Знаменитого хирурга Крэга Боумена обвиняют в преступной небрежности, которая привела к смерти богатой пациентки.
Он невиновен — в этом убеждена жена врача, привлекающая к расследованию своего брата, известного патологоанатома Джека Стэплтона.
Однако Джек далеко не уверен в невиновности коллеги.
Он готов защищать Крэга, но только если тот действительно допустил случайную ошибку, от которой не застрахован ни один врач…
1.1 — дополнительная вычитка, 02.01.2014 (tvnic)
Законы совести, которые, как мы утверждаем, рождены природой, на самом деле — дети обычая.
Эта книга посвящается врачам, настоящим профессионалам, которые следуют заветам клятвы Гиппократа. Я надеюсь, что именно такие специалисты будут окружать нас каждый день, профессионализм пустит корни и расцветет.
Вперед, целители!
Осень — великолепная пора, несмотря на то, что ассоциируется с увяданием природы, ее смертью. В мире вряд ли найдется еще такое место, где краски осени бушуют так же буйно и жизнеутверждающе, как на северо-востоке США. Уже в начале сентября на смену жарким, влажным, подернутым дымкой летним дням постепенно приходят прохладные, с чистым, сухим воздухом и прозрачным, как хрусталь, лазурным небом. И восьмое сентября 2005 года выдалось именно таким великолепным днем. На всем пространстве от штата Мэн до штата Нью-Джерси небо оставалось голубым. Даже в лабиринте улиц центрального Бостона и в бетонном Нью-Йорке температура воздуха не превышала 21 градуса по Цельсию.
День близился к концу. И случилось так, что два врача, живущих в этих городах, одновременно и крайне неохотно извлекли из закрепленных на брючных ремнях футляров подающие сигналы сотовые телефоны. Ни тому ни другому это не понравилось, потому что они знали, что этот мелодичный звук может быть сигналом кризисной ситуации, требующей их профессионального внимания и личного присутствия. А момент для этого был крайне неподходящий, так как оба врача рассчитывали приятно провести этот вечер.
Интуиция их не обманула. Врачу в Бостоне сообщали о находящемся при смерти человеке — острая боль в груди, затрудненное дыхание и сильная слабость. Врачу из Нью-Йорка сообщили об уже умершем человеке. Оба прискорбных события требовали немедленного вмешательства медиков, и им пришлось отложить свои личные планы. Доктора же не знали, что один из звонков вызовет цепь событий, которые самым серьезным образом отразятся на них, поставив их жизнь под угрозу и превратив в злейших врагов. Не ведали они и того, что второй звонок в конечном итоге даст совсем иной оборот тому делу, которое породил первый.
Чтобы снять боль в мышцах предплечья, доктор Крэг Бауман на несколько минут расслабленно опустил руки вдоль тела. Стоя перед зеркалом дверцы шкафа, он тщетно пытался укрепить строгий галстук-бабочку. За всю жизнь влезать в смокинг ему пришлось всего несколько раз. Впервые это случилось на выпускном балу в школе, а в последний раз — на собственной свадьбе. Раньше его вполне устраивал галстук на резинке, который прилагался к взятому напрокат смокингу. Но теперь ему требовались только эксклюзивные вещи. Он купил великолепный смокинг, и накладной галстук был бы просто неуместен. Проблема состояла в том, что доктор понятия не имел, что с ним делать, а спросить у продавца он постеснялся, считая, что справиться с галстуком почти то же самое, что завязать шнурки на ботинках.
Оказалось, что обе процедуры коренным образом отличались одна от другой, и он пытался нацепить эту проклятую штуковину вот уже десять минут. К счастью, Леона — его новый секретарь двадцати трех лет и новая пассия — была поглощена макияжем в ванной комнате. В крайнем случае ему придется попросить помощи у нее. Хотя ему не очень этого хотелось — Крэг предпочитал, чтобы она видела в нем искушенного светского льва. Доктор опасался, что потом Леона будет поучать его без конца. Девушка в избытке обладала свойством, которое секретарь-регистратор и медицинская сестра (обе питали к доктору материнские чувства) называли «длинным языком». И тактичность никогда не была ее сильной стороной.
Крэг бросил взгляд на Леону. Дверь в ванну была распахнута, и он видел ее обтянутую блестящим розовым шелком округлую попку. Чтобы быть ближе к зеркалу, Леона встала на цыпочки и наклонилась над раковиной. По лицу Крэга проскользнула мимолетная самодовольная улыбка, когда он представил, как они вечером прошествуют по залу филармонии. Именно поэтому они так заботились о своей внешности. У Леоны, вне сомнения, был длинный язычок, но этот недостаток с лихвой компенсировался ее шармом. Леона была настоящей красоткой — особенно в платье с глубоким декольте, купленном ими недавно в «Нейман Маркус». Крэг не сомневался, что в ее сторону повернется множество голов, а на него с завистью будут смотреть его сорокапятилетние ровесники. Крэг понимал, что эти мысли, мягко говоря, наивны, но он не испытывал ничего подобного с тех пор, когда в первый раз надел смокинг.
Улыбка Крэга исчезла, когда он подумал о том, что на вечере он может встретить своих друзей или друзей жены. Он, естественно, не хотел кого-то унизить или, не дай Бог, оскорбить. Впрочем, вряд ли он встретит кого-то из знакомых — ни он, ни его жена не увлекались симфонической музыкой. Никогда не посещали филармонию и большинство их друзей. В основном друзья, как и он, были трудягами-врачами, и прелести культурной жизни города не вписывались в их пригородное существование. Тяготы практической медицины ограничивали их возможности.
Крэг и Алексис разошлись полгода назад, хотя официального развода не было. Так что для появления подруги имелись веские основания. Разница в возрасте его не тревожила. Поскольку он завел роман с разумной девушкой уже не студенческих лет, осуждать его никто не может. Рано или поздно их все равно увидели бы вместе, учитывая тот активный образ жизни, который он ведет в последнее время. Доктор не только регулярно посещал концерты, но и стал завсегдатаем нового фитнес-центра. Он ходил в театр, полюбил балет, не пропускал светские вечеринки. Крэг теперь встречался с теми, кто ему нравился. К этому образу жизни он всегда стремился. Он даже стал членом общества спонсоров Музея изящных искусств и сейчас с нетерпением ждал открытия выставки — до этого ему никогда не доводилось бывать на вернисажах. Ему было не до развлечений, когда он тяжким трудом, без всякой поддержки пробивал себе путь к профессиональным вершинам. На это ушло десять лет. Он уходил из больницы только для того, чтобы немного поспать. Однако, став терапевтом и получив право на вожделенную «медную дощечку», где красовалось его имя, Крэг вдруг понял, что на личную жизнь — включая семейную — у него остается совсем мало времени. Он превратился в типичного провинциального трудоголика, тратившего все силы и время только на своих пациентов. Но теперь все изменилось: и старые чувства, и неудачи в супружестве — все отошло на второй план. Доктор Крэг Бауман оставил в прошлом прежнюю жизнь. Крэг прекрасно понимал, что кое-кто назовет это просто кризисом среднего возраста. Но доктор называл все происходящее с ним по-другому. Он называл это возрождением, или, точнее, пробуждением.
Весь прошедшей год Крэг с увлечением работал над собой. На письменном столе его городской квартиры лежала пачка информационных буклетов местных университетов, включая Гарвард. Ему хотелось улучшить свое образование в гуманитарной области, и он размышлял, не стоит ли позаниматься пару семестров, чтобы компенсировать пробелы прошлых лет. Но больше всего ему нравилось то, что он смог вернуться к науке, которую, став практикующим врачом, полностью забросил. Еще студентом Крэг стал соавтором нескольких статей, заслуживших одобрение научной общественности. Теперь он снова работал два раза в неделю (правда, только во второй половине дня) в лаборатории, получая от этого огромное удовольствие. Леона называла его человеком эпохи Ренессанса, а Крэг, понимая, что это звание присвоено ему несколько преждевременно, не сомневался, что через пару лет упорного труда сможет ему соответствовать.
Метаморфоза произошла столь быстро, что даже самого Крэга застала врасплох. Примерно год назад благодаря счастливому случаю его личная жизнь и врачебная практика претерпели кардинальные изменения, доставив ему двойную выгоду, — его доходы значительно возросли, а работа стала приносить ему подлинное удовлетворение. Совершенно неожиданно Крэг получил ту практику, которую видел в своих мечтах, когда учился на медицинском факультете. Тогда он мечтал о пациентах, потребности и возможности которых выходили за жесткие рамки медицинских страховок. Сейчас он мог проводить с пациентом целый час, если того требовало состояние больного, и длительность приема зависела только от его решения. Теперь для оплаты своего труда ему не приходилось сражаться с агентами страховых компаний, которые очень часто совершенно не разбирались в медицине. Он даже стал навещать пациентов, если это шло им на пользу, — поступок совершенно немыслимый в его прежней жизни.
Да, его мечты наконец сбылись. Когда на него свалилось это предложение, он ответил, что ему надо подумать. Почему он оказался таким глупым и с ходу не принял предложение? Ведь он мог упустить шанс! Но ему повезло, шанс он не упустил, и дела пошли гораздо лучше. Во всем, кроме семейной жизни. Но корни этой проблемы уходили в далекое прошлое, в те дни, когда он только начинал профессиональную карьеру. Крэг признавал, что в конечном итоге виноват он сам. Но сейчас все изменилось. Возможно, наладится и семейная жизнь. И ему удастся убедить Алексис в том, что еще не все потеряно и что им еще будет хорошо вместе. Но это в будущем. А пока он «пробуждается». Впервые в жизни на банковском счету Крэга появились свободные деньги. Когда зазвонил телефон, Крэг держал галстук за концы, стараясь их соединить. Лицо доктора помрачнело, и он бросил взгляд на часы. Десять минут восьмого. Крэг посмотрел на дисплей с высветившимся именем. Звонил Стэнхоуп.
— Черт! — с чувством пробормотал Крэг, но открыл мобильник, поднес к уху и поздоровался.
— Доктор Бауман! — произнес взволнованный, хорошо поставленный голос. — Я звоню в связи с Пейшенс. Ей стало хуже. Я думаю, что она действительно очень больна.
— Что с ней случилось, Джордан? — спросил Крэг. Он видел, что Леона, услышав сигнал телефона, обернулась. Крэг беззвучно, одними губами, прошептал имя, и девушка в ответ кивнула. Леона прекрасно понимала, что это означает, и Крэг по ее лицу догадался, что они думают об одном и том же — их выход в свет находится под вопросом. Если они опоздают в филармонию, то, для того чтобы занять места, им придется ждать антракта. И предстать во всем параде им не удастся.
— Не знаю, — ответил Джордан. — Она выглядит очень слабой. Мне кажется, что она даже не в силах сидеть.
— Какие еще симптомы, кроме общей слабости?
— Думаю, нам следовало бы вызвать «скорую» и отправить ее в больницу. Она сильно возбуждена, и это меня беспокоит.
— Джордан, если обеспокоены вы, то и я не могу не тревожиться, — успокоительным тоном произнес Крэг. — Каковы симптомы? Ведь я утром был у вас. Обычные жалобы. С тех пор произошли изменения? Если да, то какие именно?
Пейшенс Стэнхоуп была одной из тех пациентов, которых Крэг называл проблемными, и была в этой команде самой худшей. Каждый врач сталкивается с подобными людьми. Одни просто занудничали, другие говорили только о своих болячках, имевших, как правило, либо чисто психосоматический, либо фантомный характер. Этим людям нельзя было помочь даже нетрадиционной медициной. Какие бы средства ни применял Крэг, у него ничего не получалось. Как правило, такие больные находились в депрессивном состоянии, были подвержены нервным срывам и отнимали уйму времени. С появлением Интернета они стали сами определять свои болезни и проявляли поистине творческий подход к делу. Эти люди требовали длительных бесед и нежного обращения. Раньше Крэг, поняв, что имеет дело с ипохондриком, старался встречаться с ним или с ней как можно реже. Он поручал их заботам фельдшера или медицинской сестры, а в тех случаях, когда ему удавалось убедить их в необходимости серьезного лечения, — к узким специалистам. Главным образом — к психиатрам. Но сейчас, в новых условиях, прибегать к подобным уловкам стало трудно. Составляя, если верить отчетам бухгалтера, лишь три процента больных, проблемные пациенты отнимали более пятнадцати процентов его драгоценного рабочего времени. Самым ярким примером этому служила Пейшенс. Последние восемь месяцев он посещал ее раз в неделю, и чаще всего не днем, а вечером или даже ночью. Крэг жаловался своим сотрудникам, что она специально испытывает его терпение. Эти слова всегда вызывали смех.
— На сей раз все обстоит по-иному, — сказал Джордан. — Она жалуется уже не на то, на что жаловалась вчера вечером и сегодня утром.
— На что же именно? — спросил Крэг. — Не могли бы рассказать более подробно?
Он действительно хотел знать, что происходит с Пейшенс, понимая, что даже неврастеники иногда болеют по-настоящему. Главная сложность в общении с подобного рода людьми заключалась в том, что они привыкли к своему состоянию и могли не заметить серьезное заболевание. Их поведение очень напоминало аллегорию о мальчике-пастухе, постоянно кричавшем: «Волк!»
— Боль появилась в других местах.
— Хорошо. Начнем хотя бы с этого. — Чтобы утешить Леону, он демонстративно пожал плечами и жестом попросил поторопиться. В случае чего он прихватит ее с собой на вызов. — В каких же именно?
— Этим утром появились боли в прямой кишке и нижней части живота.
— Я это помню! — сказал Крэг. Разве мог он это забыть? Вздутие живота, газы, живописно обрисованные мерзкие подробности… — Где сейчас локализуется боль?
— Говорит, что в груди. Прежде она никогда не жаловалась на боль в этом месте.
— Это не совсем так, Джордан. В прошлом месяце у нас было несколько эпизодов с болями в груди. Поэтому я и провел испытание под нагрузкой.
— Вы правы! Я это забыл. Не успеваю угнаться за всеми ее симптомами.
«Как и я», — хотел сказать Крэг, но придержал язык.
— Думаю, что ее надо отправить в больницу, — повторил Джордан. — Мне кажется, что у нее затрудненное дыхание и что-то с речью. А еще она жаловалась на головную боль и тошноту.
— Тошнота — одно из ее обычных недомоганий, — прервал его Крэг. — Так же как и головная боль.
— Но на сей раз ее действительно вырвало. Кроме того, Пейшенс сказала, что ей кажется, будто ее тело плавает в воздухе и как бы онемело.
— Это действительно нечто новое!
— Я же говорю вам, что это совсем не похоже на то, что было.
— Боль умеренная или очень сильная? Постоянная или с перерывами?
— Не могу сказать.
— Не могли бы спросить у нее? Это очень важно.
— Хорошо, не кладите трубку.
Крэг услышал, как Джордан положил телефон. Леона вышла из ванной. Она была готова. Крэг подумал, что ее вполне можно снимать для обложки глянцевого журнала, и показал большой палец. Леона улыбнулась в ответ и прошептала:
— Что происходит?
Крэг опять пожал плечами. Не отрывая аппарат от уха, он едва слышно произнес:
— Все идет к тому, что мне предстоит домашний визит.
Леона понимающе кивнула.
— У тебя проблемы с галстуком?
Крэг неохотно согласился.
— Давай посмотрим, что можно сделать, — предложила она.
Крэг задрал подбородок, чтобы ей было удобнее, и в это время к телефону снова подошел Джордан.
— Она говорит, что боль ужасная. И повторила все ваши слова.
Это было очень не похоже на ту Пейшенс, которую Крэг успел узнать.
— Скажите, не отдается ли боль в каких-то иных местах? В шее например? Или в руке?
— О Боже! Не знаю. Может быть, опять спросить у нее?
— Пожалуйста, сделайте это.
Совершив несколько ловких маневров, Леона укрепила бабочку и отступила в сторону.
— Совсем неплохо, — объявила девушка. — Несмотря на то что это утверждаю лишь я.
Крэг взглянул в зеркало и согласился. В ее исполнении задача оказалась совсем простой.
В трубке зазвучал голос Джордана:
— Она говорит, что боль сосредоточена только в груди. Вам не кажется, доктор, что у нее инфаркт?
— Я думаю, что это исключено, Джордан, — ответил Крэг. — Вы помните, я говорил, что обследование под нагрузкой показало наличие небольших изменений? Тогда же я рекомендовал провести дополнительные анализы. Но у нее не было настроения.
— Я помню, что вы тогда об этом упоминали. Но все же ее состояние ухудшается. Мне даже кажется, что она выглядит какой-то синюшной.
— Хорошо, Джордан, я скоро буду. А пока еще один короткий вопрос. Принимала ли она тот депрессант, который я оставил ей утром?
— Неужели это так важно?
— Это может быть важным. Хотя и не похоже, что она так реагирует на лекарства, но я должен и это иметь в виду. Для нее эти таблетки новые, и именно поэтому я просил начать принимать лекарство вечером, когда она ляжет в постель. Это на тот случай, если они вызовут у нее головокружение или что-то в этом роде.
— Понятия не имею, принимала или нет. У нее куча лекарств, которые назначил доктор.
Крэг понимающе кивнул. Он прекрасно знал, что ее шкафчик для лекарств похож на аптеку в миниатюре. Доктор Этан Коэн был личным врачом Пейшенс до Крэга. Именно он передал Крэгу многих своих пациентов и стал его партнером — правда, больше в теории, чем на деле. У Коэна возникли серьезные проблемы со здоровьем, и он находился в длительном отпуске, грозившем стать постоянным. Таким образом к Крэгу перекочевали все проблемные пациенты.
— Я выезжаю, Джордан, — сказал Крэг, — а вы тем временем соберитесь с силами и постарайтесь найти маленький цилиндр с таблетками, которые я оставил ей утром. Мы их пересчитаем.
— Пойду искать, — ответил Джордан.
Крэг закрыл телефон и посмотрел на Леону.
— Да, мне придется ее осмотреть. Ты не хочешь поехать со мной? Если тревога окажется ложной, то мы сразу отправимся на концерт. Они живут недалеко от филармонии.
— Как скажешь, — весело согласилась Леона.
Крэг направился к стенному шкафу, надевая на ходу смокинг. С левой верхней полки он снял черный докторский саквояж и щелкнул запором. Этот саквояж подарила ему мама, когда он окончил учебу на медицинском факультете. Этот подарок для Крэга значил очень много — он представлял, сколько времени мама тайком от отца откладывала деньги, чтобы приобрести дорогую вещь. Это был объемистый старомодный саквояж из черной кожи с бронзовой фурнитурой. Поначалу Крэг им не пользовался, так как не был домашним врачом, однако за последний год саквояж стал его постоянным спутником.
Крэг бросил в саквояж вещи, которые, как он считал, могли ему понадобиться. Среди них был и аппарат для выявления инфаркта. Раньше результатов анализа из лаборатории ждали днями, теперь же все можно было сделать, не отходя от постели больного. Что и помогало установить диагноз сразу. Затем Крэг снял с верхней полки портативный электрокардиограф и вручил его Леоне.
После разъезда с Алексис он подыскал себе квартиру в центре Бостона, на Бикон-Хилл, на четвертом этаже дома по Ревер-стрит. В солнечные дни она была залита светом, а с балкона открывался прекрасный вид на Чарлз-Ривер и Гарвард. Район отвечал всем запросам Крэга. Рядом с домом — несколько первоклассных ресторанов, а в театры можно было без труда дойти пешком. Единственной проблемой была парковка, и ему приходилось арендовать место в гараже на Чарлз-стрит в пяти минутах ходьбы от дома.
— Как ты думаешь, мы все же успеем на концерт? — спросила Леона, когда они уже мчались в его новом «порше» на запад по Сорроу-драйв.
Мотор спортивной машины громко ревел, и Крэгу пришлось повысить голос.
— Джордан считает, что ей действительно плохо. И это меня пугает. Живя под одной крышей с Пейшенс, он знает все ее особенности.
— Как он вообще может жить с ней? Ведь она как заноза, а он выглядит настоящим джентльменом, — заметила Леона, которая видела чету Стэнхоупов в офисе Крэга.
— Думаю, здесь свои скелеты в шкафу. У меня создается впечатление, что деньгами владеет именно она. Но кто знает… Личная жизнь совсем не такова, какой выглядит на поверхности. До недавнего времени это относилось и ко мне, — сказал он, легонько сжав бедро Леоны.
— Не хочу тебя обидеть, но как тебе хватает терпения общаться с подобными типами, — недоумевала Леона.
— Между нами говоря, я их не выношу. К счастью, таких, как Пейшенс, меньшинство. Меня учили заботиться о больных людях, и ипохондрики для меня не отличаются от симулянтов. Им нужны психиатры. Но если бы я хотел стать психиатром, то и учился бы на психиатра.
— Когда ты пойдешь к ним, мне придется ждать тебя в машине?
— Тебе решать, — ответил Крэг. — Я не знаю, сколько там пробуду. Иногда она держит меня на привязи по часу. Поэтому в машине ты можешь заскучать.
— Интересно взглянуть, как они живут.
— Вряд ли их можно считать типичной парой.
Стэнхоупы обитали в солидном трехэтажном кирпичном особняке георгианского стиля, стоявшем на обширном, с ухоженными деревьями участке. Участок располагался в возвышенной части Брайтона (штат Массачусетс), неподалеку от клуба «Чеснат-хилл». Объехав фонтан, Крэг остановил машину у центрального входа. Он прекрасно знал этот дом. Когда они преодолели ступени, в дверях их уже ждал Джордан. Саквояж нес Крэг, а Леона держала в руках кардиограф.
— Она наверху, в своей спальне, — поспешно сказал Джордан.
Он был облачен в темно-зеленую бархатную домашнюю куртку. Если он и удивился, увидев их парадный наряд, то вида не подал. В руке Джордан держал маленькую пластмассовую капсулу. Прежде чем провести их в дом, он передал капсулу Крэгу. Это был бесплатный образец лекарства, которое Крэг утром оставил миссис Стэнхоуп. Едва взглянув на капсулу, он сразу увидел, что одна из шести таблеток отсутствует. Она, вне сомнения, начала принимать лекарство раньше, чем советовал Крэг. Положив капсулу в карман, он пошел следом за Джорданом.
— Вы не возражаете, если к нам присоединится мой секретарь? — спросил врач. — Мне, возможно, потребуется ее помощь.
Леона не раз приходила ему на помощь, и ее инициативность и интерес к делу произвели на него впечатление задолго до того, как он в первый раз пригласил девушку в ресторан. Ему нравилось и то, с каким упорством она учится на вечерних курсах в Чарлзтауне, чтобы получить диплом медицинской сестры. В глазах Крэга это добавляло ей прелести.
— Совершенно не возражаю, — бросил через плечо Джордан и стал подниматься по лестнице, с двух сторон обрамлявшей расположенное над главным входом окно.
— Раздельные спальни, — прошептала Леона, — это ненормально. Я думала, что такое встречается только в старых кинофильмах.
Крэг не ответил. Они быстро прошли подлинному коридору в покои хозяйки, на обивку стен которых ушло не менее квадратной мили синего шелка. Пейшенс, смежив тяжелые веки, лежала в королевских размеров постели, наполовину утонув в роскошных подушках. Служанка в скромном одеянии французской горничной влажной салфеткой отирала пот со лба миссис Пейшенс. Когда они вошли, служанка выпрямилась.
Бросив короткий взгляд на Пейшенс, Крэг быстро подошел к постели, поставил саквояж рядом и стал нащупывать пульс. Затем он открыл саквояж и извлек из него тонометр и стетоскоп.
Надевая на левую руку Пейшенс манжету, он крикнул Джордану:
— Вызывайте «скорую»!
Джордан, показав легким движением бровей, что услышал приказ, подошел к стоящему на прикроватном столике телефону и набрал три цифры — 911. Потом велел горничной удалиться.
— О Боже! — воскликнул Крэг, снимая манжету. Он выдернул из-под Пейшенс подушку, и та упала на спину словно тряпичная кукла. Крэг сбросил с нее одеяло, расстегнул ночную рубашку и приложил стетоскоп к груди. Не отрываясь от стетоскопа, Крэг жестом приказал Леоне передать ему кардиограф.
— Ей будет лучше? — шепотом поинтересовалась Леона.
— Кто это знает?! — воскликнул Крэг. — У нее цианоз.
— А что такое цианоз?
— В крови недостаточно кислорода. Я не знаю почему. Или ее сердце работает слишком слабо, или возникли проблемы с дыханием. Или то и другое одновременно.
Крэг пристально смотрел на кардиограф. На экране появлялись редкие, невысокие пики. Он оторвал распечатку и стал внимательно изучать показания. Сунув ленту в карман, он начал снимать проводники с конечностей Пейшенс.
— Карета «скорой помощи» в пути, — сказал Джордан, положив на место трубку.
Крэг, едва заметно кивнув, порылся в саквояже и извлек дыхательный баллон. Наложив маску на нос и рот больной, он сжал баллон. Ее грудь высоко поднялась, что говорило о хорошей вентиляции легких.
— Ты сможешь это сделать? — спросил Крэг у Леоны, не прекращая подачу кислорода.
— Думаю, смогу, — не очень уверенно ответила девушка. Протиснувшись между спинкой кровати и Крэгом, она продолжила вентиляцию.
Показав девушке, как обеспечить плотное прилегание маски и как держать голову больной, он наклонился, чтобы проверить зрачки Пейшенс. Чрезмерно расширенные зрачки на свет не реагировали. Это был скверный знак. С помощью стетоскопа он проверил дыхание. Вентиляция действовала.
Крэг извлек из саквояжа набор для анализа биомаркеров сердца. С помощью небольшого шприца он взял немного крови из вены и капнул шесть капель на активную зону тестера. После этого он поднес прибор к свету.
— Результат позитивный, — произнес он после недолгой паузы и небрежно бросил аппарат в саквояж.
— Что же там позитивного? — спросил Джордан.
— Ее кровь дала положительную реакцию на миоглобин и тропонин, — сказал Крэг. — На простом языке это означает, что у нее инфаркт.
— Выходит, что ваше первоначальное предположение оказалось точным, — заметил Джордан.
— Не совсем, — ответил Крэг. — Должен сказать, что ее состояние гораздо хуже, чем я мог предполагать.
— Я рассказал вам по телефону все, что мог, — натянуто произнес Джордан.
— Ее состояние значительно хуже, чем представлялось, если судить по вашим словам, — сказал Крэг и достал эфедрин, атропин и флакон с жидкостью для внутривенного вливания.
— Извините, но я постоянно твердил вам, что ей с каждой минутой становится хуже.
— Вы сказали, что у нее несколько затрудненное дыхание, а на самом деле, когда мы приехали, она практически не дышала. Вам следовало мне об этом сказать. Вы говорили, что у нее синюшный вид, а я нашел ее в полном цианозе, — отрезал Крэг и занялся внутривенным вливанием.
Закрепив клейкой лентой иглу, он повесил капельницу на абажур прикроватной лампы.
— Я старался передать вам все как можно точнее, доктор.
— Я весьма высоко ценю ваши усилия, — произнес Крэг, поднимая руки в примирительном жесте. — Прошу меня извинить. Я вовсе не пытался вас осуждать. Меня просто очень обеспокоило состояние вашей супруги. Теперь нам надо как можно скорее доставить ее в больницу. Ей срочно требуются кислород и кардиостимулятор. Помимо этого, как я подозреваю, у нее ацидоз, что тоже требует немедленного врачебного вмешательства.
До их слуха долетел звук сирены приближающейся кареты «скорой помощи». Джордан спустился вниз, чтобы встретить медиков.
— Она выживет? — спросила Леона. — Мне кажется, что синюшность проходит.
— Это потому, что ты прекрасно регулируешь ее дыхание, — ответил Крэг. — Но особого оптимизма у меня нет. Видишь, зрачки не сузились, а тело слишком расслаблено. Когда ее доставят в Мемориальный госпиталь Ньютона, картина станет яснее. Ты не смогла бы повести мою машину? Я хочу ехать в «скорой» на тот случай, если произойдет остановка сердца. В случае необходимости я смогу сделать массаж.
Команда медиков работала быстро и очень эффективно. Мужчина и женщина, видимо, долго трудились бок о бок и не только понимали друг друга без слов, но и могли предугадывать действия коллеги. Они мгновенно переложили Пейшенс на медицинскую каталку, спустили вниз и загрузили в машину. Понимая всю серьезность положения, они включили сирену, а сидевшая за рулем женщина вела автомобиль на огромной скорости. Мужчина позвонил в больницу и сказал, к чему следует готовиться.
Когда они прибыли в госпиталь, сердце Пейшенс еще билось. Но билось едва-едва. В приемный покой заранее вызвали больничного кардиолога (Крэг ее давно знал), и та присутствовала при выгрузке больной. Пейшенс поспешно перевезли в операционную, и над ней начала хлопотать целая команда медиков. Крэг рассказал кардиологу о пациентке, сообщил и о результате анализа биомаркеров, подтверждающем инфаркт миокарда.
Как и предполагал Крэг, больной сразу дали стопроцентный кислород и подключили к внешнему кардиостимулятору. К сожалению, сразу выяснилось, что кардиостимулятор не помогает. На кардиограмме возникали импульсы, но сердце не отвечало на них ударами. Один из врачей вскарабкался на стол и приступил к закрытому массажу сердца. Кровообращение восстановилось, но кислотность приближалась к такому высокому уровню, которого врачи никогда не видели.
Крэг и кардиолог посмотрели друг на друга. Они по собственному опыту знали, что РЕА, даже при быстром обнаружении, ведет к гибели находящихся на стационарном лечении пациентов. Положение Пейшенс было хуже, поскольку ее доставили в карете «скорой помощи».
После нескольких часов безуспешных попыток заставить заработать сердце кардиолог отвела Крэга в сторону. Правый рукав его белоснежной сорочки был забрызган кровью, но галстук-бабочка по-прежнему оставался на месте. Смокинг болтался на подставке для капельницы в углу палаты.
— У нее обширное повреждение сердечной мышцы, — сказала кардиолог. — Все могло сложиться по-иному, если бы мы вмешались чуть раньше.
Крэг кивнул, соглашаясь. Он оглянулся и увидел, что команда медиков еще продолжает реанимировать Пейшенс. По какой-то злой иронии ее лицо под влиянием чистого кислорода и массажа сердца приобрело почти нормальный цвет. Но все средства вернуть ее к жизни были исчерпаны.
— У нее были проблемы с сердечно-сосудистой системой? — спросила кардиолог.
— Проведенный месяц назад тест под нагрузкой вызвал некоторые сомнения. Выявились небольшие отклонения, но пациентка отказалась от полного обследования.
— Чем и навредила себе, — заметила кардиолог. — К сожалению, ее зрачки не сузились, что говорит о повреждении мозга от аноксии. Имея это в виду, что вы можете предложить? Слово за вами.
Крэг глубоко вздохнул и громко выдохнул, признавая поражение.
— Думаю, что мы должны остановиться.
— Согласна на все сто, — сказала женщина и, легонько сжав в знак утешения плечо Крэга, подошла к коллегам.
Крэг надел смокинг и прошел к регистратуре приемного покоя, чтобы подписать бумаги, где говорилось, что смерть пациента произошла от остановки сердца, вызванной обширным инфарктом миокарда. Он вышел в зал ожидания и увидел, что Леона сидит в кресле и листает старые глянцевые журналы, окруженная больными и их родственниками. В своем одеянии она выглядела словно золотой самородок в куче бесцветного гравия. Когда он приблизился, девушка подняла на него глаза и по выражению его лица сразу поняла, что случилось.
— Не повезло?
Крэг покачал головой и, обведя взглядом помещение, спросил:
— А где Джордан Стэнхоуп?
— Ушел примерно час назад.
— Неужели? Но почему? И что он сказал?
— Он сказал, что предпочитает ждать твоего звонка дома. Еще он сказал, что больница вгоняет его в депрессию. Или что-то в этом роде.
— Ну, он в своем репертуаре, — с невеселой усмешкой сказал Крэг. — Я всегда считал его напыщенным индюком.
Леона отшвырнула журнал и вышла следом за Крэгом. Крэг хотел произнести какую-нибудь философскую сентенцию о жизни и смерти, но передумал. Леона ничего не поймет, а он, возможно, не сможет толком объяснить. Последнее обстоятельство его беспокоило больше, и они молчали до тех пор, пока не подошли к машине.
— Может быть, ты хочешь, чтобы вела я? — спросила Леона.
Крэг покачал головой, открыл дверцу со стороны пассажирского места. Затем, обойдя автомобиль, уселся за руль. Мотор Крэг завел не сразу.
— Концерт мы определенно пропустили, — сказал он, глядя вдаль сквозь ветровое стекло.
— Это мягко говоря, — откликнулась Леона. — Уже одиннадцатый час. Что будем делать?
Крэг не имел ни малейшего представления на этот счет. Он знал, что ему следует позвонить Джордану, и стремился оттянуть этот момент.
— Доктору, наверное, очень тяжело терять пациента, — заметила Леона.
— Иногда гораздо тяжелее иметь дело с теми, кто остался жив, — ответил Крэг, не зная, сколь пророческими могут оказаться эти слова.
Доктор Джек Стэплтон опять задержался на работе. Чет Макговерн ушел ровно в четыре часа, рванув в роскошный, расположенный в центральном Манхэттене фитнес-центр. Он не раз убеждал Джека вступить в клуб, соблазняя рассказами о сексапильных красотках в обтягивающих костюмах. Но Джек отнекивался, говоря, что в любом виде спорта предпочитает быть не зрителем, а участником. Джека очень удивляло, что Чет всегда хохотал над этой избитой шуткой.
Ровно в пять часов вечера доктор Лори Монтгомери (коллега и подруга Джека) просунула голову в полуоткрытую дверь и сообщила, что отправляется домой, чтобы принять душ и переодеться для романтического рандеву с Джеком в их любимом ресторане «Элиос». Лори посоветовала ему тоже освежиться, но Джек сказал, что встретится с ней прямо в ресторане, объяснив свое нежелание принимать душ загруженностью на работе. В отличие от Чета Лори не испытывала ни малейшего желания изменить его менталитет. Джек так редко отваживался на какие-либо телодвижения в будничные вечера, что она предпочитала отступать. И была награждена сегодняшней инициативой — вечерним походом в ресторан. Все его обычные вечера сводились к смертельно опасному рывку домой на горном велосипеде, изматывающей игре на близлежащей баскетбольной площадке и к забегаловке на Коламбус-авеню, где он перекусывал перед сном.
Говоря, что у него много работы, Джек слегка покривил душой. У него оставалось совсем немного незавершенных вскрытий. Он заставлял себя работать только потому, что пытался подавить волнение, связанное с его тайными планами на этот вечер. Но занять мозг чем-то иным почему-то не получалось. В течение четырнадцати лет лучшим бальзамом и спасением для него была работа и изнурительная физическая активность, и вот наступает время, когда он будет вынужден отказаться от своих привычек. Работа, которую он себе сейчас придумывал, была ему совсем не интересна. Его мысли начинали блуждать в запретной территории, и он опасался, что может отказаться от вечернего сюрприза. Именно в этот момент ожил его сотовый телефон. Он посмотрел на часы. До рокового момента оставалось чуть меньше часа. Джек почувствовал, как заколотилось его сердце. Телефонный звонок в такой момент был, вне сомнения, дурным предзнаменованием. Он скорее всего возвещал о том, что на противоположном конце линии находится человек, способный обратить в прах все его вечерние планы.
Сняв телефон с ремня, Джек посмотрел на дисплей. Звонил, как он и опасался, Аллен Айзенберг. Аллен был прозектором в одной из больниц, а в офисе судмедэкспертизы подрабатывал во внеурочное время, когда криминалисты считали, что требуется присутствие медика. Если проблема оказывалась слишком сложной для молодого патологоанатома, то в дело вступал дежурный эксперт. Этим вечером таковым был Джек.
— Простите, что беспокою вас, доктор Стэплтон, — произнес Аллен скрипучим голосом.
— В чем дело?
— Самоубийство, сэр.
— Ну и что из этого следует? Неужели ваши парни не могут справиться самостоятельно?
Джек плохо знал Аллена, но зато был прекрасно знаком с дежурившим Стивом Марриотом. Стив был опытным криминалистом.
— Это резонансное дело, сэр. Покойная была женой или подругой иранского дипломата. Он на всех кричит и грозится связаться с иранским послом. Мистер Марриот попросил ему помочь, но кажется, что для меня это слишком сложно.
Джек не ответил. Случилось неизбежное. Ему придется побывать в том месте. Такие дела неизбежно влекут за собой политические осложнения. И это была та сторона его профессии, которую Джек терпеть не мог. И успеет ли он к восьми вечера в ресторан, если сейчас отправится на место самоубийства? Его тревога усиливалась.
— Вы еще на линии, доктор Стэплтон?
— Да, во время последней проверки я все еще был на связи.
— Простите, доктор Стэплтон. Я подумал, что нас могли прервать, — сказал Аллен. — На всякий случай сообщаю адрес: квартира пятьдесят четыре D в башнях ООН на Сорок седьмой улице.
— Надеюсь, к телу не прикасались? — спросил Джек, надевая коричневый вельветовый пиджак. Он машинально прикоснулся к квадратному предмету в кармане.
— Во всяком случае, ни я, ни криминалист этого не делали.
— А полиция? — поинтересовался Джек, шагая по пустынному коридору к лифту.
— Я не спрашивал, но думаю, они ничего не трогали.
— А муж или… как его там… друг?
— Вы сможете узнать это у полицейских. Детектив стоит рядом, и он хочет с вами поговорить.
— Давайте его сюда.
— Эй, приятель! — Голос был таким громким, что Джек отвел трубку от уха. — Тащи сюда свою задницу!
Джек узнал голос. Это был его старый друг Лу Солдано, детектив из отдела расследования убийств департамента полиции Нью-Йорка. Дружили они лет десять, почти столько же, сколько он знал Лори. Собственно, Лори их и познакомила.
— Я мог и догадаться, что за всем этим стоишь ты! — простонал Джек. — Надеюсь, ты не забыл, что мы должны встретиться в восемь? И не рядом струпом, а в прекрасном ресторане.
— Я, как тебе хорошо известно, не планирую появление жмуриков. Это случается тогда, когда случается.
— Но как ты оказался здесь? Может быть, вы считаете, что это не самоубийство?
— Ничего подобного! Все нормально, это самоубийство, а торчу я здесь по личной просьбе нашего обожаемого капитана. Учитывая характер вовлеченных сторон и то, какую кучу дерьма они могут на нас вывалить, старик попросил меня сделать все, чтобы этого не случилось. Ну так ты едешь?
— Уже в пути. Скажи, тело трогали?
— Только не мы.
— Кто там так орет?
— Дипломат, естественно. Либо муж усопшей, либо ее дружок. Это нам еще предстоит выяснить. Парень потрясен, но уж очень горласт. Так что еще больше ценишь тех, кто страдает молча. Он орет на нас с того момента, как мы вошли. Пытается командовать нами так, словно он Наполеон.
— И что ему не нравится?
— Он требует, чтобы мы прикрыли голое тело этой женщины. Она совсем голая. Он чертовски разозлился, когда мы сказали, что не прикроем до тех пор, пока вы, парни, не закончите свою работу.
— Постой! Что, женщина обнажена?
— Голая, как ощипанная сойка. Даже волос на лобке нет. Все гладкое как колено, что говорит…
— Лу! — оборвал его Джек. — Это не самоубийство!
— Что? — спросил Лу таким тоном, словно не поверил своим ушам. — Ты хочешь сказать, что это убийство, даже не взглянув на место преступления?
— Место преступления я еще увижу. Но ты прав: я говорю тебе, что это не самоубийство. Предсмертная записка нашлась?
— Предположительно да. Но она на фарси. Поэтому не знаю, что там написано. Дипломат говорит, что это прощальная записка.
— Это не самоубийство, Лу, — повторил Джек. Подошел лифт. Джек зашел в кабину и, придержав двери, чтобы не терять связи с Лу, продолжил: — Готов поставить пятерку. Я никогда не слышал, чтобы женщина совершала самоубийство в голом виде. Подобное никогда не случается.
— Шутишь!
— Ни в коем случае. Дело в том, что женщины, совершая самоубийство, всегда думают о том, как они будут выглядеть, когда найдут их тело. Поэтому начинай действовать и вызывай своих ребят. И ты, естественно, знаешь, что этот горластый дипломат — не важно, муж или друг — является главным подозреваемым. Не позволяй ему сбежать в иранское представительство. Если он смоется, ты его скорее всего никогда больше не увидишь.
Дверь лифта закрылась, и Джек спрятал телефон. Он очень надеялся, что за вынужденным изменением вечерних планов не стоит нечто большее. Жизнь Джеку отравляла навязчивая мысль, что смерть, с которой он постоянно имеет дело, может тайком подкрасться к дорогим ему людям и если кто-то из них умрет, то он станет невольной причиной их гибели. Он посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого.
— Проклятие, — произнес он и от бессилия шлепнул несколько раз ладонью по двери лифта. Может быть, ему стоит все переиграть?
Он быстро отыскал велосипед в той части морга, где хранились гробы для неопознанных трупов, открыл замок, надел шлем и выкатил машину на Тридцатую улицу. Кругом стояли фургоны для перевозки трупов. Джек сел на велосипед и выехал на улицу. На углу он свернул на Первую авеню.
И все его тревоги сразу исчезли. Привстав на педалях, он бросил велосипед вперед, быстро набирая скорость. Час пик закончился, и автомобили, включая такси, автобусы и грузовики, двигались на вполне приличной скорости. Состязаться Джек с ними не мог, но и отставал не очень сильно. Благодаря почти ежевечерней игре в баскетбол он находился в прекрасной форме.
Вечер был просто великолепным. Закат за Гудзоном золотил город. Отдельные небоскребы резко выделялись на фоне пока еще синего, но с каждой минутой темневшего неба. Джек проехал мимо Медицинского центра Нью-Йоркского университета и чуть дальше, к северу, — мимо комплекса зданий Генеральной Ассамблеи ООН. Он старался держаться крайней левой полосы, чтобы свернуть на Сорок седьмую улицу, движение по которой было односторонним. Башни ООН находились почти рядом с Первой авеню. Более чем шестидесятиэтажные сооружения из стали и мрамора упирались в вечернее небо. Перед главным входом, сверкая проблесковыми маячками, стояли машины Нью-Йоркского департамента полиции. Закаленные горожане шагали мимо, не удостаивая их взглядом. Во втором ряду Джек заметил изрядно потрепанный «шевроле», принадлежащий Лу. Рядом стояла труповозка городской Службы здравоохранения.
Когда он прикрепил велосипед цепью к столбу со знаком «Парковка запрещена», к нему снова вернулись все его тревоги. Для того чтобы возыметь положительное действие, поездка была слишком короткой. На часах — половина восьмого. Он показал полицейский жетон швейцару в ливрее, и тот направил его на пятьдесят четвертый этаж.
Обстановка в квартире оказалась на удивление спокойной. Лу Солдано, Аллен Айзенберг, Стив Марриот и несколько полицейских в униформе расселись в гостиной, как в приемной врача. В комнате царила тишина.
— Что мы имеем? — поинтересовался Джек.
— Мы ждем тебя и экспертов-криминалистов, — ответил Лу, вставая со стула.
Остальные тоже поднялись. На Лу вместо его мятого и слегка поношенного одеяния была прекрасно отглаженная рубашка с неярким галстуком и стильный, хотя и не очень складно сидящий на нем спортивный пиджак в клетку. Пиджак был несколько узковат для его коренастой фигуры.
— Должен признать, что ты смотришься щеголем, — сказал Джек.
Даже его коротко стриженные волосы были сегодня приглажены, а знаменитая вечерняя щетина исчезла.
— Я настолько хорош, насколько это возможно, — сказал Лу и, подняв руки, поиграл бицепсами. — Влез в эту шкуру ради твоего ужина. Успел заскочить домой и переодеться. Да, кстати, по какому поводу сборище?
— А где дипломат? — спросил Джек, игнорируя обращенный к нему вопрос.
Он заглянул в кухню и в комнату, служившую столовой. Кроме тех, кто собрался в гостиной, в квартире никого не было.
— Слинял из курятника, — ответил Лу. — Рванул, как только я положил трубку. При этом угрожал нам тяжелыми последствиями.
— Тебе не следовало его отпускать, — заметил Джек.
— А что, по-твоему, я должен был делать? — возразил Лу. — Ордера на арест у меня не было.
— Разве ты не мог задержать его до моего прихода, чтобы я задал ему несколько вопросов?
— Пойми, капитан направил меня сюда, чтобы не осложнять дело и не раскачивать лодку. Если бы я задержал его, лодка раскачалась бы так, что мало не покажется.
— Что ж, — сказал Джек, — в конце концов, это твоя проблема. Давай взглянем на тело.
Лу, словно хозяин дома, гостеприимным жестом пригласил судмедэксперта проследовать в спальню.
— Личность женщины смог установить? — спросил Джек.
— Пока нет. Смотритель сказал, что она живет здесь меньше месяца и плохо говорит по-английски.
Прежде чем подойти к телу, Джек оглядел комнату, где уже витал легкий запах тлена. В декоре чувствовалась рука профессионала-дизайнера. Стены и ковер на полу были абсолютно черными, потолок зеркальным, а драпировка, разнообразные украшения и мебель — белоснежными. Так же как и постельное белье. Обнаженное тело лежало поперек кровати, и ноги свободно свешивались с ее левого края. При жизни женщина была смуглой, но сейчас ее кожа на фоне постельного белья казалась пепельной, если не считать нескольких синяков на лице, включая и черный кровоподтек под глазом. Женщина лежала на спине с раскинутыми ладонями вверх руками. В правой полураскрытой ладони находился пистолет, и указательный палец касался спускового крючка. Голова ее была слегка повернута влево, а глаза широко открыты. В верхней части правого виска — небольшое отверстие, а под головой на белой простыне расплылось огромное кровавое пятно. Слева от жертвы на простыне были пятна крови и небольшие фрагменты ткани.
— Похоже, что некоторые из этих ближневосточных парней довольно скверно относятся к своим женщинам, — заметил Джек.
— Я тоже слышал об этом, — откликнулся Лу. — Как ты считаешь, эти ушибы и синяк под глазом — результат пулевой раны?
— Сомневаюсь, — ответил Джек и, повернувшись лицом к Аллену и Стиву, спросил: — Тело сфотографировали?
— Да, — ответил стоявший у дверей Стив.
Джек натянул латексные перчатки и, чтобы изучить отверстие, осторожно разделил темные, почти черные, волосы женщины. На коже под волосами он обнаружил звездообразную ссадину, говорившую о том, что ствол во время выстрела был прижат к голове.
После этого Джек осторожно повернул голову женщины набок, чтобы рассмотреть выходное отверстие от пути под левым ухом.
— Вот еще одно доказательство, — сказал он, распрямляя спину.
— Доказательство чего? — спросил Лу.
— Что это не самоубийство, — ответил Джек. — Пуля прошла под углом сверху вниз. Так выстрелить в себя невозможно.
Джек приложил указательный палец правой руки к виску.
— Когда люди в себя стреляют, пуля летит почти горизонтально или чуть отклоняется вверх. Вниз — никогда. Это было убийство, которое пытаются выдать за самоубийство.
— Ну удружил, большое тебе спасибо, — проворчал Лу. — А я так надеялся, что твое первое умозаключение, связанное с ее наготой, окажется ошибочным.
— Прости, — сказал Джек.
— И как давно она, по-твоему, мертва?
— Пока не знаю. На первый взгляд недавно. Выстрел кто-нибудь слышал? Тогда мы смогли бы установить точное время.
— К сожалению, нет.
— Лейтенант, — сказал стоящий в дверях полицейский, — прибыли парни из криминалистической лаборатории.
— Скажи им, чтобы они волокли свои задницы сюда, — бросил через плечо Лу. Затем, обращаясь к Джеку, он спросил: — Ты закончил?
— Да. К утру у нас будет больше информации. Я лично проведу вскрытие.
— В таком случае я тоже постараюсь.
За время многолетней службы Лу понял, как много сведений можно получить о жертве во время аутопсии.
— В таком случае все, — сказал Джек, стаскивая с рук перчатки. — Меня здесь больше нет.
Он посмотрел на часы. Было семь пятьдесят две. Пока он не опаздывал, но опоздает обязательно. Путь до ресторана займет больше восьми минут. Он посмотрел на Лу, который, наклонившись, внимательно изучал небольшой разрыв на простыне в паре футов от тела.
— Что там у тебя?
— Как ты думаешь, что это такое? Похоже на то, что пуля попала в матрас.
Джек подошел к нему и взглянул на дырочку длиной чуть более сантиметра.
— Мне тоже так кажется, — сказал он. — По краю отверстия едва заметный след крови.
Лу распрямился. В комнату вошли нагруженные оборудованием эксперты-криминалисты. Лу приказал им найти пулю, и они заверили лейтенанта, что сделают все, что в их силах.
— Когда ты сможешь слинять отсюда? — поинтересовался Джек.
— Я не вижу причин, чтобы не отбыть вместе с тобой, — пожал плечами Лу. — После того как дипломат выпал из картины, мне здесь делать нечего. Я тебя подброшу.
— У меня велосипед.
— Ну и что? Сунь его в мою машину. Так мы доберемся быстрее. Кроме того, машина существенно безопаснее, чем твой велик. Не могу поверить, что Лори все еще позволяет тебе гонять по городу. Особенно после того, как через ваши руки прошло такое количество посыльных, расплющенных тяжелыми грузовиками.
— Я езжу очень осторожно.
— Обмани кого помоложе! — ответил Лу. — Уж я-то видел, как ты гоняешь по улицам.
Джек не знал, как поступить. Ему хотелось проехаться на велосипеде, чтобы снять напряжение, и кроме того, он терпеть не мог вони тех пятидесяти миллиардов сигарет, которые были выкурены в машине Лу. Но Джек был вынужден признать, что на автомобиле они доберутся до ресторана быстрее.
— Согласен, — неохотно произнес он.
— Слава тебе, Создатель, за эту искру зрелости, — сказал Лу, достал ключи и швырнул Джеку. — Пока ты будешь грузить велосипед, я перекинусь парой слов со своими парнями. Надо убедиться, что они смогут без меня обойтись.
