Эта книга представляет собой собрание рассказов Набокова, написанных им по-английски с 1943 по 1951 год, после чего к этому жанру он уже не возвращался. В одном из писем, говоря о выходе сборника своих ранних рассказов в переводе на английский, он уподобил его остаткам изюма и печенья со дна коробки. Именно этими словами «со дна коробки» и решил воспользоваться переводчик, подбирая название для книги. Ее можно представить стоящей на книжной полке рядом с «Весной в Фиальте».
В 1899 году, в тяжеловыйном, благоустроенном, подбитом снежной ватой Петербурге того времени известная культурная организация «Общество содействия российской словесности» решила устроить торжественный вечер памяти поэта Константина Перова, ушедшего из жизни полвека назад в пылком возрасте двадцати четырех лет. Его прочили на роль русского Рембо, и хотя мальчишка-француз превосходил его своим даром, такое сравнение имело некоторый смысл. Уже в восемнадцать лет он написал свои восхитительные «Грузинские ночи», длинный, извилистый, «мечтательный эпос», в некоторых местах которого, там, где сползает покров условно-восточного убора, поднимается нездешний сквознячок, вызывающий, как это бывает при чтении настоящих стихов, внезапные мурашки где-то между лопатками.
Затем через три года последовала книга стихов: он обзавелся одной из немецких философских абстракций, и некоторые его стихотворные вещи огорчают гротескной попыткой сочетать подлинный лирический порыв с метафизическим объяснением мироздания; но прочее так же оригинально и живо, как в те дни, когда этот странный юноша перетряхнул русский словарь и свернул шею общепринятым эпитетам, дабы снова заставить поэзию бормотать и петь, а не чирикать. Большинству читателей нравятся его стихи, где свободолюбивый пафос, характерный для пятидесятых годов, извергается потоком темного красноречия, которое, по замечанию критика, «не указывает на врага, но вызывает неодолимое желание вступить в борьбу». Лично я предпочитаю более чистую и в то же время более угловатую его лирику, такую, как «Цыган» или «Летучая мышь».
Перов был сыном мелкого помещика, о котором известно только, что он пытался разбить чайную плантацию в своем имении под Лугой. Юношей Константин (прибегну к биографической интонации) провел немало времени в Петербурге, полусонно посещая университет, а затем рассеянно подыскивая службу в канцелярии; не многое известно о его жизни, помимо мелочей, которые можно выудить из общих тенденций, характерных для его окружения. Известен отрывок из письма Некрасова, случайно повстречавшего его в книжной лавке, рисующий образ сумрачного, нервного, «неловкого и необузданного» молодого человека «с глазами ребенка и плечами грузчика».
Предстает он также в полицейском донесении шепчущимся с двумя другими студентами в кофейне на Невском. А сестра его, вышедшая замуж за купца из Риги, будто бы осуждала его романтические увлечения белошвейками и прачками. Осенью 1849-го он заявился к отцу с просьбой снабдить его деньгами на путешествие в Испанию. Отец, человек непосредственных реакций, наградил его оплеухой; несколькими днями позже незадачливый юноша утонул, купаясь в реке. Одежда и недоеденное яблоко были найдены под березой, но тело так и не нашли.
Его слава была бледноватой: отрывок из «Грузинских ночей», один и тот же во всех антологиях; неистовая статья Добролюбова (1859), превозносящая революционный пафос слабейших стихов; общее представление в восьмидесятых, что реакционная атмосфера задушила и в конце концов погубила прекрасный, но так и не оформившийся талант, — вот, собственно, и всё.
В девяностых, в связи с ростом интереса к поэзии, совпавшего, как это иногда бывает, с неповоротливой и скучной политической эпохой, началась лихорадка второго открытия вокруг наследия Перова, в то время как одержимые революционной идеей продолжали подпевать Добролюбову. Кампания по сбору средств на установку памятника в одном из петербургских садов оказалась весьма успешной. Солидный столичный издатель объединил все отрывочные сведения о жизни Перова и выпустил собрание сочинений в довольно толстом томе. В журналах появилось несколько научных статей. А вечер памяти в одной из лучших петербургских аудиторий собрал немало публики.
