Джентльмен и леди путешествовали из Тонбриджа в направлении той части сассекского побережья, которая расположена между Гастингсом и Истбурном. Дело вынудило их свернуть с тракта на почти непроезжий проселок. На крутом подъеме, слагавшемся наполовину из камней, наполовину из песка, карета опрокинулась. Случилось это сразу же за единственным господским домом вблизи проселка. И кучер, едва они указали ему, куда ехать, немедля предположил, что нужно им именно туда, и сердито насупился, когда был вынужден проехать мимо. Он без конца ворчал, и пожимал плечами, и жалел своих лошадок, и нахлестывал их с горячностью, возбудившей бы невольное подозрение, а не опрокинул ли он карету нарочно (тем более что она не принадлежала его хозяину), если бы дорога не стала еще хуже, едва указанный дом остался позади, и кучер с умным видом знатока объявил, что дальше никакие колеса не справятся, кроме тележных. Падение кареты оказалось менее сокрушительным, чем могло бы, так как лошади брели шагом, а проселок был узким. И когда джентльмен выкарабкался наружу, а затем помог выбраться своей спутнице, и он и она вначале, казалось, отделались потрясением и несколькими синяками. Однако затем выяснилось, что джентльмен вывихнул ступню, и, ощутив это, через минуту-другую был вынужден прервать выговор кучеру и поздравления своей супруге и себе. Не в силах более стоять, он опустился на откос.

— Что-то тут не так, — сказал он, прижимая ладонь к лодыжке, — но ничего, моя дорогая (с улыбкой подняв на нее глаза), это не могло произойти в лучшем месте, знаете ли. Добро из худа. Пожалуй, лучшее, чего можно пожелать. Скоро нам придут на помощь. Вон там, думается, я найду излечение. — И он указал на виднеющийся на некотором расстоянии за деревьями коттедж, романтично расположенный на лесном холме. — Ведь, конечно же, это то самое место.

Его супруга горячо надеялась, что он не ошибается. Она стояла вне себя от ужаса и тревоги, не способная что-нибудь сделать или посоветовать, но затем почувствовала первое истинное облегчение, увидев несколько человек, поспешающих им на помощь.

Опрокинувшуюся карету заметили с луга, примыкавшего к дому, мимо которого они проехали, и к ним направлялся крепкий красивый мужчина, несомненно джентльмен, который в этот час был среди своих косцов, и трое- четверо наиболее сильных из них, которых он позвал с собой, не говоря уж об остальных работниках, а также женщинах и детях, следовавших за ними в отдалении.

Мистер Хейвуд (так звали владельца поместья) поздоровался очень учтиво, весьма озабоченный случившимся с ними, но и несколько удивленный, что кто-то рискнул поехать по такой дороге в карете. Он предложил им всемерную помощь. Его любезные предложения были приняты с благодарностью, и пока двое косцов помогали кучеру поднять карету, путешественник сказал:

— Вы чрезвычайно любезны, сэр, и я ловлю вас на слове. Моя нога, надеюсь, повреждена несерьезно, однако в подобных случаях всегда разумно безотлагательно заручиться мнением хирурга, а поскольку дорога в настоящее время не позволяет мне добраться до его дома самому, я буду глубоко признателен вам, если вы пошлете кого-нибудь из этих добрых людей за хирургом.

— За хирургом, сэр! Боюсь, в здешних местах хирурга не найдется, но, полагаю, мы отлично обойдемся без него.

— Нет, сэр, если он в отъезде, у него же есть партнер, и он заменит его не хуже, или даже лучше. Я даже предпочту его партнера. Кто-нибудь из этих добрых людей, я уверен, может быть у него через три минуты. Мне нет нужды спрашивать, вижу ли я там его дом — (он поглядел в сторону коттеджа) — ведь за исключением вашего собственного, мы не видели тут ни единого дома, который может быть жилищем джентльмена.

Мистер Хейвуд был весьма изумлен и ответил:

— Как, сэр! Неужели вы думали найти в этом коттедже хирурга? У нас в приходе нет ни хирурга, ни его партнера, уверяю вас.

— Прошу прощения, сэр, — ответил путешественник. — Сожалею, если покажется, будто я вам возражаю, но из-за размеров прихода или по какой-то иной причине вам может быть неизвестно... Погодите... Или я ошибся адресом? Разве это не Уиллингден?

— Да, сэр, это, несомненно, Уиллингден.

— В таком случае, сэр, я могу предъявить доказательство, что в вашем приходе хирург есть, известно ли вам это или нет. Вот, сэр. — Он извлек бумажник. — Если вы окажете мне любезность взглянуть на эти объявления, которые я собственноручно вырезал из «Морнинг пост» и «Кентиш газетт» вчера утром в Лондоне, полагаю, вы убедитесь, что я говорю не наугад. Это объявление, сэр, о расторжении партнерства, врачебного, в вашем собственном приходе: обширная практика, незапятнанная репутация, солидные рекомендации. С целью открыть собственную практику. Тут все подробно изложено, сэр! — И он протянул мистеру Хейвуду две маленькие овальные вырезки.

— Сэр, — сказал мистер Хейвуд с добродушной усмешкой, — покажи вы мне все, что газеты напечатали по всей стране за последнюю неделю, вы не убедили бы меня, будто в Уиллингдене практикует хирург. Поскольку я живу тут с рождения — мальчиком и мужчиной — вот уже пятьдесят семь лет, полагаю, я должен был бы знать про такого медика. По меньшей мере, посмею сказать, что практика у него никак не обширная. Хотя, конечно, если джентльмены в дорожных экипажах начнут часто сворачивать на этот проселок, хирург не прогадал бы, обзаведись он домом на вершине этого холма. Но что до коттеджа, там, могу заверить вас, сэр, что, хотя он на таком расстоянии и выглядит нарядным, по правде он, как и все жилища в этом приходе, состоит из двух половин и что одну занимает мой пастух, а другую — три старухи. — При этих словах он взял вырезки и, прочитав их, добавил: — По-моему, у меня есть объяснение, сэр. В этих краях имеются два Уиллингдена, и ваше объявление подразумевает другой, то есть Грейт-Уиллингден, или Уиллингден-Эбботс. Он находится в семи милях отсюда, по ту сторону Бэттла в низине Уилда. А мы, сэр, — с порядочной гордостью, — к Уилду не относимся.

— Да уж, не к низине Уилда, не сомневаюсь, сэр, — сказал путешественник шутливо. — Мы взбирались на ваш холм добрых полчаса. Что же, сэр, полагаю, вы правы, и я допустил глупейший промах. Все в такой спешке. Объявления попались мне на глаза только в последние полчаса нашего пребывания в городе, среди суматохи, которая неизбежна, когда приезжаешь туда на краткий срок. Не успеваешь закончить дела, знаете ли, а карета уже у дверей. Ну, и удовлетворившись самым кратким наведением справок и обнаружив, что мы будем проезжать всего в миле-двух от какого-то Уиллингдона, я удовлетворился этим... Моя дорогая, — обратился он к жене, я крайне сожалею, что вверг вас в такую переделку. Но о моей ноге не тревожьтесь. Она совершенно не болит, если ею не шевелить. И, едва эти добрые люди сумеют поднять карету и повернуть лошадей, разумней всего нам будет вернуться на тракт и отправиться в Хейлшем, а оттуда домой, ничего больше не предпринимая. Два часа от Хейлшема до дома. А там — наше собственное лекарство. Немножко нашего бодрящего морского воздуха скоро поставит меня на ноги. Поверьте, моя дорогая, это как раз недуг для моря. Соленый воздух и погружение приведут все в порядок. Я уже ощущаю это.

Тут мистер Хейвуд вмешался, самым дружественным образом уговаривая их и думать не сметь о продолжении пути, пока лодыжка не будет осмотрена и они не подкрепятся. Он со всей сердечностью настаивал, чтобы они воспользовались его домом для того и другого.

— У нас всегда большой запас, — сказал он, — всех обычных средств от растяжений и ушибов. И, ручаюсь, моей жене и дочерям будет большим удовольствием оказать помощь вам и вашей супруге, насколько это в их силах.

Сильная боль при попытке пошевелить ступней принудила путешественника признать, что немедленная помощь куда желательнее, чем он полагал вначале. И он обратился к жене с несколько иными словами:

— Что же, моя дорогая, думаю, так для нас будет лучше. — Вновь обернувшись к мистеру Хейвуду, он продолжал: — Прежде чем мы примем ваше гостеприимство, сэр, и чтобы рассеять неблагоприятное впечатление, какое может оставить у вас моя нелепая погоня за химерой, разрешите мне представиться. Моя фамилия Паркер. Мистер Паркер из Сэндитона. Эта дама — моя супруга, миссис Паркер. Мы едем домой из Лондона. Мое имя, быть может... хотя я отнюдь не первый в моей семье, владеющий землей в приходе Сэндитон... Но мое имя может быть неизвестно на таком расстоянии от побережья, но сам Сэндитон... о Сэндитоне слышали все, о наилучшем морском курорте, самом новом и расцветающем морском курорте из всех, какие существуют на берегах Сассекса. Наиболее взысканном природой и обещающем быть наиболее избранным людьми.

— Да, про Сэндитон я слышал, — ответил мистер Хейвуд. — Каждые пять лет слышишь о том или ином местечке, возникающем у моря и входящем в моду. Просто чудо, что хотя бы половина их может заполняться. Откуда берутся люди, располагающие достаточными деньгами или временем, чтобы ездить туда! Вредные для страны; неизбежно поднимающие цены на провизию и лишающие бедняков пропитания, как, смею сказать, вы убеждаетесь, сэр.

— Вовсе нет, сэр, вовсе нет! — вскричал мистер Паркер с энтузиазмом. — Как раз наоборот, уверяю вас. Распространенное убеждение, но ошибочное. Возможно, это верно по отношению к большим разросшимся курортам вроде Брайтона или Уортинга, или Истбурна, но не к такой деревушке, как Сэндитон, самые размеры которой исключают вторжение туда любых зол цивилизации. А ее разрастание, дома, сады, потребность во всем необходимом для отдыха изысканнейшего общества, слагающегося из семей самого благородного происхождения и репутации, чье присутствие всегда благо, обеспечивают беднякам работу, а также всем другим комфорт и всякие улучшения. Нет, сэр, уверяю вас, Сэндитон не то место...

— Я не собираюсь выделять какое-либо место, сэр, — ответил мистер Хейвуд. — Я просто считаю, что наш берег чересчур ими переполнен. Но не лучше ли перенести вас...

— Наш берег чересчур переполнен, — повторил мистер Паркер. — Тут, пожалуй, мы не слишком расходимся. По меньшей мере их более чем достаточно. Наш берег насыщен и не требует добавлений. Достаточно для любых вкусов и любых финансов. А добрые люди, старающиеся пополнить их число, на мой взгляд, нелепы до чрезвычайности и вскоре должны стать жертвами собственных ошибочных расчетов. Такое место, как Сэндитон, сэр, могу я сказать, просто требовалось, было необходимо. Его выделила сама природа. Неопровержимо указала на него. Прекраснейший чистейший морской бриз, как нигде на побережье, что всеми признано, великолепное купанье, чудесный твердый песок, глубоководье в десяти ярдах от берега, ни ила, ни водорослей, ни осклизлых камней. Не найти другого места, столь очевидно предназначенного природой курорту для недужных, в котором нуждаются тысячи. Удобнейшее расстояние от Лондона! На полную точно измеренную милю ближе Истбурна. Только подумайте, сэр, какое благо сэкономить целую милю в конце долгой поездки! Но Бриншор, сэр, который, пожалуй, вы имеете в виду, это прошлогодняя попытка двух-трех спекулянтов преобразить убогое селеньице, втиснутое между загнивающим болотом, унылой вересковой пустошью и постоянными наносами разлагающихся водорослей, попытка, которая может завершиться только полным их разочарованием. Чем, во имя здравого смысла, может привлечь Бриншор? Самый нездоровый воздух, отвратительные дороги, вода омерзительнейшая на вкус — ближе трех миль от этого места невозможно надеяться на чашку приличного чая. Ну а почва до того холодная и неплодородная, что на ней и кочана капусты не вырастить! Поверьте, сэр, это точное описание Бриншора, ни в чем не преувеличенное, и если вы слышали о нем что-либо другое...

— Сэр, я никогда прежде ничего о нем не слышал, — сказал мистер Хейвуд. — Понятия не имел, что такое место существует.

— Неужели! Вот, моя дорогая, — он обернулся к жене, — вы видите, чего стоит прославленность Бриншора! Этот джентльмен понятия не имеет, что он существует. Поистине, сэр, мы можем приложить к Бриншору строку поэта Купера, противопоставившего верующую крестьянку Вольтеру: «Не ведала она про мир, лежащий в миле от родного лома».

— Да, ради всего святого, сэр, прилагайте к нему любые стихи, какие хотите. Но я хочу, чтобы что-то приложили к вашей ноге. И по лицу вашей супруги вижу, что она того же мнения и считает, что не стоит более терять времени. А вот и мои девочки идут пригласить вас от своего имени и от имени своей матери. — Из дома вышли три молодые барышни в сопровождении такого же числа служанок. — Я уже недоумевал, как это они не заметили подобной суматохи. В такой глуши, как наша, подобное случается редко. И теперь, сэр, поглядим, как лучше перенести вас в дом.

Знакомство, завязавшееся столь странно, оказалось не кратким и не мимолетным. Путешественники оставались в Уиллингдене целых две недели. Вывих мистера Паркера был настолько серьезен, что тронуться в путь раньше он никак не мог. Оказался он в хороших руках. Хейвуды во всех отношениях были респектабельнейшей семьей и окружали мужа с женой всевозможными заботами и вниманием без малейшей навязчивости или претенциозности. За ним попечительно ухаживали, ее утешали и подбодряли. А поскольку все изъявления гостеприимства и дружественности принимались, как того заслуживали, и поскольку доброжелательность одних встречала равную благодарность других, а манеры всех отличались приятностью, то на протяжении этих двух недель они сблизились по-настоящему.

Характер и история мистера Паркера вскоре стали известны во всей полноте. Он с готовностью сообщал все, что знал о себе, будучи по натуре на редкость откровенным. А о том, чего он сам не знал, его разговоры сообщали дополнительные сведения тем Хейвудам, которые умели их распознать. Они убедились, что он энтузиаст во всем, связанным с Сэндитоном, величайший энтузиаст. Сэндитон, успех Сэндитона как маленького модного морского курорта, казалось, составляли цель его жизни. Лишь несколько лет назад это была тихая деревушка, ни на что не претендовавшая, но некоторые природные достоинства ее расположения и другие случайные обстоятельства навели на мысль его и второго тамошнего крупного землевладельца, что из всего этого можно извлечь выгоду. И они принялись планировать, и строить, и расхваливать, и пыхтеть, подняв Сэндитон до высоты интересной новинки, и теперь мистер Паркер ни о чем другом и думать не мог.

В конце концов он все-таки перешел к фактам. Ему тридцать пять, женат — и очень счастливо женат — вот уже семь лет. И дома их ждут четверо прелестных детишек. Он из респектабельной семьи с приличным, хотя и не внушительным состоянием. Профессионального образования не получил, унаследовав как старший сын имение, которым до него владели, приумножая его, два- три предыдущих поколения; у него два брата и две сестры, все одинокие и все обеспеченные. Собственно, старший из двух его братьев благодаря добавочному наследству обеспечен не хуже его самого.

