Всё-таки семь лет. Достаточно времени, чтобы привыкнуть изо дня в день просыпаться за полчаса до утрени.

В час, когда, после мёртвой ночной тишины, словно вздох пробегает по сводчатым коридорам монастыря — монахи в своих кельях просыпаются, встают, твердят, позёвывая и крестясь, утреннее правило, затем одна за другой поскрипывают, открываясь, двери и коридоры с высокими стрельчатыми окнами наполняет мягкий шум шагов. Братия направляется в монастырский костёл.

Ян прислушался. У самого окна его кельи зацепился за крутой склон старый вяз. Под его корнем земля частично обсыпалась, и в образовавшейся маленькой пещерке с месяц назад поселились два мальчика лет десяти. Днём они пробавлялись милостыней, а ночь проводили в своём укрытии под корнем дерева. Ян по утрам слышал их голоса. И уже привык к ним.

— С неба драгоценности не падают.

— Раз она сказала, значит так и будет.

— Было бы хорошо…

— Обязательно будет! Как она сказала, так и будет.

— Так ведь, вроде, умерла она. Разве не слышал?

— Слышал… Но всё равно будет.

Ян усмехнулся. О чём они там? Кто знает, у каждого свои дела. Его дела, кстати говоря, не позволяли ему дольше подслушивать маленьких нищих, следовало спешить на утреню.

Когда монах вышел в пустой коридор, колокол стал отбивать удары.

Раз…

Значит, он проспал.

…два…

О, Господи…

…три…

Идти на службу уже поздно.

…четыре…

Может, брат Альбрехт, сегодня тоже не пошёл?

…пять…

Как обычно и бывает.

…шесть…

Тогда, если отец настоятель что и скажет, можно отговориться, что был у него.

…семь!

— Что с тобой, брат мой во Христе?

Голос Альбрехта звучал насмешливо-сочувственно.

Они с отцом настоятелем стояли как раз за углом коридора, и Ян, чуть не налетев на них, от неожиданности не нашёлся, что сказать. Лишь склонил в поклоне голову.

— Уж не разверзлось ли действительно для тебя время и пространство с седьмым ударом? — Альбрехт внимательно смотрел на молодого монаха.

— Или ты просто проспал утреню?

— Разверзлось время и пространство? — переспросил отец настоятель, с суровым недовольством глянув на Яна.

Он, без сомнения, готов был уже прочитать нерадивому члену братства нотацию о недопустимости пропуска служб, но слова брата Альбрехта, похоже, заинтересовали его настолько, что он отложил свой выговор молодому монаху на потом.

— Существует мнение, я недавно прочёл в одном трактате, что с седьмым ударом колокола может разорваться ткань действительности и открыться дверь в потустороннее… — Альбрехт небрежно махнул рукой. — Серьёзных доказательств не приводилось.

Отец настоятель сверкнул глазами из-под косматых седых ресниц:

— Полагаю, что автор каким-то образом связан с ересью нумерологистов?

— Вероятно, — рассеянно ответил Альбрехт. — Трактат мне показался неинтересным и я не стал тратить время на его изучение.

Судя по выражению его глаз, он думал уже о чём-то другом.

Как подозревал Ян — о том разговоре, который его ученик так неделикатно и внезапно прервал своим появлением. И ради которого и Альбрехт, правда, и без того не отличавшийся дисциплиной при посещении монастырских служб, и отец настоятель, для которого такая дисциплина была неукоснительна, пренебрегли участием в утрени.

Отец настоятель, строго посмотрев на Яна, обратился, тем не менее, к брату Альбрехту:

— В своих занятиях в монастырской библиотеке, негоже тебе забывать о долге наставника над этим юношей. Но об этом позже.

И, взяв Альбрехта под руку, он отвёл его в нишу высокого окна, чтобы не мешать монахам, шедшим со службы и почтительными поклонами, приветствовавшими своего настоятеля. Ян, сделав вид, что смиренно ожидает решения своей участи, прислонился к стене на расстоянии в несколько шагов. Дав себе слово сегодня же, накануне мессы, покаяться в грехе праздного любопытства. В очередной раз.

— Это дело отвлечёт тебя, — услышал он слова настоятеля, — брата Иоанна не вернёшь. Да, тяжёлая потеря, но тебе ли я должен напоминать о необходимости покорства Божьей воле.