Десять минут спустя они катили на север по Парк-авеню. Велосипед доктора со снятыми колесами покоился на заднем сиденье. По настоянию Джека стекла всех окон были опущены, что позволяло хоть немного дышать — в машине было страшно накурено.
— Ты какой-то взвинченный, — заметил Лу.
— Боюсь опоздать.
— В самом худшем случае мы опоздаем на пятнадцать минут. Согласно правилам этикета это не опоздание.
Джек посмотрел в окно. Лу прав. Пятнадцать минут попадали в дозволенные рамки, но его волнение не ослабевало.
— Итак, по какому поводу мы собираемся? Ты мне так и не сказал.
— Разве обязательно должен быть какой-то повод? — спросил Джек.
— Ладно, — сказал Лу, покосившись на приятеля.
Хотя его друг явно нервничал, Лу решил оставить тему.
Джек что-то задумал, но давить на него лейтенант не хотел.
Они припарковались в запрещенной зоне в двух шагах от входа в ресторан. Лу бросил свой полицейский пропуск на приборную панель.
— Ты полагаешь, что это безопасно? — спросил Джек. — Я не хочу, чтобы мой велосипед увезли вместе с твоей машиной.
— Они не посмеют увезти мой автомобиль! — без тени сомнения отрезал Лу.
Мужчины вошли в ресторан и мгновенно оказались в толпе. Ресторан был переполнен. Особенно тесно было у стойки бара.
— Они все вернулись с концерта в Хэмптоне! — прокричал Лу, чтобы перекрыть громкий разговор и взрывы хохота.
Джек кивнул и стал проталкиваться в глубь ресторана, а окружавшие его люди, когда он их задевал, проявляли чудеса ловкости, чтобы не расплескать свои напитки. Он искал глазами метрдотеля — стройную миловидную женщину с доброй улыбкой и мягкой манерой речи. Но прежде чем он ее обнаружил, кто-то довольно настойчиво похлопал его по плечу. Обернувшись, он увидел зеленые, с голубыми белками, глаза Лори. Джек сразу увидел, что к проблеме «освежиться» она подошла весьма серьезно. Ее роскошные золотисто-каштановые волосы, заплетенные во время работы в косу, сейчас волнами ниспадали на плечи. Она надела один из самых любимых им нарядов — блузка из гофрированной белой ткани с высоким воротником в викторианском стиле и бархатный, цвета меда, жакет. В приглушенном свете ресторана ее кожа светилась так, словно свет шел изнутри.
Лори выглядела потрясающе, но ему показалось, что она немного напряжена. Вместо счастливого выражения лица, которое он рассчитывал увидеть, он увидел янтарь и лед. Лори редко скрывала свои эмоции. Джек сразу понял: что-то не так.
Он извинился за опоздание, объяснив, что его срочно вызвали по делу и что на месте преступления он встретил Лу. Оглянувшись, Джек взглядом пригласил друга принять участие в беседе. Лу и Лори нежно прикоснулись друг к другу щеками. Лори оглянулась назад и увидела в толпе Уоррена Вильсона и его старинную подругу Натали Адамс. Вильсон был афроамериканцем с внушающей ужас мускулатурой — одним из тех, с кем Джек чуть ли не каждый вечер играл в баскетбол. Любовь к игре превратила их в близких приятелей.
После обмена приветствиями Джек громогласно объявил, что должен найти метрдотеля, чтобы узнать, где находится их столик. Лори последовала за ним.
Джек поднялся на подиум, за которым находилась буферная зона, отделяющая ресторан от бара. На этом подиуме обычно и находилась метрдотель. Однако ее там не было. Вытянув шею, Джек увидел, что она размещает за столом какую-то компанию. Джек оглянулся, чтобы проверить, не сменила ли Лори гнев на милость после его извинения за опоздание.
— Ты не опоздал, — словно прочитав его мысли, сказала Лори. Хотя слова звучали как прощение, тон голоса им вовсе не соответствовал. — Мы пришли лишь на три минуты раньше, чем ты и Лу. Так что со временем все в порядке.
Джек внимательно смотрел на лицо Лори. По тому, как она вскинула подбородок и сжала губы, он видел, что Лори раздражена. Он не понимал, на что она сердится.
— Ты, похоже, не в духе, — сказал Джек. — Может быть, ты мне хочешь что-то сказать?
— Я надеялась на романтический ужин, — произнесла Лори обиженно. — Ты не говорил мне, что намерен пригласить целую орду.
— Уоррена, Натали и Лу вряд ли можно назвать ордой, — ответил Джек. — Это наши лучшие друзья.
— Ты не только мог, но и должен был предупредить меня, — сказала Лори. — Я ожидала от вечера гораздо больше того, что ты намерен мне предложить.
Джеку потребовалось несколько секунд, чтобы обуздать свои эмоции. После всех волнений, испытанных им перед этим вечером, он не был готов встретить столь резкую реакцию. Впрочем, этого можно было ожидать. Видимо, с головой уйдя в свои сомнения, он ненароком обидел Лори. Ему и в голову не приходило, что ей хочется провести вечер только с ним.
— И не надо на меня пялиться! — выпалила Лори. — Ты же знаешь, что я никогда не возражаю, если ты отправляешься куда-нибудь с Уорреном и Лу.
Джек отвел взгляд и прикусил язык, чтобы не сорваться. Он знал, что если это сделает, то вечер уже не спасти. Джек глубоко вздохнул и, решив стерпеть обиду, посмотрел Лори в глаза.
— Прости, — произнес он примиряюще. — Мне и в голову не пришло, что ты воспримешь как оскорбление мое желание пригласить на ужин друзей. Мне следовало предупредить тебя. По правде говоря, я пригласил их для поддержки.
Лори сдвинула брови, пытаясь понять смысл его слов.
— Какой поддержки? Не понимаю.
— В данный момент это трудно объяснить, — сказал Джек. — Не могла бы ты дать мне маленькую передышку хотя бы на полчаса?
— Думаю, что могла бы, — ответила Лори. — Но я не могу понять, что означает слово «поддержка». Тем не менее я принимаю твое извинение.
— Спасибо, — вздохнул Джек и, устремив взор в глубины ресторана, произнес: — Итак, где же наша хозяйка? И где наш столик?
Прошло двадцать минут, прежде чем компания устроилась за столом в центре зала. К этому времени Лори, судя по всему, забыла об их пикировке и, как казалось Джеку, с удовольствием смеялась над остротами собеседников. Однако он заметил, что Лори избегает смотреть в его сторону. Лори сидела справа от него, и его взору открывался только ее скульптурный профиль.
Наконец у столика появился официант с длинными, подкрученными вверх усами. Этот человек обслуживал их во время предыдущих посещений ресторана. Эти вечера остались для них незабываемыми. Последний прошлогодний ужин относился именно к таким. Тогда они уже целый месяц жили отдельно друг от друга. Именно в тот вечер Лори сообщила Джеку о своей беременности, а Джек, продемонстрировав удивительное бессердечие, поинтересовался, кто счастливый отец. Несмотря на то что через некоторое время они все же залатали пробоину в своих отношениях, беременность пришлось прервать. Она оказалась внематочной, и для спасения жизни Лори потребовалась срочная операция.
Возможно, по собственной инициативе, а возможно, помня прошлые заказы Джека, официант стал расставлять перед ними высокие бокалы. Затем усач открыл бутылку шампанского. Хлопок пробки вся компания приветствовала радостными вскриками. Официант быстро наполнил бокалы.
— Итак, — Уоррен поднял пузырящийся бокал, — за дружбу!
Все последовали его примеру. Все, за исключением Джека, поднявшего вместо бокала руку.
— Если позволите, то вначале кое-что скажу я. Вы все спрашивали, с какой стати я сегодня пригласил вас сюда. Особенно этим интересовалась Лори. Дело в том, что мне необходима ваша поддержка, чтобы сделать то, что я намеревался сделать довольно давно, но мне не хватало мужества. Поэтому я хотел бы произнести тост, который может показаться вам слишком эгоистичным.
С этими словами Джек извлек из кармана пиджака небольшой, кубической формы предмет, завернутый в яркую бумагу и перевязанный серебряной нитью. Положив предмет на стол перед Лори, он поднял бокал и торжественно произнес:
— Предлагаю выпить за Лори и за меня!
— Отлично, — сказал Лу и добавил: — За вас, ребята!
— За вас, ребята! — повторил Уоррен.
— Ваше здоровье! — присоединилась к нему Натали.
Все выпили, и только Лори продолжала неотрывно смотреть на лежащий перед ней сверточек. Она догадывалась, что происходит, но не могла в это поверить. Лори почувствовала, как у нее перехватило дыхание.
— Ты не принимаешь мой тост? — спросил Джек.
Он испугался. Он уже не знал, какой реакции следует от нее ожидать. Джек спрашивал себя, как он поступит, если она ему вдруг откажет.
Лори с трудом оторвала взгляд от коробочки в красивой обертке и посмотрела на Джека. Она догадывалась, что находится внутри, но боялась в это поверить. Ведь в прошлом она так часто ошибалась. Она знала, как его травмировала трагедия, которую ему пришлось пережить до их встречи. Лори уже свыклась с мыслью, что Джек от этой травмы никогда не избавится.
— Эй, кончай! — завопил Лу. — Покажи, что там. Открывай!
— Действуй, Лори, — поддержал его Уоррен.
— Я должна открыть это прямо сейчас? — спросила Лори, глядя в глаза Джеку.
— Думаю, да, — ответил Джек. — Впрочем, если хочешь, можешь подождать пару лет. Я вовсе не намерен на тебя давить.
Лори улыбнулась. Иногда она находила сарказм Джека забавным. Развязав дрожащими пальцами серебряную нить, она сняла обертку. Все, кроме Джека, вытянули шеи, чтобы лучше видеть. Коробочка была обтянута черным бархатом. Все еще опасаясь, что Джек хочет над ней подшутить, она щелкнула запором. Коробочка открылась, и все увидели сверкающий солитер от Тиффани. Бриллиант искрился так, словно внутри у него горел яркий огонек.
Она повернула коробочку, чтобы все могли увидеть камень, а сама, борясь со слезами, закрыла глаза. Излишняя эмоциональность была той чертой характера, которую она презирала в себе и от которой пыталась избавиться. Однако в этой ситуации она ее прощала. Они с Джеком вместе уже больше десяти лет. Она хотела выйти за него замуж и не сомневалась, что он тоже стремится к браку.
— Итак? — произнес Джек, обращаясь к Лори.
Лори изо всех сил пыталась сдержаться. Смахнув рукой навернувшиеся слезы, она подняла глаза на Джека и неожиданно для самой себя решила отправить мяч на его половину корта.
— Что значит — «итак»? — спросила она.
— Это же обручальное кольцо! — ответил Джек с коротким смущенным смешком.
— Я знаю, что это такое, — сказала Лори. — Но что оно означает? — Лори была довольна собой. Давя на Джека, она могла держать в узде свои эмоции. Увидев его замешательство, Лори едва заметно улыбнулась.
— Изъясняйся как следует! — гаркнул Лу. — Задай вопрос.
Джек понял, что сделала Лори, и его физиономия расплылась в улыбке.
— Хорошо, хорошо! — поднимая руку, чтобы успокоить Лу, сказал Джек. — Лори, любимая, несмотря на беды, которые в прошлом преследовали тех, кого я любил и кто был мне дорог, и невзирая на мои опасения, что эти беды распространятся и на тебя, согласна ли ты выйти за меня замуж?
— Вот это уже речь настоящего мужчины! — воскликнул Лу, снова поднимая бокал. — Предлагаю тост за предложение, которое сделал Джек.
На этот раз выпили все.
— Итак? — повторил Джек, опять привлекая общее внимание к Лори.
Прежде чем ответить, Лори немного помедлила.
— Я знаю твои опасения и понимаю, что их породило, — сказала она. — Но я их не разделяю. Пусть будет что будет. Я принимаю риск — воображаемый или реальный. Если со мной что-то случится, то виновата в этом буду только я. После того как я сделала это заявление, могу сказать: да, я согласна выйти за тебя замуж.
Все радостно закричали, а Джек и Лори обнялись и поцеловались. Потом Лори опустилась на стул и примерила кольцо. Она вытянула руку и, любуясь сверкающим камнем, сказала:
— Выглядит потрясающе! И сидит как влитое.
— Чтобы не ошибиться с размером, я позаимствовал на день одно из твоих колец, — признался Джек.
— Не самый большой в мире камень, — заметил Лу. — К нему, случайно, лупу не прилагают?
Джек швырнул в Лу салфеткой, а тот, поймав ее, вытер лицо.
— Лучшие друзья всегда должны резать правду в лицо, — рассмеялся Лу.
— Прекрасный камень, — сказала Лори. — Терпеть не могу кричащих драгоценностей.
— Твое желание исполнилось. Никто не посмеет назвать этот камешек «кричащим», — не унимался Лу.
— И когда же наступит этот великий день? — поинтересовалась Натали.
— Как вы понимаете, мы этого не обсуждали, — ответил Джек, глядя на Лору. — Это решит моя любимая.
— Точно? — спросила Лори.
— А ты сомневаешься? — улыбнулся Джек.
— В таком случае я хочу обсудить этот вопрос с мамой. Она много раздавала мне понять, что хочет увидеть наше венчание в соборе. Она сама хотела венчаться именно там, но у нее не получилось.
— Прекрасно, — сказал Джек. — Но где официант? Я хочу еще шампанского.
Это была прекрасная тренировка. Крэг Бауман полчаса работал в зале тяжелой атлетики, чтобы поднять тонус. После этого он играл в баскетбол — трое на трое. Ему повезло, и он попал в команду с одаренными игроками. В течение часа они не потерпели ни единого поражения и ушли с площадки, полностью обессилев. После игры Крэга ждали массаж, паровая баня и душ.
Крэг стоял перед зеркалом в мужской раздевалке клуба и критически разглядывал себя. Так хорошо он не выглядел уже много лет. С тех пор как Крэг стал членом клуба, он сбросил десять килограммов, а окружность его талии уменьшилась на целый дюйм. Но возможно, самым ярким показателем успеха было то, что его щеки утратили желтоватый цвет и одутловатость. Сейчас слегка похудевшее лицо сияло здоровым румянцем. Чтобы выглядеть более современным, он слегка отрастил волосы, а затем ему в салоне сделали модную прическу. Теперь он свободно отбрасывал их назад, отказавшись от привычного косого пробора. Изменения были столь существенными, что он сам себя не узнавал.
Крэг посещал клуб трижды в неделю: в понедельник, среду и пятницу. Лучшим из этих трех дней была пятница — в клубе было меньше народу. Кроме того, этот день дарил ему дополнительный стимул, поскольку доктора каждый раз ждали многообещающие выходные. Он взял за правило закрывать по пятницам кабинет ровно в полдень, а на вызовы отвечать только по мобильному телефону. Таким образом, Леона составляла ему компанию в клубе.
Вскоре Леона перебралась жить в его дом. Девушка решила, что нелепо платить за квартиру, когда каждую ночь она проводит с ним. Поначалу Крэга это разозлило, поскольку она с ним этот вариант не обсуждала и поставила его перед свершившимся фактом. Он воспринял это как посягательство на свою свободу. Но через несколько дней доктор привык. Кроме того, Крэг здраво рассудил, что в случае необходимости образ жизни можно будет без труда изменить.
Крэг надел куртку от Бриони и, чтобы она лучше сидела, передернул плечами. Поворачивая голову, чтобы увидеть себя в зеркале с разных сторон, он подумал, не начать ли ему изучение актерского мастерства, оставив на время курс истории.
Эта мысль вызвала у него улыбку. Он понимал, что позволил своему воображению слишком разгуляться.
Крэг посмотрел на дисплей сотового телефона, чтобы проверить, нет ли пропущенных вызовов. Таковых не оказалось. Он решил сначала поехать домой, чтобы на часок расслабиться на диване с бокалом белого вина и свежим номером «Медицинского журнала Новой Англии». Затем — Музей изящных искусств с выставкой, потом ужин в новом модном ресторане.
Негромко насвистывая, Крэг вышел из раздевалки в главный вестибюль клуба. Слева от него находилась стойка регистрации, а справа — длинный коридор, ведущий к лифтовой площадке и ресторану с баром. Со стороны ресторана доносились приглушенные звуки музыки. В баре уже наступал «час счастья», и разгар веселья был впереди.
Крэг взглянул на часы. Он все точно рассчитал. Было без четверти пять — скоро подойдет Леона. Хотя они приходили в клуб и уходили вместе, занятия у них были разные. Леона увлеклась беговой дорожкой и йогой — ни то ни другое Крэга совершенно не привлекало.
Леона задерживалась, но Крэг не удивился. Пунктуальность, как и сдержанность, была ей не свойственна. Он уселся в кресло и приготовился наблюдать за посетителями. Однако, как только он успел устроиться поудобнее, из дверей женской раздевалки появилась Леона.
Крэг бросил оценивающий взгляд на девушку. Посещение фитнес-клуба и на нее оказало благотворное действие, хотя в силу ее молодости у нее всегда был прекрасный цвет лица. Когда она подошла ближе, Крэг с удовольствием отметил, что перед ним — красивая, своевольная и жизнерадостная молодая женщина. С точки зрения Крэга, ее основным недостатком был очень заметный массачусетский акцент. Да и в синтаксисе она не была сильна. Его раздражало, что все слова, имеющие окончание «ер», в ее устах оканчивались на «а». Когда он попытался привлечь внимание Леоны к этой нелепой привычке, та встретила его советы в штыки, обозвав снобом из Лиги плюща. Крэг, проявив мудрость, отступил. Через некоторое время его уши в некоторой степени привыкли к ее произношению, а в огне ночной страсти ему было совершенно наплевать на ее акцент.
— Как тренировка? — спросил он.
— Супа, — ответила она. — Гораздо лучшее, чем обычно.
Крэг недовольно скривился. В слове «супер», помимо обычного «а» на конце, ударение было сделано не на первом, а на втором слоге. Что же касается слова «лучшее», то это вообще было ниже всякой критики. Пока они шли к лифту, Крэг боролся с искушением ее поправить, но решил не рисковать. Он стал думать о предстоящем вечере и о том, каким приятным оказался этот день. С утра он принял двенадцать пациентов, что было не слишком много, но и не очень мало. Теперь ему не приходилось бегать из одного кабинета в другой. Он и его старшая регистраторша Марлен — дама с материнскими замашками — разработали систему приема в соответствии с потребностями пациентов. На повторный осмотр покладистых пациентов у Крэга уходило пятнадцать минут. На самые длительные приемы — до полутора часов. Как правило, это были первичные пациенты с весьма серьезными заболеваниями. Первичным, но сравнительно здоровым пациентам Крэг отводил от сорока пяти минут до часа в зависимости от характера жалоб. Если в течение дня возникала неожиданная проблема — появление пациента, требующего особого внимания, необходимость присутствия Крэга в больнице, — Марлен созванивалась с больными и по возможности устраивала перенос визитов. Но такое случалось довольно редко.
Поэтому посетителям почти не приходилось ждать в приемной, а он не дергался, опасаясь, что не успеет принять всех. Это был цивилизованный метод, и он шел всем на пользу. Сейчас Крэгу нравилось ходить на работу. Это была как раз та медицина, о которой он мечтал, готовясь стать врачом. Единственным неожиданным штрихом в этой почти идеальной ситуации были его отношения с Леоной. Вокруг них роились подозрения, и Крэгу приходилось не только терпеть недовольство Марлен и медицинской сестры Дарлен, но и терпеть их скрытую враждебность по отношению к девушке.
— Ты меня совсем не слушаешь! — раздраженно произнесла Леона, чуть наклонившись вперед, чтобы заглянуть Крэгу в лицо. Они уже спускались в лифте в подземную парковку.
— Конечно, слушаю, — соврал он и улыбнулся, но укротить улыбкой вздорный характер юной подруги не смог.
Дверь лифта открылась на этаже, где машины парковали служащие клуба. Леона, не ожидая его, быстро двинулась вперед. Крэг следовал в нескольких шагах от нее. Склонность Леоны к резкой смене настроений Крэгу не нравилась, но если он не обращал на это внимания, все быстро приходило в норму. Слава Богу, он несколько минут назад не поправил ее произношение. Когда он в последний раз сделал ей замечание, Леона злилась потом два дня.
Крэг передал свой жетон на парковку одному из служащих.
— Красный «порше» будет сейчас подан, мистер Бауман, — сказал служащий и, приложив два пальца к козырьку фуражки, убежал за машиной.
Крэг улыбнулся. Он гордился тем, что в гараже самым, как он считал, сексуальным был его автомобиль. Раньше у него был «вольво». Крэг предчувствовал, что на окружающих его машина произведет должное впечатление. Что касается служащих гаража, то на них его автомобиль явно произвел впечатление — они всегда парковали его неподалеку от своей стойки.
— Если я показался тебе невнимательным, — прошептал Крэг на ухо Леоне, — то это случилось только потому, что я поглощен мыслями о предстоящем вечере. Обо всем, что он нам подарит, — подмигивая, закончил Крэг.
В ответ Леона вскинула бровь, что говорило о том, что он почти прощен. Она всегда требовала от него полного внимания.
В тот момент, когда до него долетел мощный знакомый рев мотора его машины, за спиной кто-то произнес его имя. Его поразило, что при этом употребили и его второй инициал. Знали его немногие, а то, что в полном виде он воспроизводит девичью фамилию матери — Мейсон, не знал практически никто. Крэг обернулся, ожидая увидеть коллегу, сокурсника или одноклассника. Вместо этого он увидел совершенно незнакомого человека. Это был красивый, интеллигентного вида, атлетически сложенный афроамериканец примерно того же возраста, что и Крэг. На какой-то миг Крэг решил, что это один из его партнеров по сегодняшнему баскетбольному марафону.
— Доктор Бауман? — снова спросил незнакомец, подходя к Крэгу вплотную.
— Да? — ответил тот вопросительным тоном, все еще пытаясь вспомнить этого человека.
Нет, парень не был баскетболистом. Не был он ни пациентом, ни соучеником, ни коллегой.
Незнакомец протянул Крэгу большой запечатанный конверт. На лицевой стороне значилось его имя. Прежде чем Крэг успел среагировать, человек повернулся и вскочил в тот лифт, на котором прибыл.
— Что это? — спросила Леона.
— Не имею понятия. — Крэг снова взглянул на конверт и вдруг ощутил приближение неприятности. В левом верхнем углу было напечатано: «Верховный суд, округ Суффолк, Массачусетс».
— Ну и что? — спросила Леона. — Ты собираешься его вскрыть или нет?
— Не уверен, что горю желанием это сделать, — ответил Крэг, понимая, что рано или поздно сделать это придется.
Крэг огляделся. Те, кто обратил внимание на разыгравшуюся перед их глазами сцену, смотрели на него с любопытством.
Когда служащий подогнал машину и распахнул дверцу, Крэг просунул указательный палец под клапан конверта и открыл его. Чувствуя, как учащается пульс, он извлек сложенный вдвое листок бумаги.
— Что это? — озабоченно спросила Леона, увидев, что появившийся после занятий румянец на щеках Крэга внезапно исчез.
Крэг поднял глаза на Леону, и в его взгляде она увидела такое напряжение, которого раньше никогда не бывало. Она не могла понять, что выражает этот взгляд — недоверие или замешательство. Но то, что Крэг испытал шок, сомнений не было. Ей даже показалось, что Крэга разбил паралич. Он почти не дышал.
— Что с тобой? — тревожно произнесла Леона. Она помахала рукой перед окаменевшим лицом Крэга. Бросив взгляд в сторону, Леона увидела, что они стали центром всеобщего внимания.
Зрачки Крэга сузились, лицо порозовело. Казалось, что он постепенно возвращается к жизни после короткого обморока. Подбородок у него задрожал, и он стал машинально комкать бумагу.
— Мне вручили повестку, — прошептал Крэг. — Этот подонок подал на меня в суд. — С этими словами он разгладил листок и впился в него глазами.
— Кто подал на тебя в суд?
— Стэнхоуп! Джордан Стэнхоуп!
— За что?
— Преступная небрежность, приведшая к неоправданной смерти. Это возмутительно!
— Речь идет о Пейшенс Стэнхоуп?
— О ком же еще? — сквозь стиснутые зубы злобно спросил Крэг.
— Послушай, я же не вхожу в число твоих врагов. — Леона подняла руку в шутливой защите.
— Не могу поверить! Это переходит все границы. — Он снова перечитал послание, словно пропустил нечто важное.
Леона посмотрела на служащих гаража. Один из них все еще придерживал дверцу водителя, а другой держал открытой дверцу для пассажира.
— Что ты собираешься делать, дорогой? — прошептала она. — Ведь мы не можем торчать здесь весь вечер?
Слово «вечер» прозвучало в ее устах как «веча».
— Заткнись! — рявкнул Крэг. Ее акцент наконец вывел его из себя.
Леона отреагировала на его резкость коротким издевательским смешком и с угрозой спросила:
— Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне?
Словно проснувшись во второй раз и увидев, что все глаза обращены на них, Крэг пробормотал извинение и добавил:
— Мне необходимо выпить.
— Прекрасно, — сказала Леона. — Где? Здесь или дома?
— Здесь! — коротко бросил Крэг и повернулся к лифтам.
Леона пожала плечами и, послав служащим гаража извиняющуюся улыбку, двинулась следом за ним. Когда она подошла к Крэгу, тот методично бил кулаком в кнопку вызова.
— Тебе надо успокоиться, — сказала она и оглянулась. Присутствующие поспешно отвели глаза, сделав вид, что не смотрят в их сторону.
— Тебе легко говорить «успокойся»! — кипятился Крэг. — Иск вчинили не тебе. — И разве не унизительно получать повестку в суд на глазах у чужих людей?
Леона не возобновляла разговор до тех пор, пока они не устроились за небольшой, но высокий стол подальше от посетителей. Они сидели на круглых табуретах с низкой спинкой. Крэг взял себе двойное виски, что было для него необычно. Как правило, он пил очень немного — вызов к пациенту мог поступить в любое время суток. Леона заказала бокал белого вина. Судя по тому, как дрожали его руки, она поняла, что его настроение снова изменилось. Первоначальное недоверие перешло в гнев, сменившийся страхом. Смена настроения произошла за каких-то пятнадцать минут — с того момента, когда он получил судебное уведомление.
— Никогда не видела тебя таким расстроенным, — начала Леона. По правде говоря, она не знала, что сказать, но чувствовала, что сказать что-то надо. Умением молчать она тоже не обладала. Конечно, если это молчание не было сознательным. Если требовалось, она могла долго сидеть молча, надув губки.
— Естественно, расстроен! — хмуро согласился Крэг. Когда он поднял стакан, его руки так тряслись, что лед стучал о стекло. Поднося виски к губам, он расплескал напиток. — Черт! — сказал он и поставил стакан на стол, стряхнув капли с руки. Затем салфеткой вытер губы и подбородок. — У меня не укладывается в голове, как мог этот полубезумный урод так со мной поступить. Особенно после того как я столько сил отдал этой истеричной зануде. Я ненавидел эту бабу. — Немного поколебавшись, Крэг добавил: — Думаю, мне не стоило этого говорить. Врачи предпочитают не распространяться на эту тему.
— А я считаю, что тебе нужно высказаться. Ты очень расстроен.
— Дело в том, что Пейшенс Стэнхоуп доводила меня до исступления подробнейшими рассказами о деятельности кишечника. Кроме того, она собирала и хранила, чтобы потом мне продемонстрировать, мокроту. Это было отвратительно. Эта женщина доводила до безумия всех, включая Джордана и даже себя.
Леона кивнула. Хотя она не была тонким психологом, она понимала, что Крэгу надо дать выговориться.
— Не могу даже вспомнить, сколько раз за последний год я таскался в их безобразный дом после работы или даже ночью, чтобы держать ее за руку и выслушивать бесконечные жалобы. И ради чего, спрашивается? Она редко следовала моим рекомендациям. Я предупреждал ее, что надо бросить курить. А она дымила как дьявол, как я ни убеждал ее.
— Неужели? — спросила Леона. — Она кашляла мокротой и тем не менее продолжала дымить?
— Ты помнишь, что ее постель провоняла табаком?
— По правде говоря, нет, — ответила Леона. — Я была настолько шокирована общей картиной, что не принюхивалась.
— Пейшенс курила так, словно никакого завтра для нее уже не существует. Одну сигарету за другой. За день она выкуривала несколько пачек. И это еще не все. Она сознательно игнорировала мои рекомендации. Миссис Пейшенс требовала, чтобы я выписывал лекарства, а затем принимала или не принимала их — как ей вздумается, какое у нее было настроение.
— А почему она так поступала?
— Наверное, потому, что ей нравилось болеть. Это позволяло ей хоть чем-то заняться. Больше сказать нечего. Она была пустым местом для меня, для ее мужа и даже для самой себя. Ее смерть стала для всех подлинным даром небес. Тем более что жизни у нее и не было.
Крэг успокоился настолько, что выпил скотч, не пролив ни капли.
— Я видела ее несколько раз в твоем офисе, и мне показалось, что она та еще штучка, — сказала Леона.
— Слишком мягко сказано, — проворчал Крэг. — Миссис Стэнхоуп была настоящей сукой, унаследовавшей приличные деньги. В силу этого обстоятельства она считала, что я обязан возиться с ней и исполнять ее прихоти. Пять лет я вкалывал в больнице. Я получил сертификацию, написал несколько научных статей, а она хотела, чтобы я держал ее за руку! Но если я утешал ее пятнадцать минут, то она требовала получаса. Если я приносил ей в жертву тридцать минут, она требовала, чтобы я держал ее за руку три четверти часа. Когда я отказывался, она дулась, а затем начинала злиться.
— Может быть, она просто чувствовала себя одинокой? — высказала предположение Леона.
— На чьей ты стороне? — сердито спросил Крэг, грохнув стаканом о стол с такой силой, что кубики льда звякнули о стенки. — Она была как заноза, понимаешь?
— Эй, расслабься! — сказала Леона и огляделась. К счастью, в их сторону никто не смотрел.
— Не корчь из себя адвоката дьявола! — выпалил Крэг. — Я не в том настроении.
— Я просто пытаюсь тебя успокоить.
— Как я могу успокоиться? Ведь это же катастрофа! Я всю свою жизнь вкалывал ради того, чтобы стать хорошим врачом. И вот теперь это! — Крэг со злобой шлепнул по столу конвертом.
— Но разве не ради таких случаев ты платишь страховку?
Крэг посмотрел на девушку и с раздражением произнес:
— Боюсь, что ты не понимаешь. Этот псих Стэнхоуп публично меня позорит, требуя от меня «объяснений в суде». Сам процесс — серьезная проблема. Все очень плохо вне зависимости от того, чем он закончится. Я беззащитен. Я жертва. Если предстать перед судом, то только Богу известно, как все обернется. И нет никаких гарантий, что кто-то захочет услышать мои рассказы о том, как я по ночам навещаю пациентов и сколько внимания уделял Пейшенс Стэнхоуп. Если ты полагаешь, что меня будут судить коллеги, то ты ошибаешься. Судьями станут водопроводчики, делопроизводители и ушедшие на покой школьные учителя. Эти люди понятия не имеют, что значит быть доктором, который среди ночи спешит к психам. Боже милостивый!
— Но разве ты не сможешь им об этом сказать, когда будешь давать показания?
Крэг в отчаянии закатил глаза. Бывали моменты, когда Леона доводила его до бешенства. Это была обратная сторона общения с молодым неопытным существом.
— Но почему он решил, что была преступная небрежность? — спросила Леона.
Крэг посмотрел на веселых, добродушно подшучивающих друг над другом людей у стойки бара, и это соседство еще больше испортило ему настроение. Возможно, приход сюда был ошибкой. Он подумал, что быть им ровней даже путем повышения своего культурного уровня ему никогда не удастся. Медицина с ее повседневными проблемами поймала его в ловушку.
— Но какая преступная небрежность могла быть в твоих действиях? — перефразировала вопрос Леона.
— Послушай, детка, я думаю, что все сведется к стандартной жалобе: я при установлении диагноза проявил небрежность и не использовал все свои возможности. Я не использовал те методы лечения, которые в подобных обстоятельствах использовал бы компетентный доктор. И так далее и тому подобное. Все это ужасно. И конечный результат скверный — Пейшенс Стэнхоуп умерла. Профессиональный юрист по вопросам врачебной этики, начав с этого, даст полный ход своему творческому воображению. Эти парни всегда могут найти нечто такое, что, по мнению судебного медика-проститутки, следовало сделать по-иному.
— Детка?! — возмутилась Леона. — Не смей разговаривать со мной в таком снисходительном тоне!
— Прости, — сказал Крэг и глубоко вздохнул. — Я действительно немного не в себе.
— А что такое судебный медик-проститутка? — спросила Леона.
— Это врач, который за плату выступает в качестве эксперта и всегда готов сказать то, что хочет от него услышать обвинитель. Раньше было очень трудно найти врача, готового свидетельствовать против своего коллеги, но сейчас все обстоит по-иному. Есть никчемные мерзавцы, которые только этим и кормятся.
— Но это ужасно.
— Мягко сказано, — уныло покачал головой Крэг. — И вообще это сплошное лицемерие. Ведь этот мерзавец Джордан сбежал из больницы, когда я делал все, чтобы вернуть к жизни его несчастную жену. Он не раз жаловался мне, что эта баба — безнадежная психопатка и он не в силах точно описать симптомы ее болезни. Он даже извинялся за то, что под ее нажимом был вынужден вызвать меня на дом в три ночи, поскольку она, видите ли, утверждала, что умирает. И это тоже случалось не раз. Как правило, он звонил мне по вечерам, и я был вынужден бросать все дела, чтобы мчаться к ним. Джордан всегда меня благодарил, так как прекрасно понимал, как трудно было мне приехать, зная, что для этого нет никаких причин. Это была не женщина, а настоящая катастрофа. После того как она удалилась в мир иной, всем, включая Джордана Стэнхоупа, будет лучше. А он вчиняет мне иск и требует пять миллионов долларов за потерю консорциума. Какая злая шутка!
— Что такое консорциум?
— Это нечто такое, что человек получает от супруги или супруга, — общество, любовь, помощь и секс.
— Не думаю, что там было много секса. Они спали в разных комнатах!
— Ты, возможно, права. Я не представляю, что он хотел ее как женщину. В любом случае у него ничего бы с этой жалкой каргой не получилось.
— А ты не думаешь, что он подал на тебя в суд за то, что ты его критиковал? Мне показалось, что он тогда разозлился.
Крэг несколько раз кивнул в ответ. В словах Леоны действительно был смысл. Соскользнув с табурета, он со стаканом в руке отправился к стойке бара, чтобы взять еще одну порцию виски. Стоя в очереди, он размышлял, насколько права Леона. Он помнил, что пожалел о тех словах, которые произнес, когда, войдя в спальню Пейшенс, увидел, насколько скверным было ее состояние. Эти слова сорвались с его губ только под влиянием момента. Тогда он решил, что поспешного извинения будет вполне достаточно, но, видимо, ошибся. Если это действительно так, то ему еще придется горько пожалеть об этом инциденте.
Получив двойное виски, Крэг вернулся к столу и взгромоздился на высокий табурет. Он двигался медленно, словно его ноги весили по сто фунтов каждая. Уголки его рта опустились, а взгляд стал отсутствующим.
— Это катастрофа, — со вздохом выдавил Крэг, положив ладони на стол и глядя на стакан. — Все может кончиться в тот момент, когда дела пошли так хорошо.
— Как это все? — спросила Леона, стараясь подбодрить его. — И что ты намерен теперь делать?
Крэг не ответил. Он сидел неподвижно. Леоне даже стало казаться, что он не дышит.
— Может, тебе стоит обратиться к адвокату? — не сдавалась девушка. Она наклонилась вперед, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Предполагается, что меня будет защищать страховая компания, — ответил Крэг вялым, лишенных всяких эмоций голосом.
— Понятно. Так почему бы тебе им не позвонить?
Крэг поднял глаза и, встретившись взглядом с девушкой, несколько раз машинально кивнул, обдумывая ее предложение. Половина шестого, пятница, но в страховой компании кто-то мог остаться на телефоне. Во всяком случае, попытаться стоило.
К нему вдруг вернулась вся его энергия. Он сорвал с пояса сотовый телефон, открыл и негнущимися пальцами пробежал по телефонной книге. И вот на дисплее, словно луч маяка во тьме ночи, вспыхнули номер и адрес его страхового агента. Крэг набрал нужные цифры.
Он сделал несколько звонков и оставил свой адрес и номер телефона на автоответчике. Но через некоторое время он услышал живой голос, в котором звучала спокойная уверенность. Человека звали Артур Маршалл, и само это имя почему-то немного успокоило Крэга.
— Поскольку это ваш первый опыт знакомства с подобным оборотом событий, — сказал Артур, — я думаю, что вам следует знать, сколь заурядными такие иски являются для нас. Другими словами, у нас огромный опыт работы в судебных процессах, связанных с ошибками во врачебной практике. Можете не сомневаться: мы уделим вашему случаю внимания столько, сколько он заслуживает. Тем временем я хочу еще раз подчеркнуть, что вы не должны воспринимать это событие слишком трагически.
— А как я могу это воспринимать? — жалобным тоном произнес Крэг. — Это ставит под сомнение работу всей моей жизни.
— Подобное чувство испытывают все, кто оказался в вашем положении, и ваши эмоции можно понять. Однако поверьте — это совсем не так! Это вовсе не ставит под сомнение работу всей вашей жизни и вашу преданность избранному делу. Как правило, это всего лишь попытка половить рыбку в мутной воде с целью огрести деньги. Хотя обвинитель, как вы сможете убедиться, будет утверждать обратное. Каждый, кто хоть немного знаком с медициной, знает, что нежелательный исход, даже связанный с врачебной ошибкой, не обязательно является проявлением преступной халатности. Об этом судья скажет присяжным, если дело вообще дойдет до суда. Но запомните: подавляющее большинство подобных дел до суда не доходит. А в большинстве случаев, если доходит, то верх одерживает защита. По существующему в Массачусетсе положению подобные иски должны представляться в трибунал, но, судя по фактам, как вы их изложили, дело останется там навсегда.
Пульс Крэга почти пришел в норму.
— Вы поступили правильно, доктор Бауман, что связались с нами сразу. Мы выделим для ведения вашего дела опытного и умелого адвоката. А сейчас как можно скорее пришлите повестку и копию жалобы. Вам придется дать показания в течение тридцати дней после вручения документов.
— Я могу переслать все материалы с посыльным в понедельник.
— Превосходно. А пока, если не возражаете, я посоветовал бы вам освежить вашу память касательно данного дела. В первую очередь приведите в порядок все записи. Это надо сделать обязательно, это для вашей защиты.
Крэг кивнул, соглашаясь.
— Что касается ваших записей, доктор Бауман, то настоятельно советую не вносить в них какие-либо изменения. Это относится и к опискам, и к грамматическим ошибкам — ко всему, что может показаться вам неряшливостью. Ни в коем случае не меняйте даты. Короче говоря, оставьте все как есть. Вы меня поняли?
— Безусловно.
— Отлично! В таких делах каждое изменение может быть настоящим подарком для обвинителя, даже если оно совершенно не касается существа текста. Любое изменение ведет к катастрофе, поскольку ставит под сомнение цельность характера и честность. Надеюсь, я все ясно излагаю?
— Предельно ясно. Благодарю вас, мистер Маршалл, я уже чувствую себя немного лучше.
— Так и должно быть, доктор. Можете не сомневаться, что мы отнесемся к вашему делу предельно внимательно, поскольку все мы хотим завершить его быстро и успешно, чтобы вы могли вернуться к тому, что вам удается лучше всего, — к заботе о пациентах.
— Ничего лучшего я не мог бы и пожелать.
— Мы всегда к вашим услугам, доктор Бауман. Я хочу привлечь ваше внимание еще к одному, уже последнему вопросу. Ни в коем случае, повторяю, ни в коем случае не обсуждайте вашу проблему ни с кем, кроме вашей супруги и адвоката, которого мы вам выделим! Это относится к коллегам, знакомым и даже близким друзьям. Это чрезвычайно важно.
Крэг виновато посмотрел на Леону, осознав, как много лишнего наболтал.
— Даже близким друзьям? — переспросил Крэг. — Но это же означает, что я лишусь эмоциональной поддержки.
— Мы это понимаем, но если вы будете об этом говорить, последствия могут быть гораздо хуже.
— А какие могут быть последствия? — поинтересовался Крэг.
Он не знал, какие слова Маршалла Леона могла услышать. Слушала она, во всяком случае, очень внимательно.
— Друзей и коллег может легко найти и обвинитель, если это отвечает его интересам. Использование коллег, друзей, даже очень близких, в качестве свидетелей может оказаться весьма мощным средством.
— Я буду обязательно помнить об этом, — сказал Крэг. — И благодарю вас за предупреждение, мистер Маршалл.
Пульс Крэга снова участился — ведь положа руку на сердце, он знал о Леоне лишь то, что она молода и целиком сконцентрирована на собственных интересах. Последнее, конечно, можно было понять. Кроме того, ему добавляла головной боли ее болтливость.
— Всего хорошего, доктор Бауман. Мы свяжемся с вами, как только получим повестку и жалобу. А вы попытайтесь успокоиться и продолжать нормальную жизнь.
— Попытаюсь, — несколько неуверенно произнес Крэг, понимавший, что теперь ему придется жить под грозовым облаком до тех пор, пока все не закончится. Он не знал только, насколько темным будет это облако. Ему придется научиться не обращать внимания на произношение Леоны. Крэг понимал — то, что он наговорил ей о Пейшенс Стэнхоуп, может очень дорого стоить ему на суде.
Джек Стэплтон внимательно рассматривал сердце и легкие. Перед ним на секционном столе лежало тело женщины пятидесяти семи лет. Ее голову поддерживала деревянная подставка, глаза неотрывно смотрели на люминесцентные лампы над столом. Джеку помогал дежурный санитар Мигель Санчес. Вскрытие пока не обнаружило какой-то серьезной патологии, если не считать довольно большой, но, видимо, бессимптомной фибромы матки. Джек пока не понимал, что могло стать причиной смерти внешне вполне здоровой женщины, внезапно скончавшейся в универмаге «Блумингдейл». При пульпировании легких Джек ощутил сильное сопротивление. Ткань была более твердой, чем обычно. Джек сделал многочисленные надрезы. И опять ткань сопротивлялась сильнее, чем можно было ожидать. Поднеся орган к глазам, он осмотрел разрезы, чтобы разобраться в характере ткани. Джек не сомневался, что микроскопический анализ покажет фиброз. Но почему легкие были фиброзными?
Теперь ему предстояло заняться сердцем. Джек взял зазубренный пинцет и ножницы с тупыми кончиками. Он уже был готов начать работу, но дверь прозекторской открылась. Джек не сразу понял, кто вошел, но уже через несколько секунд узнал Лори, несмотря на то что в ее пластиковой маске отражался свет ламп.
— А я-то думала, куда ты подевался, — произнесла она с едва заметным раздражением.
На Лори, как на Джеке и Мигеле, был защитный костюм. Все сотрудники, находясь в прозекторской, были обязаны носить этот скафандр во избежание заражения разными микробами и вирусами.
— Значит, по-твоему, я должен был догадаться, что ты меня ищешь?
— Блестящее умозаключение, — сказала Лори и, взглянув на секционный стол, добавила: — Именно здесь я и рассчитывала тебя найти. С какой стати такое позднее вскрытие?
— Ты же меня знаешь, — ответил Джек. — Я не в силах отказаться от удовольствия, когда оно само стучит в мою дверь.
— Есть что-нибудь интересное? — спросила Лори, игнорируя черный юмор Джека. Она прикоснулась затянутой в перчатку рукой к разрезу на одном из легких.
— Пока нет, но думаю, что скоро нападу на золотую жилу. Ты видишь, что легкие у нее фиброзные. Думаю, что таким же окажется и сердце.
— Что предшествовало смерти?
— У нее остановилось сердце, когда ей в магазине назвали цену пары туфель от Джимми Чу.
— Очень смешно.
— Если серьезно, то у нее острая сердечная недостаточность. Случилось это действительно в магазине. Само собой разумеется, я понятия не имею, что она покупала. Может быть, даже вовсе и не туфли. Но как бы то ни было, ей немедленно попытался оказать помощь оказавшийся рядом добрый самаритянин с медицинским образованием. Ей делали искусственное дыхание и закрытый массаж даже в «скорой». Когда тело доставили, главный врач приемного покоя Центрального госпиталя позвонил мне и сказал, что, несмотря не все усилия, они смогли с помощью электронного стимулятора добиться лишь единичного сокращения сердечной мышцы. Очень раздосадованный, доктор попросил выяснить, нет ли чего такого, что они могли сделать, но не сделали. Его ответственность произвела на меня сильное впечатление. Настоящий профессионализм! Я пообещал ему немедленно провести аутопсию и сразу сообщить результаты.
— Весьма, весьма похвально, — сказала Лори. — Когда ты потрошишь трупы в столь поздний час, мы на твоем фоне выглядим бездельниками.
— Если это выглядит как утка и крякает, как утка, — значит, это и есть утка!
— Ладно, шутник, я не намерена состязаться с тобой в остроумии. Ты и так меня заинтриговал. Поэтому продолжай.
Джек наклонился, внимательно осмотрел, а затем вскрыл главные коронарные артерии.
— Нет, ты только взгляни на это, — неожиданно выпрямившись, сказал он и поднял сердце так, чтобы Лори могла лучше видеть. Он прикоснулся к сердцу пинцетом.
— Вот это да! — воскликнула Лори. — Я никогда не видела такого сужения в нисходящей задней ветви. Сужение не атероматозное, а эволюционное.
— Я тоже так думаю, и это, судя по всему, объясняет, почему сердце отказывалось реагировать. Неожиданная, даже кратковременная блокада могла спровоцировать сильнейший сердечный приступ, затрагивающий часть проводящей системы. Я уверен, что вся задняя стенка поражена обширным инфарктом. Но это тем не менее не объясняет изменений в легких.
— Почему бы тебе не открыть сердце?
— Именно так я и намерен поступить.
Сменив ножницы и пинцет на нож, Джек сделал на сердце несколько надрезов и отошел чуть в сторону, чтобы Лори могла лучше рассмотреть распластанный орган.
— Смотри: поврежденный и едва работоспособный митральный клапан.
— Почти не работающий. Женщина была ходячей бомбой замедленного действия. Меня удивляет, что сужение артерий или дефект клапана не вынудили ее обратиться к врачу. Это очень скверно. И то и другое поддавалось хирургической коррекции.
— Страх перед скальпелем превращает некоторых людей в стоиков.
— В этом ты совершенно права, — ответил Джек, собирая образцы для микроскопического анализа и помещая каждый во флакон с соответствующей наклейкой. — Но ты еще не сказала, почему меня ищешь.
— Примерно час назад я узнала о дате нашего бракосочетания. Я тут же захотела сообщить тебе об этом, чтобы дать ответ как можно скорее.
Джек на время прервал свое занятие. Даже Мигель оторвался от раковины.
— Весьма забавная обстановка для подобного сообщения, — сказал Джек.
— Но я же не виновата, что нашла тебя здесь, — пожала плечами Лори. — Хочу ответить им сегодня, до наступления выходных.
— Ну и когда же? — спросил Джек, покосившись на Мигеля.
— Девятого июня, в половине второго. Что ты на это скажешь?
— А что, по-твоему, я должен сказать? — фыркнул Джек. — Мне кажется, прошла вечность с того момента, когда мы решили, что нам надо через это пройти. Вообще-то я подумывал о ближайшем вторнике.
Лори рассмеялась. Сразу запотевшая изнутри маска приглушила смех.
— Как мило с твоей стороны. Но дело в том, что мама всегда мечтала о свадьбе в июне. Лично я считаю, что июнь — прекрасное время года, поскольку погода хороша не только для церковного обряда, но и для медового месяца.
— В таком случае с моей стороны возражений нет, — ответил Джек, бросив взгляд на Мигеля. Его раздражало, что парень явно прислушивается к их разговору.
— Остается одна проблема. В соборе в июне все субботы заняты. Ты представляешь? За восемь месяцев до события! Девятое июня приходится на пятницу. Тебя это не тревожит?
— Пятница, суббота… Для меня это не играет никакой роли. Я человек без предрассудков.
— Замечательно! Вообще-то я предпочитаю воскресенье — ведь это больше соответствует традициям. Да и гостям легче собраться. Но жизнь такова, что у нас нет выбора.
— Эй, Мигель! — повысил голос Джек. — Ты скоро закончишь с кишками? Постарайся, чтобы эта работа не заняла у тебя остаток жизни.
— Все сделано, доктор Стэплтон. Я жду, когда вы подойдете посмотреть.
— Извини! — Джек слегка устыдился своих подозрений о любопытстве Мигеля. Обращаясь к Лори, он сказал: — Прости, но работа есть работа.
— Конечно, — ответила она и пошла следом за ним к раковине из нержавеющей стали.
— Я сегодня узнала еще кое-что, — сказала Лори, — и мне хочется поделиться этим с тобой.
— Выкладывай, — ответил Джек, методично осматривая пищевод.
— Ты знаешь, в твоей квартире я никогда не чувствовала себя комфортно. Потому что дом — извини — смахивает на свинарник.
Джек обитал в довольно ветхом доме на Сто шестой улице, рядом с баскетбольной площадкой, которую полностью реконструировал за свой счет. Страдая навязчивой идеей, что не заслуживает комфорта, он не очень-то заботился о своей квартире, хотя средства позволяли. Но Лори существенно изменила его жизнь.
— Не хочу тебя обидеть, но предстоит свадьба, и нам следует подумать о своем жилье. Поэтому я взяла на себя смелость выяснить, кто действительно является хозяином дома. Управляющая компания, куда ты посылаешь чеки, очень не хотела называть имена. Тем не менее я узнала, кто владеет домом, и спросила, не хотят ли они продать свою собственность. Догадайся, что они сказали? Они сказали, что готовы с ней расстаться, если ее возьмут в том состоянии, в котором она находится. Мне кажется, что для нас это любопытный вариант. Что скажешь?