Причина, почему они свернули с тракта в поисках поместившего объявление хирурга, также была изложена без экивоков. Без всякого намерения вывихнуть лодыжку или еще как-либо пострадать на пользу этому хирургу; и не для того, чтобы — как тут же предположил мистер Хейвуд — стать его партнером. А всего лишь из желания водворить какого-нибудь медика в Сэндитоне. Характер объявлений внушил ему, что устроить это можно будет в Уиллингдене. Он не сомневался, что наличие врача весьма существенно поспособствует развитию и процветанию его курорта и даже обеспечит значительный приток клиентов, ведь все остальное уже было устроено. У него было достаточно оснований полагать, что в прошлом году по меньшей мере одна семья отказалась по этой причине от намерения опробовать Сэндитон, а возможно, таких было и гораздо больше. Да и его собственные, увы, страдающие разными недугами сестры, которых ему не терпелось пригласить на лето в Сэндитон, навряд ли рискнут отправиться туда, где не смогут незамедлительно получить врачебный совет.

В целом мистер Паркер, несомненно, был приятным человеком, хорошим семьянином, любящим жену, детей, братьев и сестер; вообще добросердечным, либеральным, истинным джентльменом, всем довольным, по натуре сангвиником, более следующим воображению, нежели рассудительности. А миссис Паркер была, несомненно, кроткой, приятной женщиной, с покладистым характером, самая лучшая на свете жена для человека с сильной натурой, но лишенной способности на сдерживающие советы, которые порой требовались ее супругу, и настолько сама всегда нуждалась в руководстве, что, рисковал ли он своими деньгами или вывихивал лодыжку, она оставалась равно бесполезной.

Сэндитон был для него второй женой и четырьмя детьми, едва ли менее дорогим его сердцу и, безусловно, куда более его занимавшим. Говорить о нем он мог без конца. Сэндитон, безусловно, имел все права быть самым главным. И не только как место рождения, владение и семейный очаг. Сэндитон был его золотым прииском, его лотереей, его надеждой и его коньком, его занятием и его будущим. Он горел желанием пригласить туда своих добрых уиллингденских друзей, и его старания были столь же исполненными благодарности и бескорыстными, как и сердечными.

Он желал заручиться обещанием, что они приедут — столько членов семьи, скольких способен вместить его собственный дом; что они последуют за ним в Сэндитон елико возможно скорее; и хотя все они отличались завидным здоровьем, он предвидел, какую пользу принесет море всем им. Он утверждал, как нечто неоспоримое, что никто не может быть истинно здоровым, никто абсолютно (пусть в настоящее время прогулки и бодрость духа обеспечивают им подобие здоровья) на самом деле не может обладать истинным и постоянным здоровьем, не проводя каждый год по меньшей мере шесть недель у моря. Морской воздух и морские купания в совокупности были всемогущей панацеей, поскольку совместно побеждали любые недуги, ибо морской воздух или морская вода исцеляли всякую болезнь желудка, легких либо крови; они были противу спазматическими, противу воспалительными, противу септическими, противу желчными и противу ревматическими. У моря никто не мог простудиться, пожаловаться на отсутствие аппетита, бодрости духа или на упадок сил. Море и воздух были лечебными, умягчающими, расслабляющими, укрепляющими и бодрящими — видимо, как требовалось в каждом случае. Иногда так, иногда эдак. Если морской бриз не подействовал, то морское купание обязательно все подправляло; а если купание оказывалось несоответствующим, то, совершенно очевидно, природа для исцеления предназначала тут только морской бриз.

Однако его красноречие пропало втуне. Мистер и миссис Хейвуд никогда своего дома не покидали. Рано вступив в брак и обзаведясь большой семьей, они были крайне ограничены в своих передвижениях, а к тому же старее привычками, нежели возрастом. Если не считать двух поездок в Лондон для получения дивидендов, мистер Хейвуд удалялся от дома не далее, чем могли увести его ноги или увезти его старая лошадь. Миссис же Хейвуд осмеливалась лишь изредка отправляться с визитом к соседкам в старой карете, которая была новой, когда они поженились, и заново обитой, когда их старший сын достиг совершеннолетия десять лет назад. У них было очень недурное состояние, вполне достаточное, чтобы позволить им — не выйди их семья за разумные пределы — и приличествующую помещикам роскошь и перемену обстановки, вполне достаточное, чтобы обзавестись новой каретой и дорогами получше, чтобы позволить себе иногда проводить месяц в Танбридж-Уэльсе Или зиму в Бате. Однако содержание, воспитание и обеспечение четырнадцати детей требовали очень тихого, размеренного и упорядоченного образа жизни и вынуждали их быть безвыездно здоровыми в Уиллингдене.

То, что поначалу навязывала предусмотрительность, теперь привычка сделала приятным. Они никогда не покидали свой дом и черпали удовлетворение, говоря об этом. Но отнюдь не желая того же своим детям, они были счастливы способствовать им выходить в мир, насколько было возможно. Они оставались дома, чтобы их дети могли его покидать. В то же время делая этот дом на редкость уютным и приветствуя каждый отъезд из него в чаянии полезных связей и респектабельных знакомых для сыновей или дочек. Поэтому когда мистер и миссис Паркер перестали настаивать на семейном визите и вознамерились увезти с собой одну из дочерей, то не встретили никаких препон. А только обрадованность и согласие.

Пригласили они мисс Шарлотту Хейвуд, очень милую молодую барышню двадцати двух лет, старшую из дочерей дома, ту, которая по указанию матери ухаживала за ними с особой услужливостью и познакомилась с ними особенно близко. Шарлотта ехала в превосходном здравии, дабы купаться и еще больше укрепить свое здоровье, если сумеет. Дабы насладиться всеми удовольствиями, какие только мог предложить Сэндитон во всю меру благодарности пригласивших ее; а также купить новые зонтики, новые перчатки и новые брошки в платной библиотеке, заботливо поддерживаемой мистером Паркером.

От мистера Хейвуда ему удалось лишь заручиться обещанием, что тот будет рекомендовать Сэндитон всем, кто попросит его совета, и что ничто никогда не побудит его (насколько вообще можно ручаться за будущее) потратить даже пять шиллингов в Бриншоре.

В каждом местечке должна быть своя главная леди. И главной леди Сэндитона была леди Денхем, и в течение их путешествия из Уиллингдена к побережью мистер Паркер снабдил Шарлотту более подробными сведениями, о ней, чем требовалось ранее. По необходимости она часто упоминалась и в Уиллингдене, так как именно она была его соратницей в усилиях создать самый лучший морской курорт. И следовательно, говоря о Сэндитоне, невозможно было вскоре не коснуться леди Денхем. И то, что она весьма богатая старая дама, похоронившая двух мужей, знающая цену деньгам, весьма почитаемая, и что с ней живет бедная родственница, уже было фактами, известными Шарлотте. Однако дальнейшие подробности ее истории и сведения о ее характере помогали скрашивать томительность одоления крутого косогора или скверного участка дороги, а также обеспечивали приезжую молодую барышню необходимыми познаниями об особе, с которой ей теперь, возможно, предстоит видеться ежедневно.

Леди Денхем была богатой мисс Бреретон, рожденной для богатства, но не для образования. Первым ее мужем был некий мистер Холлис, весьма состоятельный землевладелец в тех краях, и в его владения входила значительная часть прихода Сэндитон с поместьем и господским домом. Вышла она за него, когда он был уже очень пожилым, а самой ей было около тридцати. Ее побуждения вступить в такой брак понять за давностью лет было затруднительно, но она так хорошо лелеяла и опекала мистера Холлиса, что, скончавшись, он оставил все свое имущество в полное ее распоряжение. Провдовев несколько лет, она была подтолкнута выйти замуж вторично. Покойный сэр Гарри Денхем из Денхем-Парка в окрестностях Сэндитона сумел забрать и ее, и ее большой доход себе, однако ему не удалось навсегда обогатить свою семью, каковое намерение ему приписывалось. Леди Денхем была слишком предусмотрительна, чтобы поступиться чем-либо своим, и когда после кончины сэра Гарри она вернулась вновь в собственный дом в Сэндитоне, то, по слухам, похвастала приятельнице, что «пусть она и не получила от этой семейки ничего, кроме титула, зато ничего за него не отдала».

Надо полагать, что замуж она вышла ради этого титула — и мистер Паркер признавал, что теперь ценность его оказалась явной настолько, что давала ее замужеству именно это естественное объяснение.

— По временам, — сказал он, — немножко спеси, но не обижающей, и выпадают моменты, отдельные случаи, когда ее любовь к деньгам превосходит всякую меру. Но она добрая женщина, очень добрая, а также обязательная, сердечная соседка, бодрая, независимая, достойная натура, а ее недостатки можно всецело отнести на счет ее необразованности. Она обладает превосходным здравым смыслом, но абсолютно не отшлифованным. Ум у нее живой и ясный для женщины семидесяти лет, как и крепкая здоровая конституциями она принимает участие в улучшениях Сэндитона с поистине восхитительным увлечением... хотя порой дает о себе знать мелочность. Она не способна заглядывать вперед так далеко, как хотелось бы мне, и возражает против пустяковых расходов, не учитывая, какой прибылью они обернутся для нее через год-два. То есть мы мыслим по-разному, иногда смотрим на вещи по-разному, мисс Хейвуд. Тех, кто рассказывает собственную историю, следует, знаете ли, выслушивать с осторожностью. Когда вы увидите нас с ней вместе, то сможете судить сами.

Леди Денхем действительно была главной леди, выше обычных требований общества, ибо имела много тысяч в год, чтобы завещать, и три четко разграниченных группы людей, чтобы всячески перед ней заискивать. Ее собственные родственники, которые с полным на то основанием могли заглядываться на ее исходные тридцать тысяч фунтов; законные наследники мистера Холлиса, которые, возможно, уповали, что ее чувство справедливости будет благосклоннее к ним, чем было его; и, наконец, те члены семьи Дерхемов, о которых радел ее второй муж. Все они или близкие их, без сомнения, давно ее атаковали и продолжали усердно атаковать. Про эти три отряда мистер Паркер без колебаний сказал, что родня мистера Холлиса была в наименьшем фаворе, а сэра Генри Дерхема в наибольшем. Первые, полагал он, причинили себе непоправимый вред выражениями очень неразумной и не имеющей оправдания досады после кончины мистера Холлиса. Вторые же обладали тем преимуществом, что достались ей от связи, которую она, безусловно, ценила, многих знала с их детства, и они всегда были возле, чтобы служить своим интересам знаками надлежащего внимания. Сэр Эдвард, нынешний баронет, племянник сэра Гарри, постоянно гостил в Денхем-Парке, и мистер Паркер не питал никаких сомнений, что он и проживающая с ним его сестра мисс Денхем займут в ее завещании первое место. И искренне надеялся на это. Мисс Денхем была обеспечена очень скудно, а ее брат для человека его ранга был просто бедняком.

— Он горячий друг Сэндитона, — сказал мистер Паркер, — и его рука была бы столь же щедрой, как и его сердце, располагай он достаточными средствами. Он был бы благороднейшим сотоварищем. Но и так он делает все, что может. Сейчас он наблюдает за постройкой прехорошенького коттеджа ornèe[1] на пустыре, который леди Денхем уделила ему. На коттедж этот, не сомневаюсь, у нас найдется много желающих еще до истечения этого сезона.

До последнего года мистер Паркер полагал, что у сэра Эдварда нет соперников на получение большей части того, что оставит леди Денхем, но теперь приходилось считаться с претензиями молодой родственницы, которую леди Денхем была вынуждена включить в круг своей семьи. После того, как она всегда противилась таким добавлениям, давно и часто кладя конец попыткам родственников водворить ту или эту барышню в Сэндитон-Хаус в качестве компаньонки, но в Михайлов день она привезла из Лондона некую мисс Бреретон, чьи достоинства сделали ее фавориткой наравне с сэром Эдвардом и обеспечивали ей и ее близким ту долю накопившихся благ, унаследовать которую они были в полном праве.

Мистер Паркер говорил о Кларе Бреретон с большой теплотой, и его рассказ стал заметно интереснее с появлением такого персонажа. Шарлотта теперь слушала, не просто пряча улыбку, а с горячим сочувствием, про то, что мисс Бреретон очаровательна, приветлива, кротка, скромна, в своих поступках руководствуется здравым смыслом и благодаря врожденным достоинствам все больше завоевывает расположение своей патронессы. Красота, обаяние, бедность и зависимость не требуют воображения мужчины, чтобы создать впечатление. Женщина — за неизбежными исключениями — готова сочувствовать женщине сразу же и безоговорочно.

Он сообщил подробности причин появления Клары в Сэндитоне, как недурной пример той сложности характера, того сочетания мелочности с добротой, здравым смыслом и щедростью, какие видел в леди Денхем.

Много лет избегая посещать Лондон, главным образом из-за этих самых родственников, которые постоянно писали ей, приглашая приехать, и докучали ей и которых она твердо решила держать на расстоянии, она была вынуждена поехать туда в прошлый Михайлов день в уверенности, что задержится там не менее двух недель. Она поселилась в отеле, соблюдая, по своему убеждению, всевозможную бережливость в противовес предполагаемой дороговизне, присущей подобным временным приютам. А вечером третьего дня потребовала счет, чтобы получить представление о своих расходах. Сумма оказалась такой, что она не пожелала и часа дольше оставаться там, разгневанная и расстроенная столь грубым обсчетом. Однако не представляла, где найти более разумные условия. И тут ее родственники, расчетливые и удачливые родственники, по-видимому всегда шпионившие за ней, явились в эту критическую минуту представиться ей. А узнав, в каком она очутилась положении, убедили ее не побрезговать их смиренным кровом и пожить до отъезда в скромном доме в отнюдь не фешенебельной части Лондона.

Она приняла приглашение, пришла в восторг от оказанного ей приема, убедилась, что ее добрые родственники Бреретоны вопреки ее ожиданиям люди вполне достойные, и под конец, лично соприкоснувшись с убогостью их дохода и денежными затруднениями, почла себя обязанной пригласить какую-нибудь из дочерей погостить у нее зиму. Приглашалась одна. На шесть месяцев, но с намеком, что затем ее сменит другая. Однако, выбирая эту одну, леди Денхем проявила лучшую сторону своей натуры, остановившись не на настоящей дочери дома, но на Кларе, племяннице, разумеется, более беспомощной, страдающей и притесняемой, чем остальные, — приживалка у бедняков, добавочное бремя и в без того обремененной семье. Причем с житейской точки зрения настолько низкого положения, что, как ни одарила ее природа, надеяться она могла в лучшем случае на место помощницы няньки.

Клара вернулась с ней и благодаря здравому смыслу и другим превосходным качествам уже, по всей видимости, заручилась теплейшим расположением леди Денхем. Шесть месяцев давно миновали, и ни звука о какой-либо перемене или обмене. И она стала всеобщей любимицей; влияние ее достойного поведения и кроткой натуры ощущали все. Предубеждение, с каким ее встретили некоторые, давно рассеялось. Чувствовалось, что она заслуживает доверия. Именно та компаньонка, которая будет направлять и умягчать леди Денхем, которая образует ее ум и разожмет ее руку. Она была настолько же обаятельной, насколько и прелестной. А благодаря благотворности их сэндитонского бриза прелесть эта обрела совершенство.

— Чей это такой уютный дом? — спросила Шарлотта, когда в укрытой от ветров лощине на расстоянии двух миль от моря они поравнялись с умеренных размеров домом, надежно огороженным, утопающим в зелени, с плодовым садом, огородом и лугами — наилучшими украшениями подобного жилища. — Он словно бы обустроен не хуже Уиллингдена.