За несколько минут до начала, пока выступающие находились еще в помещении за кулисами, резко открылась дверь и вошел крепкий старик в сюртуке, помнившем, на его или чьих-то других плечах, лучшие времена. Не обращая никакого внимания на студентов с нарукавными повязками, в качестве распорядителей попытавшихся остановить его, он невозмутимо подошел к комиссии, поклонился и сказал: «Я Перов».
Мой друг, вдвое старше меня, теперь единственный живой свидетель происшествия, рассказывал мне, что председатель комиссии, имевший как редактор газеты большой опыт по части нежелательных вторжений, приказал, даже не подняв головы: «Выпроводите его». Никто этого не сделал, может быть потому, что пристало выказывать некоторое почтение к старому господину, который, судя по всему, был несколько пьян. Он уселся за стол и, выбрав самого кроткого из присутствовавших — Славского, переводчика Лонгфелло, Гейне и Сюлли-Прюдома (впоследствии члена террористической ячейки), деловито спросил, собраны ли уже деньги на памятник, и если да, то когда он может их получить.
Всем очевидцам запомнился спокойный тон, с которым он высказал свое желание. Он на нем не настаивал. Лишь сформулировал его, как будто не допускал и мысли, что ему могут не поверить. Невероятнее всего было то, что с самого начала этой странной истории в изолированной комнате среди стольких знаменитостей находился он, с его патриархальной бородой, выцветшими карими глазами и носом картошкой, преспокойно интересующийся выгодами этого предприятия, даже не удосужась предъявить и такое зыбкое доказательство, которое мог бы сфабриковать обычный самозванец.
— Вы что, родственник? — спросил кто-то.
— Меня зовут Константин Константинович Перов, — сказал старик без всякого раздражения. — Правда, мне известно, что какой-то отпрыск моей семьи присутствует в зале, но это неважно.
— Сколько же вам лет? — спросил Славский.
— Семьдесят четыре, — последовал ответ, — да еще я пострадал в результате нескольких неурожаев.
— Вам, наверное, известно, — вклинился актер Ермаков, — что поэт, ради которого мы сегодня собрались, утонул в Оредежи пятьдесят лет назад.
— Вздор, — рявкнул старик. — Я инсценировал эту смерть по собственной прихоти.
— Хорошо, любезный, — сказал председатель, — но теперь, я полагаю, вам следует уйти.
Они вычеркнули смутьяна из своего сознания и проследовали из комнаты на залитую ослепительным светом сцену, где красовался накрытый торжественным красным бархатом стол с необходимым количеством стульев за ним, гипнотизируя публику блеском обязательного графина. Слева от него был выставлен портрет, одолженный по этому случаю галереей Шереметева: двадцатидвухлетний Перов — смуглый юноша с романтической шевелюрой и отложным воротничком. Треножник щедро увит листьями и цветами. Трибуна с еще одним графином возвышалась на переднем плане, а концертный рояль за кулисами дожидался, пока его выкатят во второй, музыкальной части программы.
Зал был до отказа заполнен литераторами, просвещенными юристами, учителями, учеными, любознательными студентами, курсистками. Несколько неприметных агентов охранки скучали тут же, поскольку правительство знало по горькому опыту, что самые унылые культурные сборища имеют странную тенденцию соскальзывать в вакханалию революционной пропаганды. Ввиду того что ранние стихи Перова содержали завуалированный, хотя и благопристойный намек на мятеж 1825 года, следовало быть начеку: никогда нельзя предвидеть, что может воспоследовать за публичной декламацией таких строк, как «Сибирских пихт угрюмый шорох с подземной сносится рудой».