Джек, обернувшись, ответил с иронией:
— Мы обсуждали брачные планы над секционным столом, а вопрос о создании уютного домашнего очага, похоже, будем решать с потрохами в руках. Тебе не кажется, что это не лучшее место для дискуссии?
— Я узнала об этой возможности несколько минут назад, и мне хотелось поскорее рассказать тебе, чтобы ты начал думать.
— Потрясающе, — произнес Джек, пытаясь не сорваться на сарказм. — Миссия успешно завершена. Но как ты отнесешься к идее обсудить покупку дома и его последующее обновление в более подходящей обстановке, за стаканом вина и вкусным салатом?
— Какая потрясающая идея! — со счастливой улыбкой заявила Лори. — Встретимся дома.
С этими словами Лори повернулась и вышла, а Джек еще некоторое время продолжал смотреть на закрытую дверь.
— Здорово, что вы собираетесь пожениться, — сказал Мигель, чтобы нарушить молчание.
— Спасибо. Это не тайна, но о наших планах знают не все. Надеюсь, что ты не будешь особо болтать.
— Никаких проблем, доктор Стэплтон. Но должен сказать, я по личному опыту знаю, что женитьба меняет все.
— Ты не представляешь, насколько прав, — ответил Джек, которому это было известно по собственному опыту.
— Прошу всех встать, — произнес судебный пристав, выходя из судейской комнаты. В руке он держал белый жезл.
За приставом появился судья в развевающейся при ходьбе черной мантии. Это был усатый, крепко сбитый афроамериканец с обрюзгшими щеками и тронутой сединой курчавой шевелюрой. Он нарочито тяжелой походкой поднялся по ступеням к судейскому креслу, оглядывая на ходу из-под нахмуренных бровей свои владения. Дойдя до кресла, он повернулся лицом к залу. Справа от него находился флаг Соединенных Штатов, а слева — флаг штата Массачусетс. Древки обоих флагов украшали орлы. У судьи была репутация справедливого человека и большого знатока права. И еще было известно, что он быстро теряет терпение. Как бы подчеркивая высокий статус этого человека, на голову и плечи судьи из окон лились солнечные лучи, создавая вокруг него золотистое сияние и делая похожим на какого-то языческого бога с картин художников периода классицизма.
— Слушайте, слушайте, слушайте, — продолжил судебный пристав баритоном с сильным бостонским акцентом. — Все, кому есть что сказать, прежде чем Верховный суд Бостона и графства Суффолк начнет заседание, подойдите и заявите о своем присутствии, и вам будет уделено должное внимание. Да благословит Господь штат Массачусетс. Можете сесть!
Все это очень напоминало воспроизведение национального гимна на спортивном соревновании, поскольку, как только замолк последний звук речи пристава, в зале суда послышался негромкий говор и публика начала рассаживаться по своим местам. Пока судья приводил в порядок лежащие перед ним бумаги и подыскивал наилучшее место для графина с водой, сидящий рядом с подиумом секретарь провозгласил:
— Слушается дело «Наследники Пейшенс Стэнхоуп и другие против доктора Крэга Баумана». Председательствует достопочтенный судья Марвин Дейвидсон.
Судья хорошо отработанным движением щелкнул футляром, достал очки и водрузил на кончик носа. Затем, обратив взор на стол истца, он произнес:
— Не соизволят ли советники назвать себя для протокола?
— Энтони Фазано, ваша честь, — поспешно привстав из-за стола, произнес адвокат истца с акцентом, похожим на акцент судебного пристава. Он стоял чуть согнувшись, словно на его плечах лежал огромный груз. — Но большинство людей меня знают как Тони, — добавил он, слегка махнув рукой направо. — Я представляю здесь интересы истца, мистера Джордана Стэнхоупа. — Затем, указав налево, Тони продолжил: — Рядом со мной находится моя талантливая коллега, госпожа Рени Рельф.
Сказав это, он быстро сел с таким видом, словно стеснялся быть в центре внимания.
Судья Дейвидсон перевел взгляд на стол защиты.
— Рэндольф Бингем, ваша честь, — сказал адвокат. В отличие от предыдущего оратора он говорил приятным голосом, подчеркивая каждый слог. — Я представляю интересы доктора Крэга Баумана, и мне оказывает помощь мистер Марк Кавендиш.
— Могу ли я предположить, что вы, господа, готовы начать слушание?
Тони ограничился утвердительным кивком, в то время как Рэндольф Бингем, снова поднявшись, произнес:
— Прежде чем начнется слушание, я хотел бы узнать о решении суда в связи с представленным ранее ходатайством.
Судья посмотрел на Рэндольфа. Его взгляд говорил о том, что он не нуждается, чтобы ему напоминали о его обязанностях. Он опустил глаза и, собираясь перелистать лежащие перед ним бумаги, мазнул указательным пальцем по кончику языка. Судя по тому, как судья двигался, можно было ошибиться, предположить, что он раздражен. Создавалось впечатление, что слова Рэндольфа вызвали то легкое презрение, которое Дейвидсон испытывал ко всем адвокатам.
Затем судья откашлялся и сказал:
— Ходатайство о прекращении дела отклоняется. Суд считает, что все представленные сторонами свидетели и эксперты должны выступать так, чтобы присяжные могли их понять. Кроме того, их показания не должны быть чрезмерно красноречивыми. Соответственно отклоняются все ходатайства, имеющие отношение к экспертам. — Он метнул обжигающий взгляд на Рэндольфа, словно хотел сказать: «Получи!» Затем обратился к судебному приставу: — Приступаем к отбору присяжных. Пора начинать работу.
Судья Дейвидсон терпеть не мог затягивать дело.
Словно по команде сидящая за барьером публика снова зашептала, а секретарь быстро достал из урны шестнадцать карточек. После этого пристав отправился за теми, чьи имена оказались на этих карточках. Через несколько минут шестнадцать человек вошли в зал, чтобы принести присягу и пройти предварительный допрос. Состав присяжных был весьма пестрым, хотя мужчин и женщин оказалось практически поровну. Белые составляли большинство, но и представители национальных меньшинств тоже присутствовали. Большинство присяжных были хорошо одеты. Они принадлежали к миру бизнеса. На остальных были футболки, свитера, джинсы, сандалии и прикиды в стиле хип-хоп, которые приходилось постоянно поддергивать, чтобы они не сползали. Некоторые наиболее опытные присяжные принесли с собой чтиво — в основном газеты и журналы, — а одна дама захватила книгу в твердой обложке. Некоторые из присяжных испытывали перед судом благоговение, а другие, занимая места в ложе, держались подчеркнуто независимо.
Судья Дейвидсон выступил с кратким вступительным словом, поблагодарив присяжных и подчеркнув, насколько важна их работа. Затем он описал им процедуру отбора, прекрасно зная, что они через нее уже прошли в специальной комнате. После этого судья начал задавать вопросы, чтобы определить пригодность кандидата. Таким образом он надеялся отсеять тех, в ком видел предвзятость, которая могла заставить их без должных на то оснований встать на сторону истца или ответчика. «Это делается для того, — говорил судья, — чтобы восторжествовала справедливость».
«Какая там справедливость!» — подумал Крэг. Он глубоко вздохнул и заерзал на стуле. До этого момента Крэг был так напряжен, что его руки, сжатые в кулаки, онемели. Он положил их на стол и слегка наклонился, опершись на локти. Когда он разжал кулаки и распрямил пальцы, то ощутил резкую боль в суставах. Он был в сером костюме традиционного кроя, в белой рубашке и галстуке. Так одеться посоветовал Крэгу сидящий сейчас справа от него Рэндольф Бингем.
Крэг старался сохранять нейтральное выражение лица, что в сложившейся ситуации было чрезвычайно трудно. Адвокат настоятельно советовал ему держаться с достоинством, уважительно и скромно. Ему следовало избегать любых проявлений высокомерия и ни в коем случае не выходить из себя. Труднее всего было выполнить последнюю рекомендацию, поскольку это дело с самого начала приводило его в ярость. Он должен был не забывать о присяжных, чаще смотреть им в глаза и рассматривать их как своих знакомых или даже друзей. Оглядев кандидатов в присяжные, Крэг саркастически улыбнулся — естественно, в душе. Видеть в этих типах равных себе? Какая идиотская шутка! Его взгляд остановился на одной из женщин в огромного размера свитере с такими длинными рукавами, что из них выглядывали лишь кончики пальцев. Ее истонченные светлые волосы падали ей налицо, и, чтобы хоть что-то увидеть, она то и дело разводила их в стороны.
Крэг вздохнул. Все восемь месяцев с момента получения извещения он думал, что дело примет скверный оборот, но действительность оказалась хуже, чем можно было предположить. Вначале шли допросы, отнимавшие почти все его свободное время. Но как бы ни были противны допросы, дача письменных показаний просто изводила его.
Крэг взглянул на стол истца, за которым сидел Тони Фазано. Естественно, Крэг любил не всех людей, встреченных им на жизненном пути, но никто из них не вызывал у него такую ненависть, как Тони. Даже его манера одеваться — модные серые костюмы, черные рубашки, черные галстуки и массивные золотые украшения — усиливала ненависть Крэга. Выглядевший как мелкий мафиози, Тони Фазано являл собой пример современного адвоката. Эти типы зарабатывали себе на хлеб, бегая за каретами «скорой помощи», чтобы, пользуясь чужим несчастьем, выжать миллионы из богатых страховых компаний. У Тони был свой сайт, где он с необычайным бесстыдством хвастался своими успехами. А тот факт, что он мог сломать жизнь очень хорошему врачу, никого не трогал.
Крэг перевел взгляд на аристократический профиль Рэндольфа, увлеченного процессом отбора присяжных. Нос адвоката с небольшой горбинкой походил на нос Тони, но в то же время отличался от него коренным образом. Когда Тони смотрел на вас из-под своих черных кустистых бровей, его нос опускался вниз, скрывая искривленные в злобной усмешке губы. Нос Рэндольфа всегда смотрел вперед, даже был чуть-чуть приподнят, выражая тем самым, как некоторым могло показаться, легкое презрение. В отличие от пухлых, как оладьи, губ Тони, которые тот постоянно облизывал, рот Рэндольфа являл собой тонкую, прямую, почти лишенную губ линию. Одним словом, Рэндольф был воплощением сдержанности и мудрости, в то время как Тони смахивал на затейника из общественного парка — молодого и нахального. Крэгу поначалу нравился этот контраст, но сейчас, глядя на будущих присяжных, он думал о том, что Тони ближе этим типам, чем Рэндольф, и его воздействие на них окажется сильнее. Понимая это, Крэг тревожился еще больше.
А для тревог и без этого была масса причин. Несмотря на заверения Рэндольфа, дело шло совсем не так, как хотелось. Было решено, что на основании показаний обеих сторон в действиях ответчика присутствовали элементы профессиональной халатности. Дело передали в суд. Из этого, в свою очередь, следовало, что истец не должен был вносить денежный залог. Тот день, когда Крэг узнал об этом решении, стал самым неприятным за весь досудебный период, и он впервые в жизни подумал о самоубийстве. Рэндольф, естественно, продолжал твердить, что это крошечное поражение не надо воспринимать как личное. Но как Крэг мог воспринимать это по-иному, если решение приняли судья, юридический советник и его коллега врач. А ведь эти люди не были недоучками или тупыми синими воротничками. Его судьбу решали профессионалы, и их слова о возможности преступной халатности наносили смертельный удар по чести Крэга и ставили под сомнение его профессионализм. Ведь он посвятил всю свою жизнь тому, чтобы стать лучшим доктором, и во многом преуспел. Свидетельством этому служили отличная учеба на медицинском факультете, великолепная оценка его деятельности в качестве врача-интерна в одной из самых престижных клиник страны и, наконец, предложение всемирно известного клинициста о новой работе. Несмотря на все это, коллеги посчитали его правонарушителем. Его высокая самооценка подверглась сомнению. Произошли и другие, серьезно омрачившие горизонт события. Еще до начала дознания Рэндольф в самых сильных выражениях посоветовал ему сделать все возможное для примирения с Алексис, отказаться от городской квартиры (Рэндольф назвал ее «местом развлечений») и вернуться в старый семейный дом в Ньютоне. Адвокат был убежден, что присяжные плохо воспримут новый, несколько свободный — так он выразился — стиль жизни его клиента. Прислушавшись к пожеланиям опытного юриста, хотя и досадуя на ограничения, которые они на него налагали, Крэг исполнил буквально все требования Рэндольфа. Он был благодарен Алексис за то, что та позволила ему вернуться, заставив, впрочем, ночевать в комнате для гостей. Вот и сейчас она оказывала ему моральную поддержку, заняв место среди других зрителей. Крэг машинально обернулся и поймал взгляд жены. На ней были белая блузка и синий кардиган, которые она часто надевала, отправляясь в Мемориальный госпиталь, где работала штатным психологом. Крэг выдавил кривую улыбку, и Алексис ответила ему кивком.
Крэг сосредоточил внимание на процессе отбора присяжных. Судья делал выговор пожилому, плохо одетому бухгалтеру, просившему освободить его от обязанностей присяжного. Бухгалтер убеждал судью, что клиенты не могут ждать его неделю — именно такой срок, исходя из числа приглашенных свидетелей, судья отводил на процесс. Судья Дейвидсон в весьма жестких выражениях высказал все, что думает о гражданской позиции бухгалтера, а затем отпустил его. Потом нашли нового кандидата, привели к присяге, и процесс отбора возобновился.
Как ни странно, в доме у Крэга дела шли относительно неплохо. Крэг считал это результатом житейской мудрости жены. Он знал, что не смог бы вынести всю эту тяжесть процесса, если бы Алексис вдруг начала вести себя так, как вел он. С той позиции, в которой он оказался сейчас, Крэг видел, что его так называемое пробуждение было всего лишь ребяческой попыткой стать тем, кем он не мог быть по определению. Медицина была его призванием. Он родился доктором, а не бостонским светским львом. Обожавшая Крэга мама подарила ему игрушечный докторский набор, когда ему исполнилось четыре года. Он помнил, что лечил маму и старшего брата с недетской серьезностью, предрекавшей ему стезю выдающегося клинициста. Однако в колледже и на младших курсах медицинского факультета ему казалось, что его призванием является научная работа. Но позже он понял, что обладает врожденным даром диагноста — даром, который поражал его учителей и очень нравился ему самому. Ко времени окончания обучения Крэг окончательно убедился в том, что должен стать клиницистом, попутно занимаясь научной работой, а не наоборот.
Хотя Алексис и две младшие дочери (одиннадцатилетняя Меган и десятилетняя Кристина) проявили понимание и, видимо, его простили, Трейси отнеслась ко всей этой истории по-иному. Ей было пятнадцать, и в своем переходном возрасте она демонстративно не желала прощать Крэгу его восьмимесячное отсутствие в семье. Ее протест проявился в нескольких неприятных эпизодах с наркотиками, в демонстративно поздних возвращениях домой и тайных ночных побегах из дома. Алексис это тревожило, но поскольку у матери с дочерьми сохранялись доверительные отношения, она была уверена, что Трейси этот кризис преодолеет. И Алекс убедила Крэга не вмешиваться. Крэг с удовольствием повиновался, потому что не имел ни малейшего представления, с какого конца подступиться к этой проблеме. А если честно, то ему вообще было не до этого. Все его мысли вращались вокруг собственного несчастья.
Тем временем судья Дейвидсон отвел кандидатуры двух кандидатов за их возможную предвзятость. Один из них открыто ненавидел страховые компании, считая, что те грабят страну. У второго оказался кузен, который до недавнего времени был коллегой Крэга, и предполагаемый присяжный слышал, что ответчик — замечательный доктор. Еще несколько кандидатов в присяжные были отстранены после вопросов, заданных советниками. С иголочки одетого бизнесмена отвели по требованию Тони, а облаченный в странные одежды в стиле хип-хоп молодой афроамериканец не прошел аттестацию у Рэндольфа. В зале появились еще четверо претендентов. Процесс отбора продолжился.
Враждебное поведение Трейси, конечно, огорчало Крэга, но не шло ни в какое сравнение с тем, что вытворяла Леона. Она стала ему мстить, как часто бывает с получившими отставку любовницами. Особенно вывела ее из себя необходимость подыскивать новое жилище. Постоянные скандалы мешали работе, и Крэг скоро обнаружил, что оказался между молотом и наковальней. Он не мог ее уволить, опасаясь, что помимо халатности его обвинят еще и в дискриминации по половому признаку. Крэг всеми силами пытался умиротворить вздорную подругу. Он не понимал, почему она не уходит сама, ведь между ней, Марлен и Дарлен развернулись открытые военные действия. Каждый раз, когда назревал очередной конфликт, Марлен и Дарлен угрожали отставкой. Крэг как никогда нуждался в них. Иск нанес ему такой моральный ущерб, что на врачебную практику уже не оставалось сил. Он теперь видел в каждом пациенте потенциального истца. Он находился в постоянной тревоге, что вело к чрезмерной активности пищеварительной системы. Крэг страдал от изжоги, и его часто донимала диарея. Ко всему этому добавилась бессонница, что вынуждало его принимать снотворное. Теперь, проснувшись утром, он испытывал не бодрость, а противную вялость. Одним словом, доктор Бауман оказался в полном ауте. К счастью, он не прибавлял в весе. Правда, это было не потому, что он занимался в тренажерном зале, а просто потерял аппетит. К нему вернулся желтоватый цвет лица и одутловатость, которую подчеркивали запавшие глаза и синева под ними. Поведение Леоны не только осложняло жизнь и мешало работе; оно оказало существенное влияние и на ход процесса. Первым сигналом о предстоящих осложнениях было появление ее имени в списке свидетелей, составленном Тони Фазано, а письменные показания Леоны, приобщенные к материалам, в полной мере показали, насколько скверно обстоит дело. Показания Леоны заставляли страдать Крэга не только потому, что проливали свет на их отношения, но и потому, что девица в своей ненависти не постеснялась упомянуть о его слабом мужском потенциале.
Еще до того как были представлены письменные показания, Крэг рассказал Рэндольфу о своих отношениях с Леоной. Адвокат должен был знать, чего от нее можно ожидать и какие вопросы следует ей задавать. Он признался ему и в своей излишней болтливости, рассказав, как высказывался о покойной в тот вечер, когда получил судебное уведомление. Но это уже ничего не меняло, поскольку Леона или из чувства мести, или просто в силу великолепной памяти почти дословно пересказала то, что он говорил о Пейшенс Стэнхоуп, включая его слова о ненависти к пациентке и о том, что ее смерть является для всех даром Божьим. Не забыла Леона упомянуть и о том, что доктор называл свою пациентку психопатической сукой. После подобных откровений вера Рэндольфа в благоприятный исход дела дала трещину. Когда они вышли из офиса Фазано, адвокат был молчалив и хмур.
— Ее показания, видимо, нам ничем не смогут помочь? — осторожно поинтересовался Крэг, в глубине души надеясь, что его предположение ошибочно.
— Надеюсь, что это единственный сюрприз, который вы для меня припасли? — ответил Рэндольф. — Ваша несдержанность весьма серьезно осложнила нашу борьбу. Умоляю, поклянитесь, что вы больше ни с кем не беседовали со столь обезоруживающей откровенностью.
— Больше ни с кем.
— Слава Богу!
Когда они садились в машину Рэндольфа, Крэг почувствовал, что высокомерие адвоката вызывает у него ярость. Впрочем, позже он понял, что раздражает его не адвокат, а полная от него зависимость. До этого момента Крэг всегда был самодостаточным человеком, самостоятельно преодолевал возникающие на пути препятствия. Сейчас же он не мог вести бой в одиночку. Рэндольф был ему нужен, и его отношение к юристу постоянно менялось в зависимости от того, как на данный момент обстояли дела.
Крэг почувствовал, как разозлился Рэндольф, когда по настоянию Тони из списка присяжных была вычеркнута фамилия администратора дома престарелых. Адвокат нервно постукивал кончиками пальцев по лежащему перед ним блокноту. Видимо, в отместку Рэндольф изгнал из числа претендентов неряшливую бродяжку в безразмерном свитере. К присяге привели еще двух претендентов. Отбор продолжался.
Склонившись к уху адвоката, Крэг шепотом поинтересовался, можно ли воспользоваться туалетом. Сверхчувствительная кишка ответчика среагировала на его волнение. Рэндольф сказал, что он может просто встать и выйти. Крэг кивнул и отодвинулся вместе со стулом от стола. Когда он шел к выходу, все взоры обратились на него. Это было унизительно. Он смотрел только на Алексис, избегая встречаться взглядом с кем-либо еще.
Мужской туалет давно не ремонтировался и провонял застоялой мочой. Крэг сразу вошел в кабинку, чтобы не контактировать с подозрительного вида небритыми типами, топчущимися около раковин. Мужской туалет с разрисованными стенами, разбитыми плитками пола и отвратительным запахом символизировал, как казалось Крэгу, его жизнь. Пищеварительная система работала отвратительно, и Крэг опасался, что ему придется часто посещать это малоприятное заведение.
Он снова подумал о письменных показаниях Леоны. На исход слушания они, безусловно, плохо повлияют, но по своему эмоциональному воздействию на Крэга они существенно уступали другим свидетельствам: во-первых, его собственным показаниям и, во-вторых, показаниям экспертов, которых привлек к делу Тони Фазано. К ужасу Крэга, адвокат сумел без труда найти местных экспертов, готовых выступить перед судом. Их список производил сильное впечатление. Всех этих людей Крэг хорошо знал и многими восхищался. Первой в списке значилась женщина-кардиолог, проводившая реанимацию. Ее звали Мадлен Марди. Следом за ней шел доктор Уильям Тардофф — заведующий отделением кардиологии Мемориальной больницы Ньютона. Следующим в списке — и это больше всего угнетало Крэга — был доктор Герман Браун, заведующий кардиологическим отделением Бостонского мемориального госпиталя и возглавлявший кафедру кардиологии медицинского факультета Гарварда. Все трое в своих показаниях заявляли, что критическое значение для выживания после инфаркта имеют первые минуты. Они утверждали — и вполне справедливо, — что больного следует доставить в лечебное учреждение как можно скорее и что любая задержка недопустима. Они выразили сомнение в необходимости визита доктора на дом при подозрении на инфаркт миокарда, но Рэндольф сумел уговорить их, чтобы они написали в заключении — Крэг не был уверен в диагнозе до того, как оказался у постели больной. Кроме того, стараниями Рэндольфа они подтвердили, что на них, каким бы ни был диагноз, произвела хорошее впечатление готовность Крэга поехать на вызов в столь поздний час.
Рэндольф в отличие от Крэга воспринял показания экспертов спокойно. Доктора это взволновало главным образом потому, что свидетелями выступали уважаемые коллеги. Герман Браун вел у него практические занятия на медицинском факультете и был врачом-ординатором в той же клинике, где Крэг начинал как интерн. Крэга задело, что самая острая критика исходит от человека, который поддерживал его в студенческие годы. Но самым скверным оказалось то, что Крэг не сумел найти ни одного коллеги, готового свидетельствовать в его пользу.
Унизительными были для него и вызовы на допросы. Тем более что Тони Фазано с садистским наслаждением растянул эту процедуру на два тягостных дня. Рэндольф, предполагая, с какими трудностями предстоит встретиться Крэгу, попытался подготовить своего клиента. Адвокат посоветовал Крэгу не отвечать, если вопрос покажется ему неуместным, думать, оценивать последствия, к которым мог привести тот или иной вопрос, не говорить ничего, о чем его не спрашивают, не проявлять высокомерие и самоуверенность и не вступать в дискуссию. Рэндольф сказал, что не может советовать что-то конкретное, так как никогда не сталкивался в суде с Фазано.
Показания Крэг давал в роскошном офисе Рэндольфа, расположенном в доме номер 50 по Стэйт-стрит. Из окон конторы открывался красивый вид на гавань Бостона. Вначале Тони держался вполне пристойно: вел себя не очень ласково, но и особой враждебности не проявлял. Адвокат, явно играя на публику, старался шутить, но хихикал лишь судебный протоколист. Однако шутник вскоре исчез, и на смену ему явилось грубое пугало. Когда Тони, муссируя унизительные детали, тяжелым катком прошелся по профессиональной и личной жизни Крэга, хилые оборонительные заграждения доктора начали рушиться. Рэндольф где мог выступал с протестами и даже предлагал устроить перерыв, однако Крэг был доведен до такого состояния, что отказывался его слушать. Несмотря на все предупреждения, Крэг раздражался все сильнее и в конце концов пришел в такую ярость, что забыл обо всех предупреждениях и рекомендациях Рэндольфа. Наиболее яростная перепалка развернулась во второй день допроса, вскоре после ленча. Несмотря на то что Рэндольф во время перерыва строго предупредил Крэга о необходимости контролировать эмоции, а тот, в свою очередь, пообещал следовать этому совету, доктор снова наступил на те же грабли, как только Тони обрушил на него новый поток нелепых и грязных обвинений.
— Постойте! — выпалил Крэг. — Позвольте мне кое-что вам сказать.
— Пожалуйста, — бросил в ответ Тони. — Я весь внимание.
— В своей профессиональной жизни я совершил какие-то ошибки. Ошибаются все доктора. Но Пейшенс Стэнхоуп к моим ошибкам не относится! Никоим образом!
— Неужели? — с презрением произнес Тони. — И что же вы считаете ошибками?
— Думаю, что нам стоит устроить перерыв, — попытался вмешаться Рэндольф.
— Не нужны мне никакие перерывы! — выкрикнул Крэг. — Я хочу, чтобы этот тип понял, что значит быть врачом!
— Но перед нами не стоит задача обучения мистера Фазано, — сказал Рэндольф. — То, что он думает, не имеет для нас никакого значения.
— Ошибка — это то, когда вы совершаете какую-то глупость, — игнорируя слова адвоката, прошипел Крэг. Приблизившись к Тони вплотную, он продолжил: — Врач делает глупость, когда, смертельно устав, начинает срезать углы при осмотре или в спешке забывает провести анализ.
— Или, боясь опоздать на симфонию, едет к пациенту домой, вместо того чтобы встретить его в больнице.
Услышав стук наружной двери туалета, Крэг вернулся к реальности. Надеясь, что кишечник остаток дня будет вести себя прилично, он надел пиджак и отправился помыть руки. Стоя у раковины, Крэг посмотрел в зеркало и недовольно скривился. Выглядел он ужасно. Надежд на то, что вид улучшится, пока идет суд, не было. Ему предстояла длинная, напряженная неделя. Рэндольф, проявляя великодушие, сказал, что, прежде чем давать показания в суде, им следует хорошенько потренироваться. Крэг отвел адвоката в сторону и посмотрел ему в глаза.
— Хочу, чтобы вы знали: я совершал ошибки. Совершал, несмотря на то что изо всех сил старался стать самым лучшим доктором. Но в случае с Пейшенс Стэнхоуп ошибки не было. Никакой небрежности с моей стороны не было.
— Знаю, — ответил Рэндольф. — Поверьте, я прекрасно понимаю то разочарование и ту боль, которые вы испытываете. Я обещаю, что при любых обстоятельствах сделаю все, чтобы убедить присяжных в вашей невиновности.
Крэг вернулся в зал суда и занял свое место. Отбор присяжных закончился. Судья Дейвидсон дал им предварительные инструкции, попросил отключить сотовые телефоны и рассказал о гражданской процедуре, свидетелями которой они должны были стать. Именно они будут оценивать представленные в ходе слушания факты и принимать решение о том, какое значение эти факты имеют. Поблагодарив их еще раз, судья взглянул поверх очков на Тони Фазано.
— Сторона истца готова? — спросил он.
Судья уже сказал присяжным, что процесс начнется с заявления адвоката, представляющего интересы истца.
— Минуточку, ваша честь, — сказал Тони и, склонившись к своей помощнице, что-то прошептал ей на ухо. Женщина внимательно выслушала, кивнула и передала ему стопку карточек с заметками.
Во время краткого перерыва Крэг решил воспользоваться советом Рэндольфа и установить контакт с присяжными. Он стал по очереди смотреть на каждого из них в надежде поймать ответный взгляд. При этом он надеялся, что по выражению его лица нельзя будет прочитать его подлинные мысли — он считал полной нелепостью, что это случайное сборище будет решать его судьбу. Безразличный ко всему пожарный в белоснежной футболке с короткими рукавами и гигантскими бицепсами; несколько домашних хозяек, возбужденных предстоящим зрелищем; пенсионерка-учительница с синими волосами, полностью отвечающая облику всеобщей бабушки; заплывший жиром водопроводчик в грязной футболке, положивший одну ногу на барьер, отделяющий ложу присяжных от зала суда; полный контраст водопроводчику являл сидевший рядом с ним молодой человеке ярко-красным платком в нагрудном кармане бежевого льняного пиджака; медицинская сестра азиатского происхождения смиренно положила руки на колени; за ней расположились два мелких бизнесмена в дешевых костюмах из полистирола — они были явно раздосадованы тем, что их отвлекли от их личных дел; во втором ряду, прямо за бизнесменами, восседал состоятельный биржевой брокер.
Оглядев присяжных, Крэг совсем упал духом. Кроме медсестры, никто даже на краткий миг не пожелал встретиться с ним взглядом. Ни один из них не сможет понять, что значит быть врачом в современном мире. Увязав это с предстоящими показаниями Леоны и приглашенных истцами экспертов, он понял, что шансы на положительный исход процесса довольно призрачны. Крэг понимал, что события последних месяцев сильно изменили его. Из-за них он потерял уверенность в себе и любовь к практической медицине. Сидя за столом ответчика и разглядывая присяжных, он спрашивал себя, сможет ли он независимо от решения суда снова стать тем врачом, которым был когда-то.
Тони Фазано вцепился в края трибуны так, словно та была панелью управления какой-то гигантской видеоигры. Его гладко зачесанные, напомаженные волосы блестели. Крупный бриллиант на перстне ярко сверкал, когда на него падал солнечный свет, а запонки в форме золотых самородков были открыты взорам всех присутствующих. Несмотря на сравнительно невысокий рост, плотное телосложение придавало ему значительность, а прекрасный цвет лица, особенно на фоне унылых, серых стен зала суда — здоровый вид.
— Леди и джентльмены, присяжные заседатели, — начал он, — я хочу выразить вам личную признательность за то, что дали возможность моему клиенту Джордану Стэнхоупу начать этот процесс.
Тони сделал паузу и посмотрел на Джордана, который сидел настолько неподвижно, что напоминал манекен. По невозмутимому выражению его лица невозможно было понять, что он думает и думает ли вообще. На Джордане был безукоризненный темный костюм с белоснежным платком в нагрудном кармане. Его ухоженные руки спокойно лежали на столе.
Тони, повернувшись лицом к залу, продолжал с выражением неизбывной печали на лице:
— Мистер Стэнхоуп после безвременной и неожиданной кончины своей верной спутницы жизни пребывал в столь глубокой скорби, что практически утратил способность работать. Эта трагедия не должна была случиться, и не случилась бы, если бы находящийся перед вами доктор Крэг Бауман не проявил вопиющую халатность.
Крэг непроизвольно напрягся, но Рэндольф надавил на его предплечье и прошептал:
— Держите себя в руках!
— Как он смеет это утверждать? — прошептал в ответ Крэг. — Разве суд существует не для того, чтобы установить истину?
— Да, для этого. Но он имеет право на заявление. Должен признать, что в его словах присутствует элемент диффамации.[1] Но таков, увы, стиль мистера Фазано.
— Прежде чем вы услышите аргументы в пользу произнесенного мной обвинения, — сказал Тони, указывая на Крэга, — я, добрые люди, должен вам кое в чем признаться. Я не обучался в Гарварде, как мой достойный оппонент и коллега. Я простой городской парень из Норт-Энда и иногда говорю не шибко складно.
Водопроводчик громко заржал, а «костюмы из полистирола» заулыбались, хотя за минуту до этого о чем-то переругивались.
— Но я все же попытаюсь говорить. И если вы слегка волнуетесь, оказавшись здесь, то я волнуюсь не меньше.
Это неожиданное признание вызвало улыбку у бывшей учительницы и у домашних хозяек.
— Я, добрые люди, буду с вами совершенно откровенен, как был откровенен и со своим клиентом, — продолжал Тони. — По делам, связанным с врачебной халатностью, я не имею большой практики. А если быть совершенно честным, то это мое первое дело.
Теперь улыбнулся мускулистый пожарный. Искренность Тони ему явно пришлась по душе.
— Поэтому вы вправе задать вопрос: с какой стати этот итальяшка взялся за незнакомое ему дело? Я вам отвечу. Я сделал это для того, чтобы защитить вас, себя и своих детишек от типов, подобных доктору Бауману.
На лицах присяжных появилось выражение легкого недоумения, когда Рэндольф поднялся во весь рост, демонстрируя свою патрицианскую стать.
— Я протестую, ваша честь, — сказал он. — Советник позволяет себе выступать с диффамацией.
Судья Дейвидсон, бросив на Тони удивленный и даже несколько раздраженный взгляд, произнес:
— Ваши заявления выходят за допустимые в суде рамки. Да, суд — место для словесного состязания, но в любом состязании должны соблюдаться признанные обычаи и юридические нормы. В первую очередь это относится к тем делам, которые веду я. Я выразился достаточно ясно?
Тони молитвенно воздел обе мускулистые руки над головой.
— Абсолютно ясно, ваша честь. Я приношу суду свои глубочайшие извинения. Дело в том, что иногда мои чувства берут верх над разумом, и вы все явились свидетелями одного из этих редких случаев.
— Ваша честь… — опять запротестовал Рэндольф, но судья не дал ему закончить, решительным жестом приказав сесть на место и кивком разрешив Тони возобновить речь.
— Все это превращается в цирк, — прошептал адвокат, опустившись на стул. — Тони Фазано, бесспорно, клоун. Но клоун чертовски талантливый.
Крэг посмотрел на Рэндольфа. Впервые ледяной апломб адвоката дал трещину. И больше всего встревожило его то, что в замечании Рэндольфа явно присутствовало восхищение.
Бросив короткий взгляд на лежащие перед ним справочные карточки, Тони вернулся к своему вступительному заявлению.
— Вы вправе задать вопрос, почему дела, подобные этому, не решаются образованными судьями и с какой стати они нарушают привычный ход вашей жизни. Я вам отвечу почему. Да потому, что у вас, — Тони обвел пальцем всех присяжных, — больше здравого смысла, чем у судей. Со всем уважением к вам, ваша честь, я должен сказать, что ваш мозг забит до отказа разными законами, в то время как эти люди, — он снова указал на присяжных, — способны видеть факты. Если я когда-нибудь попаду в беду, то хочу предстать перед судом присяжных. Почему? Да потому, друзья, что вы, обладая здравым смыслом и врожденной интуицией, можете увидеть сквозь весь юридический туман, что есть истина и что есть ложь.
Несколько присяжных одобрительно закивали, а Крэг почувствовал, как участился его пульс и нижнюю часть живота прорезала боль. Его опасения, что Тони сможет установить эмоциональный контакт с присяжными, похоже, полностью оправдались.
— Что я намерен сделать? — спросил Тони, жестикулируя правой рукой. — Первое: с помощью тех, кто работает в офисе доктора, я собираюсь доказать, что доктор Бауман не выполнил свой долг по отношению к безвременно ушедшей из жизни Пейшенс Стэнхоуп. Второе: с помощью свидетельства трех признанных экспертов из трех наиболее известных медицинских учреждений я докажу, как находящийся в здравом рассудке врач должен был поступить, узнав о том состоянии, в котором находилась его пациентка. Третье: при помощи показаний одной из сотрудниц Баумана и доктора медицины, непосредственно вовлеченного в дело, я докажу, что Бауман, проявив небрежность, поступил совсем не так, как должен был бы поступить в подобных обстоятельствах благоразумный врач. И наконец, четвертое: я покажу вам, почему поведение доктора Баумана явилось причиной смерти пациентки. В этом состоит вся суть дела.
На лбу у Крэга выступили капли пота, а в горле пересохло. Ему опять захотелось в туалет, но выйти из зала он не осмелился. Он налил себе немного воды из графина и трясущимися руками поднес стакан к губам.
— Теперь мы, слава Богу, снова оказались на твердой земле, — сказал Рэндольф, воспринявший выступление Тони гораздо спокойнее, чем его клиент.
Реакция адвоката немного успокоила Крэга, но он знал, что ненадолго.
— Дело, которое я только что описал, является типичным образчиком медицинской халатности. Таких, как доктор Бауман, защищают изощренные, высокообразованные и очень дорогие юристы, подобные моему оппоненту. Но перед нами случай вовсе не типичный. Наш случай гораздо хуже, и именно поэтому он вызывает у меня такие сильные чувства. Сторона защиты постарается уверить вас в том, что располагает свидетелями, готовыми сказать, что доктор Бауман — прекрасный, исполненный сострадания врач и замечательный семьянин. Но это будет ложь.
— Протестую! — выкрикнул Рэндольф. — Личная жизнь доктора Баумана не является предметом нашего разбирательства. Советник пытается бросить тень на моего клиента.
Судья Дейвидсон снял очки и, посмотрев на Тони, сказал:
— Ты сбиваешься с пути, сынок. Или ты считаешь, что направление, которое ты избрал, имеет отношение к делу о медицинской халатности?
— Непосредственное отношение, ваша честь. Это ключевой момент.
— Если это не так, то ты и твой клиент по уши окажутся в… мм… кипятке. Протест отклоняется. Продолжайте.
— Благодарю, ваша честь, — сказал Тони и, обернувшись к присяжным, продолжил: — Вечером восьмого сентября 2005 года, в день, когда Пейшенс Стэнхоуп умирала в своей постели, доктор Бауман не ужинал вместе с любимым семейством в своем шикарном и уютном домике в Ньютоне. Нет-нет! Вы услышите от его сотрудницы и по совместительству подружки доктора, что он в это время был с ней в его городской квартире. В любовном гнездышке, если можно так выразиться.
— Протестую! — выкрикнул Рэндольф с несвойственной ему энергией. — Диффамация и слухи! Подобные выражения в суде недопустимы!
Лицо Крэга залилось краской. Ему хотелось обернуться и посмотреть на Алексис, но он сдержался.
— Протест поддержан! Советник, придерживайтесь фактов и избегайте подобного рода заявлений до тех пор, пока свидетели не начнут давать показания.
— Да, конечно, ваша честь. Я просто не в силах держать в узде свои эмоции.
— Если не сдержите, то я обвиню вас в неуважении к суду.
— Понимаю, — сказал Тони и, обратившись к присяжным, добавил: — Вам предстоит услышать показания свидетелей о том, что стиль жизни доктора Баумана существенно изменился.
— Протестую, — вмешался Рэндольф. — Ни частная жизнь, ни стиль жизни не имеют ни малейшего отношения к существу рассматриваемого дела. Насколько я понимаю, слушается дело о возможной медицинской халатности.
— О Боже! — в отчаянии воскликнул судья. — Советники, прошу вас приблизиться ко мне.
Тони и Рэндольф покорно подошли к судье.
— Если вы будете продолжать в том же духе, то суд затянется на год, — прошептал судья Дейвидсон, чтобы не слышали присяжные и репортеры. — Мне придется менять расписание.
— Я не могу допустить продолжения этого фарса, — сказал Рэндольф. — Он наносит ущерб моему клиенту.
— А я теряю ход мыслей, когда он вмешивается, — пожаловался Тони.
— Прекратите пикировку! Я не желаю больше слышать никаких жалоб ни с одной, ни с другой стороны. Мистер Фазано, приведите аргументы, оправдывающие ваши постоянные экскурсы в сторону, далекую от сути вопроса.
— Доктор решил нанести визит в дом покойной, вместо того чтобы согласиться с предложением истца немедленно направить пациентку в больницу. Хотя доктор и подозревал инфаркт.
— Что из этого? — спросил судья. — Мне кажется, что доктор откликнулся на чрезвычайную ситуацию без задержки.
— Мы намерены оспорить этот тезис. Доктор стал домашним врачом лишь после того, как у него начался «кризис среднего возраста» и он перебрался в город вместе с любовницей. Приглашенные мной эксперты покажут, что задержка с госпитализацией была критическим моментом, приведшим к смерти миссис Пейшенс Стэнхоуп.
Судья Дейвидсон попытался осмыслить услышанное. Он втянул нижнюю губу так глубоко, что его усищи наполовину скрыли подбородок.
— Стиль жизни и образ мышления не являются объектом рассмотрения, — заявил Рэндольф. — Юридически вопрос сводится к тому, имело ли место отклонение от медицинских стандартов, приведшее к нанесению ущерба.
— В целом вы правы, но мне кажется, что подход мистера Фазано может быть принят, если его слова получат подтверждение. Вы можете продолжать, мистер Фазано, но я требую, чтобы вы следили за своей речью и не допускали оскорбительных выражений.
— Благодарю, ваша честь.
Рэндольф вернулся на свое место. Адвокат был явно раздосадован.
— Нам придется пережить бурю, — сказал он. — Судья предоставил Фазано необычайно широкую свободу действий. Но в решении Дейвидсона присутствует и положительный элемент. Он может стать дополнительным аргументом при подаче апелляции, если дело будет решено в пользу истца.
Крэг кивнул, но тот факт, что Рэндольф впервые допустил возможность проигрыша, усилил его пессимизм.
— На чем же я остановился? — спросил Тони, поднявшись на трибуну. Вначале он порылся в карточках, а потом подтянул рукава шелкового пиджака таким образом, чтобы публике были видны золотые запонки и часть массивных золотых часов. Подняв глаза к потолку, Тони продолжил: — Еще в третьем классе начальной школы я понял, что оратор из меня никудышный. С тех пор мало что изменилось, и мне остается лишь надеяться, что вы проявите ко мне некоторое снисхождение.
Несколько присяжных улыбнулись и сочувственно кивнули.
— Мы докажем, что профессиональная жизнь доктора Баумана почти два года назад претерпела резкие изменения. До этого времени врачебная практика доктора Баумана была традиционной: он получал вознаграждение за оказанные услуги, — но затем все изменилось. Доктор вначале стал партнером своего шефа, а затем фактическим владельцем весьма успешной практики с предоплатой медицинских услуг.
— Протестую! — бросил Рэндольф. — Методы врачебной практики не являются объектом данного разбирательства.
Судья Дейвидсон вздохнул в отчаянии.
— Мистер Фазано, вы действительно считаете, что стиль практики доктора Баумана имеет отношение к делу?
— Совершенно верно, ваша честь.
— Протест отклоняется. Продолжайте.
— По лицам некоторых присяжных я вижу, что не все присутствующие представляют, что это за практика. И вы знаете почему? Да потому, что большинство людей, включая меня (до того как я занялся данным делом), понятия не имеют, что это за зверь. Ее также называют практикой с предварительным гонораром, и это означает, что все желающие прибегнуть к этой форме медицинских услуг должны каждый год отваливать большие баксы. Речь идет о действительно больших деньгах. Некоторые лекари дерут по двадцать тысяч в год с головы! Впрочем, доктор Бауман и его бывший партнер, доктор Этан Коэн, таких деньжищ со своих пациентов не требуют. Но и они получают немало. Как вы понимаете, подобный стиль медицинских услуг может процветать лишь в тех местах, где живут богачи.
— Протестую! — снова взвился Рэндольф. — Медицинская практика с предварительным гонораром не является объектом данного процесса.
— Не могу с этим согласиться, — сказал, глядя на судью, Тони. — В некотором смысле мы в данный момент судим эту форму медицинской практики.
— В таком случае постарайтесь более тесно увязать ее с нашим делом, советник, — раздраженно произнес судья Дейвидсон. — Протест отклоняется.
— Итак, — Тони посмотрел на присяжных, — что получают люди, участвующие в этой схеме, кроме пинка под зад, если они вовремя не внесут бабки? Вам предстоит выслушать показания, из которых вы узнаете, что они получают. Пациенты имеют право обращаться к своим докторам двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Они знают номер сотового телефона своего врача, электронный адрес и получают гарантированный прием без очереди. Все это, по моему мнению, должен получать любой пациент вне зависимости от того, сидит он на игле предоплаты или нет. Но самое главное, такие обеспеченные пациенты имеют право вызвать доктора на дом, когда в этом возникает необходимость, в удобное для себя время.
Тони сделал паузу, позволяя присяжным лучше усвоить услышанное.
— В ходе данного процесса вы выслушаете показания, из которых узнаете, что доктор Бауман приобрел билеты на симфонический концерт, который должен был состояться вечером восьмого сентября 2005 года, то есть в тот вечер, когда безвременно ушла из жизни его пациентка Пейшенс Стэнхоуп. Следует отметить, что билеты предназначались ему и проживающей под одной с ним крышей любовнице, в то время как жена доктора Баумана и его любимые детки сидели дома. Сейчас, когда он временно вернулся к семейному очагу, мне очень хотелось бы пригласить миссис Бауман в качестве свидетеля, но я, увы, не могу этого сделать по закону о супружеской конфиденциальности. Могу лишь заметить, что эта женщина — святая!
— Протестую по указанной ранее причине! — вмешался Рэндольф.
— Протест принимается.
— Вы также услышите показания экспертов о том, — не умолкал Тони, — что согласно требованиям современной медицины при подозрении на инфаркт пациента следует как можно скорее доставить в стационар, чтобы немедленно приступить к лечению. И, употребляя слово «немедленно», я нисколько не преувеличиваю, потому что в этом случае жизнь от смерти отделяют минуты или даже секунды. Вы узнаете, что мой клиент умолял доктора Баумана встретиться с его женой в больнице, где ее могли начать лечить, но доктор Бауман настоял на домашнем визите. Вы узнаете, что в том случае, если бы у Пейшенс Стэнхоуп инфаркта миокарда не оказалось (хотя доктор Бауман и подозревал подобную возможность), он и его возлюбленная могли бы успеть на концерт. Он рассчитывал подкатить к филармонии на своем новеньком красном «порше» и продефилировать перед восхищенной публикой под руку с молодой красивой женщиной. В этом, мои друзья, и находится — или состоит (никогда не мог понять, как будет правильно) — профессиональная халатность доктора Баумана. В угоду своему тщеславию доктор Бауман отверг требования современной медицины, согласно которым пациента с инфарктом миокарда следует доставить в стационар немедленно!
Не сомневаюсь, что из уст моего рафинированного и умудренного опытом коллеги вы услышите иную интерпретацию изложенных мной событий. Но я, друзья, не сомневаюсь, что вы доберетесь до истины. Трибунал уже выслушал все аргументы и передал дело в суд.
— Протестую! — закричал Рэндольф, вскакивая. — Я требую, чтобы это заявление было удалено из протокола, а советник получил строгое предупреждение. Мнение трибунала в суде не учитывается. На этот счет имеется прецедент — решение Высшей судебной палаты штата Массачусетс по делу «Билер против Дауни».
— Протест принимается! — мгновенно согласился судья Дейвидсон. — Защитник ответчика абсолютно прав!
— Прошу прощения, ваша честь, — сказал Тони и прошел к столу истца. Госпожа Рельф передала ему какую-то бумагу. — У меня в руках копия законов штата Массачусетс. Не всех законов, естественно, а всего лишь раздел шестьдесят Би тридцать второй главы. Здесь сказано, что решения трибунала в суде принимаются.
— Это положение закона отменяется решением Высшей судебной палаты, — ответил судья. — Прошу удалить из протокола все упоминания о трибунале.
— Хорошо, сэр, — ответил протоколист.
Затем судья обратился к присяжным:
— Вы не должны обращать внимания на замечания мистера Фазано по поводу трибунала. Эти замечания не должны повлиять на ваше желание найти правду. Вы меня поняли?
Присяжные робко кивнули.
Судья перевел взгляд на Тони.
— Неопытность не оправдывает незнания законов. Надеюсь, что ошибок подобного рода больше не последует. В противном случае мне придется прекратить слушание в связи с нарушением правил судебной процедуры.
— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил Тони и вернулся к трибуне. Немного помолчав, он поднял глаза на присяжных: — Уверен, что вы найдете истину и убедитесь в том, что небрежность доктора Баумана привела к смерти милейшей супруги моего клиента. Вы поймете, какой ущерб понес мой клиент, потеряв возможность наслаждаться заботой супруги, пользоваться ее советами и поддержкой. Он был бы счастливым мужем, если бы она осталась жить.
Благодарю вас за внимание и прошу прощения как у вас, так и у судьи за свою неопытность. С нетерпением жду возможности выступить перед вами еще раз в заключительной части процесса. Спасибо.
Собрав карточки, Тони вернулся к столу истца и стал негромко, но весьма оживленно беседовать со своей помощницей. При этом он размахивал бумагой, которую она ему недавно вручила.
Когда Тони сошел с трибуны, судья Дейвидсон облегченно вздохнул, посмотрел на часы и перевел взгляд на Рэндольфа.
— Желает ли советник ответчика сделать заявление или выступит после того, как сторона истца завершит свое дело?
— Только сейчас, ваша честь, — ответил Рэндольф.
— Прекрасно, но сначала перерыв на ленч, — сказал он и лихо стукнул деревянным молотком по подставке. — Объявляю перерыв до половины второго. Присяжные не должны обсуждать дело ни между собой, ни с посторонними.
— Прошу всех встать! — голосом городского глашатая объявил судебный пристав, как только судья Дейвидсон поднялся из-за стола.
Почти все зрители потянулись к выходу, но Алексис Бауман осталась на месте. Она смотрела на мужа, который сидел на стуле, опустив плечи и свесив голову. Ей казалось, что супруг похож на полуспущенный воздушный шар. Над ним, чуть склонившись, стоял и что-то негромко говорил Рэндольф. Одну руку он держал на плече Крэга. С другой стороны от Крэга находился Марк Кавендиш. Помощник Рэндольфа собирал со стола и складывал в кейс все, что использовалось во время заседания, — документы, ноутбук и юридические справочники. Алексис казалось, что Рэндольф пытается в чем-то убедить мужа, и она не знала, как поступить — вмешаться или немного подождать. Решив ждать, она стала наблюдать за истцом, который проходил через дверцу в барьере, отделявшем участников процесса от зрителей. Выражение его лица, как и в ходе заседания, оставалось безучастным, а манера держаться — индифферентной. Он подошел к молодой женщине, которая держалась, как и он, а ее наряд был женским вариантом его одежды. Пара очень походила на две горошины из одного стручка.
