Давным-давно, когда всё ещё только начиналось[1], Леопард жил в Высоком Вельде. Да-да, моя радость, это был не какой-нибудь там Равнинный Вельд, или Кустистый Вельд, или Болотистый Вельд, но че-рез-вычайно голый, знойный, раскалённый Высокий Вельд[2], где только и было что песок, да камни цвета песка, да редкие пучки песочно-жёлтой травы. Конечно, Леопард жил там не один — там жили ещё и Жираф, и Зебра, и Антилопа Канна, и Антилопа Куду, и Коровья Антилопа Бубал[3], и все они были че-рез-вычайно песочно-желтовато-бурые с головы до пят. Но самым песочно-рыжевато-бурым из всех был Леопард, этакая серовато-рыжая кошка, и он полностью, до самого тонюсенького рыжевато-песочного волоска, сливался с Высоким Вельдом. Надо сказать, это изрядно портило жизнь Жирафу и Зебре и всем прочим, потому что Леопард обожал притаиться в засаде за каким-нибудь че-рез-вычайно желтовато-серо-бурым камнем или кустиком, и стоило Жирафу, или Зебре, или Антилопе Канне, или Антилопе Куду, или Антилопе Бушбок, или Антилопе Бонтбок пробежать мимо, как он выскакивал из засады — и те в ужасе мчались прочь во весь свой прыгучий дух. Да-да, представь себе, моя радость! А ещё в том же Высоком Вельде жил Эфиоп с луком и стрелами. Эфиоп в те далёкие времена тоже был че-рез-вычайно серо-буро-рыжеватым; и вот он жил в Высоком Вельде, и они охотились вместе с Леопардом: Эфиоп со своим луком и стрелами и Леопард со своими че-рез-вычайно острыми зубами и когтями. И охота у них всегда была удачной — такой удачной, что Жираф, и Канна, и Куду, и Квагга[4], и все иные прочие уже и не знали, куда им бежать, прыгать и скакать. Так оно и было, поверь, моя радость!

Прошло много-много лет — в те времена, моя радость, люди и звери жили долго-предолго, — и Жираф, и Зебра, и Квагга, и Бушбок, и прочие бедолаги научились держаться подальше от всего, что хотя бы чуточку напоминало Леопарда или Эфиопа. И мало-помалу все они вслед за Жирафом — самым длинноногим — ускакали прочь из Высокого Вельда. Они скакали много-много дней и много-много ночей и наконец оказались в огромном лесу, где росло полным-полно деревьев и кустов, так что лес этот был че-рез-вычайно тенистый, и каких только теней в нём не было — и полосатые, и пятнистые, и в крупный горошек, и в мелкий, и даже в крапинку; в этом-то лесу все звери и попрятались. А время всё шло и шло, и когда ты торчишь наполовину на солнце, а наполовину в тени и тень эта падает на тебя то полосками, то пятнышками, — тогда и сам ты становишься слегка полосатым или пятнистым. Вот так и получилось, что Жираф покрылся пятнами, а Зебра — полосками, а Куду и Канна потемнели: на спинах у них появились серые извилины, точно на древесной коре. И всех их можно было запросто услышать и учуять, а вот увидеть — очень редко, да и то если точно знаешь, куда смотреть. Так что зверям распрекрасно жилось в этом че-рез-вычайно полосато-пятнистом лесу, а Леопард с Эфиопом тем временем носились по своему че-рез-вычайно серо-буро-рыжеватому Высокому Вельду и никак не могли взять в толк, куда же запропастились все их завтраки, обеды и полдники, не говоря об ужинах. Эти бедняги, Леопард с Эфиопом, так оголодали, что не брезговали даже даманами[5], крысами и жуками, а потому, ясное дело, у них у обоих ужасно болели животы. И вот когда они совсем уж растерялись и не знали, как быть и что делать, они повстречали Павиана[6] — того самого Бабуина с песьей головой и лающим голосом, Самого Мудрого Зверя Во Всей Южной Африке.

Это Павиан, пёсьеголовый Бабуин, Самый Мудрый Зверь во Всей Южной Африке. Я срисовал его со статуи, которую сам придумал, и написал его имя у него на поясе и на плече, и ещё на той штуковине, на которой он сидит. Написал я это имя Таинственными Письменами, и это не коптские, бенгальские, бирманские или древнееврейские буквы, не иероглифы и не клинопись; я так сделал потому, что Павиан такой ужасно мудрый. Не красивый, нет, но мудрый ужасно; и я бы с удовольствием раскрасил его красками из большой коробки, только мне не разрешают. А вот это вот у него на голове, вроде зонтика, — это Условное Изображение Гривы.