Ян вздрогнул и перекрестился, вспомнив страшную кончину брата Иоанна. Да, подумал он, Альбрехту, впавшему после гибели друга в тяжёлую тоску, пойдёт на пользу любое отвлечение.

— По ряду причин, мне не хотелось бы отказывать пану Ровбе. А внести ясность в это дело он просит именно тебя.

Ян про себя хмыкнул. Ещё бы, известность брата Альбрехта как охотника разбираться во всяких случаях, так или иначе связанных с потусторонними силами, давно уже распространилась далеко за пределы их монастыря.

— Этот ясновельможный пан, — произнёс Альбрехт, — если не ошибаюсь, собрал богатый архив по истории своей округи?

— Не ошибаешься, — подтвердил настоятель. — Думаю, там тебе будет чем заняться и кроме обсуждаемого нами вопроса.

— Мы отправимся к нему завтра же. Ян поедет со мной.

— Да пребудет с вами благодать Божия.

Альбрехт поклоном поблагодарил отца настоятеля и направился в свою келью, коротко бросив Яну:

— Следуй за мной.

Ян, в свою очередь глубоко поклонившись настоятелю монастыря, последовал за своим наставником.

— Взяв тебя в ученики, — сказал Альбрехт на ходу, чуть повернув голову к молодому монаху, — я возложил на себя обязанности не только по передаче тебе тех знаний, которыми владею сам, но и по обучению тебя уставу монастырской жизни, что в числе прочего подразумевает воспитание в тебе внутренней необходимости следовать этому уставу неукоснительно.

Ян покорно молчал.

— Я достаточно времени потратил на твоё образование…

Альбрехт остановился и с подозрением посмотрел на продолжавшего упорно молчать Яна.

— … в рамках, конечно, возможного. С твоей стороны.

Ян продолжал изображать из себя само смирение.

Лёгкая улыбка мелькнула на губах Альбрехта:

— И я вправе ожидать от тебя хот какую-то отдачу моим трудам. Например, не попадаться на глаза отцу настоятелю, когда прогуливаешь утреню, впав в грех ублажения плоти путём долгого лежания в постели.

— А могу ли я вдобавок впасть и в грех праздного любопытства, учитель? — не меняя скромно-покаянного вида, спросил Ян.

— Опять?

— Что опять? — от неожиданной реплики Альбрехта Ян на секунду забыл о той смиренной покорности, которой только держался.

— Плут, — воскликнул Альбрехт, — ты ведь только что подслушивал наш разговор с отцом настоятелем!

— Но я не понял, о чём шла речь!

Ян решил, что, пожалуй, хватит валять дурака, изображая покорное смирение — собственно, он и не рассчитывал провести брата Альбрехта, просто стремился сгладить его возможный гнев.

Альбрехт, уже открыто, рассмеялся:

— Собирайся. Мы едем разбираться в истории некоей Марии, которую односельчане обвинили в ведовстве.

— Едем завтра, как я понимаю? — обрадовано воскликнул Ян.

Он уже представил себе открытое небо, леса и поля, полные света и вольного ветра. Поменять на это спёртый воздух монастыря, да ещё быть вместе с Альбрехтом в его поездке, одной из тех, которые принесли ему известность далеко за пределами родного монастыря, и, которая обещает приключение, вполне возможно — опасное приключение, как было тогда, не к ночи будь помянуто, с братом Иоанном, упокой Господь его душу, да пребудет она в мире…

Ян, на мгновение помрачнев, перекрестился.

— Наконец-то!

— Да, — Альбрехт тоже помрачнел, — отец настоятель считает, что эта история, а сверх того — богатый архив пана Ровбы развлечёт меня…

Он сделал несколько шагов, оставшихся до его кельи, открыл её дверь и вошёл внутрь. Не заметив разительной перемены, произошедшей с его учеником.

— Пана Ровбы? — переспросил Ян, после минутной паузы, за время которой радость на его лице сменилась бледностью, а глаза расширились и застыли в таком состоянии, словно вознамерились вылези из своих орбит. — Мы едем в фольварк пана Ровбы?