В качестве штатного больничного психолога Алексис много раз и в разных качествах — главным образом как эксперт — выступала свидетелем на судебных слушаниях. По собственному опыту она знала, что суд оказывает сильнейшее воздействие на всех, и в первую очередь на врачей, обвиняемых в профессиональных ошибках. Особо отрицательное влияние он должен был оказать на ее мужа, который, как она знала, в последнее время был очень уязвим. Отрешения этого суда зависело очень многое в их дальнейшей жизни. Алексис умела сохранять объективность даже в личных делах. Ей были прекрасно известны как слабые стороны Крэга, так и сильные. Алексис знала: если Крэг не выиграет процесс, в ходе которого ставится под сомнение его врачебная компетентность, ему вряд ли удастся восстановить полнокровную жизнь, в которой начался сбой еще до того, как ему был предъявлен иск. Ее супруг переживал типичный кризис среднего возраста. Он прежде всего был врачом, и его пациенты всегда оставались для него на первом плане. Алексис знала об этом с момента их первого знакомства и не только соглашалась с подобным поведением, но даже им восхищалась. Работая в известной больнице, она по собственному опыту знала, что профессия врача (особенно такого высочайшего специалиста, как ее муж) является одной из самых тяжелых профессий в мире.
Но дело, как сказал ей Рэндольф, может быть проиграно, несмотря на то что никакой небрежности со стороны Крэга не было. Алексис в глубине души в этом не сомневалась, потому что знала, как Крэг относится к своим пациентам. Он был готов мчаться к ним в любую погоду даже глубокой ночью. Обвинения во врачебной халатности пагубно влияли на его психику, тем более что положение осложнялось еще и возрастом, к которому тоже следовало приспосабливаться. То, что это произошло одновременно, Алексис нисколько не удивило. Ей, как психологу, редко приходилось иметь дело с коллегами, поскольку врачи не любят лечиться, особенно у психолога. Врач дарит внимание и заботу, а вовсе не потребляет. И Крэг был типичным образцом подобного отношения. Она попыталась убедить его обратиться перед судом к психотерапевту, но Крэг отказался. Крэг даже разозлился, когда она через неделю повторила предложение: стало ясно, что его депрессия усиливается.
Размышляя, подойти ли ей к мужу или остаться на месте, Алекс заметила, что в зале, кроме нее, остался еще один человек. Ее внимание привлекла его одежда, по стилю идентичная костюму адвоката истца. Со стороны можно было подумать, что они близнецы. Но, присмотревшись, Алекс обнаружила, что незнакомец был раза в полтора крупнее Тони, а его кожа была бледнее и со следами юношеских угрей. Скулы изуродованы глубокими шрамами, оставшимися скорее всего после сильного ожога.
Тони Фазано вдруг резко прервал разговор с помощником, схватил свой портфель из кожи страуса и, быстро пройдя через дверцу в барьере, чуть ли не бегом направился к выходу. Было ясно, что адвокат крайне раздосадован своей оплошностью. Алексис очень удивилась столь неадекватной реакции — выступление Тони прозвучало, к сожалению, весьма эффектно и явилось причиной подавленности Крэга. Адвокат, не замедляя шага и даже не повернув головы, произнес «Франко!», и «близнец» молча последовал за ним. Через мгновение они исчезли, и створки дверей ответили на их уход зловещим стуком.
Алексис снова посмотрела на мужа. Крэг по-прежнему сидел неподвижно, но Рэндольф уже повернулся в ее сторону. Поймав взгляд Алекс, он жестом пригласил ее подойти к ним.
— Вам следует с ним поговорить! — резко произнес Рэндольф, несколько утратив, как показалось Алексис, свое патрицианское самообладание. — Он не должен демонстрировать уныние и держать себя так, словно уже потерпел поражение. Мой опыт говорит, что у присяжных есть особое чутье, они способны уловить умонастроение обеих сторон. И в соответствии с этим они и принимают решение.
— Вы хотите сказать, что присяжные могут вынести решение не в пользу Крэга только потому, что он так растерян?
— Именно это я и говорю. Вы самым решительным образом должны повлиять на него. Если он будет вести себя в том же духе, присяжные могут решить, что он считает себя виновным. Я не хочу сказать, что они не выслушают показания или проигнорируют факты, но они будут делать это с мыслью, насколько они соответствуют уже принятому ими решению. Поведение вашего супруга превращает нейтрального присяжного в предвзятого участника процесса и переносит бремя доказательств с обвинения на защиту.
Алексис смотрела на Крэга, который, поставив локти на стол и закрыв лицо ладонями, растирал виски большими пальцами обеих рук. Его глаза были закрыты, и он тяжело дышал. Заставить Крэга взять себя в руки было трудной задачей. За все эти месяцы он то впадал в депрессию, то снова выходил из нее. Утром его дух поддерживало предвкушение того, что вскоре все должно закончиться. Однако теперь удачный исход процесса стал вызывать сомнения. Более чем достаточная причина снова впасть в депрессию.
— Почему бы нам не пойти на ленч, чтобы все обсудить? — спросила Алексис.
— Мистеру Кавендишу и мне, к сожалению, придется обойтись без ленча, — ответил Рэндольф. — Мне надо проработать план выступления.
— Неужели вы не проработали его заранее? — удивилась Алексис.
— Конечно, проработал, — раздраженно произнес Рэндольф. — Но благодаря судье Дейвидсону, позволившему мистеру Фазано прибегнуть в своем выступлении к бесцеремонным заявлениям, мне придется внести изменения в свою речь.
— Да, его тирада поразила и меня, — согласилась с ним Алексис.
— И неудивительно. Это была попытка диффамации, попытка облить грязью личность и установить вину по ассоциации, поскольку сторона обвинения явно не располагает убедительными доказательствами наличия врачебной халатности. Единственный положительный момент во всей этой истории состоит в том, что судья Дейвидсон дал нам все основания для апелляции, если в таковой возникнет необходимость. В этом нам поможет и трюк, который выкинул мистер Фазано с решением трибунала.
— Вы полагаете, что это не просто ошибка?
— Вряд ли! — с презрительной усмешкой сказал Рэндольф. — Я просмотрел несколько его дел. Фазано — это тип адвоката в самом худшем его проявлении. У этого человека нет совести. Об этом свидетельствуют дела, в которых он участвовал.
Алексис не была в этом уверена. Если сцену с помощницей Тони разыграл, то ему следовало бы присудить «Оскара» за лучшую мужскую роль.
— Мне еще надо все осмыслить, а вы уже толкуете об апелляции, — со вздохом произнес Крэг.
— Нам надо готовиться к любому исходу, — ответил Рэндольф.
— Пока вы будете готовиться к выступлению, — сказала Алексис, — мы с доктором Бауманом немного пройдемся.
— Превосходно! — бодро ответил Рэндольф, обрадовавшись предоставленной свободе. — Встретимся здесь, и постарайтесь не опаздывать. Судья Дейвидсон при всех своих недостатках всегда точен и требует такой же точности от остальных.
Алексис проводила взглядом Рэндольфа и его помощника Марка, которые прошли через зал суда и скрылись за дверями. Муж был мрачнее тучи. Усевшись на место адвоката, Алексис спросила:
— Как насчет ленча?
— Мне сейчас не до еды.
— В любом случае лучше уйти отсюда. Казенная обстановка действует на нервы.
Крэг ничего не ответил, однако встал. Алекс прошла сквозь ряды для зрителей в вестибюль к лифтам. Она увидела несколько групп. В некоторых шли оживленные дискуссии. Алексис показалось, что вся атмосфера в помещении пропитана враждебностью. Крэг и Алексис молча спустились на лифте в нижний вестибюль и вышли из здания в яркий, солнечный день. В Бостон наконец пришла весна, и если мрачный интерьер казенного здания давил на психику, то весенний воздух вселял надежду. Пройдя через небольшой, вымощенный кирпичом двор, отделяющий суд от выстроенного в форме полумесяца здания бостонской администрации, они спустились по лестнице и оказались на Кембридж-стрит. По улице двигался поток машин. Перейдя четыре полосы, они оказались на широкой площади перед зданием мэрии Бостона. Площадь заполнили чиновники разных рангов, высыпавшие из унылых офисов, чтобы насладиться солнцем и свежим воздухом. Торговцы фруктами радовались многолюдью. Неспешно обойдя площадь, супруги вскоре оказались у входа в здание Бостонского транспортного управления. Они уселись на гранитный парапет напротив друг друга.
— Я не могу заставить тебя собраться, — начала Алексис. — Ты сможешь взять себя в руки только тогда, когда очень захочешь это сделать.
— Как будто я этого не знаю.
— Но я могу тебя выслушать. Может быть, ты расскажешь мне, что сейчас чувствуешь?
— О ля-ля! Психотерапевт всегда готов помочь пациенту, у которого поехала крыша. «Скажи мне, что ты чувствуешь!» — с издевкой передразнил ее Крэг. — Как это любезно!
— К чему эта ирония, Крэг? Я в тебя верю и целиком на твоей стороне.
Крэг отвернулся и некоторое время наблюдал за играющими мальчишками. Затем он вздохнул, снова посмотрел на Алексис и сказал:
— Прости. Я знаю, что ты на моей стороне. Ведь ты же позволила мне, как псу с поджатым хвостом, вернуться домой. При этом ты не задавала мне вопросов. Я это высоко ценю. Правда…
— Ты лучший доктор из всех, кого я знаю. А я, поверь, перевидала их великое множество. Кроме того, я понимаю, что с тобой происходит, и это по иронии судьбы результат того, что ты такой великолепный врач. Все это делает тебя уязвимым. В наших с тобой отношениях — тоже проблемы. Это совершенно очевидно, и у меня накопилось немало вопросов. Но не сейчас. Наступит время, когда мы обсудим наши отношения, но прежде нам надо покончить с этим отвратительным делом.
— Спасибо, — искренне сказал Крэг.
Его подбородок задрожал, и, пытаясь остановить слезы, он потер глаза кулаками. Прошло несколько секунд. Почувствовав, что сумел совладать с собой, Крэг посмотрел на Алексис покрасневшими глазами.
— Это отвратительное дело становится все более и более отвратительным. Боюсь, что проиграю. Сейчас, когда я обдумываю свое поведение, я испытываю ужасный стыд. Особенно после публичного обсуждения. Ведь это позорит нас обоих и унижает тебя.
— Так, значит, тебя больше всего угнетает твое поведение? — спросила Алексис.
— Да, и оно тоже. Но это не самое главное. Самым большим унижением станет для меня решение присяжных, что медицинские услуги, которые я оказываю, не отвечают современным требованиям. Боюсь, если это произойдет, у меня не будет сил продолжать медицинскую практику. Мне уже и сейчас тяжело. В каждом пациенте я теперь вижу истца, готового обвинить меня в любой момент. Это просто кошмар.
— Тебя можно понять.
— Если же я не смогу работать, что тогда буду делать? Больше я ничего не умею. Я всегда хотел быть только врачом.
— Ты сможешь целиком посвятить себя науке. Стремление к научной работе и желание заниматься практической медициной совместить было трудно.
— Идея хорошая. Но боюсь, я вообще могу потерять интерес к медицине.
— Значит, ты должен сделать все, чтобы выиграть дело. Рэндольф говорит — ты просто обязан взять себя в руки.
— Боже мой, Рэндольф! — воскликнул Крэг, глядя перед собой. — Не знаю, можно ли ему доверять. После того как я увидел утром работу мистера Фазано, Рэндольф кажется мне не очень подходящим адвокатом. Он контактируете присяжными как масло с водой, а из рук мистера Фазано они уже готовы принимать корм.
— Если ты в нем сомневаешься, можно потребовать у страховой компании другого адвоката?
— Не знаю. Но думаю, что можно.
— Но стоит ли это делать сейчас? Я в этом очень сомневаюсь.
— Кто знает? — тоскливо произнес Крэг. — Кто знает?
— Обойдемся пока тем, что имеем. Послушаем вступительное слово Рэндольфа. А тебе нужно встряхнуться, чтобы улучшить имидж.
— Легче сказать, чем сделать. Может быть, у тебя есть какие-нибудь идеи?
— Если тебе сказать, чтобы ты держал нос выше, то это не сработает. Мне кажется, тебе надо сконцентрироваться на главной мысли — ты невиновен. Подумай. Узнав, в каком серьезном положении находится Пейшенс Стэнхоуп, ты сделал все, что было в человеческих силах. Ты даже поехал вместе с ней в карете «скорой помощи» на тот случай, если произойдет остановка сердца. Боже мой, Крэг! Думай о том, насколько ты предан медицине, заполни своими мыслями атмосферу этого судебного зала. Быть более ответственным, чем ты был в тот момент, невозможно. Что ты на это скажешь?
Крэг хмыкнул с сомнением, хотя неожиданный энтузиазм Алексис произвел на него впечатление.
— Давай уточним, чтобы я лучше понял, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я сосредоточился на мысли о невиновности и внушил эту мысль присяжным?
— Ты слышал, что сказал Рэндольф. У него огромный опыт работы в судах, и он убежден, что у присяжных есть шестое чувство, позволяющее им ощутить умонастроение участников процесса. Попытайся войти с ними в контакт. Во всяком случае, вреда это не принесет.
Крэг вздохнул. Алексис его не убедила, но противостоять энергии супруги у него не было сил.
— Хорошо, — сказал он. — Я постараюсь.
— Отлично. И еще кое-что. Используй свою способность отделять зерна от плевел. Умение разделять главное и второстепенное. Я видела, как ты это делал, работая с пациентами. Думай о том, какой ты прекрасный врач, и о том, что ты делал все для спасения Пейшенс Стэнхоуп; выбрось из головы все остальные мысли. Сфокусируйся.
Крэг едва заметно кивнул и отвел взгляд.
— Я тебя не убедила?
Крэг покачал головой и принялся изучать массивное здание мэрии в стиле постмодерн. Здание чем-то напоминало средневековый замок. Эта нависающая над площадью мрачная глыба казалась ему воплощением бюрократической машины, захватившей в свои шестерни как его, так и его жену.
— Хуже всего то, что я чувствую себя совершенно беспомощным, находясь в полной зависимости от назначенного страховой компанией адвоката. Преодоление преград, возникавших на моем жизненном пути, всегда требовало от меня максимальных усилий. И я всегда брал ситуацию под контроль. Сейчас же создается впечатление, что чем больше я стараюсь, тем глубже увязаю в трясине.
— Для того чтобы сконцентрироваться на мысли о своей невиновности, от тебя потребуются серьезные усилия. Так же как и для отделения зерен от плевел.
Алексис вдруг подумала, что, жалуясь на зависимость от адвоката, Крэг полностью повторяет жалобы пациентов на их зависимость от доктора.
— Я вовсе не против того, чтобы приложить усилия, — сказал Крэг. — И я попытаюсь установить контакт с присяжными. Но мне хотелось бы чего-то еще. Чего-то более действенного.
— Мне в голову пришла еще одна мысль.
— Что именно?
— Я подумала, что нужно позвонить брату в Нью-Йорк и попросить его приехать сюда. Возможно, он сможет нам помочь.
— Да, это будет та еще помощь, — с иронией произнес Крэг. — Он не приедет. Вот уже много лет, как вы отдалились друг от друга, и кроме того, я ему никогда не нравился.
— Джеку просто трудно психологически в общении с нами. Нас небеса благословили тремя дочерьми, а его дети трагически погибли. Это причиняет ему боль.
— Возможно, но этим не объяснить, почему он меня не терпит.
— Да кто тебе это сказал? Разве он когда-нибудь говорил подобное?
Крэг метнул взгляд на Алексис. Он сам загнал себя в угол и теперь не знал, как оттуда выбраться. Джек Стэплтон никогда на эту тему не высказывался. Просто у Крэга было такое чувство.
— Мне жаль, что ты так думаешь о Джеке. На самом деле он тобой восхищается, и не раз говорил мне об этом.
— Неужели? — изумился Крэг, так как всегда полагал, что брат Алексис испытывает к нему диаметрально противоположные чувства.
— Да. Джек говорил, что на факультете и в больничной интернатуре ты входил в число тех, кого он старательно пытался избегать. Ты был одним из тех, кто всегда читал рекомендованную необязательную литературу, и мог наизусть цитировать выдержки из номеров «Медицинского журнала Новой Англии». Джек признавался, что восхищался тобой, но и раздражал ты его, конечно, своей усидчивостью и любознательностью. В глубине души он хотел быть таким же, как ты, но у него это в силу характера не получалось.
— Это мне льстит. Нет, я не шучу. Я ничего не знал об этом. Но я не уверен, восхищается ли он мной сейчас. Но даже если он и приедет, я не знаю, чем он может мне помочь. Если он приедет сюда для того, чтобы я мог поплакать у него на плече, то мое состояние станет еще тяжелее.
— Джек, как судмедэксперт, много раз выступал в суде, и его опыт может оказаться для нас весьма ценным. Он известен в стране как эксперт Нью-Йоркского центра судебной медицины. Джек говорил мне, что по-настоящему любит свою работу. Он, знаешь, весьма изобретателен — правда, не всегда в положительную сторону. Учитывая, в каком состоянии ты находишься, его изобретательность может пойти нам на пользу.
— Не вижу, каким образом.
— Я тоже пока не знаю и, возможно, поэтому не предложила этого раньше.
— Что же, он твой брат — тебе и решать.
— Я еще подумаю, — сказала Алексис и посмотрела на часы. — У нас осталось не так много времени. Ты уверен, что не хочешь перекусить?
— Знаешь, после того как я вышел из суда, у меня в животе урчит от голода, так что против сандвича у меня нет никаких возражений.
Они поднялись с гранитного парапета, и Крэг обнял жену за плечи. Он был по-настоящему благодарен ей за поддержку и очень раскаивался в душе, что принес семье столько неприятностей. Алексис была совершенно права, говоря о его способности отделять одно явление от другого. Он полностью отделил свою профессиональную жизнь от жизни семейной, делая слишком большой упор на первую. Теперь он молил Бога, чтобы обе стороны его существования стали совместимы.
— Прошу всех встать! — произнес судебный пристав.
Судья Дейвидсон вышел из своей комнаты в тот момент, когда секундная стрелка настенных часов достигла цифры двенадцать. Он шагал так быстро, что полы мантии развевались за его спиной.
Солнце светило все ярче, и жалюзи на доходящих до потолка окнах были наполовину подняты, открывая вид на кусочек городского ландшафта и клочок синего неба.
— Прошу садиться, — сказал пристав, когда судья занял свое место.
— Надеюсь, вам удалось перекусить и освежиться, — сказал судья, обращаясь к присяжным.
В ответ на эти слова многие утвердительно кивнули.
— Полагаю, что вы, следуя моим инструкциям, ни с кем и ни в коем виде не обсуждали данное дело.
На этот раз утвердительным кивком ответили все присяжные.
— Превосходно. Теперь нам предстоит выслушать заявление защиты. Прошу вас, мистер Бингем.
Рэндольф неторопливо поднялся со стула, подошел к трибуне и разложил свои заметки. После этого он слегка одернул темно-синий пиджак и поправил запонки. Он стоял совершенно прямо во все свои шесть с лишним футов. Длинные пальцы рук касались края трибуны. Каждый серебряный волос на его голове точно знал предназначенное ему место. Галстук с гарвардскими щитами, рассыпанными по малиновому полю, был завязан безукоризненным узлом. Рэндольф являл собой образец аристократичной, утонченной элегантности и в затрапезном зале суда выглядел как принц в хижине.
Облик Рэндольфа произвел на Крэга благоприятное впечатление, и он подумал, что его контраст с Фазано может благотворно подействовать на присяжных. Рэндольф выглядел как отец, защищающий сына. Разве можно не доверять такому человеку? Но, посмотрев на присяжных, Крэгу видел на всех лицах выражение явной скуки. Появление на трибуне Тони Фазано эти люди встретили совсем по-иному. И прежде чем Рэндольф успел открыть рот, энтузиазм Крэга испарился, как капля воды на раскаленной сковороде.
Тем не менее быстрая смена настроения принесла некоторую пользу, поскольку напомнила ему слова Алексис об умонастроении. Поэтому Крэг закрыл глаза и воссоздал в своей памяти образ Пейшенс в тот момент, когда они с Леоной вбежали в ее спальню. Он вспомнил, как потряс его вид больной и как быстро реагировал он на все изменения в ее самочувствии. За последние восемь месяцев Крэг много раз прокручивал в своей памяти события того вечера и всегда приходил к выводу, что если по отношению к другим пациентам и совершал незначительные ошибки, то в случае с Пейшенс Стэнхоуп действовал так, как того требует современная медицина. Крэг не сомневался, что, окажись он в той же ситуации снова, поступил бы так же. Никакой халатности или небрежности с его стороны не было. Он был в этом абсолютно уверен.
— Дамы и господа присяжные заседатели, — медленно и уверенно начал Рэндольф. — Мы сегодня выслушали совершенно уникальную вступительную речь человека, признающегося в том, что не имеет никакого опыта в делах о медицинской халатности. Это самоуничижение на старте было хитроумным приемом, вызвавшим у вас улыбки. Я не улыбался, поскольку сразу раскусил этот фокус. Но я не стану занимать вас рассказами о различных ораторских трюках. Я буду говорить только правду, с которой вы, вне сомнения, согласитесь, выслушав показания свидетелей защиты. В отличие от моего оппонента я более тридцати лет защищаю наших добрых врачевателей и лечебные учреждения. Поверьте, за все эти тридцать лет я ни на одном судебном заседании не слышал выступления, подобного выступлению мистера Фазано, который пытался очернить моего клиента доктора Крэга Баумана.
— Протестую! — завопил Тони, вскакивая. — Бездоказательное и провокационное заявление!
— Ваша честь, — произнес Рэндольф, раздраженно отмахнувшись от Тони с таким видом, словно отгонял комара. — Вы позволите мне к вам подойти?
— Безусловно, — ответил судья, жестом приглашая враждебные стороны приблизиться.
Рэндольф подошел к судье, следом заспешил и Тони.
— Ваша честь, мистеру Фазано во время его выступления была предоставлена весьма широкая свобода, и я рассчитываю на то, что тоже удостоюсь этого.
— Я в своем вступительном слове рассказывал лишь о том, что получит дальнейшее подтверждение в показаниях свидетелей. А вы, мистер Бингем, каждые десять секунд выступали с протестом, пытаясь сбить меня с толку.
— О Боже! — простонал судья Дейвидсон. — Мы слушаем дело всего лишь о медицинской ошибке, а не об убийстве при отягчающих обстоятельствах, а вы уже вцепились друг другу в глотки. Если процесс продолжится в том же темпе, мы не закончим его и за месяц. — Он помолчал, чтобы его слова лучше дошли до слушателей. — Считайте это предупреждением для вас обоих. Я хочу, чтобы дело продвигалось. Вы меня поняли? У каждого из вас достаточно опыта, чтобы знать, что допустимо и что способна вытерпеть противная сторона, поэтому держите себя в узде и придерживайтесь фактов. Теперь по поводу вашего протеста, мистер Бингем. Что подходит для гусыни — подходит и для гусака. Вы протестовали против слов мистера Фазано, находя их подстрекательскими, и у него есть полное право поступать так же. Да, мистер Фазано, вам была предоставлена очень широкая свобода, и да поможет вам и вашему клиенту Бог, если дальнейшие показания не подтвердят выдвинутых вами обвинений, Мистер Бингем, вы получите точно такую же свободу, какую имел мистер Фазано. Я ясно выразился?
Оба адвоката покорно кивнули.
— Прекрасно! Продолжаем.
Рэндольф вернулся на трибуну, а Фазано занял место за столом истца.
— Дамы и господа присяжные заседатели, — повторил Рэндольф, — в делах о медицинской халатности мотивы, как правило, не являются предметом дискуссии. Дискутируется главный вопрос — отвечала ли медицинская помощь современным стандартам, или, иными словами, соответствовала ли она тому уровню помощи, которую в данных условиях мог оказать другой достаточно компетентный врач. Мистер Фазано в своем вступительном слове не говорил о том, что его эксперты ставят под сомнение профессионализм доктора Баумана. Подобных свидетельств нет! Поэтому мистер Фазано, чтобы подтвердить свою версию, что мой клиент не в полной мере использовал свои знания, начал говорить о мотивах. Сделал он это еще и потому, что наши эксперты, как ему известно, докажут, что доктор Бауман, с самого начала зная о тяжелом состоянии пациентки, действовал быстро и предельно использовал все свои возможности как врача.
Алексис вдруг заметила, что, слушая Рэндольфа, она непроизвольно кивает. Ей понравилось, что сказал адвокат, и она перевела взгляд на Крэга. Тот наконец сидел прямо. Ей хотелось увидеть его лицо, но с места, где она находилась, это было невозможно. Когда Алексис взглянула на присяжных, ее восторг от речи Рэндольфа пошел на убыль. Их позы заметно отличались от тех, в которых они сидели, слушая выступление Тони. Сейчас они казались какими-то расслабленными, как будто слова Рэндольфа пролетали мимо их ушей. Водопроводчик, словно подтверждая ее опасения, широко зевнул. Его действие оказалось заразительным, и следом за ним зевнули еще несколько присяжных.
— Бремя доказательства лежит на истце, — продолжал Рэндольф. — Задача защиты состоит в том, чтобы опровергать обвинения истца и показания его свидетелей. Поскольку мистер Фазано сказал, что мотивы являются ключевым фактором его стратегии, мы, защита, тоже должны перестроиться и пригласить свидетелей, которые покажут, что мистер Бауман посвятил всю свою жизнь медицине. Достаточно сказать, что первый докторский набор подарила ему матушка, когда мальчику было всего четыре года. Мой клиент делал все, чтобы стать превосходным врачом и использовать новейшие достижения медицины.
— Протестую, — прервал его Тони. — Успехи доктора Баумана и жертвы, которые ради этого он понес во время обучения, не имеют отношения к данному делу.
— Мистер Бингем, — вмешался судья Дейвидсон, — ваши свидетели действительно готовы подтвердить ваши слова?
— Совершенно верно, ваша честь.
— Протест отклоняется. Продолжайте.
— Но прежде чем я поделюсь с вами, как мы намерены строить защиту, я расскажу о той медицинской практике, которую ведет доктор Бауман и о которой мистер Фазано говорил в уничижительном тоне, назвав ее «concierge-медициной».
Алексис снова взглянула на присяжных. Ее беспокоил словарь Рэндольфа — сколько присяжных поймут значение слов «уничижительный» и «concierge» и сколько из тех, кто поймет, сочтут их слишком претенциозными. То, что она увидела, ее не обрадовало. Присяжные были похожи на восковые фигуры.
— Однако, — сказал Рэндольф, поднимая ухоженную руку с таким видом, словно делал выговор непослушным детям, — слово «concierge» в его обычном смысле означает «услуга» или «помощь». Вы услышите показания нескольких медиков, что подобная разновидность медицинской практики позволяет уделять каждому пациенту больше внимания во время приема или визита на дом. Одним словом, concierge-медицина — это та медицина, которой хотели бы пользоваться все мы, простые люди. Из показаний вы узнаете, что на медицинских факультетах всех студентов подготавливают к подобного рода практике. Из тех же показаний вы поймете, что такая медицина освобождает врачей от экономических уз, вынуждающих их принимать как можно больше пациентов, чтобы оправдать свои затраты. Позвольте мне привести некоторые примеры.
Прежде чем Рэндольф начал скучнейший экскурс в экономику медицинских услуг, Алексис поднялась со своего места. Сделала она это скорее рефлекторно, нежели сознательно. Извинившись, она стала продвигаться к центральному проходу. На какое-то мгновение она встретилась взглядом с человеком, одетым как Тони Фазано. Взгляд его немигающих глаз немного испугал Алексис, но уже через минуту она о нем забыла. Женщина подошла к тяжелой двери и открыла ее, стараясь как можно меньше шуметь. К сожалению, дверь скрипнула, и это услышал весь суд. Алексис на миг замерла, а затем, выскользнув в большой вестибюль, уселась на обитую кожей скамью. Порывшись в висевшей на плече сумочке, она извлекла сотовый телефон.
Поняв, что прием в этом месте плохой, она спустилась на лифте на первый этаж и вышла на солнце. День был настолько ярким, что после долгого пребывания в помещении Алексис сощурилась. Оказавшись в одиночестве, Алексис прислонилась к ограде, сунула для безопасности сумочку под мышку и, просмотрев телефонную книгу мобильника, нашла номер рабочего телефона старшего брата.
Пока шло соединение, Алексис пыталась вспомнить, когда и по какому случаю последний раз звонила брату. Этого она, естественно, не вспомнила — с той поры прошло несколько месяцев, а то и полгода. Не звонила она из-за своих семейных проблем. Но и до этого их редкие контакты носили случайный характер, о чем она очень сожалела, потому что в детстве брат и сестра были очень близки. У Джека была трудная жизнь, после того как пятнадцать лет назад его жена и две дочери погибли в авиационной катастрофе. Они летели домой из Чикаго, где Джек был на курсах повышения квалификации патологоанатомов. Когда через несколько лет Джек перебрался в Нью-Йорк, Алексис надеялась, что они будут видеться чаще. Но этого не случилось — Джек тяжело переживал трагедию, и ее дочери были для него болезненным напоминанием. Трейси, старшая дочь Алексис, родилась через месяц после катастрофы.
— Надеюсь, что это важно, Солдано, — даже не поздоровавшись, сразу начал Джек. — Но пока я не намерен что-либо предпринимать.
— Джек, это Алексис.
— Алексис! Прости! Я думал, что звонит мой приятель, детектив из городского департамента полиции. Он несколько раз пытался дозвониться мне из машины, но каждый раз звонок прерывался.
— Если тебе надо дождаться его звонка, я тебе перезвоню.
— Нет, я с ним потолкую позже. Я знаю, что он хочет получить то, чего у нас пока нет. А он требует результаты немедленно. Что случилось? Я очень рад тебя слышать. Никак не ждал, что в это время можешь позвонить ты.
— Прости, что звоню тебе на работу. Тебе ничего не мешает говорить?
— Честно говоря, в моей приемной полно пациентов. Но все они могут подождать, поскольку уже мертвы.
Алексис невольно хихикнула. Новый, насмешливый образ Джека существенно отличался от его прошлого имиджа. Джек всегда обладал чувством юмора, однако в прошлом его юмор был гораздо тоньше и добрее.
— Как обстоят дела в этом захолустье? Все в порядке? Дневной звонок — дело для тебя не совсем обычное. Ты сейчас работаешь в больнице?
— Вообще-то нет. Мне ужасно стыдно, но я не могу вспомнить, когда звонила тебе в последний раз.
— Примерно восемь месяцев назад. Ты позвонила, чтобы сообщить о возвращении домой блудного мужа. Насколько помню, я не проявил по этому поводу большого оптимизма и высказался довольно откровенно. Крэг никогда не казался мне хорошим семьянином. Я, кажется, сказал, что он стал замечательным лекарем и никудышным мужем и отцом. Прости, если я тебя тогда обидел.
— Твой слова меня удивили, но нисколько не обидели.
— А я подумал, что обидел. После этого тебя не было слышно восемь месяцев.
«Мог бы и сам позвонить», — подумала Алексис, но вслух этого не произнесла.
— Ты спрашиваешь, как идут дела? Идут не очень хорошо.
— Печально это слышать. Надеюсь, мое пророчество не оправдалось?
— Нет. Крэг пока дома. На него подали в суд за ненадлежащее выполнение своих обязанностей. Насколько я помню, я тебе этого тогда не сообщила?
— Нет. О подобном пустяке ты упомянуть забыла. Это случилось после того, как он вернулся домой, или раньше?
— Это было тяжелое время, — сказала Алексис, проигнорировав вопрос брата.
— Могу представить. Но как он угодил в такую передрягу при его отношении к пациентам? Хотя в той правовой ситуации, которая сейчас сложилась вокруг понятия «врачебная халатность и ненадлежащее исполнение обязанностей», угодить в дерьмо рискует каждый.
— Суд начался сегодня.
— Что же, пожелай ему от моего имени удачи. Зная, как он хотел всегда быть во всем первым, я думаю, что он тяжело воспринимает публичную порку.
— Мягко сказано. Все врачи болезненно воспринимают обвинение в халатности, но для Крэга это особенно тяжело — ведь он себя очень высоко ценит. Крэг сложил все яйца в одну корзину. Эти восемь месяцев были для него сущим адом.
— Как это сказалось на тебе и девочках?
— Нам было нелегко, но мы справились, за исключением Трейси. Пятнадцать лет — возраст трудный, а дополнительные нагрузки делают его почти невыносимым. Она никак не может простить ему, что он нас оставил, завязав интрижку с одной из своих секретарш. Образ мужчин в ее сознании претерпел существенные пертурбации. Меган и Кристина отнеслись ко всему более или менее спокойно. Как тебе известно, Крэгу всегда не хватало времени на детей.
— А какие у вас с Крэгом отношения? Все вернулось в норму?
— Наши отношения находятся в замороженном состоянии. Он спит в комнате для гостей, и останется там до решения суда, каким бы оно ни оказалось. Я реалистка и понимаю, что он загружен выше головы. Ему не до объяснений. По правде говоря, он тонет. Поэтому я и звоню.
Алексис вздохнула, и за этим последовала длительная пауза.
— Если вам нужны деньги, то это не проблема, — нарушил молчание Джек.
— Нет, с деньгами полный порядок. Проблема в том, что Крэг скорее всего дело проиграет. И после публичной, как ты выразился, «порки» он может совсем развалиться. Если это произойдет, то возможности примирения я не вижу. Думаю, что это будет трагедией для Крэга, для девочек и для меня.
— Выходит, ты его по-прежнему любишь?
— Трудный вопрос. Давай скажем так: он отец моих дочерей. Я знаю, что он не был хорошим отцом или хорошим мужем в общепринятом значении этих слов. Но Крэг всегда заботился о семье, всегда старался хорошо заработать. Я верю, что он любит нас так, как умеет. Он прекрасный специалист. Его настоящая любовница — медицина. Крэг стал жертвой системы, принуждавшей его к конкуренции. Ведь Крэг всю жизнь стремился быть лучшим. В получении профессионального признания Крэг ненасытен. Успех в обществе тоже имеет для него громадное значение. Я догадывалась об этом с момента нашей первой встречи и поняла окончательно после женитьбы.
— Как ты считаешь, он способен измениться?
— Вряд ли. Должна признаться, что я всегда восхищалась и продолжаю восхищаться его преданностью делу и жертвенностью ради дела.
— Я не собираюсь с тобой дискутировать ни по одному из затронутых вопросов. Я прекрасно понимаю его тип. Просто не могу облечь свои мысли в слова так же хорошо, как это делаешь ты. Видимо, это тебе удается потому, что ты психолог.
— Наверное. Расстройства личности — мой хлеб и мое масло. Еще до того как мы поженились, я знала, что ему свойствен нарциссизм. А люди такого типа не любят признавать присущие им недостатки.
— Не любят они и обращаться за помощью, поскольку для них любая зависимость является признаком слабости, — сказал Джек. — Я и сам прошел несколько миль по этому пути. У многих врачей можно заметить признаки нарциссизма.
— У Крэга, к сожалению, это больше чем признаки. Поэтому он так подавлен навалившимися на него проблемами.
— Мне жаль это слышать, Алекс, но мои бездыханные пациенты начинают нервничать. Я не хочу, чтобы они разбежались без осмотра. Если не возражаешь, я тебе вечером позвоню.
— Прости мою болтовню, — быстро произнесла Алексис, — но я хотела попросить тебя об одолжении. Очень большом одолжении.
— Вот как?
— Не мог бы ты прилететь сюда, чтобы помочь?
— Помочь? — хмыкнул Джек. — Чем же, интересно, я могу вам помочь?
— Ты как-то говорил, что тебе не раз приходилось выступать в судах. Твой опыт участия в судебных заседаниях мог бы оказаться для нас полезным. Страховая компания предоставила Крэгу компетентного и опытного адвоката, но у него нет контакта с присяжными. Мы с Крэгом говорили о замене защитника, но так и не пришли к решению, хорошо это или плохо. Одним словом, мы в полном отчаянии.
— Почти все мои появления в суде связаны с уголовными делами. В гражданских процессах я не участвовал.
— Думаю, что это не имеет значения.
— Да, в одном деле, связанном с врачебной халатностью, я выступал. Но только на стороне истца.
— Думаю, что и это не имеет значения. Ты человек изобретательный, что-нибудь придумаешь. Моя интуиция подсказывает, что ты сможешь переломить ситуацию.
— Алексис, я все же не понимаю, чем могу вам помочь. Я не юрист. У меня с юристами не самые лучшие отношения. Я, честно говоря, юристов вообще терпеть не могу.
— Джек, когда ты был моложе, всегда мне помогал. Ты все еще мой старший брат. И нужен мне. Я в отчаянии. Буду благодарна даже за моральную поддержку. Джек, после того как ты оказался на Восточном побережье, я ни разу не просила тебя приехать. Понимала, что для тебя это будет трудно. Мои дочери могли лишний раз напомнить об ужасной утрате.
— Это было так заметно?
— Это было единственным объяснением. Когда мы были детьми, ты всегда пытался бежать от напряженной ситуации, вместо того чтобы ее преодолевать. Как бы то ни было, но я уважала твои чувства. А теперь умоляю тебя оставить старые привычки и приехать в Бостон ради меня, ради моих дочерей и ради Крэга.
— Сколько времени могут занять слушания?
— Все считают, что суд продлится большую часть недели.
— Дело в том, что в моей жизни произошли некоторые изменения, о которых я тебе не сказал. Я женюсь.
— Джек! Какая замечательная новость! Почему ты об этом не сказал сразу?
— Мне показалось, что этого не стоит делать при твоих сегодняшних обстоятельствах.
— По правде говоря, это не имело бы никакого значения. Я с ней знакома?
— Ты видела ее один раз, когда заходила ко мне на работу. Лори Монтгомери. Мы коллеги: она, как и я, судмедэксперт.
Алексис почувствовала, как по спине побежали мурашки. До встречи с Джеком на его работе она никогда не была в морге. Несмотря на объяснение Джека, что в здании главного судмедэксперта Нью-Йорка морг занимает небольшое по размерам место, для нее все это здание было местом смерти и боли. Да и запах там стоял соответствующий.
— Я рада за тебя, — сказала она, пытаясь представить, о чем Джек и его супруга будут беседовать за семейном завтраком. — И особенно довольна, что ты смог преодолеть свое горе. Думаю, что это просто здорово.
— Мне кажется, что полностью это несчастье я так и не преодолел. Но все равно спасибо.
— И когда же состоится бракосочетание?
— В эту пятницу, во второй половине дня.
— О Боже! Прости, что мне пришлось просить тебя об услуге в такое счастливое для тебя время.
— Это уж точно не твоя вина. Конечно, твоя просьба дело осложняет, но ведь свадьба все равно состоится. Процедуру бракосочетания планировал не я. Мне было предписано позаботиться о медовом месяце, и я со своей работой справился.
— Значит, ты приедешь?
— Приеду, если ты в течение часа не услышишь от меня иного ответа. Мне лучше появиться у тебя пораньше, чтобы успеть вернуться, иначе Лори может решить, что я решил сбежать.
— Я могу, если хочешь, все ей объяснить.
— В этом нет необходимости. Выслушай план действий. Я прилетаю на челноке либо сегодня во второй половине дня, либо вечером после работы. Мне, естественно, надо будет поговорить с Лори и с заместителем директора. Кроме того, следует закончить кое-какие дела в офисе. Как только приеду в гостиницу, я позвоню тебе домой. Мне потребуются документы, связанные с делом: предварительные показания, копии свидетельств и, если они есть, показания свидетелей.
— В отеле тебе делать нечего! — решительно заявила Алексис. — Ты остановишься в нашем доме. У нас много комнат. И мы сможем обстоятельно поговорить. Кроме того, так будет лучше и для девочек. Умоляю, Джек.
Последовала длительная пауза.
— Ты все еще там? — спросила Алексис.
— Да, я все еще здесь.
— Джек, я очень хочу, чтобы ты пожил у нас. Так будет лучше для всех. Возможно, я эгоистка, но для меня это точно будет лучше.
— Ну хорошо, — неохотно согласился Джек.
— Что касается свидетелей, то никаких показаний они пока не давали. Сейчас защита произносит вступительное слово. Суд только начинается.
— Чем больше материалов по делу будет в моем распоряжении, тем больше шансов на то, что мне удастся что-то придумать.
— Я посмотрю, можно ли получить копию вступительного слова со стороны истца.
— Хорошо, думаю, что мы скоро увидимся.
— Спасибо, Джек. Теперь, когда я знаю, что ты приедешь, у меня прямо от сердца отлегло.
Алексис закончила разговор и опустила телефон в сумочку. Пусть Джек и не сможет помочь, но после того, что было сказано, она радовалась его приезду. В любом случае он обеспечит всем ту моральную поддержку, которую может обеспечить лишь член семьи. Пройдя мимо охранника в здание суда, Алексис поднялась на третий этаж. Входя в зал, она придержала дверь, чтобы она снова не стукнула. Рэндольф все еще говорил о пагубном влиянии, которое современная экономика оказывает на практическую медицину. Алексис уселась как можно ближе к присяжным. По их остекленевшим глазам она видела, что пассажи Рэндольфа на них впечатления не произвели. Алексис была очень довольна, что Джек приезжает. Наконец и она сделала что-то полезное.
После разговора с сестрой Джек несколько минут сидел, задумчиво барабаня кончиками пальцев по металлической поверхности письменного стола. Он не был с ней до конца откровенен. Слова Алексис о том, что он не навещал ее из-за дочерей, попали в точку, хотя он этого и сам до конца не понимал. И сейчас встреча с племянницами могла быть для него еще тяжелее, потому что Меган и Кристина были примерно того же возраста, что и его покойные дочери Тамара и Лидия. Но у него есть перед Алексис моральные обязательства и долг крови. Джек помнил, как они были дружны много лет назад в Индиане. Джек был на пять лет старше Алексис и всегда по праву старшего защищал сестру и опекал. И он не раз винил себя за то, что, перебравшись в Нью-Йорк, ни разу не повидался с сестрой. И сейчас, когда она так нуждалась в его помощи, он не мог отказать ей.
Он поднялся из-за стола, не зная, с чего начать. Логично было бы начать с Лори, но эта перспектива его совершенно не вдохновляла. Лори была в хлопотах, а ее мать только мешала, делая все, чтобы у дочери поехала крыша. Лори, в свою очередь, делала все, чтобы крыша поехала у Джека. Итак, надо отпроситься у заместителя директора на пару дней. На миг он с надеждой подумал, что его могут не отпустить, поскольку они с Лори уже запланировали двухнедельный отпуск после бракосочетания. Если его не отпустят в Бостон, это сразу снимет такие проблемы, как чувство вины перед Алексис, нежелание видеть ее дочерей и необходимость обсуждать вопрос с Лори. Однако Джек знал, что ему не откажут — в их конторе семейные обстоятельства всегда принимались во внимание.
Но рациональный подход победил. Джек интуитивно чувствовал, что вначале следует пойти к Лори, ибо, если она узнает, что он не пытался этого сделать, возмездие будет жестоким. До дня свадьбы он будет жить в аду. И он зашагал по коридору в сторону кабинета будущей супруги.
Существовала еще одна причина, из-за которой Джеку не хотелось лететь в Бостон. И этой причиной был Крэг Бауман, которого Джек терпел только ради Алексис. И это, надо сказать, давалось ему нелегко. Джек с первого взгляда понял, к какому типу людей принадлежит Крэг. На медицинском факультете было несколько таких парней. Их интересовала только медицина. Крэга совершенно не занимали политика, культура и даже спорт. На всю эту чепуху у него не было времени.
Джек открыл дверь и заглянул в кабинет. Лори не было. Рива Мехта, темнокожая девица, с которой Лори делила кабинет, сидела на своем месте и о чем-то говорила по телефону ласковым голосом. Когда она подняла на Джека глаза цвета оникса, тот показал на стол Лори, вскинув вопросительно брови. Рива в ответ ткнула пальцем в пол и, не отводя трубки от уха, прошептала:
— Она в «яме».
Джек понял, что Лори работает в прозекторской со свежим трупом. Кивнув Риве, он двинулся к лифтам. Теперь у него есть объяснение, если Лори вдруг узнает, что он пошел сначала к начальству, а не к ней.
Доктор Вашингтон, как обычно, находился в рабочем кабинете. Жизнь в его офисе всегда била ключом, и он следил, чтобы все детали механизма работали без сбоев.
— Ну, что теперь? — прогремел Келвин.
Поначалу мощное телосложение и бурный темперамент Келвина немного пугали Джека, но с течением времени он понял, что шеф громко рычит, но никогда не кусает. Теперь они относились друг к другу с несколько настороженным уважением.
Джек, не став вдаваться в детали, сказал, что семейные обстоятельства требуют его отьезда в Бостон.
Келвин внимательно посмотрел на Джека сквозь супермодные линзы в тонкой металлической оправе и сказал:
— А я и не знал, что у вас в Бостоне есть родственники. Мне казалось, что они все обосновались где-то на Среднем Западе.
— В Бостоне живет моя сестра, — пояснил Джек.
— К своему двухнедельному отпуску вы, надеюсь, успеете вернуться? — спросил Келвин.
Джек улыбнулся. Он знал, что шеф, решая серьезные вопросы, часто шутит.
— Постараюсь.
— Ну и на сколько же дней мы можем рассчитывать?
— Точно не знаю, но, надеюсь, на один.
— Держите меня в курсе, — сказал Келвин. — А Лори знает о столь неожиданном повороте событий?
За годы совместной работы Джек понял, что Келвин испытывает к Лори чуть ли не отеческие чувства.
— Пока нет, но в моем списке она стоит первой.
— Хорошо! А теперь до свидания. У меня много работы.
Поблагодарив начальника, который в ответ лишь молча отмахнулся, Джек покинул административную часть здания спустился по лестнице на нижний этаж, где находились прозекторские. Войдя в морг, он кивнул технику и поприветствовал охранника. Ворота морга, выходящие на транспортный подиум, были открыты. Свернув направо, он пошел по покрытому пятнами бетонному полу мимо большой холодильной камеры и индивидуальных морозильных отделений. Дойдя до прозекторской, Джек заглянул в затянутое проволочной сеткой окно в двери. Два человека в защитных костюмах убирали помещение. На ближайшем к двери столе лежало тело с зашитыми разрезами. Было ясно, что аутопсия закончилась.
Джек приоткрыл дверь и поинтересовался, где доктор Монтгомери. Одна из фигур ответила, что доктор Монтгомери ушла пять минут назад. Выругавшись про себя, Джек вернулся к лифту и поднялся на пятый этаж. В кабине он размышлял, как объяснить Лори свой внезапный отъезд. Это надо было сделать осторожно и деликатно.
Джек нашел Лори в ее кабинете. Она приводила в порядок свой письменный стол. Судя по всему, Лори только что пришла. Рива по-прежнему висела на телефоне, не обращая на них никакого внимания.
— Какой приятный сюрприз, — весело сказала Лори.
— Кто бы сомневался, — произнес он, присев на край стола и глядя на нее сверху вниз — лишних стульев здесь не было, так как кабинеты были крошечными. В офисе Лори и Ривы с трудом умещались два металлических шкафа, два стола и пара стульев.
Лори вопросительно посмотрела на Джека. Ее волосы были собраны в пучок на макушке и держались с помощью черепаховой заколки. Не сводя с него зеленых глаз, она спросила:
— Что значит твое «кто бы сомневался»? И что ты хочешь мне сказать?
— Мне только что звонила Алексис.
— Очень мило с ее стороны. Надеюсь, у нее все хорошо? Меня всегда удивляло, что вы не общаетесь друг с другом. Тем более что у нее появились семейные проблемы. Супруги все еще вместе?
— Она в порядке, и супруги все еще вместе. Она звонила в связи с Крэгом. Он попал в серьезный переплет. Его обвинили в медицинской халатности, и сейчас идет суд.
— Это плохо. Особенно потому, что он, по твоим словам, отличный доктор. Мне это больно слышать. Как судмедэксперт, я знаю многих врачей, которых уже давно следовало бы привлечь к суду.
— Плохие врачи умеют вовремя подстраховаться.
— Что дальше, Джек? Не сомневаюсь, что ты явился сюда не для того, чтобы обсуждать вопросы медицинской этики.
— Судя по словам Алексис, дело оборачивается для него не лучшим образом. Сестра опасается, что, проиграв процесс, Крэг сломается. А ведь на какие жертвы он шел, чтобы стать хорошим врачом. Но и это не все. Алексис считает, что, если Крэг проиграет дело, семья окончательно развалится. Я, возможно, не очень бы в это поверил, если бы Алексис не была доктором психологии. Думаю, она знает, о чем говорит.
Лори склонила голову набок, словно пытаясь взглянуть на Джека под другим углом.
— Похоже, ты ведешь к чему-то такому, что меня должно сильно расстроить, не так ли?
— Алексис умоляла меня приехать в Бостон, чтобы попытаться помочь.
— Но что ты можешь сделать?
— Скорее всего лишь нежно подержать ее за руку. Я, как и ты, выразил сомнение, но она просто умоляет меня приехать. Честно говоря, она задела меня за живое.
— Боже мой, Джек, — жалобно протянула Лори. — И сколько времени, по-твоему, это займет?
— Надеюсь, что один день. Во всяком случае, я так сказал Келвину. — Тут же спохватившись, он поспешно добавил: — Вначале я зашел сюда, чтобы обсудить все с тобой, а затем, по пути в прозекторскую, заглянул к нему.
Лори кивнула, опустила глаза и машинально передвинула пальцем лежащую на столе одинокую канцелярскую скрепку. Не было сомнения в том, что она разрывается между отчаянной просьбой сестры и собственными желаниями.
— Думаю, ты помнишь, что сегодня понедельник, а наше бракосочетание должно состояться в пятницу в час тридцать?
— Я помню. Но вся подготовка лежит на твоих плечах и плечах твоей мамы. Все, что поручено мне, я выполнил.
— А с Уорреном ты говорил?
— Судя по его словам, он готов. Но я все-таки проверю.
Джек столкнулся с некоторыми сложностями при выборе шафера. На эту почетную должность было два кандидата — Уоррен и Лу. Пришлось тянуть соломинки, и победителем вышел Уоррен. Помимо Уоррена и Лу, Джек пригласил на свадьбу своего коллегу Чета Макговерна и приятелей по баскетбольной площадке. На то, чтобы не приглашать родственников, у него было много причин.