И спросил Леопард Павиана (а денёк, замечу, выдался донельзя жаркий):

— Не знаешь, куда подевалась вся наша дичь?

И Павиан опустил веки. Он знал.

И спросил Эфиоп Павиана:

— Ведомо ли тебе нынешнее местонахождение аборигенной Фауны?

(Вообще-то он спросил то же самое, что и Леопард. Просто Эфиоп любил длинные слова. Он же был взрослый.)

И Павиан опустил веки. Ему было ведомо.

И сказал Павиан:

— Дичи свойственно линять; и я советую тебе, Леопард, последовать её примеру, и чем быстрее, тем лучше.

И сказал Эфиоп:

— Это всё, конечно, весьма любопытно, но я всё же хотел бы выяснить, в каком направлении мигрировала аборигенная Фауна?

И сказал Павиан:

— Аборигенная Фауна слилась с аборигенной Флорой, ибо настало время перемен; и я советую тебе, Эфиоп, тоже измениться, да поскорее.[7]

Всё это че-рез-вычайно озадачило Леопарда и Эфиопа, и они отправились на поиски аборигенной Флоры. Они шли много-много дней и много-много ночей и наконец увидели огромный лес с высоченными деревьями, и лес этот был че-рез-вычайно тенист: весь он был испещрён, изрисован, исполосован, исчёркан и исчиркан, усыпан и обсыпан, расчерчен и размечен, изрезан и измазан, размалёван и заштрихован тенями. (Попробуй сказать это быстро — и ты поймёшь, до чего же он был тенистый, этот лес.)

— Что это такое? — спросил Леопард. — Вот это вот, че-рез-вычайно тёмное, но с кучей светлых пятнышек?

— Не знаю, — отвечал Эфиоп, — но, должно быть, это и есть аборигенная Флора. Я чую Жирафа, слышу Жирафа, но не вижу никакого Жирафа!

— Да, странное дело, — подхватил Леопард. — Наверно, это потому, что нам с тобой всё время было светло-светло, а тут — раз! — и так темно. Я чую Зебру, слышу Зебру, но не вижу никакой Зебры.

— Погоди-ка, — сказал Эфиоп. — Мы же на них давно не охотились. Может, мы просто забыли, как они выглядят?

— Чушь! — фыркнул Леопард. — Прекрасно я помню, как они выглядят. Особенно их мозговые косточки. Жираф — он футов семнадцать в высоту, весь такой желтовато-золотистый с головы до пят; а Зебра ростом фута четыре с половиной, и вся от пят до головы такая рыжевато-коричневатая.

— М-да, — проговорил Эфиоп, обводя взглядом тенисто-пятнистую аборигенную Флору. — На этом тёмном фоне они должны бросаться в глаза, как спелые бананы в коптильне!

Однако не тут-то было. Леопард и Эфиоп охотились весь день, с утра до вечера, и всё время чуяли дичь и слышали дичь, но никакой дичи не видели.

— Прошу тебя, — сказал Леопард, когда день уже клонился к закату, — давай дождёмся темноты. Эта охота при свете дня — просто стыд и срам.

И вот, когда стало темным-темно и только звёздный свет полосками падал сквозь ветки, Леопард услышал какое-то сопение; и он прыгнул в сторону этого сопения и ухватил то, что сопело; и то, что он ухватил, пахло Зеброй, и на ощупь было как Зебра, и когда он повалил это на землю, оно принялось лягаться, как Зебра, — но что это такое было, он совсем-совсем не видел и разглядеть никак не мог.

И сказал Леопард:

— Эй ты, невидимка, замри и не лягайся! Я всё равно не слезу с твоей головы до самого рассвета. А уж тогда-то я разгадаю твой секрет!

Вскоре Леопард услышал хрип, и хруст, и треск, а потом голос Эфиопа:

— Я кого-то поймал, а кого — не знаю! Пахнет, как Жираф, и лягается, как Жираф, только его не видно!

— Похоже, они тут все невидимые, — сказал Леопард. — Не верю я им. И ты не верь. Поймал — вот и сиди у него на голове до утра, как я. А там посмотрим.

