его фигура излучала какую-то особую харизму, которая наводила почти физический страх на Филиппо и прежде всего на Самуэля. Лео, не менее жены устав от их болтовни, не заставил себя долго просить:

«Прекратите!»

Дождавшись, когда сыновья умолкнут, он дал волю своему раздражению:

«Вам кажется вежливым так себя вести? Вы не чувствуете, что это совсем не забавно? Вам не кажется странным, что никто, кроме вас, не смеется над вашими репликами и цитатами? Уверяю вас и можете довериться полностью моему суждению, вы нисколько не остроумны, вы невоспитанны и попросту злы со стороны тех, кто на вас смотрит. Вы выглядите полными дураками. К тому же вы повторяетесь, сами того не замечая. Даже реплики Мела Брукст, Вуди Аллена или Нанни Моретти, которых я вас в свое время научил любить, если их повторять по сто раз на дню, становятся тошнотворными. Прекращайте это. Поняли?»

Затем он добавил уже без раздражения в голосе, но с важностью библейского пророка:

«И прежде всего я запрещаю вам смеяться над вашей матерью, которая, будучи слишком умной и тактичной женщиной, отказывается понимать вас. И приказываю вам не исключать из разговора нашу гостью».

Великий спаситель. Герой женщин! Таковым он должен был показаться Камилле. Тем, кто приходит в подходящий момент, чтобы восстановить порядок и дисциплину. Его слова оказали необычное воздействие. Самуэль и Филиппо неуверенно усмехнулись. Но выговор отца заставил их прикусить языки. Резкую смену регистра в поведении с ней Камилла смогла наблюдать, когда после обеда Филиппо вышел с матерью в кафе поесть штрудель с мороженым. Самуэль снова стал вести себя с ней слащаво-предупредительно.

А сейчас очередь Лео вспомнить то чувство умиротворения, с которым он оставил вечером после ужина Самуэля и Камиллу, развалившихся у камина. Он как будто снова слышит собственный голос: «Не лежите так близко к огню!» А также крики Самуэля: «Папа, папа! Быстрее сюда! Камилла не дышит! Папа, иди сюда, пожалуйста!» Эти крики о помощи он услышал позднее, из своей комнаты, уже лежа в постели с книжкой. Лео снова вспоминает, с какой прытью он помчался в гостиную. Он увидел там испуганного Самуэля, склонившегося над Камиллой, которая задыхалась от кашля, судорожно глотая между приступами кашля кислород, в котором так нуждался каждый квадратный сантиметр ее тела. Ее руки и лицо в буквальном смысле посинели.

Тогда вся неловкость, которую до сих пор Лео, бог знает почему, испытывал в присутствии этой девочки, внезапно исчезла. Лео Понтекорво, детский врач-онколог, привыкший иметь дело с более сложными случаями, перед сильным приступом астмы (вызванным дымом камина или нервами) повел себя с образцовым спокойствием и хладнокровием.

Он открыл створку шкафа, в котором Рахиль хранила аптечку, вынул из нее ингалятор, шприц и ампулы. Затем он подошел к Камилле, отстранил Самуэля и выполнил все необходимые действия. Сначала Лео прислонил ее руки к стене и почти силой засунул ингалятор в рот, впрыснув адреналин. Так как это только отчасти решило проблему, он взял ампулу и шприц и решительно, по-мужски, ввел в вены девочки прозрачную жидкость. Две минуты спустя все было кончено. Камилла лежала на диване и глубоко дышала. Самуэль рядом с ней не переставал всхлипывать, а Лео, спокойный, как олимпийские боги, сказал: «Пойду приготовлю вам ромашкового чая. Боюсь, вы в этом нуждаетесь».

Именно это спокойствие и невозмутимость, с которой он действовал в чрезвычайной ситуации, так поразили Камиллу. Кстати, а не было ли это притворным мужеством? И вообще, не спутала ли она профессионализм с героическим жестом? Неужели это недоразумение вселило дерзость в эту маленькую психопатку?

Возможно. Сколько раз ее родители, родители друзей, школьные учителя не знали, как себя вести при особенно сильных приступах, которые постоянно мучили ее.

В тот же момент она увидела отца своего Сэми во всей красе. Он повел себя с ней так, как она того желала. Он лечил ее так, как она того желала. Он прикасался к ней, как нужно было к ней прикасаться. Четко, решительно, но не грубо, без всякого волнения. Именно это так впечатлило Камиллу? Она даже не учла, что он играл на своей территории. Что он чувствовал себя как рыба в воде. Что это была его профессия, повседневное рутинное дело. Но откуда она могла это знать? Или она знала это? Сейчас, в измененном состоянии сознания (он вытянулся на своем ложе и положил руки под подбородок), вспоминая все события прошедшего, он начал подозревать, что она притворялась. Что она использовала свои исключительные способности актрисы и манипуляторши, чтобы симулировать приступ. Зная, что так она сможет выкурить его из норы. Так и случилось? Она загнала его с самого начала? Лео не знает этого. Он не может этого сказать. Он настолько одинок, он запутался, он стоит на краю бездны.

В общем, на четвертый день в Анзере появилось первое письмо. Первый странный признак: место, в котором оно было обнаружено. Лео вошел в комнату босиком в халате, с полотенцем на плечах и закрыл дверь. Он сбросил с себя халат, поежившись от холода, швырнул его на кровать и машинально открыл ящичек, в который в первый день приезда Рахиль сложила его трусы, носки, майки. Когда он опустил туда руку, чтобы достать трусы, он почувствовал под пальцами шершавую поверхность бумаги. Возможно, это был конверт. Лео схватил его, конечно, речь шла об ошибке или какой-нибудь шутке Рахили. Но надпись «Профессору Понтекорво», сделанная округлым и четким почерком, показалась ему еще одним недвусмысленным намеком (или, по крайней мере, кажется сейчас, когда он об этом вспоминает).

Это не вызвало бы у него такого беспокойства, если часом ранее, войдя, как обычно, в ванную, чтобы принять душ, он не обнаружил бы другого неприятного сюрприза.

На полочке под окном лежала прокладка, которую, по всей видимости, только недавно оторвали, поэтому она была не сильно испачкана. У Лео это вызвало сильное раздражение. Сначала он подумал, что это Рахиль по забывчивости оставила ее здесь. Но вспомнив, что такого не случалось ни разу за все годы их брака, он понял, что чуть-чуть выпачканная кровью прокладка принадлежала Камилле, которая забыла ее, как типичный рассеянный и неаккуратный подросток.

Но сейчас? Сейчас, учитывая письмо с неуместным содержанием, та использованная прокладка приобретала совсем другое значение. Она была оставлена там намеренно? Но зачем? Чтобы подготовить получение письма? Что-то вроде игры в поиск сокровищ с разбросанными повсюду подсказками? И в случае чего, какая награда ждала в конце игры? Или речь шла об извращенном признании в любви или об угрозе? Да и вообще, чего можно было ожидать от девицы, которая постоянно молчала, а потом болтала без умолку на чужом языке? Все это представлялось довольно неприятным. Даже неприемлемым и неприличным.

Что он должен был сделать? Вернуть ей письмо, не открывая, сурово отчитать ее, сказать ей, чтобы она больше не позволяла себе оставлять кое-какие сюрпризы в ванной и копаться в ящичке, в котором взрослые хранят, черт возьми, нижнее белье. Обратиться к ней с той же резкостью, с какой он иногда обращался к своим сыновьям, и объяснить, что девчонка двенадцати лет не должна писать письма пятидесятилетним мужчинам.

Именно это он должен был сделать. Представим, что он сделал бы это. Что тогда бы случилось? Учитывая нервозность Камиллы, она, конечно бы, расплакалась. Необычная буйность ее реакций. Вот чего стоило опасаться. А если бы Рахиль и ребята застали ее, униженную, всю в слезах? Лео пришлось бы объяснять семье множество неприятных вещей, начиная с того, что сделала Камилла. Каникулы были бы непоправимо испорчены. Потом он должен был бы терпеть обиду своего младшего сына и раздражение Рахили. И на этом история бы не завершилась. Ему пришлось бы разговаривать с родителями Камиллы, той вульгарной семейкой (викингом и его подругой), чтобы объяснить всю неприятную суть проблемы. Учитывая, как они смотрели на дочь, как относились к ней и как позволяли ей все, сколько раз на дню звонили ей, с тех пор как она здесь находилась, как порадовали ее, отправив ее в горы, несмотря на явный протест Понтекорво, для Камиллы было бы несложно убедить их, что это он склонил ее на столь неподобающее поведение. Лео попытался вспомнить, не сказал ли он чего-нибудь двусмысленного днем раньше, когда они говорили о Париже.

Все эти предположения, мысли, вопросы мучили его, пока он стоял там, мокрый, замерзший, с промокшим письмом в руках. Может быть, лучше подождать Рахиль? Может быть, лучше перепоручить это дело самой разумной на свете женщине? Да, было бы лучше Рахили поговорить с Камиллой. Было бы также лучше, если б Рахиль поговорила с ее родителями. Он не хотел вмешиваться в эту историю. Мысль о том, что его Рахиль займется всем этим, как обычно, успокоила Лео.

Стоит заметить, что если в своей профессии Лео Понтекорво отличался беспристрастностью и предприимчивостью опытного профессионала, то, столкнувшись с неприятностями вне работы, оказывался ужасающе непригодным решить практическую задачу.

С раннего детства он привык перепоручать подобные сложности своей матери, сосредоточившись на учебе и карьере. «Беговые лошадки не занимаются организацией скачек, они бегут!» Это выражение придумала его услужливая матушка.

Результат самоотверженной преданности науке и полной отстраненности от насущных проблем был парадоксален: в настоящее время, в свои пятьдесят лет, выдающийся профессор университета, отважное светило медицины, обаятельнейший оратор, обожаемый отец и верный муж не имел ни малейшего представления, где стоят в очереди на почте, чтобы отправить заказное письмо, и как оплатить коммунальные счета. Не говоря уже о том, что он приходил в ужас, когда ему надо было подписать чек.

Хорошо хоть, когда скончалась его матушка и он должен был погрузиться во все эти неприятности и взять на себя все эти обязанности, рядом с ним уже была Рахиль.

В целом это полное отсутствие конкретности и одновременно профессиональный успех как будто сделали из Лео человека, страдающего раздвоением личности. Он отлично справлялся с вещами, которые входили в круг его профессиональных интересов, и демонстрировал полную непригодность в решении всех остальных проблем, со временем приобретя суеверное предубеждение в их отношении. Самая агрессивная и изощренная бюрократия — на самом деле обыкновенное правосудие — вызывало в нем страшное волнение. Чтобы отправить его в отключку, достаточно было патрулю дорожной полиции остановить Лео для простой проверки водительских прав. Он начинал лихорадочно копаться в бардачке машины в поисках документов, как неопытный торговец наркотиками, которого остановили на таможне международного аэропорта и который делает вид, что не может открыть свои чемоданы с двойным дном, набитые кокой.

Все это объясняет, почему, обнаружив письмо и связав его с прокладкой и оба предмета с Камиллой, Лео задрожал. И почему в его перевозбужденном сознании сразу стали возникать апокалиптические теории, которые обычно отравляют жизнь параноиков. Вот почему он почувствовал себя в ловушке, представил на скамье подсудимых. Это же объясняет, почему ему достаточно было подумать о Рахили, чтобы успокоится и забыть о всех своих волнениях как о смешных проявлениях нервоза. Но прежде всего вышесказанное объясняет, почему, помедлив, он все же открыл конверт, забыв, что непременным условием для того, чтобы остаться совершенно чистеньким в этом деле, было вручить Рахили нераспечатанное письмо. Дело в том, что наконец успокоившись, он уступил любопытству и захотел узнать, что было написано в письме.

Может быть, здесь не было никаких уловок? Тогда почему она положила его в ящичек? Почему не вручила прямо в руки? Может быть, это место показалось ей наиболее надежным, где он сможет найти письмо, так чтобы никто его не видел. Но разве не это называют «уловками»? Сделать сообщником человека, с которым у тебя могут быть только формальные отношения. Какая необходимость была в том, чтобы отвечать на это послание запиской? Как бы ни был вежлив и холоден его ответ, в любом случае он становился компрометирующим документом. Чем еще может стать записка, адресованная пятидесятилетним отцом семейства двенадцатилетней девочке? Доказательством, что он ответил (а следовательно, придал значение) на провокацию девочки. Их никто бы не смог переубедить, что записка принадлежит кому-то другому.

(Видите? Каждый раз, когда Лео Понтекорво оказывался в безвыходном положении, он начинал думать об остальном мире в третьем лице множественного числа. Весь остальной мир становился безличным «они», желающими причинить ему зло, поставить его в трудное положение, загнать в угол.)

Эти новые беспокойные мысли не помешали ему вытащить письмо из уже открытого конверта.

Нелогичность его поведения заключалась в том, что опасения, которые должны были бы привести его к аккуратности и осторожности, направляли его по ошибочному пути легкомыслия и противоречия. И этот путь приводил его к бездействию. Это был замкнутый круг: страх порождал неосторожность, неосторожность выражалась в безответственном поступке. И все вместе порождало бездействие.

Подобным образом повел себя Лео несколько лет назад с одним своим помощником по имени Вальтер. Тогда он тоже попал в крайне неприятную историю. Да, Вальтер, он всегда опаздывал в университет и всегда имел помятое лицо человека, который не спит по ночам. Одаренный парень, из тех, кто очень нравился Лео и вызывал крапивную лихорадку у Рахили. («Зачем ты так часто приводишь его домой? Почему он всегда ходит к нам ужинать? Тебя не раздражает его лесть? Все эти комплименты, вся эта медоточивость». — «Да, ладно. Посмеемся. Он хороший парень, мошки не обидит. Он очень забавный. Знает кучу разных вещей. Просто он очень темпераментный. И из всех моих учеников он самый многообещающий. У него не совсем хорошо обстоят дела дома. И мне приятно помочь ему немного».)

Так вот, именно этот тип, которому так симпатизировал Лео и который был так неприятен Рахили, как-то после лекций задержался в кабинете Лео дольше обычного, чтобы попросить у профессора взаймы.

«Сколько тебе нужно?»

«Приличная сумма, Лео».

«Да, но сколько?»

«Около десяти миллионов. Но если ты не можешь…»

«Спокойно. Я же не сказал, что не могу… Но ты ведь понимаешь, что речь идет о значительной сумме. Понимаешь, что я должен поговорить с Рахилью. Знаешь, что она занимается семейным бюджетом. Ты же знаешь, что я совсем не разбираюсь в некоторых делах».

«Тогда нет, спасибо. Лучше нет. Не думаю, что меня так любят в твоем доме…»

«Не говори глупости. Рахиль тебя обожает».

«Нет, Лео. Лучше нет. Не хочу создавать проблемы тебе и Рахили».

«Успокойся. Вообще-то деньги мои. Это я их зарабатываю, трудясь каждый день. Я тебе только сказал, что должен поговорить с Рахилью, потому что она занимается подсчетами. Могу спросить, зачем они тебе нужны?»

«Э-э, это очень тяжелая и унизительная штука».

«Что же, если ты не хочешь или не можешь мне этого сказать… только вот…»

«Нет, я хочу тебе сказать. Более того, я должен тебе это сказать, я не должен ничего скрывать… Речь идет о моей матери… Да, о моей матери. С тех пор, как отец нас оставил, с тех пор, как его нет с нами… она немного не в себе. Знаешь, моя мать из тех женщин, которые полностью вверяют себя мужчине, из тех женщин, которые составляют единое целое с мужем. Они не могут существовать без мужа. Ужасно тяжело описывать ту сцену, при виде которой я присутствовал. Самое ужасное, что я не мог даже вмешаться. У меня у самого куча проблем».

«Могу представить».

«Я чувствую себя виноватым. Я не был рядом с ней в последние два года. Я не видел, что происходило. Но уже было слишком поздно…»

«Да, но поздно что?»

«Моя мама спилась. Я с трудом могу в это поверить. Не могу себе представить, что она страдает от алкоголизма. Да, именно так. Это начинается постепенно, незаметно, пока ты не увязаешь в этом болоте по уши. И уже слишком поздно… Бедная мама, все началось с этих проклятых аперитивов. Знаешь, сейчас я не могу даже слышать слово „аперитив“. Меня тошнит от этого слова. Когда она говорит мне: „А не выпить ли нам по аперитивчику?“ — я едва сдерживаюсь, чтобы ее не поколотить. Она так сладострастно произносит слово „аперитив“, что я прихожу в отчаяние».

«А сейчас как обстоят дела?»

«Ты бы на нее посмотрел, Лео. Она похожа на привидение. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, в чем дело. Она говорит, что рюмочка перед ужином полезна для ее здоровья, поднимает ей настроение. Потому что вечером ей тяжелее всего. И она должна как-то преодолеть это. Расслабиться. И вот стакан вина, „апероль“, „мартини“, прежде чем сесть за стол… Потом за этим стаканом еще один, и вот ее жизнь превращается в бесконечный аперитив, начинающийся с утра, едва она откроет глаза, и заканчивающийся вечером, когда она засыпает пьяная. Каждое утро я нахожу ее в разных углах дома. Ее кровать даже не расстелена. Она предпочитает засыпать в обнимку с унитазом, или на диване, или на кухне. Где угодно, но только не в постели. Я пытаюсь разбудить ее. Черт, она храпит как боров. И как только открывает глаза, снова набрасывается на эти проклятые аперитивы. Она начинает пить рано, от нее постоянно несет спиртным. Она никогда не бывает трезвой. Она бредит. Смеется. Плачет. У нее паранойя. Она постоянно лжет, Лео, постоянно. Все это продолжается шесть месяцев, и с каждым днем все становится хуже. Мне кажется, что она катится в пропасть. И я больше не могу, Лео. Я больше не могу».

«Ты с кем-нибудь говорил об этом? Я имею в виду, до сегодняшнего дня?»

«Я говорил об этом с Лореданой. Я спросил у нее совета с профессиональной точки зрения: в сущности, зависимость — это психическое расстройство. Она дала мне парочку адресов своих коллег, которые работают в реабилитационных центрах и занимаются зависимостями. Знаешь, все эти „Анонимные алкоголики“ и прочая фигня. Я там побывал. Я посмотрел, как они работают. Посмотрел на народ, который их посещает. Это ужасно, Лео. Настоящее зомбирование. Я не могу себе представить мать среди них. Она очень хрупкая женщина, она не привыкла страдать, страдание непереносимо для нее. Я не могу поместить ее туда. Это разрушит ее. Одна из причин, по которым она не оправилась после смерти мужа, — меньший доход. Она должна была урезать свои расходы, отказаться о некоторых привычек. Я думаю, она пьет, чтобы не видеть то убожество, которое ее окружает. Вот почему я не могу поместить ее в то место со всем этим народом. Она там не выживет. Или выйдет еще хуже, чем была».

«И что ты решил?»

«Я почти пришел в отчаяние, пока один верный друг не подбросил мне брошюрку одной клиники. Сказочное место, Лео. На побережье в Амальфи. Розовая вилла на берегу моря. Сад, примыкающий к прекрасной бухте. Я по десять раз на дню читаю эту брошюрку, и там речь не идет ни о каких алкоголиках или наркоманах. Только эвфемизмы. Мягкие, ободряющие слова. Я спросил у друга, что это за место, и он сказал, что это частная клиника, куда кладут важных людей, страдающих от всякого рода зависимостей. Знаменитости могут рассчитывать на максимальную эффективность и профессионализм с максимальной анонимностью. В прошлые выходные я даже осмотрел место, поговорил с директором и сразу же понял, что это подходящее место. Только там моя мать снова смогла бы стать моей матерью. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Проблема в том, что полное лечение стоит бешеных денег. Мы не можем себе этого позволить, по крайней мере сейчас. Я пытаюсь продать кое-что из наследства отца. Но мне не хотелось бы продавать все по сниженной цене, потому что нужда приперла, понимаешь? Я уверен, что если выждать время, можно продать все по подходящей стоимости. В общем, теперь ты знаешь мою грустную историю. Если сейчас ты мне выдашь аванс за первый триместр, я постараюсь вернуть тебе его в течение месяца. Или как только продам дом и смогу погасить весь долг полностью. Кроме того, твои деньги будут в надежных руках: никто лучше тебя не знает, как мало я зарабатываю и насколько я смог бы увеличить свои доходы в ближайшие годы. Я был бы безумцем, если бы пожелал надуть своего начальника. Вот, Лео, мои доводы и гарантии. Это ведь чистое дело, не правда ли?»

Чистейшее для Лео, но абсолютно грязное для Рахили, которая, узнав о ситуации от мужа, не смогла сдержать сарказма:

«И ты ему, конечно, дал денег не моргнув глазом?»

«А что я должен был сделать?»

«Например, не давать ему их».

«Успокойся. Я принял меры предосторожности. Это верное дело. Сейчас Вальтер продает дом. Он вернет мне долг раньше, чем ты можешь себе представить».

«А ты сам видел этот дом?»

«Я же не агент по продаже недвижимости!»

«Он тебе показал какой-нибудь документ?»

«Я не банковский работник».

«Где этот дом, Лео?»

«Не имею ни малейшего представления. Разве так важно для тебя знать его расположение?»

«Мне важно знать, существует ли он вообще. Мне кажется, что важно знать, принадлежит ли он ему. Может быть, этот дом куплен в рассрочку. Мне кажется, нужно точно узнать, нужны ли ему деньги в связи с той слезливой историей, которую он приготовил для тебя. Или ему требуется такая сумма, чтобы расплатиться с букмекером на скачках или ипотекой. Видишь ли, зная его…»

«Не понимаю, почему мои ассистент, более того — просто хороший парень, карьера которого в моих руках, должен обманом выманивать у меня деньги».

«Хороший парень? Человек, страдающий манией величия. Болтун. Пустышка. Предположим, что его история — правда, он что, не мог отправить свою мать в какой-нибудь центр? Обязательно нужно посылать ее в пятизвездочный отель? Да еще за наш счет?»

«Я поражен, Рахиль. Поражен твоей черствостью. Поражен твоим сарказмом. Позволь сказать, дорогая, иногда твое недоверие к людям меня огорчает… Почему ты всегда придаешь значение мелочам, не обращая внимание на весь сценарий?»

«Дорогой мой, каким образом ты ссудил ему деньги?»

«Конечно, не наличными. Я выписал чек. То есть все официально. Но не хочешь ли ты, чтобы меня приняли за ростовщика?»

«И когда он должен вернуть тебе первую часть долга?»

«Ровно через месяц. Чтобы продемонстрировать мне свои добрые намерения, он мне сказал, что в первый месяц он мне вернет сумму, более-менее равную половине взноса. Успокойся, дорогая. У меня все под контролем. Говорю тебе, это чистое дело».

Чистейшее, в самом деле. За исключением того, что из-за повторяющихся промахов в академических делах Вальтера Лео вынужден был отказаться от этого своего «симпатичного» ассистента, когда тот выплатил только первую часть.

Чистейшее дело. Жаль только, Лео не мог знать, что некоторое время спустя Вальтер публично обвинит его в том, что он — ростовщик. А потом будет рассказывать судье, что этот проклятый ростовщик сначала шантажировал его, а потом уволил. Чтобы доказать правоту своего обвинения, Вальтер представит чек, подписанный Лео, который свидетельствовал о том, что этот мерзкий кровосос заставил несчастного ассистента вернуть сумму, на пятьдесят процентов превосходящую условленную ставку, воспользовавшись отчаянным положением должника. Действительно, непосильная комиссия.

Вот самый значительный и показательный пример доверчивости Лео. И самый яркий. Проблема Лео, как на работе в больнице, так и в университете, заключалась в том, что, столкнувшись с любой формальностью бюрократического характера, он настолько тупел, что в конце концов, чтобы избавиться от нее, перепоручал ее кому-нибудь другому. Каждый раз, когда кто-нибудь приносил ему документ на подпись, он быстро подписывал его, пробормотав: «Лучше займись этим ты». Как будто скорость, с которой он желал убрать документ с глаз долой, освобождала его от ответственности. Как люди, страдающие булимией и вечно сидящие на диете, быстро едят, обманывая себя иллюзией, будто организм не заметит всю ту пищу, которую они проглотили, так и Лео посвящал документации, неизбежной при его работе, как можно меньше времени. При его попустительстве могли произойти самые невероятные административные пакости, о которых он даже не догадывался. Его поведение в больнице напоминало поведение некоторых землевладельцев прошлых веков: чтобы не иметь забот или не заниматься делами, которые, по их мнению, не соответствовали их положению, они перепоручали их изворотливым или нечестным управляющим и после нескольких поколений растрат и воровства оказывались обманутыми и разоренными с заложенным и перезаложенным имуществом. Рахиль боялась легкомыслия мужа, его небрежности, противоречащей принципам, которым научил ее осмотрительнейший родитель. Но его гениальность в лечении, постоянные успехи Лео, деньги, которыми он осыпал ее, не позволяли ей упрекать его, как бы она того хотела и должна была. Хотя иногда Рахиль не могла сдержаться и задавала ему сложные вопросы относительно бухгалтерии: «Почему клиника до сих пор не выслала финансовые отчеты за ноябрь?»

«Откуда мне это знать? Я всего лишь хочу спокойно работать без всей этой ерунды».

«Ты хочешь сказать, что ты потерял эти отчеты?» И он, чтобы избавиться побыстрей от всех этих расспросов и чтобы не отрывать свой драгоценный зад от ящика Пандоры, с типичной грубостью балбеса, отвечал ей: «Ты полагаешь, что со всей этой кучей сотрудников вокруг я сам должен заниматься всеми этими делами? Отчеты найдутся».

Я думаю, что все вышеописанное позволяет лучше понять душевное состояние Лео во время его беспокойного внутреннего монолога, стоящего там с письмом в руке (уже открытым) и пребывающего в безотчетном страхе, что прямо сейчас к нему ворвутся швейцарские полицейские, чтобы арестовать его и обвинить в растлении малолетних и бог знает еще каких мерзостях.

И тем не менее…

И тем не менее, несмотря на все внутреннее смятение, побеждает возбужденное любопытство. Конечно, возбуждение всегда связано с желанием, чтобы воплотился наш самый страшный кошмар. Но с этим типом нездорового возбуждения связано нечто более банальное — тщеславие. Да, именно оно. Письмо-то было написано молоденькой женщиной уже стареющему мужчине. Если не думать о возрасте этих людей, забыть их положение в обществе, а также вынести за скобки семейные связи, они остаются женщиной и мужчиной. Он и она. В постоянных отношениях обольщения, в которых природа постоянно повторяет себя. Редкий мужчина устоит перед лестью, пусть даже исходящей от женщины, менее всего подходящей по разным причинам. Да и стоит сказать, что Лео был склонен (хотя сам бы этого никогда не признал) гордиться победами на любовном фронте. Более того, именно это тщеславие, столь сильное в нем, не позволяло ему из принципа хоть раз изменить Рахили, с тех пор как они поженились. И уверяю вас, что в нынешнем окружении Лео и в среде, из которой он вышел, такая верность была скорее редкостью. Среди старинных друзей его семьи, среди университетских коллег или в больнице не было ни одного, кто хоть бы раз не позволил себе маленькую интрижку и не поддался чарам какой-нибудь прелестной искательницы приключений во время съезда или в палате. Но только не Лео Понтекорво.

Бог знает, смог бы он на это решиться или нет. Лео предпочитал не использовать преимущества, которые давали ему университет и больница. Но несмотря на то что Лео был сосредоточен на своей работе и по-царски небрежен в остальном, это не мешало ему замечать, что он является объектом особого внимания для самых способных студенток, самых расторопных медсестер, самых предприимчивых коллег. И иногда даже матерей его пациентов, особенно когда их детишкам становилось лучше. Тем не менее для Лео было несложно не придавать значения всем этим авансам. Он уже с удовлетворением чувствовал, что его положение в обществе и крепкое и моложавое тело с густой сизой порослью на груди вызывали неодолимое плотское искушение у многих синьорин. Люди недооценивают эротическое удовольствие, которое можно получить, не уступая многочисленным предложениям, которые буквально сыплются на тебя. Окружение, в котором вырос Лео (евреи пятидесятых с неукротимой жаждой жизни), было достаточно свободных нравов, чтобы вызвать в нем, по контрасту, некоторую пресыщенность флиртом и беспорядочными отношениями. Он терпеть не мог коллег, которые пользовались своей небольшой властью для эротического шантажа, не говоря уже о тех, которые посылали к черту свою семью ради попки какой-нибудь смазливой провинциалочки. Он также осуждал тех, кто обращался к студенткам или медсестрам с двусмысленными фразами. А больше всего ему нравилось выделяться на фоне среднестатистических особей мужского пола. Вот почему игнорировать всякого рода сексуальные заигрывания входило в его понятие мужественности. Это было скорее вопросом эстетического характера, нежели моральным запретом. Бога ради! Ему достаточно было вообразить себя рядом с молодой женщиной, чтобы почувствовать, как нелепо смотрится его тело стареющего пятидесятилетнего человека.

Тем не менее каждый раз, когда Лео получал аванс за минуту до того, как отвергнуть его, или минуту спустя после отказа, он не мог не испытать двойственное чувство: радость ощущать себя желанным мужчиной, смешанная с гордостью за умение сохранять свою верность жене и принципам без особых усилий.

(Даже сейчас человеческий ресурс, подогревавший в нем склонность к умеренному, но пунктуальному мастурбированию, которой отличаются все мужчины средних лет, составляла армия всех милых дам, которым он сказал «нет».)

Вот какими чувствами был обуреваем Лео, сжимая в руках открытое письмо, намокшее от пота. Он был возбужден. Не потому, что двенадцатилетняя девчонка написала ему письмо (в ней не было ничего возбуждающего, так как и вообще в любой двенадцатилетней девчонке). Но было соблазнительно добавить в список своих виртуальных побед столь юное существо. Ощущение полной власти — вот что пагубно действует на многих успешных мужчин. Лео как будто говорил себе: не только медсестры, не только студентки. Ты можешь обладать всеми ими…

Но именно поэтому, когда он решился наконец извлечь письмо из конверта, Лео был разочарован, обнаружив маленькую записочку на французском языке следующего содержания:

«Месье Понтекорво,

благодарю Вас за то, что Вы пригласили меня и моего Самуэля. Доброта вашей семьи делает особенно приятным наше пребывание здесь.

Искренне Ваша,

Камилла».

Не требовалось говорить на безупречном французском, чтобы понять, что язык, который использовала Камилла, более подходил для делового письма, нежели для личного послания. Официозный французский и, следовательно, менее всего подходящий к случаю. Да и вообще само послание было излишней формальностью. Не то чтобы Лео ожидал открытого признания в любви, но хотя бы благодарность за то, как он поставил на место своих невоспитанных сыновей. Не говоря уже о том, с каким профессионализмом и силой он спас ей жизнь.

Но зачем было подбрасывать эту бессодержательную записочку, без какого-либо признания, в ящик с его нижним бельем? Зачем было оставлять прокладку, испачканную кровью? Что все это, черт возьми, значит?

В конце концов Лео пришел к мысли, что ничего, абсолютно ничего. Просто девочка была немного рассеянна и смущена. А он повел себя как дурак, предавшись всем этим бесполезным размышлениям. Что еще можно ожидать от девчонки, которая обращается к родителям по-французски? Это была ее манера поведения. Она каждый раз прибегала к французскому, когда чувствовала себя неуютно. Она использовала этот язык в тот день с родителями, а теперь с ним. После того, как он увидел ее такой беспомощной, хрупкой…

Лео оделся и спустился в гостиную, испытывая одновременно разочарование и облегчение. В поведении Камиллы ничего не изменилось. Она, одетая, как всегда, в свои блеклые тряпки, лежала на диване перед камином и болтала голыми ногами. Ее пятки слегка покраснели от близости к огню, который перестал потрескивать. Камилла подняла голову от книжки и на мгновение задержала на нем взгляд своих огромных глазищ, но потом сразу же вернулась к чтению. Она притащила с собой все эти книжонки про маленьких принцев, молодых будд, чаек Джонатанов, которые портят вкус читающих подростков. Столик рядом с диваном был просто завален всей этой литературной дешевкой.

Камилла, казалось, нисколько не удивилась, увидев перед собой Лео. Более того, она не предпринимала никаких попыток общения. Это означало, что ее не интересовал ответ. Или ей было достаточно заставить взрослого человека поволноваться? Что это было — шутка? Она хотела испытать его, разыграть? Все было возможно. И скорее всего, ничего бы не случилось, если бы он в свою очередь не решил поиграться.

Когда Лео спрашивает себя, зачем он это сделал, кто заставил его ввязаться в эту игру, он не находит подходящего ответа. Только ряд спутанных туманных ретроспективных объяснений. Он это сделал, потому что ему было скучно. А может быть, потому что он не обнаружил в первом письме Камиллы того, что ожидал. Из-за поражения. Неужели это маленькое разочарование разбудило в нем игривый дух, который он держал в узде десятки лет благодаря толпам молодых женщин у его ног? Тем не менее этой ненормальной девчонке, бог знает как, удалось добиться того, чего до нее не удавалось никому.

Но Лео знает, что вопрошать себя, как ей это удалось, столь же бессмысленно, как спрашивать, почему люди заболевают раком. В природе все подчиняется извращенной логике воспаления. Не только клетки твоей простаты или ободочной кишки внезапно, без предупреждения, воспаляются. Ты сам воспаляешься.

И прежде чем броситься в огонь, наш осторожный Лео снова решил испытать судьбу. Именно поэтому на утро пятого дня, перед тем как отправиться с сыновьями на лыжную трассу, он бросил в тот же ящик с нижним бельем ответное письмо, не менее краткое и не менее бессмысленное писульки Камиллы.