— А! — сказал мистер Паркер. — Это мой прежний дом, дом моих предков, дом, где родились и выросли и я, и все мои братья и сестры. И где родились мои собственные три старшие дочери, где мы с миссис Паркер жили до последних двух лет, когда был достроен наш новый дом. Рад, что он вам понравился. Это честный старинный семейный очаг, и Хильер содержит его в полном порядке. Я, знаете ли, отдал его человеку, арендующему значительную часть моей земли. Он получил дом получше, а я заключил хорошую сделку... Еще один холм, и мы в Сэндитоне, современном Сэндитоне. Такое чудесное место! Наши предки, знаете ли, всегда селились во впадинах. И мы были загнаны в эту тесную дыру без воздуха, без сколько-нибудь сносного вида, всего лишь в миле и трех четвертях от великолепнейшего океанского простора, самого чудесного от мыса на юге и до конца нашего берега, и не извлекали из этого никаких благ. Вы убедитесь, что я не прогадал, когда мы подъедем к Трафальгар-Хаусу. Кстати, я почти жалею, что назвал его в честь Трафальгара — ведь теперь Ватерлоо самый крик. Однако Ватерлоо сохраняется в резерве, и если этот год принесет удачу, то, возможно, как я надеюсь, мы позволим себе добавить крыло в форме полумесяца. И вот тогда мы сможем дать ему название «Полумесяц Ватерлоо», чтобы оно отвечало форме здания. А это всегда притягивает и обеспечит нам избыток жильцов. В удачный сезон у нас отбоя от них не будет.

— Этот дом всегда был очень удобен, — сказала миссис Паркер, оглядываясь на него с чем-то вроде грустного сожаления. — И такой милый сад, такой превосходный огород... — Да, любовь моя, но их, можно сказать, мы захватили с собой. Ведь они, как и прежде, снабжают нас всеми фруктами и овощами, какие нам требуются. То есть, собственно говоря, мы пользуемся всеми благами превосходного огорода, но избавлены от необходимости смотреть на неряшливости его грядок, на ежегодно жухнущую ботву. Кому по силам вынести зрелище капустной грядки в октябре?

— Ах! Господи... да-да... с овощами у нас нет никаких затруднений, как и раньше. Ведь если их забудут доставить, всегда можно купить все, что требуется, в Сэндитон-Хаусе. Тамошний садовник только рад снабжать нас... Но детям было так привольно резвиться там! Столько тени летом!

— Моя дорогая, через пару лет у нас будет предостаточно тени на холме. Рост моих посадок поражает всех. А пока у нас есть парусиновый навес, который обеспечивает нам полный комфорт внутри дома. А для малютки Мэри вы всегда можете купить у Уитби солнечный зонтик или шляпку с большими полями у Джебба. А что до мальчиков, должен сказать, я предпочитаю, чтобы они играли на солнце. Я уверен, моя дорогая, что мы согласны в нашем желании, чтобы наши мальчики закалялись как можно больше.

— Да, разумеется, конечно же, мы согласны. И я куплю Мэри маленький солнечный зонтик. Как она будет им гордиться! Как важно прогуливаться с ним и воображать себя маленькой женщиной. О! Я ничуть не сомневаюсь, что нам гораздо лучше там, где мы живем сейчас. Если кому-то из нас захочется искупаться, достаточно пройти четверть мили... Но знаете — (все еще оглядываясь назад) — приятно взглянуть на старого друга, на место, где ты была счастлива. Хильеры прошлой зимой будто совсем не страдали от бурь. Помнится, я повстречала миссис Хильер после одной из тех ужасных ночей, когда нас буквально раскачивало в кровати, а она будто даже: Не заметила, что ветер задувал не как всегда.

— Да-да, вполне вероятно. Мы испытываем все величие бури, но без настоящей опасности. Вокруг нашего дома ветер не встречает ничего, что ему противостояло бы или стесняло, и, побушевав, он уносится дальше, тогда как внизу, в лощине ничего нельзя сказать о состоянии воздуха ниже древесных вершин. И живущие там могут быть захвачены врасплох одним из тех страшных воздушных потоков, которые причиняют больше вреда в долине, чем где-либо на открытых просторах даже в самый бешеный ураган. Но, моя дражайшая, что до овощей — вы сказали, что если их случайно забывают доставить, это тут же восполнит садовник леди Денхем. Однако мне представляется, что в подобных случаях нам следует покупать их где-нибудь еще и что старик Стрингер и его сын имеют на то большее право. Это я посоветовал ему открыть торговлю, и, боюсь, он не очень преуспевает. То есть времени еще было мало. Он преуспеет, можно не сомневаться. Но поначалу приходится многое преодолевать. А посему нам следует содействовать ему насколько возможно. И когда возникнет нужда в каких- либо овощах или фруктах, было бы недурно, чтобы она возникала почаще, чтобы то или иное забывалось чуть ли не каждый день, и бедный старик Эндрю не лишился бы своего куска хлеба. На самом же деле большую часть того, что нам требуется, надо покупать у Стрингеров.

— Очень хорошо, любовь моя, это легко устроить, и кухарка будет довольна. Большое облегчение! А то она все время жалуется на старика Эндрю и твердит, что он никогда не приносит того, в чем она нуждается. Ну, старый дом уже далеко позади. Так что ваш брат говорил про больницу там?

— Ах, милая Мэри, обычная его шуточка. Делает вид, будто рекомендует мне открыть там больницу. Притворяется, будто смеется над улучшениями, которые я ввожу. Сидни ведь способен сказать что угодно, знаете ли. Он всегда говорит что угодно обо всех нас и всем нам. По-моему, мисс Хейвуд, в большинстве семей найдется такой шутник. В большинстве семей найдется кто-то, кто благодаря своим выдающимся способностям или силе духа имеет привилегию говорить что угодно. В нашей семье это Сидни, очень умный молодой человек и наделенный редкой обаятельностью. Он ведет светскую жизнь и никак не остепенится; это его единственный недостаток. Он все время то тут, то там, то где-нибудь еще. Я бы очень желал, чтобы нам удалось залучить его в Сэндитон. Мне бы хотелось, чтобы вы с ним познакомились. И его присутствие было бы так полезно! Молодой человек вроде Сидни с его щегольским экипажем и светским обличием... Вы и я, Мэри, понимаем, сколько респектабельных семейств, сколько заботливых матерей, сколько миловидных дочек могло бы это обеспечить нам в ущерб Истбурну и Гастингсу.

Они теперь приближались к церкви и подлинной деревушке Сэндитон у подножья косогора, на который им предстояло въехать, — косогора, поросшего деревьями и застроенного службами Сэндитон-Хауса. Вершина распахивалась в долину, где в ближайшее время могли появиться новые здания. Долина эта была лишь ответвлением долины, покато спускающейся к морю, открывая путь маловодному потоку, а в своем устье обеспечивала третье удобное для жилья место, занятое домишками рыбаков.

Деревня состояла практически только из коттеджей, но дух новизны господствовал над ней, о чем мистер Паркер с восторгом сообщил Шарлотте: два-три наиболее презентабельных щеголяли белыми занавесками и плакатиками «сдается в наем». А дальше, в маленьком зеленом дворе старой фермы можно было своими глазами увидеть двух дам в элегантных белых платьях, расположившихся с книгами в раскладных креслах, а когда они обогнули угол лавки булочника, из окна верхнего этажа донеслись звуки арфы.

Мистер Паркер упивался этими зрелищами и звуками, хотя никакой личной заинтересованности в успехе деревушки у него не было, так как, учитывая ее удаленность от пляжа, сам он ничего в ней не предпринимал. Но это было крайне ценное доказательство, что курорт входит в моду. Если ДЕРЕВНЯ привлекает приезжих, то, наверное, на холме почти все уже снято. Он предвкушал поразительный сезон. Ведь в прошлом году в это самое время (конец июля) в деревне вообще не было приезжих! Как и до конца лета, помнилось ему, если не считать семью с детьми, приехавшую из Лондона ради морского воздуха после коклюша. Впрочем, мать не подпускала детей к берегу из опасения, как бы они не упали в воду.

— Цивилизация, воистину цивилизация! — вскричал мистер Паркер в восторге. — Поглядите, дорогая Мэри, на окна Уильяма Хийли! Голубые туфли и нанковые полусапожки! Кто бы ожидал увидеть подобное у сапожника в прежнем Сэндитоне! Новинка этого месяца. Когда мы проезжали тут месяц назад, голубых туфель в окне не было. Расчудесно! Ну-с, думается, я кое-что сделал в своей жизни, а вот и наш холм, наш дышащий здоровьем холм!

Они миновали ворота со сторожкой Сэндитон-Хауса и увидели его крышу среди парка. Он был последним зданием былых времен в этой части прихода. Чуть выше началась современность. «Панорам-Хаус», «Коттедж-Бельвью» и «Денхем-Плейс» поочередно открывались глазам Шарлотты, смотревшей на них со спокойным интересом и легкой улыбкой на губах. Мистер Паркер впивался в них жадным взглядом, уповая увидеть не пустующим хотя бы один дом. Больше плакатиков в окнах, чем он надеялся, и меньше признаков жизни на холме: меньше экипажей, меньше пешеходов. Он воображал, что к этому часу они все будут возвращаться с прогулок к обеду. Но пляж и Терраса всегда привлекали некоторых, и начавшийся прилив должен был как раз достичь половины своей высоты.

Мистер Паркер жаждал быть на пляже, на обрывах, в своем собственном доме и повсюду вне дома — одновременно. Он пришел в превосходное настроение при одном только взгляде на море и почти ощущал, что его лодыжка почти совсем исцелилась. Трафальгар-Хаус на самом высоком месте долины был легким элегантным зданием посреди небольшой лужайки, окруженной только-только посаженными деревцами. Примерно в ста ярдах от крутого, но не очень высокого обрыва, и самым ближайшим к нему из всех зданий, исключая короткий ряд щегольских домов, носящих название Терраса с широким променадом перед ними, претендующим сравняться с лондонским Моллом. В этом ряду расположились мастерская лучшей модистки и платная библиотека. А чуть дальше — отель и бильярдная. Тут начинался спуск на пляж и к купальным повозкам. А потому это было излюбленным местом для щеголяния красотой и туалетами.

На небольшом расстоянии за Террасой путешественники благополучно высадились у Трафальгар-Хауса, и радость и счастье воцарились между папенькой и маменькой и их детьми, а Шарлотта, препровожденная в свою комнату, нашла достаточно развлечений, стоя перед своим огромным венецианским окном и глядя через пестрый передний план незавершенного строительства, колышущегося белья и крыш на море, танцующее и сверкающее в солнечных лучах под свежим бризом.

Когда они встретились перед обедом, мистер Паркер просматривал письма.

— Ни строчки от Сидни! — сказал он. — Бездельник! Из Уиллингдена я отправил ему полный отчет о моем вывихе и полагал, что он соблаговолит ответить. Но возможно, это означает, что он приедет самолично. Уповаю, что так. Но вот письмо от одной из моих сестер. Уж они меня никогда не подводят... Женщины — единственные надежные корреспондентки. Ну-ка, Мэри, — улыбнувшись жене, — прежде чем я вскрою его, попробуем-ка догадаться, как здоровье тех, кто его прислал, а вернее, что сказал бы Сидни, будь он тут. Сидни остер на язык, мисс Хейвуд. И будьте уверены, он бы не преминул сказать, что недуги двух моих сестер более плод их воображения. Но это не так, или почти не так. Здоровье у них плохое, как вы часто от нас слышали, и страдают они многими серьезными недугами. Право, не думаю, чтобы они знали, как целый день ощущать себя в полном здравии. И тем не менее они такие превосходные деятельные женщины со столь энергичными характерами! Едва требуется совершить доброе дело, они вынуждают себя к таким усилиям, что кажутся чудачками тем, кто плохо их знает. Но тут нет ни малейшей аффектации. Просто конституция их слабее, а дух сильнее, что  наблюдается редко, причем и в сочетании, и по раздельности. А наш младший брат, живущий с ними — ему только-только исполнилось двадцать, — столь же слаб здоровьем, увы, как и они сами. Оно настолько хрупко, что он не в силах приобщиться к юриспруденции или какой-либо другой профессии. Сидни смеется над ними, но это отнюдь не шутка, хотя Сидни часто заставляет и меня смеяться над ними против моей воли. Будь он здесь, знаю, он предложил бы пари, что, согласно этому письму, Сьюзен, Диана или Артур в прошлом месяце были на пороге смерти.

Пробежав письмо, он покачал головой и начал:

— К сожалению, нет никаких шансов увидеть их в Сэндитоне. Очень неутешительные сведения о них. Серьезно, очень-очень неутешительные. Мэри, вы крайне огорчитесь, услышав, как им было плохо и как все еще плохо. Мисс Хейвуд, с вашего разрешения я прочту письмо мисс Дианы вслух. Мне нравится знакомить моих друзей между собой, и, боюсь, познакомить вас я могу лишь таким образом. И мне нечего опасаться за Диану, ибо в своем письме она предстает именно такой, какова она есть, — самым деятельным, доброжелательным, сердечным существом на свете. А значит, может произвести только самое лучшее впечатление.

И он начал читать:

«Мой милый Том, мы все очень огорчены случившимся с тобой. И если бы ты не описал, в какие превосходные руки попал, я во что бы то ни стало была бы с тобой на следующий же день после получения твоего письма, хотя оно нашло меня, когда я испытывала более сильный, чем обычно, приступ моего старого недуга — желчных спазм, и была еле способна перебраться с постели на софу. Но как тебя лечили? В следующем письме сообщи побольше подробностей. Если это правда простой вывих, как ты выразился, ничто не помогло бы лучше растирания, растирания ладонью, но применять это надо немедленно. Два года назад я была с визитом у миссис Шелдон, и ее кучер вывихнул ступню, когда чистил карету, и едва сумел дохромать до дома, но благодаря немедленному растиранию без пауз (я растирала его лодыжку моей собственной ладонью шесть часов без передышки) он был совершенно здоров уже через три Дня. Тысяча благодарностей, мой дорогой Том, за доброту по отношению к нам, каковая сыграла такую большую роль в случившемся с тобой. Но прошу, никогда больше не подвергай себя опасности в поисках аптекаря ради нас. Ведь водвори ты в Сэндитоне самого опытного в своей области медика, для нас он не стал бы привлекательнее. Мы раз и навсегда покончили со всем врачебным племенем. Мы тщетно обращались к одному врачу за другим, пока не убедились, что они ничем не могут помочь нам, и в поисках облегчения мы должны полагаться на собственные знания о наших злополучных конституциях. Но если ты полагаешь, что в интересах Сэндитона водворить там медика, я с удовольствием приму твое поручение и, без сомнения, преуспею. Ковать железо я могу начать очень скоро. Ну а касательно того, чтобы мне самой поехать в Сэндитон, это никак не возможно. С сожалением должна сказать, что не осмеливаюсь и попытаться. Однако мои чувства слишком ясно говорят мне, что в нынешнем моем состоянии морской воздух, вероятно, убьет меня. А милые мои сестра и брат не оставят меня одну, не то бы я поощрила план их поездки к тебе на две недели. Но, сказать правду, я сомневаюсь, что нервы Сьюзен выдержали бы такое усилие. Ее очень мучают мигрени, а шесть пиявок ежедневно в течение шести дней принесли ей столь мало облегчения, что мы решили изменить принимаемые нами меры и, убедившись при осмотре, что причина главным образом заключается в деснах, я уговорила ее атаковать болезнь там. А потому она дала выдрать себе три зуба, и это принесло явную пользу, но ее нервы сильно расстроены. Говорить она может только шепотом, и сегодня утром дважды упала в обморок, когда бедняжка Артур старался подавить кашель. Он, счастлива сказать, чувствует себя относительно недурно, хотя более апатичен, чем мне хотелось бы, и я боюсь за его печень. Я не получала никаких известий от Сидни с тех пор, как вы вместе были в Лондоне, но, полагаю, его план отправиться на остров Уайт был отложен, не то мы свиделись бы с ним на его пути. От всей души желаем тебе хорошего сезона в Сэндитоне, и, хотя мы не можем самолично пополнить твой бомонд, мы прилагаем все усилия, чтобы обеспечивать тебя достойным обществом, и, думается, мы можем с уверенностью рассчитывать на две большие семьи для тебя. Богатейшую из Вест-Индии. А вторая — очень респектабельный пансион для благородных девиц или академия из Кэмберуэлла. Не стану тебе рассказывать, скольких людей я привлекла к этому делу. Рука руку моет. Но успех вознаграждает с избытком. Твоя со всей любовью».