— А как ты?
— Я готов.
— Но в Бостоне ты встретишь дочерей своей сестры. Ты мне как-то говорил, что тебе тяжело их видеть. Сколько им сейчас лет?
— Пятнадцать, одиннадцать и десять.
— Твоим дочерям было одиннадцать и десять?
— Да.
— Ты не боишься, что общение с девочками может тебя расстроить? Где ты намерен остановиться?
— В их доме! На этом настаивала Алексис.
— Мне плевать, на чем она настаивала. Ты думаешь, что тебе там будет удобно? Если окажется, что это не так, ты должен перебраться в гостиницу. Постарайся прислушиваться к себе. Я не хочу, чтобы в тебе снова пробудилось чувство вины. Не хочу, чтобы свадьба сорвалась. Боюсь, что во время визита могут открыться старые раны.
— Ты меня хорошо знаешь. Я уже думал об этом. И решил рискнуть. Алексис считает, что у меня симптомы синдрома аутизма.
— Я это прекрасно знаю. Сколько времени потребовалось для того, чтобы ты решил на мне жениться!
— Ты скверно себя ведешь, ибо кто старое помянет, тому глаз вон, — с улыбкой сказал Джек и помолчал, чтобы она поняла шутку. Ведь в ее словах была правда. Джек, оплакивая близких и ощущая чувство вины перед ними, считал, что не имеет права на счастье. Джек много лет полагал, что умереть должен был он, а не Мэрилин и девочки.
— Отговаривать тебя от поездки было бы с моей стороны эгоизмом, — продолжала Лори. — Но я бы солгала, если бы не сказала, что это мне не нравится. Во-первых, поличным соображениям и, во-вторых, потому, что не знаю, как может подействовать на тебя этот визит. В пятницу мы должны пожениться. Не надо звонить мне из Бостона и предлагать отложить бракосочетание. Если ты так поступишь, то это будет не отсрочка, а полный разрыв. Надеюсь, что ты это воспримешь не как пустую угрозу. Это будет именно так. Теперь, после того как я высказалась, делай то, что должен делать.
— Спасибо. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Путь к выздоровлению был для меня очень длинным.
— Когда точно ты уезжаешь?
Джек посмотрел на часы. Стрелки показывали почти четыре.
— Думаю, что сейчас. Домой я доеду на велосипеде, прихвачу кое-какие вещи и сразу двину в аэропорт.
Джек и Лори временно перебрались с четвертого этажа на первый, потому что в доме (Джек его все-таки купил) шел капитальный ремонт. Они совершили серьезную ошибку, оставшись там до конца реконструкции.
— Ты мне позвонишь вечером, когда устроишься?
— Обязательно.
Лори поднялась, и они обнялись на прощание.
Джек не стал тратить время. Приведя в порядок свой стол, он спустился в подвал, где хранил велосипед. Скрепив бельевой прищепкой правую брючину и надев шлем, он поехал по Тридцатой улице, а затем по Первой авеню на север, к своей Сто шестой.
Оказавшись на велосипеде, Джек, как всегда, забыл обо всех своих проблемах.
Физическая нагрузка и уличное оживление перенесли его в другой мир. Это чувство особенно обострилось, когда он пересекал по диагонали Центральный парк. Зеленая жемчужина в самом центре бетонного города рождала у Джека чувство восторга. Его душа очищалась, и тяжелый осадок, вызванный разговором с Лори, исчез.
Джек притормозил напротив своего дома. Уоррен и Флэш были на баскетбольной площадке. Они энергично тренировались, готовясь к игре. Джек открыл калитку и втащил велосипед на площадку.
— Привет, старик! — крикнул Уоррен. — Ты сегодня рано. Как насчет сегодняшнего вечера? Сегодня соберется много народу.
Молодое мускулистое тело Уоррена скрывал огромного размера наряд в стиле хип-хоп. Флэш был постарше, и в его бороде уже появились первые седые волоски. Он был хорошим игроком, но главным его достоинством был острый язык. Он оспаривал каждое очко, и многие, как это ни странно, с ним соглашались. Вдвоем они составляли практически непобедимую команду. Когда они обменялись ритуальными похлопываниями по спине и рукопожатиями, Джек сказал Уоррену, что играть не будет, потому что улетает в Бостон.
— Колыбель свободы! — обрадовался Уоррен. — Там у меня живет брат, который тоже гоняет пузырь. Я могу его предупредить.
— Это было бы здорово, — ответил Джек.
Он не собирался тащить в Бостон спортивную форму, но в случае чрезмерного эмоционального напряжения физическая нагрузка может быть полезной.
— Я дам ему номер твоего мобильника.
— Отлично, — сказал Джек. — Лучше скажи, ты уже приготовил смокинг?
— Конечно. Получу в четверг.
— Отлично. Возможно, встретимся в среду вечером. Побегаем немного перед великим днем.
— Мы будем здесь, док, — сказал Уоррен, вырвал мяч из рук Флэша и бросил в корзину точным броском.
Джек спустился по трапу самолета в шесть тридцать и смешался с толпой попутчиков, справедливо полагая, что люди знают, куда идут. Скоро он оказался на тротуаре рядом с терминалом компании «Дельта», а через пять минут к терминалу подкатил автобус.
Джек давно не был в Бостоне, и так как аэропорт постоянно реконструировали, он вокруг ничего не узнавал. Пока автобус лавировал между терминалами различных авиакомпаний, Джек гадал, какой прием ждет его в семействе Бауман. В гостеприимстве сестры он не сомневался. Что касается остальных, то он понятия не имел, чего от них ожидать. Особенно его беспокоил Крэг. Но и с Алексис было не все просто. Они не виделись более года, что, несомненно, осложняло встречу. Последний раз они встречались в Нью-Йорке, куда она приехала для участия в какой-то конференции по психологии.
Джек вздохнул. Ему вовсе не хотелось ехать в Бостон, учитывая, что шансов сделать что-то полезное практически не было. Конечно, он мог выразить сестре свое сочувствие, однако это никак не компенсировало огорчение Лори. Джек не сомневался, что Лори выдержит, но последние несколько недель на нее постоянно давила мать. Казалось, она должна была радоваться не только предстоящей церемонии, но и наслаждаться подготовкой к ней. Вместо этого процесс подготовки превратился в тяжкую обязанность. Несколько раз он порывался сказать, что стоит снизить накал, но каждый раз прикусывал язык. Если бы решения принимал Джек, то они устроили бы скромную свадьбу в обществе самых близких друзей. С присущим ему скепсисом он считал, что чем грандиознее торжество, тем реже оно оправдывает связанные с ним романтические ожидания.
В конце концов Джека и его попутчиков высадили у головного офиса фирмы «Хертц», и довольно скоро он оказался за рулем кремовой машины, чем-то напоминавшей банку из-под сока. Вооружившись картой и выслушав несколько советов, он бодро отъехал от офиса и тут же заблудился. Бостон не принадлежит к городам, гостеприимно встречающим водителей-чужаков. Поиски пригорода, где обитала Алексис, чем-то напоминали автомобильное ралли. Раньше, во время редких визитов в Бостон, он встречался с сестрой в городе.
Без четверти девять издерганный, но не до конца утративший самообладание, Джек наконец подкатил к подъездной аллее дома Бауманов. Приближалось летнее солнцестояние, темнело поздно, но окна дома уже светились изнутри, придавая ему уютный вид жилища вполне счастливой семьи. Дом сестры, как и все дома Ньютона, выглядел весьма внушительно. Это было большое кирпичное двухэтажное строение с мансардой. Дом был выкрашен в белый цвет. Перед домом раскинулась большая лужайка, окруженная подстриженными кустами и высокими деревьями. Яркие цветочные клумбы радовали глаз. Под каждым окном нижнего этажа красовались вазоны с яркими цветами. Перед домом стоял «лексус», а в гараже, как знал из рассказов Алексис Джек, — внедорожник.
Встречать его, размахивая приветственным знаменем, из дома никто не выбежал. Когда Джек выключал мотор, у него на миг возникло искушение развернуться и уехать. Но это было невозможно, и он, вздохнув, взял с заднего сиденья дорожную сумку и вылез из автомобиля. В воздухе звенели цикады. Если бы не эти звуки, то можно было подумать, что жизнь в Ньютоне замерла.
Подойдя к двери, Джек заглянул в боковое окно и увидел небольшую прихожую со стойкой для зонтов. За прихожей находился коридор, в конце которого виднелась ведущая на верхний этаж лестница. В доме стояла полная тишина, и ни одного из его обитателей он не увидел.
Джек нажал на кнопку звонка, и до него донесся мелодичный колокольный перезвон. На ступенях лестницы возникла небольшая фигура непонятного пола. Когда фигура приблизилась к дверям, оказалось, что это босая девушка в простой футболке и шортах. Волосы у нее торчали в разные стороны, кожа была очень светлой, руки и ноги тонкими, а по выражению лица было видно, что характер у нее волевой.
Как только распахнулась дверь, последовал вопрос:
— Ты дядя Джек?
— Да, а ты кто? — спросил Джек, почувствовав, как забилось сердце — он видел перед собой свою покойную дочь Тамару.
— Кристина, — объявила она и, не отрывая от него взгляда, громко крикнула: — Мама! Дядя Джек приехал!
В конце коридора появилась Алексис в фартуке. Она вытирала руки кухонным полотенцем.
— Веди его в дом, Кристина.
Алексис, хотя и возмужала, казалась ему такой же, какой он запомнил ее в доме своего детства в Индиане. С первого взгляда можно было понять, что они брат и сестра. У обоих были светлые волосы, светлые глаза и одинаковый цвет лица, судя по которому можно было предположить, что они часто бывают на солнце, что не соответствовало действительности. Их кожа оставалась смуглой даже в разгар зимы.
Алексис подошла к нему, широко улыбаясь, и, обняв, прошептала на ухо:
— Спасибо, что приехал.
Джек краем глаза увидел, что на верхних ступенях лестницы появились еще две девочки. Определить, кто из них кто, было не сложно. Трейси, которой уже исполнилось пятнадцать, была на фут выше одиннадцатилетней Меган. Еще не зная, как себя вести, они медленно спускались по лестнице, задерживаясь на каждой ступеньке. Когда девочки подошли ближе, Джек увидел, что их характеры разнятся так же, как и рост. Взгляд небесно-голубых глаз Трейси был прямым, напряженным и несколько нагловатым, в то время как карие глаза Меган бегали. Она старалась не встретиться с дядей взглядом. Джек нервно сглотнул. Глаза Меган говорили о том, что она такая же застенчивая, какой была его Лидия.
— Спускайтесь побыстрее и поздоровайтесь с дядей, — добродушным тоном распорядилась Алексис.
Когда девочки сошли с последней ступеньки, Джек поразился росту Трейси. Она была на три-четыре дюйма выше матери, и ее макушка находилась на уровне глаз Джека. Он сразу увидел, что Трейси увлекается пирсингом: одна фенечка была у нее в ноздре, а другая — на обнаженном пупке.
Она была в коротком топике без рукавов, обтягивающем внушительных размеров грудь, и в широких гаремных шароварах с сильно заниженным поясом. Одежда придавала ей сексуальный вид и полностью соответствовала нагловатому взгляду.
— Это ваш дядя, девочки, — представила брата Алексис.
— Почему вы к нам никогда не приезжали? — с ходу поинтересовалась Трейси, демонстративно засунув обе руки в карманы широких штанов.
— А правда, что твои дочки погибли в самолетной аварии? — почти одновременно спросила Кристина.
— Девочки! — произнесла Алексис строгим голосом. Затем, повернувшись к Джеку, добавила извиняющимся тоном: — Прости. Ты же знаешь детей. Неизвестно, что они вдруг могут выкинуть.
— Все в порядке. К сожалению, от таких вопросов никуда не денешься. — Глядя в глаза Трейси, он продолжил: — Может быть, через день-другой мы сможем все обсудить. Я постараюсь объяснить, почему оставался в стороне от семьи. — Посмотрев вниз на Кристину, Джек добавил: — Да, я потерял двух замечательных дочек в авиационной катастрофе.
— Кристина, — вмешалась Алексис, — поскольку ты единственная, кто выполнил домашнее задание, проводи, пожалуйста, дядю Джека в нижнюю комнату для гостей. А Трейси и Меган отправятся наверх и закончат работу. А ты, Джек, как я полагаю, голоден.
Джек согласно кивнул. В аэропорту он съел пару сандвичей, но с тех пор прошло уже несколько часов. Только сейчас он почувствовал, что проголодался.
— Как ты относишься к спагетти? У меня есть замечательный соус «маринара», и я могла бы быстро соорудить салат.
— Это замечательно.
Комната для гостей, как и ожидал Джек, оказалась в полуподвальном этаже, и два окна доходили почти до потолка. В комнате было холодно и сыро, словно в овощехранилище. Стены были выкрашены в зеленый цвет разных оттенков. Меблировка состояла из широченной кровати, письменного стола, мягкого кресла с лампой для чтения и телевизора с плоским экраном. К комнате примыкала ванная.
Пока Джек доставал из сумки и развешивал в стенном шкафу вещи, Кристина сидела в кресле. Положив руки на подлокотники и болтая ногами, она изучала дядю критическим взглядом.
— А ты тощее, чем папа, — сказала она.
— Это хорошо или плохо? — поинтересовался Джек.
Он поставил баскетбольные кеды на пол шкафа и отнес бритвенный прибор в ванную. Ему понравилось, что там была мощная душевая установка.
— Сколько лет было твоим дочкам, когда они разбились на самолете?
Джек ожидал, что после его неполного ответа Кристина вернется к этой болезненной теме, но прямой вопрос девочки заставил его вздрогнуть. Это случилось пятнадцать лет назад. Когда он вез семью в аэропорт, чтобы отправить на самолете местной авиалинии домой в Шампань, на небе собирались грозовые тучи, а по радио сообщили о мощных торнадо, перемещающихся по прериям Среднего Запада. Он был вынужден стать патологоанатомом после того, как гигантский медицинский концерн поглотил его вполне успешную практику окулиста. Джек пытался уговорить Мэрилин перебраться жить в Чикаго, но та отказалась ради детей. И была, конечно, права.
Прошедшие годы не изгладили из его памяти минуты прощания. Он снова увидел, как Мэрилин, Тамара и Лидия шли к самолету. Из всех троих лишь Мэрилин обернулась и помахала ему, прежде чем скрыться в салоне машины.
А через двадцать минут после взлета самолет на полной скорости врезался в плодородную почву прерий. В самолет ударила молния, и машина попала в мощный воздушный поток. Все находившиеся на борту погибли мгновенно.
— С тобой все в порядке, дядя Джек? — спросила Кристина, увидев, что Джек сидит совершенно неподвижно.
— Все отлично, — с явным облегчением ответил Джек.
Он снова пережил тот момент, о котором старался даже не думать, и это не вызвало обычной тяжелой реакции. Он не почувствовал удушья, и сердце билось ровно, и на голову не опустилось тяжелое черное покрывало. Возможно, Алексис была права, когда сказала по телефону, что он смог преодолеть свое горе и двинуться дальше.
— Сколько им было лет?
— Столько же, сколько тебе и Меган.
— Это было ужасно?
— Да, это было очень страшно.
Вернувшись в гостиную, объединенную с кухней, Джек и Алексис уселись за семейный стол ужинать. Девочки поднялись наверх. Утром их ждала школа. Джек осмотрел комнату. Она была просторной, уютной и полностью соответствовала внешнему виду дома. Стены были выкрашены в светло-желтый солнечный цвет. Напротив большого камина стоял удобный, обитый цветастой тканью диван с множеством подушек. Над камином — огромный плоский экран. Таких больших телевизоров Джек еще не видел. Занавеси на окнах-эркерах были из той же ткани, что и обивка дивана, а сами окна выходили на террасу. Сразу за террасой располагался бассейн. За бассейном — лужайка и какое-то сооружение, в темноте похожее на беседку.
— Прекрасный дом, — заметил Джек.
На самом деле дом был более чем прекрасным. По сравнению с той убогой квартирой, где он жил последние десять лет, жилище сестры казалось ему олицетворением роскоши.
— Крэг, как я уже говорила, настоящий добытчик, — ответила Алексис, вываливая спагетти в дуршлаг.
— А где он? — поинтересовался Джек.
Поскольку никто не упоминал его имени, Джек решил, что его в доме нет. Возможно, он отправился по срочному вызову или совещается со своим адвокатом.
— Он спит в верхней комнате для гостей, — ответила Алексис. — Мы спим в раздельных комнатах с того времени, как он перебрался в город.
— А я решил, что он уехал по вызову.
— Нет, Крэг освободился от практики, наняв кого-то на время суда. Так рекомендовал ему адвокат. Думаю, что адвокат прав. Несмотря на то что он очень предан своей профессии, мне не хотелось бы сейчас стать его пациентом.
— Меня удивляет, что Крэг вообще способен спать. Я бы на его месте не мог.
— Я думаю, что он пьет снотворное, — сказала Алексис, раскладывая спагетти по тарелкам. — Сегодня у него был трудный день. Начался суд, и он очень подавлен. Что вполне понятно. Кроме того, он что-то выпил. По-моему, скотч. Но для беспокойства оснований нет. По крайней мере пока.
Джек кивнул, но ничего не сказал.
— А ты хочешь выпить? Лично я ничего не имею против бокала вина.
— Вино — это прекрасно, — согласился Джек.
Что касается депрессии, то он знал о ней гораздо больше, чем ему хотелось. После крушения самолета он боролся с ней много лет.
Алексис принесла открытую бутылку белого вина и пару бокалов.
— Крэг знал, что я приеду? — задал Джек вопрос, который следовало бы задать еще до того, как он согласился отправиться в Бостон.
— Конечно, знал, — ответила Алексис, наливая вино. — По правде говоря, прежде чем позвонить тебе, мы обсудили это с ним.
— И он не возражал?
— Он сомневался, следует ли тебе вмешиваться, но сказал, что оставляет решение за мной. Если быть честной, он не был в восторге от этой идеи и сказал нечто такое, что меня поразило. Крэг считает, что ты, мягко говоря, его не любишь. Но ты же ничего подобного никогда не говорил. Разве не так?
— Никогда, — ответил Джек и приступил к еде.
Не переставая жевать, он размышлял, насколько далеко может зайти их беседа. Еще до помолвки сестры с Крэгом он считал, что этот человек не подходит Алексис. Он полагал, сам не зная почему, что брак с врачами всегда таит в себе риск. Но распространяться на эту тему он тогда не стал. Лишь сравнительно недавно Джек смог объяснить то, что подсказывало ему чутье. Дело в том, что эту профессию часто выбирают страдающие нарциссизмом типы. Джек был уверен, что бесконечная преданность Крэга медицине почти гарантировала, что все личные отношения окажутся ослабленными.
— Я убедила его, что ты относишься к нему нормально, — продолжала Алексис. — Как-то ты мне сказал, что восхищен им, и я передала ему твои слова. Я правильно их поняла?
— Я сказал тебе, что восхищен его преданностью делу, — ответил Джек, понимая, что старается увильнуть от прямого ответа.
— А мне казалось, ты говорил, что его достижения вызывают у тебя чувство зависти. Разве не так?
— Несомненно. Я преклонялся перед его способностью совмещать фундаментальную научную работу с успешной клинической практикой. Он публиковал серьезные научные статьи, а это недостижимо для многих врачей. Я попытался заняться наукой в свою бытность офтальмологом, но это были смехотворные потуги.
— Зная тебя, не могу поверить, что это так.
— Вернемся к более важной теме. Как Крэг относится к моему пребыванию здесь? Ты так и не ответила на этот вопрос.
Алексис неторопливо пила вино. Было совершенно ясно, что она обдумывает ответ, и чем длиннее становилась пауза, тем неувереннее ощущал себя Джек. В конце концов, он был гостем в доме этого человека.
— Думаю, что я сознательно не стала тебе отвечать, — сказала она. — Как ты предположил в нашем телефонном разговоре, он стесняется просить о помощи. Крэг рассматривает любую зависимость от кого-либо как признак слабости, а это дело поставило его в полную зависимость от других.
— Но ведь помощи попросил не Крэг, — сказал Джек. Он съел спагетти и приступил к салату.
— Ты прав, — поставив бокал на стол, ответила Алексис. — Это я от его имени обратилась за помощью. Он вовсе не рад твоему присутствию, он стыдится. Но зато я в полном восторге. — Алексис потянулась через стол и, схватив Джека за руку, сжала ее с неожиданной силой. — Спасибо, что ты приехал, Джек. Мне тебя очень не хватало. Я знаю, что время для твоего отъезда из Нью-Йорка крайне неподходящее, и это придает твоему поступку особое значение. Спасибо, спасибо, спасибо!
Джека захлестнул поток ее эмоций, и он вдруг почувствовал, как его лицо заливается краской. Джек решил не давать волю чувствам. Он освободил руку, отпил вина и сменил тему.
Алексис едва заметно улыбнулась.
— А ты совсем не изменился и по-прежнему ловко ускользаешь из пространства эмоций. Делаешь полный разворот. Неужели ты действительно считаешь, что я могла этого не заметить?
— Я постоянно забываю, что ты профессиональный психолог, — со смехом ответил Джек. — Это была инстинктивная реакция самосохранения.
— По крайней мере признаешь, что тоже не лишен эмоций. Ну хорошо, вернемся к суду. Пока мы выслушали вступительные речи адвокатов и показания первого свидетеля.
— И кто же был этим первым свидетелем? — спросил Джек, покончив с салатом и поднимая бокал.
— Бухгалтер Крэга. Как пояснил позже Рэндольф Бингем, он пригласил этого свидетеля для того, чтобы показать, что Крэг имел перед умершей пациенткой определенные обязательства. Это было несложно, поскольку покойница внесла предоплату и Крэг с ней встречался постоянно.
— Что значит «внесла предоплату»? — с удивлением спросил Джек.
— Крэг почти два года назад перешел с традиционной системы на так называемую concierge-медицину.
— Неужели? — продолжал удивляться ничего не знавший об этом Джек. — Но почему? Практика Крэга, насколько я знаю, процветала и очень ему нравилась.
— Я назову тебе главную причину, даже если он и не захочет этого сделать, — сказала Алексис, придвинувшись ближе к столу, как будто собралась открыть брату какую-то страшную тайну. — В последние годы Крэгу стало казаться, что он все больше утрачивает возможность принимать необходимые для пользы пациента решения. Тебе наверняка это известно. Чем больше страховые компании стараются ограничить расходы, тем сильнее вмешиваются в отношения пациента и врача, указывая последнему, что он имеет право делать, а что — нет. Для таких людей, как Крэг, это невыносимо.
— Что, по-твоему, Крэг сказал бы, если бы я спросил, почему он изменил стиль практики? — поинтересовался Джек.
Он, конечно, слышал о concierge-медицине, но считал ее лишь модным поветрием, которому следует небольшая группа пребывающих на обочине главной дороги врачей.
— Он никогда не признается, что ему приходилось жертвовать интересами пациента из-за требований страховых компаний или каких-то программ правительства. Но он себя обманывает. Для того чтобы практика себя окупала, ему приходилось принимать за день много больных. Переходя на новую форму практики, Крэг утверждал, что она позволяет ему заниматься той медициной, которой его учили, и что он может тратить на каждого пациента столько времени, сколько нужно.
— Но в итоге получается то же самое. Разве нет?
— Нет, кое-какое различие существует, и состоит оно в разнице между «негативным подталкиванием» и «позитивной тягой». Крэг утверждает, что в concierge-медицине пациент оказывается в центре внимания.
— Играет ли этот метод какую-нибудь роль в обвинении?
— Да. По крайней мере так утверждает адвокат истца, надо отдать ему должное, действует гораздо эффекчем можно было предположить.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Когда ты его увидишь, то с первого взгляда все поймешь. Попробую объяснить. Адвокат истца — вульгарный, наглый мафиози. Кроме того, он в два раза моложе защитника Крэга. И, несмотря на это, он весьма ловко смог расположить к себе присяжных.
— Но какое отношение может иметь метод такой медицинской практики к этому делу? Адвокат истца упоминал об этом в своем вводном слове?
— Да. И весьма впечатляюще. Сама философия concierge-медицины подразумевает, что эта система призвана удовлетворять все нужды клиента. Каждый пациент имеет доступ к сотовому телефону доктора и в случае необходимости может связаться с ним в любое время.
— На мой взгляд, пациенты будут злоупотреблять вниманием врача.
— Так, насколько я понимаю, некоторые пациенты и поступают. Но это не волновало Крэга. Напротив, это ему нравилось, так как он отправлялся на вызовы в нерабочее время. Думаю, что для него это было возвращением к истокам. Чем-то ностальгическим.
— Домашние визиты? — переспросил Джек. — Домашний визит, как правило, это потеря времени. Современный врач мало что может сделать на дому у пациента.
— Тем не менее некоторым пациентам, включая покойную, это очень нравилось. Крэг часто встречался с Пейшенс Стэнхоуп. Кстати, он навещал ее утром того дня, когда она умерла и когда, по мнению истца, он и допустил врачебную халатность. В тот же вечер ей стало хуже, и Крэг приехал к ней вторично.
— Мне кажется, что найти в этом какую-то вину будет довольно сложно, — заметил Джек.
— Да, с первого взгляда это выглядит именно так, но адвокат истца утверждает, что Крэг допустил непростительную халатность, поехав к ней, вместо того чтобы немедленно отправить ее в больницу. Визит задержал больную дома, а следовательно, и начало лечения инфаркта.
— Но это же полная чушь! — негодующе воскликнул Джек.
— Не совсем, по мнению адвоката. В этом эпизоде присутствуют еще кое-какие важные элементы. В это время мы с Крэгом жили раздельно. Я оставалась дома, а он жил в городской квартире со своей любовницей — кажется, секретаршей.
— Все умные мужики давно поняли, что с дамами из собственного персонала романов лучше не заводить, ибо подобные связи грозят серьезными юридическими осложнениями.
— Мы слишком снисходительно относимся к мужчинам, переживающим «кризис среднего возраста». Но сбили Крэга с пути истинного отнюдь не юные формы Леоны. Переход к новой практике дал ему нечто такое, чего у него никогда не было. И у него появилось свободное время. А свободное время может быть опасно для людей, которые, подобно Крэгу, затратили половину своей жизни для достижения единственной цели. Однажды проснувшись, Крэг посмотрел в зеркало, и то, что он там узрел, ему крайне не понравилось. Крэг захотел восполнить потерянное время и в один миг стать разносторонней личностью. Но это не могло остаться для него простым хобби. Как и в случае с медициной, он решил вложить в свое преобразование все силы. Он настаивал на том, чтобы я к нему присоединилась. Но я, естественно, не могла этого сделать из-за работы и детей, за которых несу ответственность. Именно это, как я понимаю, и послужило первоначальной причиной нашего разрыва. Леона появилась позже — после того как он почувствовал свое одиночество.
— Если ты хотела, чтобы я его пожалел, то у тебя не получилось.
— Нет, я просто хотела, чтобы ты понял, с чем мы столкнулись. Адвокат истца знает, что у Крэга и Леоны были билеты в филармонию как раз на тот вечер, когда умерла жена истца. Адвокат утверждает, что у него есть свидетель, который докажет, что Крэг приехал к пациентке, зная почти наверняка, что у нее инфаркт. Если бы инфаркта не оказалось, он успел бы на концерт. От дома истца до филармонии значительно ближе, чем от Мемориальной больницы Ньютона.
— Этот свидетель — Леона?
— Конечно! Теперь она превратилась в отвергнутую любовницу. Дело осложняется тем, что она по-прежнему работает у Крэга и он не может ее уволить, поскольку это грозит еще одним иском.
— Итак, адвокат истца утверждает, что Крэг поставил под угрозу здоровье пациента, надеясь на более легкий диагноз?
— Да, именно так. Он утверждает, что ответчик пренебрег требованиями медицины, согласно которым пациента с подозрением на инфаркт следует как можно скорее доставить в стационар. Им даже не надо доказывать, что женщина, оказавшись вовремя в больнице, обязательно бы выжила. Им надо доказать, что она могла выжить. Подобное обвинение диаметрально противоположно стилю работы Крэга. Пациент для него всегда на первом месте, даже в ущерб семье.
Джек, не зная, что сказать, провел рукой по волосам и после довольно продолжительной паузы произнес:
— Все это более сложно, чем я мог предположить. Я думал, что вопрос сводится к какой-то специфической медицинской проблеме. В судебном разбирательстве подобного рода моя помощь представляется еще более проблематичной.
— Кто знает? — тоном фаталиста сказала Алексис, поднялась из-за стола и, подойдя к кухонной стойке, взяла большой конверт с бумагами. Вернувшись к столу, она положила конверт перед Джеком и пояснила: — Здесь копии документов, которые мне удалось собрать. Их довольно много, начиная от протоколов допросов и письменных показаний и кончая медицинскими отчетами. Нет лишь протокола сегодняшнего заседания, но его ход я тебе в общих чертах изложила. Ты увидишь копии двух последних статей Крэга. Я добавила их по его настоянию. Не знаю только, почему он этого захотел. Возможно, для того чтобы произвести на тебя впечатление и предстать в твоих глазах в лучшем свете.
— Наверное, я действительно буду потрясен, если только пойму, что он изваял. Но как бы то ни было, фронт работы для меня открыт.
— Где бы ты предпочел работать? Выбирай. Давай осмотрим дом.
Алексис показала брату первый этаж. Вторая гостиная была огромной, но имела совершенно нежилой вид. Создавалось впечатление, что на пушистый ковер, покрывающий пол, еще не ступала нога человека. Джек с ходу отмел этот вариант. Рядом с гостиной находилась библиотека, стены которой были отделаны панелями черного дерева, а возле стола располагался бар с широким ассортиментом напитков. Но освещение в комнате было слабым, и там царил какой-то похоронный полумрак. Они заглянули в небольшой зал с прикрепленным к потолку проектором и несколькими рядами раскладных кожаных кресел. Освещение здесь было хуже, чем в библиотеке. В конце коридора находился большой кабинет с двумя рабочими столами. На столе Крэга царил образцовый порядок; карандаши в стаканчике были остро заточены. Стол Алексис являл собой полную противоположность рабочему месту супруга. Здесь стояли стопки книг и в беспорядке лежали журналы и репринтные копии статей. В кабинете находилось несколько кресел для чтения со скамеечками для ног. Окно-эркер, подобное тем, которые Джек видел в большой комнате, выходило на цветочную клумбу с небольшим фонтанчиком. Прямо напроокна высились до потолка полки с книгами. Среди различных медицинских книг и книг по психологии стоял старомодный докторский саквояж Крэга и портативный кардиограф. Освещение в комнате было удобным для работы — помимо утопленных в потолке ламп, на каждом столе стояла настольная лампа, а рядом с креслами — торшеры и небольшой столик.
— Потрясающее место! — воскликнул Джек. — Вот этот кабинет я и оккупирую. Ты не против? — Он включил торшер, и одно из кресел залил уютный, теплый свет.
— Никоим образом, — ответила Алексис.
— А Крэг? Ведь кабинет принадлежит и ему.
— Крэг точно возражать не станет, — улыбнулась Алексис. — У него есть одна очень хорошая черта — он не жадный.
— Итак, я размещаюсь здесь. Мне кажется, что просижу я здесь до утра. — Он положил пухлый конверт на столик между двумя креслами.
— Как говорится — флаг тебе в руки. А я отправляюсь спать. Девочкам завтра в школу, так что шум в доме поднимется довольно рано. В кухонном холодильнике найдешь что выпить. Ну и в баре. Не стесняйся.
— Хорошо. Разберусь как-нибудь.
Алексис, посмотрев на Джека, неожиданно добавила:
— Должна заметить, братец, выглядишь ты отлично. Когда я навещала тебя в Иллинойсе, ты был совсем не таким, как сейчас.
— Тогда я был абсолютно другим человеком.
— Я тогда опасалась, что ты станешь толстяком.
— Верно. В то время мой вес сильно превышал норму.
— Теперь же ты выглядишь поджарым и голодным. Щеки у тебя запали, и ты стал похож на актера из вестерна итальянского замеса.
— Весьма живописная характеристика, — рассмеялся Джек. — Откуда такое сравнение?
— Мы с девочками недавно посмотрели несколько старых фильмов Серджио Леоне. Это было школьное задание Трейси по классу киноведения. Нет, правда, ты в отличной форме. В чем секрет?
— Баскетбол и велосипед. Я отношусь к ним как ко второй профессии.
— Возможно, и мне стоит попытаться, — с печальной улыбкой сказала Алексис. — Ладно, спокойной ночи, брат. Встретимся утром.
Джек проводил Алексис взглядом, пока она не скрылась на верхних ступенях лестницы. На дом, словно плотное покрывало, опустилась тишина. Жилище сестры ни видом, ни запахом настолько не походило на его дом, и ему казалось, что он находится на другой планете.
Испытывая некоторое смущение из-за того, что занял чужое место, Джек опустился в кресло и включил торшер. Затем он достал сотовый телефон и проверил, нет ли там сообщений. Одно сообщение было. Уоррен, как и обещал, передал ему имя и адрес своего бостонского родственника. Его завали Дэвид Томпсон, и Джек тут же набрал его номер, полагая, что завтра ему может потребоваться физическая разрядка, если день окажется напряженным. Уклончивого ответа Алексис о возможной реакции Крэга на его появление было достаточно, чтобы почувствовать себя в этом доме не самым желанным гостем.
Уоррен, видимо, расхвалил Джека, когда говорил о нем с Дэвидом, и тот с энтузиазмом отнесся к возможному участию Джека в игре.
— В это время года, старик, мы играем каждый вечер, начиная примерно с пяти часов! — заявил Дэвид. — Тащи сюда свою белую задницу, и мы посмотрим, что ты умеешь.
Затем он назвал адрес площадки, расположенной неподалеку от Гарвардского университета, и рассказал, как туда проехать.
После этого Джек позвонил Лори, чтобы сообщить, что устроился отлично.
— Во всяком случае, на данный момент, — добавил он.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я пока не видел Крэга Баумана, а, судя по здешним слухам, он не очень рад моему появлению.
— С его стороны, учитывая все обстоятельства, это не очень вежливо.
Джек решил перейти к хорошим новостям. Он рассказал о встрече с дочерьми Алексис и о том, что одна из девочек в лоб спросила о катастрофе.
— И знаешь, я пережил это на удивление спокойно.
— Думаю, что это просто здорово! — ответила Лори. — Ты не представляешь, какое облегчение я сейчас почувствовала.
Джек добавил, что обвинение Крэга в медицинской халатности затрагивает более сложные и деликатные проблемы и вряд ли он сможет помочь.
— Я надеюсь, эти слова означают, что ты немедленно возвращаешься? — спросила Лори.
— Нет. Пока я собираюсь читать документы. Думаю, что после этого буду знать — возвращаюсь или нет.
— Желаю удачи.
— Спасибо. Мне она потребуется.
Джек отложил телефон в сторону и прислушался. В доме было тихо как в склепе. Взяв конверт, Джек вытряхнул его содержимое на столик. Из кучи бумаг он первым делом вытащил статью, написанную Крэгом в соавторстве с известным гарвардским биологом и опубликованную в престижном «Медицинском журнале Новой Англии». К монографии прилагались диаграммы и сделанные на электронном микроскопе фотографии. Он быстро просмотрел раздел, где говорилось об источниках и об использованных материалах. Джек был поражен, что кто-то может не только изобретать столь сложные концепции, но и изучать их. Решив, что все это находится за гранью его понимания, он отложил статью в сторону и взялся за предварительные показания. Это были показания Леоны.
Первое, что услышал Джек, была перебранка, за которой последовал резкий звук захлопнувшейся двери. Некоторое время он пытался вмонтировать эти звуки в свое сновидение, но из этого ничего не получилось. Он открыл глаза и очень удивился окружающей обстановке. Лишь увидев за окном искрящийся под лучами солнца фонтан, он мгновенно вернулся в действительность. Его рука сжимала текст предварительных показаний медицинской сестры Джорджины О’Киф, служившей в Мемориальной больнице Ньютона. Именно этот документ он читал перед тем, как неожиданно уснул.
Джек собрал бумаги. Документов было много, и на то, чтобы аккуратно вложить их в конверт, потребовалось время. Покончив с этим занудным делом, Джек вскочил с кровати и замер на несколько мгновений, почувствовав сильное головокружение.
Он не помнил, когда уснул. Он успел прочитать все бумаги и вернулся к тем, которые вызвали у него наибольший интерес. К своему удивлению, он обнаружил, что материалы дела его по-настоящему захватили. Причем с самого начала. Если бы в процесс не была косвенным образом вовлечена его сестра, можно было подумать, что он читает увлекательнейший сценарий многосерийного фильма, на каждой странице которого возникали весьма колоритные типажи. Там был талантливый и преданный делу, но высокомерный и изменяющий жене доктор; смазливая любовница — брошенная и озлобленная; супруга — умная и немногословная; противоречащие друг другу эксперты; разношерстные свидетели и, наконец, жертва, страдавшая, по всей видимости, неврастенией. Если бы не фатальный финал, приведший к судебному процессу, этот «сценарий» мог бы стать комедией человеческих слабостей. Что касается возможного исхода процесса, то, судя по материалам, опасения и пессимизм Алексис были не лишены оснований. Предварительные показания Крэга с его манией величия существенно осложняли дело. Адвокату истца удалось создать впечатление, что Крэг взъярился уже из-за того только, что кто-то смеет ставить под сомнение его профессионализм. Это не может пройти мимо внимания присяжных. Помимо всего прочего, Крэг заявил, что в его романе с секретаршей виновата жена.
Побывав в судах в качестве медицинского эксперта, Джек всегда говорил, что «выступает от имени мертвых». Читая материалы дела «Стэнхоуп против Баумана», он обращался мыслями к жертве, он пытался представить, как его гипотетическое участие может повлиять на исход дела. Если присяжные поверят, что жертва, как утверждал Крэг, страдала ипохондрией, они могут принять сторону защиты. Джек сожалел, что не было вскрытия и никто не может выступить в суде «от имени покойной».
Сунув пакет под мышку, он проскользнул по коридору к ведущим в полуподвал ступеням под главной лестницей. У него был такой помятый вид, что встретить кого-нибудь сейчас ему не хотелось. Спускаясь вниз, он услышал новые вопли и звук захлопнувшейся двери.
Джек побрился, принял душ и торопливо оделся. Когда он снова поднялся наверх, все семейство Бауманов собралось в большой комнате. Атмосфера была явно напряженной. Девочки сидели за столом, спрятавшись за коробками с кукурузными хлопьями, Крэг расположился на диване, скрывшись за свежим номером «Нью-Йорк таймс». Рядом с ним на столике стояла кружка кофе. Алексис за кухонной стойкой с деловым видом готовила сандвичи для школьного завтрака. Телевизор над камином был настроен на местные новости, но диктора никто не слушал. Через окна лился ослепительный солнечный свет.
— Доброе утро, Джек, — весело произнесла Алексис, когда брат появился в дверях. — Надеюсь, что ты провел хорошую ночь.
— Да, мне было очень удобно.
— Поздоровайтесь с дядей, — сказала Алексис, но приказу матери последовала лишь Кристина.
— Не понимаю, почему нельзя надеть красный топик, — ныла Меган.
— Потому что топик принадлежит Кристине, а она сказала, что не хочет, чтобы ты его надевала, — ответила Алексис.
— А самолет, в котором были твои дочери, сгорел? — спросила Кристина.
— Хватит, Кристина! — взорвалась Алексис и добавила, глядя на брата: — В холодильнике свежий сок, а в кофеварке только что сваренный кофе. Что ты обычно ешь за завтраком?
— Фруктовый сок и хлопья.
— Здесь есть и то и другое. Действуй.
Джек подошел к кофеварке, и Алексис подала ему кружку. Он налил кофе, бросил чайную ложку сахара и плеснул немного сливок. Размешивая сахар, Джек еще раз оглядел комнату. Кристина и Алексис увлеченно обсуждали план действий на вторую половину дня. Две другие девочки сидели молча с унылыми физиономиями. Крэг, демонстративно игнорируя появление Джека, так и не появился из-за раскрытой газеты.
Не позволяя себя смутить и считая, что наступление — лучшая форма обороны, Джек подошел к каминной доске. Теперь он смотрел прямо на газету, которую Крэг использовал как стену между собой и остальным миром.
— О чем сегодня пишут? — спросил он, отпив дымящийся кофе.
Верхний край газеты медленно опустился, открывая опухшее, с обвислыми щеками лицо Крэга. Под глазами были черные круги, а сами глаза покраснели из-за лопнувших капилляров. У него был вид человека, проведшего всю ночь в безудержном кутеже. А строгий костюм, консервативный галстук и аккуратно расчесанные, слегка поблескивающие от бриолина волосы еще больше подчеркивали помятость его физиономии.
— Я не очень расположен к пустопорожней болтовне, — угрюмо произнес Крэг.
— Так же как и я, — ответил Джек. — По крайней мере мы в чем-то совпадаем с самого начала. Давай, Крэг, сразу проясним ситуацию. Я оказался здесь ради сестры, а вовсе не для того, чтобы тебе помогать. Я хочу помочь ей, и если окажется, что я помог тебе, то это будет своего рода побочный эффект. Однако, прежде чем поставить точку над i, я хочу сказать, что обвинение в твой адрес очень сильно попахивает. Насколько я знаю твои профессиональные качества, ты последний человек, которого можно обвинить в халатности. Должен сказать, однако, что в других областях твои действия, как мне представляется, не являются образцом. Но это совсем иная история. Я успел не только познакомиться с материалами, но и немного подумать. Выслушаешь ты мои соображения или нет, зависит только от тебя. Мяч на твоей стороне. Теперь что касается моего пребывания в вашем доме. Останавливаясь в чьем-либо доме, я требую единогласия от пары, гостем которой являюсь. Мне не составит труда перебраться в отель.
Если не считать пения птиц за окном и бормотания диктора на экране, в комнате установилась полная тишина. Никто не пошевелился до тех пор, пока Крэг не отбросил газету в сторону, кое-как ее сложив. После этого стук ложек по тарелкам возобновился с удвоенной силой, а со стороны раковины послышался шум льющейся воды.
— Я не боюсь откровенности, — произнес Крэг тоном, не столько сердитым, сколько усталым и печальным. — Узнав о твоем приезде, я разозлился. Учитывая обстоятельства, время для общения явно неудачное, к тому же ты ни разу не удостоил нас своим визитом. Больше всего меня раздражало то, что у тебя может появиться ложное представление о себе как об эскадроне кавалеристов, в последний миг спасающем мой отряд от неминуемой гибели. Услыхав, что это не так, я испытал некоторое облегчение. Тебе, конечно, лучше остаться здесь, но должен сказать, что я вряд ли смогу быть хорошим хозяином. Что касается твоих соображений, то я хотел бы о них узнать.
— Я и не рассчитывал, что ты будешь играть роль хозяина, — сказал Джек, присаживаясь на край кофейного столика по диагонали от Крэга. Выяснение отношений шло лучше, чем можно было ожидать, и он решил сделать Крэгу комплимент.
— Среди судебных материалов я обнаружил две твои статьи. Они произвели на меня впечатление. Хотя я и не все понял.
— Адвокат хочет представить статьи в качестве доказательства моей преданности медицине. Адвокат истца, напротив, пробует доказать обратное.
— В любом случае это не повредит, а повысит твое реноме, Крэг. Ты потрясающий человек! Большинство моих коллег говорят, что им хотелось бы сочетать практическую работу с научными исследованиями. Это тот идеал, о котором они узнали во время учебы, но ты один из очень немногих, кто смог воплотить его в жизнь. Самое удивительное, что это настоящая исследовательская работа, а не сообщение об «интересном случае», которое часто пытаются выдать за научную статью.
— Да, это, вне всякого сомнения, подлинное исследование, — сказал чуть оживившийся Крэг. — Мы узнаем все больше и больше, и эти знания сразу находят применение в клинике.
— В своей статье ты говоришь о двух различных каналах — каналах сердечной мышцы и каналах нервных окончаний. Как они отличаются?
— Как оказалось, они отличаются структурно на молекулярном уровне. Мы установили их различие, обратив внимание на существенную разницу в их реакции на тетродотоксин.
— Тетродотоксин? — переспросил Джек. — Это яд, который убивает японцев, попробовавших плохо приготовленные суши?
Крэг не смог удержаться от смеха.
— Точно. Это суши, приготовленные неопытным поваром из рыбы-собаки, отловленной в период репродуктивного цикла.
— Потрясающе! — восхитился Джек.
Теперь, когда ему удалось расшевелить Крэга, надо было двигаться дальше. Исследования Крэга, какими бы интересными ни казались, были для него слишком далекими.
— Если твоему адвокату удастся внушить присяжным, что твоя пациентка была невротиком, коллегия проголосует не в пользу истца.
Несколько секунд Крэг смотрел на Джека пустым взглядом. Смена темы разговора оказалась для него настолько неожиданной, что его мозг не смог сразу переключиться. Во всяком случае, так показалось Джеку.
— Да, любопытно, что это сказал ты, потому что я уже говорил об этом же Рэндольфу Бингему.
— Видишь? Мы думаем в одном направлении, а это значит, что оно соответствует истине. И что же ответил адвокат?
— Ничего особенного, насколько я припоминаю.
— Думаю, что тебе следует снова поднять этот вопрос, — сказал Джек. — И поскольку мы вспомнили об усопшей, я хочу сказать, что не обнаружил результатов вскрытия. Видимо, аутопсия не проводилась, не так ли?
— К сожалению, так, — ответил Крэг. — Диагноз был подтвержден показаниями маркера. — Он пожал плечами. — Никто не ожидал, что последует иск. Если бы для этого имелись хотя бы малейшие основания, патологоанатомы настояли бы на вскрытии, да и я потребовал бы.
— Я нашел еще один любопытный документ, — сказал Джек. — Медицинская сестра приемного покоя Джорджина О’Киф записала, что у пациентки — центральный цианоз. Я обратил на это внимание, потому что в своем письменном показании она о центральном цианозе не упоминает. Я дважды это проверил. Этот момент показался для меня важным — ты ведь в своих предварительных показаниях говоришь, насколько был потрясен, когда увидел у пациентки сильнейший цианоз. В этом, насколько я понимаю, заключалось главное противоречие между тобой и мистером Стэнхоупом.
— Да, мы с ним в этом разошлись, — воинственно произнес Крэг, и его лицо снова потускнело. — Мистер Стэнхоуп сказал по телефону: «Она выглядит какой-то синюшной». А я, приехав, увидел, что у нее сильнейший цианоз.
— Ты, как и медсестра О’Киф, считаешь, что это был центральный цианоз?
— Центральный… периферийный… Какое отношение это имеет к нашему делу? Сердце недостаточно быстро перекачивало кровь через легкие, и в кровеносной системе было слишком много дезоксигемоглобина. Именно это, как правило, вызывает цианоз.
— Суть проблемы — в масштабе цианоза. Я согласен: сильный цианоз говорит о том, что через легкие проходит слишком мало крови или в них поступает недостаточно воздуха. Периферийный цианоз означал бы, что кровь не поступает лишь в конечности. И он бы не бросился сразу в глаза.
— Куда ты гнешь? — угрюмо спросил Крэг.
— Если честно, то не знаю. Как патологоанатом я должен рассматривать все возможные варианты. Кстати, в каких отношениях Пейшенс находилась с мужем?
— В несколько странных, как мне представляется. Во всяком случае, публично они особой нежности друг к другу не демонстрировали. Не думаю, что они были близки, потому что он постоянно сочувствовал мне из-за ее истерик.
— Понимаешь, мы, патологоанатомы, подозрительны по природе. Когда, проводя аутопсию, я фиксирую цианоз, то ищу следы удушья, чтобы сразу исключить убийство.
— Чушь! — выпалил Крэг. — Побойся Бога, здесь и не пахнет убийством!
— Я и не утверждаю, что оно имело место. Я всего лишь думаю о возможности. Правда, есть еще один вариант. Нельзя исключать того, что у женщины была неустановленная патология артериального клапана.
Крэг раздраженно запустил пальцы в шевелюру.
— У нее не было патологии артериального клапана!
— Откуда ты знаешь? Она не позволила тебе провести полное обследование, после того как тест под нагрузкой показал некоторые отклонения в сердечной деятельности. Да, кстати, результатов теста я так и не смог найти.
— Мы пока не нашли записей самого теста, но результат есть. И ты прав: от дальнейшего обследования она отказалась.
— Выходит, у нее мог быть врожденный порок, который не был выявлен.
— Какое это может иметь значение — был порок, не был…
— У нее могли быть серьезные структурные проблемы с сердцем или крупными сосудами. Поскольку она отказалась от обследования, можно говорить о ее пренебрежении к своему здоровью. Кроме того, если у нее был серьезный структурный дефект, то можно допустить, что результат, даже в случае немедленной доставки в больницу, был бы столь же плачевным. Если это так, то присяжные могли бы занять твою сторону и ты выиграл бы процесс.
— Аргументы, бесспорно, любопытные, но в данном случае они носят лишь академический характер. Аутопсия не проводилась, поэтому мы никогда не узнаем, были ли у нее структурные нарушения.
— Не обязательно, — сказал Джек. — Аутопсия не проводилась, но почему она не может быть сделана сейчас?
— Ты говоришь об эксгумации? — спросила Алексис, которая внимательно слушала их разговор.
— При условии, что ее не кремировали, — добавил Джек.
— Кремации не было, — ответил Крэг. — Ее похоронили на кладбище «Парк Медоу». Я это знаю, потому что Джордан Стэнхоуп пригласил меня на похороны.
— Полагаю, до того как вчинил тебе иск?
— Само собой. Именно поэтому я был так обескуражен, когда мне вручили уведомление и жалобу. Почему этот человек вначале пригласил меня на похороны, а потом предъявил иск? Это, как и все остальное, не поддается логике.
— И ты пошел?
— Да, пошел. Я был обязан это сделать. Я чувствовал себя виноватым, потому что не смог спасти эту женщину.
— А разве можно провести аутопсию, когда со времени похорон прошел почти год? — спросила Алексис.