Игра. Всего лишь игра. Маленькая шутка в ответ на другую шутку: посмотрим, насколько ты ловкая и пронырливая, чтобы второй раз незаметно пробраться в мою спальню, и хватит ли у тебя смекалки сообразить, где я спрятал письмо. Подобные мысли развлекли Лео. Правда, потом все утро он мучился в страхе, что Рахиль перехватит послание. Это кончилось бы дурно. Какие бы он смог придумать оправдания? Как объяснить жене, что он спрятал в белье письмо, адресованное девушке его сына? Увы, некоторые вещи нельзя оправдать.

Хорошо, в этом письме нет ничего неприличного. Пусть Рахиль откроет его и увидит, что там нет ничего такого. Но сам факт того, что он написал его, что у него возникло желание написать его, а потом спрятать… одно это делает из тебя мужчину со странными и болезненными фантазиями. Так, лыжная прогулка Лео в утро пятого дня превратилась в кошмар. И это было особенно обидно, учитывая, что выдался прекрасный день: чистый свежий снег скрипел под лыжами, светило солнце, а небо отливало кобальтовой синевой.

А Лео не смог даже насладиться омлетом с ростбифом. Ему не терпелось вернуться домой и увидеть, что сталось с письмом. Проверить, на месте ли оно. Он клялся, что если найдет это чертово письмо на месте, то сожжет его вместе со всей этой глупой историей, в которую он позволил себя втянуть.

Лео чуть не сломал себе ногу, спускаясь с горы, подражая ребятам и забыв о том, что мужчина его комплекции может развить действительно опасную скорость. И все из-за нетерпения узнать, нашел ли кто-нибудь письмо (Рахиль или Камилла) или оно все еще в ящичке.

А как он несся на машине по ледяной дороге, к тому же Лео не переодел даже мокрые носки. Только припарковав машину, он снова постарался принять пристойный вид. Он вытащил из багажника кроссовки, надел их и с замирающим сердцем вошел в дом. Тишина и беспорядок в доме произвели на него ужасное впечатление. Куда ушли эти двое? Впервые он не застал их на месте. Куда они провалились? И почему в доме такой бардак? Лео побежал в комнату. Он открыл ящик. Конверта не было. Кто-то забрал его.

Когда эти двое вернулись (женщина и девочка, которых из-за хрупкого сложения и заговорщицкого вида можно было принять за мать и дочь или, по крайней мере, за тетю и племянницу), их поведение положило конец двум самым мучительным часам жизни Лео. Достаточно было посмотреть на них, таких вдохновленных, усталых и веселых, чтобы понять следующее: кто бы из них обеих ни нашел письмо, ему нечего было волноваться. Однако после стольких волнений он не мог не наброситься на них для разрядки:

«Можно узнать, куда вы провалились?»

«Ты с ума сошел? Как ты разговариваешь с нами? Извини его, Камилла, мой муж обычно не выражается так, только когда очень сильно рассержен. Нужно только понять, что его так рассердило?»

«Я не рассержен. Я просто волновался. Возвращаюсь домой. Вас нет. В доме беспорядок. После того, что случилось с Камиллой вчера вечером… Я начал думать, что…»

«Ты прав, дорогой. Просто Камилле сегодня утром вдруг захотелось прогуляться. Она казалась такой счастливой. Она попросила меня пройтись с ней. Знаешь, она никогда ни о чем не просила. В общем, мы доехали на автобусе до Крана и прошлись по магазинам, как настоящие синьоры. Вот посмотри-ка, что мы купили. Тебе нравится?»

Рахиль вынула из пакета два шерстяных свитера с горлом, один голубой, другой оранжевый: «Этот для Фила, а этот для Сэми».

Казалось, что все предубеждения, которые Рахиль имела против Камиллы, рассеялись после совместного похода за покупками. Посмотрите-ка на них — прямо-таки лучшие подружки. Такое согласие продлилось весь оставшийся день. На этот раз Камилла даже помогла Рахили приготовить ужин. А Лео, подбрасывая поленца в камин, слышал, как они смеялись, будто две школьные приятельницы. Но что же сталось с письмом? На какое-то мгновение он даже подумал: а что, если Рахиль, прекрасно зная его, тоже решила поучаствовать в розыгрыше, который казался ему таким забавным? Но нет. Рахиль не была способна на подобные шутки. С другой стороны, Лео досадовал, что Камилла увидела его вне себя. Мужчине его лет и его положения вести себя так было неприлично. Он почувствовал себя смешным. В последнее время это стало случаться с ним слишком часто, и это ему совсем не нравилось.

ОК, сейчас самое время положить конец всей этой глупой истории. Маленькая психопатка послала мне абсурдное письмо, я ей ответил в соответствии с ее странным поведением. Но теперь все. Тема закрыта. Дорогой мой, ты только изобрел еще один способ помучить себя, и это при твоей склонности к параноидальным идеям. Впрочем, классический случай. А теперь вернемся к нормальной жизни. Девчонка, конечно, не ответит.

Дорогой Лео,

ты не можешь себе представить, как меня злит тот факт, что тебе так грустно живется с женой. Я думала, что мой отец — самый несчастный человек на свете. Но познакомившись с тобой, я поняла, что бывает хуже. Поэтому я хочу спасти тебя. Спасти от всей этой мерзости, в которой ты живешь. Очень сложно описать, что я испытываю. Но это особое чувство, которое я не испытывала ни разу с самого начала своей жизни. Я люблю тебя. А сейчас я тебя люблю, потому что знаю, что и ты меня любишь. Я знаю это давно. В тот день в горах я не могла поверить, что ты мне ответил. Но когда я увидела твой ответ, я сказала себе: он тебя любит. И тогда я поняла, что должна во что бы то ни стало помочь тебе. Сейчас в мои двенадцать (скоро тринадцать) я поняла, что должна сделать в своей жизни. Я должна помочь тебе избавиться от этого брака.

От всего сердца,

Камилла.

Я должна помочь тебе избавиться от этого брака. Интересно, как бы она это сделала? Хотя да, Камилла сделала бы это. Ей бы удалось провернуть самое большое, самое бесполезное и разрушительное дело в своей жизни: разрушить брак Лео, в котором тот всегда хотел состоять. Она сделала бы это самым смешным и парадоксальным, но естественным для нее образом. При помощи этих слащавых и опасных полуграмотных писем, которыми она засыпала Лео после их возвращения с гор. Эти письма становились более длинными, более страстными и более частыми. Он находил их каждый день в раздевалке, в ящичке с нижним бельем (синьорина не отличалась изобретательностью вопреки его ожиданиям). В конце концов его уже подташнивало от них. Об их содержании можно судить по приведенным ранее строчкам: это было пятнадцатое письмо в сумме и восьмое после возвращения с Анзера.

Месяцы слов, месяцы напыщенных, несвязанных и легкомысленных фраз, в которых проявлялась вся оторванность Камиллы от реального мира. Старый добрый концепт «реальных фактов» в ее случае терял всякий смысл.

Столкнувшись с этим словесным потоком эпистолярного мусора, Лео осознал невыносимость отчужденности, в которой он находился, в которой находимся все мы. Он понял, что оказался в полном одиночестве из-за невозможности открыть кому-либо, что он стал против своей воли одним из главных действующих лиц гротескной комедии. Его положение уже было таковым, что Лео не мог никому признаться, что он потерял контроль, что с ним происходит нечто невероятное и что он ничего не может с этим поделать. У него не было ни одного доверенного лица, психотерапевта, раввина, которому бы он смог объяснить подобную историю.

Самое любимое и заботливое существо в его жизни — Рахиль, женщина, любезно заменившая ему мать, — была последним человеком, которому он смог бы рассказать ее. Если бы он решился на это, ему бы пришлось объяснять слишком много необъяснимых вещей. Во-первых, почему он ничего ей не сказал, когда получил первое письмо? Во-вторых, что побудило его ответить на это письмо и отвечать на последующие письма, даже когда дело приняло абсурдный оборот? Ему пришлось бы объяснять, как почти ребенок смог поставить мат ему, взрослому мужчине. Как он, взрослый мужчина, позволил малышке обвести его вокруг пальца? Как ей удалось так запугать и смутить его? Он должен был объяснить ей, почему отказы, которые он постоянно посылал Камилле, при внимательном анализе казались скорее показными и нерешительными. Он должен был объяснить жене, по какой причине он не отвел в сторонку эту дурочку и не сказал ей: «Послушай-ка, красавица, ты уже надоела. Не смей больше подбрасывать свои бредовые письма в мои трусы и исчезни навсегда из моего дома, моей жизни и жизни моей семьи!» Он должен был объяснить, что ему не хватило мужества, дальновидности, моральной силы, самостоятельности, доверия к близким. И что именно отсутствие этих качеств, которыми мужчина его возраста и происхождения должен обладать, привело к тому, что Лео раз за разом отвечал на письма Камиллы посланиями, в которых он очень мягко просил (или лучше сказать — умолял) ее прекратить всю эту историю. Он должен был объяснить Рахили, что его уступчивое и податливое поведение дало Камилле доказательства, будто между ними есть то, чего на самом деле никогда не было. Выражения вроде: Нужно остановиться здесь. Во что бы то ни стало. Нужно вернуться к нашей прежней жизни — давали законное основание считать, как будто между ними что-то было. Тем не менее Лео должен был объяснить Рахили, что он использовал такой тон и прибег к таким выражениям, чтобы утешить девочку. Потому что он боялся ее. Потому что он видел, в какую ярость приходила Камилла, когда он отрицал существование каких-либо отношений между ними. «Возможно, — подумал он безответственно, — если я немного подыграю ей, скажу, что мне жаль, я легче избавлюсь от нее». Но идя на такие уступки, он добился только того, что будущие читатели его писем только утвердились во мнении, что у него был страстный роман с двенадцатилетней девочкой, к тому же с невестой (если вообще можно так назвать отношения между подростками) его младшего сына.

Вся беда заключалась в том, что, когда он осознал, что происходит, уже было поздно. Следует сказать, что «слишком поздно» стало достаточно рано. У этой девчонки уже имелся десяток писем, при помощи которых его можно было припереть к стенке. Писем, в которых он просил ее прекратить связь и в которых он не решался сказать, что эта связь существовала только в голове маленькой психопатки. Только там и на страницах писем.

Как бывает с неизлечимым больным, когда болезнь на некоторое время отпускает его, дает передышку, прежде чем убить, так и у Лео был случай, позволивший ему питать иллюзорную надежду на то, что проблема разрешится сама собой. Он прожил несколько ужасных месяцев. Даже на работе дела обстояли не так, как должно. Налоговая инспекция через своих ангелов-карателей, облаченных в серое, проводила проверку доходов «Анима Мунди», частной клиники, в которой у Лео был свой кабинет педиатра. Это привело его в такое беспокойство, какое, зная нашего персонажа, вы можете себе представить.

Кроме прочего, семейная идиллия, в которой он находил утешение от профессиональных невзгод, тоже осталась далеким воспоминанием. Почти каждый вечер он лицезрел свою мучительницу на ужине. Эта шлюшка придумала грязный способ пробраться в его семью. Она была всегда с Рахилью. Казалось, ей удалось победить все предубеждения Рахили и почти завоевать ее. Лео знал, как сильно Рахиль хотела дочку. Вот она и получила свою дочку.

Каждый вечер Лео надеялся не получить больше письма. И каждый вечер его ждало разочарование. Он даже уже перестал их читать. Он открывал их и с отвращением, которое порождают безумие и ложь, пробегал глазами и прятал в ящичек бюро, закрывал их там и шел спать.

Он перестал отвечать на них: это было его последней попыткой освободиться от этой истории. Возможно, Камилле надоест писать безответные письма. Но учитывая то количество писем, которое он получил в последующие дни, подобная мера наказания, похоже, имела ровно обратный эффект и к тому же привела ее в ярость. Быть заваленным письмами уже представлялось опасным. Лео уже давно читал только первые три строки, прежде чем положить их в ящик. И этих трех строк было достаточно, чтобы понять тон всего письма. А невероятное количество посланий определенно попахивало шантажом.

Пока не пришло последнее письмо. Так было написано на конверте — «Последнее письмо!» Только поэтому Лео прочел его внимательно и до конца. Сначала он посмотрел на него с испугом. Что могло значить это последнее письмо? Она уловила намек: на этом все? Это безумие закончилось? Или, напротив, после этого письма она намеревалась совершить какой-нибудь поступок, который разрушит жизнь всех? Лео проходил с письмом несколько часов подряд. Пока наконец в три утра в ванной, с бьющимся сердцем и обливаясь потом, он не вскрыл его.

И вот оно, очередное безумное, бессмысленное, преувеличенно романтичное послание, в котором Камилла, после душераздирающего прощания, обратилась к нему с просьбой, которая показалась ему вполне разумной.

Девчонка захотела вернуть свои письма. Потом она исчезла бы со всей своей болью. Она оставила бы Самуэля и исчезла бы из их жизни. Она избавила бы эту семью, которая так много дала ей, от своего тягостного присутствия. Единственное условие — она хочет вернуть символ своей любви и своих страданий. Эти письма.

Это ему показалось более чем разумным. В пятый раз подряд перечитав последнее письмо Камиллы (последнее, слава богу!), Лео почувствовал себя в кои-то веки свободным человеком. Он снова был свободен распоряжаться своей жизнью, не думая об этой маленькой сумасшедшей. Он прочел последние четыре строчки, написанные, естественно, по-французски — Adieu, mon angre adore[7], — и ему захотелось смеяться смехом триумфатора.

Так, руководствуясь своей ненормальной наивностью, безукоризненной чистотой, Лео вернул своей мучительнице единственные доказательства того, что он стал жертвой шантажа и преследования. Он вернул их ей, даже не подумав о том, что ответственный человек, прежде чем вернуть эти письма, должен был снять с них копии. Он даже не подумал (хотя все наводило на подобные мысли, все было просто, как загадка для детей), что переписка, которую он вел с Камиллой, однажды снова всплывет в его жизни и будет представлена в ином свете, не соответствующим реальным фактам. Лео даже не подумал, что она (или ее легкоуправляемый родитель) смогут преподнести эту переписку представителям власти или журналистам, вероломно исказив ее смысл: из внушительной папки будут изъяты (чтобы не разглашать личность и защитить чувства совращенной несовершеннолетней), — напишет известный журналист в известном еженедельнике по известному делу профессора Понтекорво, — все письма Камиллы и все письма Лео, в которых он пытался освободиться от ее хватки.

Так, после существенных изменений оригинала останутся только жалкие выдержки вроде «моя малышка», «моя дорогая», то есть обращения, при помощи которых Лео пытался угодить своей преследовательнице. Эти цитаты, вырванные из начального контекста, могли произвести действительно неблагоприятное впечатление.

Но это только ретроспективные гипотезы рассказчика сей истории. Лео ничего не знает. Скрывавшийся почти три дня в своем бункере, как мафиозо, заключенный в подземелье своего замка, как свергнутый монарх, он не знает и не может знать, что происходит там, снаружи, и что будет происходить (представим себе, что он не знает даже того, что происходит этажом выше). Он не знает, почему никто не зовет его и никто за ним не приходит. Он остановился на том моменте, когда о нем что-то смутно рассказали в теленовостях. Больше он ничего не знает и не может знать. И не хочет знать.

Он догадывается, что за пределами его катакомб начинается ад. Сейчас весь мир для него враждебен. Он догадывается, что человек, обвиненный в мошенничестве, в использовании рабочего места в личных интересах, в растрате, ростовщичестве, в свете этого нового ужасного обвинения должен показаться еще более отвратительным.

Все, что у него осталось — в то время как его глаза беспощадно режет свет кровавого заката и его ждет еще одна бессонная ночь, — это девяносто метров полуподвального помещения. Наконец-то он ответил за свою беззаботность, страх, невроз, безответственность. Лео должен был разозлиться. Он должен был кричать всему миру о своей невиновности.

Но он парализован. Его не научили выражать возмущение. Он не умеет быть агрессивным, не умеет сражаться. Как нападающий, который пачками забивает голы в простых матчах, но в более жестоких схватках стушевывается. Классический тип неудачника.

Все это побуждает его к высоким размышлениям; ему кажется, что он начал понимать то, что никогда не мог понять до этого: безответное поведение своих единоверцев, которые несколько десятков лет назад позволили замуровать себя в пломбированные вагоны не моргнув глазом. Почему они позволили отвезти их в далекие и холодные страны, в которых их уничтожали, как крыс. Да, и ему сейчас ничего не остается, как позволить уничтожить себя. При этом он помнит о том, что три человека, которые были для него самыми близкими, которые всегда защищали его и которых он по-своему любил больше всех на свете, заботясь о них и обеспечивая им комфортную жизнь, полную разных возможностей, сейчас стали его худшими врагами.

Их было четверо. Люди в форме, нарушившие покой его кабинета на цокольном этаже. Это случилось ранним утром ближе к концу сентября. Они повели себя деликатно и благопристойно. Прежде чем войти, они постучали в дверь, ожидая, что кто-нибудь проявит признаки жизни. Лео, чей сон был очень чуток, вскочил, услышав шум останавливающихся у дома машин, голоса приближающихся полицейских и домофон, затем звонок и раздражающее шарканье ног над головой, когда кто-то постучал в его дверь.

Кто это мог быть? Кто осмеливается стучать в дверь проклятого отшельника? Рахиль? Сыновья? Тельма? Может быть, сантехник? Почему нет? Может быть, не только в бачке его унитаза закончилась вода? Это могло случиться во всем доме. И вероятно, рачительная Рахиль, которая продолжала заботиться о нем, послала сантехника, чтобы тот решил проблему также здесь внизу…

Кто бы то ни был, Лео предпочел не отвечать. Он сделал вид, что ничего не слышит. Ему не удалось справиться с волнением, которое в нем вызвала идея вторжения кого бы то ни было. Он едва совладал с желанием спрятаться за диваном с цветной набивкой, который уже долгое время служил ему ложем. В сущности, за дверью мог быть кто угодно. Лео не удивился бы ничему. Даже группе громил с палками, которые пришли задать ему трепку. Или отцу Камиллы, который наконец решился… Но не опасение за свою жизнь удерживало его от ответа, а скорее внезапная стыдливость. Страх услышать собственный голос. Правда, когда он приходил в кабинет Эрреры, он говорил, и как говорил! Но как только он оказывался дома, в своем бункере, даже идея произнести хоть слово казалась ему святотатством.

Постучав более настойчиво в дверь, полицейские, потеряв терпение, вошли.

Как ни странно, их вид подействовал на Лео успокаивающе. Продолжая молчать, он с мелодраматичным жестом протянул им руки, чтобы полицейские надели на них наручники. Но один из них, совсем еще мальчик (он должен быть на пару лет старше Филиппо), сказал: «Профессор, не нужно».

Удивление Лео при виде этих мальчишек в форме было не меньше удивления самих полицейских, которые воочию убедились, что человек, стоящий перед ними, существенно отличается от того, которого они видели в газетах или по телевизору.

Стремительное падение в водоворот, уготованный ему судьбой, отобразилось на его внешнем виде: похудение и преждевременная седина в его шевелюре резко изменили его облик. Потом, что-то, должно быть, случилось с пигментацией: здоровый медный цвет его кожи приобрел синевато-серый оттенок, а кожный покров, особенно на руках, покрылся коричневатыми пятнышками, которые характерны для более почтенных лет.

Но особенно бросалась в глаза другая метаморфоза, более радикальная, которая касалась его характера и проявилась в его очередном публичном выступлении во время утреннего рейда полицейских, явившихся с ордером на арест. Лео продемонстрировал необычайную покорность, как будто он стремился доказать этой четверке недоверчивых ребят и самому себе, что было достаточно нескольких месяцев, чтобы искоренить в нем малейший след высокомерия и спеси.

Вот уже два месяца подряд он не спал с Рахилью и не видел сыновей, разве что случайно из высоких и узких окон цокольного этажа. Два месяца он не появлялся в Санта-Кристине. Ни с кем не говорил по телефону, кроме Эрреры или какого-нибудь запоздавшего любителя совать нос в не свои дела или настойчивого и безумного анонима с угрозами. Он избавил своих родных от своего докучливого присутствия, как осторожный и скромный Грегор Замза… Поэтому естественно, что он готов был принять любое живое существо, которое постучалось бы в его дверь, но также, что он мог и испугаться.

Возможно, из-за долгого уединения, неожиданности вторжения, головной боли и ужасной усталости, а может быть, потому, что, кроме прочего, спустя полтора месяца он уже стал терять доверие к чудесным способностям Эрреры, Лео проявил странную гостеприимность к тем, кто пришел арестовать его, к тем, кто стоит здесь с наручниками за поясом и готов увести его бог знает куда. Это моя новая семья, думает Лео с волнением. Вот почему он так церемонен. Возможно, он был бы благодарен любому, кто пришел бы освободить его от этого домашнего кошмара. В сущности, до этого он тоже жил как под арестом. Лео был бы благодарен даже тому типу, который названивал ему с угрозой убить его и помочиться на его труп. Он был бы признателен даже тому психу, который говорил ему фразы вроде: «Ты развлекаешься с маленькими девочками, правда? Тебе весело с ними? Но Бог видит такие дела, и я тоже их вижу. Профессор, молись, чтобы Бог призвал тебя раньше, чем ты попадешь в мои руки…» Все что угодно, включая слова этого маньяка, было лучше, чем молчание, которое мучило его больше, чем полное отсутствие близкого контакта с людьми (гладкое бедро Рахили! Боже, существовало ли оно вообще?); все было лучше тяжелых, как цемент, гнетущих мыслей и внезапных прояснений сознания, во время которых он осознавал всю безысходность своего положения. Если бы кто-нибудь из знакомых увидел Лео в тот момент, во время ареста в окружении ребят в форме, он бы вытаращил глаза, глядя на такую покорность, постепенно переходящую в волнение.

Куда подевалась пресловутая надменность Лео Понтекорво, с которой он всегда взирал на ближнего своего, с тех пор, как был первым учеником на курсах профессора Мейера? Откуда взялось подхалимство, с которым он простирался перед своими тюремщиками? Достаточно два месяца изоляции от общества, чтобы превратить великого человека в боязливое и скулящее существо.

Увы, поверьте мне, нужно гораздо меньше времени! С другой стороны, полицейские тоже оказались слишком мягкими. После того как они избавили его от унижения быть закованным в наручники, парень, самый неопытный, очевидно проигнорировав протокол и гнев вышестоящих, прошептал Лео: «Профессор, вы, возможно, не помните, но вы лечили дочь моего брата…» По тону молодого полицейского можно было догадаться, что дочь его брата сейчас пребывала в полном здравии. Она принадлежала к списку успешно исцелившихся пациентов, некоторые из которых ежегодно посещали Лео, чтобы выразить ему свою признательность.

Достаточно неуместная интимность, которая заставила более старшего вмешаться: «Послушайте, профессор, не хочу вас торопить, но вам было бы лучше взять с собой какие-нибудь личные вещи. Возможно, по крайней мере, сегодня ночью… да… в общем. Вы понимаете…»

А чего здесь непонятного, в сущности?

Стена, которая отделяет твою прекрасную супружескую спальню от тюремной камеры, в которую тебя в любой момент могут бросить, гораздо тоньше, чем тебе позволяла представить в свое время твоя предполагаемая социальная стабильность. Это ты должен был понять? Что ж, не нужно больших мозгов, чтобы это понять.

Лео позволил вывести себя из помещения так, как будто он не знал дома, в котором жил столько лет и который стоил ему немалых денег. Он испытал облегчение от того, что на длинном пути от комнаты в цокольном этаже до выхода ему никто не встретился. Вероятно, Рахиль позаботилась о том, чтобы во время ареста не было ни одной живой души. Она избавила от унижения его или саму себя и сыновей. Все прошло гладко. Когда Лео вышел на свежий воздух, в сад, стоял ясный солнечный день, какие бывают в конце сентября. Пахло свежескошенной травой. Утренний абрикосовый свет напоминал зарю в Иерусалиме: рассеянный желтый сентябрьский свет. На горизонте несколько редких белых облачков приняли форму акулы с полураскрытой пастью, готовой броситься на жертву.

Те сентябрьские дни. Он всегда их любил. Когда все в доме приходило в движение. Лео, утомленный августовской жарой, обычно приезжал с моря и возвращался на работу. Рахиль снова становилась полновластной хозяйкой дома. Филиппо и Сэми возвращались в школу. Было что-то трогательное и успокаивающее в этом вечном возвращении. Перед тем как сесть в машину и отправиться в больницу, Лео доходил до бара рядом с северным входом в комплекс, который ребята называли «дырой». Он брал себе кофе и газеты. И свежевыпеченные круассаны для Рахили и Тельмы.

Те сентябрьские дни. За несколько дней до этого наступал период, когда Рахиль занималась сбором сыновей в школу. Она ходила в канцтовары и большие магазины и покупала пеналы, тетрадки, дневники, рюкзачки. Эта традиции была особенно дорога Рахили, и она даже заразила этим сыновей. В течение всех пяти лет элементарной (или, как ее называл Сэми, «лементарной») школы, прежде чем его потребительские желания переключились на одежду, Сэми каждый год обязательно спрашивал у матери: «Ты мне купишь пенал с компасом и увеличительными стеклами?»

Она отвечала: «Посмотрим».

А он: «Посмотрим — это да или нет?»

«Посмотрим значит посмотрим».

Рахиль должна была сдерживаться, чтобы не накупить ребятам все, что они хотели. В ней был жив страх, как бы экипировка ее сыновей не оказалась хуже, чем у их одноклассников. Для Рахили школа была очень важна. В отличие от мужа она всегда любила школу. Она была примерной ученицей. Для нее школа представляла собой настоящее поприще, здесь она переставала чувствовать убожество домашней обстановки. Для Лео нет. Ему школа виделась скорее помехой. Вставать на рассвете — какая мука. Он принадлежал к категории сов, которые просыпаются не раньше полудня. И если Лео было за что благодарить небо — так это за то, что рано или поздно школа заканчивалась и он наконец был избавлен от нездоровой привычки вставать ни свет ни заря. Этот мягкий и ласковый свет сентябрьского утра должен был быть таким же, как свет в те утренние часы, когда его мать проскальзывала в его комнату, открывала жалюзи, ставила на тумбочку кофе с молоком, осторожно извлекала из-под одеяла его мягкие и распаренные ото сна ножки и надевала на них носки. Невыразимо нежный жест, который тем не менее предшествовал неумолимому пробуждению.

Лео, пока агенты полиции выводили его из калитки и усаживали в машину, спросил себя, нашла ли Рахиль в этом году сил, чтобы пойти с сыновьями покупать новые школьные принадлежности. Возможно, нет. Да и сыновья уже стали слишком взрослыми для определенных развлечений. И потом, разве могло все случившееся не отобразиться на повседневных привычках этой семьи? Лео уже не знал, на что надеяться. Он не знал, хотелось ли ему, чтобы произошедшее оставило свой след на всем, или лучше чтобы оно не оставило никакого следа. Свой след на сыновьях. Вот что представлялось самым ужасным. Он боялся даже спрашивать себя об этом. Его сыновья оставались для него страшной тайной. Они всегда были для него загадкой. И никогда не перестанут быть ею.

Хотя он жил всего лишь этажом ниже, Лео не представлял, что происходит в его семье. Он старался ничего не спрашивать у Эрреры или кого бы то ни было еще, а также не предпринимал ни малейших попыток примириться с женой. Время примирений закончилось. А ведь это она всегда делала первый шаг.

Оказавшись в одной из полицейских машин, которые пахли яблоками и луком, Лео почувствовал спад нервного напряжения, как будто его увозили подальше от кошмара.

Двадцать квадратных метров душного и влажного полумрака, куда его бросили, явно переполнены. И явно не соответствуют джентльмену его положения. Пахнет мочой, потом, протекающими трубами, ржавчиной, мокрой псиной и чем-то еще, трудно идентифицируемым. Все здесь говорит о том, что это всего лишь остановка на опасном пути в неизвестность, в который Лео был вынужден отправиться. Ему вся эта грязь и вся эта суета напомнили приемный покой больницы. Да, определенно, это место, куда привозят новых поступивших, перед тем как… перед тем как что?

Здесь должна быть какая-то ошибка. Лео помнит, что Эррера говорил ему, будто в камеру не помещают людей разных классов. Или нет? Может быть, он ничего такого ему не говорил. Может быть, Лео это все выдумал. Прибегнув к классовой теории как к последней надежде. А ты как думал, дорогой мой? Что тебя поместят в одну камеру с каким-нибудь академиком, страдающим клептоманией? С порочной баронессой? С доктором Менгелем или Сильвио Пеллико? Чего ты ожидал? Что для профессоров твоей категории, синьора с такими хорошими манерами, как у тебя, будет оборудована специальная ВИП-зона, как в аэропортах? Может быть, еще пожелаешь хорошую сигару и коньяк давней выдержки?

Нет, здесь особенно не церемонились. Да и разве должны были? Правосудие слепо (и несправедливый суд тоже). Они притащили его сюда, в тесную конуру с подозрительными и буйными типами, которые, слава богу, пока заняты своими делами. Лео было достаточно одного беглого взгляда, чтобы понять, что большинство здесь одето в майки, все остальное, как он себе и воображал: небритые днями бороды, татуировки, курчавые волосы, проколы в ушах, из которых вынули серьгу. Особая эстетика преступного мира. Банальный образ преступника. Когда Лео вошел, на него устремились рассеянные взгляды дюжины темных глаз. Поведение этих мошенников — как мог понять Лео (вот уже несколько часов он не отрывает свой зад от сального матраса, валяющегося на полу среди других таких же громоздких матрасов, которые невозможно обойти, чтобы не споткнуться) — вызвано скорее безразличием, чем застенчивостью.

Почему Лео здесь? Ему не объяснили. Да и он сам не осмелился спросить об этом. Даже у самого молодого и самого любезного полицейского, который, увы, испарился раньше своих коллег. Когда агенты уголовной полиции передавали его тюремному охраннику, Лео попытался было спросить у последнего, на каком основании он здесь оказался. Но взглянув на него, Лео отказался от этой идеи. Взмокший от пота человечек с ослабленным галстуком и фуражкой набекрень. Мускулистые руки, подрумяненные солнцем, но только до коротких рукавов рубашки, выше которых просвечивала белизна. Он явно был не тем, у которого стоило спрашивать, что происходит с профессором Понтекорво.

Итак, к кому же обратиться? Мозг Лео вот-вот взорвется от всех этих вопросов. Ужасно, когда у тебя столько вопросов и когда тебя окружает столько людей, но спросить не у кого.

Почему они пришли за ним именно сегодня, а не в июле, когда все началось? Что изменилось за это время? Почему именно в пятницу на рассвете? Перед выходными. Войдя на территорию тюрьмы, окруженную массивными, как бастионы, стенами, Лео почувствовал легкую дрожь, с ним случился небольшой приступ клаустрофобии. А ведь атмосфера здесь более расслабляющая, чем человек, подобный ему, мог себе представить. Атмосфера отпуска, как будто время внутри этих стен замерло в вечном болоте августа. Если хорошенько подумать, атмосфера, не сильно отличающаяся от той, которая ощущается обычно в сентябре по пятницам в университете или больнице. Дни еще длинные и теплые. Почему бы не воспользоваться ими? Люди еще ездят на море. Да, последние выходные на пляже. И в этом нет ничего дурного. Но зачем было тащить его сюда именно сегодня? Почему нельзя было прийти за ним в понедельник? Лео умирает от желания задать кому-нибудь этот вопрос. Его новые соседи явно более подкованы в таких делах. Но он не осмеливается обратиться к ним. Еще бы, он не дерзает даже взглянуть на них. Единственное, о чем Лео вспомнил, прежде чем его бросили сюда, — это попросить у своего мрачного надзирателя связаться с его адвокатом. Хотя бы на этот раз он последовал указаниям Эрреры.

«Если за тобой придут, — неоднократно повторял Эррера, — постарайся связаться со мной как можно раньше. Даже в четыре утра, если будет необходимо. Ты и так знаешь, что я не могу спать больше трех-четырех часов ночью. Конечно, это сомнительно. Мне кажется маловероятным, что тебя сейчас арестуют. Как я уже тебе говорил, если бы они захотели это сделать, они бы уже сделали это. Ты не обычный преступник. Ты никогда не был под следствием. Ты не можешь снова совершить преступления, и тебе нет никакой выгоды сбегать… следовательно…»

Следовательно, нерушимые логические построения Эрреры рухнули перед голой правдой фактов. По правде говоря, Эррера ему также сказал, что «предварительное заключение» (он так его и назвал) могло быть оправдано только при сборе еще более неопровержимых доказательств или при совершении нового, более тяжкого преступления.

Дело в этом? На его голову свалилось еще одно безумное обвинение? Почему нет? От всех этих людишек, которые просто чувствовали насущную потребность обвинить его в чем-нибудь, можно было ожидать очередной клеветы.

А правда заключается в том, что ответы, которые так ищет Лео, лежат в правом кармане его брюк. Именно туда он положил копию ордера, которую ему вручили в утро ареста. Там все написано. Там есть объяснение, почему его привели в это место.

Но что-то мешает ему опустить руку в карман и пробежать глазами копии листков. Он предпочитает не знать. Он чувствует себя на грани нервного напряжения, достаточно одной запятой, поставленной не в том месте, чтобы нарушить это хрупкое равновесие и заставить его скатиться в бездну. Поэтому никаких листков, и да будет благословенно неведение.

Ясно одно: Лео находится здесь уже несколько часов, а от Эрреры — никаких вестей. Может быть, ему не сообщили. А может быть, и сообщили, только он, непонятно по какой причине, не торопится. Может быть, ему сообщили и он приходил, но ему не позволяют увидеться с Лео. Или, может быть, ему сообщили и он пришел и уже работает над тем, чтобы вытащить Лео отсюда. Возможно, этот старый левантинец торгуется с судьей.