После обеда общество вскоре разошлось. Мистеру Паркеру не терпелось поскорее побывать в платной библиотеке и заглянуть в книгу подписок, а Шарлотта была рада увидеть как можно больше и как можно быстрее тут, где все для нее было ново.

Они вышли в самое тихое время курортного дня, когда почти в каждом обитаемом жилище свершался важный обряд обеда или послеобеденной беседы за портвейном. Там и сям можно было заметить одинокую фигуру пожилого мужчины, вынужденного рано встать из- за стола и совершить моцион здоровья ради. Но в целом наступила исчерпывающая пауза безлюдья, пустота и спокойствие на Террасе, обрывах и пляже.

Магазины были покинуты, соломенные шляпки и кружевные шали казались оставленными на произвол судьбы и в домах, и снаружи, а миссис Уитби в библиотеке сидела в собственной внутренней комнате и читала один из ее собственных романов, так как заняться ей было нечем. Список подписчиков был скромен. Леди Денхем, мисс Бреретон, мистер и миссис Паркер, сэр Эдвард Денхем и мисс Денхем, чьи имена, можно сказать, открывали сезон, однако за ними следовали всего лишь мисс Мэтьюс, мисс Э. Мэтьюс, мисс Г. Мэтьюс, доктор и миссис Браун, мистер Ричард Прэтт, лейтенант Смит, К.В.Ф. капитан Литтл, Лаймхаус, миссис Джейн Фишер, мисс Фишер, мисс Скроггс, преподобный мистер Хэнкинг, мистер Брэд, солиситер, Грейс-Инн, миссис Дэвис и мисс Мэрриуэвер.

Мистер Паркер не мог не почувствовать, что список был незавидным и куда короче, чем он надеялся. Однако был еще только июль, главными же месяцами были август и сентябрь. К тому же две большие обещанные семьи из Суррея и Кэмберуэлла служили бодрящим утешением.

Миссис Уитби без промедления покинула свой литературный уголок, искренне обрадовавшись мистеру Паркеру, чьи манеры покоряли всех, и они обменивались любезностями и новостями, пока Шарлотта, добавив свое имя к списку в качестве первого жертвоприношения успеху сезона, занялась некоторыми неотложными покупками ради дальнейшего блага для всех, как только мисс Уитби сумела завершить свой туалет и поспешить во всем блеске глянцевых локонов и щегольских украшений обслужить ее.

Библиотека, разумеется, предлагала что угодно: любые бесполезные вещи в мире, обойтись без которых невозможно. И среди стольких очаровательных соблазнов, при такой симпатии к мистеру Паркеру, толкающей на расходы, Шарлотта почувствовала, что ей следует одернуть себя. Или вернее, она подумала, что в ее двадцать два года ей не будет оправдания, если она не воздержится» что не годится потратить все ее деньги в первый же вечер. Она взяла книгу — это оказалась «Камилла». Она не была девочкой, как Камилла, и не собиралась оказаться в таком же положении, как та, а потому отвернулась от витрин с кольцами и брошками, пропустила мимо ушей дальнейшие улещевания и уплатила за свои покупки.

К ее радости, они затем должны были прогуляться вдоль обрыва. Но при выходе из библиотеки их ждала встреча, которая потребовала изменения планов. С леди Денхем и мисс Бреретон. Те зашли в Трафальгар-Хаус и были направлены в библиотеку. Хотя леди Денхем была достаточно бодра, чтобы счесть, будто прогулка в милю требует отдыха, и сообщила о намерении направиться прямо домой, Паркеры знали, что ей больше понравится, если они настоят, чтобы она осталась выпить у них чаю. А потому вместо прогулки по обрыву пришлось сразу вернуться домой.

Нет-нет, — сказала ее милость, — я не потерплю, чтобы вы поторопились с вашим чаепитием. Я же знаю, что вы предпочитаете более поздний час. Моя более ранняя привычка не должна причинять неудобства моим соседям. Нет-нет, мисс Клара и я вернемся к нашему собственному чаю. Других намерений у нас не было. Мы просто хотели увидеть вас и убедиться, что вы действительно вернулись, но нас ждет наш собственный чай.

Однако направилась она к Трафальгар-Хаусу и преспокойно воцарилась в гостиной, будто не слыша ни слова из распоряжений, которые миссис Паркер отдавала горничной, когда они вошли, сервировать чай немедленно. Потеря прогулки больше Шарлотту не огорчала, ведь она оказалась в обществе тех, кого после утреннего разговора ей очень хотелось увидеть. Она внимательно их рассматривала. Леди Денхем была среднего роста, дородна, с прямой осанкой. Уверенные движения, сверлящие глаза и самодовольный вид. Однако внешность отнюдь не неприятная, и, хотя манеры ее были резковатыми, как утех, кто гордится своей прямолинейностью, в ней чувствовались и добродушие, и сердечность. Учтивая готовность познакомиться с самой Шарлоттой и удовольствие от встречи со старыми друзьями, приведшей ее, по-видимому, в отличное расположение духа. Что до мисс Бреретон, ее внешность настолько отвечала дифирамбам мистера Паркера, что Шарлотте показалось, будто она еще никогда не видела более очаровательной или более интересной молодой женщины.

В меру высокая, с правильными красивыми чертами и чудесным нежным цветом лица, с кроткими голубыми глазами, обаятельно скромная и все же наделенная от природы изяществом манер — Шарлотта увидела в ней совершеннейшее воплощение самой красивой и обворожительной героини из всех, каких только можно было найти в многочисленных романах, какие они оставили стоять на полках миссис Уитби. Вероятно, причиной отчасти было то, что она вышла из библиотеки, но она не могла отделить образ совершеннейшей книжной героини от Клары Бреретон. Ее положение при леди Денхем только усиливало это впечатление. Она словно бы оказалась при ней, чтобы стать жертвой дурного обращения. Подобная бедность и зависимость в сочетании с подобной красотой и достоинствами словно бы не оставляли иного выбора.

Чувства эти не были плодом какой-либо романтичности. Напротив, Шарлотта была очень трезвомыслящей барышней: достаточно начитанной, чтобы мысленно забавляться, ничуть не попадая под какое-либо глупое влияние романов. И хотя первые пять минут она развлекалась, воображая тиранства, выпавшие на долю интересной Клары, и жестокости, которым предавалась леди Денхем, из дальнейших наблюдений она без тени разочарования вывела, что отношения между ними, видимо, не оставляют желать ничего лучшего. В поведении леди Денхем она не заметила ничего хуже некоторой старомодной формальности (она называла ее только «мисс Клара»), а в степени знаков почтительности и внимания, какие оказывала ей Клара, вообще ничего предосудительного. Выглядело это добрым покровительством одной и благодарным уважением и искренней привязанностью другой.

Беседа сосредотачивалась исключительно на Сэндитоне, нынешнем числе приезжих и шансах на хороший сезон. Было очевидно, что леди Денхем испытывает больше тревоги, больше боится убытков, чем ее партнер. Она хотела, чтобы курорт заполнялся быстрее, и испытывала больше мучительных опасений, что не все жилища будут арендованы. Две большие семьи мисс Дианы Паркер не были позабыты.

— Очень хорошо, очень хорошо, — сказала ее милость. — Семья из Вест-Индии и пансион. Звучит многообещающе. И принесет деньги.

— Никто так не сорит деньгами, насколько мне известно, как прибывшие из Вест-Индии, — заметил мистер Паркер.

— Вот-вот, так и я слышала. А потому, что кошельки у них набиты, они, возможно, воображают себя ровней старинным семьям. Ну и те, что сорят деньгами направо и налево, никогда не задумываются, а не причиняют ли они вред, повышая таким образом цены. Как я слышала, именно это и происходит из-за ваших вест-индийцев. А если они приезжают к нам повышать цены на предметы нашей первой необходимости, мы им спасибо не скажем.

— Дражайшая сударыня, они могут поднять их на съедобные припасы таким необычайным спросом на них и такой тратой денег среди нас, что это принесет нам больше пользы, нежели вреда. Наши мясники и пекари, и лавочники вообще не могут разбогатеть, не обогатив нас. Если они не наживаются, страдают наши ренты. А пропорционально их прибылям должны со временем повыситься и наши благодаря росту стоимости нашей недвижимости.

— О! Ну... Однако мне не понравилось бы, если бы мясник поднял цену на мясо, и я буду платить по низкой, пока смогу. А! Эта барышня, я вижу, улыбается. Наверное, она полагает меня странной чудачкой, но со временем ее тоже начнут заботить подобные вещи. Да-да, милочка, поверьте, со временем вы будете думать о том, сколько мясник просит за мясо. Хотя, быть может, вши не придется думать, как кормить такое число слуг, как, мне. И я считаю, что те, у кого слуг мало, находятся в наилучшем положении. Весь свет знает, что я не склонна жить напоказ, и, если бы не мой долг перед памятью бедного мистера Холлиса, я ни за что не стала бы содержать Сэндитон-Хаус на такой ноге, как сейчас. Мне это удовольствия не доставляет. Ну, мистер Паркер, а еще пансион для благородных девиц, французский пансион, не так ли? В этом ничего дурного нет. Они проживут свои шесть недель. А при таком их числе, как знать, нет ли среди них чахоточных, и им потребуется молоко ослиц, а у меня сейчас как раз есть две удойные ослицы. Но может быть, маленькие барышни попортят мебель... Надеюсь, за ними присматривает надежная бдительная гувернантка.

План бедного мистера Паркера, заставивший его отправиться в Уиллингден, заслужил от леди Денхем не больше одобрения, чем от его сестер.

— Господи, дорогой мой сэр! — вскричала она. — Как вы могли даже подумать о подобном? Я сожалею о приключившемся с вами несчастье, но, право слово, вы его заслужили. Поехать за доктором? Да зачем нам тут доктор? Это только подобьет наших слуг и бедняков воображать себя больными, если под рукой будет доктор. Ах, прошу, не допустите никого из этого племени в Сэндитон! Мы отлично обходимся без них. У нас же есть море и вереска, и мои ослицы. И я сказала миссис Уитби, что если кто-нибудь осведомится о механической лошадке для разминки ног, ее можно будет арендовать по сходной цене. Лошадка бедного мистера Холлиса совсем как новая. А что еще может потребоваться людям? Вот я прожила на этом свете добрых семьдесят лет и никогда не принимала микстуру чаще двух раз и ни разу не видела лица доктора за всю мою жизнь. То есть ради себя. И я твердо верю: если бы мой бедный дорогой сэр Гарри тоже никогда бы никого из них не видел, он был бы сейчас жив. Десять гонораров, один за другим забрал тот, кто отправил его на тот свет. Прошу вас, мистер Паркер, никаких докторов тут.

Внесли чай.

— О! Моя дорогая миссис Паркер, право же, к чему вы затруднились? Я как раз собиралась пожелать вам доброго вечера. Но раз вы так по-соседски добры, полагаю, мисс Кларе и мне следует остаться.

На следующее же утро популярность Паркеров привела к ним нескольких визитеров, в том числе сэра Эдварда Денхема и его сестру. Они, побывав в Сэндитон-Хаусе, приехали засвидетельствовать свое почтение. А Шарлотта, кончив писать письма домашним, присоединилась к миссис Паркер в гостиной как раз вовремя, чтобы увидеть их всех. Денхемы были единственными, кто заслуживал особого внимания.

Шарлотту обрадовало завершение ее знакомства с семьей, и она сочла эту пару — во всяком случае, лучшую половину (ведь пока он холост, джентльмена иногда можно считать лучшей половиной пары) вполне заслуживающей внимания. Мисс Денхем была красивой молодой женщиной, но холодной и сдержанной, словно была столько же горда своим происхождением, сколько угнетена бедностью, и мучилась, так как у них не было щегольского экипажа, а лишь двуколка, которую их грум все еще направлял к конюшням у нее на глазах. Сэр Эдвард, несомненно, превосходил ее и благородством облика, и манерами. Он был, бесспорно, красив, однако чаровал особой учтивостью, желанием оказывать внимание и доставлять удовольствие. Он вошел в комнату с галантным поклоном и много разговаривал — особенно с Шарлоттой, рядом с которой его посадили. И она вскоре убедилась, что он обладает выразительным лицом, удивительно приятной мелодичностью голоса и умением вести разговор на всевозможные темы. Он ей понравился. Такой же рассудительный, как и она сама. Она сочла его обаятельным, и подозрение, что впечатление это взаимно, было ей очень приятно. Подтверждалось оно тем, что он никак не отозвался на видимое желание его сестры отправиться домой, а продолжал их беседу. Я не приношу извинений за тщеславие моей героини. Если есть на свете барышни, ее ровесницы, лишенные фантазии и не желающие нравиться, я их не знаю и знать не хочу.

Наконец, в стеклянные двери гостиной, за которыми открывался вид на дорогу и все дорожки на склоне, Шарлотта и сэр Эдвард со своих мест не могли не увидеть проходящих мимо леди Денхем и мисс Бреретон. И тотчас в лице сэра Эдварда произошла перемена. Тревожно посмотрев им вслед, он тут же предложил сестре не просто уйти, но и пройтись до Террасы. Что положило конец фантазиям Шарлотты, излечило ее от получасовой лихорадки и привело в более подходящее настроение, чтобы, когда сэр Эдвард ушел, оценить, насколько любезен он был на самом деле. «Пожалуй, в его наружности и манерах есть много обаяния, да и его титул ничуть ему не вредит».

Очень скоро она вновь оказалась в его обществе. Едва дом Паркеров очистился от утренних визитеров, они сами поспешили его покинуть. Терраса была приманкой для всех. Всякий, способный ходить, должен был начинать с Террасы, и там, на одной из двух зеленых скамей у вымощенной гравием дороги, они увидели объединенную компанию Денхемов. Правда, хотя и объединенную ОПТОМ, но четко разделенную — обе вышестоящие леди на одном конце скамьи, а сэр Эдвард и мисс Бреретон на другом. Первый же взгляд Шарлотты сказал ей, что сэр Эдвард выглядит влюбленным. Никаких сомнений в его преклонении перед Кларой быть не могло. Как Клара принимала это преклонение, было не столь очевидно, но Шарлотте показалось, что не слишком одобрительно: хотя сидела она близко от него — чему, вероятно, не могла помешать, — лицо ее выглядело спокойным и серьезным.

Несомненным было, что барышня на другом конце скамьи, так сказать, искупает свои грехи. Отличие мисс Денхем, сидящей в холодном величии в гостиной миссис Паркер, прерывающей молчание лишь благодаря усилиям других, от мисс Денхем, у локтя леди Денхем, слушающей и отвечающей с улыбчивой угодливостью или заискивающей торопливостью, было разительным. И очень забавным — или же очень печальным, преобладай в его оценке сатира или мораль. Характер мисс Денхем был Шарлотте совершенно ясен. Оценка сэра Эдварда требовала более длительных наблюдений. Он удивил ее, когда при их приближении тотчас оставил Клару, согласился разделить их прогулку и сосредоточил свое внимание исключительно на ней самой.