Но дверь за братом Альбрехтом уже закрылась, и некому было увидеть странную метаморфозу, произошедшую с молодым монахом, вызванную известием о цели предстоявшей поездки.

На следующий день до рассвета — в костёле только начали приготовления к утрени — Альбрехт и Ян покинули монастырь.

Город ещё спал, улицы были тихи, а окна домов — тёмны. А за городом их встретил тоже ещё не проснувшийся лес. Но справа за большим полем, на востоке, появилась у самого горизонта светлая полоска.

Сначала поодиночке, но быстро сливаясь в гомонящий хор, запели птицы. Ночь неумолимо отступала.

И, наконец, светлая полоска на горизонте расширилась, одновременно всё больше светлея, настолько, что в её середине, ставшей нестерпимо яркой — выглянул верхний край солнца. Настало утро.

Монахи шли споро и лишь когда тени стали почти вертикальными, остановились отдохнуть, раскрыв прихваченную Яном на монастырской кухне нехитрую походную снедь.

Альбрехт задумчиво посмотрел на своего спутника.

— До фольварка пана Ровбы мы доберёмся к завтрашнему вечеру, — сказал он.

Ян ничего не ответил. Он отрешённо глядел на придорожный дуб, шелестевший листвой под лёгким ветерком, и не заметил пристального взгляда, устремлённого на него братом Альбрехтом.

После обеда, отдохнув с полчаса, монахи продолжили свой путь.

Со временем тени стали заметно удлиняться, воздух приобрёл особую умиротворённую прозрачность и тихость, характерную для ясного летнего вечера.

Солнца уже не было видно, а вдали среди стволов деревьев стало темнеть.

Ян тревожно оглянулся. Всё это время они шли густым лесом. С темнотой здесь становились небезопасно.

— Не волнуйся, — подал голос Альбрехт, — скоро будет корчма. Там переночуем.

Альбрехт добрую половину Великого Княжество исходил вдоль и поперёк, знал чуть ли не каждый поворот не только магистральных шляхов, но и полузаросших тропинок, ведущих к заброшенным и обезлюдевшим местам.

Поэтому Ян как должное воспринял появившееся вскоре перед ними на лесной развилке приземистое здание.

В корчме было пусто, и корчмарь обрадовался постояльцам.

За грубо отёсанным столом на первом этаже они получили ужин (Альбрехт намеренно вытряс из кошеля всю взятую им в дорогу немногочисленную наличность, чтобы было видно, что поживиться у них особо нечем — в корчме они одни, места глухие, так что нелишняя предосторожность), а комната на втором — под высокой крышей — этаже была предоставлена им для ночлега.

Альбрехт быстро затих, ритмично посапывая, а Ян всё ворочался. Лунный свет, падая через окошко на пол, высветлял на нём проекцию оконной рамы: чёрный крест в слегка наклонённом квадрате.

Ян отвернулся к стене и закрыл глаза, рассчитывая, что усталость после дневного перехода всё-таки возьмёт своё.

Мысленно он вернулся к происшедшим событиям.

Звук колокола, он спешит по коридору монастыря…

Звук колокола.

Это было так недавно.

И — давно.

Звук колокола.

«Ну, — чуть слышно прошептала она, — что же ты? Смелее».

Он не знал что делать.

Она тут же всё поняла и с лёгким вздохом привлекла его к себе.

«Какой ты горячий».

Его трясло.

Колокол здесь был еле слышен. Казалось, его удары, с трудом преодолев расстояние, в бессилии опадали где-то рядом…

..раз…

Её рот чуть раскрылся.

…два…

Его почему-то удивила влажная теснота.

…три…

Она задавала ритм, обхватив его ногами.

…четыре…

Её руки были закинуты за голову, а глаза полузакрыты. Она словно прислушивалась к чему-то… внутри… или вовне.

…пять…

Он уже не обращал внимания на её лёгкие нажатия ногами, у него уже был его собственный темп, который всё убыстрялся.

…шесть…

Он почувствовал, что проваливается в обволакивающую податливую и жаркую перину.

…семь!

Он выгнулся, словно стремясь раствориться в ней, и обессилено опустил лицо на её выбившуюся из платья грудь, уткнувшись носом в сосок.

Она мягко обняла его, и он почувствовал, что она улыбается:

«На седьмом ударе».