Именно с судьей. Интересно, кто этот судья? С тех пор как все это началось, Лео с трудом мог представить людей, которые затеяли все это дело. Ему всегда это казалось невероятным, — но тот, кто творил ему столько зла, мог быть обыкновенным человеком, как многие другие, что у него могли быть жена, дети, собака, кредит.

Один из полицейских упомянул судью, наделив его эпитетом «доктор». Кто знает, с сарказмом или уважением?

«Доктор пришел?» — спросил он, вручая своему коллеге-надзирателю досье по делу Лео Понтекорво. Именно тогда Лео прочел свое имя, напечатанное на папке, которой обменивались полицейские. Вот чем он стал: досье. Трудно было придумать что-либо, что лучше описывало его положение на настоящий момент, чем эти бумажки. Неплохо для человека, который всю свою жизнь сознательно держался подальше от бюрократических ухищрений. В общем, когда один тип спросил у другого, пришел ли «доктор», последовал достаточно уклончивый ответ: «Не знаю даже, придет ли он сегодня вообще».

Он не знает, придет ли он вообще сегодня? Как можно такое сказать? Как это он не знает, придет ли сегодня судья? Есть вероятность, что он не придет до понедельника? Или вообще не придет до тех пор, пока не сочтет нужным представиться? А это значит, что Лео должен будет сидеть бог знает сколько времени на этом матрасе (кстати, его мучает ужасная жажда). Он должен будет сидеть здесь и смотреть на загаженный пол камеры, в которую временно помещают задержанных, ожидающих, пока не будут соблюдены все формальности, необходимые для их перевода в место постоянного заключения.

(Да уж, «временно» — самое неопределенное из всех наречий.)

Сколько сейчас времени? Лео не знает. На входе, вместе с другими личными принадлежностями, у него отобрали часы. Судя по тому, что жара ослабла, и по вечернему свету, который просачивается в высокие зарешеченные окна, должно было пройти около восьми часов. Лео заточен здесь уже столько времени с кучей народа вокруг. И он еще ни с кем не обмолвился ни словом. Это настоящий рекорд. Ведь Лео принадлежит к тому типу людей, которые, совершая длительное путешествие на поезде или самолете, в конце концов начинают докучать соседу какой-нибудь стандартной фразой вроде «Мы вошли в зону турбулентности» или «Вы не знаете, во сколько поезд прибывает в Милан?». Но каковы должны быть условные вопросы к соседу по камере? Сколько человек ты убил? Сколько старушек ты обобрал в прошлые выходные? Что-то в этом роде?.. Лучше помолчать. Продолжать заниматься своими делами. Ждать. Что-то произойдет, что-то должно произойти.

И на самом деле что-то происходит.

Лео настораживает шум в левом углу камеры. Он поднимает глаза и кого-то узнает. Что, учитывая обстановку кажется невероятным.

Это правда он? Ты так счастлив, увидев его. Ну да, это он, боже мой, это тип, которого ловят в начале каждого учебного года, когда он мастурбирует в аудиториях, переполненных молодыми сонными первокурсницами. Неужели тебя упекли в тюрьму за такое жалкое извращение? Или, может быть, это отдел для «людей, нарушающих общепринятые социальные нормы»? Или, может быть, они знают, да, они определенно знают, кто этот тип, его незначительную, но особую роль в твоей предыдущей жизни! Программа перевоспитания включает также эту дьявольскую месть? Лео узнал его по осторожной манере сидеть. Он увидел его забившимся в свой уголок, почти незаметного, призрачного, и узнал его. Если твое основное занятие — мастурбировать в аудиториях, переполненных студентками, естественно, что со временем ты приобретешь определенную осмотрительность. Изящность манер. Ведь даже для публичного онанизма требуется немного мастерства и достоинства. И этот парень, скоротечная жизнь которого состоит из острых ощущений, да, этот парень обладает своим достоинством.

Лео был уверен, что узнал его именно благодаря его осмотрительности и достоинству, с которым тот занимался онанизмом. Лео отдает себе отчет в том, что никогда не видел его в лицо. Он никогда не заговаривал с ним. Этот парень — один из посланников того мира, в существование которого Лео всегда верил с трудом. Как будто этот тип был специально нанят для того, чтобы разнообразить жизнь других. Чтобы немного смутить покой суровых университетских аудиторий. Лео достаточно взглянуть на него, чтобы вспомнить возгласы возмущения и отвращения девушек вместе с оскорблениями и угрозами их заботливых одногруппников. Он снова видит этого типа, который выбегает из аудитории, придерживая расстегнутые брюки. Но прежде всего он вспоминает случай, когда он (тогда еще необыкновенный профессор Понтекорво) блестяще прокомментировал один из таких инцидентов репликой, которая очень понравилась студентам: «Ладно, ничего, ничего страшного… это даже правильно, что в аудитории медицинского факультета вы можете наблюдать пример физиологического мученичества!»

Хорошо, все смеялись. Вот она, его ирония, его снисходительность, его изящество. Все очень по-академически. Но так ли забавны были шутки, которыми профессор развлекал новичков, преисполненных священного горения и негодования? Или они смеялись только потому, что нет ничего забавнее, чем человеческая дегенерация в своей самой простой, пластичной и тривиальной форме?

Да, этого парня должны были поместить именно сюда, в одну с ним камеру. И этот блаженный парнишка (ему, должно быть, не более двадцати пяти лет) не избавился от своего порока даже в тюрьме. Надо признать, что это свидетельствует о его исключительном даровании создавать образы и о его мужестве. У тебя должны быть веские причины, чтобы не перестать мастурбировать в подобном месте, в присутствии этих опасных типов. Осознавая при этом, что это едва ли безопасно, как в случае со студентами. Соседи по камере уже начали ворчать, оскорбленные сим зрелищем. А сейчас они совсем озверели. Один из них уже стучит кулаками в массивную железную дверь и орет: «Уберите этот кусок дерьма отсюда, или мы сами оторвем ему яйца!»

Лео поражен пуританством заключенных. А чему здесь удивляться? Самый большой моралист в обществе — это мошенник. Этим принципом мог бы руководствоваться Эррера. Эррера, Эррера… где же ты, Эррера?

Хорошо хоть меня не узнали, думает Лео. Хорошо, что эти господа не читают газет и не смотрят новостей. Если бы они только заподозрили, что среди преступлений, совершенных этим франтом, застывшим на своем матрасе, числится насилие над девочкой… И если бы они только узнали, что эта девочка — подружка его сына… увы, ему бы не поздоровилось.

Но слава богу, они ничего не знают. Конечно, они заметили, что он не из их среды. Это неизбежно породило недоверие, которое, к счастью, не переросло в какой-нибудь враждебный выпад. Очевидно, надпись на стене прямо над головой Лео, гласящая Я НЕ ЛЕЗУ В ТВОИ ДЕЛА, И ТЫ НЕ ЛЕЗЬ В МОИ, является одной из заповедей заключенного. Философия, которую на этом витке своей жизни Лео готов принять. Завет, который товарищи по камере, к сожалению, сейчас нарушают. Учитывая, что они сейчас оскорбляют несчастного онаниста. Угрожают ему.

Лео испугался. Он не знает, на что способны эти люди. Он ничего о них не знает. Он впервые вступает в контакт с подобными представителями рода человеческого. Лео думает, что для них существует меньше сдерживающих факторов, чем для индивидов, с которыми он привык общаться. В противном случае как бы они здесь оказались?

Возможно, они выросли не в такой комфортной атмосфере, как Лео. Их никогда не фотографировали на лошади, одетыми в нелепый костюм, или с клюшкой на поле для гольфа. Они никогда не были членами яхт-клуба. Возможно, они никогда не ездили на лыжный курорт, и у них нет второго дома на романтичном Тосканском побережье. И возможно, эти люди не надевают кожаные перчатки, прежде чем сесть в свой «Ягуар». Да и вообще они, скорее всего, никогда не садились за руль «Ягуара», разве что угнанного. Они ничего не знают ни о джазе, ни о классической музыке. Они не разделяют его страсти к римской истории. Ни его политических взглядов, отмеченных умеренным и светским реформизмом. Они не комментируют с недовольством передовицы «Коррьере» или «Републики». У них нет энтузиазма по поводу фигуры Беттино Кракси, проекта обновления левого течения. Они не приходят в волнение каждый раз, когда вспоминают массовую казнь итальянских граждан в Ардеатинских пещерах. Они не знают, что значит перечитывать каждое лето «Человек ли это?»[9], всякий раз находя эту книгу еще более леденящей душу…

Причем до сих пор все это невежество особо не огорчало Лео. Более того, он даже нуждался в обществе личностей, которые бы не имели ничего общего с ним и его образом жизни. То, что восхищает в этих типах, — их сверхчеловеческая способность оставаться спокойными. В самом деле, нужно еще изобрести то, что может вывести из себя этих бандитов. Какой великолепный урок! Самый благоразумный, самый свободный из всех, которые были преподаны Лео за последнее время.

Жаль, что именно тогда, когда он начал восхищаться ими, заключенные потеряли контроль. Достаточно было молодого онаниста, чтобы взбесить их. Лео с ужасом представил, что они сейчас устроят самосуд над беднягой. Увидеть вживую, как мучают человека, было бы невыносимо. Лео захотелось закричать. Захотелось позвать кого-нибудь. Но он был не в состоянии. Кроме того, он помнит надзирателя и понимает, что лучше никого не звать: есть риск, что надзиратель сам присоединится к трепке. Да еще принесет с собой дубинку. И приведет кого-нибудь из своих товарищей.

«ОТСТАНЬТЕ ОТ НЕГО НА ХРЕН! ОСТАВЬТЕ ЕГО В ПОКОЕ НА ХРЕН! МОЖНО УЗНАТЬ, КАКОГО ХРЕНА, ЧТО ОН ВАМ СДЕЛАЛ?!»

Это был Лео, это он выкрикнул фразу, которую я привожу выше заглавными буквами. Именно он вставил в нее все эти бьющие по ушам «на хрен».

Каким абсурдным и невероятным мог показаться его поступок! Это именно Лео попытался заставить их замолчать, именно он вступился за незнакомца, именно он рискнул своей безопасностью ради сексуального извращенца, который, возможно, и заслуживал хорошего урока.

Увы, наш герой почти сразу раскаялся в своем поступке. Как только все умолкли и он увидел, что к нему направляется небольшая делегация бандитов. Глава, а также уполномоченный представитель этой делегации — из тех, кого не ожидаешь увидеть в подобной роли. Настоящим лидером мог быть тот амбал с рукой, здоровенной, как бедро Лео. Или вон тот лысый с голым торсом и татуировкой на всю грудь, изображающей Муссолини с фашистским приветствием. А эти какие-то жалкие. Главный — плюгавенький тип с красным сморщенным личиком, напоминающим поверхность баскетбольного мяча. Лео чувствует запах гнили из его рта. По нечистому, как его дыхание и цвет лица, произношению можно предположить, что он происходит откуда-то из центра Италии. Слова, с которыми он обращается к Лео, не менее угрожающие, чем те, с которыми он только что обращался к онанисту (тот тем временем опять принялся за свое любимое дело).

«А ты чего защищаешь этого педика? Я тебе говорю! Почему защищаешь этого педика? Может быть, ты тоже педик. Рожа у тебя как у педика. Да и одет ты как педик…»

«Педик» — ключевое слово. Это Лео понял. Также он понял, что подобная настойчивость в причислении его к гомосексуалистам не сулит ему ничего хорошего.

«И чем занимаются педики?»

Последний вопрос обращен не к Лео. Но к одному из шестерок плюгавого. В частности, к поклоннику Муссолини. Который, очевидно, находит вопрос слишком сложным.

«Так чем занимаются педики?» — повторяет рябой, обращаясь уже ко всей камере. Но все здесь недостаточно умны, чтобы знать, чем занимаются педики. С другой стороны, и сам «педик» немного в растерянности.

«Педики берут в рот у других педиков. Вот чем занимаются педики. Очень просто».

За этим безукоризненным объяснением, предложенным рябым профессором своей аудитории, по вопросу «чем занимаются педерасты?» следует нечто невероятное.

Лео чувствует, как кто-то хватает его за горло и тащит с матраса. Но не это удивляет его. Из всех обескураживающих событий, которые с ним произошли за последние месяцы, самое невероятное — это то, что с ним собираются сейчас делать. Именно сейчас Лео более, чем когда-либо в своей жизни, не может в это поверить: сейчас, когда эти ненормальные, разгоряченные и возбужденные призывами рябого «педики берут в рот у других педиков», тащат Лео к онанисту. Но даже это не сильно удивляет Лео. Самая небывалая вещь — это то, что, поставив его напротив онаниста, они толкают голову Лео к животу несчастного извращенца. Педики берут в рот у других педиков. Педики берут в рот у других педиков.

Лео в ужасе. В то время как эти негодяи подталкивают его голову к чреслам парня, который, в свою очередь, не кажется особенно удивленным, Лео охватывает еще больший страх. Он пытается сопротивляться. Но больше для верности трагизму ситуации, чем в надежде выйти невредимым из всей этой истории.

Представь! Представь только, если бы тебя сейчас увидели твои студенты. Что бы подумали студенты, увидев такую сцену: шайка бандюг заставляет Светило Медицины взять в рот у Извращенца. Какая великолепная сцена. Какая познавательная сцена. Какой блестящий урок. Самый лучший твой урок. И конечно, самый поучительный и трагичный.

Голова Лео все ближе к интимным частям тела извращенца, который только сейчас начинает проявлять некоторую стыдливость пытаясь отодвинуться.

Этот отвратительный запах. И чем ближе Лео, тем сильнее он становится. Лео — медик. Он привык к определенным запахам. Он знает, что неухоженное человеческое тело источает адские миазмы. Лео знает: чем ближе ты к чувствительным зонам тела, тем более невыносимы запахи. Сами по себе эти запахи совсем не возмущают его. Не отталкивают его. Но одно дело спокойно относиться к запахам, а другое — брать в рот вещь, которая является их источником. Лео хотелось бы зажать рот и нос. Но единственное, что он может сделать, — это закрыть глаза.

Педики берут в рот у других педиков. Педики берут в рот у других педиков.

Он уверен, что никогда не сможет избавиться от этих фраз. Они будут звучать у него в голове как вечная мука. Вместе с воспоминанием о том, что его вынуждают сейчас сделать. Вот почему Лео был так удивлен, когда скандирование прервал другой шум. Шум какой-то возни. Как будто согласие заключенных было разрушено вмешательством какого-то сознательного протестующего. Сейчас Лео чувствует, что хватка всех этих рук на его шее ослабла. Он вдруг чувствует себя свободным. Он свободен поднять голову, но он не осмеливается сделать это. Он слышит глухие удары одновременно с криками. Затем узнает голос мрачного надзирателя, который угрожает и бранится, брызжет слюной и рычит.

Его пришли спасти. Вот его уже тащат наружу. Сейчас Лео на ногах. Его поддерживают, слава небесам, иначе он упал бы, так как чувствует, что ноги не повинуются ему. Его сердце готово разорваться. Волосы мокрые от пота. Лео видит фаната Муссолини с подбитым глазом. Он видит избитого до полусмерти рябого, который валяется в углу. Толпу его мучителей усмирили. Головы опущены, мокрые и присмиревшие лица.

«Боже, я так и думал, что этим все кончится! Доктор сказал поместить этого отдельно. Теперь он точно надерет нам задницы!»

«Ладно, никаких проблем, шеф. Ничего не произошло… Сейчас я об этом позабочусь. Я переведу его в шестую камеру. Отдельный номер для барина».

Теперь Лео часто беседует с отцом и матерью. Уже давно так. Они пришли навестить его даже сюда, в его «отдельный номер», утопающий в молочном лунном свете. Должно быть, они прилетели сюда по воздуху с ближнего монументального погоста. Они там, в полуразрушенной неоклассической часовенке старого еврейского кладбища, на котором Лео похоронил их (мать пережила отца на десять лет). Они там, в гробнице с надписью на фронтоне «Понтекорво-Лиментани», которая обозначает, что здесь гниют останки Понтекорво и Лиментани, которых родственники уложили на вечный покой. Возможно, увидев сына в затруднительном положении, они решили проснуться. (Лео воображает, что это мать притащила сюда своего мужа за рукав или за то, что от него осталось.) И после коротких сборов прилетели к нему.

Кажется, они не собираются давать ему советов, как когда-то. Они не хотят упрекать его. Более того, они делают то, чего не умели делать при жизни: они его слушают. Они стоят и слушают его с блаженной улыбкой. Часами. Стоит сказать, что в камере не чувствуется мрачной атмосферы, которая сопровождает сцену встречи юного Гамлета с духом отца; Лео вовсе не напуган, как Дон Жуан в сцене явления призрака Командора. Ничего подобного. Как я и сказал, обстановка расслабляющая. Мало того что Лео ничего не боится, он даже необычайно разговорчив. Он уже целую вечность не ощущал такой потребности выкурить сигару. У него ее нет, но чувство — как будто есть.

Хотя и не холодно, Лео озяб. Но это приятное ощущение. Вот уже третью ночь он здесь. Один. И эта дрожь до прихода родителей — самая волнующая штука, которая с ним случилась со времени его заключения. Ему даже удалось соснуть часок-другой. Может быть, потому, что он наконец освоил искусство ни о чем не думать. Искусство стоиков. Искусство не питать надежды. Ценные навыки, способные сократить, если вообще не отменить, бремя ожидания. Каждый раз, когда ему приносят еду или приходят спросить, не желает ли он прогуляться, Лео вздрагивает. Дверь его камеры издает невыносимый шум, который заставляет его вздрагивать.

Но кроме этих панических мгновений, жизнь в камере безнадежно безопасна. И впервые с тех пор, как началась вся эта история, Лео о ней не думает. Ему наплевать даже на то, что делает Эррера. Он больше не задается вопросом, почему со времени его ареста прошло четыре дня, а Эррера так и не появился. Он больше не задается вопросом, не забыл ли Эррера о нем или кто-то (бог знает почему) мешает ему увидеться со своим подопечным. Лео не думает о том, что говорят о нем люди. Люди больше не существуют. Весь мир не существует. Только опустошенная бескрайняя равнина. Вот во что превратился мир. Лео не думает больше о судье, которого фамильярно называют «доктором», — том самом, который чувствует себя прекрасно, и Лео сомневается, что он вообще появится на работе. Подпись ордера на арест Лео. Это последнее, что сделал «доктор», перед тем как пойти на пенсию. Прежде чем сойти со сцены. Лео не думает даже о Рахили, Филиппо и Самуэле. Он начинает верить, что их никогда не существовало. А если они существуют, почему они не рядом с ним? Как возможно, что они позволили такому случиться? Какая извращенная принципиальность, какое искаженное представление о справедливости могли привести их к тому, что они проявляют ледяное безразличие к нему?

Да, здесь он наконец чувствует себя защищенным. Никто не сможет причинить ему зло. Он заметил, что его безграничная воспитанность, его спокойное поведение пробуждают в охранниках, которые приносят ему еду, странную и ценную снисходительность. Вот уже долгое время никто не был столь любезен с ним. В общем, Лео чувствует себя здесь прекрасно. Он только и делает, что дремлет. Ему нужно хорошенько выспаться. Он даже начинает верить, что тюрьму напрасно недооценивают.

Пока мама и папа не появились. Должно быть, уже поздно. Но в камере светло от луны и звезд. Снаружи проникает великолепный аромат римской ночи: речная влага и свежесть эвкалипта. И Лео не перестает говорить.

Еда здесь действительно мерзкая, говорит он сейчас. И не только еда. Здесь все мерзко. И пахнет здесь мерзко. Чтобы ты представляла, мама, это отвратительный запах, как из моего чемодана, когда я вернулся из лагеря СЕМИ. Ты помнишь, мама? Ты была просто помешана на СЕМИ. Союз еврейской молодежи Италии. Пришло время твоему сыну войти в общество. Познакомиться с твоим народом поближе. Твой сын был очаровательным ребенком, умненьким не по годам, спортивным, но тем не менее его сдерживало то, что он единственный сын. Кроме того, он обладал замкнутым характером. К тому же еврейская чрезмерная заботливость, объектом которой он являлся. Те годы в Швейцарии, конечно, спасли ему жизнь, но и немного затормозили его развитие. А вот о чем ты говорила за столом. Мы с отцом ели, а ты говорила. Ты говорила постоянно. Иногда с трудом можно было поверить в то, что ты произносила некоторые вещи. Ты — вдохновительница моей преждевременной мизантропии. (Благодаря тебе я так рано стал мизантропом.) Именно ты виновата в моей вынужденной необщительности. Ты сделала все, чтобы уберечь меня от многочисленных интриг, которые таит в себе этот мир. Но вот тебе вдруг приходит на ум, что пришло время освобождения. И что такое освобождение должно идти через кровные связи. И что может быть лучше, чтобы дать свободу избалованному сынку, чем отправить его в один замечательный еврейский летний лагерь? Ты помнишь мое отчаяние? Помнишь, как я плакал? Как не хотел выходить из машины?

«Ладно, медвежонок, посмотри, какой красивый вид открывается отсюда. Посмотри на море, на ребят. Здесь весело. А завтра приедет твой друг Эррера. К тому же мама и папа будут всего в часе езды на машине отсюда».

И правда — вид прекрасен. Какие живые цвета. Желтый — земли, голубой — моря. Да и Эррера, в отличие от того, что происходит сейчас, скоро действительно приедет. У меня мурашки по коже бегут, мама, когда я вспоминаю об этом. Однако было ужасно жарко. Не говоря уже о комарах, грязи, халатности! Жизнь в этом лагере напоминала кибуц. Хотя, может быть, в этом и была основная задумка: кусочек настоящего социализма в форме небольшой колонии еврейских ребят, обосновавшейся в сосновой роще на берегу моря. Ребята постарше заботятся о ребятах помладше. Младшие уважают старших. Рано или поздно все должны готовить на кухне. Или мыть туалет. Все обязательно должны дежурить ночью. Ночное дежурство? Точно! Факелы, палки, шепот… Как будто евреи не чувствовали себя в безопасности даже в Тоскане. Смешно, но так трогательно.

Да, мама, мне становилось весело. Ты, как всегда, была права. После первой растерянности, после того, как я преодолел брезгливость избалованного ребенка, мне стало лучше. После того, как я несколько часов проплакал, потому что вы меня оставили, я забыл вас и начал развлекаться. Мне было весело. Все эти ребята, мама. И все эти девочки, папа… И Эррера, который так комично сердился. Замечательные каникулы. А помните, как вас чуть удар не хватил, когда вы приехали забирать меня? Это был не ваш сын. Этот парень не мог быть вашим сыном. Ваш сын не был таким худым, грязным и запущенным. Ваш сын не был ребенком с улицы. Что с ним случилось? Его плохо кормили? Его заставляли слишком много работать? Они не заботились о его чистоте? Проклятый Союз молодежи!

«Я никогда не чувствовала такой вони!»

Это твои слова, мама, после того как ты открыла мой чемодан. Спустя две недели после лагеря. Как будто в этом чемодане скопился весь пот и вся грязь одной жизни. Ты помнишь эту вонь, мама?

Хотя она несравнима с вонью, которая стоит здесь. Я знаю, что вам не нравится, когда я говорю о таких вещах. Да еще так открыто. Но если не с вами, то с кем я могу так говорить? В сущности, вы ведь для этого пришли навестить меня? Именно поэтому вы здесь? Поэтому вы явились сюда во плоти. Для того, чтобы я смог наконец выговориться. Для того, чтобы я смог рассказать, дать вам знать, что происходит с вашим сыном. Что с ним делают. Вы знаете, меня чуть не изнасиловали. Ужасный тип, папа, с чудовищным акцентом и запахом попытался изнасиловать меня. Он и его шестерки попытались подвергнуть меня муке, которую я не знаю, как описать вам. Я думал, что это самое худшее, что может случиться со мной. Когда охранники меня спасли, когда избавили меня от этого кошмара, я сказал себе: это самое худшее, что со мной было. С настоящего момента все будет только лучше. Сейчас мне положена небольшая награда — немного сочувствия, которое заслужил человек, так много выстрадавший. И так несправедливо. Вот о чем я думал, когда меня избавили от этого кошмара. Какая наивность! Кошмар только начался. Теперь наступила очередь охранников развлекаться.

Они сделали ни больше, ни меньше того, что требуют тюремные правила. Прежде всего каталогизация: опознавательные фотографии, отпечатки пальцев. Они заставили меня полностью раздеться. Они отобрали у меня золотую цепочку, которую вы мне подарили на бар-мицву, обручальное кольцо, а также твои часы, папа. Потом вот так, почти голым, прикрытым только куском ткани, меня провели в душную комнатку и надолго оставили там. Их ничего не волновало. Потом они вернулись. Не одни. С ними был врач. Медик в белом халате и латексных перчатках. Он ощупал меня всюду. Да, даже залез в зад. Он засунул мне пальцы в зад, папа, как будто при осмотре простаты. И все смотрели на меня. Медик и два охранника. Они смотрели на меня особым взглядом. Как будто им недостаточно было моей наготы. Как будто они хотели раздеть меня еще больше. Если бы это было в их власти, они заживо сняли бы с меня кожу. Нет-нет, медик не был груб. Он был вежлив. Плюгавый и лысый тип, немного моложе меня. Для того, кто по профессии засовывает руки в задницы заключенных, он был достаточно приветлив, и все же что-то отвратительное крылось в его приветливости. Ты не смог бы принять человека в подобной душной комнатке, держать его там все это время, чтобы потом прийти и как ни в чем не бывало засунуть ему пальцы в задний проход с эдакой резвой обходительностью. Есть что-то демоническое в этой обходительности. Эта обходительность — самое худшее. Настоящий смертный грех.

Хорошо хоть потом меня посадили сюда. И оставили в покое. Знаете, как я удивился, увидев вас? Знаете? Мне ужасно не хватало вас. Я никогда так не скучал по вам. Возможно, потому, что вы мне все прощали. Быть сыном — самая прекрасная вещь на свете, потому сыновьям прощается все. Ты, мама, всегда в шутку говорила мне, когда я баловался: «Твои сыновья отомстят за меня». Тогда ты не знала, насколько ты окажешься права. Возможно, ты даже вообразить себе не могла непреклонность внуков (насчет невестки у тебя имелись кое-какие подозрения. За это готов дать расписку). Их бессердечность. Но как только ты становишься мужем и отцом, тебе не прощается ничего. Правда, папа? Больше у тебя нет иммунитета неприкосновенности. Все готовы наброситься на тебя. Все показывают на тебя пальцем. Все только и ждут, когда ты сделаешь неверный шаг. Да, кажется, что они только этого и ждут. Только и надеются, что папочка и муженек сотворит какую-нибудь глупость. Глупость, за которую придется дорого заплатить. Непоправимой обидой.

А сейчас Лео говорит с отцом и матерью о документальном фильме, который он смотрел с сыновьями несколько месяцев назад. Одна из последних программ, которые он посмотрел вмести с Фили и Сэми. Когда для тех двоих было еще привилегией смотреть телевизор с отцом.

Знаете, эта передача называется «Кварк». Вы не могли знать ее. Ее ведет некий Пьеро Анджела. Элегантный, подкованный, ироничный ведущий. Из тех, кто понравился бы тебе, папа. Из тех, с кем бы ты с удовольствием поговорил о политике и обществе. Не говоря уж о тебе, мама. Ты бы потеряла голову от такого человека, как Пьеро Анджела. Он очаровал бы тебя своим британским шармом.

В общем, я смотрел с вашими внуками документальный фильм производства Би-Би-Си, блестяще представленный доктором Пьеро Анджела. Должен сказать, что меня сразу же поразило название фильма. Название поистине литературное.

ПРИРОДА: ОТНОШЕНИЯ ОТЦОВ И ДЕТЕЙ.

В этом название было все. Исчерпывающий заголовок. Великолепный заголовок. Вы не думаете, что природа вся в этом? В этой вечно повторяющейся связи. В этом вечном обновлении. Если бы вы только видели эти образы. Львица с львятами. Газель с детенышами. Даже такие отвратительные твари, как удав или жаба, становятся такими заботливыми со своим потомством… Все выражало единое чувство. Яростное, отчаянное желание защищать и быть защищенным. Понимаете, мои милые души, защищать и быть защищенным. Это самое важное на свете. Это то, чего мне так не хватает. Да, я знаю, что вы меня понимаете… Видите? Вы меня не оставили. Вы здесь. Вы пришли ко мне. Иначе и быть не могло. На самом деле, иначе и быть не могло… Но не стойте там, подойдите. Да, как тогда. Именно как тогда, когда я боялся и проскальзывал в вашу комнату. Я знал, что вы будете возражать. И я любил эти возражения. Но также я знал, что в конце концов вы уступите. Я упивался абсолютной властью над вами и вашей властью надо мной… я был в восторге от кровати, которая мне казалась такой большой. От вашего матраса, набитого шерстью. Ну же, идите сюда. Устраивайтесь здесь. Вы же ничего не весите, вы очень легкие.

Так Лео заснул крепким младенческим сном, свернувшись калачиком, в объятиях отца и матери, которые не переставали ласкать его. Потакать ему. Которые не переставали нашептывать ему: не волнуйся, все хорошо, ты не один, не дрожи. Мама и папа рядом. И Лео прекрасно засыпал. Глубоким сном. Запах отцовского лосьона для бритья, камфорный аромат матери. Он тихо спал. Как никогда раньше.

Лео перебрал в уме десяток лиц и фигур, которыми он наделял в последние месяцы судью (или судей), устроивших ему все это.

Он задействовал все свое воображение! Он совершил невозможное, свернул горы. Иногда «Доктор» представлялся толстым, бледным и несчастным типом, который только и ждал, как бы досадить такому замечательному человеку, как Лео. Иногда как подвижный, сухопарый и желчный тип. Потом как невежественный и неотесанный сбир. На смену которому быстро пришел изящный раздражительный денди, безбородый выпускник юрфака, до фанатизма преданный Закону. Целая толпа человеческих типов, более или менее приемлемых, сменяли друг друга.

Но ни один из них не походил на личность, с которой он оказался лицом к лицу, после того как на пятое утро его ареста пришли охранники и повели его через длинный коридор в душное и захламленное помещение, в котором сочетание серого, бежевого и желтого цветов лишний раз подчеркивало нездоровую атмосферу.

Перед дверьми в кабинет общественного служителя Лео ждал Эррера. Эррера взъерошенный. Эррера раздосадованный. И еще более и более: Эррера разъяренный. Увидев безумные глаза своего адвоката, Лео сначала подумал, что он является объектом такой ярости Эрреры. Почему нет? Он уже привык к тому, что люди сердятся на него без причины. Вот еще одно проявление стоицизма, подумал Лео, которому его приучила тюрьма всего за несколько дней.

Но подойдя поближе, он понял, что отрывочные возгласы негодования Эрреры «это просто недопустимо! бессмысленно! абсолютно бессмысленно!» направлены не на его подопечного, а на бумаги, которые Эррера держал в руках. И которые Лео тотчас же узнал. Это была копия ордера на арест. Такого же, как тот, который он держал в своем кармане и на который не решался посмотреть. Там было все то, что Лео во время своего ареста предпочитал не знать. Собственно причина ареста. Обвинение. Почему его поместили в изолятор. Почему ему запретили видеться в течение пяти дней со своим адвокатом и любым человеческим существом…

Но самое невероятное было то, что Эррера, вместо того чтобы поинтересоваться состоянием своего клиента, был полностью увлечен этими бумагами. Как будто они являлись подтверждением его профессиональной некомпетентности и личным оскорблением. То, что Лео получил свой первый травмирующий опыт пребывания в тюрьме, для Эрреры казалось простой случайностью: арест Лео был всего лишь побочным эффектом отклонений, содержащихся в бумагах, которые Эррера столь яростно сжимал в руках.

Если бы сейчас открылась дверь и вошел судья, он готов был наброситься на него, поддавшись порыву? Неужели этот карлик уступил бы своей ярости?

Лео, естественно, надеялся, что нет. Только этого не хватало! Ведь именно Эррера постоянно призывал Лео к хладнокровию и самообладанию, а теперь сам теряет контроль.

Внезапно Лео почувствовал себя как мальчишка, которого разъяренный родитель ведет к страшному директору школы. Негодующий родитель, который желает опротестовать несправедливое отношение математички к своему чаду. Родитель, настолько увлеченный своим гневом, что перестает понимать, что за его поведение впоследствии может расплатиться сын.

Лео не нравилось такое положение дел. Ему было не совсем на руку состояние Эрреры, который не собирался разорваться от бешенства, а уже разорвался. Это случилось тогда, когда Лео Понтекорво вспомнил о том, что он Лео Понтекорво. Он чудесным образом вновь осознал свою личность и место в этом мире. Это случилось именно тогда, когда Лео снова испугался. Когда он почувствовал, что его живот крутят сильные и коварные спазмы. Он осознал, что за этим порогом есть самая важная на свете вещь. Что сейчас настанет ключевой момент всей его жизни. Для этого нужно было выложиться по полной.

Все это происходило в то время, как его адвокат не переставал ругаться: «Этот кусок дерьма надул меня! Но не беспокойся. Сейчас мы заставим его объяснить, что это за выходки, они нам расскажут, почему не дали тебе увидеться с адвокатом, как какому-то мафиозо. Спокойно, Лео. Положись на меня. Смотри на меня. Тяни время, прежде чем отвечать. Или лучше отвечай как можно меньше. Если чувствуешь, что вопрос с подвохом, не отвечай вообще. Ты понял?»