Заняв позицию рядом с ней, он, казалось, старался отвести ее в сторону от остальных, насколько возможно, и разговаривал только с ней. С большим чувством и вкусом он заговорил о море и морском береге и энергично перебрал все обычные фразы, употребляемые для восхваления их величия и описания НЕОПИСУЕМЫХ чувств, которые они возбуждают в тонких душах. Устрашающее величие океана в бурю, зеркальность его поверхности в безветрии, его чайки и его сапфирность и неизмеримость его глубин, его мгновенная переменчивость, злокозненные обманы, его моряки, обольщаемые им при солнечном сиянии и захваченные внезапным ураганом. Все это было живо и красноречиво затронуто. Возможно, несколько избито, но звучащее преотлично из уст красивого сэра Эдварда. И она не могла не принять его за человека с глубокими чувствами, пока он не принялся оглушать ее цитатами и непонятностями некоторых фраз.

— Вы помните, — сказал он, — прекрасные строки Скотта о море? О, какую картину они рисуют! Они всегда в моей памяти, когда я прогуливаюсь здесь. Человек, способный прочесть их равнодушно, должен обладать нервами наемного убийцы! Небо да защитит меня встретиться безоружным с подобным человеком!

— О каком описании вы говорите? — спросила Шарлотта. — Я что-то не помню такого упоминания моря ни в той, ни в другой поэме Скотта.

— Неужели? Да и я сейчас запамятовал начало. Но вы не могли забыть его описания Женщины. «О! Женщина в досужий час...» Восхитительно! Восхитительно! Он был бы обессмертен, даже не написав ничего больше. А затем это, не имеющее равных, не имеющее соперников: «Дан смертным дар великих чувств таких! Не столь земля, сколь небо скрыто в них!» и так далее. Но раз уж мы коснулись темы поэзии, что, мисс Хейвуд, вы думаете о Бернсе? Строки к его Мэри? О! Страсть, способная свести с ума! Если когда-либо жил человек, способный на нее, то только Бернс! Монтгомери обладает всем пламенем поэзии, Водсворт — истинной ее душой. Кэмпбелл в своих радостях надежды коснулся предела наших ощущений: «Как посещенья ангела немноги и редки». Можете ли вы вообразить что- либо, более внушающее смирение, более трогающее сердце, более насыщенное глубокой возвышенностью, чем эта строка? Однако Бернс... Признаюсь, мисс Хейвуд, что ставлю его превыше всех. Если у Скотта есть недостаток, то это скудость страсти. Нежность, изящность, емкость, но пресные. Человек, не способный воздать должное достоинствам Женщины, мне чужд. Иногда проблеск чувства поистине озаряет его, как в строках, которые мы обсуждали: «О! Женщина в досужий час...» Но Бернс всегда пылает. Его душа была алтарем, воздвигнутым прелестной женщине, его дух истинно источал положенный ей божественный ладан.

— Некоторые стихи Бернса я читала с восторгом, — сказала Шарлотта, едва получила возможность открыть рот, — но я недостаточно поэтична, чтобы полностью отделять поэзию автора от его характера, а известные проступки бедного Бернса сильно мешают мне получать наслаждение от его строк. Мне трудно положиться на искренность его чувств как влюбленного. Я не верю в правдивость чувств человека с его характером. Он чувствовал, он писал, и он забывал.Ах, нет-нет! — вскричал сэр Эдвард в экстазе. — Он был одно пылание и правда! Его гений и чувствительность могли ввергать его в некоторые аберрации... Но кто совершенен? Было бы гиперкритично, было бы псевдофилософично ожидать от души тонко настроенного гения пресмыкания обычных умов. Яркие вспышки таланта, рожденные страстным чувством в груди мужчины, быть может, и несовместимы с некоторыми из прозаических требований приличий. И вы, прелестнейшая мисс Хейвуд (сказано с видом глубочайшей прочувствованности), не можете, как и любая другая женщина, быть справедливой судьей того, что может сказать, написать или сделать мужчина под неодолимой властью безграничной пылкости.

Все это было очень мило, но, если Шарлотта хоть чуточку поняла, не слишком соответствовало морали. К тому же, вовсе не польщенная экстраординарностью стиля его комплиментов, она ответила сухо:

— Я, право, ничего об этом не знаю. Ветер, по-моему, дует с юга.

— Счастливый, счастливый ветер, привлекший мысли мисс Хейвуд!

Она уже начинала считать его попросту глупым. Она успела понять, почему для этой прогулки он избрал в спутницы именно ее. Чтобы уязвить мисс Бреретон. Она прочла это в двух-трех его встревоженных взглядах. Но почему ему потребовалось болтать такой вздор, оставалось непостижимым. Он казался очень сентиментальным, переполненным избытком чувств и крайне приверженным к употреблению всяких новейших и модных зубодробительных словечек. Не обладая ясным умом, сделала она вывод, он декламировал их, не вникая в смысл. Будущее могло объяснить его глубже, но, когда он предложил зайти в библиотеку, она почувствовала, что на одно утро сэра Эдварда Денхема ей более чем достаточно, и с радостью приняла приглашение леди Денхем остаться на Террасе с ней.

Все остальные их покинули — сэр Эдвард с выражением весьма галантного сожаления на лице, что вынужден расстаться с ними, — и они занялись приятной беседой. То есть леди Денхем, как истинная главная леди, говорила и говорила исключительно о своих заботах, а Шарлотта слушала, про себя забавляясь контрастом между ее недавним собеседником и этой собеседницей. Бесспорно, в монологе леди Денхем не было никаких намеков на сомнительные чувства и никаких неудобопонятных фраз. Взяв Шарлотту за локоть с безмятежностью уверенности, что всякий знак ее внимания — великая честь, и обстоятельная из-за того же осознания своей важности (или из-за врожденной болтливости), она незамедлительно сказала тоном величайшего удовлетворения с лукаво-умудренным взглядом:

— Мисс Эстер хочет, чтобы я пригласила их с братом погостить неделю у меня в Сэндитон-Хаусе, как прошлым летом. Но я и не подумаю. Пыталась обвести меня вокруг пальца своими похвалами тому или этому. Только я ее насквозь видела. Меня не провести, дорогая моя.

Шарлотта не нашла сказать ничего более безобидного, чем задать простой вопрос:

— Сэр Денхем и мисс Денхем?

— Да, дорогая моя. Моя молодежь, как я их иногда называю. Они же как бы под моей опекой. Прошлым летом примерно в это же время они гостили у меня неделю с понедельника по понедельник и были в восторге, и уж так благодарны! Они очень хорошие, дорогая моя. Мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я обращаю на них внимание только ради бедного дорогого сэра Гарри. Нет-нет. Они очень достойны сами по себе, не то бы, уж поверьте, они не бывали бы столь часто в моем обществе. Я не та женщина, чтобы помогать кому-либо вслепую. Прежде чем пальцем пошевелить, я всегда позабочусь узнать, что и как и с кем я имею дело. Не думаю, чтобы я когда-нибудь допустила промашку, а это не так уж мало для женщины, которая побывала замужем два раза. Бедный дорогой сэр Гарри, между нами говоря, поначалу думал загрести побольше. Но — (с легким вздохом) — его более нет с нами, а мы не должны упоминать недостатки покойников. Никто не мог бы жить счастливее, чем мы. И он был очень благородный человек, истинный джентльмен из древнего рода. А когда он скончался, я отдала сэру Эдварду его золотые часы.

При этих словах она бросила на свою собеседницу выжидающий взгляд, а когда лицо Шарлотты не выразило благоговейного изумления, поспешила добавить:

— Он их не завещал своему племяннику, дорогая моя. Они не были завещаны. Не упоминались в завещании. Он просто сказал мне, причем всего один раз, что хотел бы, чтобы у племянника были его часы. Но это ни к чему не обязывало, не реши я сама.

— Такая доброта, такая щедрость! — сказала Шарлотта, абсолютно вынужденная выразить восхищение.

— Да, дорогая моя, и это не единственная из моих добрых услуг ему. Я была очень щедрым другом сэру Эдварду. Бедный молодой человек, ему это очень нужно. Ведь хотя я всего лишь вдова, дорогая моя, а он — наследник, отношения между нами совсем иные, чем обычно для подобных случаев. Из имущества Денхемов я не получила ни единого шиллинга. Сэр Эдвард ничего не выплачивает мне. Он не главенствует, уж поверьте. Это я помогаю ему.

— Неужели? Он прекрасный молодой человек, такой учтивый и галантный!

Сказано это было главным образом, чтобы что-то сказать, но Шарлотта сразу увидела, что навлекла на себя подозрения: леди Денхем смерила ее проницательным взглядом и ответила:

— Да-да, он выглядит очень приятно, и надо надеяться, что какая-нибудь леди с большим состоянием согласится с этим. Ведь сэру Эдварду необходимо жениться на деньгах. Мы с ним часто разговариваем об этом. Красавец вроде него будет расхаживать, улыбаясь и ухмыляясь, и рассыпаться в комплиментах перед девушками, но он знает, что должен жениться на деньгах. А сэр Эдвард в целом очень надежный молодой человек, и понятия у него самые лучшие.

— Сэр Эдвард Денхем, — сказала Шарлотта, — с его достоинствами, может почти не сомневаться, что обворожит богатую женщину, если пожелает.

Это великолепное пожелание словно бы рассеяло подозрения.

— Да, дорогая моя, сказано очень разумно! — вскричала леди Денхем. — Если бы нам только удалось заполучить в Сэндитон молодую наследницу! Да только наследницы чудовищно редки! Не думаю, чтобы у нас тут побывала наследница или хотя бы графиня с тех пор, как Сэндитон стал морским курортом. Семьи приезжают за семьями, но, насколько я узнала, ни единая на сотню не владеет солидной собственностью. Быть может рента, но не собственность земельная или денежная. Ну, там священники, или стряпчие из Лондона, или офицеры на половинном жалованье, или вдовы, ничего, кроме своей доли наследства, не имеющие. Какую пользу могут принести подобные люди? Разве что снимают наши пустые дома. Между нами говоря, по-моему, они дураки, что не остались дома. Вот если бы сюда привезли молодую наследницу для поправления здоровья! (И если бы ей прописали пить ослиное молоко, так я бы могла снабжать ее). А она, когда поздоровела, влюбилась бы в сэра Эдварда!

— Да, это поистине было бы великой удачей!

— И мисс Эстер тоже должна выйти за человека с состоянием. Должна заполучить богатого мужа. Ах, барышень, у которых нет денег, можно только жалеть! Но, — после краткой паузы, — если мисс Эстер думает уговорить меня предложить им погостить в Сэндитон-Хаусе, то она очень ошибается. С прошлого лета, знаете ли, у меня многое переменилось. У меня теперь есть мисс Клара, а это большая разница.

Она сказала это столь серьезно, что Шарлотта мгновенно уловила тут намек на подлинную откровенность и приготовилась к более полным пояснениям, но не услышала ничего, кроме:

— У меня нет желания, чтобы мой дом был переполнен, будто отель. Я не желаю, чтобы две мои младшие горничные все утро были заняты уборкой спален. Они ведь должны каждый день приводить в порядок комнату мисс Клары, а не только мою. Если им прибавится работы, они захотят прибавки.

К жалобам подобного рода Шарлотта готова не была, выразить даже притворное сочувствие было невозможно, и она не нашлась, что сказать. А леди Денхем вскоре добавила с большим злорадством:

— Помимо всего прочего, дорогая моя, с какой стати мне заполнять свой дом в ущерб Сэндитону? Если кому- то хочется дожить у моря, так почему бы им не снять жилье? Много домов стоят пустыми. На этой самой Террасе в эту самую минуту мы видим три плакатика в окнах. Номера третий, четвертый и восьмой. Ну, номер восьмой Угловой Корнер-Хаус может быть для них великоват, но два остальных — уютные маленькие домики, вполне подходят для молодого джентльмена с сестрой. А потому, дорогая моя, когда мисс Эстер снова заговорит о сырости Денхем-Парка и о пользе, которую ей всегда приносят морские купания, я порекомендую им снять на две недели тот или другой. Вы согласны, что это по-честному? Своя рубашка ближе к телу, знаете ли.

Чувства Шарлотты разделились между посмеиванием и негодованием, однако негодование было сильнее и продолжало возрастать. Она сохраняла спокойное выражение лица и вежливое молчание. На большее она способна не была и не пыталась слушать дольше. Леди Денхем продолжала говорить на ту же тему, но Шарлотта позволила себе предаться следующим размышлениям:

«Она скаредна и подла. Ничего столь дурного я не ожидала. Мистер Паркер говорил о ней чересчур мягко. Его суждениям, очевидно, доверять нельзя. Он слишком добросердечен, чтобы судить беспристрастно. И судить я должна сама. Ведь их деловая связь мешает ему видеть ясно. Он убедил ее принять участие в этом предприятии, а так как тут у них общая цель, он воображает, будто и в остальном она чувствует то же, что и он. Но она очень, очень подла. Я не вижу в ней ничего достойного. Бедная мисс Бреретон! И она толкает на подлости всех, кто ее окружает. Бедный сэр Эдвард и его сестра! Насколько природа располагала их к почтительности, я сказать не могу, но они вынуждены быть подлыми в своих заискиваниях перед ней. И я тоже подла, уделяя ей мое внимание, словно бы соглашаясь с ней. Вот так бывает, когда богатые люди не щепетильны».

Они продолжали идти рядом, пока к ним не присоединились остальные, покинув библиотеку, откуда следом за ними выскочил юный Уитби с пятью томиками под мышкой и кинулся к двуколке сэра Эдварда. Сэр же Эдвард подошел к Шарлотте со словами:

— Вы могли заметить, чем мы занимались. Моей сестре потребовался мой совет для выбора книг. У нас немало свободных часов, и мы много читаем. Я не принадлежу к запойным читателям романов. Хлам плебейских платных библиотек я презираю. Вы не услышите от меня рекомендаций этих детских фантазий, не содержащих ничего, кроме разрозненных принципов, не поддающихся амальгамированию. Или же пустопорожние сплетения заурядных событий, из которых невозможно извлечь сколько-нибудь полезных дедукций. Тщетно пропускали бы мы их через перегонный куб литературы! Мы не дистиллировали бы ничего, что могло бы обогатить науку. Я уверен, вы меня понимаете?

— Я в этом не вполне уверена. Но если вы опишете тот род романов, которые одобряете, полагаю, я получу более ясное представление.

— С величайшей охотой, прекрасная допросчица. Романы, мною одобряемые, это те, что представляют человеческую природу в ее величии; те, что показывают ее в неизмеримостях напряженного чувства; те, что демонстрируют развитие могучей страсти от начального зародыша первого впечатления к предельной энергии полунизверженного рассудка. Те, в которых мы видим, как сильная искра обольстительной женщины зажигает в душе мужчины пламень, толкающий его (хотя и с риском некоторых отступлений от строгой линии примитивных обязательностей) рискнуть всем, отважиться на все, достичь всего, лишь бы завоевать ее. Таковы произведения, которые я поглощаю с восторгом и, уповаю, имею право сказать — с истинным пониманием. Они предлагают великолепнейшие обрисовки высоких концепций, ничем не стесненных взглядов, безграничной пылкости, неукротимой решимости. И даже когда событие явно не в пользу благородным махинациям главного персонажа, могучего, всепобеждающего героя романа, оно оставляет нас исполненными великодушных чувств к нему. Наши сердца парализованы. Было бы псевдофилософично утверждать, будто блистательность его жизненного пути увлекает нас меньше, чем обыденные и скучные добродетели противостоящих ему персонажей. Наше одобрение последних всего лишь милостыня. Эти романы развивают примитивные способности сердца и не могут оспорить силу разума или принизить характер человека, наиболее противостоящего детским фантазиям.

— Если я поняла вас правильно, — сказала Шарлотта, — наши вкусы касательно романов не совпадают.