— Заранее этого никогда не знаешь, — ответил Джек. — Здесь важную роль и грают два фактора: во-первых, как было забальзамировано тело и, во-вторых, насколько сухой оставалась могила. Имеет значение и то, насколько герметичен гроб. Все это невозможно узнать, пока не вскрыто захоронение. Но вне зависимости от состояния тела можно собрать довольно много информации.
— О чем вы там говорите? — крикнула из-за стола Кристина.
— Ни о чем, дорогая, — ответила Алексис. — Беги наверх, к девочкам, и собери свои вещи. Школьный автобус вот-вот приедет.
— Это могло бы стать моим вкладом в дело, — сказал Джек. — Я попробую выяснить, каким образом здесь в Массачусетсе можно добиться эксгумации и провести вскрытие. Это единственное, что я мог бы сделать, кроме моральной поддержки, естественно. Но решать, ребята, вам. Вы мне потом скажете, к какому решению пришли.
Алексис посмотрела на Крэга.
— Что скажешь на это?
— Если честно, то не знаю, что думать. Если аутопсия покажет, что у нее были серьезные врожденные кардиоваскулярные проблемы, при наличии которых задержка с отправлением в стационар не имела значения, я выиграю процесс. Но если вскрытие покажет, что инфаркт миокарда был более обширным, чем можно было ожидать, мое положение ухудшится. Мне это представляется пустой затеей.
— Сделаем так, — сказал Джек. — Я выясню детали и дам вам знать. А вы тем временем подумайте.
— Пожалуй, это неплохой план, — заметила Алексис и вопросительно взглянула на Крэга.
— Почему бы и нет? — пожал плечами Крэг. — Я всегда говорю — чем больше информации, тем лучше.
— Прошу всех встать, — объявил судебный пристав. Из кабинета появился судья Дейвидсон. Черная мантия полностью скрывала его ноги, и казалось, что он не идет, а скользит по полу как призрак.
— Прошу садиться — сказал пристав, как только судья опустился в кресло. Джек оглянулся, чтобы сесть на скамью, не уронив при этом картонный стакан с кофе. Увидев, что, кроме него, никто не пронес в зал заседаний напиток, он смущенно поставил стаканчик рядом с собой.
Джек сидел рядом с сестрой. Зрителей было много, и это удивило Джека. Алексис тоже не понимала такого любопытства.
Утро в доме Бауманов было гораздо спокойнее, чем можно было ожидать. Хотя Крэг то и дело переходил из одного состояния в другое, между ними все же состоялся откровенный мужской разговор, и Джек стал чувствовать себя свободнее. Когда девочки уехали в школу, разговор продолжился, но теперь он шел в основном между Джеком и Алексис. Брат и сестра спорили, как они будут добираться в город и возвращаться домой. Джек настаивал, что поедет на своей машине. Он хотел сначала побывать в суде, чтобы увидеть адвокатов, а затем заехать в офис городского судмедэксперта, чтобы узнать о правилах эксгумации. Чем займется после этого, Джек пока не знал. Возможно, вернется в суд. Если же этого не случится, то они встретятся вечером дома.
Пока участники процесса готовились к началу представления, Джек изучал ведущих актеров. Чернокожий судья был похож на бывшую звезду университетской футбольной команды. Он подчеркнуто неторопливо раскладывал перед собой бумаги, негромко беседовал с секретарем и вообще всем своим видом демонстрировал властность. Джек решил, что он знает свое дело. Оба адвоката оказались именно такими, какими их описала Алексис. Рэндольф Бингем был образцом лощеного юриста, работающего в крупной фирме. Он говорил и двигался так, как и подобало такому человеку. Само собой разумеется, что и одет он был соответствующим образом. Тони Фазано был его полной противоположностью — молодой, нагловатый, в модном костюме и с массивными золотыми аксессуарами. В Тони присутствовала еще одна черта, о которой не упомянула Алексис, — он явно любовался собой. Тони и его помощница негромко, но весело беседовали. Они улыбались, пытаясь подавить вспышки смеха, и резко контрастировали с противоположной стороной, где царило ледяное достоинство и еле сдерживаемое отчаяние.
Джек внимательно оглядел присяжных, занимавших свои места. Группа была довольно разношерстной. Он подумал, что, если бы сейчас вышел из суда на улицу, первые двенадцать человек, которых он бы встретил, были копией этой группы.
Пока Джек изучал присяжных, Тони Фазано пригласил первого свидетеля. Это была секретарь Крэга Марлен Рихард, главной обязанностью которой была регистрация больных и ведение документации. Ее привели к присяге и предложили занять свидетельское место.
Женщина была довольно крупной и походила на волевую германскую фрау. Волосы стянуты на затылке тугим узлом, рот бульдожьей формы, глаза, пылающие воинственным огнем. Было нетрудно догадаться, что давать показания ей не хотелось. Судья по просьбе Тони объявил, что госпожа Марлен Рихард является, с точки зрения истца, недружественным свидетелем.
Тони начал допрос неторопливо. Он шутил, но, как казалось Джеку, безуспешно — фрау Рихард ни разу не улыбнулась. В отличие от свидетельницы многие присяжные шутки Тони встречали улыбкой. Джек сразу вспомнил слова Алексис о том, что Тони удалось установить хороший контакт с присяжными.
Тони зачитал предварительные показания Марлен, которые практически к делу отношения не имели — с Пейшенс Стэнхоуп в день ее кончины она не виделась. На приеме у доктора Баумана пациентка не была, и доктор Бауман дважды посещал ее на дому. Джек был удивлен, что Тони посвятил фрау Рихард столько времени, интересуясь ее отношениями с доктором Бауманом и подробностями ее личной жизни. Поскольку она работала с Крэгом пятнадцать лет, поговорить было о чем.
Тони продолжал вести допрос в добродушном, веселом стиле. Марлен поначалу игнорировала его тон, но флибустьерская тактика Тони начала давать плоды, и она стала закипать. В ее ответах появилось раздражение. Джек понял, что подобный стиль ведения допроса был избран адвокатом сознательно. Он хотел вывести свидетельницу из равновесия, хотел ее разозлить. Рэндольф, ощущая надвигающуюся опасность, постоянно вносил протесты — допрос затягивается и не имеет отношения к делу. В какой-то момент судья с ним почти согласился, но после короткой беседы с адвокатами — содержания беседы Джек, естественно, не слышал — допрос возобновился, и очень скоро на ответчика вылился ушат грязи.
— Могу ли я приблизиться к свидетелю, ваша честь? — спросил Тони. В руках он держал какую-то папку.
— Можете, — ответил Дейвидсон.
Тони подошел к свидетельскому месту, передал папку Марлен и спросил:
— Не могли бы вы сказать присяжным, что вы сейчас держите в руках?
— Это медицинская карта одного из пациентов.
— Какого именно пациента?
— Пейшенс Стэнхоуп.
— Имеется ли на карте регистрационный номер?
— Естественно, имеется! — выпалила Марлен. — Иначе как бы мы ее нашли?!
— Не могли бы вы зачитать этот номер вслух? — игнорируя вспышку Марлен, спросил Тони.
— П.П. Восемь.
— Благодарю вас, — сказал адвокат, взял из рук Марлен папку и вернулся на трибуну.
Некоторые присяжные, уловив, что грядет что-то важное, наклонились вперед и вытянули шеи.
— Миссис Рихард, не могли бы вы объяснить присяжным, что означают буквы П.П.?
Глаза Марлен забегали, как у загнанной в угол кошки, а затем ее взгляд замер на Крэге.
— Миссис Рихард… — позвал Тони. — Алло? Есть кто-нибудь дома?
— Это — буквы! — выпалила Марлен.
— Благодарю вас, — с сарказмом произнес Тони. — Как я полагаю, большинство присяжных догадались, что это буквы. Я спрашиваю, что они означают. И позвольте мне вам напомнить, что вы приносили присягу. Любая ложь может повлечь за собой тяжкое наказание.
Лицо Марлен, постепенно розовевшее в ходе допроса, стало красным. Женщина была так напряжена, что, как показалось Джеку, у нее даже распухли щеки.
— Я хочу вам напомнить, что эту аббревиатуру изобрели вы и доктор Бауман и что она является весьма нетипичной для картотеки доктора Баумана. Чтобы доказать это, я прихватил из вашего кабинета еще две истории болезни. — Тони потряс в воздухе двумя папками. — Первая принадлежит Питеру Сейджеру и имеет индекс П.С. Сто двадцать один. Мы выбрали эту медицинскую карту потому, что инициалы пациента полностью совпадают с инициалами покойной миссис Стэнхоуп. Однако в этом случае на папке стоят буквы П.С., а не П.П. Третья история болезни принадлежит Кэтрин Бакстер и ее индекс — К. Б. Двести тридцать три. Как мы видим, и в этом случае буквы соответствуют инициалам пациента. Нам известно, что есть еще несколько инициалов П.П., но должен признаться, что их очень мало. Итак, повторяю вопрос: что означает П.П., если это не есть инициалы пациента?
— П.П. означает проблемный пациент! — воинственно произнесла Марлен.
На лице Тони появилась осторожная, предназначенная присяжным улыбка.
— Проблемный пациент, — задумчиво, но довольно громко протянул он. — Что же это может означать? Может быть, эти люди ведут себя неадекватно во время приема?
— Да, они ведут себя отвратительно, — заявила Марлен. — Это психопаты. Они вываливают на врача придуманные, глупые жалобы, отнимая время, которое можно было бы посвятить действительно больным людям.
— И доктор Бауман согласился, чтобы вы употребляли по отношению к ним подобное сокращение?
— Конечно. Ведь он сам называл нам этих людей.
— Чтобы не возвращаться больше к этому вопросу, я еще раз хочу уточнить, означают ли инициалы П.П. на истории болезни миссис Пейшенс Стэнхоуп то, что она считалась проблемным пациентом?
— Да.
— У меня больше нет вопросов, ваша честь.
Джек склонился к Алексис и прошептал на ухо:
— Кошмар. Это же какой-то черный пиар. О чем Крэг думал?
— Не имею ни малейшего понятия. Да, подобные откровения делу не помогают. Похоже, что наше положение даже хуже, чем мы считаем.
Джек кивнул, но ничего больше не сказал. Он не мог поверить, что Крэг оказался таким глупцом. У каждого врача есть пациенты, на которых можно налепить ярлык проблемный, но это никогда не указывалось в каких-либо записях. У каждого врача есть ненавидимые им пациенты, и доктора всеми силами пытаются от них избавиться — как правило, безуспешно. Джек помнил, что, когда он работал офтальмологом, среди его пациентов было два или три типа настолько неприятных, что у него на целый день портилось настроение, когда он видел их в списке записавшихся на прием. Он понимал, что подобная реакция соответствует человеческой натуре, и врачи в этом смысле ничем не отличаются от других людей. Другое дело, что профессионализм требовал все личные чувства по отношению к пациенту заметать под ковер. Единственным исключением из этого правила была психиатрия.
Рэндольф делал все, что мог, чтобы залатать брешь после выпада адвоката истца. Однако по тому, как он держался, было видно, что Тони нанес удар в уязвимое место. Тони, глядя на своего оппонента, насмешливо улыбался.
— Название проблемный пациент не обязательно носит унизительный характер, не так ли, миссис Рихард?
— Думаю, что нет.
— На самом деле это обозначение должно указывать на то, что на прием подобного пациента надо отводить больше времени, и это учитывается при планировании дневной нагрузки. Я не ошибусь, миссис Рихард, если скажу, что проблемные пациенты пользовались у доктора Баумана большим вниманием, чем все остальные?
— Да, мы всегда отводили им больше времени.
— Именно это я и имел в виду. Уточним еще раз. Правильно ли я понимаю, что, увидев буквы П.П., вы сразу же увеличивали возможное время приема.
— Да.
— Получается, что такое обозначение шло пациенту на пользу. Я прав?
— Да.
— У меня нет больше вопросов.
Джек снова склонился к Алексис и прошептал:
— Я отправляюсь в управление судмедэкспертизы. Все, что я здесь услышал, только укрепляет мою решимость.
— Спасибо, — прошептала Алексис.
Выйдя из здания суда, Джек облегченно вздохнул. Боязнь попасть в шестерни юридической машины с давних времен была одной из его фобий. И вот в эти шестерни угодил его родственник. Представление о том, что справедливость всегда торжествует, казалось ему идеалистичным, и этот процесс, судя по всему, должен был подтвердить его опасения. Джек не верил в систему, хотя ничего другого, более приемлемого, предложить не мог.
Джек вывел арендованный автомобиль из подземного гаража под бостонским муниципалитетом. Он случайно наткнулся на эту общественную стоянку после долгих и тщетных поисков в центре Бостона. Где поставили свою машину Крэг и Алексис, Джек не знал. Согласно их первоначальному плану он должен был следовать за их автомобилем, но каждый раз, когда перед капотом возникало свободное пространство, между его машиной и «лексусом» Бауманов сразу вклинивался лихач. Опасаясь попасть в переделку при большой скорости, он скоро потерял их в потоке машин. Вчера вечером движение в Бостоне показалось ему довольно проблемным, хаос в утренние часы раздражал безмерно.
Используя полученную вместе с машиной карту, он довольно легко добрался до города, а от подземного гаража до здания суда можно было пройти пешком. Утро было прекрасным, и прогулка оказалась приятной.
Выехав из полутемного гаража, Крэг остановился у тротуара и опять сверился с картой. Олбани-стрит он нашел не сразу, но, найдя, легко отыскал дорогу. Ориентирами ему служили стоящий справа муниципалитет и раскинувшийся слева бостонский парке клумбами, полыхающими всеми цветами ран него лета. Джек уже забыл, каким чарующим был Бостон в это время года.
Городское управление судмедэкспертизы на Олбани-стрит Джек нашел сравнительно легко. Еще проще было найти место в многоэтажном гараже, примыкающем к зданию управления. Через пятнадцать минут Джек уже разговаривал через защитное стекло с привлекательной девицей-регистратором. В отличие от устаревшего здания Нью-Йоркского управления судмедэкспертизы его бостонский аналог, на зависть Джеку, блистал новизной.
— Могу ли я вам помочь? — весело спросила девушка.
— Думаю, что можете, — ответил Джек.
Он назвал себя и сказал, что хотел бы поговорить с одним из судмедэкспертов. Привередничать он не стал, заявив, что его устроит встреча с любым коллегой.
— Думаю, что сейчас они все в прозекторской, — сказала девушка. — Однако посмотрим, что можно сделать.
Пока регистратор звонила по телефону, Джек оглядел помещение. Декор интерьера был вполне обычным, и от стен еще попахивало краской. Недалеко от входа находился центр связи с департаментом полиции Бостона, и через полуоткрытую дверь Джек увидел дежурного полицейского. В фойе выходили двери еще нескольких комнат, но определить их назначение Джек не смог.
— Доктор Латаша Уайли оказалась свободной, и через пару минут к вам спустится, — прокричала девушка, чтобы Джек мог услышать ее через довольно толстое защитное стекло.
Джек поблагодарил девицу и стал ждать доктора Уайли. Если Крэг и Алексис согласятся на аутопсию, ему придется действовать очень быстро — ведь шел уже второй день суда, а на весь процесс отводилось всего пять дней. Сама аутопсия сложностей не представляла. Основным затруднением была местная бюрократия, а в таком старом городе, как Бостон, бюрократические проволочки могли провалить дело.
— Доктор Стэплтон? — спросил довольно приятный голос.
Джек от неожиданности вздрогнул. Он с виноватым видом оглянулся и увидел перед собой на удивление юную темнокожую женщину с ниспадающими на плечи черными волосами. Девушка была так красива, что Джек не удивился бы, увидев ее на конкурсе «Мисс Патологоанатом». В последнее время он столь часто сталкивался с молодыми, казавшимися студентками коллегами, что на их фоне уже начинал ощущать себя пожилым человеком.
Джек, представившись, показал свой значок судмедэксперта. Рассказав в общих чертах, что его привело сюда, Джек попросил ознакомить его с правилами эксгумации. Латаша предложила коллеге подняться в ее кабинет, вид которого вызвал у Джека очередной приступ зависти. Комната была небольшой и не отличалась роскошью, но здесь хватало места для письменного стола и рабочей стойки, поэтому для проведения микроскопических исследований не надо было освобождать стол от бумажных нагромождений. В кабинете Латаши были даже окна. Выходили они, правда, на гараж, но дневной свет через них проникал. О подобной роскоши Джек даже и мечтать не мог.
Джек подробно изложил коллеге суть иска. Немного покривив душой, он сказал, что Крэг — один из самых известных в Бостоне терапевтов, несмотря на то что практикует в основном в пригороде. При этом он подчеркнул, что Крэга могут признать виновным в смерти пациентки, если тело не будет эксгумировано и не подвергнется вскрытию. Он рассчитывал на то, что ему удастся избежать бюрократической волокиты. В Нью-Йорке это было бы именно так. К сожалению, Латаша сразу его разочаровала.
— Здесь судмедэксперты не имеют права давать санкцию на эксгумацию, если у них нет серьезных оснований подозревать наличие криминальной смерти, — сказала она. — Но даже если подобные подозрения возникают, решение об эксгумации принимает окружной прокурор, который, в свою очередь, должен получить на это судебное распоряжение.
Джек едва не застонал. Бюрократия высовывала свою отвратительную голову.
— Это затяжной процесс, — продолжала Латаша. — Больше всего времени уходит на то, чтобы убедить окружного прокурора, что появились серьезные подозрения на криминал. Но если подозрений на криминал нет, то в Массачусетсе существует и иная процедура эксгумации.
— Неужели? — оживился Джек. — И в чем же она состоит?
— Вам надо всего лишь получить разрешение.
— И как его получить? — спросил Джек, почувствовав, что пульс участился.
— Его может выдать секретарь муниципалитета города. Кроме того, разрешение можно получить и здесь, в Бостонском департаменте здравоохранения. Проще всего это сделать, связавшись с директором той конторы, которая организовала похороны. Если похоронное заведение находится в том же городе, что и кладбище, то его владелец прекрасно знаком с городским секретарем или руководителем муниципального отдела здравоохранения. Если постараться, то разрешение можно получить в течение часа.
— Отличная новость, — сказал Джек.
— Если вы получите разрешение на аутопсию, то мы сможем вам помочь. Провести вскрытие здесь вы не сможете, поскольку наш офис — муниципальная собственность. Но мы можем снабдить вас емкостями для образцов и фиксирующими материалами. Кроме того, мы можем помочь вам с анализом образцов. Если потребуется, мы могли бы провести и токсикологическую экспертизу.
— Хранится ли в похоронной конторе свидетельство о смерти?
— Безусловно. Каждое захоронение тщательно регистрируется. Назовите еще раз имя покойной.
— Пейшенс Стэнхоуп. Умерла примерно девять месяцев назад.
Латаша подошла к компьютеру и через минуту вывела на экран свидетельство о смерти.
— Вот оно. Скончалась восьмого сентября 2005 года.
— Неужели? — переспросил Джек. Он подошел к девушке и посмотрел через ее плечо на экран. Получалось интересное совпадение — ведь и для него восьмое сентября 2005 года было особым днем. В этот день состоялась его помолвка с Лори в ресторане «Элиос».
— Все заботы о погребении взял на себя похоронный дом «Лэнгли и Пирсон», находящийся в Брайтоне. Если хотите, я запишу для вас адрес и номер телефона.
— Спасибо, — сказал Джек, продолжая размышлять о дате. Он не был суеверным, но это совпадение его действительно заинтриговало.
— Вы можете обозначить мне временные рамки? — спросила Латаша. — Когда вы намерены провести вскрытие?
— Если быть до конца честным, то вопрос об аутопсии пока вообще не решен, — сказал Джек. — Доктор и его жена пока раздумывают. Мне кажется, что вскрытие принесет пользу, поэтому я его и предложил и поэтому провожу на всякий случай подготовительную работу.
— Простите, но я забыла упомянуть об одном важном моменте, — словно вспомнив что-то, произнесла Латаша.
— Да? — насторожился Джек, и его энтузиазм сразу пошел на убыль.
— Вам потребуется письменное согласие ближайшего родственника.
Плечи Джека опустились. Он ругал себя, что забыл о столь очевидном факте. Ведь он, как судмедэксперт, прекрасно знал, что для эксгумации необходимо такое согласие. Но разве истец разрешит выкопать труп жены, чтобы помочь ответчику выиграть процесс? Зная, что чудеса иногда случаются, он решил идти до конца, поскольку аутопсия была единственным способом вытащить Крэга. Но в Нью-Йорке его ждала Лори. Если вскрытие состоится, ему придется задержаться в Бостоне, что очень огорчит Лори. Ситуация, как это часто бывает в жизни, оказалась более сложной, чем ему того хотелось.
Пятнадцать минут спустя Джек уже сидел в машине и барабанил пальцами по крышке подушки безопасности, размышляя о том, что делать. Он посмотрел на часы. Двенадцать двадцать пять. Вопрос о возвращении в суд автоматически отпадал, так как там был перерыв на ленч. Можно было позвонить Алексис на мобильный… И вдруг его осенило — почему бы не заехать в похоронную контору? Он развернул карту.
Выехать из Бостона было ничуть не легче, чем въехать. Но, выбравшись на набережную Чарлз-Ривер, он уже знал дальнейший маршрут. Через двадцать минут он оказался на нужной ему улице в пригороде Брайтон и еще через пять нашел похоронную контору. Она размещалась в большом белом доме с башней, где когда-то жила одна семья. Дом был построен в викторианском стиле с различными архитектурными изысками. К задней стене дома примыкала пристройка из цементных блоков. Архитектурный стиль пристройки определению не поддавался. Но больше всего Джеку понравилось то, что рядом с похоронной конторой находилась большая автостоянка.
Заперев машину, Джек прошел вдоль фасада и поднялся ступеням на широкую, окружающую дом веранду. Мебели на веранде не было. Входная дверь была не заперта, и он вошел в холл.
В доме стояла тишина. Джеку на миг даже показалось, что он вступил под своды средневековой библиотеки. Доносящиеся из глубины приглушенные звуки григорианских песнопений вполне соответствовали общему антуражу. Слева от него были выставлены гробы. Крышки гробов были призывно распахнуты, открывая взору шелковые или бархатные внутренности последнего убежища. К каждому гробу была прикреплена картонка с названием изделия, но цены не указывались. Справа находился зал для прощания. Перед возвышением в несколько рядов располагались складные стулья, а на самом возвышении стоял пустой катафалк. В воздухе витал легкий запах благовоний, напоминавший о тибетской сувенирной лавке.
Джек замешкался, не зная, где здесь можно найти живую душу, но, прежде чем он продолжил поиск, искомая душа возникла перед ним. Возникла бесшумно, словно по мановению волшебной палочки. Джек не слышал ни звука шагов, ни скрипа двери.
— Могу ли я вам чем-то помочь? — едва слышно спросил мужской голос.
Это был высокий, аскетического вида, мужчина в черном костюме, белоснежной рубашке и с черным галстуком на шее. У него было бледное, трупного цвета, лицо, и казалось, что он сам выглядел претендентом на услуги этого заведения. Жидкие, выкрашенные в черный цвет волосы, были словно приклеены к его яйцевидному черепу. Джек с трудом подавил улыбку. Этот стереотип служащего похоронной конторы он видел в голливудском ужастике. Джек прекрасно знал, что реальность вовсе не соответствует созданному киношниками образу. В качестве судмедэксперта он часто имел дело с сотрудниками похоронных заведений, и все они были довольно жизнерадостны, ничем не напоминая стоящего перед ним человека.
— Чем я могу вам помочь? — повторил человек чуть громче, но все равно шепотом, несмотря на то что вокруг не было ни живых, ни мертвых, кого бы он мог обеспокоить. Он стоял с ханжески благочестивым видом, сложив ладони на животе и прижав локти к телу. Двигались лишь его тонкие губы.
— Я ищу директора.
— К вашим услугам. Меня зовут Гарольд Лэнгли, и данное учреждение — наш семейный бизнес.
— А я судебно-медицинский эксперт, — сказал Джек и помахал своим значком с таким расчетом, чтобы мистер Лэнгли не успел заметить, что его собеседник работает не в Массачусетсе. Гарольд заметно насторожился, опасаясь, что Джек является эмиссаром департамента профессионального лицензирования. Джек нашел его реакцию любопытной и продолжил серьезным тоном: — Вы произвели захоронение миссис Пейшенс Стэнхоуп, скончавшейся в сентябре прошлого года?
— Да, мы. Я прекрасно все помню. Мы также оказывали услуги и старшему мистеру Стэнхоупу — джентльмену в этой округе весьма известному. Мы предали земле и единственного ребенка мистера Стэнхоупа.
— Ах вот как, — произнес Джек, тут же отправив информацию в недра памяти и вернувшись к интересующему его вопросу. — В связи со смертью миссис Стэнхоуп возникли кое-какие вопросы, и в данный момент рассматривается возможность эксгумации с последующей аутопсией. Имеет ли ваша фирма опыт в этой области?
— Да, имеет, — ответил Гарольд, расслабившись. Похоже, он перестал видеть в Джеке угрозу своему семейному бизнесу. — Имеете ли вы необходимые документы, санкционирующие такую работу?
— Нет, но я надеюсь, что вы поможете мне их получить.
— Безусловно. Нам потребуется разрешение на эксгумацию, разрешение на перевозку тела и разрешение на новое погребение. Кроме того, следует получить санкцию (это чрезвычайно важно) ближайшего родственника. В данном случае ближайшим родственником является мистер Стэнхоуп. Лишь он может поставить подпись под разрешением.
— Понимаю. У вас найдутся бланки для заполнения?
— Да, насколько я помню. Если вы проследуете за мной, я вам их предоставлю.
Гарольд провел Джека через арку к лестнице, ведущей на второй этаж, но, не дойдя до нее, свернул налево, в устланный толстым ковром коридор. Стало понятно, каким образом Гарольд Лэнгли смог появиться перед Джеком так бесшумно.
— Вы сказали, что первый мистер Стэнхоуп был столпом местного общества. Каким образом он им стал?
— Он был основателем бостонского страхового агентства «Стэнхоуп». Агентство стало весьма процветающим предприятием. Мистер Стэнхоуп был состоятельным и щедрым человеком — явление для Брайтона весьма редкое. В Брайтоне в основном обитают наемные рабочие.
— Это означает, что действующий мистер Стэнхоуп тоже богатый человек?
— Вне всякого сомнения, — ответил Гарольд и провел Джека в кабинет — такой же аскетичный, как и он сам. — Биография действующего мистера Стэнхоупа весьма любопытна, — начал он. — Его настоящее имя — Станислав Йордан Ярузельский. Сын рабочих-эмигрантов, он работал сначала в агентстве мистера Стэнхоупа — после окончания местной школы. Он был толковым парнишкой. Даже не закончив колледж, он смог пройти весь путь от мальчика на побегушках до управляющего. Когда старик ушел в мир иной, он женился на вдове, вызвав этим разного рода мрачные предположения. Станислав Ярузельский даже сменил фамилию.
Хотя за стенами дома сиял солнечный июньский день, в кабинете Гарольда было так темно и мрачно, что пришлось зажечь не только настольную лампу, но и торшер. Окна кабинета скрывали тяжелые занавеси из зеленого бархата. Закончив сагу о действующем мистере Стэнхоупе, Гарольд подошел к отделанному черным деревом шкафу и извлек из верхнего ящика — всего их было четыре — какую-то папку. Из папки он достал три листка и вручил один из них Джеку. Два других Гарольд положил на стол. Прежде чем сесть на стул с высокой спинкой, он жестом предложил Джеку занять место в одном из обитых бархатом кресел.
— Это разрешение на эксгумацию, — сказал он. — Там есть место для подписи мистера Стэнхоупа, если он даст свое согласие.
Джек уселся в кресло и взял лист.
— Кто заполнит документ, когда мистер Стэнхоуп поставит свой автограф? — спросил он.
— Это сделаю я. В какой день вы намерены эксгумировать тело?
— Сразу после того как будет принято решение об аутопсии.
— В таком случае поставьте меня в известность как можно скорее. Мне предстоит договориться с могильщиками и заказать грузовик.
— Можно ли будет провести вскрытие в этом здании?
— Да. В комнате для бальзамирования, когда она будет свободна. Единственная проблема — у нас нет всех нужных вам инструментов. В частности, черепной пилы.
— Инструменты я смогу раздобыть.
Гарольд произвел на него сильное впечатление. Несмотря на свой жутковатый вид, он оказался информированным и весьма эффективным менеджером.
— Должен упомянуть, что мероприятие связано с большими затратами.
— О какой сумме идет речь?
— Нам придется платить транспортной компании и могильщикам. Лица, обеспечивающие сохранность склепов и памятников, также потребуют вознаграждения. Кроме того, гонорар за получение разрешения, контроль и пользование комнатой для бальзамирования.
— Не могли бы вы назвать хотя бы примерную цифру?
— По меньшей мере несколько тысяч долларов.
Джек слегка присвистнул, делая вид, что считает сумму слишком большой, хотя на самом деле она оказалась меньше, чем он предполагал.
— Скажите, я могу вам позвонить в нерабочее время?
— Я дам вам номер своего сотового телефона.
— Потрясающе! — восхитился Джек. — Вы и адрес Стэнхоупов знаете?
— Естественно. Их дом знают все. Он достопримечательность Брайтона.
Через несколько минут Джек уже сидел в автомобиле и барабанил пальцами — на сей раз по рулю. Он снова размышлял о том, что делать дальше. Шел третий час. Ехать в суд он не собирался. Он всегда предпочитал быть не пассивным наблюдателем, а человеком действия.
Он потянулся за картой. На то, чтобы найти Мемориальную больницу Ньютона, у него ушло несколько минут. И Джек включил зажигание.
Мемориальная больница Ньютона была похожа на все больницы пригородов, в которых довелось побывать Джеку. Самое старое отделение больницы было декорировано разнообразными архитектурными деталями. Остальные части здания были попроще. Последнее отделение строилось уже без излишеств — из кирпича и затененного стекла.
Джек поставил машину на парковке для посетителей неподалеку от небольшого озера. Стая канадских гусей словно застыла на воде, и в этой неподвижности птицы были похожи на подсадных. Джек заглянул в объемную папку с документами, чтобы лучше запомнить имена людей, с которыми собирался поговорить. Это были доктор Матт Гилберт из приемного покоя неотложной помощи, медсестра Джорджина О’Киф и штатный больничный кардиолог доктор Ноэль Эверетт. Они были свидетелями со стороны истца, а защитник уже взял у них предварительные письменные показания. Больше всего Джека беспокоила проблема цианоза.
Минуя центральный вход и обойдя здание, Джек направился к приемному покою отделения неотложной помощи. Карет «скорой помощи» на разгрузке не было. Джек вошел в отделение.
Похоже, время для визита было выбрано удачно. Около регистрационной стойки стояли три человека, но они не выглядели больными. Сидевшая за стойкой медсестра в белой форменной одежде и со стетоскопом на груди посмотрела на Джека.
— Затишье перед бурей? — пошутил Джек.
— Похоже на то. Чем могу вам помочь?
Джек помахал значком и поинтересовался местонахождением Матта и Джорджины. Чтобы показать, что они хорошо знакомы, Джек сознательно опустил их фамилии.
— Они еще не пришли, — ответила дежурная сестра. — Сегодня они работают в вечернюю смену.
— И когда начинается их смена?
— В три.
Джек взглянул на часы. Стрелки приближались к трем часам дня.
— Значит, они скоро появятся?
— Пусть только попробуют опоздать! — с угрозой произнесла сестра. Но при этом она улыбалась, давая понять, что шутит.
— А доктор Ноэль Эверетту себя? — спросил Джек.
— Она где-то здесь. Вы хотите, чтобы я с ней связалась?
— Да, если вам не трудно.
Джек присоединился к сидящей троице. Они почему-то избегали смотреть в его сторону. Джек перевел взгляд на столик со старым номером журнала. Он долго рассматривал обложку, но брать журнал в руки не стал. Он думал о том, как трудно будет убедить Джордана Стэнхоупа дать согласие на эксгумацию. Это было так же невозможно, как штурм Эвереста без кислородного прибора и без одежды. Он на миг улыбнулся, представив, как пара голозадых альпинистов приветственно машет со скалистой вершины. Но в мире нет ничего невозможного — он знал это. Джек услышал, как в давно устаревшем динамике внутренней связи прозвучало имя доктора Эверетт.
Через пять минут дежурная сестра попросила его подойти к стойке и сообщила, что доктор Эверетт находится в отделении радиологии и готова с ним побеседовать.
Джек без труда нашел отделение радиологии и рентгенологии. Доктор Эверетт находилась в небольшой просмотровой комнате и внимательно изучала закрепленные рентгенограммы. Единственный источник освещения находился в стене за снимками, и кардиолог в белом халате при этом бледном свете напоминала привидение. Джек решил действовать прямо. Представившись, он сразу объяснил, зачем явился.
— Я должна выступить в качестве эксперта со стороны истца, — столь же откровенно сказала Ноэль. — Я скажу, что к тому моменту, когда пациентку доставили сюда, у нас уже не было возможности вернуть ее к жизни. Я была возмущена, узнав, что ее могли привезти раньше. Многие из нас, старомодных докторов, лечащих всех, кто к ним обращается, а не только тех, кто заранее им заплатил, очень недовольны врачами, практикующими в так называемой concierge-медицине. Мы убеждены, что они работают ради своей выгоды, а вовсе не в интересах пациента, как они утверждают.
— Значит, вы выступаете на стороне истца потому, что доктор Бауман практикует concierge-медицину? — спросил пораженный ее реакцией Джек.
— Нет, — ответила Эверетт. — Я выступаю потому, что пациент был доставлен в стационар с задержкой, хотя всем известно, что при инфаркте миокарда к лечению важно приступить как можно скорее. Если это каким-то образом совпадает с моим отношением к concierge-медицине, то пусть так и будет!
— Я уважаю вашу позицию, доктор Эверетт, и я, поверьте, здесь вовсе не для того, чтобы убедить вас в обратном. Я всего лишь хочу узнать о степени цианоза Пейшенс Стэнхоуп при поступлении в больницу. Вам тогда ничего не бросилось в глаза?
— Ничего особенного сказать не могу, поскольку цианоз сопутствует очень многим серьезным сердечным расстройствам, — заметно снизив накал, ответила Ноэль.
— Сестра службы неотложной помощи отметила при приеме наличие у пациентки центрального цианоза. Мне представляется важным, что медсестра специально употребила термин «центральный».
— Когда пациентку доставили сюда, она стояла на пороге смерти. Зрачки расширены, тело полностью расслаблено, тотальное отсутствие аудиовизуальных реакций. Сердце не реагировало на внешнее воздействие. Одним словом, она умирала. Цианоз был всего лишь частью общей картины.
— Что ж, спасибо, что согласились со мной поговорить, — сказал Джек, поднимаясь со стула.
— Была рада помочь, — ответила доктор.
После разговора с кардиологом сомнения Джека в благополучном исходе процесса только усилились. Доктор Ноэль Эверетт может основательно помочь истцу не только потому, что красноречива и предана делу, но и потому, что принимала непосредственное участие в событиях.
— Времена меняются, — пробормотал Джек, думая о том, что совсем недавно было почти невозможно найти медика, готового свидетельствовать в суде против собратьев по профессии. Ему казалось, что доктору Эверетт просто не терпится подняться на трибуну, и одним из ее мотивов была, что бы она ни утверждала, органическая неприязнь к concierge-медицине.
Когда Джек добрел до отделения неотложной помощи, к работе уже приступила другая смена. Несмотря на то что там все еще было тихо, Джеку пришлось ждать, пока сестра и врачи говорили с пациентами, ожидавшими результатов анализов.
Лишь в половине четвертого Джек смог уединиться с ними в небольшой ординаторской, расположенной прямо за стойкой регистрации. Оба его собеседника выглядели довольно молодыми — на вид им можно было дать чуть за тридцать.
Он рассказал им примерно то же, что и Эверетт, но персонал отделения воспринял его слова менее эмоционально и без какого-либо осуждения. Более того, Джорджина выразила свое искреннее восхищение Крэгом.
— Скажите, многие доктора приезжают в больницу на «скорой помощи» вместе с пациентом? Не знаете? Так я вам отвечу. В очень редких случаях. А на него подают в суд! Да это же просто насмешка! Представляете, в каком дерьме находится наша система, если таких людей, как доктор Бауман, начинают преследовать вымогатели вроде того адвоката, который участвует в этом деле. Не помню его имени.
— Тони Фазано, — подсказал Джек.
Он был рад человеку, полностью разделяющему его взгляды. Правда, он не знал, известно ли Джорджине о публичной стороне конфликта и знает ли она, что в ту роковую ночь вместе с Крэгом в отделение приезжала Леона.
— Точно. Тони Фазано. Когда он стал здесь вынюхивать, я подумала, что он участник массовки одного из гангстерских фильмов. Нет, правда. Я и представить не могла, что он настоящий адвокат. Неужели он действительно учился на юриста?
Джек в ответ лишь пожал плечами.
— Уверяю вас, что это был не Гарвард. Я сказала ему все, что думаю о докторе Баумане. Сказала, что он великий доктор. У него есть портативный электрокардиограф, и еще до прибытия в наше отделение он провел анализ биомаркеров.
Джек, слушая Джорджину, согласно кивал. Он читал предварительные показания, в которых девушка хвалила доктора Баумана.
Когда она умолкла, Джек сказал:
— Мне хотелось поговорить с вами, ребята, о цианозе.
— А почему вас заинтересовал цианоз? — спросил молчавший до этого момента доктор Матт Гилберт. Будучи человеком меланхоличным, он увял перед напором Джорджины.
— Ты же помнишь ее цианоз, глупенький, — вскинулась Джорджина, прежде чем Джек успел вставить слово. Хлопнув доктора по плечу, она продолжала: — Когда ее сюда привезли, она была синей.
— Думаю, что это выражение не имеет отношения к цвету ее кожи, — сказал Матт.
— Не имеет? Значит, должно иметь.
— Вы помните, что у нее был цианоз? — спросил Джек, обращаясь к Матту.
— Весьма смутно, — ответил врач. — Меня волновало ее общее состояние.
— Вы в своих записях употребили термин «центральный цианоз», — сказал Джек, посмотрев на Джорджину. — Были ли для этого какие-то особые причины?
— Конечно! Она вся была синей, а не только пальцы и ноги. Ее тело оставалось синим до тех пор, пока ей не стали давать кислород и не начали массаж сердца.
— В чем, по вашему мнению, могла быть причина его появления? — спросил Джек. — Не было ли у нее порока артериального клапана или отека легких?
— Насчет клапана не знаю, а отека не было точно, — ответил Матт. — Ее легкие были чистыми.
— А я помню еще нечто странное, — опять вмешалась Джорджина. — Меня удивило, что все мышцы ее тела были абсолютно расслабленными. Когда я ставила ей капельницу, рука была как у тряпичной куклы.
— И это противоречит всему вашему опыту? — спросил Джек.
— Да, — ответила Джорджина и взглянула на Матта так, словно ждала от него подтверждения. — Обычно чувствуется хоть какое-то сопротивление. Сила сопротивления варьируется в зависимости от глубины потери сознания.
— Не заметил ли кто-нибудь из вас следов кровоизлияния или необычных следов на лице или шее?
— Я точно не видела, — покачала головой Джорджина и вопросительно взглянула на Матта.
— Меня тревожило общее состояние больной, и я не вникал в детали.
— Но почему вас это интересует? — спросила Джорджина.
— Я патологоанатом и судмедэксперт. Меня учили смотреть на вещи с некоторой долей цинизма. Смерть при наличии сильного цианоза может быть следствием удушения или удавления. Во всяком случае, эта версия заслуживает внимания.
— Еще один подход, — заметила Джорджина.
— Анализ биомаркеров подтвердил инфаркт миокарда, — сказал Матт.
— В конечном диагнозе я не сомневаюсь, — ответил Джек. — Но меня интересует, не явился ли инфаркт следствием каких-то внешних причин. Позвольте мне привести вам один пример. Как-то мне пришлось вскрывать тело женщины — она была чуть старше миссис Стэнхоуп, — у которой случился инфаркт после ограбления под дулом пистолета. Прямую связь этих событий удалось доказать без труда, и преступник до сих пор находится в камере смертников.
— Боже мой! — воскликнула Джорджина.
Вручив обоим собеседникам визитки, на которых значился номер его сотового телефона, Джек отправился к своей машине. Когда он открыл дверцу и уселся на сиденье, был уже пятый час. Некоторое время он сидел неподвижно, глядя на небольшое озерцо. Он думал о разговоре с персоналом больницы и о расхождениях во взглядах между Ноэль и Джорджиной. Одна из них была целиком на стороне Крэга, другая выступала против него. Проблема состояла в том, что Ноэль выступит в суде, а Джорджина скорее всего нет, так как ее имя отсутствовало в списке свидетелей со стороны защиты. Ничего полезного он больше не услышал, а если и услышал, то уже настолько отупел от усталости, что не распознал пользы. Но как бы то ни было, эти люди произвели на него очень приятное впечатление, и если он попадет в автомобильную аварию и его доставят в эту больницу, то он будет знать, что оказался в хороших руках.
Теперь ему предстояло подумать о следующем шаге. Больше всего ему хотелось отправиться в дом Бауманов, переодеться в спортивный костюм и оказаться в компании Дэвида Томпсона. Но, будучи реалистом, Джек понимал, что, если он хочет изучить останки Пейшенс Стэнхоуп, ему надо заставить себя встретиться с Джорданом Стэнхоупом и попытаться получить согласие на эксгумацию. Как это сделать, не приставив дуло пистолета к его виску, он не знал. Никакой более или менее разумной стратегии он придумать не мог и в конце концов, отказавшись от сложного плана, решил просто воззвать к чувству справедливости этого человека.
Он достал полученную от Гарольда визитную карточку с телефоном и адресом Джордана Стэнхоупа и в очередной раз обратился к своей верной помощнице карте. Для того чтобы найти нужную улицу, ему потребовалось все его терпение. Но дом он все же нашел где-то между озером Чандлер и клубом «Чеснат-Хилл». Джек не знал, сможет ли попасть в дом, но попытаться стоило. Полчаса он петлял по лабиринту кривых улочек пригорода. Вид дома красноречиво говорил о богатстве его владельца. Громадный особняк стоял в центре большого, безукоризненно ухоженного участка земли с тщательно подрезанными деревьями, подстриженными кустами и яркими цветочными клумбами. Напротив входа в дом на полукруглой подъездной аллее сверкал в лучах солнца темно-синий двухдверный «бентли», а справа, за деревьями виднелся гараж на три машины и сооружение, которое когда-то, возможно, было каретным двором.
Джек поставил машину рядом с его непристойно дорогим собратом и выбрался наружу. Он заглянул в открытое окно «бентли», взвалив вину за этот экстравагантный поступок на доселе никак не проявлявший себя ген. Воздух внутри автомобиля был насыщен ароматом дорогой кожи. Машина явно была совсем новой. Убедившись, что за ним никто не следит, Джек сунул голову в окно со стороны водительского места. Приборная доска была образцом элегантности. Дорогой, но в то же время скромной. Затем он увидел, что из замка зажигания торчат ключи. Джек отошел от машины. Он всегда считал, что глупо тратить большие деньги на машину, но сейчас он вдруг живо представил, как катит по живописной дороге на «бентли», а рядом с ним сидит Лори. Это видение напомнило ему юность, когда он мечтал о свободном полете. Но Джек быстро вернулся к реальности, испытывая некоторый стыд за то, что покусился на чужой автомобиль — пусть даже и в мечтах.
Обойдя «бентли», Джек подошел к двери дома. Его реакция на дорогой автомобиль имела, если так можно выразиться, несколько этапов, и одним из них было неожиданно возникшее желание испытать радость от поездки на первоклассной машине. После катастрофы он не мог радоваться даже в мечтах, постоянно испытывая чувство вины — из всей семьи он один остался в живых. Тот факт, что теперь он способен мечтать о радости, говорил о почти полном его выздоровлении.
Нажав на кнопку звонка, Джек снова посмотрел на «бентли». Но теперь он думал о том, что этот дорогой автомобиль многое может рассказать о своем владельце. И прежде всего то, что мистер Стэнхоуп вовсю наслаждается своим недавно обретенным богатством.
Звук открываемой двери вернул Джека к действительности. Хранящийся во внутреннем кармане пиджака неподписанный бланк зашелестел, когда Джек поднес руку, чтобы защитить глаза от яркого света. Лучи предвечернего солнца, отразившись от полированного бронзового дверного молотка, на какой-то миг его ослепили.
— Да? — сказал Джордан.
Несмотря на слепящий блеск, Джек увидел, что хозяин дома смотрит на него с подозрением. На Джеке были его обычные джинсы, синяя хлопчатобумажная рубашка, трикотажный галстук и легкая летняя куртка, явно требовавшая чистки и глажения. Джордан был в куртке из шотландки, а его шею украшал шелковый платок. Из открытой двери тянуло сухой прохладой. В доме работал кондиционер, несмотря на то что день не изнурял жарой.
— Я доктор Стэплтон, — начал Джек и, неожиданно решив придать своему визиту официальность, извлек из кармана бумажник со своим удостоверением. — Я судмедэксперт, и мне хотелось бы с вами поговорить.
— Позвольте взглянуть! — сказал Джордан, прежде чем Джек успел спрятать бумажник.
Джек был удивлен. Обычные люди, как правило, редко изучают такие документы.
— Нью-Йорк? — спросил Джордан, подняв глаза на Джека. — Не кажется ли вам, что вы слишком удалились от своего поля деятельности?
К удивлению Джека, Джордан говорил с легкой насмешкой и едва заметным английским прононсом, ассоциирующимся в сознании Джека с элитарной частной школой в Новой Англии. К еще большему изумлению Джека, Джордан схватил его за руку, чтобы рассмотреть значок. Его ногти были отполированы, а пальцы оказались неприятно холодными.
— Просто я серьезно отношусь к своей работе, — переходя на иронию, ответил Джек.
— И какая же работа привела вас из Нью-Йорка в наш скромный дом?
Джек не смог скрыть улыбку. Вопрос Джордана говорил о его насмешливом складе ума, а манера разговора напоминала манеру Джека. Дом мог быть каким угодно, но только нескромным.
— Кто там, Джорди? — прозвучал в прохладных глубинах дома чей-то звонкий голос.
— Пока точно не знаю, дорогая, — бросил через плечо Джордан. — Какой-то доктор из Нью-Йорка.
— Меня попросили оказать помощь в судебном процессе, в который вы сейчас вовлечены.
— Неужели! — с легким удивлением произнес Джордан. — И как же вы намерены помогать?
Прежде чем Джек успел ответить, из-за спины Джордана показалась миловидная женщина с манящим выражением глаз. На вид она была раза в два моложе хозяина дома. Обняв Джордана одной рукой за шею, а другой за талию, она приятно улыбнулась, показав безупречные белые зубки.
— Но почему вы здесь стоите? Пригласи доктора в дом. Он может присоединиться к нашему чаепитию.
Последовав совету женщины, Джордан отступил в сторону и жестом пригласил Джека войти. Они прошли через главный вестибюль и обширную гостиную в оранжерею, пристроенную к дальнему концу здания. Растущие вокруг застекленных стен деревья и прозрачная крыша создавали впечатление присутствия в самом саду, на воздухе. Джек, услышав слово «чай», решил, что это завуалированная форма приглашения на коктейль. Однако он ошибся. Как только он устроился в огромном плетеном кресле, служанка в униформе французской горничной подала ему чай, взбитые сливки и бисквиты и тут же удалилась. Джордан и его подруга Карлен Маккена уселись напротив него на плетеный диван. Между Джеком и хозяевами оказался невысокий стеклянный стол, в центре которого стояло серебряное блюдо со сладостями. Карлен держала Джордана за руку, но тот, казалось, не замечал столь откровенного проявления чувств. Беседовали вначале на самые общие темы, включая обсуждение планов хозяев дома на лето, — они намеревались совершить круиз вдоль далматинского побережья.
Джеку показалось, что эти люди просто изголодались по общению. Карлен говорила без умолку; но Джек успел сообщить им, что гостит у сестры в Ньютоне. После этого он успевал лишь кивать и время от времени вставлять пару слов, чтобы продемонстрировать свое неослабное внимание. Это позволяло ему слушать и наблюдать. Джек был потрясен. Он понял, что Джордан счастлив, и, судя по всему, чуть ли не с того дня, когда Пейшенс Стэнхоуп покинула сей бренный мир. На скорбь по безвременно ушедшей супруге времени у него не оставалось, потому что Карлен перебралась к нему через несколько недель после похорон. Стоящий у входа «бентли» они приобрели месяц назад, а большую часть зимы парочка провела на горном курорте. То, что он услышал, еще больше укрепило его в подозрениях о возможности грязной игры. Аутопсия покойной супруги Джордана становилась не только желательной, но и необходимой. Джек подумал, что о своих подозрениях — пусть и косвенных — ему нужно сообщить в Бостонское управление судмедэкспертизы, чтобы там поставили вопрос об эксгумации перед окружным прокурором. Если у Джордана Стэнхоупа рыльце в пушку, он ни за что не согласится, чтобы тело Пейшенс извлекли из могилы. Но чем увереннее Джордан говорил, играя роль аристократа, тем больше Джек сомневался в его реакции на просьбу об эксгумации. Она, как он понял, могла быть непредсказуемой. Случались криминальные расследования, когда преступники были настолько уверены в своем интеллектуальном превосходстве, что активно помогали правоохранительным органам, чтобы доказать, как ловко они могут избежать правосудия. Если лукавый Джордан принадлежал к этой категории людей, то он вполне мог согласиться с аутопсией, чтобы придать игре больше азарта.
Джек покачал головой. Рационализм взял верх, и он понял, что позволил чрезмерно разыграться своему воображению.
— Вы не согласны? — спросил Джордан, увидев движение Джека.
— Нет-нет, я полностью с вами согласен, — заверил его Джек, стараясь за словами скрыть свою ошибку — задумавшись, он потерял нить беседы.
— Я сказал, что лучшее время на далматинском побережье не лето, а осень. Вы не согласны?
— Полностью согласен, — повторил Джек. — В этом не может быть никакого сомнения.