И это был великий адвокат? Не проигрывающий ни одного процесса адвокат? Акула суда? Этот разъяренный гномик, который только и умел, что довести нервы Лео до предела? Разве он не должен был успокоить его? Одна из причин, по которой он брал столько денег, разве не в том, что он никогда не теряет контроль в подобных ситуациях?

Может быть, вся проблема заключалась в том, что Эррера защищал Лео? Почему нет? Так было всегда. Что бы там ни говорили люди, ничего не проходит бесследно. Если определенная личность вызывает в подростковом возрасте двойственные чувства, не исключено, что такие же чувства она будет вызывать у тебя и в зрелом возрасте. Не достаточно блестящей карьеры, женщин, денег, чтобы полностью освободиться от застенчивого и обидчивого ребенка, который все равно живет внутри тебя. Об этом Лео был готов написать трактат.

Конечно, Лео выбрал не лучший момент для того, чтобы обрести свои прежние качества. Едва ли ему могло помочь, что бесчувствие, вялость, стоическое принятие собственной судьбы, которые охраняли его несколько минут назад, пошли к черту. Лео не был доволен, что стал самим собой. Лео в своей драме. Лео перед лицом более страшного испытания.

Именно более страшного испытания. Самого сложного и напряженного экзамена. В этом не было никаких сомнений. Нельзя было сказать, чтобы Лео с легкостью сдавал экзамены. С определенного момента чтобы добиться чего-либо в своей жизни, он должен был прикладывать немалые усилия. Он должен был сдерживать свою невероятную эмоциональность и бороться с присущей ему апатией. Он должен был уравновешивать склонность к созерцанию и яростный дух антагонизма. И кстати, о духе соревновательности, семья, из которой он был родом, в том, что касается школьных успехов, не терпела никакой неопределенности от единственного отпрыска.

Конечно, некоторые предметы шли у него легко. Греческие стихи, например. С ними он справлялся без труда. Когда Лео учился в лицее, ему достаточно было увидеть древнегреческий текст, чтобы найти верные слова, которые всплывали из глубин подсознания с необычайной спонтанностью. Все остальное было просто. Достаточно было — выудить эти слова, согласовать их на странице, наполнить смыслом и ждать восхищения учителя. У Лео был настоящий талант к греческому языку. Фантастические способности. Зачем было нужно умение переводить написанные на давно умершем языке тексты, которые прославляли давно сгнивших героев? Незачем.

Математика. Да, это была полезная штука. Или, по крайней мере, так думали все: жаль, что у Лео к ней не было никакого призвания. Страшный призрак, который преследовал его в течение всего длительного, в целом приличного, хотя не образцового, периода обучения.

Когда он оказывался перед всеми этими цифрами и значками, его охватывала почти неодолимая сонливость. А за ней следовало беспокойство. Какой смысл был погружаться в столь нечеловеческие абстракции? — постоянно спрашивал себя Лео. Впервые он получил ответ на этот риторический вопрос в пятом классе гимназии от учительницы математики, которая отправила его на сентябрь. Так этому пятнадцатилетнему бездельнику предоставили исключительную возможность помедитировать все лето над этим снотворным предметом. А если подумать, как же унизительно было для одного из Понтекорво оказаться в числе отправленных на осень. Три летних месяца, пока не смоется пятно позора, он должен был забыть об отдыхе на море и разбирать многочлены. Три утомительных и унизительных месяца. Три месяца тетрадок в клетку. Лео не мог погулять с друзьями, сходить на пляж, ему была заказана даже обыкновенная вечерняя прогулка до кафе-мороженого, потому что нужно было до конца выполнить свой долг перед обществом. Но прежде всего Лео понял, что его родители, уступчивые в остальном, в этой области не сделали бы ни одного неверного шага. Со школой никогда. Здесь они были настроены серьезно. Не понимаешь математику? Значит, ты не приложил достаточно сил, чтобы ее понять. Тебя отправили на осень? Значит, ты не пожертвовал собой достаточно. Не выложился по полной на экзамене. Слишком рано сдался.

Это был самый важный урок, усвоенный Лео за лето. А уравнения почти мгновенно улетучились из его памяти. Как и многие другие предметы, которые он выучил или знал (а знал он немало). И этот принцип искупления лежал в основе того образования, которое ему навязывали. В основе буржуазного образования. Старого образца. Более сурового, чем библейские заветы. Единственный завет этого образования торжественно гласил: «Ты должен быть лучше своего отца и должен произвести на свет потомство, которое будет лучше тебя».

Лео был породистой лошадкой и должен был вести себя соответственно. Урок, о котором он вспомнил на первом курсе университета, когда столкнулся с еще одним непреодолимым препятствием. Экзаменом по химии. Снова эта сонливость. Снова это ощущение пустоты. Снова формулы, которые смешивались в его голове и совершенно не запоминались. Какая мука! Но на этот раз Лео был уже достаточно натаскан. На этот раз Лео знал, как справиться. И он приложил все усилия, чтобы сдать самый сложный экзамен у самого жесткого препода на первом же курсе медицинского факультета. Старый черт требовал, чтобы студенты знали учебник наизусть. Он делал все, чтобы выбить тебя из колеи. К тому же он был старым другом отца Лео. Но все та же буржуазная мораль, которая вынуждала такого привилегированного студента, как Лео, отплачивать родителям успехами в университете, и препятствовала отцу замолвить словечко за своего сына перед старым другом.

Лео прекрасно помнил день, в который он сдавал экзамен. Безжалостный июльский зной. Черт знает почему, он не потел. Он помнил, как тот тип спросил его с неожиданной мягкостью, не является ли Лео сыном его дорогого друга Джанни Понтекорво. Лео, следуя указаниям отца, ответил, что нет, он сын не того Понтекорво. Он сын другого Понтекорво. Сын кого угодно, чтобы сдать этот сложный экзамен, должен быть в тех же условиях, что и все остальные. Боже, он почти не соображал, пока лгал о себе тому придурку. В голове было пусто. Или лучше сказать, его голова была забита бесполезными формулами и дурными предчувствиями. Лео явился на экзамен после четырех месяцев, потраченных на учебу. Его подташнивало. Он провел последние две ночи без сна, глотая горстями таблетки, чтобы продержаться. Он чуть не падал в обморок. Лучше бы ему дали перевести текст Фукидида. Или разобрать фрагмент из Сапфо. Тогда Лео заставил бы себя ценить, он бы показал, из какого теста он слеплен. Лео принадлежал к тому типу спортсменов, которые выкладываются по полной, когда играют на своем поле, и теряются, когда оказываются на чужой территории. И ничто так не походило на чужое поле, как та душная аудитория в форме амфитеатра, в которой один ублюдок со своими помощниками, такими же ублюдками, валили студентов с систематичным безразличием пыточной машины.

И Лео справился. Триумф из чувства противоречия. Он вышел живым и победителем из неравного боя. На этот раз он справился. И с тех пор он сдавал все экзамены, прикладывая силу воли и делая ставку на эффективность самопожертвования.

Но что бы случилось, если бы он не сдал экзамен по химии? Что бы случилось, если бы он разволновался, устал и случайно сморозил какую-нибудь глупость? Что бы случилось, если бы ублюдок швырнул ему в лицо зачетку характерным для него жестом и сказал: «Увидимся через шесть месяцев?»

Не случилось бы ничего. Ничего страшнее того, что произошло годом раньше, когда Лео отправили пересдавать математику. Его ждала бы дополнительная порция учебы. Он должен был бы отложить на несколько месяцев написание диплома, а значит, и освобождение от семьи. Он должен был бы потерпеть раздражение родителей. Их разочарование. Их гнев. И все? Все.

А сейчас? Что случится сейчас, если на допросе он даст неверные ответы? Увы, Лео предстояло узнать это.

Итак, враг был перед ним. Вот его лицо, его тело. Человек, которого Лео столько раз пытался представить, совсем не походил на стоявшего у другого края стола. Таков был обвинитель. Великий инквизитор. Торквемада.

Из-за ряда совпадений (случайных ли?) человек, открывший дверь и пригласивший их войти, вежливый, но не церемонный, предложивший им сесть за стол, был автором многих обвинений, выдвинутых против Лео. Это означало, что большая часть его рабочего времени, почти полгода, была посвящена сбору доказательств того, что Лео Понтекорво — вор, жулик и извращенец. Это означало, что именно этот человек подписал документ, из-за которого Лео прожил самые абсурдные, хотя и не худшие дни своей жизни: документ по-прежнему лежал в кармане Лео, а он по-прежнему упорно не желал знать его содержание.

Когда Лео обратился к нему, Эррера представил запрос на ходатайство. Прокурор отклонил запрос, но прежде, чем Эррера успел обратиться к судье, Лео уже арестовали.

«Этот паршивец обогнал меня!» — продолжал бурчать Эррера.

Откуда такое рвение? Почему этот человек был так настроен против Лео? Почему он так взъелся из-за истории, в сущности не сильно отличающейся от той, которая случается с другими отцами семейств, другими выдающимися медиками, другими профессорами? Лео вновь и вновь задавал себе этот вопрос. Но сейчас, когда враг сидел перед ним, когда Лео смог бы получить ответ, он почему-то не обращался больше к этому вопросу. Сейчас все казалось ему логичным и последовательным. Это была работа инквизитора. Которую он исполнял с не меньшей тщательностью и самоотдачей, чем Лео свою.

Лео перебрал все предположения, которые они выстроили с Эррерой, который, как многие юристы его поколения, был уверен, что начало всему — политические убеждения.

«Этот тип ненавидит тебя», — повторял Эррера.

«Почему ты так думаешь?»

«Это ясно из его стиля, что он тебя ненавидит. Ненавидит то, чем ты являешься. Ненавидит то, что ты делаешь. Ненавидит твою проклятую рубрику в „Коррьере“. Ненавидит твой „Ягуар“. Ненавидит твой кукольный домик, в котором ты укрылся от остального мира. Ненавидит Кракси и твой патетический идеализм в духе Кракси».

«Но почему? Объясни мне — почему?»

«Потому что!»

Но теперь, когда этот человек сидел перед ним, Лео подумал, что «потому что» его адвоката — банальность. На самом деле вопрос политических предрассудков. Здоровый вид говорил о том, что он надежный человек. Он действовал так, потому что не мог иначе. Если магистрату становится известно о каких-то преступлениях, его долг — заниматься ими и преследователь того, кто их совершил. Это диктует уголовный кодекс, но также и здравый смысл. И не нужно было знать то, что и так было известно Лео, что большая часть обвинений, выдвинутых против него, были изобретены для того, чтобы перестать ценить скрупулезность, с которой этот человек исполнял обязанности, возложенные на него обществом. Лео вспомнил, как спросил у Эрреры, общался ли он когда-либо с этим типом.

«Конечно. И не только, когда должен был встречаться с ним по твоему делу. Но еще раньше, понаслышке, его знают многие. Его перевели сюда или он сам перевелся, не знаю».

«Откуда?»

«Из Калабрии. Точнее, из Аспромонте. А там не шутят. И кажется, наш друг и там отличился, скажем так, своим упрямством. И там он ухитрился разозлить кучу народу. Именно поэтому с ним прислали внушительное сопровождение. Угрозы, оскорбления, письма с пулями. В общем, обычный мрачноватый набор, при помощи которого мафиози предупреждают тебя, что ты их достал. Наверное, поэтому его перевели. Или он сам перевелся. Представляешь непробиваемых пьемонтских идеалистов, которые мечтают со времен университета добраться до самого Юга и установить там правосудие? Он из этой породы. Воспитан на хорошей литературе. Ценитель музыки. В общем, из тех, от кого лучше держаться подальше».

«Но кроме этого, каков он? Как судья, я имею в виду?»

«Каков он? Адольф Гитлер: суровый, но справедливый».

Так, прибегнув к одной из своих циничных и гиперболических острот, Эррера дал понять своему клиенту, что тема закрыта. Речь шла о вопросе, над которым Лео не стоило ломать голову. Забота адвокатов, а не их клиентов. Хотя полная сарказма реплика Эрреры произвела странный эффект, преобразив в глазах Лео сущность человека, стоящего напротив. Имя Гитлера пролетело мимо ушей. Осталась только пара определений: суровый, но справедливый. Если это действительно так — суровый и справедливый, — что ж, тогда Лео нечего было бояться.

Если не считать формальных приветствий, следователь еще не обратился ни с одним словом ни к Лео, ни к Эррере. На данный момент он был занят тем, что вполголоса давал указания тем, кто, должно быть, были его коллегами, или подчиненными, или помощниками. Один, совсем юный, сидел за пишущей машинкой и, возможно, печатал протокол. Второй, постарше, проверял работу магнитофона с большими бобинами на тумбочке рядом со столом. Они, вероятно, из уголовной полиции. Два помощника. Это чувствовалось по их большой, но в то же время душевной почтительности по отношению к следователю. Лео пришло на ум, что работа в государственных учреждениях должна быть отмечена духом сотрудничества и сплоченности. Как будто бы речь шла о хорошей семье, возглавляемой суровым, но справедливым родителем.

Наконец, там была одна женщина. Тоже достаточно молодая. Отсутствие солидности и худоба удивительно сочетались с темно-каштановыми жесткими волосами. Возможно, она была ассистенткой следователя. Сейчас эти двое переговаривались. Возможно, они будут участвовать в допросе.

Эта атмосфера сосредоточенности и ожидания вызвала у него ощущения близкие тем, что предшествуют хирургической операции. Хотя Лео и не был хирургом, он любил присутствовать на операциях, которым часто подвергались его маленькие пациенты. Чтобы, кроме прочего, убедиться, что эти мясники не ведут себя слишком вольно. Так вот, как себя чувствует ребенок до того, как на него подействует наркоз, среди всех этих взрослых, которые переговариваются друг с другом, готовятся, дают советы друг другу. Эти взрослые, одетые как космонавты, которые вот-вот будут что-то делать с тобой.

Даже свет в этом кабинете, яркий и искусственный, напоминал свет операционной.

Лео, обратив внимание на то, как женщина смотрела на следователя, был убежден, что она влюблена в него. Более того, влюблена по уши! Намертво. А как могло быть иначе? Кто бы не влюбился в такого человека? Наконец-то Лео позволил себе рассмотреть его как следует. Чтобы понять, в чем именно заключено необъяснимое очарование. Пока следователь общался с женщиной и сидел к Лео спиной.

Есть мужчины, у которых брюки, из-за выпрямленной спины, ниспадают с безупречной и поэтому невыносимой прямотой. Такие мужчины без задницы, как правило, не обладают состраданием, имеют весьма ограниченные запасы эмоций и прежде всего холодны, точны и лишены загадки, как решенный ребус. Вот о чем говорил плоский и жесткий зад следователя: он говорил все о суровости этого молодого человека, но мало о его темпераменте.

Когда он наконец повернулся к нему лицом, Лео был поражен исходящей от него мужественностью. Не выше метра семидесяти пяти, скорее суховатый, чем спортивный, следователь носил голубую рубашку с открытым воротом и рукавами, засученными по локоть. Летние льняные брюки кремового цвета составляли часть костюма, пиджак от которого висел на спинке стула. Безупречно круглая и бритая наголо голова напомнила Лео актера, который так нравился Рахили, как же его звали? Ах да, Юл Бриннер. А еще ярко-голубые, как у голландцев, глаза.

Какая ностальгия по жизни. По его жизни. Эти чувства внезапно переполнили душу Лео. При виде мужчины, который прекрасно чувствовал себя в своих штанах без ремня. При виде мужчины, которому было позволено свободно заниматься своим делом. При виде мужчины, полного сил, энергии, профессионализма, власти, Лео почувствовал зависть. Ему вдруг захотелось — на мгновение, но очень сильно и страстно вернуть все, что у него увели из-под носа. Дом, гардероб, студентов, срочные вызовы в больницу, он вспомнил удачи и неудачи, конференции, перерывы на кофе между одним заседанием и другим, он подумал о Рахили, Филиппо, Самуэле, даже о Флавио и Рите, он вспомнил запах торта, только что испеченного Тельмой, отпуск в лагуне или в горах, субботы и воскресенья, но также и вторники, он подумал о великом Рэе, о голосе великого Рэя, прежде всего о нем… На мгновение вернулось все. Все то, что он потерял. Вместе со страхом. Со страхом перед странным обрядом, который ему предстояло пройти и в котором ему была отведена главная действующая роль. Прощай стоицизм. Прощай фатализм. Такова жизнь. В своей насыщенной и недвусмысленной форме. В ней фатализм был бесполезен, а философия становилась потерей времени.

А что Эррера?

После того как он выместил всю свою злобу перед дверью, оказавшись в кабинете, он внешне успокоился. Это не могло не понравиться и Лео. Синьора Понтекорво беспокоило, что его адвокат в сравнении со следователем казался бессильным, одиноким, лишенным авторитетности.

«Адвокат дель Монте», — сказал следователь голосом, который, увы, не соответствовал его виду: недостаточно твердым, недостаточно густым, не под стать великому человеку. Раздражающе высоким. С явным туринским акцентом.

«Адвокат дель Монте, если вы не возражаете, я бы начал…»

«Хорошо, но прежде я бы хотел…» — ответил Эррера спокойно, но с суровостью, которая одновременно понравилась и не понравилась Лео.

Следователь сразу же его перебил, как будто не слышал его просьбы:

«Адвокат, если вы не имеете ничего против, мы пропустим чтение обвинительного акта, так как вы с ним ознакомлены. Я полагаю, что и вы, и профессор Понтекорво имели достаточно времени… Кстати, что касается времени мы и так его немало потеряли».

Ознакомлены с обвинительным актом? Что за странное выражение. Лео догадывался, что они пропустят предварительные формальности и сразу перейдут к сути. К допросу. Не зачитывая обвинение. Что отдаляло еще на некоторое время момент, когда он узнал бы, в чем его обвиняют и за что бросили в тюрьму. Лео начал тихонько поглаживать карман брюк, в котором лежали листки.

«Не имеем ничего против, доктор».

«Профессор, безусловно, ваш адвокат должен был вам сообщить, что несколько дней назад я отправился в ваш дом для еще одного расследования…»

«Кстати… — снова вмешался Эррера. — Вы понимаете, что у нас не было даже возможности поговорить с профессором Понтекорво… в общем, я ожидал…»

Тон Эрреры опять насторожил Лео. Он показался ему натянутым, как у человека, который едва сдерживается, чтобы не взорваться. Совсем не таким, как должен быть в данной ситуации, и противоположным блаженному спокойствию следователя.

Между тем Лео был доволен, что они оба обращались к нему «профессор». Ему казалось, что он имеет дело с воспитанными людьми. Людьми одного с ним класса. Магистрат, Адвокат, Профессор. Прекрасный триумвират. Чем больше Лео пребывал в этом кабинете, тем большим доверием он проникался к этому человеку. Ему хотелось отвечать в тон. Потому что речь шла о честном человеке. Помнишь? Суровом, но справедливом. С такими людьми Лео мог иметь дело. Не враг, но противник. Не засушенная училка математики, которая в свое время отправила его на пересдачу. Не монстр, который преподавал химию в университете. Не Камилла и даже не папаша этой проклятой девчонки. Не аноним, угрожавший по телефону. Не продажные писаки, которые упражнялись в том, чтобы опорочить его доброе имя. В общем, не все те люди, которые желали ему зла и которыми был переполнен свет. Суровый, но справедливый человек. Ищущий истину. Так, Лео хотелось схватить за рукав своего адвоката и сказать ему: «Оставь, не придирайся, дай сказать следователю. Проясним это дело и разойдемся по домам».

«Доктор, вы отдаете себе отчет в том, что мы с профессором не смогли ни поговорить, ни даже увидеться в последние дни…» — начал Эррера, как будто намекая на препятствия, а не на меры предосторожности, которые помешали ему встретиться с его клиентом в последние пять дней и ночей.

«Итак, что вы намерены делать, профессор? Вы хотите воспользоваться правом не отвечать на вопросы? Признать вину? Оправдаться?» — спросил следователь.

На этот раз Лео не знал, что прозвучало в его голосе: сарказм или рекомендация. Была ли в нем скрытая угроза? Единственное, что он знал наверняка, — этот тон ему не нравился, и он явно был вызван язвительностью Эрреры.

«Скажу только…» — настаивал Эррера.

Зачем так тянуть? — спрашивал себя Лео. Зачем раздражать следователя, который казался таким спокойным? На самом деле Лео не терпелось отвечать. У Лео никогда не было такого желания отвечать, как в тот момент. Сейчас, когда перед ним сидел человек, готовый задать правильные вопросы, на которые можно дать правильные ответы.

«Итак, адвокат, начнем или нет?»

Краем глаза Лео заметил, что Эррера начал поддаваться, но с осмотрительностью.

В это время общественный служитель повернулся к молодой женщине, которая без промедления протянула ему внушительную пачку документов. Чувствовалось, что ее собирали несколько месяцев.

«Итак, профессор, вчера в вашем доме был проведен обыск. Я лично возглавлял его. Обыск продлился несколько часов в присутствии вашей жены».

Он говорил это безличным голосом, как будто зачитывал протокол. Хотя было очевидно, что он ничего не читает.

Рахиль? Следователь и Рахиль познакомились? Они были одновременно в одной комнате? Они разговаривали? Пока он гнил в тюрьме? Это было нечто, что он с трудом мог себе представить. С тех пор как он сидел напротив следователя, Лео впервые почувствовал враждебность по отношению к этому человеку.

Что это было? Ревность? Или стыд? Или все вместе?

Конечно, Лео с трудом представлял, как Рахиль и следователь ходят по дому и роются в его вещах. Он спросил себя, как Рахиль выдержала очередное унижение. После того как у Лео целых два месяца не было никаких отношений с женой, он почти с уверенностью мог сказать, что не имеет ни малейшего представления, что это за женщина. Вот такие дела. Ему потребовалось двадцать лет, чтобы узнать ее, и несколько месяцев, чтобы забыть. Поэтому ему пришлось приложить столько усилий, чтобы представить, как она отреагировала на вторжение группы громил во главе со следователем в святая святых ее дома. Ему на ум даже пришла безумная мысль, что в приступе своего абсурдного трудолюбия она пришла к ним на помощь, как это случалось с обойщиками или плотниками. Другая, не менее безрассудная мысль подсказала ему, что Рахиль могла протестовать, учитывая ее вспыльчивый характер. Кричать, что они не смеют, что это невозможно, что она не потерпит… Более вероятным было предположение, что она уступила воле этих людей. Ее муж страшный преступник, это он поставил их в такое положение своей безответственностью, равной его порочности: с ее стороны было правильным позволить этим людям делать столь унизительные вещи. Потому что только такой серьезный и унизительный процесс смог бы пролить свет на эту бесконечную историю.

Обыск. Есть ли на свете более унизительная штука? Лео вспомнил, как однажды в январе они с Рахилью, Тельмой и мальчиками вернулись после двухнедельного отпуска в Анзере и обнаружили, что в доме все перевернуто вверх дном. Пока они отсутствовали, сюда проникли воры и совершили ограбление. Лео помнил пронзительные вопли Тельмы: «Синьора!.. Синьора!..» Он также помнил овладевшее им чувство гнева и унижения. Чувство гнева и унижения, которое овладело всеми ими. Смесь недоверия и обиды. Как это возможно? Запустить руки в их вещи? Деньги, картины, драгоценности Рахили, телевизор из детской, его часы, даже некоторые его диски и многое другое. Но не так уж важны были сами предметы, их можно было купить. А если нет, тогда можно было прекрасно жить и без них. Проблема заключалась во вторжении. Безобразном вторжении. Они запустили свои руки в самое дорогое место. Гнездышко, построенное для того, чтобы защищать и лелеять семейство Понтекорво. Это было самое страшное.

Лео стало до тошноты противно, когда он представил, как следователь и его приспешники под снисходительно-печальным взглядом Рахили копаются в его вещах.

И в этот момент следователь, который до сих пор вел себя безупречно, вдруг сказал слова, которые показались, Лео совсем неуместными:

«Должен заметить, профессор, у вас действительно замечательная коллекция дисков».

Что он себе позволял? Он пытался острить? Или говорил всерьез? В обоих случаях это было позорно и неуместно. Как? Ты бросаешь меня в тюрьму, почти уничтожив, а теперь принимаешься говорить о дисках? О моих дисках? О моих дисках и моей жене? Как будто хочешь подчеркнуть, что, пока я здесь гнил, ты развлекался в моем доме, с моей семьей? На мгновение Лео даже представилась сюрреалистичная картина, которую он тотчас же прогнал из своего воображения из-за ее абсурдности — следователь поменялся с ним местами, занял его место в жизни, обосновался в его доме, чтобы слушать его бесценные записи.

Тем не менее Лео еще надеялся, что он неверно расслышал слова следователя. Или неправильно их понял. Он скорее готов был услышать вопрос: «Где вы были после обеда в такой-то час?» Он готов был услышать вопрос: «Кто может подтвердить, что вы там были в тот день?» Он готов был услышать все стандартные вопросы, которые обычно задают в детективах, которые издает «Мондадори» (в юности Лео поглощал их пачками). Но он не был готов говорить о дисках. Кроме того, он был поражен, что Эррера, который до сих пор влезал во все к месту и не к месту, еще не приструнил этого ублюдка. А тот спокойно продолжал свои трюки:

«Ваша коллекция записей Рэя Чарльза на самом деле бесценна. Там есть просто редчайшие диски!»

Нет, в том, что тетя Адриана годами присылала Лео из Штатов некоторые «бесценные» записи Рэя Чарльза, не было ничего удивительного. Самое удивительное заключалось в том, что этот тип — жестокий преследователь мафиози, неподкупный обвинитель — не прекращает говорить об этих записях. А адвокат Лео (акула суда) упорно продолжает молчать. А помощник прокурора беспрерывно пишет каждое слово начальника, не бросив на него ни единого подозрительного или удивленного взгляда. Это розыгрыш? Или абсолютно новая техника на допросе, только что вывезенная из Соединенных Штатов, чтобы заставить «расколоться» как виновных, так и невиновных? Сначала развлекаешь их разговором об их хобби, а затем загоняешь в ловушку? Будь начеку, Лео. Будь начеку.

«Благодарю вас, господин следователь», — процедил Лео, пытаясь вложить в свои голос весь сарказм, на который он был способен. Надеясь, что он заденет не только следователя, но и Эрреру. Или заставит их образумиться.

«И книги, профессор, должен я сказать. Весьма неплохая подборка. У вас есть вкус».

Эррера — опять молчание.

«Знаете, я полистал эти книги, — прибавил следователь. — Более того, мы их все внимательно просмотрели, — поправился он, окинув взглядом всех присутствующих, как будто они находились не в колонии строгого режима, а в изысканном клубе библиофилов. — И мы составили очень четкое представление о ваших вкусах, профессор. О ваших предпочтениях. Действительно рафинированных, профессор».

У Лео не было сил ни отвечать, ни благодарить его. Профессор, профессор. То, что вначале казалось ему признаком уважения, признанием его социального статуса, сейчас раздражало.

«Мы заметили также, что вы имеете привычку подчеркивать в книгах. Карандашиком, естественно. Конечно, конечно, ручкой было бы настоящим варварством. А карандашик и стереть можно».

«И что?» — набравшись мужества, спросил Лео. В этот момент он почувствовал, как Эррера тянет его за рукав. Как будто призывая его к порядку. Правда, он вспомнил, что Эррера призывал его не говорить ни да ни нет. «Никаких комментариев. Говори как можно меньше». Он повторял ему это до тошноты. Но это была ненормальная ситуация. Следователь говорил о книгах. О книгах, в которых избранные места были подчеркнуты карандашом. Возможно, у Эрреры не было права вмешиваться в допрос, чтобы перевести его в нужное русло? Или, может быть, только Лео чувствует нелепость происходящего?

«Итак, профессор, я выделил некоторые фразы, которые вы подчеркнули, и они показались мне очень интересными. Они достойны комментария и наводят на размышления. Например, послушайте вот это. „Норма римского права, согласно которой девица, достигшая двенадцати лет, могла выходить замуж, была принята Церковью и до сих пор действует по умолчанию в некоторых штатах Америки. Возраст 15 лет считается законным для вступления в брак повсюду. Нет ничего плохого в том, утверждается в обоих полушариях земного шара, если какой-нибудь сорокалетний урод, с благословения местного священника и набравшись спиртного, снимет мокрое от пота нижнее белье и вонзит свою „шпагу“ в юную супругу. В умеренном климате девушки созревают к концу двенадцатилетнего возраста“. Интересно. Вы не находите это интересным, профессор?»

«По правде говоря, я не понимаю, почему вы зачитываете мне эти отрывки. Я не знаю, о чем идет речь. Я даже не знаю, из какой это книги».

«Не понимаете? Тогда, позвольте, я зачитаю вам еще один подчеркнутый вами отрывок. Из той же книги, того же автора. „Брак и сожительство до достижения половой зрелости вовсе не являются исключением по сей день в некоторых регионах Индии. У народности лепча восьмидесятилетние старики вступают в половые связи с девочками восьми лет, и это не осуждается. Наконец, Данте безумно влюбился в Беатриче, когда той было девять лет…“»

Следователь продолжал читать. Лео начал понимать то, что должен был понять уже давно. Это было не так уж и сложно. Подчеркнутые им отрывки, по мнению прокурора и его помощников, являлись доказательством извращенности Лео. Это все, что он имел? Именно поэтому арестовали Лео? Потому что он подчеркнул некоторые отрывки в книге? А если бы он подчеркнул отрывки, в которых говорилось бы о массовом уничтожении армян, его бы обвинили в геноциде? Вот в чем было дело?

«Доктор, — вмешался наконец Эррера, — я не вижу никакой связи с тем, что…»

«Не видите связи, адвокат? И вы тоже, профессор? Вы тоже не видите? Тогда вот вам еще одна из ваших книжек. Она тоже довольно известна. Послушайте-ка это. Этот отрывок тоже подчеркнут. „Сорокалетний мужчина обесчестил двенадцатилетнюю девочку: может быть, среда вынудила его на это?“»

«Я по-прежнему ничего не понимаю, — говорил Эррера. — Что вы хотите от профессора?»

«Это очевидно, — сказал Лео, забыв об осторожности и еще больше разгневанный. — Не понимаешь, Эррера? Господин следователь намекает. Господин следователь пытается приложить все свое мастерство, чтобы составить психологический портрет преступника».

«Молчи, — сказал ему Эррера. — Ради бога, молчи!»

«Нет-нет, не молчите. Продолжайте. Скажите мне. Вы думаете, что я занимаюсь именно этим? Именно это мы делаем сейчас? Психологический портрет? Очень интересно. Правда очень интересно. Да, кстати. А вот другие прекрасные штуки, которые мы нашли в вашем кабинете в полуподвальном этаже. Они были спрятаны за вашими бесценными дисками».

Следователь попросил женщину передать еще один пакет, из которого вынул несколько смятых порнографических журналов. Лео сразу же их узнал. Он купил их во время долгого путешествия в Соединенные Штаты, куда он отправился один на конференцию. Эротические и порнографические журналы. Их заголовки намекали на юные лета моделей, которые были изображены на обложках в откровенных позах. «Только вчера ей исполнилось 16». «Лолиты» и т. д. Для Лео было настоящим ударом увидеть эти журналы, несколько лет провалявшиеся за его дисками. Не потому, что они имели какое-то значение, не потому, что они что-то доказывали. Все здесь присутствовавшие отлично знали, что эти журналы не являлись запрещенным чтивом. Журналы для взрослых, которые любой совершеннолетний мог спокойно купить в любом киоске. Тем более такой ответственный взрослый, как он, сделал все, чтобы спрятать их от своих несовершеннолетних сыновей.

Причина, по которой Лео был так поражен, заключалась в том, что он понял: сцена обнаружения всей этой порнографии произошла в присутствии Рахили. Лео подумал об унижении Рахили. Конечно, сейчас все жены, достойные этого названия, знают, что их мужья иногда нуждаются в подобных вещах. Все здравомыслящие жены понимают, что одно дело — супружеские отношения, другое — мастурбация. И несмотря на то, что мастурбация отвратительна, она в тысячу раз лучше супружеской измены, постоянной или случайной. Но мысль о том, что Рахиль увидела эти журналы. Мысль о том, что они были найдены при ней. Мысль о том, что после такой находки на нее могли посмотреть с осуждением. Мысль о том, что она могла представить мужа, который мастурбировал на все эти картинки в ванной. На всех этих девиц. Увы, эта мысль казалась невыносимой. Она унижала, уничтожала и еще более злила его.

«И это ваши доказательства? Вы хотели спросить меня, неужели уважаемый и солидный профессор сорока восьми лет с прекрасной женой и двумя прекрасными сыновьями еще занимается онанизмом? И тем не менее — да, он иногда этим занимается. И в чем проблема?»

«Мне кажется, я не говорил о проблемах. Никаких проблем. Это ваши слова. Я ограничиваюсь только тем, что показываю вам некоторые принадлежащие лично вам предметы. Как вот этот, например».

На этот раз следователь схватил альбом с картинами и фотографиями.

«А что вы мне скажете об этих статьях? Они тоже принадлежат вам и найдены в вашей домашней библиотеке».