И тут им пришлось разойтись — мисс Денхем слишком устала от них всех, чтобы дольше оставаться в их обществе.

Правда заключалась в том, что сэр Эдвард, прикованный обстоятельствами к одному месту, прочел больше сентиментальных романов, чем пошло ему на пользу. Его воображением очень рано завладели те страстные и наиболее захватывающие страницы Ричардсона и авторов, пошедших по стопам Ричардсона, посвященные тому, как мужчина беспощадно преследует женщину вопреки всем общепринятым понятиям и приличиям. Они поглощали почти все часы его чтения и сформировали его характер. Слабость суждений, которую приходится объяснить тем, что природа не наделила его особо светлой головой, привела к тому, что во мнении сэра Эдварда внешние достоинства, сильный дух, находчивость и упорство злодея романа перевешивали его черные интриги и все его злодейства. По его убеждению, такие поступки знаменовали гений, пламя и чувство. Именно это поведение увлекало и воспламеняло его; и он всегда горячо желал им успеха и скорбел об их неудачах куда сильнее, чем могли бы вообразить создавшие их авторы.

Хотя многими своими идеями он был обязан чтению такого рода, было бы несправедливо сказать, будто ничего другого он не читал или что его манера речи не сложилась под влиянием более широкого знакомства с современной литературой. Он читал все эссе, все критические статьи и всю злободневную полемику. Однако та же дурная направленность, которая побуждала его извлекать лишь ложные нравственные принципы и одобрение пороков из историй посрамления этих пороков, и тут приводила к тому, что у наших самых почитаемых писателей он заимствовал только мудреные слова и запутанные фразы.

Заветнейшей целью жизни сэра Эдварда было стать соблазнителем. Из-за личных достоинств, какие он знал за собой, и талантов, им себе приписываемых, он считал это своим долгом. Он чувствовал, что создан быть опасным мужчиной, совершенно в духе Ловеласа. Самое имя «сэр Эдвард», думал он, таит в себе нечто завораживающее. Быть неизменно галантным и обходительным с прекрасным полом, изъясняться изящно с каждой миловидной девушкой было лишь простейшей частью роли, для которой он себя предназначил. Он был вправе (согласно его собственным взглядам на общество) при самом мимолетном знакомстве осыпать пышными комплиментами мисс Хейвуд или любую другую молодую женщину с претензией на миловидность. Однако для своих серьезных намерений он предназначил только Клару; соблазнить он собирался только Клару.

Соблазнение ее было решено твердо. Ее положение с любой стороны требовало этого. Она была его соперницей в расположении леди Денхем, она была юной, прелестной и зависимой. Он почти сразу усмотрел необходимость этого и уже давно с осторожным усердием старался завоевать ее сердце и возобладать над ее нравственными принципами. Клара видела его насквозь и ни в коей мере не намеревалась быть соблазненной. Однако она была с ним настолько терпелива, что укрепила тот намек на влюбленность, которую внушили ее чары. Но и самое большое пренебрежение не обескуражило бы сэра Эдварда. Он был надежно вооружен против любого предельно недвусмысленного изъявления презрительности или отвращения. Если ее не удастся покорить влюбленностью, он должен будет ее похитить. Он свое дело знал. Уже у него было много прикидок на этот случай. Буде он вынужден поступить так, то, разумеется, хотел придумать нечто новенькое, чтобы превзойти своих предшественников. И ему было очень любопытно удостовериться, не нашелся бы в окрестностях Тимбукту уединенный домик для помещения там Клары. Но, увы, состояние его кошелька не отвечало расходам, которых требовал столь мастерский стиль. Предусмотрительность вынуждала его предпочесть самый скромный способ погубления и опозоривания предмета его влюбленности более эффектным.

В один прекрасный день вскоре после прибытия Шарлотты в Сэндитон она, поднимаясь с пляжа к Террасе, имела удовольствие увидеть стоящую перед дверями отеля карету, запряженную почтовыми лошадьми, видимо только что подъехавшую. Судя по количеству разгружаемого багажа, можно было надеяться, что какая-то респектабельная семья намерена пробыть тут долго.

Предвкушая, как она сообщит такую прекрасную новость мистеру и миссис Паркер, которые уже вернулись домой, она поспешила в Трафальгар-Хаус со всей быстротой, на какую была способна после двухчасовой схватки с чудесным ветром, дувшим прямо в лоб берегу. Но она еще не добралась до лужайки, когда увидела позади себя на довольно близком расстоянии незнакомую леди, быстро приближающуюся к ней. Она решила поспешить и, если удастся, войти в дом первой. Однако походка незнакомки оказалась быстрее. Шарлотта была на крыльце и позвонила, но дверь еще не открыли, когда та пересекла лужайку, и, когда слуга открыл дверь, они были равно готовы войти в дом.

Непринужденность леди, ее «как поживаете, Морган» на миг поразили Шарлотту изумлением, но в следующую секунду в передней появился мистер Паркер приветствовать сестру, которую увидел из окна гостиной. И ее тотчас познакомили с мисс Дианой Паркер. Появление ее вызвало удивление, но куда больше радости. Ничего не могло быть сердечнее приема, оказанного ей и мужем, и женой.

«Как она приехала? И с кем?» «Они просто счастливы, что поездка оказалась ей по силам!» «Само собой разумеется, что она остановится у них!»

Мисс Диане Паркер было года тридцать четыре. Среднего роста и худощава; более хрупкого вида, нежели болезненного; приятное лицо и очень живые глаза. Непринужденностью и открытостью ее манеры напоминали манеры брата, хотя в ее тоне было больше категоричности и меньше мягкости. К объяснениям она приступила без промедления. Поблагодарила их за приглашение, но «об этом и речи быть не может», ведь они приехали все трое с намерением снять жилье и пожить тут некоторое время.

Приехали все трое! Как! Сьюзен и Артур! Сьюзен тоже смогла приехать! Чудеснее быть не может!

— Да, мы приехали все трое. Иначе невозможно. Другого выхода не было. Вы услышите все подробности. Но, моя милая Мэри, пошли за детьми. Мне не терпится их увидеть.

— И как Сьюзен перенесла поездку? А как Артур? И почему мы не видим его здесь, с тобой?

— Сьюзен перенесла ее замечательно. Не сомкнув глаз ни ночью перед отъездом, ни прошлой ночью в Чичестере. А поскольку для нее это не так привычно, как для меня, я испытывала тысячу страхов за нее. Но она держалась замечательно. Ни одной значимой истерики, пока мы не завидели бедный старый Сэндитон. Но припадок был не слишком сильным и почти завершился, когда мы добрались до вашего отеля. Так что мы высадили ее из кареты вполне благополучно и с помощью только мистера Вудкока. И когда я рассталась с ней, она руководила выгрузкой багажа и помогала старику Сэму развязывать сундуки. Она просила передать ее наилучшие пожелания и тысячу сожалений, что она, такое недужное создание, не могла пойти со мной. Ну а бедный Артур и хотел, но при таком сильном ветре ему, решила я, не стоит подвергать себя опасности. Ведь я знаю, ему угрожает люмбаго, а потому я помогла ему надеть его теплое пальто и отправила на Террасу снять для нас что-нибудь. Мисс Хейвуд, наверное, видела нашу карету перед отелем. Я узнала мисс Хейвуд, едва увидела ее впереди меня на склоне. Милый Том, я так рада видеть, что ты ходишь так уверенно. Дай мне пощупать твою лодыжку. Отлично! Все хорошо и чисто. Твои сухожилия почти не пострадали, совсем незаметно. Ну а теперь объяснение, почему я здесь. В моем письме я сообщила тебе о двух больших семьях, которые надеялась обеспечить тебе. Из Вест-Индии и пансион...

Тут мистер Паркер придвинул свой стул еще ближе к сестре и вновь любовно взял ее руку, отвечая:

— Да-да! Как ты добра и заботлива!

— Вестиндийцы, — продолжала она, — которых я считаю наиболее значительной из этих двух, так сказать, лучшее из хорошего, оказались семьей некой миссис Гриффитс. Я знаю их только понаслышке. Ты, конечно, помнишь, как я упоминала мисс Кэппер, ближайшую подругу моей ближайшей подруги Фанни Нойс. Так мисс Кэппер чрезвычайно близка с некой миссис Дарлинг, которая состоит в постоянной переписке с самой миссис Гриффитс. Такая коротенькая цепочка, как ты видишь, между нами, и все звенья на месте. Миссис Гриффитс собиралась поехать к морю ради своей молодежи и выбрала побережье Сассекса, но была в нерешительности, где именно. Ей хотелось приватности, и она написала своей подруге миссис Дарлинг, спрашивая ее мнения. А мисс Кэппер как раз гостила у миссис Дарлинг, когда пришло письмо миссис Гриффитс, и миссис Дарлинг посоветовалась с ней, и она тут же написала Фанни Нойс и упомянула про это ей. А Фанни, всегда думающая о нас, немедля взяла перо и ознакомила меня с положением вещей, только не упоминая имен, они стали известными только позже. Я могла сделать только одно. Я ответила на письмо Фанни с той же почтой, настаивая на рекомендации Сэндитона. Фанни опасалась, что у вас нет достаточно большого дома для такой семьи... Но моя история слишком уж затянулась. Ты видишь, как все это устроилось. Вскоре затем я имела удовольствие узнать через эту же простенькую цепочку, что миссис Дарлинг рекомендовала Сэндитон и что вест-индийцы очень склонны отправиться туда. Таково было положение дел, когда я написала тебе, но два дня назад, да-да, позавчера, я вновь получила весточку от Фанни Нойс, что она получила весточку от мисс Кэппер, которая из письма миссис Дарлинг поняла, что миссис Гриффитс в письме, адресованном миссис Дарлинг, выразила некоторые сомнения касательно Сэндитона. Я объясняю ясно? Я ни за что не хотела бы выражаться неясно

— О! Абсолютно, абсолютно! Ну и?

— Причина колебаний заключалась в том, что у нее здесь нет никаких связей, а потому и возможности удостовериться, что по прибытии она будет устроена надлежащим образом. Она особенно взыскательна и дотошна касательно всего этого не столько ради себя и своих дочерей, сколько из-за некой мисс Лэмб, юной барышни (вероятно, племянницы), находящейся на ее попечении. Мисс Лэмб — обладательница огромного состояния, она побогаче всех остальных, а здоровье ее очень деликатно. Из всего этого достаточно ясно видно, какая миссис Гриффитс женщина — настолько беспомощная и вялая, насколько могут сделать нас богатство и жаркий климат. Но мы не рождаемся равными по энергичности. Так что было делать? Я какое-то время колебалась, рекомендовать ей написать тебе или же миссис Уитби, чтобы обеспечить им дом, но ни то, ни другое меня не устраивало. Терпеть не могу затруднять других, если мне по силам действовать самой, и совесть сказала мне, что тут требуюсь я. Семья беспомощных страдалиц, которым я могу существенно услужить. Я посоветовалась со Сьюзен. Ее осенила та же мысль, что и меня. Артур не возражал, и наш план был составлен немедленно. Мы тронулись в путь вчера утром в шесть, покинули Чичестер в тот же час сегодня, и вот мы здесь.

— Превосходно! Превосходно! — вскричал мистер Паркер. — Диана, ты несравненна в заботах о своих друзьях и творя добро всему свету. Не знаю подобных тебе! Мэри, любовь моя, разве она не бесподобное создание? Ну а теперь, какой дом ты намерена арендовать для них? Сколько их в семье?

— Понятия не имею, — ответила его сестра. — Ни малейшего. Не получила никаких подробностей. Но я абсолютно убеждена, что самый большой дом в Сэндитоне не может оказаться слишком большим. Очень вероятно, что им понадобится еще и второй. Однако я сниму только один, причем только на неделю... Мисс Хейвуд, я вас удивляю. Вижу по вашему лицу, что вы не привыкли к таким быстрым мерам.

Выражения «назойливые вмешательства», «энергичность на грани безумия» как раз мелькнули в мыслях Шарлотты, но вежливый ответ ее не затруднил:

— Полагаю, у меня может быть удивленный вид, — сказала она, — поскольку все это требует огромных усилий, а я знаю, как плохо здоровье и ваше, и вашей сестры.

— Да, поистине плохое. Думается, в Англии не найдется трех других страдальцев, имеющих печальное право называться так. Но, моя дорогая мисс Хейвуд, мы присланы в сей мир приносить елико возможную пользу, и, если дарована некоторая сила духа, никакая телесная слабость не послужит нам извинением и не подвигнет нас сослаться на нее. Мир заметно разделен между слабыми духом и сильными, между теми, кто способен действовать и кто не способен, и священный долг способных не упускать ни единого случая принести пользу. Недуги моей сестры и мои, к счастью, не того свойства, чтобы сей же момент угрожать нашей жизни. И до тех пор, пока мы в силах быть полезными другим, по моему убеждению, тело только выигрывает от освежения, которое получает дух, исполняя свой долг. Я ехала, помня об этом, и чувствовала себя совсем здоровой.

Появление детей оборвало этот маленький панегирик ее характеру.

Затем, приласкав их по очереди, она собралась уйти.

«Не можешь ли ты пообедать с нами? Не удастся ли убедить тебя пообедать с нами?» — послышалось затем. А когда это было абсолютно отвергнуто, последовало: «А когда мы увидим тебя опять?» и «Как мы можем быть тебе полезны?» И мистер Паркер сердечно предложил свои услуги по аренде дома для миссис Гриффитс.

— Я приду к тебе, как только пообедаю, — сказал он, — и мы займемся этим вместе.

И сразу услышал отказ.

— Нет, мой дорогой Том, ты и шагу не сделаешь ни в одном моем деле, ни в коем случае. Твоей лодыжке необходим отдых, я вижу по положению твоей ступни, что ты ее уже переутомил. Нет, я займусь снятием дома немедленно. Наш обед заказан только на шесть, и к этому времени, уповаю, я уже все устрою. Сейчас всего лишь половина пятого. Ну а касательно того, чтобы еще раз увидеть меня сегодня, я ничего сказать не могу; остальные пробудут в отеле весь вечер и будут в восторге увидеть тебя в любую минуту, но, вернувшись, я узнаю, что Артур устроил для нас самих, и, вероятно, сразу после обеда мы снова выйдем для окончательного улаживания; ведь мы надеемся водвориться в то или иное жилье после завтрака завтра утром. Я не слишком уверена, насколько у бедного Артура достанет умения арендовать что-либо, но он, казалось, был очень доволен этим поручением.

— Я думаю, ты слишком утомляешь себя, — сказал мистер Паркер. — И можешь совсем лишиться сил. После обеда тебе ни в коем случае не следует снова выходить.

— Да, разумеется, вам не следует этого делать, — вскричала его супруга, — ведь обед для вас для всех не более чем название и не подкрепит вас. Я знаю, как мало вы все едите. И без всякого аппетита.

— Мой аппетит последнее время очень улучшился, уверяю вас. Я пила горькую настойку моего собственного изготовления, и она сотворила чудеса. Сьюзен ничего не ест, не спорю, а ближайшее время мне ничего не будет нужно — после путешествия я ничего не ем около недели. Ну а Артур чрезмерно расположен к еде. Мы часто вынуждены его сдерживать.

— Но ты ничего не сказала мне о другой семье, приезжающей в Сэндитон, — сказал мистер Паркер, провожая ее к входной двери. — Кэмберуэльском пансионе; каковы наши шансы на них?