Джордан милостиво вернулся к теме, Карлен одобрительно кивнула, а Джек продолжал размышлять. Предположение, что Пейшенс Стэнхоуп погибла насильственной смертью, было пока недоказуемо. Пейшенс умерла от инфаркта миокарда, и в деле было замешано много врачей. Крэг, конечно, был не самой приятной личностью, но он, бесспорно, был одним из высококвалифицированных специалистов. Джордан никогда не смог бы ввести в заблуждение такое количество профессионалов, спровоцировав каким-то способом сердечный приступ у своей жены.
Поняв это, Джек вернулся на исходную точку. Управление судебно-медицинской экспертизы не даст ему разрешения на эксгумацию и аутопсию. Если вскрытие и будет произведено, то это сможет сделать только он сам. И лукавый циник Джордан Стэнхоуп ему в этом поможет. Джек обратится к нему как к истинному джентльмену, а они, как известно, должны служить образцом высокой морали и способствовать торжеству справедливости. Шансов на успех было не много, но ничего иного Джек придумать не мог.
Пока Джордан и Карлен выясняли, какое время года более всего подходит для посещения Венеции, Джек поставил на стол чашку, сунул руку в нагрудный карман и достал визитную карточку. Как только в разговоре возникла пауза, он наклонился и щелчком послал карточку по стеклянной столешнице на противоположную сторону.
— И что же мы тут имеем? — схватив наживку, спросил Джордан. Взглянув на карточку, он взял ее в руки. Карлен спросила:
— Что такое судебно-медицинский эксперт?
— Медицинский эксперт — человек, который получил университетское образование по специальности «судебная патология», — ответил Джек.
— Если я вас правильно понял, — сказал Джордан, — вы говорили, что намерены помочь в судебном расследовании, которое я, по правде говоря, нахожу чрезвычайно скучным.
— Но почему?
— Я думал, что это будет нечто захватывающее, напоминающее схватку боксеров, Вместо этого я вижу нудный спор двух адвокатов.
— Уверен, что я мог бы сделать процесс более интересным. — Джек сразу ухватился за возможность, которую невольно предоставил ему Джордан.
— А если конкретнее?
— Мне понравилось ваше сравнение суда с боем боксеров, но ваш поединок проходит скучно, потому что противники бьются с завязанными глазами.
— Странный образ. Бойцы не видят друг друга и поэтому бьют мимо цели?
— Именно! А лупят они мимо потому, что не имеют необходимой информации.
— Какая же информация им нужна?
— Они спорят о том, как лечили Пейшенс Стэнхоуп, не зная, что может сообщить по этому поводу сама Пейшенс.
— И что бы она нам поведала, получив такую возможность?
— Мы ничего не узнаем до тех пор, пока я ее не спрошу.
— Не понимаю, о чем вы говорите, — вмешалась Карлен. — Пейшенс Стэнхоуп умерла и предана земле.
— Насколько я понимаю, он говорит о вскрытии.
— Именно это я и имею в виду.
— Неужели вы хотите ее откопать? — в ужасе спросила Карлен. — Какая гадость!
— Подобное происходит чаще, чем вы полагаете, — сказал Джек. — Со дня похорон прошло менее года. Я гарантирую, что мы можем узнать нечто новое, и бой боксеров, как вы назвали процесс, станет просто захватывающим.
— И что же вы можете узнать? — задумчиво спросил Стэнхоуп.
— Мы можем узнать, какую часть сердца поразил инфаркт, как он распространялся и что ему предшествовало. Узнав это, мы можем оценить адекватность полученной ею медицинской помощи.
Джордан, пытаясь осмыслить слова Джека, прикусил нижнюю губу, а перед Джеком мелькнула некоторая надежда. Предстояла еще долгая борьба, но, во всяком случае, Джордан не отмел идею об эксгумации с порога. Возможно, он еще не понял, что решение об эксгумации придется принимать ему.
— Но почему вы это предлагаете? — спросил Джордан. — Кто вам платит?
— Мне никто не платит. Со всей честностью могу сказать, что мной руководит чувство справедливости. В то же время присутствует и конфликт интересов. Моя сестра замужем за подзащитным, доктором Крэгом Бауманом.
Джек внимательно следил за выражением лица Джордана, ожидая увидеть проявление гнева или раздражения. Но он ошибся. Джордан спокойно обдумывал слова Джека.
— Я тоже за справедливость, — сказал он наконец, забыв на миг о своем мягком английском произношении. — Но мне кажется, что вам будет трудно соблюдать полную объективность.
— Да. Замечание справедливое, — сказал Джек. — Но если мне придется делать аутопсию, я сохраню все образцы для изучения их независимыми экспертами. Чтобы избежать конфликта, я готов пригласить на вскрытие нейтрального патологоанатома.
— Но почему тело не вскрыли сразу? — спросил Джордан.
— Аутопсию проводят далеко не всегда, — ответил Джек. — Если бы имелись сомнения в причине смерти, управление судмедэкспертизы дало бы команду произвести вскрытие тела. Когда умерла Пейшенс, никаких сомнений не возникло. У нее был инфаркт, и при ней находился ее лечащий врач. Если бы тогда можно было предположить, что последует судебный иск, аутопсию провели бы обязательно.
— Я не собирался возбуждать дело, хотя должен признать, что в ту ночь очень рассердился на вашего родственника. Он вел себя крайне заносчиво и обвинил меня в том, что я, умоляя немедленно отправить жену в больницу, не мог толком рассказать о ее состоянии.
Джек понимающе кивнул. Он читал об этом в письменных показаниях Джордана и Крэга, и у него не было ни малейшего желания вступать по этому поводу в дискуссию. Ему было прекрасно известно, что многие иски по обвинению во врачебной халатности появлялись лишь из-за недостатка взаимопонимания между стороной пациента и доктором или его персоналом.
— По правде говоря, у меня не было намерения обращаться в суд, пока ко мне не обратился мистер Энтони Фазано.
Джек стразу навострил уши.
— Вы хотите сказать, что инициативу проявили не вы, а адвокат?
— Совершенно верно. Он, так же как и вы, подошел к моему дому и позвонил в дверь.
— И уговорил вас предъявить иск?
— Да. При этом он приводил те же аргументы, что сейчас приводите вы. Он говорил о справедливости и о необходимости защитить людей от таких врачей, как доктор Бауман, и от так называемой concierge-медицины. Он был весьма настойчив, а его аргументы показались мне достаточно убедительными.
Джек был потрясен. Доверчивость, с которой Джордан принял слова адвоката, подорвала уважение, которое Джек начал испытывать к этому человеку. Но он тут же напомнил себе, что Джордан — актер, и проник в высшее общество при помощи брака. И весь его аристократизм и светскость — просто хороший камуфляж. Проведя подготовительную работу, Джек решил, что настало время снять засовы и выпустить на свободу все силы ада. Он и достал бланк. Положив его на стол перед Джорданом, он сказал:
— Для того чтобы я смог произвести аутопсию, вам надо всего лишь подписать эту форму. Все остальное я беру на себя.
— Что это за документ? — К Джордану вернулся его английский прононс. — Ведь я не юрист, — пояснил он и наклонился, чтобы поближе взглянуть на документ.
— Самый обычный бланк, — ответил Джек. На языке у него вертелся более едкий ответ, но он предпочел держать его при себе.
Реакция Джордана оказалась для Джека совершенно неожиданной. Джордан сунул руку в карман и достал оттуда не ручку, как надеялся Джек, а сотовый телефон. Быстро набрав номер, он откинулся на спинку дивана и, не сводя глаз с собеседника, стал ждать ответа.
— Мистер Фазано, — начал Джордан, переведя взгляд на роскошную лужайку, — судебно-медицинский эксперт из Нью-Йорка только что передал мне бумагу, которая может повлиять на ход процесса. Это согласие на эксгумацию и аутопсию тела Пейшенс. Прежде чем я поставлю свою подпись, мне хотелось бы, чтобы вы взглянули на документ.
Даже сидя в десяти футах от Джордана, Джек слышал ответ Тони. Слов он разобрать не мог, но тон голоса говорил сам за себя.
— Хорошо, хорошо! — сказал Джордан. — Я не подпишу до тех пор, пока вы внимательное ним не ознакомитесь. Обещаю. — С этими словами он закрыл телефон и, посмотрев на Джека, пояснил: — Мистер Фазано уже в пути.
Меньше всего Джеку хотелось встречаться с этим человеком. Такие юристы, как Тони Фазано, огребая огромные деньги, не переставали твердить, что стоят на защите «маленького человека». После крушения самолета толпы таких юристов преследовали родственников, убеждая их предъявить иск авиакомпании.
— Я, пожалуй, поеду, — сказал Джек, поднимаясь с кресла. Он понимал, что с появлением Тони согласия на эксгумацию он не получит. — На карточке вы найдете номер моего сотового и сможете связаться со мной, после того как ваш юрист ознакомится с бумагой.
— Нет-нет! Мне хочется разобраться с этим немедленно, — возразил Джордан. — Если я этого не сделаю сразу, то уже не сделаю никогда. Поэтому прошу вас сесть. Вы не успеете и глазом моргнуть, как мистер Фазано будет здесь. Как насчет коктейля? Уже пять, и если мы сейчас выпьем, приличий не нарушим.
Джек снова опустился в плетеное кресло, решив ждать завершения истории, каким бы оно ни оказалось. У Джордана под рукой, видимо, была кнопка вызова, потому что неожиданно перед ними появилась горничная. Джордан попросил ее принести водку, мартини и маслины.
Джордан и Карлен вернулись к обсуждению предстоящих путешествий с таким видом, словно в промежутке беседы ничего не произошло. Предложение выпить Джек отклонил. Он еще тешил себя надеждой погонять мяч, после того как отсюда вырвется.
Когда его терпение было уже на исходе, звон колокольчиков возвестил, что у входа в дом стоит посетитель. Джордан не шевельнулся. Джек услышал, как открылась входная дверь, и до него донеслись чьи-то приглушенные голоса. Минуту спустя в комнату влетел Тони. За ним следовал другой человек — в таком же костюме, как у Тони, только более внушительного размера.
Джек автоматически встал в знак приветствия, но Джордан его примеру не последовал.
— Где этот так называемый бланк? — с ходу спросил Тони. Времени на светские тонкости у него не было. Джордан свободной рукой указал на стол. В другой руке он держал мартини. Карлен сидела рядом, накручивая локон на палец.
Тони схватил лежащую на стеклянной столешнице бумагу и впился в нее темными злыми глазами. Пока Тони изучал документ, Джек изучал Тони. Если в зале суда адвокат держался достойно и весело, то сейчас он был явно взбешен. У Тони было широкое, слегка помятое лицо и крупные квадратные зубы. Его мускулистые руки были похожи на две дубины, а пальцы, короткие и толстые, — на разварившиеся сосиски. Джек переключил внимание на его спутника, который остановился у порога. Парень, видимо, был его телохранителем. Сам факт, что адвокат Тони Фазано нуждается в защите, заставил Джека задуматься.
— Что это за чушь? — поинтересовался Тони, махнув листком в сторону Джека.
— Вряд ли официальный бланк следует называть чушью, — сказал Джек. — Это разрешение на эксгумацию.
— А кто вы такой? Наемная пушка в пользу ответчика?
— Ни в коем случае.
— Он брат супруги доктора Баумана, — пояснил Джордан. — Сейчас он навещает сестру, живет в городе и говорит, что ищет справедливости. Во всяком случае, он так утверждает.
— Справедливости, чтоб я сдох! — прорычал Тони, глядя на Джека. — И у вас хватает наглости врываться сюда, чтобы сбивать с толку моего клиента?
— А вот и не так, — весело возразил Джек. — Меня сюда пригласили на чай.
— А он вдобавок из себя еще и умного корчит. Каков шутник! — сказал Тони.
— Он говорит правду, — вмешался Джордан. — Мы его пригласили. И прежде чем приступить к мартини, мы пили чай.
— Я всего лишь пытаюсь добиться аутопсии, — пояснил Джек. — Чем больше информации мы получим, тем выше шансы на то, что восторжествует справедливость. Кому-то надо побеседовать с Пейшенс Стэнхоуп.
— Ушам не верю! — Тони в отчаянии вознес руки к потолку, а затем, поманив к себе своего подручного, скомандовал: — Франко, иди сюда и вышвырни это собачье дерьмо из дома мистера Стэнхоупа!
Франко, повинуясь приказу, подошел к Джеку, взял его за руку повыше локтя и потащил к выходу.
Джек, чувствуя горячее дыхание громилы, пытался оценить последствия сопротивления. Оглянувшись на хозяина дома, он увидел, что тот спокойно сидит на диване. Происходящее, видимо, удивило Джордана, но он промолчал, когда Тони приказал телохранителю разобраться с «этим типом».
Не отпуская руки Джека, Франко протащил его через гостиную и мраморный вестибюль.
— Может быть, обсудим это дело как подобает джентльменам? — сказал Джек, начиная оказывать легкое сопротивление. Он еще не решил, как лучше справиться с ситуацией. Джек не любил применять физическую силу даже в тех случаях, когда его провоцировали. Франко по фактуре смахивал на защитника футбольной команды. Таких громил он встречал, когда играл за свой колледж. Столкновение с одним из них и положило конец его футбольной карьере.
— Заткнись! — рявкнул Франко, даже не взглянув на Джека.
Когда они подошли к входной двери, Франко остановился. Затем он открыл дверь и толкнул Джека, отпустив его руку.
Джек одернул пиджак и спустился на посыпанную гравием подъездную аллею. Он увидел громадный черный «кадиллак». Оба автомобиля казались по сравнению с ним крошечными лодчонками, ошвартованными рядом с плавучим домом.
Джек, уже шагавший к своей машине с ключами в руках, вдруг остановился и повернулся лицом к Франко. Разум подсказывал ему, чтобы он сел в машину и как можно скорее уехал, но коварные гены, которые недавно восхищались «бентли», были беспредельно возмущены столь откровенной капитуляцией. Франко стоял на ступенях дома, широко расставив ноги и уперев руки в бока. На его изрытой следами угрей роже гуляла презрительная ухмылка. Из-за спины Франко показался Тони. Он словно катился на толстых коротких ногах, странно покачивая бедрами. Подойдя к Джеку и чуть ли ткнув его указательным пальцем в лицо, адвокат сказал:
— А теперь я скажу тебе всю правду, ковбой. Это дело принесет по меньшей мере сто тысяч баксов, и я ожидаю хороший откат. Ты меня слышишь? Я не допущу, чтобы ты обгадил малину. Все пока идет как надо, и поэтому никакой аутопсии. Ты понял?
— Не понимаю, чем вы так расстроены, — сказал Джек. — Если хотите, можете приставить ко мне своего судмедэксперта.
Джек понимал, что вопрос с аутопсией закрыт, но ему хотелось позлить Тони. Выпуклые глаза адвоката полезли из орбит. Вены на висках вздулись и стали напоминать черных червей.
— Что ты хочешь от меня услышать? — прохрипел Тони. — Я не хочу аутопсии. Дело идет прекрасно, и сюрпризы мне не нужны. Мы прихватим этого наглого, высокомерного лекаря и его concierge-медицину!
— Мне кажется, что вы утратили объективность, — хладнокровно заметил Джек, заметив, как презрительно скривились губы адвоката при упоминании о concierge-медицине.
«Не исключено, что этот тип начал поход против нее по личным мотивам», — подумал Джек.
— Взгляни на этого парня, — сказал Тони, обернувшись к Франко. — Похоже, что он явился к нам с другой планеты.
— У меня складывается впечатление, что вы просто боитесь фактов, — заметил Джек.
— Я не боюсь фактов! — взревел Тони. — У меня куча фактов. Эта баба умерла от инфаркта. Если бы она оказалась в больнице на час раньше, то мы бы сейчас с тобой не болтали.
— Что значит «эта баба»? — передразнил его Джек, воспроизведя произношение адвоката.
— Все! Хватит! — взорвался Тони. — Привлекая внимание Франко, он щелкнул пальцами и крикнул: — Забрось этого идиота в машину, и чтобы я его больше не видел!
Франко неторопливо спустился по ступеням, обошел Тони и попытался обеими руками столкнуть Джека с места. Джек устоял.
— Постойте, парни. Я еще не успел узнать, как вы координируете свои наряды. Вы решаете, что надеть, с вечера или делаете это утром? Мне кажется, что это очень забавно.
Франко отреагировал так быстро, что Джек не успел подготовиться. Гигант ударил Джека по щеке с такой силой, что у того зазвенело в ушах. Джек на миг пригнулся и ответил на удар сильным и столь же эффективным ударом. Франко удивился больше, чем Джек. Он совершенно не ждал отпора, привыкнув к тому, что люди просто боятся его могучего телосложения. Когда он, выпрямившись, инстинктивно прикоснулся к щеке, Джек схватил его за лацканы пиджака, притянул к себе и изо всех сил ударил коленом в пах. Франко сложился вдвое и замер, чтобы восстановить дыхание. Придя в себя, он выпрямился, и Джек увидел в его руке револьвер.
— Нет! — закричал Тони и схватил Франко за руку. — Убирайся отсюда! — крикнул он Джеку, удерживая Франко, как пса, готового сорваться с цепи. — Если ты сломаешь мне дело, то станешь экспонатом для истории! Аутопсии не будет!
Джек пятился до тех пор, пока не наткнулся на свою машину. Он не хотел выпускать Франко из поля зрения. Ноги Джека внезапно стали ватными.
Оказавшись в машине, Джек без промедления запустил двигатель. Оглянувшись, он увидел, что в дверях дома стоят Джордан и Карлен.
— Мы еще с тобой встретимся, — крикнул Франко, когда Джек двинулся по подъездной аллее.
Минут пятнадцать Джек кружил по улицам, чтобы успокоиться. Ему очень не хотелось, чтобы его обнаружил черный «кадиллак». Он понимал, что повел себя довольно глупо, но сдержаться не мог — не позволяло чувство собственного достоинства. Заблудившись, Джек остановился на обочине дороги в тени огромного дуба. Он надеялся, что находящиеся поблизости дорожные знаки помогут ему сориентироваться.
Кружа по улицам, Джек вдруг подумал о бегстве — рвануть в аэропорт, а потом в Нью-Йорк. Горящая после удара левая щека говорила в пользу этой мысли, тем более что вопрос с аутопсией отпал и он ничем не сможет помочь сестре. Вторым аргументом в пользу отлета был приближающийся день бракосочетания.
И все же Джек не мог уехать. Это было бы трусостью. Он достал карту и стал искать скоростную дорогу. Это было трудно, потому что улица, где он находился, на карте отсутствовала.
Джек уже был близок к отчаянию, когда его мобильник подал сигнал. Он посмотрел на дисплей. Высветившийся номер был Джеку незнаком. Тем не менее он откликнулся.
— Доктор Стэплтон? Это Джордан Стэнхоуп. Вы в порядке?
— Признаюсь, что в моей жизни бывали и более счастливые времена, но в основном у меня все хорошо.
— Я должен извиниться за мистера Фазано и его помощника. Они некрасиво вели себя в моем доме.
— Благодарю, — сказал Джек. У него напрашивался другой, более остроумный ответ, но он сдержался.
— Я видел, как вас ударили по щеке, и ваша реакция привела меня в восхищение.
— Вам не следует восхищаться. Я повел себя глупо, учитывая, что охранник был вооружен.
— Я думаю, что он получил по заслугам.
— Сомневаюсь, что он разделяет вашу точку зрения. Во всяком случае, эта часть визита доставила мне наименьшее удовольствие.
— Я только теперь понял, насколько неотесан и груб мистер Фазано. Мне стыдно за него.
«Еще не поздно отозвать псов», — подумал Джек, но вслух ничего не сказал.
— Кроме того, у меня вызывает недоумение его тактика и откровенное нежелание поиска истины.
— К сожалению, юристы зачастую ищут не истину, а возможность разделаться с противной стороной.
— Поскольку у меня нет ни малейшего желания в этом участвовать, я подпишу согласие на эксгумацию.
К тому времени, когда Джек добрался до резиденции Бауманов, он уже не мечтал о спорте. И он пропустил ужин в компании девочек, которые уже разбрелись по своим комнатам, чтобы готовиться к экзаменам. К его присутствию в доме, видимо, уже привыкли — ни одна из них не спустилась, чтобы сказать дяде «добрый вечер». Алексис, словно компенсируя отсутствие дочерей, была необычайно радушна. Увидев покрасневшую и опухшую щеку брата, она спросила с тревогой:
— Джек, Боже мой, что случилось?
Джек заявил, что все расскажет, но лишь после того, как приведет себя в порядок. И поинтересовался, где Крэг. Алексис ответила, что муж в большой комнате. О том, чем Крэг там занимается, она распространяться не стала.
Джек встал под душ, чтобы очиститься от всего, что случилось с ним за день. Выйдя из душа, он протер затуманившееся зеркало и внимательно осмотрел лицо. После горячей воды покраснение стало еще заметнее. На белке глаза он увидел малиновый мазок — след небольшого кровоизлияния, а на скуле — зарождающийся синяк. Не оставалось никаких сомнений, что Франко нанес удар именно в это место. Интересно, как выглядит сейчас Франко? Ладонь у Джека все еще немного ныла, и это говорило о том, что у него тоже получился хороший удар. Он переоделся и, следуя указаниям Алексис, бросил грязное белье в корзину, стоящую рядом со стиральной машиной в прачечной комнате.
— Ужинать будешь? — спросила Алексис.
— Это было бы здорово, — ответил Джек. — Умираю от голода. У меня не было времени на ленч.
— Мы ели стейк на гриле, жареный картофель, паровую спаржу и салат. Тебя это устроит?
— Похоже на сказку, — облизнулся Джек.
За все это вовремя Крэг не произнес ни слова. Он сидел в большой комнате на диване в сорока футах от них, точно на том же месте, что и утром. Правда, на сей раз без газеты. На нем был тот же костюм, что и днем, но рубашка была измята, пуговица на воротничке расстегнута, а галстук ослаблен. Крэг сидел неподвижно словно статуя, упершись взглядом в громадный экран над камином, что было бы вполне нормально, если бы телевизор работал. На кофейном столике стояли полупустая бутылка виски и до краев наполненный янтарной жидкостью старомодный стакан.
— Что он делает? — понизив голос, спросил Джек.
— То, что видишь, — ответила Алексис. — Он страдает. И жалеет себя.
— Как прошел день?
— Ничего нового. Именно поэтому он и занервничал. Свидетельские показания давал первый из трех медицинских экспертов, представленных стороной истца. Это был доктор Уильям Тардофф — главный кардиолог Мемориальной больницы Ньютона.
— Ну и как он?
— Любви у присяжных не искал. Он объяснил, почему первый час, даже первые минуты при инфаркте так важны для больного. Несмотря на несколько протестов Рэндольфа, он добился, чтобы в протокол было занесено его мнение: шансы на выживание Пейшенс Стэнхоуп были бы выше, если бы не задержка с доставкой пациентки в лечебное учреждение по вине Крэга.
— Звучит весьма грозно, если учесть, что обвинение исходит от главы отделения той больницы, с которой тесно связан Крэг.
— У Крэга есть причина для депрессии. Врачам, которые возводят себя на пьедестал, трудно выслушивать критику. И особенно больно она бьет, если критик — уважаемый коллега.
— Удалось ли Рэндольфу в ходе перекрестного допроса как-то ослабить нанесенный доктором удар?
— В какой-то степени удалось. Но у меня складывается впечатление, что он все время выступает вдогонку.
— Согласно существующим правилам первым выступает истец. Время защиты наступит позднее.
— Мне кажется, что это несправедливо, но альтернативы у нас нет.
— Сегодня выступали лишь два свидетеля? — спросил Джек.
— Нет. Три. Перед доктором Тардоффом выступала Дарлен — медсестра Крэга. Ее терзали по поводу проблемных пациентов, и результат был примерно таким же, как и при допросе Марлен. Рэндольф страшно злился, что Крэг не рассказал ему об этом раньше. Его негодование легко понять.
— Я до сих пор недоумеваю, как Крэг допустил подобную глупость.
— Думаю, что это лишний раз говорит о его высокомерии.
— Ты к нему слишком снисходительна. С моей точки зрения, это говорит о глупости, способной очень сильно навредить в суде.
— Я удивлена, что этот вопрос вообще обсуждался. Он не имеет отношения к существу дела, но бросает тень на личность ответчика. Но больше всего меня волнует не это.
— Что же волнует тебя больше всего? — спросил Джек, обратив внимание на то, что Алексис слегка покраснела.
— То, что определение проблемный для некоторого типа пациентов вполне уместно.
— Это почему же? — поинтересовался Джек.
Лицо его сестры залилось яркой краской — она приняла вопрос близко к сердцу.
— Потому что каждый из этих типов действительно создает проблемы. На мой взгляд, определение проблемный пациент для них слишком мягкое. Они все — неисправимые психи. Я знаю, мне о них рассказывал Крэг. Эти люди понапрасну отнимали у него время. Им следовало обращаться к психиатру или к психологу — к тем, кто мог помочь им справиться с их проблемой. Худшей из них была Пейшенс Стэнхоуп. Год назад был период, когда она примерно раз в неделю вытаскивала Крэга из постели и требовала, чтобы срочно приехал, хотя в вызове не было никакой необходимости. Это действовало на всю семью.
— Выходит, ты не жаловала Пейшенс Стэнхоуп?
— Конечно, я сердилась. Вскоре она стала настолько невыносимой, что Крэг переехал в Бостон.
Джек внимательно посмотрел на Алексис. Он знал, что в детстве у нее была склонность драматизировать события, и, судя по ее реакции на Пейшенс Стэнхоуп, эта склонность осталась.
— Значит, ты не очень жалела, что она умерла, — сказал Джек, и это скорее было утверждение, чем вопрос.
— Жалела? Да я была просто счастлива. Я много раз просила его вычеркнуть эту даму из числа своих пациентов и найти для нее другого врача — предпочтительно психиатра. Но ты знаешь Крэга. Он каждый раз отказывался. Крэг, конечно, не считал зазорным направлять пациентов к специалистам, но отказ от пациента был в его понимании равнозначен профессиональной несостоятельности. Пойти на это он не мог.
— Он много пьет? — спросил Джек, кивнув в сторону неподвижного Крэга.
— Слишком много, и притом — каждый вечер.
Джек понимающе кивнул. Он знал, что алкоголь и наркотики часто служили утешением врачам, против которых были выдвинуты обвинения.
— Кстати, о выпивке. Что бы ты предпочел? Пиво или вино? В холодильнике есть и то и другое.
— Пиво было бы в самый раз, — сказал Джек.
Пока Алексис возилась с ужином, Джек, взяв из холодильника пиво, вышел из кухни и направился к дивану. Крэг не пошевелился, но его налитые кровью глаза уставились на Джека.
— Мне жаль, что этот день в суде был таким тяжелым, — сказал Джек, пытаясь втянуть Крэга в разговор.
— И какую же часть заседания ты видел? — спросил Крэг.
— Когда свидетельствовала твоя служащая Марлен. Должен признаться, что я был очень огорчен.
Крэг, словно отгоняя невидимого комара, махнул рукой, но ничего не сказал. Его взгляд снова уперся в темный экран телевизора.
Джеку очень хотелось спросить Крэга о метке «П.П.». Ему хотелось понять, зачем он это сделал. Но по здравом размышлении Джек решил, что спрашивать не стоит. Это, конечно, удовлетворило бы его праздное любопытство, но не помогло бы делу. Алексис права. Это было проявлением снобизма. Крэг принадлежал к тем врачам, которые не сомневались в том, что все их поступки оправданны и благородны. Благородна вся их жизнь, потому что они преданы избранному делу и ради него идут на жертвы. Они всегда ощущали себя избранными.
Не разговорив Крэга, Джек вернулся в кухню, а оттуда прошел во внутренний двор, где Алексис готовила для него на гриле стейк. Сестра устала от разговоров о судебном процессе. Она хотела побольше узнать о Лори и об их свадьбе. Джек изложил главное, не желая вдаваться в подробности; он чувствовал себя виноватым, потому что Лори пришлось в одиночку заниматься всеми предсвадебными делами. Но он в любом случае был обречен чувствовать себя виноватым. Если бы он уехал в Нью-Йорк, то испытывал бы чувство вины перед сестрой. Так или иначе, он кого-то обижал. Джек с досады залез в холодильник и взял еще две банки пива.
Через пятнадцать минут он уже сидел за круглым семейным столом, а перед ним дымилось блюдо с ароматной пищей. Алексис с чашкой чая заняла место напротив. Крэг немного оживился, включил телевизор и стал смотреть местные новости.
— Мне хочется, чтобы ты выслушала мой рассказ о том, как я провел этот день. Вам предстоит решить, какую роль я должен сыграть в этом деле и что, по вашему мнению, должен сделать. Надо признаться, что день у меня выдался весьма продуктивный.
— Крэг! — окликнула Алексис мужа. — Думаю, что тебе стоит бросить свой спасательный круг и послушать, что скажет Джек.
— Терпеть не могу, когда из меня делают клоуна, — ответил Крэг, но телевизор все же выключил. С видом человека совершенно обессиленного он поднялся с дивана и подошел к столу, не забыв при этом прихватить с собой бутылку виски и стакан. Он поставил стакан на стол, наполнил до краев, поставил рядом бутылку и лишь после этого занял место за столом.
— С этим надо покончить, — сказала Алексис. Она протянула руку и отодвинула от мужа бутылку, чтобы тот не смог до нее дотянуться.
Джек ожидал от Крэга приступа гнева, но вспышки не последовало. Вместо этого Крэг растянул губы в нелепой улыбке, словно пытался этим выразить благодарность. Джек понял, что улыбка есть не что иное, как проявление сарказма.
Не прекращая жевать, Джек рассказал о своем визите в управление городского судмедэксперта, о докторе Латаше Уайли, о правилах эксгумации в штате Массачусетс и том, что разрешение на эксгумацию должен дать ближайший родственник усопшей.
— В нашем случае — это Джордан Стэнхоуп? — спросила Алексис.
— Он никогда не согласится, — вставил Крэг.
Далее Джек рассказал о посещении похоронной конторы «Лэнгли и Пирсон», о своем разговоре с Гарольдом Лэнгли и о полученных от него бланках. Затем он выложил супругам все, что узнал о Джордане Стэнхоупе.
Алексис и Крэг слушали биографию Джордана с открытыми ртами.
— Ты думаешь, это правда? — выдавил Крэг.
— У Гарольда Лэнгли не было причин лгать. Думаю, что в Брайтоне об этом известно всем, иначе Гарольд мне ничего бы не сказал. Гробовщики славятся тем, что умеют держать рот на замке.
— Станислав Йордан Ярузельский, — изумленно произнесла Алексис. — Неудивительно, что он сменил имя.
— Я знал, что Джордан моложе Пейшенс, — сказал Крэг. — Но ничего подобного даже не подозревал. Они держались так, словно были женаты лет двадцать пять. Я потрясен.
— Однако самым интересным в этой истории было то, что все состояние принадлежало Пейшенс.
— Теперь ей уже ничего не принадлежит, — хмуро сказал Крэг и покачал головой. — Рэндольф был обязан это раскопать. Это еще один пример его некомпетентности. Мне следовало потребовать другого адвоката.
— Это не та информация, которая может оказать влияние на ход дела, — сказал Джек, удивляясь, что эти сведения не попали в предварительные показания Джордана. — Они не имеют отношения к делу.
— А я в этом не уверен, — произнес Крэг.
— Позвольте мне закончить, — остановил его Джек. — Затем мы все спокойно обсудим.
— Превосходно, — сказал Крэг и, отставив в сторону стакан, наклонился вперед. Теперь он уже не походил на того угрюмого, погруженного в мрачные размышления типа, каким был несколько минут назад.
Джек рассказал о Мемориальной больнице Ньютона и передал содержание своих бесед с Ноэль Эверетт, Маттом Гилбертом и Джорджиной О’Киф. Он поделился с ними своими соображениями о цианозе, подчеркнув, что пока эта проблема не решена, учитывая, что цианоз был центральным, а не периферийным. Джек спросил у Крэга, обратил ли он на это внимание.
— Думаю, что это именно так, — ответил Крэг. — Но я был настолько обеспокоен ее состоянием, что характер цианоза прошел мимо моего внимания.
— То же самое сказал и доктор Гилберт, — добавил Джек.
— Постой! — Крэг поднял руку. — Неужели то, что ты узнал о Джордане, делает проблему цианоза более важной? Я хочу сказать… владение капиталом… молодой человек женится на вдове… — Конец фразы повис в воздухе. Мысли Крэга обратились к новой ситуации и ее возможному влиянию на ход дела.
— Должен признаться, что кое-какие подозрения у меня возникли. Но очень ненадолго, — признался Джек. — Я от этой идеи отказался. Как напомнил мне сегодня доктор Гилберт, анализ биомаркеров подтвердил инфаркт, что записано в истории болезни Пейшенс Стэнхоуп. Но весьма любопытную биографию мистера Стэнхоупа все же следует держать в памяти.
И Джек повторил историю о том, как у женщины после ограбления под дулом пистолета случился инфаркт.
— А я считаю, что все это очень важно, — сказал Крэг, — и я продолжаю сомневаться в компетентности Рэндольфа.
— И все-таки, что это за следы ушибов на твоем лице? — спросила Алексис, вспомнив, что Джек обещал ей об этом рассказать.
— Какие еще ушибы? — заинтересовался Крэг.
Джек сидел слева от него, и левой стороны его лица Крэг не видел.
— Разве ты не заметил? — изумленно спросила Алексис. — Взгляни!
Джек неохотно повернул голову, чтобы Крэг мог увидеть другую сторону его лица.
— Боже! — воскликнул Крэг. — Выглядит впечатляюще. — Он протянул руку и, чтобы определить размер опухоли, ткнул пальцем в ушибленную скулу. — Больно?
— Еще как! — бросил Джек и отдернул голову. Он терпеть не мог, когда врачи поступали подобным образом. Они тычут в больное место и при этом спрашивают, больно или нет. По его наблюдениям, этим особенно грешили ортопеды, с которыми Джеку как баскетболисту, постоянно получающему ушибы, приходилось общаться довольно часто.
— Прости, — сказал Крэг. — Ушиб серьезный. Возможно, стоит приложить лед. Если хочешь, я это сделаю.
Джек испуганно покачал головой.
— Так как же это произошло? — спросила Алексис. — Я просто представить себе не могу!
Джек описал, как явился в дом Джордана с идеей эксгумации тела Пейшенс, не сомневаясь в том, что получит отказ; как появился Тони Фазано в сопровождении телохранителя, облаченного в такой же, как и у адвоката, наряд.
— Его зовут Франко, — вставила Алексис.
— Ты с ним знакома? — не скрывая удивления, спросил Джек.
— Я с ним не знакома, но я его видела. Этого парня трудно не заметить. Он приходит в суд вместе с Тони Фазано. А имя мне известно потому, что я слышала, как его называл Тони, когда они выходили из зала.
Джек поведал им, как горячо протестовал Тони против эксгумации и аутопсии тела. Не забыл он упомянуть и о том, что его обещали превратить в «экспонат для истории», если он все же проведет вскрытие.
Некоторое время Крэг и Алексис молча смотрели на Джека — настолько потряс их его рассказ.
— Все это очень странно, — сказал Крэг. — Почему он так резко выступает против аутопсии?
— Возможно, потому, что полностью удовлетворен ходом дела и не хочет раскачивать лодку. Тони делает все, чтобы исключить возможные осложнения, и рассчитывает на большие деньги. Но все это только усиливает мою мотивацию.
— Ну а что же с твоим лицом? — не сдавалась Алексис. — Ты почему-то не хочешь об этом говорить.
— Это случилось в самом конце. После того как Франко нагло выдворил меня из дома. А меня подвело мое остроумие. Мне не следовало говорить, что я нахожу их одинаковые костюмы весьма милыми.
— И он тебя ударил? — с ужасом спросила Алексис.
— Во всяком случае, это не было похоже на любовное поглаживание по щеке, — ответил Джек.
— Думаю, что ты должен подать на него в суд! — заявила Алексис с негодованием.
— Не могу с тобой согласиться, — сказал Джек. — Продолжая совершать глупости, я врезал ему в ответ, так что судебный процесс превратится в бесполезное препирательство, кто кого стукнул первым.
— Ты ударил этого семифутового громилу? — изумленно спросила Алексис. — Неужели, повзрослев, ты утратил присущее тебе в детстве чувство самосохранения?
— Некоторые мне об этом говорили, но я предпочитаю думать, что мне иногда свойственны импульсивные вспышки. Или скажем так: некоторое безрассудство, вызванное излишней самоуверенностью. Тебя, как психолога, подобное объяснение устраивает?
— Не нахожу во всем этом ничего смешного, — сказала Алексис.
— Я тоже, — согласился Джек. — Но весь эпизод, и особенно та его часть, когда я получил по физиономии, помог мне в дискуссии с Джорданом, которую я с самого начала считал совершенно безнадежной. — Джек извлек из кармана пиджака разрешение на эксгумацию. Он положил документ на стол, разгладил ладонью и сказал: — Джордан дал согласие и подписал бумагу.
— Это снимает с него все подозрения, — заметил Крэг, разглядывавший документ через плечо Алексис.
— Кто знает, — ответил Джек. — Пока ясно одно — этот документ переводит эксгумацию из области теории в практическое русло. Впрочем, следует учитывать, что времени у нас мало. Однако вам, ребята, надо решить, хотите вы этого или нет. Решение должно быть принято немедленно.
— Мое мнение с утра не изменилось, — ответил Крэг. — Мы не знаем наверняка, поможет нам вскрытие или навредит. Я мог бы привести массу аргументов как за, так и против.
— Думаю, что с учетом проблемы цианоза аутопсия может принести пользу, — сказал Джек. — Должна существовать какая-то сопутствующая патология. Но ты прав. Ничего нельзя гарантировать. Я не хочу на вас давить — риск ухудшить ситуацию все же есть. Решение целиком за вами.
— Мне сейчас трудно принимать какие-либо решения. Думаю, я против, потому, что боюсь неизвестности. Но с другой стороны, что я знаю? Думаю, что в моем положении трудно сохранять объективность.
— А почему бы нам не узнать мнение Рэндольфа, — вмешалась Алексис. — Если аутопсия даст позитивный результат, он сможет придумать, как представить это в качестве свидетельства. Скажем, по факту открытия новых данных. Разве не так?
— Ты права, — сказал Джек. — С Рэндольфом надо обязательно проконсультироваться. Если мы не сможем представить суду наши находки, вся затея будет пустым времяпрепровождением.
— Нет-нет, подождите, — сказал Крэг. — Я сомневаюсь в его компетенции и думаю о замене, а вы считаете, что он должен принять решение — делать вскрытие или нет!
— А заодно мы расскажем ему биографию Джордана Стэнхоупа, — игнорируя слова мужа, добавила Алексис.
— Не могли бы мы обсудить с ним все по телефону, чтобы сегодня же принять решение? — спросил Джек. — Мы не можем откладывать. Даже если аутопсии будет дан зеленый свет, я не могу гарантировать, что ее удастся провести. В уравнении слишком много переменных величин, а времени нет.
— Я знаю способ лучше, чем телефонные переговоры, — сказала Алексис. — Он живет буквально за углом.
— Отлично, — сказал Крэг, беспомощно разводя руками. Казалось, что у него просто не осталось сил спорить с Джеком и Алексис. — Но я звонить ему не буду.
— Я сделаю это, — заявила Алексис, поднялась со стула и подошла к письменному столу.
— Мне кажется, что ты чувствуешь себя значительно лучше, — заметил Джек.
— У меня взлеты чередуются с падениями, — ответил Крэг. — От уныния к надежде. И это продолжается с октября прошлого года, когда началась вся эта заваруха. Сегодня против меня свидетельствовал Билл Тардофф. Мы были друзьями, и я никогда не смогу понять его поступок.
— Он хороший врач?
Прежде чем ответить, Крэг долго молча смотрел на Джека.
— Спроси меня об этом через пару дней, — наконец сказал он. — Сейчас мой ответ будет чрезмерно эмоциональным. Но мне очень хочется убить этого парня.
— Понимаю, — ответил Джек. — А что ты можешь сказать о докторе Ноэль Эверетт? Какая у нее репутация?
— В моих глазах или в глазах медицинского сообщества?
— И то и другое.
— Как и в случае с Биллом, мое отношение к ней изменилось после иска. Врач она не выдающийся, но вполне приличный, и время от времени я прибегал к ее помощи. В целом у нее хорошая репутация. Она нравится коллегам, хотя и не так предана своей профессии, как большинство из них.
— Почему ты так считаешь?
— Она работает только половину рабочего дня. Хотя нет, это все же две трети. Предлог — семья. Но это полная чушь. Я хочу сказать, что у нас у всех есть семьи.
Джек кивнул, словно соглашаясь со словами Крэга, но на самом деле это было не так. Он подумал, что было бы совсем неплохо, если бы Крэг хотя бы на время последовал примеру Ноэль. Вполне вероятно, что он стал бы счастливее и больше внимания уделял детям и жене.
— Я спрашиваю о Ноэль Эверетт только потому, что она отметила любопытную деталь. По ее мнению, некоторые из «старомодных врачей», к коим она причисляет и себя, очень злы на тех, кто увлекся concierge-медициной. Это тебя удивляет?
— Нисколько. Думаю, что они просто завидуют. Не все могут переключиться на практику с предоплатой услуг. Это во многом зависит от типа пациентов.
— Ты хочешь сказать, что это зависит от того, состоятельны пациенты или нет?
— Да, это играет существенную роль, — согласился Крэг. — Такая медицина обеспечивает более приятный образ жизни, чем традиционная врачебная практика. Я зарабатываю больше, чем они, затрачивая при этом меньше времени и сил. Естественно, это вызывает зависть.
— А что случилось с твоими пациентами, когда ты сменил практику? Я имею в виду тех, кто не смог внести предоплату.
— Их передали тем, кто придерживается традиционной практики.
— То есть их в некотором смысле кинули.
— Ни в коем случае. Мы потратили массу времени, чтобы устроить их к другим врачам.
Джек не стал спорить, хотя и остался при своем мнении.
— Значит, ты считаешь, что Ноэль злится потому, что завидует?
— Иных причин я не вижу.
Джек мог назвать несколько причин, но развязывать дискуссию ему не хотелось.
— Пейшенс Стэнхоуп была твоей пациенткой и в старой практике?
— Нет. Она была пациенткой врача, который перешел на concierge-медицину. Теперь вся его практика практически перешла ко мне. Он во Флориде и очень болен.
— Значит, в некотором смысле ты унаследовал его практику?
— В некотором смысле да.
Алексис вернулась к столу.
— Рэндольф сейчас приедет, — сообщила она. — Идея аутопсии его заинтересовала, но он кое в чем сомневается. Ведь ее результаты, какие бы они ни были, надо будет предъявлять в суде.
Джек понимающе кивнул и посмотрел на Крэга.
— Крэг, ты помнишь, утром я высказал предположение, что твою пациентку могли придушить?
— Помню. И что?
— Это типичный пример мышления всех патологоанатомов. Я никого ни в чем не обвинял — лишь думал вслух, стараясь увязать центральный цианоз с остальными фактами. Теперь ты, видимо, это понимаешь, хотя в то время подобное допущение тебя встревожило.
— Теперь-то я понимаю. В последние дни я сам не свой. Поэтому прости.
— Тебе не за что извиняться. Я упомянул об этом только потому, что хочу задать еще один вопрос. Этот вопрос может показаться тебе таким же абсурдным, как и мое предположение. А возник он у меня после того, как Ноэль Эверетт сказала, что многие врачи злятся на тех, кто практикует concierge-медицину.
— Ты уже пробудил мое любопытство. Выкладывай!
— Крэг, а тебе не кажется, что тебя хотят подставить, воспользовавшись смертью Пейшенс Стэнхоуп? Что это выпад против всей concierge-медицины? В моих словах есть какой-нибудь смысл, или я опять оказался где-то за орбитой Плутона?
Уголки рта Крэга приподнялись в едва заметной улыбке. Улыбка становилась все шире и шире, и наконец он рассмеялся.
— Недостаток рациональности своего мышления ты, вне всякого сомнения, восполняешь творческим воображением.
— Пойми, это всего лишь риторический вопрос. Ответа я не жду. Просто поройся в архивах своей памяти и посмотри, не созвучно ли это каким-либо фактам, о которых ты забыл упомянуть.
— Ты допускаешь существование какого-то заговора? — спросила Алексис, изумившись не меньше, чем Крэг.
— Заговор подразумевает участие нескольких человек, — ответил Джек. — Помнишь, о чем ты просила меня, когда мы говорили по телефону? Я пытаюсь мыслить неординарно.
— Уж куда как неординарно, — вставил Крэг.
Звонок в дверь прервал их беседу. Алексис пошла открывать дверь. Когда она вернулась, ведя за собой Рэндольфа, Джек и Крэг веселились, изощряясь в остроумии. Алексис была приятно удивлена. Крэг уже несколько месяцев не улыбался.
Джека еще раз представили Рэндольфу. Первое знакомство состоялось утром у входа в зал суда. Алексис сказала тогда, что это ее брат, а сейчас сообщила адвокату и о его профессии.
— Рад снова с вами познакомиться, — сказал он улыбаясь.
— Взаимно, — ответил Джек, отвечая на рукопожатие.
Рэндольф держался безукоризненно. Безукоризненной была и его одежда — хорошо накрахмаленная, отглаженная белая оксфордская рубашка с длинными рукавами, брюки из легкой шерстяной ткани с острыми как нож стрелами и летний кашемировый свитер. Рэндольф был гладко выбрит (на щеках Крэга и Джека темнела вечерняя щетина), а его серебряные волосы были уложены так же тщательно, как и утром в суде.
— Мы можем сесть здесь за столом или пройти в гостиную, — сказала Алексис, глядя на Рэндольфа.
— Как вам будет угодно, — ответил тот. — Но нам следует поторопиться. Мне еще надо подготовиться к предстоящему заседанию суда.
Кончилось тем, что они расселись вокруг стола, за которым сидели до появления юриста.
— Алексис рассказала мне о вашем предложении провести аутопсию усопшей, — сказал Рэндольф. — Возможно, вы объясните мне, почему это нужно обсуждать в одиннадцатом часу ночи?
Он говорил в манере, которая у Джека всегда ассоциировалась с элитарными школами Новой Англии. Он вдруг понял, что Рэндольф именно тот тип человека, походить на которого так стремится Джордан. Почему он этого хотел, Джек понять не мог — адвокат казался ему холодным человеком и узником собственной чопорности.
Джек изложил доводы в пользу аутопсии, опустив все подозрения о коллективном заговоре и о возможности криминала. После этого он воспроизвел свое коронное резюме, что судмедэксперт всегда говорит от имени мертвых.
— Короче, — закончил Джек, — я надеюсь обнаружить патологические изменения, способные снять обвинения с Крэга или в крайнем случае доказать, что Пейшенс Стэнхоуп легкомысленно отнеслась к своему здоровью, отказавшись от полного обследования сердечной деятельности, рекомендованного ей лечащим врачом. Отказ имеет документальное подтверждение.
Джек глянул в холодные как арктический лед глаза Рэндольфа, чтобы понять его реакцию. Но глаза юриста ему ничего не сказали, как и рот: небольшой, почти лишенный губ — горизонтальный разрез между носом и подбородком.
— Есть ли у вас вопросы? — спросил Джек, надеясь спровоцировать хоть какую-нибудь реакцию.
— Нет, — ответил Рэндольф после продолжительного раздумья. — Вы изложили свою позицию лаконично и очень четко. Это довольно интересная возможность, которую я не принял во внимание. Но меня больше всего заботит вопрос о том, как представить в суде то, что вы можете обнаружить. Если будут обнаружены реабилитирующие факторы, я мог бы обратиться к суду с просьбой об отсрочке судебного разбирательства. Характер решения будет целиком зависеть от судьи.
— Нельзя ли меня представить в суде как свидетеля с неожиданными показаниями?
— Показания такого свидетеля должны опровергать уже полученные показания. Они не могут быть новыми.
— Я мог бы опровергнуть показания эксперта со стороны истца. Того, кто говорил о наличии врачебной халатности.
— Это будет некоторой натяжкой, но я понимаю, что вы хотите сказать. Решать в любом случае будет судья, и ему придется отклонять протесты адвоката истца. Борьба будет напряженной, и если мы получим это право, то истец получит основание для апелляции. Исходя из своего опыта работы с судьей Дейвидсоном, я предвижу еще одну сложность. Судья любит, чтобы дело двигалось без проволочек, и уже раздражен медленным ходом процесса. Не сомневаюсь, что он спешит закончить слушание. И каждое новое свидетельство, представленное в последний момент, он скорее всего воспримет в штыки.
Джек пожал плечами и, вопросительно вскинув брови, произнес:
— Значит, вы против?
— Не обязательно. Это уникальное дело с уникальными проблемами, и мы поступим глупо, если не воспользуемся фактами, способными повлиять на решение в благоприятную для нас сторону. Опровергающие показания могут служить аргументом в пользу нового судебного расследования. После апелляции, естественно. Однако опасаюсь, что шансы на обнаружение вами в ходе аутопсии чего-то существенного крайне малы. Короче говоря, я на шестьдесят процентов за и на сорок — против. Вы хотели узнать мое мнение, и вы его узнали.
Рэндольф поднялся, и все остальные последовали его примеру.
— Благодарю вас, что вы пригласили меня и ввели в курс дела, — сказал он, поочередно пожимая всем руки. — Встретимся в суде.
Алексис отправилась провожать юриста, а Крэг и Джек снова уселись за стол.
— Этот человек меня одурачил, — сказал Джек. — Когда я решил, что Рэндольф собирается выступить против аутопсии, он сказал, что согласен на вскрытие.
— Я тоже так подумал, — ответил Крэг.
— В результате нашего короткого совещания я пришел по крайней мере к одному определенному выводу — тебе не следует менять адвоката, — сказал Джек. — Рэндольф, конечно, напыщенный индюк, но умен, а за лощеным видом джентльмена скрывается настоящий боец. Он рвется в победители. Во всяком случае, так мне показалось.
— Мне очень важно твое мнение о нем, — ответил Крэг, — очень бы хотелось его разделять.
Вернулась Алексис. Она была явно чем-то недовольна.
— Почему ты не рассказал ему о своей стычке с Тони Фазано и его угрозах в твой адрес?