Ему было не до того, чтобы спрашивать, что она имела в виду…

— Ян!

А потом…

— Ян, проснись!

Альбрехт тряс его за плечо.

Ян открыл глаза и тут же вынужден был вновь закрыть их, чтобы предварительно стряхнуть льющийся со лба пот.

— Что тебе снилось?

Албрехт выглядел обеспокоенным.

— Я… — пролепетал молодой монах, — не знаю…

Резкий вой заставил их обоих вздрогнуть.

— Великий боже, а это что?! — воскликнул Ян.

Оба они посмотрели на окно, в которое светила полная луна. Небо стало уже светлеть.

Вдруг вой повторился, закончившись каким-то хрипом.

— Что будем делать? — шёпотом спросил Ян.

— Ну, во-первых, самое время для утренней молитвы, — в полный голос и намеренно спокойно ответил Альбрехт.

— А во-вторых, — добавил он, — сдаётся мне, что нам пора уже. За ночлег мы заплатили ещё вечером, ничего хозяевам не должны… Не будем их беспокоить.

И подойдя к окну, осторожно потянул на себя раму. Окно, слегка скрипнув, открылось.

Ян тут же понял своего учителя. Под окном к корчме примыкал какой-то сарай, покатая крыша которого спускалась в противоположенную сторону чуть ли не до самой земли.

Когда оба монаха спрыгнули с неё и оглянулись на корчму, приземистое здание стояло абсолютно тёмным. Их уход, больше похожий на побег, никто из бывших в корчме — а это хозяин, его жена и двое сыновей — похоже, не заметил.

И только отойдя на изрядное расстояние, Альбрехт и Ян остановились, чтобы прочесть, в преддверии разгорающегося восхода, утреннее правило.

— В фольварке траур, — прошептал Ян, удивлённо озираясь по сторонам.

Богатый и обширный фольварк был погружён в тишину. Слуги старались не шуметь и вообще — поменьше попадаться на глаза. На рамах больших портретов предков пана Ровбы чернел полосками креп.

— Что ж тут удивительного? Не прошло ещё и двадцати дней.

Они ждали в обширном зале. Богатое убранство которого, казалось, потускнело от гнетущей атмосферы фольварка.

Степенный мажордом пошёл докладывать хозяину о прибывших.

— Не прошло и двадцати дней? — переспросил Ян. — Не прошло с момента чего?

— Ясновельможный пан просит святых отцов пройти к нему в кабинет.

Мажордом своей солидной неторопливостью неуловимо походил на персонажи портретов, застывших по стенам и неодобрительно поглядывавших на нарушивших чинный, веками устоявшийся, порядок простых монахов, дерзнувших покуситься на покой старинного фольварка.

Впрочем, Альбрехт держал себя так, словно вся эта шляхетская спесь не имеет к нему никакого отношения. С другой стороны, ни для кого не было секретом, что учёный монах и сам происходил из рода, знатность которого не уступала родам иных королей.

А вот Ян был подавлен обстановкой. Во всяком случае, выглядел он не лучшим образом. Альбрехт покосился на него, но ничего не сказал.

Монахи стали подниматься по лестнице, на верхней площадке которой недвижным изваянием стоял мажордом.

— С момента смерти его невестки, — неожиданно произнёс Альбрехт, не поворачивая головы к поднимавшемуся рядом с ним Яну.

— Что? — упавшим голосом переспросил молодой монах.

— У пана Ровбы умерла супруга сына, — Альбрехт говорил вполголоса, но с расстановкой, словно Ян был глуховат.

Хотя до сих пор его ученик никогда не проявлял признаков тугоухости.

— Да, — внезапно подал голос мажордом, — пана Ядвига умерла.

И так, как в этот момент монахи достигли конца лестницы, он величественно кивнул им, приглашая следовать за собой, и, повернувшись, последовал, по коридору, увешанному картинами в золотых рамах — на этот раз пейзажами — и уставленному фарфоровыми вазами почти в человеческий рост.

На бедного Яна было больно смотреть.

Но когда мажордом, величественным жестом открыл высокую и массивную дверь и посторонился, чтобы пропустить гостей фольварка, он посмотрел на молодого монаха не с ледяным превосходством, как держался до этого, а с явно проступившим сквозь маску вышколенной беспристрастности сочувствием.