«Что я вам о них скажу? Покажите мне их. Это альбом с выставки, которую мы с женой посетили несколько лет назад в Швейцарии. Одного из самых известных современных художников. Балтуса. А это… посмотрим. Это открытки. Они тоже, не помню, с какой выставки. Это фотографии одного великого писателя. Писателя, которого незаслуженно считали детским. На самом деле он был исключительным художником, чьей слабостью было фотографировать девочек-подростков. Я их лечу, а он их фотографировал. Его звали Льюис Кэрролл. Меня зовут Лео Понтекорво. Эта фотография, если не ошибаюсь, изображает Алису Лидделл, которая играет роль нищенки. Об этой, где она играет на скрипке, я не знаю, что вам сказать. Но мне она кажется очень красивой, очень выразительной. Я нахожу достаточно волнующими как дымчатые тона фотографии, так и грустный вид этой девочки. Я так представляю Алису в Стране чудес. Именно так. Знаете, я всегда обожал эту книгу. Я даже заставил своих сыновей прочесть ее. И я все мог себе вообразить, все, кроме того, что сам окажусь когда-нибудь в стране чудес. Потому что именно так называется это место, верно? Страна чудес? Вы знаете ее, доктор, страну чудес? Конечно, вы ее знаете. Вы утонченный человек, господин следователь. Вы прекрасно знаете, что фотографии Льюиса Кэрролла не имеют никакого значения. Также вы прекрасно знаете, что альбом Балтуса тоже не значит ничего такого. Балтус рисует только голых девочек? Льюис Кэрролл их фотографирует? Попробуйте их арестовать, если сможете. Попробуйте-ка войти в страну чудес».

«Профессор, не вам решать, кого я должен или не должен арестовывать. Кроме того, у меня есть и другие вещи, которые я могу вам показать».

«А теперь о чем идет речь? Вы дадите мне послушать ангельский хор? Или последний диск Дзеккино д'Оро[10]?»

Лео продолжал изображать сарказм, а Эррера не вмешивался. Он сидел с остекленевшим взглядом, как будто увидел кошмар.

«Я не думаю, профессор, что в вашем положении вы можете позволить себе острить», — отрезал ледяным тоном следователь.

Затем, спустя некоторое время, он достал еще одну пачку фотографий и разложил их на столе перед Лео.

«Вы сделали эти фотографии?»

Лео взял одну из них с выражением разочарования и сарказма. Затем все остальные.

«Да, это мои фотографии. И что?»

Это были фотографии с дня рождения Самуэля… прошлого года. Точнее, это были фотографии, которые его заставила сделать Рахиль и которые, если бы на то была его воля, он никогда бы не стал делать. Что в них было криминального? Что было незаконного в том, чтобы уступить назойливым просьбам жены? С первого взгляда Лео ничего не понял. Он не понял, на что намекает следователь. Эти фотографии не значили ничего. Только то, что его жена была помешана на сувенирах. Таков был характер Рахили: она хотела, чтобы от каждого случая, который она считала важным событием, оставалась хоть одна фотография. Ее страх перед неумолимой текучестью всех вещей на свете, ее мелкобуржуазное почитание идолов подвигали ее на собирание малейших свидетельств всего. Они заставляли ее собирать кучи ненужного мусора и никогда ничего не выбрасывать. Достаточно было, чтобы один из ее сыновей, надев новый пиджак или галстук отправлялся на праздник, и она просила Лео сфотографировать этого неуклюжего кавалера. Достаточно было, чтобы все семейство Понтекорво собралось идти в Оперу или на обряд посвящения сына какого-нибудь друга, и Тельма или другой несчастный, попавшийся под руку, должен был увековечить сей важный момент их жизни.

Пока Лео быстро просматривал пачку фотографий, которую следователь сунул ему в руку, он заметил, что автор этих снимков подозрительно сосредоточил свое внимание на одной из девочек, присутствующих на празднике. Тогда он понял. Так вот в чем дело! Очередное доказательство. Возможно, Лео должен был объяснить следователю, что это именно виновник торжества настоял на том, чтобы его отец-фотограф уделил побольше внимания его девушке. Разве в этом было что-то скабрезное? Ничего. На самом деле ничего.

Но самое ужасное заключалось в том, что Лео, который уже несколько минут сидел напротив следователя и рядом со своим безмолвным адвокатом, еще не было предъявлено никакого особого обвинения. Ни единого вопроса о его предполагаемых преступлениях. Только инсинуации. Только набор надуманных доказательств, собранных группкой некомпетентных крючкотворов, слишком зацикленных на психологии, чтобы считаться серьезными людьми. Итак, в чем же его обвиняют? Лео был уверен, у них должны быть более существенные доказательства. Если бы у них не было таких доказательств, они бы не смогли притащить его сюда. Нет, они бы не смогли разрушить жизнь человека, имея в руках только эти ничего не значащие и превратно истолкованные безделушки. Лео был уверен, что есть что-то еще. Не может быть, чтобы больше ничего не было. Итак, к чему вся эта пытка? Зачем весь этот бесконечный пролог? Почему бы не перейти сразу к выводам? К сути? Где туз в рукаве? Вот чего Лео не мог понять и что подстегивало его сарказм и его негодование.

В сущности, если хорошенько подумать, единственный вопрос, который до сих пор ему задали — пусть даже не прямо, — носил немного странный и философский характер и звучал примерно так: почему ты Лео Понтекорво?

Именно это хотел выяснить следователь. Это хотел спросить у него следователь, который ходил вокруг да около, не решаясь набраться мужества. Это выглядело так, как будто он имел что-то против Лео только потому, что тот Лео. И конечно, было сложно очиститься от преступления подобного рода. От преступления быть Лео Понтекорво. От преступления жить до сих пор как Лео Понтекорво и, если будет необходимо, умереть как Лео Понтекорво. Как можно оправдаться при подобном преступлении? Остальное — все это барахло, которое они продолжали подсовывать ему под нос, — только предлог, бесполезная трата времени.

В какой-то момент Лео почувствовал себя уставшим. В какой-то момент у него пропало желание объяснять. В какой-то момент все показалось ему таким пустым, надутым, притянутым за уши. Он спросил себя, неужели в мире существует столько доказательств его извращенности, или личная жизнь каждого человека может быть так мастерски искажена.

«Профессор, — спросил вдруг следователь. — Вы знакомы с Донателлой Джанини?»

Донателла Джанини. Конечно, он знал Донателлу Джанини. Упоминание об этой женщине сразу перенесло его в место, чистое, аскетичное, приносящее пользу, сильно отличающееся от того, в котором он сейчас находился. Донателла Джанини. Она была одной из медсестер Санта-Кристины. Одной из самых способных. Одной из самых расторопных, готовых всегда прийти на помощь, одной из самых предприимчивых и сообразительных. Ее любили все в отделении: пациенты, родители больных, врачи, ее коллеги-медсестры и ее помощники. В общем, все. Одна из самых приятных и харизматичных старших медсестер, которая посвящала себя работе полностью.

«Знаете, что сказала нам Донателла Джанини?» — спросил следователь, вынимая из очередного конверта очередной листок.

«Как я могу об этом знать?»

«Она сказала, что вы в своем отделении поощряете сексуальные связи между несовершеннолетними больными».

«Но это не так… не так… Донателла не могла сказать подобную вещь… Если только вы не намекаете на ту историю, которая случилась несколько лет назад… но я сказал так, к слову… Донателла застала двух ребят… она пришла, чтобы сказать мне об этом… она была сильно удивлена… и я ей сказал только… но не в том смысле… не в том смысле, в котором имеете в виду вы… Донателла не могла сказать такое… Мы правда поспорили о том случае. Я кое-что сказал, но так, к слову, в абстрактном смысле. Чтобы раззадорить ее. Это была провокация».

При слове «провокация» Эррера решил вмешаться. «А теперь хватит, Лео. Помолчи… Доктор, достаточно. Мой клиент имеет право не отвечать. Достаточно».

«Вовсе не достаточно, Эррера. Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, что со мной творят. Ты не понимаешь, что они творят ужасные вещи. Это абсурдно. А ты ничего не понимаешь и ничего не говоришь. Я дал тебе кучу денег, чтобы ты что-нибудь сказал. Я сделал тебя богатым, чтобы ты защитил меня. А ты бьешь баклуши. Ты ничего не говоришь».

«Лео, я сказал — хватит!»

«А я сказал, что ты не понимаешь! И никто не понимает и не сможет понять. Если только не погрузится в это с головой, не почувствует изнутри. Эти люди только и делают, что говорят мне абсурдные вещи. О подчеркнутых страницах в книжках, о каталогах с выставки, о дисках. А ты притворяешься, что ничего странного не происходит. Эта смотрит на меня, будто перед ней сидит Менгель… Тот пишет… а я… Абсурд — это ужасно. А хуже всего — надуманность».

«Лео, перестань… Господин следователь, предлагаю остановиться на этом».

«Нет! Я не намерен останавливаться на этом!» — сказал Лео, вставая.

«Профессор, вынужден вас попросить сесть на место и сменить тон».

Лео услышал, как дверь за спиной открывается и кто-то входит. Обеспокоенный охранник?

«Я не намерен останавливаться на этом, — повторил Лео. — Как же так? Несмотря на все наши стратегии? Все наши разговоры? Сейчас ты ничего не скажешь? Ты сидишь здесь и все время молчишь? У тебя же всегда есть в запасе советы для меня. Ты всегда ворчишь на меня за что-нибудь. Ты всегда знаешь, что делать. Только не в этот раз. В этот раз ты не знаешь…»

«Прошу тебя, Лео… Давай-ка правда остановимся на этом».

«Ничего мы не будем останавливаться. Ты понял, что мы не будем останавливаться? Я целыми месяцами не говорю. Я целыми месяцами только слушаю других, как наказанный ребенок. Целыми месяцами я послушно выполняю то, что мне сказано, притворяюсь, что все, что со мной происходит, имеет какой-то смысл. И что я в каком-то смысле это заслужил. Уже давно я позволяю тебе насмехаться надо мной, позволяю этим людям издеваться надо мной. Я больше не могу. Это невыносимо. Это настоящий ад. Ты не знаешь. Ты не знаешь, что здесь творится. Было бы неплохо сделать заявление о том, что здесь творится… Но ты, Эррера, ты за кого? Можно узнать, на чьей ты стороне?»

«Лео, если ты продолжишь в том же духе, я буду вынужден отказаться от обязанности защищать тебя».

На этот раз вскочил Эррера, но его действия произвели не столь устрашающее впечатление на присутствующих.

«Ты только об этом волнуешься? Как отказаться от обязанности защищать меня? Не иметь ничего общего со мной, со всем, что со мной происходит? Боишься попасть в мой ад? Что же, будь спокоен. Это касается только меня… Поступай, как считаешь нужным. Но я только хотел сказать тебе, что думаю».

«Не здесь, не сейчас. Как тебе еще это объяснить? Послушайте, господин следователь, лучше, если…»

«Я же сказал тебе, Эррера. Я пытался объяснить тебе это. Они обманывают тебя, используя фотографии. Они выкладывают перед тобой какую-нибудь фотографию и думают, что все о тебе знают. Они полагают, что поняли всю твою подноготную. Эти фотографии — истина для них. Если бы только можно было жить, не оставляя никаких следов после себя! Если бы мне только удалось объяснить вам, что значит быть загнанным в ловушку двенадцатилетней девчонкой…»

«Что вы имеете в виду, профессор, когда говорите „загнанным в ловушку“?»

Какое коварство… Смешно. Ужасная двусмысленность слов. Разрушительная сила подобной двусмысленности. Чем больше ты оправдываешься, тем больше тонешь. Чем больше пытаешься быть ясным, тем более мутным все становится. Наверное, Эррера прав, из этого ничего не выйдет: лучше молчать. Но я больше не могу молчать. У меня никогда не было такого желания высказаться.

«Быть загнанным в ловушку, доктор, значит быть загнанным в ловушку. Я не знаю, как еще иначе объяснить это. Чувствовать, что вам угрожают, что вас шантажируют, что вами управляет нечто несоизмеримое, пугающее и неконтролируемое…»

«Вы говорите о своих побуждениях, профессор? Вы их сейчас имеете виду?»

«Нет, я говорю не о моих побуждениях. Я не думаю, что у меня есть неконтролируемые побуждения. Не думаю, что когда-либо их имел. Не больше, чем любой другой человек, обладающий здравомыслием. Я говорю о жестоком, отвратительном, бессмысленном поведении одной двенадцатилетней шлюшки, которая черт знает почему решила разрушить мою жизнь. Уничтожить все, что я создал, все, что я люблю. Вот так, по какому-то дьявольскому капризу…»

Лео почувствовал комок в горле, ему хотелось плакать. Но он также чувствовал, что нашел верный путь. Он говорил правду. Разве не это должны делать порядочные люди? Говорить правду.

«А кто эта „шлюшка“, профессор? Кого вы называете шлюшкой?»

«Лео, прошу тебя, прекрати! Лео, я умоляю тебя, не отвечай!»

«Вы прекрасно знаете, доктор, кто эта „шлюшка“. Я даже имя ее не хочу произносить. Я вам больше скажу. Мне даже страшно упоминать ее имя. Да, такому крупному и взрослому человеку. Мой рост почти два метра, а я не могу произнести имя этой шлюшки».

Лео, несмотря на то, что у него пересохло во рту, а вся спина была мокрая и бешено колотилось сердце, еще соображал достаточно хорошо, чтобы заметить, что каждый раз, как он произносил слово «шлюшка» (и, боже, с каким чувством облегчения он его произносил!), тощее тело молодой помощницы следователя вздрагивало, как от электрического разряда. Лео чувствовал взгляд этой девушки, да, именно девушки — ей было не более тридцати лет, — полный негодования и недоверия. Почему слово «шлюшка» волновало ее так сильно? Она была помощницей государственного служащего. Она должна была слышать более отвратительные слова и видеть вещи похуже. Лео стал подозревать, что это касается одной из женских фрустраций, которые так ненавидела Рахиль. Эти неуравновешенные, страдающие паранойей бабы, готовые трактовать самый невинный жест мужчины как проявление домогательства. Этот тип девиц, лишенных чувства юмора, которые чувствуют на своих костлявых плечах весь груз тысячелетних унижений, которые претерпели женщины.

Что думала о нем эта девушка? Несложно было догадаться: он был врагом, с которым нужно бороться. Ирония судьбы заключалась в том, что там, снаружи, очень многие люди начинали думать, что он является врагом, с которым нужно бороться. И это было невероятно, учитывая жизнь, которую он вел, учитывая все его добродушие, его характер, редчайший талант относиться ко всем снисходительно. Может быть, именно поэтому столько людей ненавидели его. Его ненавидели, потому что он был не способен ненавидеть, а кто не умеет ненавидеть, не умеет защищаться. Его неспособность ненавидеть была непростительна. Да, возможно, это объясняло многие вещи.

Так, увидев помощницу следователя, вздрагивающую каждый раз, когда она слышала слово «шлюшка», Лео спросил себя, а что, если Камилла в будущем станет именно такой женщиной. А что, если все, что она сделала, станет шагом к тому, чтобы превратиться в такую женщину. Женщину, которая ненавидит. Он в первый раз реально думал о побуждениях, которые толкнули Камиллу совершить то, что она совершила. В последние месяцы Лео был слишком занят тем, что пытался освободиться от мертвой хватки этой психопатки, и не задавался вопросом, а что происходит в ее голове все это время. Что подвигает ее на борьбу. Любовь? Ненависть? Коварство? Месть?

Единственное, в чем можно было не сомневаться, что помощница следователя отзывалась ненавистью на каждое слово «шлюшка», произносимое Лео. Каждая «шлюшка» была для нее как удар бичом. Это понравилось Лео. Он как будто осознал некую тайную силу. Силу приводить эту бабу в раздражение. Силу внушать ей отвращение и заставлять ее чувствовать себя хуже. Это преимущество привело к тому, что Лео стал по несколько раз повторять это определение, почти через каждые два слова:

«Нет, не просите меня произносить его. Имя этой шлюшки для меня действительно непроизносимо. Я его даже не помню. У меня в голове осталась только шлюшка, шлюшка, шлюшка, шлюшка…»

Все, чтобы увидеть страдания этой женщины, этой будущей Камиллы!

И тогда следователь решил говорить, на этот раз торжественно-официально, четко произнося каждое слово и листая бумаги широким жестом. Он делал это с удовлетворением, с которым учитель математики пишет на доске верный ответ сложного уравнения:

«Девочка двенадцати лет, которую вы, профессор, называете столь непростительно вульгарным образом, возможно, та самая, которая обвиняет вас в попытке изнасилования?»

Стало быть, вот каково обвинение. Стало быть, поэтому его арестовали. Это было написано на листке, который лежал непрочитанным в кармане Лео пять дней. Камилла обвинила его в очередном преступлении, которого он никогда не совершал и даже не думал совершать. Камилла, старательная и сознательная девочка, довела до совершенства свой шедевр.

Когда у тебя маленький ребенок (особенно если это первый ребенок), ты серьезно воспринимаешь его проблему, как будто это проблема взрослого человека, которую почти нельзя разрешить… И ты почти не замечаешь, что, пока ты мучишься подозрением, что твой сын никогда не заговорит — потому что до сих пор он не научился этому и, возможно, никогда не научится столь сложному для него делу, — он день за днем начинает разговаривать все свободнее. Но на горизонте появляется другая беда, которая тебе, опасливому папаше, кажется столь же непреодолимой, как предыдущая. Так случилось и с Филиппо.

В конце концов Рахиль оказалась права. Спустя некоторое время Филиппо начал говорить. Сначала с трудом, мило и смешно коверкая слова. Вместо «мне не нравится» он говорил «ме не нратся». Иногда он путал глагольные формы. Например, ты говорил ему: «Я ошибаюсь или мой Филиппо сегодня слишком много съел?» И он сердито отвечал: «Ошибаюсь, ошибаюсь!» А затем он выучился говорить невероятно хорошо.

Но после того как он научился точно и четко выражать свои мысли словами и еще до того, как он проявил свою неспособность понимать алфавит, Филиппо заставил Лео и Рахиль поволноваться другой своей странности.

Они заметили, что, прежде чем уснуть, Филиппо взял странную привычку биться головой о подушку. Очень часто он делал это в определенном ритме, под музыку. Все началось с тех пор, как Рахиль приобрела цветной проигрыватель для детей, который был очень популярен в те годы. И Лео воспользовался им, чтобы вставить туда старый сингл Рики Нельсона, один из редчайших дисков, которые присылала все та же старая тетушка из Америки своему итальянскому племянничку с тех пор, как он был еще мальчонкой.

Этот диск был выпущен в 1957 году. В те времена Рики Нельсон был идолом подростков. Сингл назывался Bip-Bop Baby (какая смелая аллитерация!) и несколько недель держался во главе списка хитов в США. Что и подвигло заботливую тетушку Адриану приобрести диск и отослать его племяннику. Это была легко запоминающаяся приятная песенка, типичная для того времени. Она всегда нравилась Лео. Может быть, потому что была связана с каким-то воспоминанием, хранившимся в романтической шкатулочке его юности. Конечно, он не мог себе представить, что его начнет тошнить от этой песенки, после того как его сын заставит его прослушать ее сотни раз. Для Филиппо существовала только эта песня. Горе тому, кто заставил бы его прослушать другую. Пусть даже того же времени. С теми же аккордами. Даже того же автора. Тогда он приходил в ярость. Он желал только Bip-Bop Baby. И ничего иного. Это была его новая одержимость. Новый способ отгородиться от всего остального мира.

Хорошо, говорил себе Лео, все дети такие — одержимые и консерваторы. Упрямые реакционеры в миниатюре. Но одержимость Филиппо этим диском казалась прогрессирующей патологией. Как если бы он бился головой о подушку с равными интервалами, прерываясь иногда для того, чтобы поставить диск с начала. Где он только брал столько энергии? И какой смысл был во всех этих бессмысленных усилиях?

Няньку Сэми и Филиппо звали Кармен. Это была грубоватая и гордая уроженка Кабо-Верде, которую мальчики обожали и которой Рахиль (по крайней мере, до тех пор, пока Кармен не стала проявлять признаки неуравновешенности) полностью доверяла. Именно Кармен впервые придумала название этой странности. Перед тем как пожелать спокойной ночи «своим» мальчикам и через минуту после того, как она гасила свет в их комнате, она просила Филиппо: «Не работай слишком много!» Затем она увещевала его братика, который лежал с краю кровати: «А ты, Сэми, не копируй его!»

Работать. Вот какое название придумала Кармен мании Филиппо биться головой о подушку. И в самом деле, иногда вечерами, когда Лео и Рахиль возвращались с какого-нибудь званого ужина, заглядывали в комнату сыновей, прежде чем пойти спать, и слышали странный шум, они испытывали что-то вроде нежности к их маленькому работнику. Рахили этот шум напоминал прядильные мастерские, которые работают всю ночь. А Лео вспоминал о «Новых временах» Чарли Чаплина. А однажды Лео предположил: «Может быть, это форма атавистического иудаизма?»

«В каком смысле?»

«Ну, как хасиды у Стены Плача. Он мотает головой, как они. Может быть, в нашей семье наконец родился великий раввин».

«Не говори глупости. Логопед говорит, что это может быть легкая форма аутизма. Она говорит, что это не такая уж страшная вещь, но она объясняет его проблемы общения с окружающим миром…»

Неужели это так? Неужели этот благословенный ребенок постоянно должен чем-то отличаться от остальных? Неужели всем этим медикам, бродящим во тьме, так необходимо придумывать названия его странностям?

Когда Лео возвращался после ночного вызова домой, ему нравилось заглядывать к сыновьям и смотреть, как они спят. Он заходил в их комнату, и его сразу же окутывал волнующий запах свежеиспеченных печений. Он старался не разбудить их. Сначала он садился у нижнего яруса кровати, на котором, как ангелочек, спал Самуэль, гладил ребенка по руке, поправлял ему одеяльце. Затем Лео поднимался и повторял то же самое с Филиппо. Но достаточно было слегка коснуться его, чтобы запустить эту дьявольскую машинку. Вот Филипо, даже не просыпаясь, начинал биться головой о подушку. Это всегда заставляло Лео волноваться, он сразу же выходил из комнаты, как будто не желал в очередной раз убеждаться в ненормальности своего сына. Но к этому волнению примешивалось также и чувство гордости. За твердый характер Филиппо. За его мудрость и терпение. Столь редкие у маленьких детей.

Лео всегда поражала выдержка сына. Его необычайное смирение со всем, что его вынуждали делать родители. Он никогда не жаловался и проявлял просто стоический характер. Как будто из-за того, что его подвергали всем этим испытаниям, он выработал своеобразное смирение со своим несовершенством. Все эти усилия, чтобы выучиться говорить. Все эти усилия, чтобы заснуть без ритмичных ударов головой о подушку, потому что это заставляет волноваться маму и папу. Все эти усилия… Но зачем?

Возможно, они слишком давили на бедного мальчика. Возможно, следовало бы простить Филиппо его невинные недостатки. Но что поделать, если в некоторых случаях он и Рахиль не могли не вмешиваться? И если смирение Филиппо упрощало их задачу? Он не принадлежал к тому типу детей, которым без конца нужно повторять: мы делаем это для твоего же блага. У него изначально было заложено в мозгу, что жизнь ребенка — это постоянная, упорная операция по исправлению дефектов. К тому же он уже был убежден, что представляет собой существо, полное недостатков.

Но неужели так уж было необходимо, чтобы в течение всего детства он все послеобеденное время проводил вместе с матерью в приемной очередного специалиста? Или, может быть, маленький Фили расплачивался только за то, что родился во время несносного перфекционизма и в семье медиков, стремящихся выправлять каждый вывих? Двух буржуа, неспособных принять тот факт, что их сын может выражаться иначе, чем предписывает вонючая норма и банальное красноречие?

Иной раз Лео спрашивал себя, а не потворствует ли он слишком воле Рахили. Он знал, насколько она гордится стоицизмом своего сына. Так она была воспитана. Считать, что способность к личной жертве — человеческое качество. Естественно, безропотность Филиппо в ее понимании была достойна похвалы. Очень часто вечерами Рахиль рассказывала Лео, как хорошо себя вел Филиппо у логопеда или психолога.

«Он такой спокойный, не промолвит ни единого словечка. Иногда улыбается мне. Постоянно листает свои комиксы. Смотрит на других детей в приемной с удивлением. Как будто спрашивает меня взглядом: „Почему они так капризничают?“ Наш Филиппо — настоящий маленький мудрец».

«Куда ты его водила поесть?» — спрашивал Лео, желая поменять тему разговора. Он знал про негласный договор между матерью и сыном: если он хорошо себя вел, когда его забирали после школы, чтобы отвести к очередной докторше, она взамен должна была отвести его поесть в какое-нибудь место по его выбору. Филиппо обожал есть. У него всегда был хороший аппетит. И типично детские вкусы: сэндвич, бутерброды, чипсы, кока-кола, молочный коктейль, шоколадные пирожные, булочки с кремом…

«Мы ходили в „Хунгарию“. Он ел гамбургеры и чипсы. Потом мы пошли к доктору. И по пути он читал мне газеты. Или, по крайней мере, пытался это делать. Иногда он произносит странные слова, несуществующие слова, но достаточно подумать немного, и ты понимаешь, что речь идет об общеупотребимом слове, в котором он перепутал слог или гласную…»

Подобные истории, которые Лео выслушивал каждый вечер, не потому, что ему нравилось слушать их, питая пустую надежду, что однажды Рахиль скажет ему: «Все хорошо, наконец-то Филиппо читает спокойно, с превосходной дикцией, достойной Витторио Гассмана[11]», производили на него ужасное впечатление. Иногда они приводили его в ярость, иногда заставляли питать ненормальную нежность. Но никогда не оставляли его равнодушным.

Мысль о том, что его сын большую часть внешкольного времени своего короткого и одинокого детства проводил, подвергаясь мучениям, которые назначали ему доктора, заставляла его негодовать и сомневаться в правильности выбранной им и Рахилью политики вмешательства.

Покорность, о которой рассказывала ему Рахиль, жадность, с которой он поглощал гамбургеры, смешные ошибки при чтении газет только раздражали Лео. Конечно, конечно, он должен проявлять больше понимания. Разве он сам не был врачом, лечащим тяжелобольных детей? Причем эти дети не выжили бы без него. Очень часто они не выживали в любом случае. Филиппо же прекрасно обошелся бы без всех этих логопедов и психологов.

К тому же маленькие пациенты Лео не были его сыновьями. Со временем он привык к тому, что его профессия предполагала постоянно сталкиваться со страдающими детьми. Именно поэтому он не выносил страдающего ребенка у себя дома. Нет, ему определенно не нравился стоицизм Филиппо, равно как и упорство Рахили. Парадоксально, но он предпочел бы от них обоих немного попустительства. Да, именно, уступить своим слабостям для Лео показалось бы совершенно нормальной реакцией.

Кроме того, Лео знал, что, не будь он ростом метр девяносто, не будь импозантным мужчиной, не добившись с годами столь замечательного положения в обществе, не будучи вынужденным придерживаться определенной манеры поведения в присутствии жены, он расплакался бы, выслушивая отчеты Рахили, проникнутые нежностью и смирением, о нескончаемых трудностях, которые ежедневно преодолевал их сын.

Святые небеса, его Фили иногда казался таким беззащитным, неспособным противостоять даже малейшему препятствию!

Как-то утром, на море на вилле в Маремме, где Понтекорво проводили все летние месяцы, Рахиль обнаружила Филиппо в комнате прислуги, в которой обычно во время отпусков жила нянька. Он неподвижно лежал на кровати в кроссовках, майке и спортивных штанишках. От него исходил солоноватый запах человека, который занимался спортом и не успел принять душ. Рахиль поразило не столько то, что она нашла сына в таком месте, сколько та безмерная радость, с которой он встретил мать. Филиппо готов был расплакаться. Прошлым вечером, вернувшись из гостей, Лео и Рахиль не заметили, что Филиппо спал не в одной комнате с Сэми. Сейчас Филиппо объяснил им, что, придя домой после игры в мяч на пляже, он прилег на некоторое время здесь, на кровати Кармен, и не заметил, как уснул. Когда он проснулся, его окружала ужасная и беспроглядная тьма.

«Но, малыш, неужели ты не мог пойти в комнату брата?»

«Мне казалось, что я ослеп!»

«Ослеп? Почему?»

«Потому что вокруг было очень темно. Я всю ночь пролежал с открытыми глазами, пытаясь различить хоть немного света. Но бесполезно».

«Ставни закрыты. Кроме того, мы находимся в лагуне. Естественно, здесь более темно, чем в Риме. Извини, но разве ты не мог включить свет?»

«Да, я думал об этом. Я всю ночь продержал руку на выключателе».

«И почему ты не нажал на него?»

«Потому что, если бы свет не зажегся, я бы убедился в том, что действительно ослеп».

«Ну что за глупыш!»

Итак, в очередной раз образ его сына, который всю ночь продержался за выключатель, так и не решившись нажать кнопку из-за страха ослепнуть, вызвал в Лео отнюдь не радостные чувства в отличие от его жены. Вот очередной пример его боязни и неспособности реагировать. Бедный Филиппо. Как, должно быть, ужасно ощущать себя слепым все это время. Но почему он не позвал их? Просто потому, что их приход мог тоже подтвердить его слепоту. Поэтому было лучше ждать зари. Но что значил весь этот страх? Чего он стоил? Какие препятствия он создал бы в будущем? И может быть, это была их с Рахилью вина, что они внушили сыну мысль о его неполноценности? Именно они внушили Филиппо: ты, дорогой наш сын, неполноценный ребенок. Ребенок, которому на роду написано падать, разбиваться, болеть.

«Ты разве не знаешь, малыш, как трудно ослепнуть? — объяснил ему позже Лео. — И знаешь, почему многие люди, даже желая этого, не могут покончить жизнь самоубийством?»

«Почему?»

«Потому что умереть гораздо сложнее, чем это может показаться. Заболеть тоже сложно. Наше тело — это удивительный механизм, способный выдерживать и приспосабливаться. Особенно в твоем возрасте».

Только произнеся эти умные слова, Лео спросил себя, насколько они были уместны для ребенка восьми лет. Лео также случалось задаваться вопросом, каково это для подобного ребенка иметь братика, который являлся полной его противоположностью. Который научился говорить раньше положенного времени, спал глубоким спокойным сном, свободно писал и читал, был первым учеником в школе, побеждал в спортивных играх и всем нравился. Что значило для старшего брата иметь младшего, который развлекался на праздниках, организованных родителями для него? Незаметного мальчика, которому жизнь уготовила пытки у логопедов, психологов, неврологов? Сэми был сыном, о котором мечтают многие: веселым, дерзким, забавным. Возможно, он не был столь красив, как Филиппо: его прелесть была подпорчена неправильностью черт. Но эти едва заметные несовершенства делали его едва ли не более симпатичным.

Братья могли бы ненавидеть друг друга. Для этого было много предпосылок. Когда Сэми только появился на свет, за ним всегда кто-нибудь присматривал. Рахиль боялась, как бы Филиппо своим странным поведением не причинил бы какого вреда брату. Все располагало к тому, чтобы между ними возникли соперничество и зависть.

Но как бы не так! Они были самыми дружными и верными братьями, каких Лео видел в своей жизни (имеется в виду среди детей). По утрам они вместе ходили в школу. А после занятий вместе возвращались домой. Старший заразил младшего своей любовью к комиксам, тогда как младший приобщил старшего к коллекционированию спортивных футболок. Они оба разработали свой особый тайный язык. Он был нужен для того, чтобы противопоставить себя остальному миру, а также придать их братской солидарности почти мистический и эзотерический смысл.

И сейчас один не мог жить без другого. Лео усматривал в этом нечто болезненное, а Рахиль давала этому разумные обоснования. В конце концов жизнь разделила бы их, сделав независимыми друг от друга. Дух освобождения не менее роковой (и в определенном смысле не менее печальный), чем тот, что подвиг бы Самуэля и Филиппо оставить их родителей, чтобы создать, если судьба предоставит им такую возможность, новую семейную ячейку, абсолютно независимую от изначальной. Разве это не самая большая жизненная трагедия?

Почти за два года до того, как он оказался перед очередным моральным выбором — выйти из своей пещеры и прибежать на помощь сыну, который катался по лужайке с раздробленной лодыжкой, или остаться здесь, приникнув к окну, — Лео попросил Рахиль сопровождать его вместе с сыновьями на конференцию по онкологии, которая проходила в Лондоне в начале сентября. Чтобы убедить Рахиль, он сказал ей, что его доклад запланирован на вечер четверга. Так у него будут целые выходные, чтобы показать ей город, в котором, хвастался Лео, он знал каждую лужу. Как и все буржуа, Понтекорво были преданными англоманами. Как и у всех буржуазных семей (за исключением английских, я так думаю), у Понтекорво было до смешного стереотипное представление о британском образе жизни: грубоватом, как твид, жестком, как табак «Данхилл», мягком, как усы адмирала Королевского флота, и изящном, как афоризмы Джорджа Бернарда Шоу…

Именно поэтому Лео был особенно доволен своим почти десятилетним союзом с профессором Альфредом Хэтэуэйем, специалистом по онкологии, человеком с убедительным голосом и добродушным видом, который работал в крупной сети, объединившей несколько больниц в западной части Лондона. Каждый год Альфред организовывал за счет Королевского университета Холлоуэй конгресс, на котором Лео играл первую скрипку. Лео видел в коллеге, в профессоре Альфреде, что-то вроде соратника в большой гражданской войне, которую в те годы вела детская онкология, чтобы завоевать свое место под солнцем.

В этом году, почти перед самым Рождеством… разве не прекрасно было бы съездить с ребятами? Они бы развлеклись всякими глупостями, которые нравятся туристам… Походили бы по магазинам, поели бы странные жирные блюда.

Все было готово, когда Рахиль вдруг слегла с простудой.

«И что делать?»

«Я почти умираю».

«Не говори ерунды, что нам делать?»

«Мои планы на выходные — лежать в постели, завидуя вам, пока вы будете есть вкусные булочки».

«Без тебя это невозможно. Весь четверг я буду на конгрессе. Вечером я должен пойти на ужин с Альфредом и прочими шишками. Я не смогу взять с собой ребят. И было бы здорово, если бы ты была со мной».