И они просидели на головах у своей добычи, пока не настало утро, ясное и солнечное. И тогда Леопард сказал:

— Эй, брат Эфиоп, что там у тебя на завтрак?

И ответил Эфиоп, почесав голову:

— Поди пойми. Вроде бы это Жираф — но ведь Жираф должен быть ярко-рыже-жёлтым с головы до пят, а эта живность сплошь покрыта коричневыми пятнами! А что у тебя на завтрак, брат Леопард?

И ответил Леопард, почесав голову:

— Поди пойми. Вроде как Зебра, но ведь Зебра должна быть с головы до пят нежно-серо-бурой, а эта штуковина вся покрыта лилово-чёрными полосками. Что это ты с собой сотворила, Зебра? Ты разве забыла, что дома, в Высоком Вельде, я тебя за десять миль прекрасно видел? А теперь что? Теперь тебя не разглядеть!

— Вот именно, — отвечала Зебра. — Тут тебе не Высокий Вельд — не видишь, что ли?

— Теперь-то я всё вижу, — сказал Леопард. — А вчера не видел. Как вы это делаете?

— А вы нас отпустите, — сказала Зебра, — и мы вам покажем.

И Леопард с Эфиопом отпустили Жирафа и Зебру; и Зебра тут же отпрыгнула в колючие кусты, чья тень ложилась на землю полосками, а Жираф отскочил под высокие деревья, которые отбрасывали пятнистую тень.

— А теперь глядите, — хором сказали Зебра и Жираф. — Вот как мы это делаем. Раз, два, три! Ну, и где ваш завтрак?

Леопард во все глаза глядел туда, куда отпрыгнула Зебра, а Эфиоп — туда, куда отскочил Жираф, но ни Зебры, ни Жирафа они не видели, а видели они только тенистый-претенистый лес, с полосатыми тенями и пятнистыми тенями — тот самый лес, где так ловко спрятались и Жираф, и Зебра.

— Ничего себе! — воскликнул Эфиоп. — Надо бы и нам выучиться этому фокусу. Учись, Леопард, а то торчишь, как кусок мыла в ведёрке с углём!

— На себя посмотри, — пробурчал Леопард. — Сам, между прочим, желтеешь тут, как горчичник на мешке угольщика!

— Сколько ни обзывайся, а есть всё равно хочется, — рассудил Эфиоп. — Мы с тобой чересчур заметны на фоне окружающей среды, это яснее ясного. Так что я, пожалуй, последую совету Павиана. Он сказал, что мне пора измениться; а поскольку менять мне нечего, кроме кожи, ею и займусь.

Леопард ушам своим не поверил:

— На что же ты её собрался менять?!

— На черновато-коричневатую, с лёгким багрянцем и отблеском синевы. Красиво и практично: кто хочет залечь в ложбинке или за деревом, тому такая кожа придётся в самый раз!

И Эфиоп — раз-два! — взял да и сменил свою кожу, и Леопард изумился ещё сильнее: он никогда прежде такого не видел.

— А как же я? — спросил он, когда Эфиоп вдел последний мизинчик в новенькую блестящую чёрную кожу.

— Тебе бы тоже не мешало послушаться Павиана. Он же посоветовал тебе линять.

— А я что? — возмутился Леопард. — Я так и сделал. Слинял быстренько сюда, причём вместе с тобой. И много мне от этого пользы?

— О-хо-хонюшки, — вздохнул Эфиоп. — Павиан совсем не о том говорил. Он не велел тебе носиться как угорелому по всей Южной Африке. Он всего лишь сказал, что надо полинять. Стать пятнистым, понимаешь?

— Это ещё зачем?

— А вот возьмём, к примеру, Жирафа, — сказал Эфиоп. — Или, если ты предпочитаешь полоски, возьмём Зебру. Ты заметил, как вся эта пятнистость и полосатость полезна для их здоровья?

— М-да, — задумался Леопард. — Всё равно не хочу быть похожим на Зебру, ни за что на свете!

— Ну решай, — пожал плечами Эфиоп. — Мне нравится с тобой охотиться, но если ты твёрдо намерен красоваться тут как подсолнух у просмолённого забора — тогда что ж, прощай, мне будет тебя не хватать.

— Ладно, — вздохнул Леопард. — Тогда пусть пятна. Только, пожалуйста, маленькие, аккуратные. Не желаю походить на Жирафа — ни за что и никогда!