И, судя по быстрому взгляду Альбрехта, это подробность не ускользнула от его внимания.

Навстречу им из глубокого вольтерьянского кресла, стоявшего вполоборота к высокому окну, полузавешенного тёмно-синей портьерой, поднялся сухопарый старик. Впрочем, движения его были на удивление для его возраста легки и грациозны. Седые волосы густыми прядями падали на плечи. Одет он был в камзол и кюлоты глубокого тёмно-лилового цвета и такого же оттенка чулки и туфли.

Его костюм отличался от костюма дворецкого лишь явно более высоким качеством. Два монаха в своих простых плащах нищенствующего ордена выглядели в этих покоях, полных золота и дорогой мебели, инородными телами. Кроме кресла в кабинете стоял небольшой письменный стол на гнутых ножках, украшенный костяными вставками и тонким рисунком. Остальное место по стенам занимали — до потолка — книжные шкафы, сплошь заставленные фолиантами с тускло блестевшими сквозь стёкла дверей золотым тиснением на кожаных переплётах.

— Рад познакомиться со знаменитым братом Альбрехтом, — произнёс пан Ровба.

Он безошибочно обратился к учёному монаху, предварительно мельком взглянув на Яна.

— Мой спутник, брат Ян, — счёл нужным представить того Альбрехт.

Пан Ровба слегка кивнул, но уже отведя взгляд от монахов. Получилось, что он дал понять, что услышал и принял во внимание пояснение Альбрехта, а не поздоровался с Яном.

В ту же минуту распахнулась дверь, четверо слуг вереницей вошли в кабинет, неся круглый столик и два лёгких кресла. Они поставили их посередине комнаты, а мажордом, сопровождавший процессию, придвинул сюда же вольтерьянское кресло хозяина. Слуги вышли, бесшумно закрыв за собой дверь.

Пан Ровба сделал приглашающий жест и первым опустился в своё кресло. Монахи тоже сели.

Вновь распахнулась дверь, и явился поднос с тремя чашками и кофейником, благоговейно несомый девушкой в лиловом переднике, сливавшимся с такого же цвета платьем, и лиловом же чепце. Девушка переставила кофейник и чашки с подноса на стол, грациозно нагнувшись, разлила в чашки кофе и, присев в книксене вышла. Дверь за ней закрылась.

— Выпейте с дороги кофе, — произнёс пан Ровба, беря свою чашку, — а тем временем в трапезной накроют для вас ужин.

Альбрехт, поблагодарив, пригубил свою чашку и поставил её назад на стол. Пан Ровба последовал его примеру.

Ян к своей чашке не притронулся.

— Я бы хотел, не откладывая, уточнить некоторые детали, — произнёс Альбрехт.

— К вашим услугам, — ответил хозяин фольварка.

— Насколько я понимаю, мне предстоит сделать выводы, так сказать пост фактум? Лицо, обвинённое в ведовстве, умерло?

— Как? Мария умерла? — изумлённо воскликнул Ян.

Альбрех и пан Ровба ничего не сказали, но при этом неотрывно смотрели друг другу прямо в глаза.

— Извините… — пролепетал Ян.

Но тишина продолжала висеть над столиком, за которым, не обращая никакого внимания на Яна, будто его здесь и не было, два человека пристально, каждый со своим раздумьем, смотрели друг на друга.

— Похоже, на её здоровье пагубно сказалась смерть дочери? — наконец нарушил молчание Альбрехт.

— Весьма вероятно, — ответил пан Ровба. — Как и на всех нас. Мы все любили пани Ядвигу.

— Могу я полюбопытствовать, где находится молодой вдовец, ваш сын?

Пан Ровба вновь с полминуты пристально смотрел на брата Альбрехта.

— В данный момент он за границей. Бедный мальчик тяжело пережил утрату.

Теперь уже Альбрехт с полминуты пристально смотрел на пана Ровбу.

— Насколько я понимаю, — произнёс он, — подозрение, что мать вашей невестки является… являлась ведьмой, вносит крайне нежелательный элемент в отношение к вам и местного населения и общества?

Пан Ровба утвердительно кивнул:

— Неприязнь местного населения меня волнует мало, а вот досадные пересуды в обществе мне крайне неприятны.