«Ты всегда жаловался, что у тебя нет времени пообщаться побольше с детьми. Что не можешь побыть с ними вместе. Что они растут без тебя… Вот тебе представился случай. Да и мне пойдет на пользу немножко отдохнуть от них. К тому же для них это очень важно. Самуэль перевозбужден, не знаю, о каких брюках и ботинках он болтал по телефону. Филиппо тоже донельзя доволен, так он сможет купить „Тайную любовь“, или как там это называется…»

Рахиль постоянно путала названия книг, фильмов, комиксов. Это было важной частью иконоборческой стратегии, характерной именно для римских евреев, которой противостояла точность ее мужа, носящая совсем не римский характер. В частности, комикс, который упомянула Рахиль и которым в последнее время бредил Филиппо, были нашумевшие «Тайные войны» Джима Шутера, опубликованные издательским домом «Марвел» в Соединенных Штатах и Великобритании как раз в том году (итальянская версия вышла позднее, когда Лео уже давно стал жить своей отшельнической жизнью).

«И потом, извини, — вернулась к прерванному разговору Рахиль. — Уже не первое лето мы отсылаем их в путешествие одних! Неужели они не смогут побыть один день в комфортабельной лондонской гостинице или погулять в окрестностях? Не волнуйся».

«Дорогая, ты не можешь себе представить, как мне жаль, что ты…» — жалобно протянул Лео.

За несколько недель до этой беседы, когда речь шла об организации поездки, Лео и Рахиль приобрели авиабилеты. Филиппо уже летал на самолете один раз с отцом на короткое расстояние Рим — Милан. Самуэль пока нет: уже этого было достаточно для беспокойства.

Лео должен был лететь бизнес-классом, так как за билет платили организаторы конференции: зеленые кресла, немного просторнее эконом-класса, более качественное обслуживание и питание, более любезные стюардессы, стоимость, превышающая стоимость нормального билета раза в четыре. Лео хотел прихватить в более аристократическую часть самолета все свое семейство. Рахиль это, естественно, возмутило.

«Мне это кажется неуместным».

«Но прости, тебе не кажется смешным лететь разными классами? Почему бы нам не почувствовать себя важными господами?»

«Я бы не хотела, чтобы мои сыновья на борту самолета чувствовали себя маленькими барчуками. Мне это кажется отвратительным. Неприличным и невоспитанным».

«Вот досада! Как всегда! Почему ты всегда ведешь себя одинаково?»

«Тот же вопрос я могу задать и тебе».

«Но хотя бы раз мы можем сделать что-то вместе? В сущности, это первый раз, когда Сэми летит на самолете. Мне хотелось бы быть рядом с ним».

«Никто тебе это не запрещает».

«Да, но после взлета».

«Ничего страшного. Значит, твой сын взлетит без тебя и во время полета будет есть из пластиковой посуды».

«Но ведь взлет — особый момент, наиболее…»

Ему не дали продолжить.

«Я больше не хочу говорить об этом. Если вы купите билеты первого класса, поедете в Лондон без меня».

«В самолете не бывает первого класса. Есть бизнес-класс».

«Не важно, как это называется».

«Хорошо. Тогда я попрошу секретаря купить билеты эконом-класса и для меня».

«Нет, зачем? Тебе же оплатят билет. Ты едешь туда по работе. Ты должен приехать свежим и отдохнувшим. Ты заслужил побольше комфорта. Это совсем другое дело. Но тратить такие деньги на два с половиной часа полета мне кажется противоречащим всякому…»

Рахиль так и не сказала, чему именно… Здравому смыслу? Морали? Логике? Мы никогда этого не узнаем.

Конечно, несмотря на спор о билетах, у Рахили не было иных причин не ехать в Лондон, но внезапная простуда решила за нее.

Итак, Лео оказался в аэропорту перед стойкой регистрации в компании сыновей, немного хмурых из-за отсутствия матери. К тому же перед ним стояла сложная задача найти места в самолете.

«Если вы ничего не расскажете маме, мы сделаем последнюю попытку».

«Господин Понтекорво, есть только одно свободное место в бизнес-классе», — сказала работница регистрационной стойки.

«Следовательно?»

«Следовательно, я могу посадить с вами только одного из сыновей. В противном случае…»

Лео посмотрел на ребят. Чтобы они сами решили. Филиппо безразлично пожал плечами, как будто хотел сказать: пусть в бизнес-классе летит брат, мне все равно… В то время как лицо этого любителя роскоши Сэми светилось от радости.

Единственным требованием Филиппо было место у окошка. Удовлетворить его было несложно. Теперь он сидел там, с наушниками и плейером «Сони», из тех, что уже давно вышли из продажи (однако в то время они считались последним словом техники, Лео приобрел их в Гонконге), прислонившись лбом к иллюминатору, и только крыло самолета мешало его взгляду потеряться в бесконечности.

Нельзя было посетовать и на поведение Сэми, отделенного от брата двадцатью креслами. Настоящий выскочка, подумал Лео с нежностью: он не отказался ни от одной услуги, предложенной ВИП-клиентам «Алиталией». Начиная с бокала шампанского, предложенного ему красивой молодой стюардессой, который Сэми принял с легким вежливым кивком.

Лео, подмигнув девушке в форме и принимая бокал из рук сына, сказал: «Шампанское недостаточно крепко для него, дайте ему немного виски. Естественно, со льдом».

Стюардесса, поняв намек, принесла ему стакан кока-колы с тремя кубиками льда.

Сэми насладился взлетом, сжавшись от страха и удовольствия в героический момент, когда шасси оторвались от земли. Декабрьское утреннее небо было ослепительно-ясным. Лео, прислонившись подбородком к плечу сына, лицо которого было повернуто на восток, наблюдал за тем, как разделительная линия между морем и побережьем становится все более отчетливой. От причудливой мозаики, составленной из желтых, бежевых, зеленых, коричневых лоскутков, рябило в глазах. Две тонких белых борозды от двух кораблей, которые бесстрашно отправлялись в открытое море, напомнили Лео парочку юрких сперматозоидов, направлявшихся к цели. Это заставило его вернуться к мыслям о работе. Он достал записную книжку. Ему нужно было сосредоточиться.

К сожалению, Сэми и минуты не мог усидеть на месте. Раза три он сходил в туалет. Затем он шумно развернул наушники, предложенные ему все той же стюардессой, и так же шумно принялся разворачивать наушники отца. Он постоянно крутил ручки и жал на клавиши дистанционного управления. Но высшей точки его возбуждение достигло, когда принесли поднос с обедом. Лео никогда не ел в самолете. Но стало очевидно, что его второй отпрыск не унаследовал привычки отца. Более того! Сэми намазал маслом оба куска хлеба, которые лежали в корзинке, принесенной ему стюардессой, а также куски из отцовской корзинки. Он буквально вылизал тарелку с лазаньей и разрезал на мелкие кусочки ростбиф, потом даже не попробовав его. Сэми проглотил сливовый пудинг, потребовав добавки в виде двойной порции сливочного мороженого. Пока стюардесса с оловянным кофейником не намекнула, обращаясь к Лео: «Кофе для всех, господин?» И Лео: «Да, но будьте любезны разбавить его кофе теплой водой».

Когда они пролетали над Лазурным Берегом, казалось, что Сэми наконец успокоился. Но как только Лео решил погрузиться в работу, маленький надоеда рядом с ним снова оживился:

«Что ты делаешь?»

«Повторяю урок. У меня домашнее задание на завтра, — попытался сострить Лео. — Знаешь, иначе твоему папе придется говорить без подготовки на английском языке… а это не так-то просто, всегда лучше говорить на родном».

Привычку говорить с сыновьями о себе в третьем лице Лео перенял от отца. Именно приснопамятный синьор Понтекорво-старший научил его, что с детьми говорят так. Папа делает это, папа делает то… Речевой оборот, который из-за своей безличности и педагогической эффективности легко становился помпезным.

«Но заметки написаны по-итальянски», — дотошно отметил Сэми.

«Заметки — да. Для папы так проще. Но говорить я должен буду по-английски».

Самуэль постоянно спрашивал почему. С тех пор, как научился говорить. «Почему птицы летают?», «Почему машины сами ездят?», «Почему муравьи едят эту бабочку?», «Почему мы спим?», «Почему мы едим?», «Почему у мамы светлые волосы, а у папы черные?». Такими вопросами Сэми надоедал всем взрослым, попадавшимся ему на пути. Бесконечные бессмысленные вопросы, на которые можно было дать тавтологические ответы вроде: «Потому что так устроен мир». Но Рахиль и Лео отвечали обстоятельно. «Машины ездят сами, потому что человек изобрел двигатель внутреннего сгорания», «Мы едим и спим, потому что иначе не смогли бы жить», «Муравьи по той же причине, что и мы, должны питаться. Как и мы, они составляют цепочку в пищевой цепи. Возможно, бабочка ударилась обо что-то и случайно упала рядом с муравейником: несчастный случай привел к тому, что она стала идеальным блюдом для муравьев».

Но Самуэля не удовлетворяли все эти ответы. Один ответ порождал другой вопрос, более метафизический по сравнению с предыдущим. И хотя иной раз это раздражало окружающих, тем не менее свидетельствовало о предрасположенности Сэми к философскому осмыслению мира.

Если для его старшего брата овладение языком было постоянной и утомительной борьбой, Сэми справлялся с этим легко: тот факт, что он очень рано научился выражать свои мысли, казался родителям почти чудом. С первых же дней своей жизни Сэми терзал их своими самыми большими двумя страстями: желанием найти связь между всеми вещами в мире и желанием спрашивать. Эти два взаимосвязанных устремления превратили его в неутомимого журналиста и любителя все сравнивать: «Кто плавает лучше: я или Филиппо?», «Кто чаще летал на самолете: мама или папа?», «Кто сильнее — я или мой друг Джакомо?».

Увлечение сравнениями свидетельствовало еще об одной страсти, весьма характерной для Понтекорво, — страсти к соревнованию. Страсти, от которой, казалось, Филиппо был полностью избавлен. Страсти, которой по разным причинам готовы были потакать и Лео, и Рахиль.

«А это что?» — спросил Самуэль, ткнув пальцем в один из пунктов на листке отца.

«Название моего исследования».

Тогда Сэми, всмотревшись в записки отца, начал читать хорошо поставленным голосом:

«Три фазы объявления диагноза онкологическим больным детского возраста».

После некоторого замешательства он спросил: «Что это значит?»

«Я же тебе сказал — это название моего исследования».

«Да, но что оно значит?»

«Ты не понимаешь какое-то конкретное слово? Или всю фразу?»

«И то и другое».

«И какое слово не понимаешь?»

«Диагноз».

И тут наш несостоявшийся эллинист начал свою лекцию: «Это слово греческого происхождения. Как многие слова, которые используют врачи. Оно состоит из предлога δια, который означает „через“, и слова γνώσις, которое означает „знание“. Это способ, при помощи которого доктора определяют и классифицируют патологию после ряда анализов, взятых у пациента».

Заметив непонимание в глазах Сэми, Лео продолжил: «Вспомни, когда у тебя бывает температура, ломит в костях, першит в горле, а мама посылает тебя в школу?»

«Да».

«Вот. А если ты придешь к папе и скажешь: „Папа, у меня температура, ломит кости, першит в горле“, сначала папа попросит у тебя кучу денег. А потом, учитывая симптомы, возможно, скажет тебе, что у тебя грипп. Это диагноз, поставленный со слов пациента. Грипп — это диагноз. Только вот диагнозы, которые должен ставить папа, — обычно более сложные и, как бы тебе это сказать, более… драматичные».

«Драматичные? Почему?»

«Потому что они более сложные и касаются более серьезных и коварных, чем грипп, заболеваний. И потому что внушают пациентам и их родителям грустные мысли».

«А что значит онкологические больные?»

«Это как раз больные, которыми занимается твой папа».

«А педиатрический возраст?»

«Это значит, что речь идет о детях».

Причина, по которой Лео пускался во все эти разглагольствования и скрывался за всеми этими цветастыми эвфемизмами, заключалась в том, что ему было тяжело говорить о своей работе с сыновьями. Не то чтобы он хотел предостеречь их от профессии, которая во всех смыслах была экстремальной. Скорее он суеверно боялся, говоря с ними о болезнях, как бы не заразить их. Сделать их более уязвимыми. Уподобить их всем другим детям планеты, то есть всем нежным созданиям, зависящим от каприза судьбы, готовыми заболеть и умереть в любой момент.

Лео, будучи сыном родителей-ипохондриков, предпочел не быть отцом-ипохондриком. Прекрасно помня о том, как тяжко было ощущать гнет родительских увещеваний, он решил избавить своих сыновей и себя самого от этого бремени. Но чтобы следовать до конца выбранной стратегии, он должен был убедиться, что несмотря ни на что Сэми и Филиппо не участвуют в нормальном жизненном цикле: они должны были оставаться неуязвимыми для всякой болезни, пока он жив. Именно это было основной причиной, по которой он воздерживался говорить в их присутствии о своей работе. По этой же причине он воздерживался от того, чтобы говорить с кем-либо о своих детях в больнице. Между этими мирами не должно было существовать никакой связи. Его жизнь как будто протекала в двух отделенных друг от друга пространствах. Его сыновья не могли быть «пациентами детского возраста». Его сыновья были его сыновьями, и все.

«Итак, о чем ты будешь рассказывать на конференции?» — спросил у него Сэми, отрываясь от банки кока-колы.

«Представлю отчет по результатам исследований за последние два года, проведенных благодаря инновационным технологиям, введенным в отделении, и помощи выдающихся коллег, включая твоего папу. Результаты действительно вдохновляющие».

«Например?»

На этот раз Лео поколебался, прежде чем ответить. Не столько потому, что у него закончились иносказания, сколько потому, что вопрос сына заставил вспомнить его обо всей борьбе, которую он вел в последние годы против закоснелой системы, чтобы иметь наконец возможность работать в условиях, которые ему казались более подходящими и правильными.

Инновационные технологии. Вот оно, слово, ненавистное для бюрократов больницы Санта-Кристина. Инновации. Вот причина, по которой он должен был тратить столько сил в последние годы, спорить, ссориться с коллегами, приносить жертвы, рисковать карьерой. Упорство, за которое, возможно, когда-нибудь он поплатится, но которое сейчас принесло необычайные результаты. И Лео не терпелось обсудить их с коллегами из других стран.

Основное открытие в лечебной практике, которое Лео применял в течение пяти лет до этого (немного с запозданием по сравнению с более передовой Америкой или другими европейскими странами), заключалось в использовании венозного катетера: инструмента, позволявшего вводить в тело его пациентов, проходящих курс химиотерапии, необходимые для выживания лекарства, а также так называемые «поддерживающие препараты». Все это не терзая лишний раз хрупкие молодые вены, рискуя испортить их на всю жизнь.

Не менее революционным открытием было — объявление диагноза пациенту. Для его введения Лео должен был побороть еще более упорного врага: родителей и их отчаянную волю. Именно родители не желали, чтобы врачи объявляли диагноз их детям. Какая в этом необходимость? Разве не достаточно уже того факта, что они больны? Разве не достаточно того, что их уже подвергли всем этим мучительным и разрушительным процедурам? А теперь они должны были еще знать о болезни, которая убивала их, об опасности, которой подвергалась их жизнь, о лечении, которое им предстояло?

И все-таки — да, думал Лео. А с ним целое направление в медицине, поддерживаемое достаточно авторитетной и активной группой детских психологов.

Лео стоило только представить, сколько вздора он рассказывал пациентам в первые годы своей лечебной практики, стоило ему только представить, сколько сил он потратил, чтобы запомнить весь этот вздор, чтобы держать его под контролем, стоило ему только представить, с каким недоверием его пациенты, особенно подростки, смотрели на него, пока он плел все эти небылицы… стоило только представить все это, как Лео почувствовал тошноту.

Лео все еще помнил мальчика, которому в свое время он поставил диагноз (или лучше сказать, придумал диагноз) «воспаление брюшной полости», которое можно было очень быстро вылечить «немножечко болезненным» лекарством. Этому мальчику было столько же лет, сколько Сэми. И как-то раз во время одного из приемов тот ребенок, дождавшись, когда родители отойдут подальше, прошептал Лео на ухо: «Доктор, пожалуйста, не говорите моей маме, что у меня рак. Она думает, что у меня воспаление».

Вот сколько времени еще терпеть подобное злостное притворство? Диагноз следовало объявлять пациентам. Какими бы маленькими они ни были, они имели на это право. Конечно, конечно, вместе с психологами следовало рассматривать каждый случай отдельно: между шестилетним ребенком и подростком существует колоссальная разница. Нужно учитывать также социальное положение семьи ребенка, уровень культуры. Нельзя ко всем относиться одинаково. Следует настойчиво повторять, что каждый пациент — это индивидуум. Каждый индивидуум — это единственное и неповторимое сокровище.

Таковых принципов, по правде говоря, очень еврейских, придерживался Лео, когда объявил войну старым установкам и старой гвардии. Он дошел до того, что ввел подобную практику в своем отделении. Вот почему, после того как он это сделал, ему потребовалась команда психологов, которые сопровождали бы его в дальней дороге под названием «фазы объявления диагноза детям с онкологическими заболеваниями».

И каким бы абсурдным это ни казалось (возможно, потому, что он был не готов, или потому, что летел в этот момент над ледяным и бурным Ла-Маншем), сейчас Лео объяснял причины своей борьбы и преимущества победы в этой борьбе своему младшему сыну. То есть одному из двух детей в мире, которым Лео предпочел бы не рассказывать, как обстоят дела. Одному из детей, которых профессор Понтекорво предпочел бы оградить от жесткой правды действительности, прибегая к удобному методу круговой поруки:

«Имей в виду, что заболевание, которым занимается твой папа, слава богу, очень редкое среди детей. По сравнению со взрослыми, которые заболевают им, никакого сравнения. В моем отделении наберется не более шестидесяти пациентов. В медицинском центре Риккардо, друга твоего папы, около тысячи пациентов. И это дает мне возможность, в отличие от моих коллег, в отличие от Риккардо, лично и почти каждый день заниматься каждым больным. И я считаю возможность заниматься ими лично и каждый день существенным фактором. Секретом многих благополучных исходов. Вот об этом будет говорить завтра твой папа со своими коллегами».

«Почему?»

«Потому что сравнивать результаты моих трудов с результатами трудов других врачей со всего мира важно, как для моей, так и для их работы. Это называют совместной работой».

«Что значит „совместный“?»

«Э-э, „совместный“ — ключевое слово. Оно обозначает, что мы все собрались, чтобы сделать что-то вместе, или лучше сказать: нам следует сделать что-то вместе».

«Да, но что это значит?»

«Это значит сотрудничать. Я и мои коллеги, например, я и Альфред, — сотрудники. Невозможно быть успешным работником без сотрудничества».

«А твои пациенты всегда хотят знать, что у них?»

«Это сложный вопрос, Сэми. Действительно очень сложный вопрос. Здесь все очень запутано. Есть такие, которые хотят знать, а есть такие, которые даже не представляют, что значит „знать“ или „не знать“. Это зависит от многих вещей. Но это не так уж и важно».

«Тогда что важно?»

«Важно наладить систему — мы это называем планом лечения, — чтобы она помогла нам, родителям пациентов и самим пациентам создать условия, наиболее подходящие для лечения. Так, мы решили составить план из трех пунктов. Сначала мы пишем диагноз. Мы не будем объявлять его, пока не напишем. Затем мы объявляем его родителям и рассказываем им схему лечения, которая была бы наиболее быстрой и эффективной».

«Что значит схема лечения?»

«Процедуры. Лечение, которое пациент должен пройти. Затем мы ставим в известность родителей о возможности успешного исхода данной терапии для данного типа заболевания. В конце нашей беседы мы убеждаем родителей в необходимости рассказать о диагнозе их детям. И это, поверь, — самый сложный момент. Это даже хуже того момента, когда ты говоришь родителям, чем больны их дети. Весь гнев и отчаяние, которые они сдерживали до сих пор, взрываются в один момент. Иногда в ужасных масштабах. Иногда случается, что тебе говорят, что ты не можешь себе позволить просить об этом, не имеешь права, тебя называют палачом, доктором Менгелем».

«А кто такой доктор Менгель?»

«Доктор Менгель был нацистом».

«А кто такие нацисты?»

Насчет этого вопроса у супругов Понтекорво существовал негласный договор. В сущности, им пора было уже объяснить сыновьям, какой опасности они подвергаются в этом странном мире только за то, что они евреи.

«Ты задаешь слишком много вопросов. О нацистах мы поговорим в другой раз. Сейчас я расскажу тебе о реакции родителей».

«Ах да, реакция родителей».

«Она может быть действительно непредсказуемой и агрессивной. Тогда вмешиваются психологи. Их задача — убедить родителей, что это правильно как с этической, так и с терапевтической точки зрения, чтобы их дети знали, чем они больны и какой опасности подвергаются».

«И им всегда удается убедить их?»

«Я бы сказал да! У них просто дар убеждения. И здесь начинается третий этап. Когда маленькая делегация, состоящая из меня, психологов и родителей, направляется к ребенку. И поверь мне, странным образом — это самый легкий этап, потому что ребенок обычно очень восприимчив. Потому что, в отличие от родителей, он хочет знать. Потому что, в отличие от родителей, он еще готов принимать несчастья, которые случаются с ним. Когда дети совсем маленькие, они не совсем понимают, что ты им говоришь, и через некоторое время отвлекаются и перестают тебя слушать. Подростки плачут. Да, по большей части плачут».

«А что ты им такое говоришь, что они плачут?»

«Говорю им, что нашел больные клетки, не знаю, например, в брюшной полости. И что эти клетки объединятся с другими, чтобы взбунтоваться против тела. И чтобы их победить, нужно кое-что сделать. Конечно, мы делаем это не так грубо, как я тебе рассказываю. Мы рассказываем все это постепенно. Сначала говорим ему одну часть. Второй раз добавляем еще что-то. И так далее. Мы говорим ребенку, что он может на нас рассчитывать, что он может спрашивать у нас все что угодно, и мы ответим на все его вопросы».

«А потом что случается?»

«Случается, что пациент начинает доверять тебе. Он знает, что ты его не обманешь. В сущности, он и так догадывается, что с ним происходит что-то серьезное. После всех анализов, которые он прошел в нашей больнице, после того, как сами же родителя окружили его чрезмерной заботой в последние недели… После всего этого лучше быть честными с ребенком. Он имеет право на то, чтобы с ним говорили открыто».

«Но зачем говорить ему об этом во что бы то ни стало?»

«Отчасти потому, что по статистике лечение сознательного пациента проходит эффективнее, чем бессознательного. Кроме того, это дело принципа. Каждый из нас имеет право знать то, что с ним может случиться. Приведу тебе один глупый пример: если бы у тебя после еды в зубах остались кусочки шпината, ты бы предпочел, чтобы папа тебе сказал об этом или чтобы все это увидели и стали смеяться над тобой, а ты бы даже и не знал, что над тобой потешаются?»

«Я бы предпочел, чтобы ты мне это сказал».

«Именно. Это то же самое. Достаточно один раз рассказать правду и не выдумывать басни. Тогда ребенок будет тебе доверять. И между вами возникает сотрудничество. Также когда мы выписываем лекарство, мы всегда говорим о его побочных эффектах. Мы говорим: „Послушай, от этой таблетки у тебя может заболеть живот, а от этой выскочить сыпь на губах и так далее“…»

С каким красноречием Лео рассказывал все это сыну. С каким увлечением. С красноречием человека, который ставил свою работу даже выше столь любимой им и достойной любви семьи. Может быть, потому что на работе он всегда чувствовал себя уютней, чем дома, где его иногда мучила постепенно растущая неуверенность.

В своем онкологическом отделении для детей профессор Понтекорво ничего не боялся, никогда не ошибался, был краток и эффективен. Кроме того, выражение в «своем» стоит понимать буквально. И не только потому, что Лео при авторитетной поддержке своего учителя, профессора Мейера, сделал существенный вклад в основание этого отделения, но и потому, что в какие-то тридцать девять лет он получил в наследство управление этим отделением. Он стал самым молодым главврачом. Предприимчивым и волевым главным врачом. Главным врачом, который никогда не перекладывал обязанности на других и предпочитал сам «пачкать себе руки». Который никогда не щадил себя, не ставил непреодолимых барьеров: пациенты могли обращаться к нему круглосуточно.

Стоит сказать, что такая преданность работе была возможна благодаря снисходительности Рахили. Она явно не принадлежала к типу жен, вечно жалующихся на то, что их мужей нет дома, что они слишком много работают и думают только о карьере. И не потому, что она возлагала какие-то особые надежды на карьерный рост Лео, а потому, что она была адептом культа труда, привитым ей отцом: труд мужчины — это святое. Порядочная женщина и хорошая жена должна всячески облегчать обязанности мужа, не связанные с работой. Менять подгузники, отводить детей в школу или помогать им делать домашнее задание по математике — не мужское дело. Муж должен думать только о работе. И жена должна сделать все, чтобы обеспечить ему право на этот своеобразный эгоизм.

Рахиль отлично с этим справлялась с тех пор, как ее мать и сестра отошли в мир иной, а она стала своему отцу как бы женой. С тех пор то, что было только теорией, осуществилось на практике: ее долгом дочери (ставшей по вине неожиданной трагедии «единственной дочерью») было избавлять отца от малейшего дополнительного бремени. Иногда синьор Спиццикино по неотложному делу мог остаться на фабрике допоздна. Но в этом случае он даже не беспокоился о том, чтобы позвонить дочери. Которая, в свою очередь, терпеливо ждала на кухне: вода для пасты почти вскипела, соус готов, глубокие тарелки расставлены на столе, и в воздухе витает дух нежного фатализма.

Тот самый дух витал и на вилле Понтекорво несколько лет спустя, когда Рахиль ждала возвращения Лео из больницы. Она накормила детей и уложила их спать. Потом отослала спать прислугу. При этом сама не взяла в рот ни кусочка (вопрос принципа). Так случалось пять или шесть раз в месяц, когда супруги Понтекорво оказывались одни ночью на кухне. Лео молчал, Рахиль молча возилась с половником и дымящимися тарелками супа.

Но этого было недостаточно: в первые годы брака Рахиль боролась с привычкой мужа спать допоздна. Правила хорошего работника на самом деле обязывали мужчину с обязанностями Лео приходить в больницу первым и уходить последним. Именно так ведет себя настоящий начальник. Именно так он осуществляет контроль над всеми подчиненными и в то же время показывает им пример.

Именно такое поведение Рахили позволило Лео почти полностью посвятить себя отделению с самого момента его основания. Для Лео лечение больного начиналось с того момента, как тот переступал порог больницы… Начиная с меблировки. Цвета стен и пола. Никаких сюсюканий. Никаких ярких красок. Никаких детских обоев. Мы не в Диснейленде.

Все, что требовалось, — это светлое и просторное помещение. Чистое и уютное, в котором родители и дети чувствуют себя спокойно. Но в котором нет ни намека на веселое времяпровождение. Лео долго боролся за то, чтобы три соседних кабинета, предназначенные для химиотерапии, выходили в единственный больничный садик. Оливы, плакучие ивы, магнолии — это было единственным утешением детей, в то время как их отравляли.

Другой одержимостью Лео были запахи.

«Здесь не должно вонять больницей!» — повторял он медсестрам, санитаркам и уборщицам. Запах дезинфекционных средств, вареной курицы и печеного яблока — вот что подразумевал Лео под «вонью больницы». И не дай бог, если, войдя в больницу, Лео уловил бы этот унылый и убивающий запах. Самый спокойный в мире человек терял контроль над собой. Он приходил в такую ярость, что любой, кто знал его в других ситуациях, мог бы сильно удивиться. В своем отделении Лео был настоящим деспотом. Настоящим швейцарцем. Он был очень дотошен и никому не давал спуска. Он не прощал неаккуратности, неточности и карал любую форму безответственности. Он вступал в конфликт с администрацией, профсоюзом, с энтропией римской больничной системы в вопросах приема на работу персонала и обеспечения текучки кадров (Лео прекрасно знал, как сложно выдержать подобную работу и не сойти с ума или не превратиться в циника). Пресловутая вежливость Лео с подчиненными компенсировалась жестокостью, с которой он мог уволить одного из них за какой-нибудь своевольный поступок. Лео хотел заставить весь персонал подрезать волосы почти под машинку, как в армии. Но не имея подобной власти, ему удалось заставить их носить шапочки. И не ради гигиены, а из общечеловеческой солидарности. Для детей, особенно для девочек, уже было большой психологической травмой терять волосы, не хватало еще усугублять ее видом шевелюры какой-нибудь легкомысленной медсестры.

В целом беззаботность Лео в бюрократических вопросах совсем не соответствовала практической организации его отделения, которая, мягко скажем, была не очень гибкой. Как будто существовало два Лео Понтекорво: один безвольный и нерешительный, другой — решительный и аккуратный до педантичности.

И это было одним из противоречий. (Или наоборот: в этом не было никакого противоречия.)

По сравнению с его непреклонностью в организации и его беззаботностью в бюрократических вопросах на самом деле в медицинском искусстве (он так любил называть свой род деятельности) Лео проявлял необыкновенную гибкость и удивительный эклектизм. Враг всяческих медицинских направлений, он не принадлежал ни к одной из медицинских школ, он приспосабливался к ситуации, как хамелеон. Он на отлично выучил урок своего парижского наставника: рак отличается от всех остальных болезней тем, что это не какой-то инородный элемент атакует тело, но какая-то часть самого тела: мятежная, склонная к саморазрушению часть, один из членов семьи, который решил покончить с собой. Рак — это не часть нас самих. Рак — это мы сами. Вот почему каждый отдельный случай заболевания требует особого лечения. Требует особого внимания. Для каждого организма существует свой собственный рак. Именно поэтому курс лечения должен быть адаптирован под пациента, а не наоборот.

Когда Лео понимал, что ребенок не может больше выносить определенную терапию, он делал все, чтобы поменять ее или облегчить. Когда он видел малышку, измученную костно-мозговой аплазией, одним из самых страшных последствий химиотерапии, он давал ей несколько недель передышки. Он ждал, пока костный мозг не начнет снова нормально выполнять свои функции и производить необходимое количество белых телец, в которых нуждается иммунная система. Потому что профессор Понтекорво ни на секунду не забывал о том, что самые эффективные средства лечения рака, то есть химиотерапия и облучение, каждое по-своему, самая вредная отрава, с которой надо было обращаться с искусством алхимика.

Это была та форма гуманности, которую Лео применял к пациентам и которая сделала его более чувствительным по сравнению с его коллегами, в психологическом аспекте этого дела. Его отделение было первым в Италии, которое пополнило свой персонал психологами. Лео заключил особый договор с главным специалистом-психологом, доктором Лореданой Соффичи: она посвятила его в таинства детской психологии.

Говорить правду пациентам. Не лишать их ответственности. Не питать иллюзий. Привлекать их к борьбе. И в то же время побуждать их идти вперед, как будто ничего не случилось. Это были слова доктора Соффичи. Лео разделял с этой женщиной желание, чтобы пациенты могли наслаждаться возможностью продолжать жить, играть, учиться. Новые игрушки, которые Лео покупал для Филиппо и Сэми за границей, обязательно оказывалась и в игровой палате отделения, и вместо того чтобы казаться кладбищем старых игрушек для сиротского дома, она выглядела комнатой избалованного ребенка.

Лео во всем доверял Лоредане. Ему нравилось участвовать в семинарах, которые она организовывала в стенах больницы для школьных учителей. Ему нравилось слушать ее выступления. Он отмечал, как резковатые объяснения этой женщины отражали его многолетний практический опыт. Лоредана призывала молодых и робких преподавателей уделять внимание мельчайшим деталям поведения и ничего не недооценивать. И этот призыв, несмотря на его банальность, казался Лео очень разумным.

«Вы должны понимать, что любой ребенок изменчив, а ребенок, подверженный стрессу круглые сутки, особенно раним. И не недооценивайте обиду. Возмущение. Гнев. Всегда имейте в виду зависть. Зависть больных по отношению к здоровым. Вы здоровые, а они больные. Вы согласитесь со мной, что это неестественно. Несправедливо. Не думайте, что они не осознают этого. Они прекрасно это понимают. И поэтому могут ненавидеть вас. И нет ничего ужаснее ненависти больного по отношению к здоровому. Особенно в том возрасте, когда эмоции преобладают над разумом. И тем не менее, несмотря на то, что достаточно одной вашей фразы или жеста, чтобы обидеть их или заставить страдать, они заслуживают правды. Если один из учеников не пришел на урок, потому что плохо себя чувствует или потому что не сделал его, нет смысла скрывать от него его участь. Не будьте двусмысленны, не рассказывайте байки. Знайте, что они более готовы к смерти, чем вы».

После этих лекций у Лео сформировались свои убеждения. Ему нравились идеи такой личности, как Лоредана Соффичи, одновременно сострадательной и прямолинейной, четкой и мечтательной, и он пришел к выводу о необходимости сообщать диагноз пациенту. И сейчас из самых благородных побуждений, находясь в самолете по пути в Лондон, он пытался объяснить своему младшенькому, почему притворство хуже рака.

Но затем случилось нечто странное. Именно тогда, когда самолет стал заходить на посадку в аэропорт Хитроу, именного тогда, когда стюардесса по связи стала призывать пассажиров занять свои места, привести спинки сидений в вертикальное положение, закрыть столики и пристегнуть ремни безопасности. Именно в этот момент Сэми, с волнением, настолько чуждым этому ребенку и которое именно поэтому глубоко поразило Лео, просто и ясно спросил отца:

«Папа, а если бы со мной вдруг что-то случилось, ты бы мне это сказал? Правда, папа, ты мне бы сказал?»