По свидетельству одного из очевидцев, «вскоре уже не оставалось сомнений в том, что нечто, смутно напоминающее достоевский скандал [автору вспоминается известная балаганная глава в „Бесах“], нагнетало атмосферу неловкости и ожидания». Дело в том, что старый господин умышленно последовал за семью членами юбилейного комитета на сцену и попытался усесться с ними за стол. Председатель, озабоченный главным образом тем, как ему избежать потасовки на глазах у публики, сделал все возможное, чтобы помешать безумцу. Под прикрытием учтивой улыбки он предупредил патриарха, что выкинет его из зала, если тот не отдаст спинку стула, которую Славский с беспечным видом, но железной хваткой тихонько выдирал из артритных рук старика. Старик сопротивлялся, но пальцы его разжались — и он остался без стула. Огляделся, заметил винтовую табуретку перед роялем за кулисами и невозмутимо выволок ее на сцену за долю секунды до того, как рука занавешенного служителя попыталась втащить ее назад. И устроился на некотором расстоянии от стола, тут же сделавшись центральной персоной.
Здесь члены комиссии допустили роковую ошибку, еще раз решив не обращать на него внимания: они, позволю себе повториться, хотели избежать скандала; кроме того, голубая гортензия под портретом наполовину заслоняла пакостную фигуру от их взглядов. К сожалению, старый господин был слишком заметен аудитории, восседая на своем сомнительном пьедестале с вращательными возможностями, на которые намекало постоянное поскрипывание, да еще извлек из футляра и по-рыбьи дышал на очки, удобно устроившийся и абсолютно безмятежный; его лысый череп, поношенный черный сюртук и лакированные туфли наводили на мысль о нуждающемся русском профессоре или преуспевающем агенте похоронного бюро.
Председатель встал за трибуну и начал вступительную речь. По залу то и дело пробегал шепоток: публике хотелось все-таки знать, кто этот старик. В очках, туго оседлавших переносицу, обхватив ладонями колени, он скосил глаза на портрет, затем отвернулся от него и стал разглядывать первый ряд. Ответные взоры не могли не сновать между его лоснящейся лысиной и густой шевелюрой на портрете, поскольку во время затянувшейся речи председателя слухи о диковинном вторжении облетели зал и воображение некоторых не на шутку соблазнилось идеей, что поэт, принадлежащий легендарной эпохе, надежно замурованный в нее школьными учебниками, в действительности не что иное, как ходячий анахронизм, живое ископаемое в сетях невежественных рыбарей, новый Рип Ван Винкль, и впрямь посетивший в своем старческом слабоумии это собрание, посвященное его славной юности.
«…Пусть же имя Перова, — говорил председатель, заканчивая выступление, — никогда не забудет мыслящая Россия. Тютчев сказал, что Пушкин навсегда останется в ее сердце, как первая любовь. В отношении Перова можно утверждать, что он был ее первым опытом свободы. На первый взгляд может показаться, что эта свобода сводится к феноменальной расточительности его образов, которые больше по душе поэту, нежели гражданину. Но мы, представители другого, зрелого поколения, намерены расшифровать для себя более глубокий, актуальный, человеческий, общественный смысл в таких его стихах:
Последовал всплеск аплодисментов, вдруг сменившихся неудержимым смехом: пока председатель, весь еще во власти декламационной вибрации, направлялся к столу, бородатый пришелец приподнялся и ответил на аплодисменты энергичными поклонами и неловким взмахом руки, поза его являла смесь официальной признательности и нетерпения. Славский с помощью двух служителей предпринял отчаянную попытку вывести его, но из недр аудитории раздались выкрики: «Позор, позор!» и «Оставьте старика!»