— Я тебя легонько запятнаю, — успокоил его Эфиоп, — кончиками пальцев. На них видишь сколько ещё чёрной краски осталось? Постой-ка смирно.

Эфиоп сложил пальцы щепоткой (на них ещё оставалось полным-полно чёрной краски) и прижал к боку Леопарда, и к другому боку, и к спине, и ещё раз, и ещё, и ещё — и всякий раз, прикасаясь к Леопарду, он оставлял на нём пять крошечных чёрных пятнышек, точно пять лепестков. Глянь на любого Леопарда, моя радость, — и ты сразу их увидишь. Иногда пятнышки получались слегка смазанными — это там, где у Эфиопа дрогнула рука; но если вглядеться, то хорошо заметно, что их всегда пять — пять отпечатков, оставленных кончиками толстых чёрных пальцев.

— Вот теперь ты красавчик! — сказал Эфиоп. — На голой земле ты будешь точь-в-точь как груда камней, на груде камней — как пёстрый валун, на ветке — как солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, а на тропинке тебя вообще никто не заметит. Вот это жизнь, да? Только представь — и сразу замурлычешь от радости!

А это Леопард и Эфиоп, которые уже последовали совету мудрого Павиана: Леопард обзавёлся пятнами, а Эфиоп — новой кожей. Эфиоп стал чёрным, поэтому его звали Самбо[8], а Леопарда прозвали Пятнистым, и это имя он с тех пор и носил. На картинке Эфиоп и Леопард охотятся в пятнисто-крапчатом лесу: они сидят в засаде, высматривая господина Раз-Два-Три-Ну-И-Где-Ваш-Завтрак, и его тоже можно увидеть на картинке, если хорошенько вглядеться. Эфиоп прячется под деревом, ствол которого как раз под цвет его кожи, а пятнистый Леопард залёг на крапчатой груде камней. А господин Раз-Два-Три-Ну-И-Где-Ваш-Завтрак спокойно объедает листья с верхних веток. Так что это не просто картинка, а Картинка-Головоломка, из тех, где надо отыскать кошку или ещё кого-нибудь.

— Тогда почему ты сам не стал пятнистым? — спросил Леопард.

— Нам, чёрным, больше пристал простой чёрный цвет, — сказал Эфиоп. — А теперь пойдём-ка поглядим, как там поживают господа Раз-Два-Три-Ну-И-Где-Ваш-Завтрак? И с тех пор, моя радость, зажили они — лучше некуда. Вот и сказке конец.

Ах да, и ещё. Ты наверняка слышал, как взрослые говорят: «Разве может Эфиоп переменить свою кожу, а Леопард — свои пятна?» Так вот: нету дыма без огня. Взрослые, конечно, мастера говорить глупости, но вряд ли им пришло бы в голову так упорно повторять эту глупость, если бы Эфиоп с Леопардом и впрямь однажды не сделали того, что сделали. Но больше, моя радость, они этого не сделают, я тебя уверяю. Им и так хорошо.

Перевод Евгении Канищевой Я самый мудрый Павиан, и речь моя мудра: В пейзаже раствориться нам давно уже пора. Что, гости там трезвонят в дверь? Их мама впустит в дом. И няня разрешила нам гулять идти вдвоём. Мы на заборе посидим, погладим поросят И скажем кроликам «привет» — ну разве ты не рад? Куда угодно, всё равно, но главное — вдвоём! Бежим сейчас же, и домой до чаю не придём. Вот шляпу я тебе принёс; ботинки — у дверей; А вот и трубка и табак. Ну папа, ну скорей! Перевод Сергея Шоргина

В первый раз Киплинг побывал в Южной Африке в 1891 году, совсем недолго, по пути в Австралию и Новую Зеландию. А в январе 1898 года он приезжает туда почти на полгода, с женой и детьми. В следующем году, после тяжёлого воспаления лёгких, врачи велели ему держаться подальше от сырой английской зимы, и семья Киплингов десять лет «зимовала» в Южной Африке (ведь в Южном полушарии с временами года всё наоборот: когда у нас зима, у них лето).

Как раз в первые свои южноафриканские «зимовки» Киплинг рассказывал детям сказки, которые потом войдут в наш сборник, и рисовал к ним картинки.