— О! Верные, абсолютно верные. Они было выпали у меня из памяти, но три дня назад я получила письмо от моей подруги миссис Шарль Дюпюи, и оно успокоило меня относительно Кэмберуэлла. Кэмберуэлл будет здесь наверняка. Эта добрая женщина (я не знаю ее имени), не будучи столь богатой и независимой, как миссис Гриффитс, может приехать и выбрать сама. Я расскажу тебе, как вышла на нее. Миссис Шарль Дюпюи живет почти дверь в дверь с леди, родственник которой недавно поселился в Клэпеме, и он посещает пансион, чтобы давать уроки элоквенции и изящной литературы некоторым ученицам. Я достала для него зайца у одного из друзей Сидни, так что он рекомендовал Сэндитон. Без моего личного вмешательства. Все устроила миссис Шарль Дюпюи.

Не миновало и недели с тех пор, как чувства мисс Дианы Паркер предупредили ее, что в нынешнем ее состоянии морской воздух убьет ее, а теперь она была в Сэндитоне и полагала пробыть там некоторое время, словно совершенно позабыв, что написала или предчувствовала что-либо подобное. Шарлотта не могла не заподозрить большую долю фантазии в столь эксцентричном состоянии здоровья. Недуги и необычайные исцеления больше походили на развлечения живых умов, которым нечем заняться, нежели на подлинные болезни и выздоровления. Паркеров как семью, без сомнения, отличали сила воображения и энергичность чувств. Но если старший брат нашел для их переизбытка отдушину в прожектерстве, сестры, видимо, вынуждены были расходовать свои на изобретение странных недугов.

Однако, очевидно, живость их духа не целиком поглощалась этим занятием; часть воплощалась в ревностном стремлении приносить пользу. Казалось, им необходимо было либо хлопотать ради блага других людей, либо самим быть смертельно больными. Собственно говоря, некоторая слабость конституции в соединении с злополучным пристрастием к лечебным снадобьям, преимущественно шарлатанским, породили у них раннюю склонность к различным заболеваниям в разные времена. Остальные их страдания порождались фантазией, любовью чем-то выделяться и любовью к чудесам. Сердца у них были добрые, чувства в большинстве похвальные, но дух лихорадочной активности и гордость, что делают они больше, чем кто-либо еще, имели свою долю во всех их благих начинаниях. А вдобавок тщеславие — не только в том, что они делали, но и в их страданиях.

Мистер и миссис Паркер большую часть вечера провели в отеле, но Шарлотта лишь два-три раза видела мисс Диану, поспешающую в поисках жилища для дамы, которую в жизни не видела и которая ей этого не поручала. Со второй сестрой и младшим братом она познакомилась только на следующий день, когда, перебравшись в свое новое жилище и оставаясь в полном здравии, они пригласили брата, невестку и ее выпить у них чаю.

Устроились они в одном из домов Террасы, и она увидела, что они приготовились провести вечер в маленькой уютной гостиной с прекрасным видом на море, буде они были бы расположены любоваться им. Однако, хотя был приятный английский летний день, они не только не открыли окно, но софа и стол и вообще вся мебель были сосредоточены в противоположном конце комнаты, где в камине весело пылал огонь. Мисс Паркер, к которой Шарлотта, памятуя о трех зубах, выдернутых в один день, приблизилась с особой степенью почтительного сострадания, мало отличалась от сестры как внешностью, так и манерами, хотя была более худой и замученной нездоровьем и лечением, менее целеустремленной с виду и с более тихим голосом. Однако весь вечер она говорила столь же безудержно, как Диана. Если отбросить то, что сидела она, сжимая в руке нюхательные соли, два-три раза приняла капли из одного флакона в ряду нескольких, уютно выстроившихся на каминной полке, а кроме того, гримасничала и странно подергивалась, Шарлотта не разглядела симптомов болезни, какую она с дерзновенностью собственного крепкого здоровья не взялась бы излечить, погасив огонь, открыв окно и тем или иным способом избавившись от капель и нюхательных солей. Ей было очень любопытно увидеть мистера Артура Паркера. Она воображала его плюгавым хилого вида юношей и была поражена, увидев, что он одного роста с братом, много шире его в плечах и вообще могучего вида крепыш. Единственным намеком на болезненность был мучнистый цвет его лица.

Диана, бесспорно, была главой семьи, главным зачинщиком и деятелем. Она все утро провела на ногах, занимаясь делами миссис Гриффитс или их собственными, но выглядела самой бодрой в их троице. Сьюзен только руководила их окончательным переселением из отеля и сама принесла два тяжелых баула. Артур же счел воздух слишком холодным, а потому просто твердой походкой прошел из отеля в дом и с гордостью расположился у огня, который развел и поддерживал наилучшим образом.

Диана, в сущности, занималась домашними заботами, исключавшими какой-либо расчет, но, по собственному признанию, она ни разу не присела в течение семи часов, и теперь призналась, что немножко подустала. Однако она слишком преуспела для подлинного утомления. Ведь ходя туда-сюда и ведя переговоры, она не только обеспечила миссис Гриффитс надлежащий дом за восемь гиней в неделю, но, кроме того, открыла столько переговоров с кухарками, горничными, прачками и купальщицами, что миссис Гриффитс могла по прибытии взмахом руки призвать их к себе и сделать свой выбор. Заключительным усилием Дианы в этом деле были несколько учтивых строчек обо всем вышеупомянутом, адресованных непосредственно самой миссис Гриффитс. Время не позволяло воспользоваться кружной цепочкой передачи сведений, к которой она прибегала до сих пор.

Мистер и миссис Паркер, а также Шарлотта, видели две почтовые коляски, подъезжавшие к отелю, когда они уходили оттуда. Радостное зрелище, пища для всяких догадок. Обе мисс Паркер и Артур тоже что-то углядели. Из их окна им было видно, что действительно в отель кто-то прибыл, но не кто именно и не в каком числе. Прибывшие подъехали в двух наемных экипажах. Не кэмберуэльский ли это пансион? Однако мистер Паркер был уверен в прибытии какой-то новой семьи.

Когда наконец они все уселись после нескольких задержек, чтобы посмотреть на море и на отель, место Шарлотты оказалось рядом с Артуром, который сидел у огня и блаженствовал, что придало особенную цену его учтивости, когда он предложил ей свой стул. Она без колебаний отказалась, и он с большим удовлетворением снова сел. Она подвинула свой стул так, чтобы использовать все преимущества его фигуры в качестве экрана, и была очень благодарна каждому добавочному дюйму спины и плеч, превзошедшему ее ожидания. Артура отличала грузность не только телосложения, но и духа, однако его разговорчивости это не мешало, и, пока остальные четверо беседовали больше друг с другом, он, совершенно очевидно, не считал тяжким наказанием соседство красивой молодой женщины, требующей по законам вежливости некоторого внимания. Как заметил со значительным удовольствием его брат, считавший, что ему необходимо какое-то побуждение для действий, какой-то сильный повод для одушевления.

Таким было воздействие юности и красоты, что он даже начал почти извиняться за огонь в камине.

— Дома мы обошлись бы без него, — сказал он, — но морской воздух ужасно сырой, а я ничего так не боюсь, как сырости.

— Очень удачно, — сказала Шарлотта, — что я никогда не замечаю, сыр ли воздух или сух. В нем всегда есть что-то подкрепляющее меня и ободряющее.

— Воздух я люблю не менее, чем кто-либо еще, — ответил Артур. — Мне очень нравится стоять у открытого окна, когда нет ветра, но, к несчастью, сырой воздух не любит меня. Он вызывает у меня ревматизм. Вы ревматизмом не страдаете, я полагаю?

— Нисколько.

— Великое благо... Но быть может, вы нервозны?

— Нет, насколько я знаю. Понятия не имею, чем я страдаю.

— Я очень нервозен. Сказать правду, нервы — худшая часть моих недугов, по моему мнению. Сестры думают, будто дело в желчи, но я сомневаюсь.

— На мой взгляд, вы правы, сомневаясь, пока возможно.

— Страдай я желчью, — продолжал он, — вино, знаете ли, было бы мне вредно, однако оно всегда мне полезно. Чем больше вина я выпью, умеренно, конечно, тем лучше себя чувствую. Мне всегда лучше всего по вечерам. Если бы вы увидели меня до обеда, то сочли бы весьма жалким существом.

Шарлотта легко ему поверила. Однако ничем этого не выразила и сказала только:

— Насколько я понимаю суть нервных недугов, то лучшее средство от них это свежий воздух и упражнения, ежедневные регулярные упражнения, и я порекомендовала бы вам уделять им больше времени, чем, подозреваю, вы им уделяете сейчас.

— О, упражнения вполне в моем вкусе, — ответил он. — И пока я здесь, предполагаю много гулять, если позволит погода. Буду выходить каждое утро перед завтраком и несколько раз пройдусь по Террасе. И вы будете часто видеть меня в Трафальгар-Хаусе.

— Но дойти до Трафальгар-Хауса? Разве это можно счесть таким уж упражнением?

— В смысле расстояния, конечно, нет, но склон ведь очень крутой! Подниматься пешком на этот холм в разгар дня значит ввергнуть себя в такую испарину! К тому времени, когда я доберусь туда, вам покажется, будто я принял ванну! Я очень легко потею, а это вернейший симптом нервозности.

Они теперь так углубились в недуги и симптомы, что появление слуги с чайным подносом Шарлотта сочла счастливым избавлением. Артур моментально и поразительно изменился. Его внимание было тотчас отвлечено. Он забрал свое какао с подноса, на котором, казалось, стояло столько же чайничков и тому подобного, сколько в комнате находилось людей. Мисс Паркер пила один травяной настой, а мисс Диана другой. Он же, повернувшись к огню, помешивал угли и заставлял пламя плясать по своему вкусу, поджаривая несколько ломтиков хлеба, поданных в вазе. И пока это все не завершилось, Шарлотта не слышала его голоса, если не считать самодовольного бормотания и похвал себе.

Однако, завершив свои труды, он вновь придвинулся к ней, столь же галантно, как и прежде, и доказал, что трудился не только ради себя, настойчиво предлагая ей какао и поджаренный хлебец. Но она уже взяла чашку чая, что его очень удивило — настолько полностью он был поглощен собой.

— Я полагал, что успею, — сказал он, — но варка какао требует времени.

— Я весьма вам благодарна, — ответила Шарлотта, — но я предпочитаю чай.

— Ну, так я налью себе, — сказал он. — Большая чашка некрепкого какао каждый вечер очень меня подкрепляет.

Однако, когда он начал наливать себе это некрепкое какао, Шарлотта заметила, что струя была густой и очень темной. И в ту же секунду обе его сестры вскрикнули:

— Ах, Артур, ты каждый вечер варишь какао все более крепким!

На что Артур ответил чуть виновато:

— Да, сегодня оно, пожалуй, крепче, чем следовало бы.

Этот обмен репликами убедил Шарлотту, что Артур куда менее склонен голодать, чем хотелось бы им, и имеет тут свое мнение. Он, бесспорно, был рад перевести разговор на поджаренный хлеб, не слушая сестер.

— Надеюсь, вы съедите хлебец-другой, — сказал он. — Льщу себя мыслью, что в поджаривании я мастак. Хлебцы у меня никогда не подгорают. Поначалу я не подношу их к огню слишком близко, и все-таки, как видите, все до единого уголки золотятся. Надеюсь, вам нравится поджаренный хлеб?

— Очень, если он в меру намазан маслом, — сказала Шарлотта. — Но только в таком случае.

— Как и мне, — сказал он чрезвычайно довольный. — В этом мы вполне согласны. Поджаренный хлеб без всего не только не полезен, считаю я, но, наоборот, очень вреден для желудка. Не смягченный маслом, он плохо воздействует на оболочку желудка. Я в этом убежден. Буду иметь удовольствие незамедлительно намазать ломтик для вас, а затем намажу несколько для себя. Да-с, крайне вреден для оболочки желудка, хотя убедить в этом некоторых людей невозможно. Он вызывает раздражение, воздействует, как терка для мускатных орехов.

Однако ему не удалось получить масло в свое распоряжение без борьбы: сестры предъявили ему обвинение, что он ест слишком много, и заявили, что ему нельзя доверять. Он же утверждал, что ест ровно столько, сколько требует оболочка его желудка, а, кроме того, масло он хотел взять только для мисс Хейвуд.

Такая ссылка не могла не принести успеха. Он получил масленку и намазал ломтик для нее с такой аккуратностью, которая по крайней мере восхитила его самого. Но когда с ее ломтиком было покончено и он взялся за свой, Шарлотта едва сдержалась, наблюдая, как он следит за своими сестрами, тщательно соскребая почти столько же масла, сколько намазал, а затем, выбрав удобный миг, жирно его намазал и тотчас отправил в рот. Бесспорно, мистер Артур Паркер наслаждался своими недугами совсем иначе, чем его сестры. Отнюдь не столь одухотворенно. К нему липло немало земного хлама.

Шарлотта не могла не заподозрить, что он выбрал такой образ жизни главным образом, потакая ленивости своей натуры. И полон решимости не страдать никакими недугами, кроме тех, что требуют теплых комнат и сытного питания.

Однако вскоре она обнаружила, что кое в чем он следует своим сестрам.

— Как! — сказал он. — Вы осмеливаетесь выпить в один вечер две чашки крепкого зеленого чая? Какие же у вас нервы! До чего я вам завидую! Да если бы я выпил одну такую чашку, как, по-вашему, она на меня подействовала бы?

— Быть может, не позволила бы вам уснуть до утра, — ответила Шарлотта в намерении помешать ему и дальше пытаться удивлять ее, в свою очередь, ошеломив его обширностью собственных познаний.

— О, будь это все! — воскликнул он. — Нет, на меня он действует подобно яду, и через пять минут после глотка мой правый бок оказывается парализованным. Это кажется невероятным, но со мной так случалось столь часто, что никаких сомнений у меня нет. Мой правый бок полностью парализуется на несколько часов!

— Бесспорно, это выглядит странно, — ответила Шарлотта невозмутимо, — но, посмею сказать, это показалось бы наипростейшей вещью в мире тем, кто научно изучает правые бока и зеленый чай, досконально понимая все варианты их взаимодействия.

Вскоре после чая мисс Диане Паркер принесли письмо из отеля.

— От миссис Шарль Дюпюи, — сказала она. — Вес- точка для меня.

Затем, прочитав несколько строк, она воскликнула:

— Ну, просто поразительно! Поразительнее не бывает! У них обеих одинаковые фамилии. Две миссис Гриффитс! Это рекомендательное письмо мне от леди из Кэмберуэлла, и ее фамилия тоже Гриффитс!

Еще несколько строк, и краска прилила к ее щекам, в крайнем волнении она добавила:

— Ничего более странного быть не может! Еще и мисс Лэмб! Молодая вест-индийка с большим состоянием... Но они не могут быть теми же самыми! Никак не могут!

В поисках утешения она прочла письмо вслух. Оно всего лишь «представляло мисс Диане Паркер подательницу сего миссис Гриффитс из Кэмберуэлла и трех опекаемых ею барышень. Миссис Гриффитс, никого не зная в Сэндитоне, нуждалась в респектабельной рекомендации, а потому миссис Шарль Дюпюи через посредство приятельницы снабдила ее этим письмом, зная, что не может оказать своей дорогой Диане большей услуги, чем предоставить ей случай быть полезной.

Миссис Гриффитс больше всего заботит надлежащее устройство и комфорт одной из порученных ее заботам барышень, мисс Лэмб, юной вест-индийки, обладательницы крупного состояния и деликатного здоровья».

Это было весьма странно! Весьма поразительно! Весьма необычно! Однако они все признали невозможным, будто двух отдельных семей не существует. Столь разные сведения в сообщениях о каждой исключали что-либо подобное. Должны существовать две семьи. «Невозможно» и «невозможно» повторяли они вновь и вновь с горячностью. Случайное совпадение фамилий и обстоятельств, как бы оно ни поражало в первую секунду, на самом деле невероятным вовсе не было. На том и порешили.