В одном из описаний этого вечера я натолкнулся на предположение, что в зале находились сообщники, но, думаю, всеобщего сочувствия, которое приходит так же неожиданно, как и коллективная недоброжелательность, вполне достаточно для объяснения такого оборота событий. Несмотря на необходимость сопротивления сразу троим, старик ухитрялся сохранять невероятное достоинство, и когда незадачливые оппоненты отпустили его и он подобрал вертящуюся табуретку, упавшую во время схватки, по залу прокатился удовлетворенный гул. Досадный факт, однако, заключался в том, что атмосфера вечера была безнадежно испорчена. Те, что моложе и хамоватей, решили получить удовольствие от происходящего. Председатель с дрожащими ноздрями налил в стакан воду из графина. Два шпика в разных концах зала украдкой обменялись взглядами.
За выступлением председателя последовал отчет казначея о поступлениях из учреждений и от частных лиц на сооружение памятника Перову в одном из городских садов. Старик неторопливо извлек из кармана листок бумаги, огрызок карандаша и, положив бумагу на колени, стал проверять цифры, упомянутые в отчете. Затем перед зрителями на минуту предстала внучка сестры Перова. С этим номером программы у организаторов были определенные трудности, так как названная особа, полная, пучеглазая, бледная, как воск, молодая дама, лечилась от меланхолии в клинике для душевнобольных. С кривящимися губами, всю в розовом, ее предъявили аудитории и тут же вернули в надежные руки могучей сиделки, делегированной лечебницей.
Когда Ермаков, любимец театралов, чтец-декламатор со славой лирического тенора, начал читать своим шоколадно-кремовым голосом монолог князя из «Грузинских ночей», стало ясно, что даже пылкие его поклонники больше увлечены реакцией старика, нежели красотой самого чтения. На словах
самообладание старика впервые дало трещину, он медленно развернул большой носовой платок и сокрушенно высморкался, с шумом, заставившим густо подсиненный, горящий брильянтом глаз Ермакова покоситься на него на манер испуганной лошади.
Платок вернулся в карман сюртука, и только через несколько секунд после этого сидящие в первом ряду заметили слезы, показавшиеся из-под очков старика. Он не стал их утирать, хотя раз или два рука его с растопыренными когтистыми пальцами поднималась к очкам, но тут же опускалась, словно он боялся таким образом (и в этом виделась кульминация всего завораживающего зрелища) привлечь внимание к своим слезам. Оглушительная овация, последовавшая за чтением, несомненно, была в большей степени вызвана поведением старика, нежели самой поэмой в исполнении Ермакова. Не успели стихнуть аплодисменты, как старик поднялся и подошел к краю сцены.
Со стороны комиссии не последовало попытки остановить его, вероятно, по двум причинам. Во-первых, председатель, взбешенный вызывающим поведением старика, вышел на минуту отдать некое распоряжение. Во-вторых, странные сомнения постепенно овладели кое-кем из организаторов, — таким образом в наступившей тишине старик беспрепятственно оперся локтями на трибуну.
— И это слава, — произнес он таким хриплым голосом, что в задних рядах раздались выкрики: «Громче, громче!»
— Я говорю, и это слава, — повторил он, мрачно уставясь через очки на аудиторию. — Несколько легкомысленных стишков, слова, которыми поиграли и позвенели, — и вот твое имя помнят, как будто ты и впрямь послужил человечеству! Нет, господа, не обманывайте себя. Империя наша и трон батюшки-царя стояли и стоят, подобно грому небесному в своей неуязвимой мощи, а сбившийся с пути юнец, кропавший крамольные стихи полвека назад, превратился в законопослушного старца, уважаемого честными гражданами. Старца, добавлю, нуждающегося в вашей поддержке. Перед вами жертва стихий: земли, которую я возделывал в поте лица, коз, которых я доил собственноручно, злаков, чьи золотые колосья я созерцал…
На этом месте два огромных городовых быстро и без помех вывели старика из зала. Публика успела заметить, как его выводили: манишка в одну сторону, борода — в другую, манжеты, съехавшие на запястья, но все тот же торжественный и гордый взгляд.