Скорее из-за беспокойства, которое прозвучало в голосе сына, чем из-за его слов, Лео почувствовал смущение, нерешительность, он не знал, отвечать сыну искренне или какой-нибудь остроумной фразой перевести разговор в более легкомысленный регистр. В конце концов, спрятавшись за пример с листиками шпината, он сказал:

«Клянусь тебе, что у тебя ничего не застряло в зубах!»

Но Сэми не удовлетворился этой фразой. Сэми не ослабил хватку. Сэми невозмутимо продолжал:

«Обещаешь, папа? Обещаешь?»

«Что?» — нетерпеливо спросил Лео, раскаявшись, что посвятил сына в некоторые секреты своей профессии.

«Что ты мне скажешь. В случае, если со мной что-то произойдет, ты мне об этом скажешь. Ты мне это обещаешь, папа? Обещаешь?»

И Лео, рассерженный настойчивостью Сэми, не глядя ему в глаза, отвернувшись к надвигающемуся пригороду Лондона, пообещал.

(Именно о том обещании, о том беспокойстве думает сейчас Лео, смотря на взволнованного, как тогда, Сэми, который бежит на помощь старшему брату, только что сломавшему лодыжку. Лео спрашивает себя: этот четырнадцатилетний парень по-прежнему задает все эти вопросы? Он надеется, что нет. Он надеется, что он больше не делает этого. Он надеется от всего сердца, что не стал в глазах сына самым большим вопросом. Самым коварным и волнующим. Вопросом без ответа. Лео почти не может дышать. Это то, что случается с нашим телом, когда нами вдруг овладевает чувство жалости и вины.)

В среду утром, в начале декабря 1984 года, трое «мужчин» из семейства Понтекорво, почти окоченевшие, оказались перед вертящимися дверьми отеля «Браунстоун», где их встречал с поклоном странный тип, одетый в форму из зеленого бархата с золотыми нашивками и в смешном цилиндре на голове.

Маленькая табличка у входа (черный фон, золотые буквы) уведомляла клиента, что это старинное здание из песчаника, расположенное в квартале Белгравия, было приспособлено под отель мажордомом лорда Байрона в середине девятнадцатого века. Лео останавливался здесь впервые почти тридцать лет назад с отцом, и с тех пор он всегда выбирал этот отель для своих поездок в Лондон. Он любил маленькую, уютную, обитую плюшем гостиную, бар с поджаристыми тостами и кофе, плотный ковер цвета мальвы, обшивку стен из темного дерева, блестящие латунные ручки и потрескивающий в камине из розового мрамора огонь, приглушающий шум машин с улицы.

Лео был доволен, что его сыновья увидят его в таком месте, во всем блеске. Ему очень нравилось, когда они восхищались им. И в этой старой гостинице он мог продемонстрировать двум мелким соплякам свое умение «быть частью высшего света». Которое заключалось, например, в том, что его узнал смешной паж в лобби. Или в словах, с которыми к нему обратился администратор гостиницы, тощий тип с соломенными волосами и щеками, покрытыми розоватой сеткой сосудов, вот-вот готовых взорваться: «Welcome, Mr. Pontecorvo!»

Затем настала очередь Лео на почти безупречном английском напомнить служащему за стойкой, почти раздраженным тоном для пущего эффекта, что мистер Понтекорво каждое утро в половине седьмого желает горячий кофе по-американски, маффин, свежий номер «Коррьере делла Сера» и «Таймс». И не меняя тона, он спросил у сыновей (бог знает почему по-английски), что они хотели бы на завтрак.

До этого все шло замечательно. Но Лео вдруг разволновался и не сразу смог попасть ключом в замок своего номера полулюкс на четвертом этаже, так как внезапно осознал, что впервые остался с маленькими сыновьями один на один без Рахили. Это ощущение было подобно тому, что испытывает муж-девственник в первую брачную ночь.

Уже прошло немало лет с тех пор, как Филиппо представлял самую большую проблему для семейства Понтекорво. В тот период Лео проводил с сыновьями больше времени, и не только с Филиппо, но и с младшим Сэми по причине астмы. Но потом Филиппо перестал создавать проблемы, и тогда их отношения изменились. Они становились все более формальными. Для Лео наступил период жизни, когда успешные в карьере мужчины жертвуют ради нее семьей. Его дни складывались из сплошных обязанностей: больница, кабинет, университет, конференции, статьи в специализированных журналах и газетах… На сыновей оставалось мало времени. А они не нашли ничего лучше, чем замкнуться в своем кружке.

И так, неожиданно и без всякого предупреждения, они предстали перед папочкой уже подростками. И он заметил это только сейчас, у дверей лондонской гостиницы. Кто эти создания? Что он знает о них? Кроме дня рождения и внешних характеристик, что он знает об этих ребятах, которые носят его фамилию, имеют с ним общих предков и унаследовали его гены? Филиппо — ангельского вида тринадцатилетний полноватый подросток, одержимый комиксами и мультфильмами, не особенно спортивный, но неплохо играющий в качестве защитника в школьной футбольной команде, успеваемость средняя. Сэму одиннадцать лет. Он очень общительный, куча друзей, ранняя склонность к удовольствиям жизни. Лидер среди своих одноклассников. Жизнь его была столь же легка, как его поджарая фигура.

Это все, что знал Лео о своих сыновьях. А было много людей, которые знали о них гораздо больше. И вот они оба перед ним, и ему предстоит узнать о них все за один раз.

Даже на уровне внешности все изменилось. Лео был очень нежным отцом. Когда Филиппо был еще грудничком, он часто брал его на руки. Ему нравилось нянчиться с ним, щипать его за щечки, ласкать гладенькие, будто выточенные ножки, нюхать холодным носом ароматную складочку между щекой и шейкой. Лео нравилось будить сына, когда ему случалось посреди ночи вернуться домой из больницы после срочного вызова, играться с этим забавным хорошеньким и немного замкнутым младенцем. Но со временем, что естественно, эта физическая близость пошла на убыль. Лео не принадлежал к числу палочек, которые целуют детей или которых целуют дети. Не то чтобы у него никогда не было желания прижать к себе одного из сыновей. Просто он интуитивно догадывался, что они из-за своеобразной мужской стыдливости были бы недовольны. Поэтому он воздерживался от подобных жестов.

Ощущения, которые он испытал перед входом в номер отеля, были таковы: он чувствовал, что его сыновья неприятно изменились, вопреки его ожиданиям. В них чувствовалась какая-то угловатость, которую Лео, будучи привязанным к идее детской ароматной мягкости, заметил впервые. Голос Сэми был низким и хрипловатым, как голоса всех ребят-подростков. На щеках и подбородке Филиппо уже пробивался пушок. От их тел исходил солоноватый запах организма в полном гормональном развитии.

Лео постарался спрятать свое волнение за гиперактивностью. Он начал разбирать чемоданы, приказав сыновьям почти категоричным тоном делать то же самое. Потом принялся педантично объяснять им, как разгладить складки на брюках, которые они извлекли из чемоданов (закрыли дверь в ванной, брызнули горячей водой, обдали паром и — на вешалку). После этого, чтобы занять время, он заказал в комнату высококалорийный завтрак.

В конце концов, чтобы не делить с сыновьями время ожидания еды, Лео разделся и наполнил ванную водой, вылив в нее жидкое мыло изумрудного цвета, которое предоставляла гостиница. Он погрузился в воду по горло. Но даже это не уняло его беспокойные мысли о предстоящих днях в компании сыновей. Не желая даже слышать, чем они там занимаются за стеной, он включил кран и с головой погрузился в теплую воду. Там, внизу он наслаждался тяжелым и успокаивающим шумом водопада, который, однако, так и не смог отвлечь его от мыслей о сыновьях, которые ждали его за стеной, присмиревшие и молчаливые.

Но вот, выйдя из ванной, окутанный ароматным паром, завернувшись в махровый халат с золотой каймой на карманах, он увидел, как его сыновья на кровати в одних трусах спорили из-за пульта. С облегчением Лео сказал себе, что, может быть, изменения, произошедшие с его сыновьями имели и положительные стороны: например, мальчики стали более самостоятельными, чем он воображал. Они не нуждались в нем, чтобы жить и развлекаться.

Наконец-то колокольчик.

Вошла проворная кореянка с тележкой. Она была одета в костюм горничной девятнадцатого века с фартучком и в чепце. Театральным жестом она подняла покрывало с оловянного подноса, на котором, как дублоны из сокровищницы, горкой лежали пышные сэндвичи в окружении картофельных чипсов и латука. Эта изящная восточная женщина также открыла бутылки с кока-колой. И в завершение она поднесла Лео кожаную папочку с чеком, который мужчина в халате подписал небрежным жестом и почти не глядя.

После плотного завтрака и ванной Лео охватила приятная томность и вялость. Ему достаточно было прислонить голову к подушке, чтобы почувствовать, как силы совершенно оставляют его. Однако окончательно справиться с чувством беспокойства ему так и не удалось.

«Папа, а можно нам заказать еще пирожное?»

Голос Самуэля.

Почему бы и нет, подумал Лео, возьмите что хотите.

«Папа, можно нам заказать торт?» — настойчиво повторил Самуэль.

Лео открыл глаза. Улыбнулся. Кивнул в знак согласия.

В сущности, подумал он, окончательно успокоившись, отсутствие Рахили имело и свои преимущества: без этой бережливой дамочки я научу этих сопляков, что значит жить на полную катушку.

«Вы можете делать все, что пожелаете», — он говорил, как Вилли Вонка, принимавший детишек на своей фабрике шоколада. Фабрикой шоколада Лео был Лондон: Лондон ледяной, переливающийся всеми цветами радуги и ироничный, заваленный всевозможными товарами и манящий всевозможными удовольствиями. Город всегда на высоте, который знал, что значит праздновать Рождество. Это меняло все. Отсутствие Рахили из проклятия превращалось в благословение. «Вот что мы будем делать, — подумал Лео, — все, что нам нравится. Какая радость! Какое веселье!»

Он принялся мечтать о четырех прекрасных днях, которые ожидали его. Днях, когда он сможет вернуться и с сыновьями в те годы, которыми он наслаждался с женой: особое удовольствие приобщать дилетантов к радостям потребительской жизни.

Но в очередной раз ожидания Лео оказались слишком оптимистичными. Странным образом тем, что помешало этому длинному уикэнду стать незабываемым, оказалась прекрасная, трогательная и почти страстная привязанность, которая неразрывно объединяла его сыновей. Лео столкнулся с этой проблемой в первый же вечер. После того как Филиппо вызвал горничную, чтобы заказать пирожное, Лео услышал от Сэми вопрос, намерен ли он сдержать свое обещание.

«Какое обещание?»

«Ты сказал нам, что отведешь нас на мюзикл».

«Я же тебе сказал, — довольно ответил Лео. — Мы можем делать все что хотим».

Так он отправил Филиппо к консьержу заказать билеты на «Джентльмены предпочитают блондинок» на этот же вечер. А затем он достал из своего портфеля несколько папок и уселся в красное кожаное кресло.

Итак, Лео устроился в кресле, завернувшись в халат, и принялся подправлять карандашом некоторые места из своего доклада, как вдруг Сэми спросил его: «Но куда делся Филиппо?» Он спросил это голосом, в котором слышалось плохо скрываемое беспокойство. Сначала Лео подумал, что это беспокойство вызвано опасением, что нет билетов. И стал успокаивать сына: «Спокойно. „Джентльмены предпочитают блондинок“ показывают каждый вечер. Если на сегодня билеты распроданы, у нас полно времени. Обещаю тебе, что в любом случае мы достанем билеты, можно даже попросить Альфреда». Но краем глаза он заметил, что его слова совсем не успокоили Самуэля, который принялся ходить из одного угла комнаты в другой, как муж роженицы, который терзается в приемной роддома в ожидании рождения первенца. Потом он снова набрался мужества и спросил отца, куда мог запропаститься Филиппо.

«Я же тебе сказал, что не знаю! Возможно, он стоит в очереди. Возможно, пошел в бар выпить что-нибудь. Он мог встретить друга или женщину своей жизни… он мог выйти прогуляться».

«Не предупредив нас?»

«А почему он должен это делать? Твой брат — почти взрослый».

«Мама хочет, чтобы мы всегда предупреждали ее».

Тогда Лео вспомнил об одном споре с Рахилью, которому он не придал большого значения.

Она говорила ему об излишней мнительности Сэми: «Он слишком волнуется, прежде всего за брата. Стоит только Филиппо выйти хоть на минуту, он начинает нервничать. Он начинает думать о самом плохом. Однажды он даже разбудил Филиппо, опасаясь, что тот умер».

Это было слабым местом более удачливого сына? Это была едва заметная трещина на самой благородной и почти совершенной вазе из его коллекции? Мнительность, подозрение, что все может сложиться наихудшим образом, совсем не беспристрастное ожидание самой разрушительной и жуткой трагедии…

Пока Лео припоминал этот разговор с Рахилью, Филиппо как ни в чем не бывало вернулся в номер. Сэми набросился на него с расспросами, как ревнивая жена, прождавшая всю ночь возвращения мужа:

«Что ты делал все это время?»

«Эй, какого хрена ты наезжаешь на меня?»

Хотя Сэми казался расстроенным, он был удовлетворен. Когда Филиппо улегся в кровать, Сэми пристроился рядом с ним, свернувшись клубочком, как котенок. В номере стояли две двуспальные кровати. Одну из них с листками и карандашом в руках занял Лео, на другой разместились ребята.

Филиппо принялся читать путеводитель по Лондону, а брат начал доставать его. В такой навязчивой манере, которая, казалось, перечеркивала его удовлетворение от возвращения Филиппо.

За этим последовала еще одна странность.

«Ты мне дашь понюхать свой живот?» — попросил Сэми у Филиппо. Лео спросил себя, не ослышался ли он. Филиппо ответил на это, как будто он отвечал на самую обыкновенную и нормальную просьбу: «Если ты принесешь мне лед для кока-колы, я дам тебе понюхать руку пять раз».

А это что за история? — спросил себя Лео. Его сыновья обнюхивали друг друга? Зачем? Это ему показалось довольно странным, чем-то животным и даже хуже: отдающим гомосексуализмом. Это совсем не нравилось ему и придавало привязанности братьев какой-то болезненный оттенок. Почему Сэми так резко отреагировал на позднее возвращение брата? И почему они всегда держались друг друга? И прежде всего, почему они обнюхивали друг друга? И как один мог шантажировать другого этой возможностью понюхать?

Сейчас, когда Лео видел своих сыновей без Рахили, без ее иронии, с которой она смотрела на них, без ее способности сделать ситуацию менее драматичной, его сыновья казались ему очень странными. И этот факт немало раздражал его. Нет, ему не нравились странные выходки сыновей. Если хорошенько подумать, ему вообще не нравились странные вещи. В любой форме. Он всегда боялся их. Оригинальность — вещь хорошая, бесспорно, но в умеренных количествах, без экстравагантности.

Поведение Лео всегда колебалось между эксцентричностью и высокомерием, но никогда не переходило в странность. В конформизме всегда есть нечто успокаивающее. Нет ничего более естественного в том, чтобы быть тем, кем тебя хотят видеть другие. Зачем провоцировать ближнего своего? Зачем вести себя странно, если не для того, чтобы скрыть какой-то недостаток? Какой-то дефект?

В те годы, когда Филиппо стал впервые проявлять некоторые странности, Лео даже стали приходить на ум смутные мыслишки, а не идет ли речь о неприятном счете, предоставленным ему генетикой за то, что он смешал свою благородную кровь с женщиной не своего круга.

И сейчас, много лет спустя, он припомнил слова своей матушки, которой он заявил о своем желании жениться на Рахили: «Ты это потом заметишь!» Да, она именно так и сказала: «Ты это потом заметишь!» Что-то вроде проклятия, о котором Лео подумал при первых проявлениях ненормальности своего первенца и сейчас, наблюдая за странным поведением сыновей. Это имела в виду его мать под словами «ты заметишь». Ты, сыночек, столь ненавидящий ненормальность, станешь ее жертвой. Именно поэтому ты будешь просто погребен под ней, она будет окружать тебя день и ночь.

Лео вздрогнул от звонкого смеха Сэми, который извивался под братом, пока тот щекотал его. Эта сценка показалась Лео такой отвратительной и невыносимой, что, вопреки своему обычному поведению, он повысил голос: «Прекратите сейчас же, черт вас возьми! Это совсем не смешно!» Но сразу же после этого замечания он расстроился. Лео не нравилось изводить сыновей упреками. Он никогда никого не ругал. Он терпеть не мог тот эффект, который производили на людей повышенные тона его голоса, его сразу же охватывало глубокое чувство вины.

Именно поэтому остаток вечера, когда он отвел их на мюзикл в Королевский театр, а затем в бар «Бомбей», Лео старался не думать о странном поведении сыновей, а также пытался загладить свою невольную резкость обещанным потаканием их капризам. Он с удовлетворением отметил, с каким удовольствием Сэми смотрел «Джентльмены предпочитают блондинок», не отрывая взгляда от Оливии Ньютон-Джон в роли Лорелей Ли, которую когда-то играла Мэрилин Монро.

Не упуская ни одного слова, ни одной ноты, ни одного движения всех этих певцов и танцоров, он следил за ними почти в экстазе. Отбивая ногой такты. В конце спектакля он первым вскочил на ноги и аплодировал до последнего. Ладони покраснели, глаза блестят. По дороге в ресторан Сэми не переставал напевать Bye-Bye Baby и постоянно, чуть ли не натыкаясь на столбы, перечитывал список песен на диске, который он заставил купить отца.

Реакция Филиппо на мюзикл была достаточно прохладной в сравнении с братом, зато он с энтузиазмом заказал вторую порцию цыпленка табака, быстро прикончив первую.

В целом все, казалось, стало на свои места. Лео снова стал сознательным и образцовым родителем, который никогда не кричит на своих любимых мальчиков, едва переступивших порог подросткового возраста, которые пользуются всеми благами, предоставленными им любящим состоятельным папочкой.

Но перед сном атмосфера снова испортилась. Старший сын Лео имел отвратительную привычку засыпать с наушниками, слушая всю ту же устаревшую музыку, и продолжал биться головой о подушку. Он просто не мог обойтись без этого. Поэтому, после того как Лео выключил свет и пожелал спокойной ночи, он ничего не сказал, услышав этот досадный шум, обозначавший, что Филиппо бьется о подушку головой. Он начал выходить из себя только тогда, когда заметил, что Самуэль придвинулся к брату сзади и начал повторять его движения. Его сыновья, вместо того чтобы спать, крутятся в постели как какие-то педики. Один это делает, потому что не может иначе. А другой из нездорового подражания ему. Лео не знал, что хуже, но в любом случае ему это было невыносимо. Но Лео знал, что должен контролировать себя. Он не хотел больше испытывать чувство вины. Чтобы не слышать сыновей, он даже закрыл себе уши руками. Затем спрятал голову под подушкой. Затем вышел в ванную. Потом снова вернулся в кровать. Пока не понял, что на самом деле его раздражает не шум, производимый сыновьями, а с чем этот шум ассоциируется. Ему было мало просто не слышать их: он желал, чтобы они стали нормальными. Именно это заставило его вмешаться. Лео включил абажур. Вздохнул и закричал: «В конце концов! Прекратите это! Вы выведете себя как психи!»

Если для Самуэля было не так уж сложно прекратить то, чего он обычно не делал, для Филиппо это было страданием. Но тем не менее с тех пор все дни каникул он даже не попытался сделать это. Он лежал не двигаясь. С трудом пытаясь уснуть. Без сомнения, ему не удавалось. Но не только из-за этого ночь превратилась в кошмар: Лео терзало чувство вины. Все то, что психологи, педагоги, учителя, логопеды, профессора запрещали делать ему с самого рождения Филиппо, он сделал за один день. Он запретил ему выражаться. Он упрекнул сына. Он указал ему на то, что его поведение странное. Он дал ему название. Дал ему понять, насколько это неприятно. Но в любом случае уже было поздно исправлять ошибки. Если в первую ночь странные привычки сына выводили Лео из себя, все последующие ночи он мучился осознанием того, что Филиппо старательно пытается себя сдерживать. Ему так и хотелось сказать сыну: «Ладно, сынок. Все это не важно. Продолжай». Но как? Он и так уже сделал все, чтобы ухудшить положение дел. И так выходные, которые Лео желал сделать незабываемыми в воспоминаниях своих сыновей, превратились в список «упущенных возможностей и мелких неприятностей». Остаток этих маленьких каникул им владело мрачное настроение. Бессонные ночи Филиппо стали для него немым упреком, принявшим вид вежливого терпения и упорного отсутствия энтузиазма. Возможно, из-за перенесенных в детстве страданий, возможно, из-за своего характера, но этот парнишка мог быть по-настоящему упрямым и непреклонным. Окей, казалось, сказал он отцу, ночью я не буду вытворять глупостей, но за это весь день ты будешь иметь рядом с собой соляной столб. И только Богу известно, как горек был этот урок для Лео.

С тех пор много чего произошло: Анзер, первые обвинения, выходки Камиллы, публичный позор, окончательный разрыв с семьей, тюрьма, процесс, самоизоляция… Возможно ли, что только сейчас Лео вспомнил о тех днях, когда он не смог очаровать сыновей, как хотел, когда все пошло не так, как надо? Возможно ли, что только сейчас он вспомнил о том, насколько отвратительным показалось ему зрелище ненормальности его сыновей? Наблюдать, как они обнюхивают друг друга, как бьются головой о подушку, чтобы уснуть. Его сыновей так легко было разочаровать и так трудно завоевать их доверие.

Должно быть, несчастный случай с Филиппо заставил его вспомнить о Лондоне и о том, что имело значение. Сейчас он видел своих сыновей в нескольких сантиметрах от себя, они были в очередной критической ситуации, переживали очередную травму: старший со сломанной ногой, младший — напуганный болью брата, не говоря уже о чувстве вины за произошедшее.

Воспоминание о тех днях в Лондоне и о его нерешительности в те дни подвигали его на действие. Наконец-то какое-то действие после стольких лет бездействия. Он был почти готов выйти. Но именно в тот момент, когда он уже почти сделал первый шаг (столь сложный для него), откуда-то появилась Рахиль. В тот момент, когда она склонилась над Филиппо и начала что-то делать с уверенностью человека, получившего медицинское образование, Лео наконец-то увидел ее лицо. Он осознал, что не видел его почти год. Она показалась ему очень красивой, так же как и сыновья.

Нет, он был не в силах испортить эту красоту (что может быть прекрасней матери, помогающей своим сыновьям) своим жутким видом. Нет, он не сделал бы этого. Последняя возможность, дарованная ему Богом, — воссоединиться со своей семьей, сгорела за несколько секунд. Благодаря Рахили, которая пыталась приподнять скулящего от боли Филиппо, и Самуэлю, который с надоедливостью, столь хорошо знакомой Лео, вопрошал ее: «Мама, ведь не случилось ничего страшного, правда?»

Это была последняя картинка, которая предстала у него перед глазами. Равно как и остальные, пока кто-то не заставил его упасть у двери. Незаметно.

Мы уже достаточно хорошо знаем Лео, чтобы сообразить, что вид подобных картин должен расстроить и возмутить его. А тот, кто все это задумал и устроил, после того как задумал и устроил все остальное, был, судя по всему, настроен серьезно. Неизвестная сила вовлекла его в эту извращенную игру, в которой Лео совсем не хотел участвовать: впервые они осмелились изобразить его семью. Что бы это значило? Прелюдия к дальнейшему развитию событий? Изменение перспектив и амбиций? Предупреждение? Угроза? Они устали мучить его самого и решили взяться за самых дорогих ему людей, за тех, кого он любил больше всего на свете?

Да, именно за тех, кого он любил больше всего на свете. Хотя в данный момент Лео имел на это право, но он не мог разлюбить Рахиль, Фили и Сэми, даже ценой мучений. Лео Понтекорво не был обидчивым или мстительным человеком. Эта особенность его характера вынуждает меня заметить, что картина, открывшаяся его взору, могла произвести на него самое тяжелое впечатление. Возможно, он разозлился бы. И нашел бы силы выйти из укрытия и вернуться к своей жизни. Но автору, увы, не остается ничего, как только делать предположения: из-за стечения определенных обстоятельств Лео увидел только часть этой сценки и не смог оценить ее в полной мере, как остальные.

Хотя автор сего повествования довольно дотошно описал все сценки и образы, в сознании Лео они представали, за исключением последней, несколько рассеянно и без уважения к хронологическому порядку. Первым был эпизод в горах с оставленной в ванной прокладкой — о нем он вспомнил несколько дней спустя после выхода из тюрьмы. За этим последовало бегство вниз по лестнице. Но то, что заставило Лео начать сомневаться в ясности своего сознания, стало впечатление, будто он стал персонажем бульварного романа.

А существовало ли нечто или некто, преследовавший его? Кто-либо вел за ним наблюдение? Ни на минуту не оставляя его одного? Немой свидетель ключевых моментов его деградации как личности, утраты его общественного положения? Было ли нечто, что хотело заставить его осознать неизбежность происходящего?

С самого начала все эти картины и их таинственный создатель пугали Лео, как пугает нечто, лишенное смысла. Но по прошествии нескольких недель или месяцев он даже смирился с идеей присутствия чего-то или кого-то вокруг. Иногда он даже пытался дать этому какое-то объяснение. Спросить у этого незримого духа совета. Иногда даже встать в позу. Хотя сразу понял, что духу были безразличны его выходки. Ему было нужно, чтобы его объект находился в вечном напряжении. Не было ни единой картины, которую нельзя было бы назвать БЕСПОКОЙСТВО.

Хотя это присутствие, возможно, и не было столь обманчивым и насмешливым, как представлялось Лео. Возможно, это был единственный ресурс, который у него остался. Когда пришла очередь картины, на которой предстали его отец и мать, явившиеся в тюрьме, Лео дошел даже до того, что готов был поверить, немного умиленный и размягченный, — а не был ли один из родителей тем самым прячущимся в тени автором бульварного романа?

Лео неоднократно задавал себе вопрос, а не тот же самый дух приносил ему каждый вечер еду, которая поддерживает его жизнь. С другой стороны, невозможно было не задаться вопросом, а не он ли запустил сигнализацию, которая промучила его весь день? Это его рук дело? Может, он требовал к себе внимания? А что сказать о граффити на стене с изображением человека с удавкой, которую Лео увидел по возвращении домой?

В любом случае, в тот момент как последний образ тихо соскальзывал вниз по двери, ноздри Лео, находящегося на грани мучительного полусна-полубодрствования, вдруг почуяли аромат кофе.

И его охватило совершенно непонятное и неуместное ощущение блаженства. Возможно, потому, что уже давно никто не приносил ему кофе и он почти забыл его аромат. Возможно, потому, что Рахиль и сыновья, как обычно, уехали на августовские каникулы. А сейчас, в последние дни лета, они вернулись и с небрежностью, граничащей с невоспитанностью, стали заполнять собой дом, громко хлопая дверцами машины, во весь голос призывая Тельму, топоча и бегая над головой нежеланного жильца, запертого в полуподвале, изнуренного (этого они не могли знать, но могли себе представить) тропической жарой, с помощью которой город изводил своих многочисленных жертв.

В общем, если закат принес с собой тишину, рассвет начался с аромата кофе, который заставил ликовать организм Лео. Удовольствие, которое не развеялось даже тогда, когда Лео распахнул глаза на все тот же беспокойный потолок. Более того, чтобы не утратить этот утренний дар, Лео закрыл глаза, обхватил подушку со страстью влюбленной девочки и продолжил дремать. Аромат кофе может рассказать тебе все о твоей жизни с особенной задушевностью. Столько лет он возвещал о прекращении ночных мучений, о возвращении мамы в твою жизнь после часов бессонницы. Утром, возможно из-за ночной рубашки и отсутствия макияжа, в угловатой красоте твоей матери проступало что-то ливанское. Такой была твоя мать, которую ты любил, мать, которая каждое июньское утро, когда ты входил в кухню, сидела за столом, а на нем, в самом центре, как древний идол, возвышался кофейник, с годами почерневший от пламени. Из него, из этой несравненной статуи, из этого итальянского дизайнерского шедевра исходил сильный и одновременно мягкий утренний запах: жизнь, которая оживает и начинает бежать рысцой. Неожиданно нахлынувшие воспоминания и ощущения от напитка, который в те времена был тебе запрещен. И который с годами стал топливом, необходимым для любой твоей деятельности.

Подъем ни свет ни заря, чтобы успеть на занятия профессора Антинори.

«Это время, когда работают судмедэксперты. А также патологоанатомы. Час, когда вампиры и оборотни идут спать и приступаем к работе мы», — говорил этот безумец, запуская руки в грудную клетку Микки. Так студенты-третьекурсники прозвали трупы, которые они каждый раз аккуратно препарировали, как будто это было одно и то же тело.

Старый труп, который, согласно легенде, с незапамятных времен принадлежал кафедре судебной медицины или патологоанатомии. За спиной у старого доброго Микки была целая история. Говорили, что он наследие одной из последних войн. Как бы то ни было, он был собственностью этого полусадиста профессора Антинори, чьим любимым развлечением во время своего курса, казалось, было производить впечатление на студентов-новичков, показывая им эту вязкую и отталкивающую тайну жизни и смерти, которая носила имя Микки. Это нежное прозвище трупу прицепил один из итало-американских студентов. Потому что он напомнил ему одного дядюшку из Queens. Дядюшку Микки.

Ты до сих пор помнишь этот вкус во рту, который ты ощущал, прежде чем войти в царство Антинори и дядюшки Микки. Кофе. Из университетского бара в атриуме, выстроенном в помпезном фашистском стиле, почти пустом в столь ранний час. Кофе грязно-коричневого цвета, густой, с дерьмовым послевкусием, но действенный именно из-за своего неприятного вкуса. Отличающегося от того изысканного, который был связан с твоей супружеской жизнью. Одно из требований молодого, очаровательного, верного мужа касалось кофе. На нем Рахиль не должна была экономить. Самые дорогие сорта арабики, самой изысканной обжарки. И прежде всего требовалась свежесть. Кофе нужно было покупать каждую неделю, чтобы обеспечить свежесть и аромат. Аромат кофе напоминает тебе о воскресных днях — да, о воскресных днях, когда тебе не нужно идти на работу. Ты еще нежишься в постели и слышишь издалека, как плещутся ребята. Рахиль купает их, а они устраивают свои детские игры. Филиппо пять лет, а Сэми — три годика. Рахиль купает их в одной ванночке. И только один день в неделю ты позволяешь им войти в свою ванную. Ту самую, которую ты сделал по своему вкусу: белый кафель, аромат лаванды, большие льняные полотенца цвета ржавчины и, конечно же, ванная в центре, огромная и круглая, будто предназначенная для римского проконсула. Именно туда, в этот маленький бассейн, Рахиль сажает Филиппо и Сэми во время их воскресных омовений. Каждый раз, прежде чем войти в воду, они капризичают, но потом их ни за что оттуда не вытащишь. Они нежатся в твоей ванной, пока ты нежишься в мягком, ароматном полусне. Но вот этот запах поражает тебя, пробуждает. Приближается Рахиль с кофейным подносом. Ты чувствуешь, как виски стучат, легкий толчок между лопаток и теплый рот наполняется слюной. Вот он, рефлекс Павлова в действии. Наркотик прибыл: ароматный кофеин, растворенный в воде. И на этот раз сцена повторяется без малейших изменений. Рахиль приходит с подносом в сопровождении Филиппо, немного сердитого и красного после купания, в своем голубом халатике детского размера. «Лео, Сэми тоже хотел принести тебе кофе. Но мы не можем его найти. Он куда-то исчез…» Слова Рахили всегда одни и те же. Сэми конечно же прячется за ее спиной. И его трудно не заметить: он единственный, кто думает, будто его не видят. И это его право, трехлетнего наивного ребенка. Именно поэтому ты включаешься в игру. Ты делаешь вид, что беспокоишься, и начинаешь звать его: «Сэми, Сэми, ты где? Куда подевался этот ребенок?» На лице у Филиппо заговорщицкая улыбка, которая как будто говорит: «Мы с тобой прекрасно знаем, где он, но если ему нравится представляться невидимкой, позволим ему сделать это». И вот Сэми выскакивает из-за спины матери и, еще мокрый после ванной, запрыгивает в постель. А за ним и Филиппо.

Твои сыновья здесь, в твоей кровати, но они не осмеливаются ни обнять, ни даже коснуться тебя, они возятся на половинке кровати, которую обычно занимает Рахиль. Комната еще погружена в желтовато-голубую полутьму. Рахиль ставит поднос на тумбочку и включает абажур. Ты знаешь, что она не выносит темноту. Если бы дом принадлежал только ей, он был бы всегда освещен.