Он отпил ещё глоток кофе и продолжил:

— Вы, брат Альбрехт, своим авторитетом сможете пресечь эти разговоры.

Альбрехт поднял руку:

— После выяснения сущности дела, пан Ровба, после выяснения сущности дела.

— Да, конечно, никто и не сомневается в вашей беспристрастности. Все необходимые условия вам будут предоставлены.

— У вас, пан Ровба, я слышал, богатый архив.

— Он в вашем распоряжении.

Альбрехт удовлетворённо кивнул. И, чуть помедлив, отпил кофе.

— И последнее, — с легким стуком он поставил чашку на блюдечко. — Собственно, из-за чего конкретно Марию стали подозревать в ведовстве?

Пан Ровба в раздумье тихонько пристукнул пальцами по краю стола.

— У Марии был сложный характер, — он говорил медленно, подбирая слова. — Со многими она, что называется, не находила общего языка. Жила замкнуто. Вроде, врачевала. Ну, и скот.

— Да, да, — вставил Альбрехт, — падёж.

— Практически всё местное дойное стадо погибло. Это большая беда.

— Ну а Мария? Какое она имела к этому отношение?

— Ну, вы ведь знаете, как это бывает… Кто-то сказал, кто-то подхватил. И складывается впечатление, что все знают.

Альбрехт утвердительно покачал головой:

— Да, так бывает.

Пан Ровба, с минуту посмотрев на замолчавшего Альбрехта, встал.

Монахи тут же последовали его примеру.

— Вы проделали длинный путь, — сказал хозяин фольварка. — В трапезной вас ожидает ужин. Затем вам предоставят комнаты. В любое время я к вашим услугам.

Как только они вышли из кабинета, рядом материализовался мажордом:

— Ужин готов.

— А не скажет ли пан, — спросил его Альбрехт на лестнице, спускаясь на первый этаж, — есть ли в доме портрет покойной молодой пани?

Мажордом быстро оглянулся, словно проверяя, не подслушивают ли их.

— Есть, — сказал он, приглушив голос. — Я вам принесу в трапезную.

И когда он, выполнив обещание, принёс небольшой овальный портрет и протянул его Альбрехту, тот удовлетворённо, как будто подтвердились его предположения, покачал головой:

— Да, такую красавицу можно взять в жёны даже несмотря на дурную славу её матери.

И протянул потрет Яну, который в этот момент выронил ложку, громко стукнувшую об пол.

«Она только дразнит тебя. Ты почти нищий. А она бредит о богатстве. И… Ты знаешь о мальчиках?»

— Ян!

Ян раскрыл глаза. И вновь вынужден был стряхнуть пот со лба.

Альбрехт, который тряс его за плечо, убрал руку и покачал головой:

— Такое с тобой каждую ночь. Надо показаться врачу. Хорошо, что послезавтра мы вернёмся в монастырь.

— Послезавтра?

Со дня их прихода в фольварк пана Ровбы прошла неделя. Всё это время его учитель почти безвылазно просидел в архиве пана Ровбы, оказавшийся весьма обширным и богатым на редкие документы по истории здешнего края. Брата Альбрехта невозможно было оторвать от такого лакомого куска. Лишь однажды он прошёлся по окрестностям, побеседовал с местными людьми, да осмотрел дом Марии, стоявший пустым с момента её смерти. Никто, кстати, не взял оттуда ни единой даже самой маленькой вещи, хотя дом стоял незапертый и никем не охранялся. Яна он с собой не взял.

И вот теперь Альбрехт заявляет, что они возвращаются.

— А Мария?

Альбрехт присел на край постели Яна.

— Мария не ведьма.

— Не ведьма?

— Нет.

— А скот?

— Это было проклятое пастбище, куда его погнали. Люди просто забыли. Я нашел в архиве документы. Сто лет назад там захоронили туши павших коров. Это место нельзя использовать для выпаса. Но Мария скотину туда не гнала. Это местные подтверждают. А других доказательств нет. Пустые разговоры не в счёт.

— Пан Ровба, наверное, будет доволен.

— Пан Ровба уже доволен. Долго спишь. Я ему всё уже объяснил. А когда вернёмся в монастырь, составлю нужные бумаги.