В те же годы Киплинг подарил одному американскому журналисту свою фотографию, а на обратной стороне написал лимерик о том, как он пишет сказки:

В истории с Леопардом и Эфиопом действие происходит на востоке Южной Африки, где много холмистых плоскогорий. Они называются «вельд» (на языке африкаанс это значит «поле») и похожи на лестницу с гигантскими ступеньками. Высокий Вельд — самая верхняя из этих ступенек, Кустистый Вельд (Бушвельд) — ступенькой ниже; потом идёт Равнинный Вельд, а ещё ниже растёт густой лес и течёт река Лимпопо. А Болотистый Вельд Киплинг придумал для красоты.

Африкаанс — это язык, на котором говорят буры, или африканеры — потомки голландцев, перебравшихся в Южную Африку ещё в XVI веке.

В Южной Африке очень богатая Аборигенная Фауна, как сказал бы Эфиоп, который любил взрослые слова. А Леопард просто сказал бы, что там полно разной живности: зверей, рыб, птиц и насекомых; это и есть фауна. А флора — это деревья, кусты, цветы — в общем, все растения. А «аборигенная» значит «местная».

И действительно, одних антилоп в нашей сказке вон сколько — и Канна, и Куду, и Бубал, и Бонтбок, и Бушбок!

Канна — самая крупная из африканских антилоп, с винтовыми рогами длиною до метра. Куду поменьше канны, зато рога у неё раза в два длиннее. У бубала рыжая шерсть, небольшие толстые рога и «коровья» морда, за что он и получил прозвище «коровья антилопа». Бушбок в переводе с языка африкаанс — «кустарниковый козёл», потому что он живёт в буше — зарослях колючего кустарника. Задние ноги у него длиннее передних, поэтому он кажется горбатым. Бонтбок на языке африкаанс значит «пятнистый козёл», потому что он бурый, с белыми пятнами, да ещё и с блестящими фиолетовыми боками.

С жирафом и зеброй всё понятно; квагга — это тоже зебра, но белые полосы, какие и положено иметь порядочной зебре, у неё только на голове и шее. Квагга сохранилась только на рисунках и фотографиях, да ещё в романе Майн Рида «В дебрях Южной Африки».

Даман — зверёк, похожий на сурка, но с копытцами; учёные считают, что даманы — дальние родственники слонов. В Южной Африке живут капские даманы. Там вообще много всего капского, но об этом мы поговорим попозже, в рассказе о следующей сказке — про Слонёнка.

Павиан — тот самый Бабуин с пёсьей головой и лающим голосом, — обезьяна из семейства мартышковых. Их ещё зовут собакоголовыми обезьянами, потому что череп у них вытянутый, как у собак. Бабуины очень сообразительные; некоторые древние народы (например египтяне) их даже обожествляли.

Павиан на первом рисунке (с. 216) покрыт Таинственными Письменами — не настоящими, но очень похожими на настоящие. Те, что на перевязи (ленте через плечо), похожи на буквы коптского алфавита (копты — это египетские христиане). Символы на поясе Павиана напоминают древнеегипетские иероглифы. Верхняя строка на постаменте имитирует клинопись — ею писали шумеры и хетты, очень древние народы Междуречья (это где сейчас Ирак). Они делали таблички из мокрой глины и, пока глина не засохла, выдавливали на табличке буквы заострённой палочкой. Конец палочки имел форму остроконечного треугольника, поэтому буквы походят на клинышки. Ниже идут две надписи, похожие на бенгальские и бирманские (это алфавиты народов Юго-Восточной Азии), а те, что ещё ниже, — на древнееврейские. Самые нижние знаки вообще ни на что не похожи — их выдумал Киплинг.

Эфиопы живут на северо-востоке Африки; ареал обитания леопардов век назад распространялся почти на всю Африку и Азию. Киплинг поместил и Эфиопа, и Леопарда в Южную Африку, поближе к своему семейству — чтобы было интереснее детям Киплинга и ради спрятанной «библейской» шутки. «Может ли эфиоп переменить свою кожу, а леопард — свои пятна?» — задаёт риторический вопрос библейский пророк Иеремия. («Риторический» — значит такой, на который можно не отвечать.) Понятно, что не могут эфиоп с леопардом сменить кожу и обзавестись пятнами. А в сказке Киплинга могут — на то она и сказка.

Эфиопа звали Самбо — сто лет назад в Америке это было типичное негритянское имя, вроде Джека у англичан или Жака у французов.