Рассказывая о юбилее, передовые газеты лишь мельком упомянули «досадный инцидент», испортивший его. Но беспринципный «Петербургский листок», гнусная, реакционная газетенка, издававшаяся братьями Крестовыми для низов среднего класса и полуграмотной прослойки рабочих, разразилась серией статей, утверждавших, что «досадный инцидент» есть не что иное, как явление подлинного Перова.
Тем временем старика подобрал страшно богатый, полный вульгарных причуд купец Громов, чей дом был набит беглыми монахами, целителями-шарлатанами, мистиками-погромщиками. «Листок» опубликовал интервью с самозванцем, в котором были рассказаны ужасные вещи о «лакеях из революционных партий», похитивших у него личность и деньги. Деньги он собирался отсудить у издателей собрания сочинений Перова. В той же газете спившийся ученый-филолог, состоявший приживалом при Громове, указывал на весьма отчетливое сходство между стариком и портретом.
Там же появился подробный, но вовсе невероятный рассказ о том, как Перов инсценировал самоубийство, чтобы беспрепятственно вести святую жизнь в глуши России-матушки. Кем он только не был: офеней, птицеловом, бурлаком на Волге и, наконец, приобрел клочок земли в далекой провинции. Как-то мне попал в руки экземпляр нелепой брошюры «Смерть и воскресение Константина Перова» — из тех, что продавались на улицах продрогшими оборванцами вместе с «Похождениями маркиза де Сада» и «Записками амазонки».
И все же лучшей моей находкой в букинистическом хламе можно считать старую пятнистую фотографию бородача-самозванца, взгромоздившегося на постамент незаконченного памятника Перову в облетевшем осеннем саду. Он стоит очень прямо, скрестив руки на груди; на нем круглая меховая шапка и новые галоши, но он без пальто; небольшая группа почитателей сгрудилась у его ног, их мелкие бледные лица смотрят в объектив, выпятив глаза, как пупки, с тем самодовольным выражением, которое я знаю по книжным иллюстрациям, изображающим линчевателей.
Несмотря на атмосферу цветущего хулиганства и реакционной самоуверенности, так тесно сцепленных с государственной идеологией в России (независимо от того, кто правит: Александр, Николай или Иосиф), интеллигенция не готова была вообразить масштаб катастрофы, связать чистого, пылкого, революционно настроенного Перова, каким он запомнился ей по стихам, с пошлым стариком, прижившимся в аляповатом купеческом свинарнике. Трагедия заключалась в том, что хотя ни Громов, ни братья Крестовы на самом деле не верили, что поставщик их забав был настоящий Перов, многие честные, образованные люди поддались невероятному наваждению, будто они и впрямь выдворили из зала правду и справедливость.
Как сказано в недавно найденном письме Славского к Короленко: «Содрогаешься при мысли о том, что подарок судьбы, не имеющий прецедента в истории, подобное Лазарю воскрешение замечательного поэта прошлого может быть неблагодарно проигнорировано, хуже того, названо дьявольским обманом со стороны человека, чье единственное преступление состояло в полувековом молчании и нескольких минутах безответственной болтовни». Жалоба невнятная, но смысл понятен: интеллигентная Россия меньше боялась стать жертвой мистификации, чем допустить непростительную ошибку. Но было нечто, чего она боялась еще больше: она боялась разрушения идеала, ибо наш радикал готов ниспровергнуть что угодно, кроме ничтожного пустяка, сколь угодно сомнительного и ветхого, который почему-либо радикализмом обожествлен.
По слухам, на одном закрытом заседании «Общества содействия российской словесности» многочисленные оскорбительные письма, адресованные обществу стариком, были тщательно сопоставлены экспертами с письмом, написанным поэтом в ранней юности. Оно было обнаружено в частном архиве, считалось единственным образчиком перовского почерка, и никто, кроме ученых, ломавших голову над его выцветшими чернилами, не знал о его существовании. Не знаем и мы о результате их изысканий.