И Альбрехт тихонько подтолкнул Яна:

— Ну, вставай. Нам тут делать больше нечего.

Через полчаса они покинули фольварк пана Ровбы.

А ещё через полчаса Ян с удивлением огляделся и окликнул ушедшего чуть вперёд Альбрехта:

— Той ли дорогой мы идем?

Альбрехт, не останавливаясь, махнул ему рукой:

— Той-той.

— Но я точно помню, мы здесь не проходили!

Альбрехт остановился и подождал, пока Ян нагонит его.

— Мы сделаем небольшой крюк, — объяснил он.

— К кому-нибудь зайдём?

Альбрехт глянул на него искоса:

— Можно сказать и так.

И быстро пошёл вперёд.

Дорога всё больше сужалась и, в конце концов, превратилась в еле видную тропинку.

— Похоже, людей тут ходит немного, — заметил Ян.

— Да тут вообще почти никто не ходит. Когда-то здесь была деревня, но сейчас место заброшено.

— Куда же мы тогда идём? — удивился Ян.

— На кладбище.

— Куда?!

— Сюда, — указал рукой Альбрехт.

За старым, заплывшим мохом, каменным забором виднелись покосившиеся кресты. Тишину не нарушал ни единый звук. Словно вокруг был не летний лес, а вымершая пустыня.

— Зачем мы здесь? — спросил Ян почти шёпотом.

Альбрехт, ничего не ответив, направился в проём забора — должно быть, в этом месте когда-то были ворота — и подошёл к единственной свежей могиле. Вся остальная территория небольшого кладбища поражала унылой запущенностью.

Впрочем, свежая могила тоже не сказать, чтоб была ухожена. На ней не было даже креста. Вернее, крест был, но упал и валялся рядом.

Альбрехт остановился, задумчиво глядя на странный холмик.

— Чья это могила? — спросил Ян.

Альбрехт встрепенулся, словно вопрос молодого монаха вывел его из глубокой задумчивости.

— Это, — сказал он с горечью в голосе, — могила молодой жены сына пана Ровбы.

У Яна подкосились ноги, и он опустился на какой-то пенёк.

— Здесь?!

— Да здесь, — жёстко ответил Альбрехт. — Подходящее место для молодой красавицы-жены, не находишь?

— Но почему? — пролепетал Ян.

— А почему молодой неутешный вдовец сразу после смерти жены улепётывает за границу? Почему все слуги больше всего на свете боятся говорить хоть что-нибудь о пани Ядвиге?

Альбрехт говорил уже не жёстко, а зло.

— О, Господи, — простонал Ян.

— Господь тут не при чём. Скорее, наоборот.

— Вы думаете… — Ян не закончил фразы, с ужасом смотря на Альбрехта.

А тот, словно выговорившись, как-то угас и уже устало и безразлично докончил:

— Я не думаю. Потому что не знаю. Не знаю, что произошло между молодыми супругами сразу после свадьбы. Я знаю только то, что один из супругов оказался тут, на заброшенном кладбище, зарытым в землю, а отъезд второго больше похож на бегство.

— Но ведь надо сообщить… Следствие…

— Бесполезно, — прервал Яна Альбрехт. — У пана Ровбы есть и связи и деньги.

Он помолчал.

— И потом, — добавил он, — меня послали сюда прояснить вопрос о ведьме, а не о причине гибели молодой, и, кстати, без богатой родословной и совсем без приданого, жены молодого богатого шляхтича.

Откуда-то взявшийся ветерок шевельнул листья до сих пор мёртво недвижных деревьев, словно то ли соглашаясь, то ли споря с братом Альбрехтом.

— И что теперь будет? — спросил Ян.

— Ничего, — ответил Альбрехт. — Думаю, это останется незначительным эпизодом в биографии наследника пана Ровбы.

И Альбрехт, резко повернувшись, пошёл прочь от могилы.

Ян, спохватившись, вскочил с пенька, на котором до сих пор сидел, и бросился догонять своего учителя. Но вдруг захромал и вынужден был снять сапог, чтобы достать несколько попавших туда камешков. Альбрехт уже выходил с заброшенного кладбища.

Ян сунул руку в снятый сапог и достал жменю — штук семь — ровных, словно абсолютно одинаковых, камешков.