«Нет, дорогая, пожалуйста. Только не абажур. Открой шторы, но не включай абажур». Наконец-то кофе. Дети слезли с кровати, обошли ее и оказались перед тумбочкой. Они ссорятся из-за того, кто положит в кофе сахар. Они ссорятся слишком шумно, на твой взгляд, ты почти теряешь терпение. Слава богу, вмешивается Рахиль: «Итак, Филиппо, ты положишь сахар, а ты, Сэми, его перемешаешь. Понятно?» Понятно. Именно это они и делают. Пока снова не вмешивается Рахиль. «Хорошо, Сэми, так очень хорошо. Не размешивай сильно, а то кофе остынет». Ты держишь чашку в одной руке, а в другой блюдце. Ты подносишь напиток к губам. Фили и Сэми снова забрались на кровать на сторону Рахили и устроили там свою возню. Рахиль мягким движением бедра дает тебе понять, что хочет присесть рядом с тобой. Ты немного отодвигаешься. Теперь, наконец, кофе. Не самый лучший. Он остыл, но все равно немного жжет нёбо. Но это твоя жизнь. Как эта кровать. Это твоя жизнь, вся твоя жизнь. Так Лео вдруг понимает, какой сильной может быть ностальгия. Внезапный и неукратимый порыв жизни. Лео хочет все, он страстно желает все. Он хочет, чтобы его дети снова стали маленькими. Сцена меняется: теперь это не воскресное утро, а вечер пятницы, очень поздно, зима. Внезапно погас свет, снаружи бушует непогода. Свет фонарей, который проникает сквозь большие окна виллы, преобразили дом в сцену из средненького фильма ужасов. Ты в кровати и знаешь, что это только вопрос времени. А вот и они. Один за другим. Филиппо и Сэми делают все, чтобы скрыть страх. Не спросив разрешения, они забираются в кровать между тобой и Рахилью. Они немного мешают, но засыпают почти сразу. Ровное дыхание, разнеженные, и порозовевшие… Все это исчезло навсегда. Навсегда — это слово приводит его в беспокойство. Его охватывает странное чувство, нечто среднее между счастьем и отчаянием. Нечто, чему он не может дать имя. Странное ощущение, большая кровать, которую он представляет, его супружеская кровать, с точки зрения пространства, находится всего лишь этажом выше, но с точки зрения времени она расположена в другой геологической эре. Сейчас ему кажется, будто эта кровать расширяется. И теперь в ней спят не только его маленькие сыновья. Теперь в ней также он, совсем малыш. Избалованный, обласканный, любимый всеми ребенок сороковых. Мамочка только и делает, что нянчится с ним. Она не оставляет его даже ночью. Она ждет, когда ее Лео уснет. Сейчас эта кровать безразмерна. В ней помещается вся его семья, вся его история, вся его несчастная судьба. Целые поколения Понтекорво. Глаза Лео горят, он понимает, как чувства переполняют его, он почти не дышит. Он хочет пойти к своим сыновьям, к Рахили, попросить их о мире. Он хочет закричать им в лицо:

«Это счастье! И вы не можете прогнать его взашей. Счастье — это все. Я это знаю. Сейчас я это знаю. Слишком поздно, но я знаю это».

Теперь он понимает, что такое то незримое присутствие, которое его всегда преследовало. И этот дух, который никогда не покидал его. Это Бог. Потому что Бог должен существовать. Последний год ада, в котором он жил, — это Бог. Забвение, в котором он жил.

Преступления, в которых его обвиняют. Донос. Камилла.

Все это имеет имя. И имя этому — Бог.

Все ужасные и немыслимые события, которые с ним произошли, доказывают идею существования Бога.

Кофе, запах кофе — это Бог.

Вот он какой, Лео, которому никогда не удавалось быть одному, который всегда жил под опекой, на этот раз он не может даже умереть один. У него не хватает духу. Бог с ним, как мама или Рахиль. Теперь, когда две женщины, столь важные в его жизни, оставили его, он нуждается в ком-то еще. Он не в состоянии поверить, что люди могут жить в абсолютном одиночестве. Что люди могут жить так, чтобы о них никто не думал и не заботился. Это одиночество непостижимо для него. И так по полуподвальному этажу дома Понтекорво распространяется Бог во всем своем спокойном фарфоровом свете. Бог — это Великая Мать. Бог — это Великая Жена.

Именно так Лео мечтает умереть: в теплых и незримых объятиях Бога. И пока он мечтает о смерти, он чувствует запах кофе. Завернувшись в одеяло на воображаемой кровати. Более чем странный саван. Жаль только, что ему не удается полностью избавиться от беспокойства, несмотря на сон о смерти и мире. Жаль, что даже во сне Лео не усвоил самый важный урок: не существует никаких важных уроков.

И вдруг сон прерывается каким-то звоном, похожим на отдаленный звон будильника. Это телефонный звонок. Ему звонят на частный номер. Это уже десятый звонок, насколько Лео отдает себе отчет. Едва держась на ногах, он подходит к столу. Он не верит, что кто-то может звонить именно ему, что кому-то интересно поговорить с ним, но поднимает трубку и говорит голосом, который он слышит как бы издалека, из могилы: «Алло? Это кто?»

«Профессор Понтекорво, это я — Лука! Малыш Лука, Лукино!»

«Лукино?»

«Профессор, только не говорите, что вы меня не помните! Лука, Лукино. Я вам звоню каждый год в один и тот же день. Двадцать восьмого августа, в тот день, когда…»

Ах да, Лукино. Какой Лукино? Просто Лукино. Тот самый Лукино. Который несколько лет подряд, где бы он ни находился, каждое двадцать восьмое августа звонит Лео Понтекорво, чтобы в очередной раз выразить свою благодарность. Лука движим самыми лучшими побуждениями. Он думал, что это очень вежливо — звонить каждый год, что это очень честно и благородно — делать это в тот день и тот же час. Он думал, что это доставляет Лео удовольствие. Или нет: как всех навязчивых людей его интересовало только собственное удовольствие. И вещь, которая доставляла ему это удовольствие, было поднимать трубку каждое двадцать восьмое августа в восемь тридцать и звонить доктору, который когда-то спас его шкуру.

Остеосаркома, как помнил Лео, одна из самых опасных форм, поразивших правую ногу Лукино, которому тогда было пятнадцать лет. Диагноз Лео был безжалостен: возможно, удастся спасти мальчика, но не его ногу. Тогда никто особо не миндальничал. Хирурги резали все, что попадало им под руку.

Лео ошибся. Оптимист Лео впал в грех отчаяния. После лечения, после исключительно щадящей операции, проведенной доктором Риккарди, Лукино удалось избавиться от кошмара. Конечно, с тех пор он слегка прихрамывал и всю жизнь был осужден опираться на палку, но тем не менее он был спасен.

И с тех пор как Лукино был выписан из отделения профессора Понтекорво, он не переставал звонить ему каждое двадцать восьмое августа. Не то чтобы Лео напоминал ему, сам Лукино помнил об этом. Он жаждал выразить своему Спасителю (именно так Лукино прозвал доктора Понтекорво) свою безграничную благодарность за возможность жить на этом свете. И кстати, он хотел, чтобы Спаситель знал, что его жизнь с тех пор сложилась просто замечательно. Что тяжелый опыт научил его ценить любое, даже самое незначительное мгновение своего существования. Ему так хотелось познакомить его со своими двумя сыновьями. Потому что в определенном смысле его сыновья были и вашими сыновьями. Вашими? Чьими? Вашими, профессор. Вашими, Спаситель. Лукино привил своим соплякам культ Спасителя. «Знаете, как они вас называют, профессор? Дядюшка Спаситель. С уважением, естественно. С огромным уважением. Они ведь могут вас так называть?» Лукино начал приучать своих сопляков к культу Спасителя. Дядя Спаситель. С уважением разумеется. С огромным почтением. Вы не возражаете, если они будут называть Вас «дядюшка Спаситель»?

Это пошловатое представление повторялось каждое двадцать восьмое августа, около восьми тридцати утра, почти четверть века, вызывая в Лео легкое отвращение и испытывая его терпение, которому он был обязан своим воспитанием. Но холодные, граничащие с надменностью ответы нисколько не смущали Лукино и, казалось, напротив, вдохновляли его еще больше. Каждый раз все повторялось. Каждый год все то же назойливое приглашение: «Почему вы не заедете к нам в гости, профессор? С вашей женой. К нам домой. В деревню. У нас маленький дом. Ничего особенного. Совсем простой. Но это счастливый дом, в котором живут честные люди. Здесь свежо, а не как в городе, где всегда жарко. У нас всегда есть свежее, настоящее вино. Моя жена отлично готовит. И она так хочет с вами познакомиться. Не говоря уже о моих сыновьях. Для моих сыновей вы — Бог, профессор».

Лео, которому всегда было тяжело сказать нет, придумывал всевозможные отговорки, иногда не совсем вежливые, чтобы не принимать приглашение. Он с трудом скрывал отвращение, которое вызывал в нем медоточивый голос Лукино. А также гадливость, которую вообще вызывал в нем этот человек. Он с трудом переваривал общие места, которыми изобиловала речь Лукино, а также буколическое описание его семейства. Вся эта показная скромность. Риторика простых вещей. Сельская жизнь. Святые угодники, иногда Лео хотелось взвыть. Каждый раз, когда он клал трубку после очередного звонка Лукино, он был просто вне себя. И каждый раз он спорил с Рахилью, которая взяла Лукино под свое покровительство.

«Тебе удалось? Ты снова отказался? Что на этот раз ты придумал?»

«Оставим, на этот раз он был особенно настойчив, он просто совершенствуется в искусстве убеждения. Наверное, он брал уроки по риторике. Возможно, заочные».

«Скорее всего, заочные. Потому что он не может позволить себе дневную форму обучения. Потому что он не может себе позволить учиться в Сорбонне, как наш профессор».

«И что ты этим хочешь сказать? Я тоже не учился в Сорбонне».

«Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Тебе претит мысль о любой возможности смешения. Ты, конечно, строишь из себя демократа, постоянно повторяешь слова „терпимость“, „свобода“, но на самом деле всегда остаешься снобом. Ты сын своей матушки. Ты делишь людей на классы. Единственное различие между вами, что она, по крайней мере, не пыталась это скрыть».

«Ты ошибаешься! Ты несправедлива. У меня нет ненависти к низшим классам, у меня нет ненависти даже к этому червяку».

«Этому червяку? Разве это не классовая ненависть?»

«Нет, это не классовая ненависть. Это вывод, сделанный на основании общения с этим милым человеком. Он просто невыносим. Не говоря уже о его родителях».

Именно родители Лукино. Он достойный сын своих родителей, воплощение дурного воспитания и назойливости. Лео не забыл их обеты падре Пио. Еще бы, как он мог их забыть. Они только и говорили ему об этом.

«Подумайте только! — говорила мать Лукино. — С тех пор как наш сынок заболел, мой муж перестал пить вино. Ни глотка. Даже за ужином. Обет падре Пио».

Что еще могло быть столь неприятно нашему поклоннику научно-рационального мировоззрения. Кроме классовой ненависти. Лео терпеть не мог таких людей. Не менее, чем обеты и святых. Лео готов был поручиться, что родители Лукино — антисемиты. Это было ясно как божий день. Религиозная одержимость. Приверженность самым нелепым суевериям. Неужели они так видели Бога? Неужели они так думали задобрить его? Отказавшись от вина? Боженька, клянусь тебе не брать ни глотка, а ты мне за это даруй свою милость. Так они думали? Если бы Лео был Богом, он с удовольствием бы им ответил: «Мне наплевать на твое пристрастие к спиртному. Сдохни от алкоголя. Какое дело мне до тебя?»

К сожалению, родители Лукино совершали подношения не только Богу. Были также дары природы, которые они ежедневно несли доктору, дабы отблагодарить его за сына: колбасы, молочные продукты, грибы, яйца, бутыли домашнего вина. Они превратили его отделение в базар. Один раз он даже попытался вежливо намекнуть им на это. Что так не принято вести себя в больнице. Бессмысленно превращать ее в продуктовую лавку! Некоторое время Лео владели иллюзии, что они усвоили его урок. По крайней мере, до тех пор, пока они не стали присылать ему все эти дары на дом! Где только они раскопали его адрес? Как они смогли позволить себе такое!

В последние годы именно Рахиль отвечала на эти звонки. Это было типично для нее избавлять Лео от самых досадных неприятностей. В начале каждого года Рахиль проводила очень важный для нее ритуал под названием «замена записной книжки», и одним из первых мероприятий, вносимых в новую книжку, становился звонок Лукино 28 августа. Совершенно бесполезное действо: ей не нужно было смотреть в записную книжку, чтобы вспомнить, что в 8.30 в назначенный день позвонит Лукино. А кто же еще? Рахиль относилась к нему с большим терпением и любезностью, чем муж. Она позволяла Лукино выговориться, выразить все его почтение к Лео. Затем Рахиль отвечала на более конкретные вопросы о жизни Спасителя. И наконец, спрашивала у Лукино, как поживают его детишки — мальчик и девочка, — она помнила даже их имена и дни рождения. И отклонив очередное приглашение от имени мужа (к сожалению, уже приглашенного на международный конгресс или находящегося по неотложному вызову в больнице), изящно избавлялась от надоедливого собеседника.

«Лукино? Откуда у тебя этот номер?» Это был единственный вопрос, который Лео удалось сформулировать: при этом он мямлил, как француз, говорящий по-английски.

«Мне его дала ваша синьора». Да, Лукино принадлежал к числу таких типов, которые использовали устаревшие выражения вроде «ваша синьора». Однако вовсе не выбор старомодного словечка настолько поразил Лео, что он не бросил сразу трубку.

«Тебе его дала моя жена?» — проговорил он все теми же пересохшими губами.

«Да, профессор. Две минуты назад».

Для Лео это было доказательством того, что Рахиль входила. А значит, запах кофе, с которого начался его торжественно-метафизический бред, был не сном.

«Две минуты назад», — сказал Лукино. Это значило, что, по крайней мере, две минуты назад (что было потом, он знать не мог) Рахиль думала о Лео. Несколько минут назад его жена осознавала тот факт, что Лео не просто существовал в какой-то части вселенной, но жил этажом ниже, в помещении, до которого можно дойти, спустившись по лестнице, или куда можно проникнуть, позвонив на частный номер. Несколько минут назад Рахиль говорила о нем с Лукино. И возможно, самым естественным тоном. Как будто с последнего звонка Лукино ничего не изменилось.

Итак, Лео попытался представить Рахиль, только что вышедшую из душа, в летнем халатике, который он сам ей подарил, во рту еще аромат кофе, представить, как она берет телефонную трубку с аппарата на тумбочке в своей комнате этажом выше. Лео приложил все усилия, чтобы вообразить эту простую банальную сцену. Но ему не удалось. Невероятно, как некоторые совершенно простые вещи могут оказаться невообразимыми.

Недоверчивость Лео не сильно отличалась от недоверчивости подростка, который во время переменки в школьном коридоре встречает вдруг самую красивую девочку в классе, и та не только с улыбкой здоровается с ним, но даже вспоминает его имя. И этот подросток на грани обморока от радости только и делает, что повторяет про себя: итак, она знает, кто я, она знает, что я существую, итак, я для нее не просто призрак.

Именно в таком исступлении пребывал сейчас Лео.

«Вы представить себе не можете, профессор, как мне приятно разговаривать с вами. Мы не созванивались целую вечность. Вы каждый год заняты. Наконец-то я застал вас свободным. Хорошо, что вы уже вернулись из отпуска, что вы не на конференции, не вышли из дому и не остались в больнице».

Лео спросил себя, а не иронизирует ли Лукино. В этом случае это было бы большим коварством. Если Лукино знал, что сейчас переживает Лео, все, что с ним случилось за последний год (да и как это было не знать? кто там снаружи не знал этого?), тогда эта ирония была просто невыносима: отвратительное коварство.

«На этот раз вы не убежите от меня, профессор!»

«Нет, на этот раз я здесь, Лукино», — голос Лео выражал блаженное смирение.

«Я рад, что вы мне отвечаете именно в этот раз. И знаете почему?»

«Нет, Лукино, не знаю».

«Потому что у меня для вас предложение. Я хочу вас кое о чем попросить. Одну вещь… Если вы снизойдете до того, чтобы ее сделать, это будет для нас чудеснейшим подарком».

«О чем ты говоришь, Лукино?»

«Одна замечательная идея, профессор. А также исключительно оригинальная».

«Достаточно сказать».

«Премия, профессор».

«Премия?»

«Да, премия».

«О какой премии идет речь?»

«Премия в области наук и искусств».

«Премия в области наук и искусств?»

«Да, премия в области наук и искусств. Или как мы ее называем?»

«Лукино, когда ты используешь „мы“, ты кого имеешь в виду?»

«Меня, мою семью, людей из маленького городка, в котором я живу. Мы должны поговорить об этом с мэром, но это только формальность. Мы уверены, что он примет с энтузиазмом эту идею… В общем, знаете, кому мы хотим посвятить эту премию, профессор?»

«Нет, Лукино, у меня даже малейшего представления нет. Но могу сделать предположение. Гарибальди. Падре Пио? Матери Терезе из Калькутты?»

«Нет, никому из перечисленных вами!»

«И тогда кому?»

«Вам, профессор. Премия за достижения в области наук и искусств Лео Понтекорво».

Это был просто перебор. Лео должен был только убедиться, дошел ли Лукино до высшего предела коварства или тупости. Все это казалось насмешкой судьбы, которая для Лео была столь же сюрреалистичной, как все то, что происходило с ним в последний год. Он даже спросил себя, а не является ли сам звонок Лукино всего лишь игрой воображения параноика. В какое мгновение он увидел себя со стороны несуществующим персонажем, плодом его больных фантазий. Может быть, это был последний акт. Последний акт преследования. Потому что за трагическим всегда идет гротескное. За драмой — пародия.

«Понимаете, профессор, в этом случае ваше личное присутствие необходимо. На этот раз вы не сможете сказать мне нет. Я придумал отличный способ пригласить вас к себе. Мы думаем созвать жюри, и было бы здорово, если бы вы его возглавили. Жюри из магистратов, журналистов, а также людей науки, таких как вы, профессор. Сколько бы дельных советов вы смогли бы нам дать! По любому вопросу!»

Да, возможно, это все дурной розыгрыш. Комитет из магистратов, журналистов и ученых? Это не более чем розыгрыш, придуманный человеком, который никогда не был способен на подобное коварство?

Или нет. Это не шутка. Возможно, Лукино не смотрел новости по телевизору. Или не смотрел их именно в те дни, когда рассказывали о деле Понтекорво. Возможно, Лукино и газет не читал. Действительно, с какой стати он должен их читать? Он и так знал, что нужно знать. Зачем интересоваться тем, что происходит в мире, когда достаточно знать о том, что происходит рядом. Возможно, что Лукино ничего и не знал. Возможно, и жители его городишка ничего не знали. Или кто-нибудь слышал о медике-извращенце пару месяцев назад, но не запомнил имя главного персонажа этой гнусной истории. Таким образом, Лукино, будучи весьма предприимчивым гражданином, решил придать блеска своей дыре при помощи премии, которую решил назвать в честь медика, о котором он постоянно говорил, который был его спасителем, и ему даже в голову прийти не могло, что этот выдающийся профессор имеет что-то общее с медиком-извращенцем.

В общем, он издевался над Лео или говорил всерьез? Лео не знал, во что верить. Но в одном он был абсолютно уверен: в любом случае радоваться было нечему. Предложение Лукино лишало Лео возможности считать его историю забавной. Эта история представлялась бредовой, хотя и показательной, символичной. Но увы, не как История, которая была у всех на слуху, история, которую трудно забыть, очередное дело Дрейфуса или Торторы. История Лео, стечение случайных обстоятельств, которые превратили его жизнь в настоящий кошмар, касалась только одной личности, которая никого не интересовала, кроме вовлеченных в нее людей.

Эпизод из светской хроники, так сказать, самая незначительная в мире вещь. В его истории не было ничего трагичного. В его страданиях не было ничего эпического. Именно поэтому, даже если бы Лукино удалось воплотить в реальность свой проект, никто бы не возражал. Потому что гражданский позор Лео не вызвал бы ни в ком большого возмущения. Святой боже, несмотря на то, что он столько времени жил в заключении, несмотря на то, что отказывал себе в пище, несмотря на то, что он буквально убивал себя, его жизнь не имела никакого значения.

А в памяти грядущих поколений он сохранился бы только благодаря какой-то вшивой премии в честь Господина Никто. М-да, это было весьма драматично. Возможно, это была самая драматичная штука во всей его истории. И Лео это почувствовал с такой силой, что единственное, что он смог сделать после того, как посмотрел на свое запястье, ставшее тонким и хрупким, как у скелета, так это бросить трубку. Короткие гудки продолжались еще два часа, в то время как шумный аккомпанемент грозы — прелюдия ливня, который, казалось, призывало все живое там, снаружи, — выбивал последние ненужные дроби. Именно Тельма рассказала мне, что заставило ее в тот день, двадцать восьмого августа, открыть запретную дверь подвального помещения. Вторгнуться в царство профессора Понтекорво.

«Вода, — сказала она мне. — Вся эта вода». Это случилось из-за летнего ливня, который разразился ближе к восьми вечера после отдаленных раскатов и вспышек молнии и принес облегчение после убийственной духоты предыдущих двух месяцев.

В сущности, в этом не было ничего удивительного. В подвальном помещении проблемы с системой слива возникали постоянно. Особенно в ноябре, когда дождь мог идти неделями. Пол подвального помещения всегда был залит водой. С тех пор как Понтекорво жили в этом доме, им приходилось менять и ремонтировать раз десять.

Это объясняет, почему Тельма, как всегда утром, открыв дверь кухни, выходящую на лестницу в подвал, и заметив, что на полу в маленьком коридорчике напротив двери в небольшом озерке плавает еда, особо не удивилась.

Это объясняет, почему она, будучи рачительной хозяйкой, взяла ведро с тряпкой и принялась вытирать всю эту отвратительную бурду.

Но это также объясняет, почему, после того как она отжала мокрую грязную тряпку, она заметила, что вода коварно стекает под дверь. Тогда Тельма задалась вопросом, почему из этой секретной комнаты вот уже несколько дней не слышно никакого шума.

Тельма рассказывала, что, умирая от страха, она все же решилась постучаться в дверь. Сначала очень осторожно, потом настойчивей. Потом она стала стучать во всю силу и звать: «Синьор… Синьор…» Никакого ответа. И снова: «Профессор… Профессор…» Молчание и запах сырости — все, что исходило из этой комнаты.

У нее не хватало духу войти. Она не осмеливалась. Хотя если подумать хорошенько, никто бы ей не помешал сделать это. И никто не запрещал ей этого. Все это время никто ей не говорил: «Тельма, ты не должна входить в эту комнату». Хозяйка никогда не говорила ей этого прямо. Хотя это ничего не значило, Рахиль и так не отдавала ей приказы. Предполагалось, что ты сама догадаешься. Должно быть, Рахиль обладала чем-то вроде дара телепатии, а может быть, он был у тебя и ты понимала, что хочет эта женщина. При помощи телепатии хозяйка этого дома умудрялась сообщить всем в доме (включая Тельму), что следует и чего не следует делать. С прошлого лета и в течение всего года действовал приказ, понятный всем, — не входить в одну комнату. Помещение на полу-подвальном этаже стало запретной зоной, вражеской территорией.

Тельме нравилось чувствовать себя частью семьи. Пусть даже она была недавно на службе у Понтекорво и совсем недавно заменила Кармен (знаменитую няньку мальчиков Понтекорво, о которой с некоторых пор почему-то предпочитали не говорить).

И это значило много для уже немолодой женщины, оказавшейся в Италии, думала Тельма, женщины, которая знала пару слов по-английски и совсем не говорила по-итальянски, женщины тридцати семи лет, некрасивой, низкой, застенчивой, родившейся и выросшей в убогой деревушке в ста километрах от Манилы, которая была известна только тем, что там выращивали кур. В этой деревушке женщины надрывали спины на току, а мужчины беспробудно пьянствовали и курили. Ужасный запах, в котором выросла Тельма и к которому она нежно привязалась. Насколько он ужасен, она поняла только тогда, когда сравнила с тем запахом, который окутал ее, когда Тельма впервые попала в Ольджату. В то место, в котором пахло как в раю в любое время года. Летом там пахло пылью, хлоркой и свежесрезанной травой. Осенью свежий запах мха и грибов смешивался с резковатым запахом увядшей листвы; зимой, чтобы чувствовалось, что это настоящая зима, на полную силу включали отопление и камины, которые источали свой особый запах. А весной… весной, сложно сказать, чем пахло, но этот запах заполнял все вокруг: жасмин, гелиотропы, лаванда… Жизнь здесь была прекрасна, это было настоящее счастье — просыпаться здесь утром, а вечером идти спать, даже если речь шла о весьма удаленном месте.

Прежде всего от площади на другом конце города, где располагалась церковь, в которой на воскресную мессу собирались все филиппинцы-эмигранты, проживавшие в Риме. Бедная женщина, ей нужно было сменить три автобуса и потратить почти час с четвертью, чтобы добраться до церкви. Но обмениваясь впечатлениями со своими соотечественниками и товарищами по несчастью, Тельма все больше и больше понимала, как ей повезло работать в доме у Понтекорво.

Конечно, у Понтекорво была куча недостатков. Они были странными, требовательными, в конце концов, они были евреями. Последний факт был особенно странным. Тельма представить себе не могла, что в мире существуют люди, которые не верят в Христа, не празднуют Рождество или Пасху (точнее, празднуют Пасху в другое время). И для нее было странным, что каждый раз во время еврейских праздников она, тем не менее, помогала Рахили украсить дом должным образом и приготовить типичные блюда, не всегда аппетитного вида. Но иудаизм Понтекорво не представлялся особой проблемой. У Тельмы была подруга, которая работала в доме у одной синьоры. Так вот, та синьора запретила ей повесить в своей комнате распятие. Нет, синьора Рахиль никогда бы не позволила себе подобной грубости.

Понтекорво были всегда вежливы, не устраивали истерик, не были подвержены перепадам настроения. Не обвиняли тебя в том, в чем ты не был виноват. Это было настоящей удачей. Некоторые хозяева очень любили это делать. Особенно скучающие хозяйки часто бывали непредсказуемы. Тельме рассказывали много историй про таких дамочек и их детей. Капризы, самодурство, оскорбления… Только не мальчики Понтекорво. Они были воспитаны и почти добры. Всем заправляла синьора Рахиль, это она так хорошо их воспитала. Она не разрешала, чтобы ребята играли в мяч в жаркие полуденные часы, когда Тельма отдыхала. Она делала им замечания, если они небрежно просили о чем-то, забыв сказать спасибо или пожалуйста.

Боже. Синьора Рахиль. Тельма обожала эту женщину. В свое время она одолжила ей кругленькую сумму, чтобы отправить на Филиппины, потому что крышу дома, в котором жили ее четыре брата-бездельника, в буквальном смысле смыло муссонным тайфуном. Не говоря уже о том случае, когда Жасмин, ее молодая беспутная кузина, стащила кошелек у своего хозяина. И что же: Рахиль не только убедила работодательницу Жасмин не заявлять на нее в полицию, возвратив до последнего цента краденое, но даже пообещала принять ее в дом Понтекорво на некоторое время.

Нет, синьора Рахиль совсем не походила на тех дамочек, которые иногда заявлялись в дом Понтекорво или на которых работали ее подруги или кузины. Синьора Рахиль не была какой-нибудь бездельницей. Она вставала в десять утра только тогда, когда у нее болела голова или она была не в духе. Когда Тельма просыпалась, она всегда встречала ее на кухне, пьющей кофе из стеклянного стакана. Она уже занималась составлением расписания дня. Рахиль говорила ей фразу вроде: «Вот и сегодня мне придется нацепить кепку таксиста». Тельма с трудом понимала вещие фразы Рахили, улыбаясь и остерегаясь отвечать или комментировать. В конце концов, она помогала синьоре сделать что-нибудь по дому: помыть тарелку, вытереть стакан, наполнить кофейник. Тельма подменяла ее, и Рахиль позволяла ей это делать.

Замечание Рахили о кепке таксиста, должно быть, намекало на то, что она весь день будет развозить семью по городу. Она должна была отвезти в школу сыновей, потом забрать их оттуда, потом отвезти их в бассейн, в теннисную секцию, к стоматологу, к окулисту; потом отправиться на рынок за покупками, а еще страховки, банк, нотариус. Отнести туфли в починку. Кроме того, предстояло навестить старую тетушку, впавшую в старческий маразм, которая каждый раз принимала Рахиль за воровку и осыпала ее страшными ругательствами. Но главным образом все эти перемещения по городу имели своей целью доставить всяческие удовольствия мужу. Например, однажды, когда профессор Понтекорво вернулся из путешествия в Рим, Рахиль обязала Тельму приготовить суп и вареное мясо, чтобы он подкрепился. Кроме того, профессор желал, чтобы простыни и полотенца меняли каждый день. Профессор, который вовсе не был строгим, тем не менее был очень избирателен в том, что касалось еды. Ужин должен быть приготовлен как следует. И если случайно мясо выходило пересушенным, гусиная печенка недостаточно сочной, а помидоры недостаточно вкусными, паста слишком разваренной… он не давал тебе спуску.

Вот почему в последнее время жизнь синьоры казалась Тельме лишенной чего-то важного. В семье должно было произойти что-то ужасное. Что-то, о чем все говорили. Что-то, о чем Тельма предпочитала помалкивать, не поддаваясь на провокации информированных подруг. Что-то, что существенно изменило принципы домоводства. В один из дней профессор стал жить, скрываясь в подвальном этаже. И Тельма не знала точно, сделал ли он это по собственной воле или его вынудили. На ум ей пришел случай, когда в ее деревне разразилась эпидемия менингита, и тогда с улиц в один момент исчезли все старики и дети, которых не выпускали из дома. Пару раз, когда в дом с обыском приходила полиция, Тельма сильно испугалась. А однажды, прибираясь в комнате синьоры, Тельма заметила, что все вещи ее мужа куда-то пропали. И не только одежда, все предметы, которые говорили бы о его существовании как будто испарились. Что случилось? Что такого натворил профессор? Тельма с трудом могла поверить, что столь любезный и красивый человек, который, бог знает почему, всегда обращался к ней по-английски, этот человек, который просто излучал властность, этот человек, который умел жить одновременно так просто и так изысканно, совершил что-то ужасное. Хотя Тельма не совала нос в чужие дела, хотя она не очень хорошо понимала итальянский язык, чтобы уловить все оттенки смысла разговоров между матерью и сыновьями, пока она накрывала на стол и убирала со стола, она поняла, что профессор был исключен не только из жизни своей семьи, но также из их разговоров. И это испугало Тельму до смерти. Вот почему, когда вода стала затекать под дверь, Тельма не знала, что делать. Она не знала, войти ли самой, позвать синьору или, как она всегда делала, оставить все как есть. Не вмешиваться.

Но в конце концов она решилась. Она пошла поискать кого-нибудь. В гостиной не было ни души, и она казалась особенно пустой. Как это случалось каждый год в начале лета, из нее убирали ковры и шторы, которые украшали помещение в другие времена года. Но уже близился сентябрь. После разрушительного шторма, который так походил на шторма, случавшиеся в ее стране, воздух посвежел. Исчезла мошкара. Скоро в дом налетят мухи, но сейчас никаких насекомых. И не только насекомых, не было вообще никого.

Тельма заглянула в сад. На кухню. В столовую. Затем, набравшись духу, зашла в жилую часть дома, где располагались комнаты хозяйки, ребят и гостей. Если бы не листья, которые разметал ветер по полу, комната хозяйки была бы в безупречном порядке. Этого точно нельзя было сказать о комнате Филиппо и Сэми. Прежде чем войти в нее, Тельма постучалась. Она всегда боялась застать мальчиков голыми. Когда она наконец открыла дверь, она почувствовала обычный запах и увидела обычный беспорядок. Филиппо и Сэми только что вернулись с летней стажировки из Англии. Хозяйка в этом году не ездила на море, она переехала на несколько дней в дом старой тетки, чтобы присмотреть за ней. Но в любом случае синьора Рахиль позаботилась о том, чтобы мальчики не лишились каникул и летних курсов. Они вернулись днем ранее, как всегда, похудевшие и возбужденные. В их недоразобранных чемоданах лежали грязные майки, мятые штаны, потрепанные кроссовки. На стуле валялись мокрые полотенца и халат. А также огромное количество дисков, купленных в Англии. В ванной царил тот же бардак. Казалось, что ребята искупались не только в ванной, но и рядом.

Итак, Тельма впала в отчаяние. Ей показалось, что ее оставили одну. Она вернулась в сад, чтобы позвать кого-нибудь, но там никого не было. Едва не плача, она спустилась в полуподвальное помещение. Положение дел ухудшилось, вынудив Тельму попробовать снова: она постучала один раз, потом еще и еще, каждый раз сильнее. В какой-то момент ей показалось, что за дверью слышится какое-то движение, но, возможно, это был всего лишь ветер.

Наконец, нарушив запрет, в душевных терзаниях призывая Иисуса, как будто только он мог дать ей сил и в то же время прощение за это нарушение, Тельма попыталась открыть дверь в полной уверенности, что она заперта на ключ.

Но дверь была открыта.

Комната напоминала болото. Это был тот самый запах влаги и гниения, который напомнил Тельме рисовые плантации ее далекой родины.

Тело профессора было там, на полу, лицо и грудь погружены в это болото, из которого виднелась жалкая спина, напоминающая аллигатора на бойне.

Впрочем, последнее сравнение принадлежит автору сего произведения, а не Тельме, которая, учитывая обстоятельства, не нашла ничего лучшего, как испустить истошный вопль, столь часто описываемый в детективах всего мира.

И пока Тельма вопит, мне на ум приходит вопрос, вот сейчас, когда Лео больше нет: мир внезапно стал лучше? Сейчас ошибка исправлена. Исчезли вместе с ним порок, коррупция, нарциссизм, преступления? Не говоря уже о легкомыслии, невежестве, безответственном оптимизме, слепой вере в удачу. Что же, сейчас все наверняка наладится.

Да, знаю, что сейчас я иронизирую и даже грубовато. И делаю я это для того, чтобы тот, кто понимает, понял. Потому что у меня есть что вам сказать. Тук-тук! Вы меня слышите? Именно вы: три непорочных и неприкосновенных существа, живущих этажом выше! Непогрешимые хранители общественной морали, оставившие его гнить здесь внизу. Правда, правда, Лео понадобилось слишком много времени, чтобы умереть. Но теперь, когда он, наконец, сделал это, ваша очередь прибраться в комнате и заплатить по счетам.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…