Сама мисс Диана нашла мгновенный способ покончить с недоумением. Она накинет шаль на плечи и вновь похлопочет. Как она ни утомлена, она должна тотчас отправиться в отель, установить истину и предложить свои услуги.

Не убедительно! Как бы все племя Паркеров ни твердило друг другу, никакие их утверждения не могли сделать более счастливой катастрофу, что семья из Суррея и семья из Кэмберуэлла была одной и той же семьей. Богатые вест-индийцы и пансион благородных девиц все приехали в Сэндитон в тех двух почтовых колясках. Та миссис Гриффитс, которая, по словам ее подруги миссис Дарлинг, колебалась, ехать ли ей, кому поездка была не по силам, оказалась той самой миссис Гриффитс, чьи планы в тот же самый период были (в другом изложении) полностью обдуманы и которая не страшилась никаких трудностей.

Все несоответствия в сообщениях о миссис Гриффитс вполне можно было поставить в счет тщеславию, неосведомленности и промахам всех вовлеченных в это дело бдительностью и предусмотрительностью мисс Дианы Паркер. Ее ближайшие подруги по необходимости должны были отличаться той же назойливой настырностью, что и она сама, а писем, пересказов и весточек вполне хватало, чтобы представить все точно наоборот. Мисс Диана, вероятно, ощущала некоторую неловкость, когда была вынуждена признать свою ошибку. Длинное путешествие из Гемпшира абсолютно зазря, разочарованный брат, дорогостоящий дом, оказавшийся на неделю нанятым ею, — все это должно было занимать ее мысли, но хуже всего, разумеется, должно было быть ощущение, что она менее проницательна и непогрешима, чем себя считала.

Однако все это как будто тяготило ее совсем недолго. Тех, с кем можно было разделить стыд и позор, нашлось предостаточно. И когда она определила доли миссис Дарлинг, мисс Кэппер, Фанни Нойс, миссис Шарль Дюпюи, на ее долю остался сущий пустяк. Во всяком случае, на следующее утро все видели, как она ходила с миссис Гриффитс в поисках жилья для той.

Миссис Гриффитс оказалась дамой самого благородного воспитания и поддерживала себя, принимая в свой пансион юных барышень, которые либо нуждались в учителях для завершения своего образования, либо в крове для начала своих выездов. Под ее опекой были не только те три, с которыми она приехала в Сэндитон, но и другие, в этот момент отсутствовавшие. Из этих трех, да и всех остальных тоже, мисс Лэмб, бесспорно, вне всяких сравнений, была самой важной и бесценной, так как платила в соответствии со своим богатством. Лет семнадцати, наполовину мулатка, зябкая и хрупкая, с собственной горничной. Ей предназначалась лучшая комната, а также главенствующее место во всех планах миссис Гриффитс.

Остальные барышни, две мисс Бофорт, были именно такими юными девицами, каких можно увидеть по меньшей мере в одной семье из трех по всему королевству. Недурной цвет лица, округлые фигуры, прямая осанка и самоуверенный вид. Они были светски отполированы и очень невежественны, деля свое время между занятиями, долженствующими вызывать восхищение, и теми трудами и плодами изобретательности, помогавшими им одеваться в стиле, что иначе было бы им не по карману. Они одни из первых следовали всем изменениям моды, и все это ради того, чтобы пленить какого- нибудь мужчину, более состоятельного, чем они.

Миссис Гриффитс избрала такое маленькое уединенное местечко, как Сэндитон, ради мисс Лэмб. А обе мисс Бофорт, хотя, натурально, предпочли бы что угодно малости и уединенности, на протяжении весны были втянуты в неизбежные расходы на шесть новых платьев каждой для трехдневного визита, и им пришлось обходиться Сэндитоном, пока их обстоятельства не поправятся. Там, взяв на прокат арфу для одной и купив другой бумагу для рисования, а также со всеми нарядами уже в их распоряжении, они намеревались быть очень экономными, и очень элегантными, и жить в уединении, хотя обе мисс Бофорт уповали на похвалы и пленение всех, кто будет прогуливаться там, куда достигают звуки инструмента старшей; мисс же Летиция уповала на любопытство и восхищение всех, кто окажется поблизости, пока она будет делать наброски. И обе утешались намерением выглядеть самыми модными барышнями тут. Рекомендация миссис Гриффитс мисс Диане Паркер немедленно обеспечила им знакомство с владельцем Трафальгар-Хауса и его семьей, а также с Денхемами. Так что обе мисс Бофорт вскоре были вполне удовлетворены «кругом, в котором они вращались в Сэндитоне», если употребить надлежащую фразу, поскольку теперь всем положено «вращаться в кругу», и преобладанием этого вращательного движения, пожалуй, можно объяснить пустоголовость и фальшивые шаги многих и многих.

У леди Денхем были другие причины нанести визит миссис Гриффитс, кроме оказания любезности Паркерам. Мисс Лэмб была той очень молодой барышней, болезненной и богатой, которая ей требовалась, и она завязала это знакомство ради сэра Эдварда и ради своих удойных ослиц. Вопрос о том, как это может обернуться с баронетом, пока оставался открытым, но что до ослиц, она очень скоро убедилась, что ее расчеты на прибыль останутся тщетными. Миссис Гриффитс не разрешала мисс Лэмб даже малейшего симптома недугов или упадка сил, при которых ослиное молоко могло бы принести облегчение. «Мисс Лэмб находится под постоянным наблюдением опытного врача, и они свято выполняют все его предписания». И за исключением тонизирующих пилюль, собственности ее собственного двоюродного брата, миссис Гриффитс никогда ни на йоту не отклонялась от полученных медицинских указаний.

Угловой Дом Террасы был тем, в который мисс Диана Паркер имела удовольствие водворить своих новых друзей. И, учитывая, что его фасад выходил на излюбленное место отдыха посетителей Сэндитона, а из боковых окон было видно все происходящее в отеле, найти более удобный приют для уединения обеих мисс Бофорт было бы невозможно. И потому, задолго до того, как обзавестись арфой и бумагой для рисования, они, часто появляясь в низком окне верхнего этажа, чтобы закрыть ставни или открыть ставни, чтобы установить цветочный горшок на балконе или посмотреть в подзорную трубу неизвестно на что, сумели заставить много глаз обратиться вверх и соблазнить многих взирающих воззриться еще раз.

Крохотная новинка производит большой эффект в таком маленьком местечке. И мисс Бофорт, хотя обе были бы ничем в Брайтоне, не могли водвориться тут и не привлечь к себе внимания. И даже мистер Артур Паркер, хотя и мало склонный к излишним усилиям, всегда на пути к брату покидал Террасу мимо Углового Дома ради взгляда на обеих мисс Бофорт, хотя это добавляло лишнюю четверть мили дороги и две лишние ступеньки при подъеме на холм.

Шарлотта прожила в Сэндитоне десять дней, так и не побывав в Сэндитон-Хаусе — все попытки нанести визит леди Денхем предотвращались встречей с ней. Однако теперь его предстояло безоговорочно нанести в более ранний час со всей почтительностью к леди Денхем и возможностью Шарлотты поразвлечься.

— И если представится случай, любовь моя, — сказал мистер Паркер (который не намеревался сопровождать их), — полагаю, вам следует упомянуть бедных Муллинсов и выяснить отношение ее милости к подписке д ля них. Я не сторонник благотворительных подписок на курортах. Своего рода налог на всех приезжих. Однако, поскольку их нужда крайне велика и я вчера почти обещал несчастной женщине что-то сделать для нее, то, полагаю, нам следует заняться подпиской, и чем раньше, тем лучше, а имя леди Денхем, возглавляющее список, просто необходимо для зачина. Вы не против поговорить с ней об этом, Мэри?

— Я сделаю все, что вы мне скажете, — ответила его жена, — но вы сами сделаете это куда лучше. Я не найду, что сказать.

— Моя дорогая Мэри! — воскликнул он. — Просто невозможно, чтобы вы не нашлись. Ничего не может быть проще. Вам достаточно лишь описать нынешнее тяжкое положение этого семейства, их мольбу ко мне о помощи и мою готовность открыть маленькую подписку, если она даст свое одобрение.

— Ничего легче быть не может! — вскричала мисс Диана Паркер, которая как раз навестила их. — Все сказано и сделано быстрее, чем ваш разговор об этом. И, Мэри, когда ты коснешься темы подписки, я буду очень тебе благодарна, если ты упомянешь леди Денхем про очень печальный случай, описанный мне наитрогательнейшим образом. В Вустершире есть бедная женщина, в которой некоторые мои друзья принимают живейшее участие, и я взялась собрать для нее все, что сумею. Если ты упомянешь это обстоятельство леди Денхем — а леди Денхем может пожертвовать, если ее атаковать должным образом! По-моему, она из тех, кто, развязав шнурок своего кошелька, охотно расщедрится на десять гиней, а не только на пять. А потому, если ты найдешь ее в щедром настроении, так упомяни еще одно благотворительное начинание, которое я — и еще некоторые — принимаю близко к сердцу: учреждение благотворительной кассы в Бертон-он-Тренте. И еще семья бедняги, которого повесили в Йорке после прошлого выездного суда. Хотя мы сумели собрать сумму, какую наметили для них, все же, если ты сумеешь выжать из нее гинею для них, так почему бы не попробовать?

— Моя дорогая Диана! — воскликнула миссис Паркер. — Мне столь же немыслимо упомянуть все это леди Денхем, как попытаться летать.

— В чем трудность? Жаль, я не могу пойти с тобой сама, но через пять минут я должна быть у миссис Гриффитс, чтобы убедить мисс Лэмб окунуться в первый раз. Она до того перепугана, бедняжка, что я обещала придти и подбодрить ее и сесть с ней в купальную повозку, если она захочет. А потом я должна поспешить домой, так как в час Сьюзен предстоят пиявки, а это займет три часа. Вот почему у меня нет ни единой свободной минуты. К тому же (говоря между нами) мне самой сейчас следовало бы лежать в постели, ведь я еле держусь на ногах, и когда с пиявками будет покончено, думается, мы обе вернемся в наши комнаты до конца дня.

— Мне очень жаль слышать это, но в таком случае, надеюсь, Артур навестит нас.

— Если Артур послушает моего совета, он тоже ляжет в постель. Ведь если он останется на ногах один, то наверняка съест и выпьет больше, чем ему полезно. Но ты видишь, Мэри, мне никак не возможно пойти с тобой к леди Денхем.

— Впрочем, Мэри, я подумал и решил не затруднять вас разговором о Муллинсах. Я сам найду случай поговорить с леди Денхем. Я знаю, как вас тяготят мысли о делах, требующих неотложных мер.

Поскольку он отказался от своей просьбы, его сестра уже не могла настаивать на своих, что и было его целью, поскольку он понимал всю их неприличность и неблагоприятную тень, какую они бросят на его более достойный замысел. Миссис Паркер в восторге от отмены этого поручения счастливо направилась со своей приятельницей и своей дочуркой в Сэндитон-Хаус.

Утро выдалось душным и туманным. И когда они добрались до вершины, то некоторое время никак не могли разглядеть, что за экипаж поднимается по косогору. Он казался то двуколкой, то фаэтоном, то запряженным одной лошадью, то четверней, и как раз, когда они склонялись в пользу упряжки цугом, юные глазки маленькой Мэри разглядели кучера, и она сообщила:

— Это дядя Сидни, мама, правда-правда!

Так оно и оказалось.

Мистер Сидни Паркер, везущий своего слугу в весьма элегантном экипаже, тут же поравнялся с ними, и все они остановились на несколько минут. Обхождение Паркеров друг с другом не оставляло желать ничего лучшего, так что встреча Сидни с невесткой была очень дружеской, она ни на секунду не усомнилась, что он направляется в Трафальгар-Хаус. Это, однако, оказалось не так. «Он едет из Истбурна, намереваясь два-три дня — уж как получится — провести в Сэндитоне. Но остановится в отеле, где к нему присоединятся два-три друга».

В остальном — обычные вопросы и ответы, ласковые шутки с маленькой Мэри и очень учтивый поклон и комплимент по адресу мисс Хейвуд, когда их представили друг другу. После чего они расстались до встречи через пару часов. Сидни Паркеру было лет двадцать семь- двадцать восемь. Настоящий красавец, изящная непринужденность манер и очень живое лицо.

Эта нежданная встреча дала пищу для очень приятного разговора. Миссис Паркер говорила о том, как обрадуется ее муж, и смаковала пользу, которую принесет Сэндитону приезд Сидни.

Дорога к Сэндитон-Хаусу была широкой, красивой, обсаженной деревьями и пролегала среди лугов. Через четверть мили она привела их ко вторым воротам в парк, который, хотя и небольшой, обладал всей красотой и респектабельностью, какие могут придавать величественные деревья. Въездные ворота находились у самого угла ограды, так близко к границе парка, что внешняя ограда словно надвигалась на дорогу, но затем угол здесь и изгиб там отодвинул их на более удобное расстояние. Ограда представляла собой надлежащую парковую решетку в превосходном состоянии, и почти всюду ей следовали купы прекрасных вязов или ряды старых тернов.

Почти всюду приходится добавить, так как были и пустые промежутки. Шарлотта, едва они миновали ограду, заметила что-то белое и женственное по ту ее сторону и тотчас вспомнила про мисс Бреретон. Шагнув к решетке, она увидела совершенно ясно туману вопреки мисс Бреретон, которая сидела довольно близко от нее над склоном, продолжающимся за решеткой, где ее огибала узкая тропинка. Мисс Бреретон сидела словно бы в невозмутимом спокойствии, а рядом с ней сидел сэр Эдвард Денхем.

Они сидели так близко друг к другу, поглощенные тихим разговором, что Шарлотта тотчас отступила и не произнесла ни слова — ничего другого ей не оставалось. Их целью, несомненно, было уединение. И это не могло не вызвать у нее тревоги за Клару. Однако положение той нельзя было судить излишне строго.

Шарлотта рада была убедиться, что миссис Паркер ничего не заметила. Не будь Шарлотта значительно выше ее ростом, то белые ленты мисс Бреретон не попали в поле зрения ее более наблюдательных глаз. Какие бы моральные размышления ни вызвало это зрелище этого тет-а-тета, Шарлотта не могла не задуматься о чрезвычайных трудностях, которые должны были преодолевать тайные влюбленные, чтобы находить надежное место для украденных минут свидания. Вероятно, они полагали, что тут находятся в полной безопасности от непрошеных глаз. Перед ними открытый луг, крутой склон и решетка у них за спиной — место, где, возможно, никогда не ступала нога человека, и густой туман в помощь. Но она же увидела их здесь. Им действительно приходилось нелегко.

Дом был большим и красивым. Дверь им открыли два лакея, на всем лежал отпечаток безупречного порядка и благоустроенности. Леди Денхем гордилась щедрыми тратами на содержание своего дома и извлекала большое удовольствие из великолепия своего образа жизни.

Их проводили в гостиную красивых пропорций и красиво обставленную, хотя мебель была не новой и только поддерживалась в безупречном состоянии. Леди Денхем там не оказалось. У Шарлотты было время оглядеться и услышать от миссис Паркер, что помещенный над каминной полкой портрет дородного джентльмена во весь рост, сразу же привлекший ее внимание, это портрет сэра Генри Денхема и что одна из миниатюр в другой части гостиной, почти незаметная, изображает мистера Холлиса.

Бедный мистер Холлис! Невозможно было не почувствовать, что с ним обошлись безжалостно, вынудив отодвинуться в тень в его собственном доме и видеть, что лучшее место у огня постоянно занимает сэр Генри Денхем.

Так в ту эпоху называли маленькие виллы.