— Ян, — послышался голос Албрехта. — не отставай, нам сегодня нужно много пройти!

Ян сунул камешки в карман рясы, быстро натянул сапог и бросился догонять Альбрехта.

— Может, пройдём мимо?

Они стояли перед той корчмой, откуда неделю назад сбежали через окно.

Но на этот раз она была не молчаливая и тёмная, а светилась в наступающих сумерках огнями окон и гремела музыкой. Похоже, внутри веселилась большая компания.

— Принимая во внимание, — сказал Альбрехт, — наступающую ночь и то, что там на этот раз много людей, лучше зайти.

Внутри действительно было и многолюдно и шумно. Жена корчмаря сбилась с ног, обслуживая многочисленных гостей.

К монахам, севшим за свободный уголок стола, подошёл сам корчмарь, помогавший жене разносить заказы.

— Святые отцы! — узнал он своих бывших постояльцев. — Рано же вы ушли прошлый раз!

Он был в прекрасном настроении: так много людей, сегодня у него удачный день и хороший доход.

Корчмарь громко захохотал и погрозил монахам пальцем:

— А я знаю, почему вы сбежали!

И нагнувшись к ним поближе, понизил голос:

— Мы и сами тогда перепугались. Жуткие были вопли. Только уже днём разобрались, в чём было дело.

И он вновь захохотал.

— Кошка! Кошка застряла в дымоходе! Насилу вытащили.

Они вернулись в монастырь уже после начала вечерни.

Ян устало опустился в своей келье на стул, размышляя о том, идти ли ему на конец службы, как дверь открылась, и вошёл брат Альбрехт.

Ян вскочил и с удивлением воззрился на учителя. За все годы это было первый раз, когда тот затруднил себя наведыванием ученика.

Альбрехт бегло огляделся и сел на второй стул, стоявший, как и тот, на котором сидел Ян, у небольшого стола.

И пристально посмотрел на молодого монаха.

— Вообще-то я думал не заводить этого разговора, — медленно начал он.

Затем умолк и, опустив руку в карман рясы, достал и протянул своему ченику маленький портрет.

На котором было нарисовано его, Яна, лицо.

Ян похолодел. Он знал, где учитель взял этот портрет.

— Я нашёл его в доме Марии, — сказал Альбрехт.

Ян молчал.

— И все в фольварке пана Ровбы вели себя с тобой так, как будто знали тебя. Похоже, ты сказал не всю правду, когда пришёл к нам в монастырь?

И тут же поднял руку, останавливая своего ученика:

— Не надо ничего говорить. Ничего уже не изменить.

Альбрехт встал.

— Послушай, Ян, — голос его был тих. — У многих из нас в прошлом осталось то, что нам бы не хотелось рассказывать окружающим. В том числе поэтому мы и пришли в монастырь. Многие из нас. Но, придя сюда, мы начали новую жизнь. И поверь мне — эта новая жизнь будет оправдана только в том случае, если мы полностью, слышишь, полностью, окончательно и бесповоротно, отбросим жизнь прошлую. Если этого не сделать, так и останешься болтаться между двумя жизнями.

Альбрехт помолчал.

— То есть нигде.

И, повернувшись, вышел из кельи.

То есть нигде.

Ян встрепенулся. Отбросить прошлую жизнь. И вдруг хлопнул себя по лбу, запустил в карман руку и достал несколько камешков. Тех, с кладбища.

Он горько улыбнулся. Подошёл к окну, раскрыл его и высунул наружу руку с зажатыми в кулак камешками.

«Да и плохая это примета — приносить домой с кладбища», — подумал он. Грохнул удар колокола.

…раз…

Ян разжал пальцы.

…два…

Его сны.

…три…

В прошлой жизни.

…четыре…

Альбрехт прав.

…пять…

Ничего уже не изменить.

…шесть…

Окончательно и бесповоротно.

…семь!

Ян отошёл от окна и поэтому не видел, как с седьмым ударом колокола луч заходящего солнца заиграл на невесть откуда взявшихся на камешках гранях и, задумавшись, не услышал, как радостно воскликнули два детских голоса там, под его окном, у корня вяза. Радостно, потому что, как они и ждали — так давно ждали! — к ним сверху упали семь больших бриллиантов.