А еще, как утверждает молва, были собраны деньги, и к старику обратились за спиной его непристойных покровителей. Очевидно, ему была предложена приличная ежемесячная пенсия при условии, что он тут же вернется в свою деревню и останется там в подобающей тишине и забвении. Так же очевидно, что предложение было принято, ибо он исчез столь же внезапно, как и появился; Громов же утешился тем, что пригрел подозрительного гипнотизера-француза, через год или два имевшего некоторый успех при дворе.
Памятник был открыт вовремя, и его полюбили местные голуби. Собрание сочинений выдержало два переиздания и выдохлось на третьем. И еще спустя несколько лет в той местности, где родился Перов, один старейший, хотя и не самый умный обитатель, поведал сотруднице газеты о том, как, по словам его отца, нашли скелет в речных камышах.
На том бы все и кончилось, когда бы не революция, перевернувшая комья плодородной земли вместе с корешками маленьких растений и жирными розовыми червями, которых бы иначе никто не увидел. Когда в начале двадцатых в темном, голодном, но болезненно-деятельном городе расплодились всевозможные диковинные культурные учреждения (в том числе «Книжная лавка писателя», где знаменитые, но исхудавшие авторы продавали собственные книги), кто-то обеспечил себе пропитание на несколько месяцев, организовав маленький музей Перова, что привело к еще одному его воскрешению.
Экспонаты? Все те же, за вычетом одного из них (письма). Прошлое с чужого плеча в обшарпанном помещении. Продолговатые глаза и каштановая шевелюра на уцелевшем портрете из Шереметевского дворца (с царапиной над отложным воротничком, намекающей на возможность усекновения головы); потрепанный томик «Грузинских ночей», предположительно принадлежавший Некрасову; скверная фотография деревенской школы, построенной там, где некогда были дом и сад отца поэта. Старая перчатка, забытая кем-то из посетителей. Несколько изданий произведений Перова, разложенных таким образом, чтобы занять как можно больше места.
А так как разрозненные эти вещи все же отказывались воссоединиться в счастливую семью, к ним добавили несколько предметов эпохи, как то: халат, который великий критик-шестидесятник носил в своем дубовом кабинете, и цепи, которыми он бренчал в сосновой сибирской тюрьме. И все равно, поскольку ни все вышеназванное, ни портреты писателей того времени не представлялись достаточно громоздкими, в центре жалкого зала была установлена модель первого русского железнодорожного состава, пущенного в сороковые годы между Петербургом и Царским Селом.
Старик, которому уже перевалило за девяносто, но все еще с внятной речью и довольно прямой осанкой, показывал вам экспозицию, как будто он был хозяин, а не сторож. Возникало странное впечатление, что сейчас он пригласит вас в соседнюю (несуществующую) комнату, где подадут ужин. Между тем все, что у него было, — это буржуйка за ширмой и лавка, на которой он спал; но если вы покупали одну из книг, выставленных на продажу при входе, он ставил на ней свой автограф.
Однажды утром женщина, приносившая еду, нашла его бездыханным на лавке, заменявшей ему постель. В музей вселились три пролетарских семейства, и вскоре от него ничего не осталось. И как будто чья-то хищная лапа с оглушительным треском выдрала часть страниц из книги или заигравшийся фокусник-беллетрист не уследил за кроликом-вымыслом в цилиндре обыденности, или…
Впрочем, неважно. Так или иначе, в течение следующих двадцати лет поэзия Перова в России была забыта. Советские молодые люди знают о его сочинениях не больше, чем о моих. Но, разумеется, придет время, когда его переиздадут и опять станут читать; трудно отделаться от ощущения, что при нынешнем положении вещей все оказываются в проигрыше. Хотелось бы знать, как будущие историки объяснят старика и его притязания. Впрочем, неважно.