— Я не хотел смешивать разные гарниры, — ответил Джек. — По той же причине я не стал излагать свои теории о преступном заговоре и пересказывать биографию Джордана Стэнхоупа.
— А я думаю, что угроза Тони имеет большое значение, — не сдавалась Алексис. — Неужели это тебя не беспокоит?
— По правде говоря, не очень. Тони Фазано взял на себя все расходы по ведению дела, и теперь тревожится за свои вложения. Он наказал меня за то, что слишком много болтаю.
— Не знаю, — ответила Алексис. — Меня это тревожит.
— Что ж, ребята, — сказал Джек, — настала минута либо отправиться на рыбалку, либо срезать блесну. Я забыл упомянуть об одной вещи. На собственном опыте я сумел убедиться в том, что присяжные хоть и принимают решения нутром, но факты любят. Результаты аутопсии — факты, за которые можно ухватиться, в отличие от эфемерных показаний, которые можно трактовать по-разному. Имейте это в виду.
— Если тебя действительно, как ты говоришь, не беспокоят угрозы Тони, то я за аутопсию, — сказала Алексис.
— А как ты, Крэг? — спросил Джек. — Ты в этом деле главный, тебе и решать. Твой голос перевешивает все остальные.
— Мое мнение не изменилось, — ответил Крэг. — Я опасаюсь, что в результате вскрытия мы можем узнать нечто такое, чего знать не хотим. Но я не намерен голосовать против вас двоих и против Рэндольфа. — Он поднялся из-за стола. — А теперь я отправляюсь наверх, чтобы оказаться в объятиях сильного и нежного снотворного. Учитывая, что завтра будут выступать эксперты истца — Джордан Стэнхоуп и, возможно, Леона Раттнер — денек мне предстоит трудный.
Когда Крэг ушел, брат и сестра несколько минут молча сидели за столом, погрузившись в собственные мысли. Первым молчание нарушил Джек. Взяв в руки бутылку с остатками виски, он сказал:
— Смешивание крепкого напитка с сильнодействующим снотворным — дело опасное.
— Не стану спорить.
— Тебя не тревожит, что Крэг может сильно навредить своему здоровью?
— Ты имеешь в виду передозировку?
— Да. Либо преднамеренную, либо случайную, — ответил Джек, вспомнив то время, когда, страдая от депрессии, сам боролся с мыслями о самоубийстве.
— Конечно, тревожит, — ответила Алексис. — Но в данном случае его спасает нарциссизм. Самовлюбленные люди обычно не наносят себе вреда. Кроме того, его депрессия не такова, чтобы затуманивать сознание. Он может вести себя абсолютно нормально, как, например, этим вечером. Крэг этого никогда не признает, но ты, приехав сюда, поднял его дух. Ты заботишься о нем, и он тебя уважает.
— Это прекрасно. А тебе известно, какое снотворное он употребляет?
— Обычное. Я строго слежу за этим. Стыдно признаться, но я за его спиной даже пересчитываю таблетки.
— Здесь нечего стыдиться. Это необходимая предосторожность.
— Тем не менее, — сказала Алексис. — Я, пожалуй, поднимусь наверх, посмотрю, как там девочки, и сама отправлюсь спать. Мне не хочется тебя оставлять, но если завтра будет выступать Леона Раттнер, день для меня окажется особенно тяжким.
— Обо мне не беспокойся, — ответил Джек, вставая из-за стола. — Я тоже устал, но все же хочу перечитать некоторые показания. Я не могу отделаться от мысли, что пропустил что-то такое, что следует держать в памяти, проводя аутопсию.
— Я тебе не завидую, — сказала Алексис, — ведь тебе придется вскрывать тело, погребенное почти год назад. И как ты только можешь заниматься подобным делом изо дня в день? По-моему, это отвратительно.
— Я понимаю, что это звучит цинично, а может быть, даже и жутковато, но это захватывающее занятие. Каждый день я узнаю что-то новое. И вдобавок у меня никогда не бывает проблемных пациентов.
— Не напоминай мне о проблемных пациентах, — остановила его Алексис. — Доброй ночи, Джек.
Когда Алексис поднялась наверх, на плечи Джека опустилась тишина большого дома. Несколько минут он размышлял о признании сестры, что она рада кончине пациентки. Она дала понять, что Пейшенс Стэнхоуп виновата в том, что Крэг ушел из дому. Джек, не зная, что думать, печально покачал головой. Он допил пиво и спустился к себе, чтобы взять папку с документами и сотовый телефон. Затем он поднялся в кабинет, где провел прошлую ночь. Здесь ему было уютно.
Разместившись в том же кресле, что и вчера, он открыл телефон. Джеку очень хотелось услышать голос Лори, но он опасался получить неизбежный выговор после своего сообщения о предстоящей аутопсии. Был поздний вечер вторника, и это означало, что до пятницы оставалось всего два дня. Джек уже звонил Келвину и сообщил, что в среду в Нью-Йорк не вернется. Келвин мог сказать об этом Лори, а она терпеть не могла узнавать новости из чужих уст. Пока налаживалась связь, Джек, поудобнее устроившись в кресле, оглядел полки на противоположной стене. Его взгляд задержался на старомодном кожаном саквояже и портативном электрокардиографе.
— Наконец-то я слышу голос путешественника, — весело сказала Лори. — Я знала, что ты сейчас позвонишь.
Джек извинился за поздний звонок, пояснив, что ему пришлось ждать важного решения.
— Какого решения?
Джек набрал полную грудь воздуха.
— Решения о том, проводить ли вскрытие пациентки, смерть которой явилась причиной иска к Крэгу.
— Вскрытие? — с ужасом переспросила Лори. — Джек, сейчас вторник. Церемония назначена на час тридцать в пятницу. Думаю, что нет необходимости напоминать, что в четверг ты должен быть дома.
— Я знаю, что времени у меня в обрез. Я постоянно держу это в уме. Так что не беспокойся.
— Джек! Ну почему ты так со мной поступаешь?
Джек подробно рассказал Лори о ходе процесса, о том, что узнал из документов, и о том, что случилось за день, опустив эпизод с Франко. Лори не прерывала его до самого конца. Когда он замолчал, она его просто изумила.
— Ты не хочешь, чтобы я прилетела в Бостон, чтобы помочь тебе с аутопсией?
Пожалев, что их разделяют сотни миль и он не может ее обнять, Джек сказал:
— Спасибо за предложение, но в помощи нет необходимости. Вскрытие будет несложным, если в фоб не попала вода.
— Держи меня в курсе. Уверена, что, действуя командой, мы справимся быстрее.
Они немного пошептались, а затем, заверив Лори, что обязательно будет держать ее в курсе, Джек отключил телефон. Он уже собирался открыть папку с документами, но его взгляд снова задержался на докторском саквояже. Джек подошел к полке. Джек, как он уже сказал Алексис, более чем сдержанно относился к домашним визитам, считая их потерей драгоценного времени. Врач вынужден работать без того диагностического оборудования, которым располагает клиника. Однако, вспомнив, что в письменных показаниях есть упоминание о комплекте для анализа биомаркеров, подтвердившего наличие инфаркта, он вдруг подумал, что комплект этот мог быть устаревшим. Хотя, если быть до конца честным, Джек никогда не слышал о существовании подобного комплекта. Естественно, его снедало любопытство. Сняв саквояж с полки, он перенес его на рабочий стол Крэга. Повернув лампу так, чтобы лучше увидеть содержимое, Джек открыл саквояж. Изнутри он напоминал ящик с рыболовными принадлежностями. На его стенках было несколько карманов, а на дне Джек обнаружил прибор для измерения кровяного давления, отоскоп, офтальмоскоп и еще какие-то приборы. Джек взял офтальмоскоп, и на него накатила волна воспоминаний.
Положив прибор на место, он продолжил осмотр содержимого саквояжа: физиологический раствор для внутривенного вливания, трубки, термометр, аптечка, средства для остановки кровотечения и перевязочные материалы. В углу Джек обнаружил искомый комплект. Он достал его и прочитал надпись на коробке. Потом открыл коробку и вытащил инструкцию. Ознакомившись с ее содержанием, Джек был вынужден изменить свое отношение к домашним визитам. С таким набором врач мог чувствовать себя в любом доме так же уверенно, как и в своем кабинете.
Он сунул инструкцию в коробку и положил комплект в саквояж. На дне он нащупал какой-то мусор и пустые ампулы из-под атропина и адреналина. Интересно, не хранились ли они здесь с того времени, когда Крэг был у Пейшенс Стэнхоуп? Судя по записям, оба эти лекарства тогда использовались. Затем Джек обнаружил маленькую пробную капсулу с антидепрессантом. На этикетке указывалось, что в капсуле содержится шесть таблеток. Тут же стояло имя Пейшенс Стэнхоуп. Джек открыл капсулу и увидел пять светло-голубых таблеток. Закрыв капсулу, он вернул ее на место.
Джеку показалось, что он слышит шаги, и ему стало стыдно, что он роется в чужих вещах, пусть даже в докторском саквояже. Что ни говори, но он, как гость, нарушил доверие своих хозяев. Испуганно закрыв саквояж и втиснув его на полку, Джек почти бегом вернулся к креслу, плюхнулся в него и положил на колени папку с материалами дела.
Он успел как раз вовремя. Несколько мгновений спустя в кабинет вошел Крэг. На нем был банный халат, а на ногах шлепанцы без задника. Крэг прошел через комнату и занял второе кресло.
— Надеюсь, я тебя не потревожил, — сказал Крэг.
— Не говори глупости, — ответил Джек. Он заметил, что Крэг говорит монотонным голосом (чего не было, когда он выходил из-за стола) и что его руки бессильно висят вдоль тела словно у паралитика. Было ясно, что он уже принял снотворное, явно не поскупившись на дозу.
— Я просто хочу поблагодарить тебя за то, что ты приехал в Бостон. Знаю, что вчера вечером и сегодня утром я был не очень гостеприимным хозяином.
— Никаких проблем. У меня хватает ума понять, в каком ты сейчас состоянии.
— Кроме того, я хочу сказать, что полностью поддерживаю идею аутопсии.
— Значит — единогласно! Теперь мне остается надеяться, что получу нужный результат.
— Я высоко ценю твои усилия. — Крэг с трудом поднялся с кресла и, пытаясь установить равновесие, несколько раз покачнулся.
— Я заглянул в твой саквояж, — сказал Джек, чтобы снять груз со своей совести. — Надеюсь, ты не возражаешь?
— Конечно, нет. Может быть, тебе надо какое-нибудь лекарство? У меня хорошая аптечка.
— Нет! Меня интересовал комплект для анализа биомаркеров. Я даже не знал о его существовании.
— За техническими достижениями угнаться очень трудно. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответил Джек.
С того места, где он сидел, был хорошо виден длинный коридор, по которому медленно, словно зомби, двигался Крэг. Впервые Джеку стало жалко этого человека.
Это утро в доме Бауманов оказалось таким же сумбурным, как и предыдущее, — Меган и Кристина пикировались по поводу какого-то предмета туалета. Но на сей раз роли поменялись: поделиться отказалась Меган — и Кристина в слезах умчалась наверх.
Спокойной оставалась только Алексис. Именно она была тем стержнем, который соединял семью. Сонный Крэг почти не говорил, видимо, не оправившись от действия снотворного, принятого после виски.
Когда девочки ушли в школу, Алексис спросила у Джека:
— Как с транспортом? Ты поедешь с нами или отправишься самостоятельно?
— Отправлюсь самостоятельно. Сначала в похоронную контору «Лэнгли и Пирсон». Отвезу туда подписанное Джорданом согласие. — Он не стал говорить сестре, что надеялся к концу дня немного погонять мяч.
— Что же, в таком случае увидимся в суде.
— Я на это рассчитываю, — ответил Джек, хотя в его душе теплилась надежда, что Гарольд Лэнгли совершит чудо и достанет останки усопшей уже утром. Если чудо произойдет, Джек сможет, закончив аутопсию, получить основные результаты уже к полудню, передать их Крэгу и Алексис и улететь домой в Нью-Йорк. В четверг он разберется с делами на работе и отправится в путешествие в субботу.
Джек выехал раньше Крэга и Алексис. Он направился в сторону скоростного шоссе, решив, что без труда отыщет дорогу в контору, поскольку уже побывал там. Но он ошибся. Он кружил минут сорок пять, хотя по прямой от дома сестры до похоронной конторы было не более пяти миль. Бормоча под нос проклятия, Джек наконец добрался до парковки.
Машин было значительно больше, чем вчера. Обойдя здание и увидев, что на веранде топчется народ, Джек догадался, что готовятся похороны. Его догадка подтвердилась, когда он вошел в холл. В зале для прощания суетились какие-то люди; кто-то раскладывал цветы, другие расставляли в ряды складные стулья. На катафалке стоял гроб с покойным. Звучала знакомая музыка.
— Вы не желаете поставить свою подпись в книге прощаний? — тихо, скорбным тоном спросил у Джека какой-то человек.
— Я ищу главу конторы.
— Я директор конторы. Меня зовут Локли Пирсон, и я к вашим услугам.
Джек пояснил, что ему нужен мистер Гарольд Лэнгли, и его направили в кабинет Гарольда. Гарольд сидел за письменным столом.
— Действующий мистер Стэнхоуп подписал разрешение, — сказал Джек, не тратя времени на светскую беседу. Передавая Гарольду бумагу, он добавил: — Теперь надо как можно скорее доставить тело сюда, в комнату для бальзамирования.
— Утром мы проводим церемонию прощания. Когда она завершится, я безотлагательно займусь вашим делом.
— Есть ли какие-нибудь шансы на то, что это произойдет сегодня? Мы действительно очень ограничены во времени.
— Вы помните, доктор Стэплтон, что в это дело вовлечены городские власти, фирма по сооружению склепов, персонал кладбища и так далее и так далее. В обычных обстоятельствах на это ушла бы по меньшей мере неделя.
— Неделя исключается! — с нажимом произнес Джек. — Это должно быть сегодня. Самое позднее — завтра.
Джек содрогнулся при мысли о том, что ему придется ждать до четверга и что ему придется сказать об этом Лори.
— Боюсь, что это невозможно.
— Быть может, пятьсот долларов сверх вашего обычного гонорара помогут преодолеть трудности?
Джек внимательно наблюдал за реакцией Гарольда. Своей неподвижностью он очень напоминал человека, страдающего болезнью Паркинсона, а его губы были точной копией губ Рэндольфа.
— Я могу лишь сказать, что приложу чрезвычайные усилия. Никаких обещаний дать не могу.
— Это все, что я смею у вас просить, — сказал Джек, вручая Гарольду одну из своих визитных карточек. — Да, кстати, как вы думаете, в каком состоянии может находиться тело?
— Знаю совершенно точно, — решительно ответил Гарольд. — Тело должно пребывать в первоначальном состоянии. Бальзамирование мы, как всегда, провели весьма тщательно, труп положен в дорогой гроб, а сам гроб опущен в бетонный склеп.
— А что вы можете сказать о самом месте захоронения? Есть там грунтовые воды?
— Таковые отсутствуют. Место захоронения находится на вершине холма. Мистер Стэнхоуп лично выбирал место для себя и своей семьи.
— Сообщите мне, как только вам что-то станет известно.
— Можете не сомневаться.
Когда Джек выходил из конторы, толпящиеся на террасе люди начали молча выстраиваться в очередь. Усевшись в машину, Джек снова обратился к карте, которую Алексис смогла значительно улучшить. Она очень смеялась, узнав, что брат пытается сориентироваться в городе с помощью этой карты. Теперь путь Джека лежал в городское управление судмедэкспертизы. Интенсивность движения заметно снизилась, и до места Джек добрался сравнительно быстро.
Сидящая на приеме девушка его хорошо запомнила и сразу сообщила, что доктор Уайли находится в прозекторской, и, не дожидаясь просьбы, предложила ему спуститься вниз.
Санитар проводил Джека в приемную прозекторской. Джек увидел двоих человек в гражданской одежде — один был темнокожий, другой — белый и, судя по малиновому цвета лица, ирландец. Остальные были облачены в защитные костюмы. Джек скоро узнал, что в гражданской одежде были детективы, которых интересовал результат текущего вскрытия.
Джеку выдали защитный костюм. Прозекторская, как и все остальное в Бостонском управлении судмедэкспертизы, была верхом совершенства, и по сравнению с ней нью-йоркская казалась безнадежным анахронизмом. Здесь стояли пять столов, три из которых были заняты. У самого дальнего стояла Латаша. Увидев Джека, она поманила его рукой.
— Я почти закончила, — произнесла Латаша из-за пластиковой маски, — и подумала, что вам, возможно, захочется взглянуть.
— Что у вас здесь? — спросил Джек, которого всегда интересовала работа коллег.
— Женщина, пятьдесят лет, найдена мертвой в собственной постели, после того как ее посетил человек, с которым она познакомилась через Интернет. Спальня была в беспорядке, что предполагает борьбу. Прикроватная тумбочка была повалена, а лампа сломана. Детективы считают, что это убийство. На лбу у линии волос — глубокая рана.
Джек наклонился, чтобы лучше рассмотреть рану. Она была круглой и вдавленной, словно по голове ударили молотком.
Латаша рассказала, что сумела установить, что это было не убийство, а несчастный случай. Женщина, поскользнувшись на небольшом коврике, лежавшем рядом с кроватью на лакированном полу, всем своим весом рухнула на стол и ударилась лбом о стержень абажура. Стержень абажура был довольно высоким и заканчивался диском, напоминающим по форме головку молотка.
Работа коллеги произвела на Джека хорошее впечатление, о чем он не преминул сказать Латаше.
— Пока все, — улыбнулась она. — Чем могу вам помочь?
— Я хочу воспользоваться вашим предложением и позаимствовать материалы для аутопсии. Вскрытие состоится, если они успеют извлечь тело из земли. Аутопсию я собираюсь провести в похоронной конторе «Лэнгли и Пирсон».
— Если вы намерены сделать это в нерабочее время, я вам охотно помогу. Я прихвачу с собой костную пилу.
— Неужели? — Такой щедрости Джек не ожидал. — Буду счастлив воспользоваться вашей помощью.
— Дело, как я поняла, очень интересное. Позвольте представить вас моему шефу, доктору Кевину Карсону.
Работающий за первым столом доктор оказался тощим, долговязым и очень приятным типом, с акцентом южанина. Он сразу же сказал, что хорошо знает начальника Джека, и одобрил желание коллеги помочь ему обработать образцы и сделать токсикологический анализ, если таковой потребуется. Доктор Карсон сказал, что пока они сами не проводят подобных анализов, но у них есть доступ в превосходную университетскую лабораторию, работающую круглые сутки семь дней в неделю.
— Передайте вашему шефу привет из Бостона, — сказал Кевин, возвращаясь к прерванной работе.
— Непременно, — ответил Джек и, хотя Кевин уже склонился над трупом, добавил: — Благодарю за помощь и поддержку.
— У вас приятный босс, — сказал Джек, когда он и Латаша вышли из прозекторской.
— Да, он очень славный.
Спустя пятнадцать минут Джек грузил в машину необходимые для аутопсии материалы. Прежде чем сесть за руль, он сунул в бумажник визитку Латаши с номером мобильного телефона. Хотя Алексис порекомендовала ему парковку у Фенл-холла, Джек предпочел вернуться на знакомую стоянку рядом с мэрией — так машину было проще найти. Кроме того, ему хотелось немного прогуляться.
Входя в зал судебных заседаний, Джек постарался закрыть за собой дверь как можно тише. В этот момент судебный секретарь приводил к присяге очередного свидетеля. Джек расслышал имя. Это был доктор Герман Браун.
Джек увидел затылки Крэга и Джордана, а рядом с ними — головы адвокатов и их помощников. Присяжные, как и на прошлом заседании, томились от скуки, но зато судья выглядел очень занятым. Он перебирал какие-то бумаги, вглядывался в них и раскладывал в только ему одному ведомом порядке. Проделывал он это с таким видом, словно в зале суда, кроме него, вообще никого не было. Джек оглядел зал и тут же увидел Франко. С того места, где стоял Джек, глаза Франко под надбровными дугами неандертальца казались глубокими черными провалами.
Понимая, что поступает вопреки здравому смыслу, Джек широко улыбнулся ему и помахал рукой. Провоцировать этого типа было глупо, но он не смог удержаться. К нему вновь вернулась жажда безрассудного риска, которую он испытывал много лет, пытаясь справиться с депрессией. Стремление к опасности служило для него защитным механизмом, что обычно свойственно очень молодым людям. Джеку показалось, что мышцы Франко напряглись, но он не был в этом уверен. Верзила еще несколько секунд жег его взглядом, а затем переключил внимание на своего босса, который поднялся из-за стола истца и направился к трибуне.
Обругав себя за то, что провоцирует охранника, Джек решил найти какую-нибудь хозяйственную лавку, чтобы купить там перечный спрей. Если суждено случиться второй стычке, то Джеку не хотелось пускать в ход кулаки. Разница в весовых категориях была слишком велика и кулачный бой вряд ли можно было считать справедливым.
Джек продолжал изучать присутствующих. Он снова удивился их количеству. Интересно, сколько среди них недоумков, которые приходят в суд, чтобы получить кайф от созерцания того, как другие получают взбучку. Особенно если эти другие богаты и благополучны. Подобные типы чем-то похожи на наркоманов, и процветающий врач Крэг был для них настоящим стимулятором.
В конце концов Джек увидел Алексис. Она сидела в первом ряду у стены, недалеко от ложи присяжных. Как показалось Джеку, рядом с ней было одно свободное место. Он спустился вниз к барьеру, а затем, извинившись, направился к сестре. Заметив его, Алексис убрала вещи, которые положила рядом с собой на пустующее место. Джек положил ей руку на плечо, приветствуя, а затем сел.
— Как твои успехи? — шепотом спросила Алексис.
— Прогресс, как мне кажется, налицо, но теперь от меня мало что зависит. Как идут дела здесь?
— Так же как и вчера. Начало затянулось, судья решал какие-то мифические юридические проблемы. Первой свидетельницей была доктор Ноэль Эверетт.
— Думаю, что для нас это не очень хорошо.
— Ты прав. Она профессионал, вдумчивая и внимательная. И она не только живет в этой округе, но и участвовала в реанимации больной. А это дополнительный вес. Тони, надо признать, отлично провел допрос. Его вопросы и ее ответы вызвали большой интерес у присяжных. Я даже заметила, как трое из них в какой-то момент одобрительно закивали. Это плохой знак. По сути, ее показания мало чем отличались от показаний доктора Уильяма Тардоффа, но эффект произвели гораздо больший. Ноэль Эверетт выглядела врачом, у которого всем хотелось бы лечиться.
— Как Рэндольф провел перекрестный допрос?
— Не так эффектно, как допрос доктора Тардоффа, но если честно, то он мало что мог сделать. По-моему, ему хотелось как можно скорее убрать доктора Эверетт со свидетельского места.
— Да, видимо, это был самый правильный вариант. Проблема concierge-медицины затрагивалась?
— О да. Рэндольф пытался протестовать, но судья Дейвидсон протест отклонил.
— Вопрос о цианозе возникал?
— Нет. А почему ты спросил?
— Цианоз не выходит у меня из головы. И именно им я займусь в первую очередь, когда начну аутопсию. Если, конечно, начну.
Какое-то шестое чувство заставило Джека обернуться и посмотреть на Франко. Тот снова пожирал Джека взглядом, а его физиономия была искажена зловещей ухмылкой. С того места, где находился Джек, была видна левая сторона лица Франко. И Джек заметил, что она была такой же багровой, как и у него самого. Так что первый раунд, судя по виду противников, закончился вничью.
Откинувшись на спинку жесткой дубовой скамьи, Джек стал следить за происходящим. Тони стоял за трибуной, а доктор Браун находился на свидетельском месте. У подножия судейского стола — стенографистка. Тони перечислял весьма впечатляющие научные и клинические достижения свидетеля. Доктор Браун был не только главным кардиологом Бостонской мемориальной больницы, но и являлся заведующим кафедры кардиологии медицинского факультета Гарварда.
Рэндольф несколько раз вставал, пытаясь остановить процедуру представления свидетеля, поскольку та отнимала слишком много времени, но Тони настоял на своем. Он старался произвести впечатление на присяжных и, надо признаться, преуспел. Все постепенно поняли, что найти эксперта, который разбирается в проблемах кардиологии лучше, чем этот, просто невозможно. Вид доктора Брауна и его манера держаться усиливали его авторитет. Доктор Браун выглядел заботливым, добрым и мягким. Он был похож на человека, готового свернуть с дороги, чтобы положить в гнездо выпавшего из него птенчика. Держался он прямо, а его серебряные, как у Санта-Клауса, волосы были аккуратно подстрижены и хорошо уложены. И вся его одежда имела привычный, уютный вид. Когда Тони Фазано вынуждал его говорить о своих наградах, званиях и научных достижениях, доктор Браун смущался, и все видели, что ему неловко демонстрировать свои успехи.
— Почему этот обитатель медицинского Олимпа выступает свидетелем со стороны истца? — шепотом спросил Джек у Алексис.
Но это был риторический вопрос, и ответа он не ждал. Не связано ли это каким-то образом с оброненной Ноэль Эверетт фразой о «старомодных докторах», недовольных теми врачами, которые практикуют concierge-медицину? Возможно, доктор Браун принадлежит именно к этой группе медиков, потому что сама концепция concierge-медицины противоречит идее, которую хотят внедрить в жизнь академические круги. А доктор Браун представляет интересы научных кругов.
— Доктор Браун, — продолжал Тони Фазано, впившись толстыми пальцами в края трибуны, — прежде чем мы перейдем к печальной кончине Пейшенс Стэнхоуп — кончине, которую можно было бы избежать…
— Протестую, — решительно произнес Рэндольф. — Не установлено, можно ли было избежать смерти или нет.
— Протест принимается! — объявил судья Дейвидсон. — Перефразируйте!
— Прежде чем мы перейдем к печальной кончине Пейшенс Стэнхоуп, я хотел бы спросить, имели ли вы до этого прискорбного события контакты с ответчиком, доктором Крэгом Бауманом?
— Да, имел.
— Не могли бы вы рассказать о характере этих контактов?
— Протестую, ваша честь! — решительно заявил Рэндольф. — Это не имеет отношения к делу. А если каким-то непостижимым образом имеет, то я дам отвод доктору Брауну как эксперту ввиду его возможной предвзятости.
— Советники, подойдите, пожалуйста, ко мне.
Оба адвоката покорно подошли к возвышению.
— Я буду весьма недоволен, если сегодня повторится то, что произошло в понедельник, — сказал судья Дейвидсон. — Вы опытные юристы. Поэтому ведите себя соответствующим образом. Вы оба хорошо знаете правила. Теперь относительдопроса. Мистер Фазано! Насколько я понимаю, у вас достаточно оснований для продолжения допроса именно в таком ракурсе?
— Совершенно верно, ваша честь. Я привлекаю внимание суда к унизительной аббревиатуре П.П. Доктор Браун может пролить свет на развитие некоторых особенностей характера доктора Баумана во время последних трех лет обучения в университете и в ходе повышения квалификации в качестве интерна. Из последующих показаний доктора Брауна вы узнаете, что это напрямую связано с делом Пейшенс Стэнхоуп.
— Хорошо, я позволю вам продолжать допрос, — сказал судья. — Но требую, чтобы эта связь была установлена как можно быстрее. Я ясно выразился?
— Предельно ясно, ваша честь, — сказал Тони, не скрывая самодовольной улыбки.
— Не надо так демонстративно страдать, — сказал судья, обращаясь к Рэндольфу. — Ваш протест зафиксирован в стенограмме. Я думаю, если заверения мистера Фазано о необходимости таких показаний соответствуют истине, то их доказательная сила перевешивает риск предвзятости. Я признаю, что это всего лишь допущение, но именно поэтому я здесь и нахожусь. В качестве компенсации я предоставлю защите самые широкие права при перекрестном допросе. Что касается предвзятости, то ее наличие легко можно было определить во время досудебного расследования, но ничего подобного установлено не было. Но это можно будет еще раз проверить в ходе перекрестного допроса.
Кроме того, необходимо ускорить ход процесса, — продолжал судья Дейвидсон. — Я отвел на него неделю, а сегодня уже среда. Ради присяжных и ради моего дальнейшего расписания я хочу завершить его в пятницу, если, конечно, не возникнет каких-то чрезвычайных обстоятельств.
Оба адвоката понимающе кивнули. Рэндольф вернулся к столу ответчика, а Тони — на трибуну.
— Протест отклоняется, — сказал судья, — продолжайте.
— Доктор Браун, — Тони откашлялся, — не могли бы вы рассказать присяжным о характере ваших контактов с ответчиком?
— Мы познакомились с доктором Бауманом, когда он стажировался по курсу внутренних болезней в Бостонской мемориальной больнице. Я был его наставником. В то время доктор Бауман был студентом третьего курса медицинского факультета.
— Не могли бы вы пояснить, что это означает, поскольку ни один из наших уважаемых присяжных не имеет медицинского образования? — Эти слова Тони сопроводил широким жестом в сторону присяжных. Некоторые одобрительно закивали, остальные обратились в слух. Лишь водопроводчик, опустив голову, рассматривал свои ногти.
— Внутренние болезни — самая сложная и самая важная часть учебной программы третьего курса и, возможно, всего обучения. За время стажировки студенты впервые получают возможность длительного общения с пациентами — начиная с поступления больного и кончая его выпиской. Они участвуют в диагностировании и терапии под строгим контролем штатных докторов больницы и, естественно, наставника.
— Какой была группа студентов, в которую входил доктор Бауман? Большой или не очень?
— Малочисленной. Шесть человек, если быть точным. Обучение шло очень интенсивно.
— И вы, как наставник, встречались с ними регулярно?
— Ежедневно.
— И следовательно, могли следить за успехами каждого из студентов, не так ли?
— Да, в значительной степени. Это очень важный момент в жизни каждого студента, поскольку начинается его превращение из ученика в мастера.
— И профессиональные качества, развитию которых способствуете, формируются именно тогда?
— Безусловно.
— И как же вы участвуете в развитии этих качеств?
— Как наставник я учу их относиться к пациентам так, как того требует медицинская этика, а не так, как к ним часто относятся перегруженные работой и утомленные штатные врачи больницы.
— Неужели между теорией и практикой существует столь разительное отличие? — с подчеркнутым недоверием спросил Тони. — И не могли бы вы разъяснить нам суть этого отличия?
— Тот, кто готовится стать врачом, должен освоить и уметь применять знания, полученные при обучении. Медицина быстро развивается. И настоящий врач должен идти с ней в ногу. Врачи иногда забывают о гуманистических аспектах своей деятельности, а ведь именно они лежат в основе их профессионализма. У них появляется защитный механизм, позволяющий им спокойно относиться к страданиям и смерти, что вряд ли можно считать проявлением психологического здоровья.
Тони, прекрасно разыгрывая недоумение, покачал головой.
— Поправьте меня, если я ошибаюсь. Означает ли это, что для части студентов ценность отдельного человека как бы снижается? Или, если говорить совсем упрощенно, они перестают замечать отдельные деревья, уделяя все свое внимание лесу.
— Допускаю, — ответил доктор Браун. — Но очень важно не упрощать это явление.
— Мы постараемся, — сказал Тони с коротким смешком, вызвавшим улыбки на лицах некоторых присяжных. — А теперь позвольте вернуться к нашему ответчику, доктору Крэгу Бауману. Как он себя проявил во время стажировки в больнице на третий год своего обучения?
— В целом блестяще. В группе из шести студентов он был самым знающим и значительно лучше подготовленным. Его ответы часто приводили меня в изумление. В моей памяти сохранился эпизод, когда я поинтересовался у студентов, какое количество азота находится в мочевине одного из пациентов.
— Это результат лабораторного анализа? — спросил Тони.
— Да. Но вопрос был риторическим, поскольку я всего лишь хотел подчеркнуть, что информация о состоянии почек является ключевой при лечении пациента. Доктор Бауман мгновенно назвал результаты анализа, и я даже подумал, что он его выдумал, прибегнув к обычной уловке студентов скрыть свою неподготовленность. Позже я проверил, и ответ оказался точным.
— И доктор Бауман получил по итогам стажировки хорошую оценку?
— Он получил А. Высшую.
— И в то же время вы ввели некоторое ограничение при определении его квалификации. Вы написали: «В целом отлично». Не так ли?
— Да, так.
— Не могли бы вы сказать почему?
— У меня возникли некоторые сомнения, когда он стал врачом-интерном в Мемориальной больнице Бостона, а я был его руководителем.
— И какого рода сомнения у вас возникли?
— У меня создалось впечатление, что некоторые черты его характера…
— Протестую! — воскликнул Рэндольф. — Свидетель не является ни психиатром, ни психологом.
— Протест отклоняется, — сказал судья Дейвидсон. — Свидетель, будучи врачом, соприкасался с этими областями медицины, и его познания в них могут быть проверены в ходе перекрестного допроса. Свидетель может продолжать.
— У меня создалось впечатление, что желание доктора Баумана во всем преуспеть привело к тому, что он считал пациентов орудием конкуренции. Он искал для себя наиболее сложных больных, чтобы его доклады были насыщенными и вызывали наибольшее одобрение.
— Иными словами, у вас создалось впечатление, что доктор Бауман использует пациентов в карьерных целях?
— В целом да.
— И подобное отношение не соответствует современной концепции профессионализма?
— Совершенно верно.
— Благодарю вас, доктор, — сказал Тони, выдержал паузу и неторопливо посмотрел на каждого из присяжных, справедливо полагая, что зрительный контакт позволяет лучше усвоить показания.
Джек склонился к Алексис и прошептал ей на ухо:
— Теперь я понял твои замечания о Тони Фазано. Этот парень действительно хваткий. Теперь он поставил себе на службу не только concierge-медицину, но и науку.
— Меня очень беспокоит, что он превращает успехи Крэга в пороки, понимая, что Рэндольф будет доказывать обратное.
Возобновив допрос, Тони сосредоточился на усопшей Пейшенс Стэнхоуп. Отвечая на его вопросы, доктор Браун подтвердил, что начинать лечение инфаркта следует как можно скорее и что, судя по истории болезни миссис Пейшенс Стэнхоуп, шансы на благополучный исход существенно снизились в результате задержки с подтверждением диагноза со стороны доктора Крэга Баумана.
— Еще несколько вопросов, доктор Браун, — сказал Тони. — Вы знакомы с доктором Уильямом Тардоффом?
— Да, знаком.
— Знакомы ли вы с доктором Ноэль Эверетт, и известно ли вам, что она обучалась в Университете Тафта?
— На оба вопроса ответ будет утвердительным.
— Удивляет ли вас, что три эксперта в области кардиологии, обучавшихся в трех различных, но одинаково престижных университетах, едины в своем мнении, что действия доктора Баумана в случае с Пейшенс Стэнхоуп не соответствовали признанным стандартам?
— Нет, не удивляет. Они просто еще раз подтвердили, что при инфаркте миокарда необходимо как можно раньше приступить к полноценному лечению.
— Спасибо, доктор. У меня вопросов больше нет, — сказал Тони и, собрав с трибуны бумаги, прошествовал к столу истца. Его помощница и Джордан, выражая свое восхищение, похлопали его по плечу.
Рэндольф, неторопливо выпрямившись во весь свой внушительный рост, направился к трибуне. Прежде чем приступить к допросу, он одернул пиджак и водрузил обутую в тяжелые, на толстой подошве, ботинки ногу на медную нижнюю перекладину трибуны.
— Доктор Браун, — начал Рэндольф, — я полностью разделяю ваше мнение о том, что существует полное единогласие в вопросе, когда следует начинать лечение инфаркта миокарда. Его действительно следует начинать как можно быстрее в лечебном учреждении, обладающем необходимым оборудованием и достаточными возможностями. Но суд рассматривает иную проблему. Суд рассматривает вопрос о том, отвечали ли действия доктора Брауна признанным медицинским стандартам.
— Нанося домашний визит, вместо того чтобы встретить пациентку в больнице, он задержал лечение, — ответил Браун.
— Но до появления доктора Баумана в доме Стэнхоупов точный диагноз установлен еще не был. Не так ли?
— Согласно письменным показаниям истца доктор Бауман сказал ему, что у его супруги инфаркт.
— Да, таковы показания истца, — согласился Рэндольф. — Однако в письменных показаниях ответчика прямо сказано, что он, имея подозрения на инфаркт миокарда, не утверждал, что инфаркт уже случился. Если бы инфаркта не оказалось, то вопрос о задержке не стоял. Разве не так?
— Да, так. Но инфаркт был. Это зафиксировано в документах. Кроме того, в истории болезни говорится об испытаниях под нагрузкой. Значит, подозрения на инфаркт были?
— Я хочу сказать лишь то, что доктор Бауман точно не знал, случился ли у Пейшенс Стэнхоуп инфаркт миокарда, — продолжал Рэндольф. — И он даст показания. Но давайте обратимся к вашим недавним словам о медицинском факультете. Позвольте мне узнать, получили ли вы оценку А по итогам вашего третьего года обучения?
— Да, получил.
— Получили ли все другие студенты вашей группы оценку А от вашего общего куратора?
— Нет, не получили.
— А хотели получить?
— Думаю, что хотели.
— Как вы поступили на медицинский факультет? Вероятно, вы сумели это сделать, так как еще на общеобразовательном курсе вы постоянно получали высшую оценку. Я не ошибся?
— Нет, не ошиблись.
— Не является ли лицемерием со стороны ученых кругов считать конкуренцию антигуманной и в то же время строить на ней всю систему?
— Одно другого не исключает.
— Возможно, в лучшем из миров так оно и есть, но в нашем несовершенном мире дело обстоит по-иному. Конкуренция в любой сфере деятельности не способна порождать сочувствие. Как вы показали в своем красноречивом заявлении, студентам-медикам приходится усваивать все больший и больший объем информации, за что они и получают свои оценки. В связи с этим у меня есть еще один вопрос. Опираясь на ваш опыт студента и куратора, скажите, насколько широко в студенческой среде распространена борьба за сложных больных? Или большинство ограничивается тривиальными случаями?
— Думаю, что распространена достаточно широко.
— Они делают это для того, чтобы получить одобрение преподавателей, не так ли?
— Видимо, так.
— Из этого следует, что все студенты, и в первую очередь лучшие из них, используют пациентов как для обучения, так и в карьерных целях. Вы согласны?
— Возможно.
— Благодарю вас, доктор, — сказал Рэндольф. — Теперь обратимся к проблеме домашних визитов. Как вы с профессиональной точки зрения оцениваете посещения больных на дому?
— Во время домашнего визита доктор лишен возможности пользоваться средствами, необходимыми в двадцать первом веке.
— Значит, многие врачи не одобряют подобные визиты. Вы могли бы согласиться с подобным выводом?
— Да, мог бы. Домашние визиты ведут еще и к неоправданным затратам ресурсов, поскольку очень много времени уходит на то, чтобы доехать до дома пациента и вернуться назад. За этот же период времени можно принять гораздо больше больных.
— Итак, вы считаете домашние визиты неэффективными?
— Да, можно так сказать.
— А как относятся пациенты к подобной практике?
— Протестую! — вскочил Тони. — Показания с чужих слов.
Судья Дейвидсон сорвал с носа очки и ожег Тони злобным взглядом.
— Протест отклоняется. Доктор Браун будет говорить исходя из собственного опыта. Ведь ему, как и всем нам, приходилось, увы, быть пациентом. Продолжайте.
— Вы хотите, чтобы я повторил вопрос? — спросил Рэндольф.
— Нет, — ответил доктор Браун и после некоторой паузы закончил: — Пациентам, как правило, домашние визиты нравятся.
— Как, по вашему мнению, относилась к этому Пейшенс Стэнхоуп?
— Протестую! — выкрикнул Тони, опять вскакивая со стула. — Предположение. Свидетель не может знать, как покойная относилась к посещениям на дому.
— Протест принимается, — со вздохом произнес судья Дейвидсон.
— Я полагаю, вы знакомы с представленными истцом медицинскими данными?
— Да, я их читал.
— Следовательно, вы знаете, что доктор Бауман много раз посещал Пейшенс Стэнхоуп на дому еще до того печального вечера? Очень часто он приезжал глубокой ночью. Судя по истории болезни, с которой вы знакомы, какие диагнозы были установлены во время этих визитов?
— Синдром беспокойства, проявляющийся в желудочно-кишечных расстройствах.
— Какое применялось лечение?
— Симптоматическое и с помощью плацебо.
— Имелись ли у больной болевые ощущения?
— Да.
— В каких местах?
— Внизу живота и в области груди.
— Не сложилось ли у вас после ознакомления с медицинскими документами впечатления, что у Пейшенс Стэнхоуп проявлялись признаки ипохондрии?
— Протестую, — произнес Тони, оставшись для разнообразия на стуле. — Ипохондрия в истории болезни ни разу не упоминается.
— Протест отклонен, — ответил судья Дейвидсон. — Суд вынужден напомнить адвокату истца, что данного свидетеля в качестве медицинского эксперта пригласил он.
— Прочитав медицинские записи, я могу, не боясь впасть в ошибку, допустить, что элементы ипохондрии действительно имели место.
— Не говорит ли в пользу доктора Баумана тот факт, что он, несмотря на наличие у Пейшенс Стэнхоуп ипохондрии, посещал ее в любое время суток? Неужели это не говорит о его внимательности и способности к состраданию?
— Нет, не говорит.
Таких слов Рэндольф явно не ожидал. Изумленно вскинув брови, он спросил:
— Но ваш ответ лишен логики. Вы можете пояснить?
— Насколько я понимаю, домашние визиты являются одной из услуг, за которые пациенты вносят предварительную плату. Плата иногда бывает очень большой — вплоть до двадцати тысяч долларов в год. И домашние визиты — неотъемлемая часть пресловутой concierge-медицины. При таких обстоятельствах нельзя сказать, что подобные посещения являются проявлением альтруизма доктора Баумана.
— Но могли являться?
— Да, могли.
— Скажите мне, доктор Браун, вы настроены против concierge-медицины?
— Да, я ее противник! — выпалил доктор Браун.
До этого момента он демонстрировал отстраненную холодность, не очень отличающуюся от стиля Рэндольфа. Было видно, что вопрос адвоката задел его за живое.
— Не могли бы вы пояснить суду, почему вы так резко выступаете против нее?
Доктор Браун глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.
— Concierge-медицина бросает вызов одному из трех фундаментальных принципов медицинского профессионализма.
— Нельзя ли поподробнее, доктор Браун?
— Безусловно, можно, — ответил Браун. — Краеугольным камнем медицины двадцать первого столетия является принцип социальной справедливости. Практика concierge-медицины мешает любой попытке искоренить дискриминацию в сфере медицинского обслуживания.
— Не считаете ли вы, что столь негативное отношение к практике concierge-медицины может отрицательно повлиять на вашу объективность в данном судебном разбирательстве? В частности, на ваше отношение к доктору Бауману?
— Не считаю.
— Может быть, вы поясните почему? Поскольку, пользуясь вашей терминологией, она «бросает вызов одному из трех фундаментальных принципов медицинского профессионализма».
— Как высокообразованный терапевт, доктор Бауман прекрасно знает, что симптомы инфаркта миокарда у женщин отличаются от классических симптомов у мужчин. Как только у терапевта возникнут подозрения на инфаркту женщины — особенно в постклимактерический период, — он должен действовать так, словно инфаркт имел место. Он должен действовать так до тех пор, пока не будут получены убедительные доказательства обратного. Здесь можно провести параллель с педиатрией. Если у врача возникают подозрения на менингит у ребенка, врач обязан действовать так, словно ребенок действительно заболел. Он незамедлительно должен провести пункцию спинного мозга. Доктор Бауман подозревал инфаркт и должен был действовать соответственно.
— Доктор Браун, — сказал Рэндольф, — часто можно услышать, что медицина скорее искусство, нежели наука. Вы можете сказать нам, что это означает?
— Это означает, что фактической информации недостаточно. Доктор должен опираться и на свой опыт. А это не та объективная реальность, которую можно изучить. Поэтому медицина и называется искусством.
— Получается, что медицина как наука имеет свои ограничения? Поправьте меня, если я не прав.
— Именно так. Нет двух абсолютно идентичных людей. Ведь даже однояйцевые близнецы имеют отличия.
— Скажите, требовала ли ситуация, в которой вечером восьмого сентября оказался доктор Бауман, вторично посещая страдающего неврастенией пациента, каких-то глубоких суждений с его стороны?
— В медицинской практике любая ситуация требует серьезного анализа.
— Я спрашиваю не о любой ситуации, а о конкретном вечере восьмого сентября 2005 года.
— Да. Ситуация требовала глубокого анализа.
— Благодарю вас, доктор, — сказал Рэндольф, собирая свои заметки. — У меня больше нет вопросов.
— Свидетель свободен, — сказал судья Дейвидсон и, повернувшись к присяжным, добавил: — Приближается полдень, и мне кажется, что всем вам надо позаботиться о восстановлении сил. Что касается меня, то я проголодался. Напоминаю еще раз: вы не должны никому рассказывать о ходе дела и обсуждать его между собой. Объявляю перерыв до половины второго, — сказал он, сопроводив свои слова ударом судейского молотка.
Алексис, Крэг и Джек нашли небольшое кафе с окнами, выходящими на административный центр штата. Рэндольфа они тоже пригласили, но тот, извинившись, отказался, сославшись на необходимость подготовки к заседанию. День был прекрасный. И жители Бостона, как заметил Джек, старались проводить на воздухе гораздо больше времени, чем обитатели Нью-Йорка.
Крэг вначале пребывал в своем обычном мрачно-задумчивом состоянии, но затем немного расслабился.
— Ты ничего не говоришь об аутопсии, — неожиданно сказал он. — Что-нибудь получается?
— Сейчас все зависит от главы похоронной конторы, — ответил Джек. — Он обещал проделать всю бумажную работу для департамента здравоохранения и организовать эксгумацию и транспортировку гроба.
— Значит, все пока во взвешенном состоянии.
— Мы делаем все возможное. Я надеялся, что начну вскрытие уже сегодня ближе к вечеру. Но поскольку до сих пор нет никаких сообщений, то надо рассчитывать на завтра.
— Судья сказал, что передаст дело присяжным в пятницу, — произнес Крэг. — Так что завтра может быть уже поздно. Мне очень жаль, что ты потратил столько усилий впустую.
— Возможно, это действительно пустая затея, — уныло протянула Алексис. — Скорее всего из этого ничего не получится.
— Выше нос, ребята! — сказал Джек. — Это вовсе не пустая затея. И кроме того, меня по-прежнему интересует цианоз.
— Но почему? — спросила Алексис. — Объясни мне еще раз.
— Не начинайте все снова! — взмолился Крэг. — Я не желаю обсуждать фантастические прожекты. Давайте-ка лучше обсудим итоги утреннего заседания.
— А мне показалось, что ты не хочешь об этом говорить, — с некоторым удивлением сказала Алексис.
— Вообще-то я предпочел бы все забыть, но я не могу позволить себе подобной роскоши, если мы хотим изменить ход процесса.
После этих слов Крэг и Алексис вопросительно взглянули на Джека.
— Вы хотите узнать мое мнение? — спросил Джек.
— Среди нас ты наиболее объективен, — ответила Алексис. — Это же совершенно очевидно.
— Скажи, как ты оцениваешь работу Рэндольфа после того, что видел и слышал сегодня? — спросил Крэг. — Ход процесса меня тревожит. Я не хочу его проигрывать не только потому, что речь идет о врачебной халатности. Если я проиграю, моя репутация отправится в сточную канаву. Последний свидетель был моим наставником на факультете и куратором в больнице. С профессиональной точки зрения я преклонялся перед этим человеком и преклоняюсь до сих пор.
— Я понимаю, насколько это для тебя унизительно и болезненно, — сказал Джек. — Но мне кажется, что Рэндольф отлично поработал. Он смог нейтрализовать почти все, что Тони выжал из доктора Брауна, однако должен признать, что делал он это довольно занудно. Проблема в том, что Тони в отличие от Рэндольфа умело развлекает присяжных, но это не повод менять адвоката на переправе.
— К сожалению, он нейтрализовал не все. Доктор Браун прав, потому что именно так следует реагировать при малейшем подозрении на инфаркт у женщины в постклимактерическом возрасте. Симптомы у женщин довольно часто существенно отличаются от симптомов у мужчин. Возможно, я и вправду напортачил — ведь мысль об инфаркте приходила мне в голову.
— Переосмысление своих действий — привычное занятие среди медиков. Особенно в тех случаях, когда был печальный исход, — напомнил Джек. — Ты же гнул спину перед этой женщиной. А она, в сущности, тебя использовала. Я знаю, что говорить так некорректно, но это, увы, горькая правда. Неудивительно, что после всех ложных тревог, ненужных вызовов среди ночи тебе стало трудно определить подлинную болезнь. Поэтому ты подсознательно отмел мысль об инфаркте.
— Спасибо, — сказал Крэг, — ты не представляешь, насколько важно мне это услышать именно от тебя.
— Рэндольф должен заставить присяжных понять это. В этом состоит суть дела. Не надо забывать, что Рэндольф еще не представил свои доводы. Должны выступить эксперты с твоей стороны, которые скажут примерно то же, что сейчас сказал я.
Крэг набрал полную грудь воздуха и громко выдохнул.
— Ты прав. Я не должен сдаваться, но уже завтра мне придется давать показания.
— А мне кажется, что ты должен ждать этого момента с нетерпением, — сказал Джек. — Ты лучше всех остальных знаешь, что произошло и когда.
— Я это прекрасно понимаю, — ответил Крэг. — Но я настолько презираю Тони Фазано, что мне трудно сохранять хладнокровие. Ты читал мои предварительные показания. Тогда он меня достал. Рэндольф советовал мне не демонстрировать высокомерие, а я продемонстрировал его в полной мере. Рэндольф советовал мне не злиться, а я впал в ярость. Рэндольф рекомендовал мне не вступать в спор, а я стал спорить. Рэндольф требовал, чтобы я лишь отвечал на поставленные вопросы, а я пустился в рассуждения. Одним словом, все было ужасно, и я опасаюсь, что это может повториться. Я не гожусь для подобных дел.
— Считай, что это была тренировка, — сказал Джек. — И учти, что на предварительные показания ушло два дня. Судья не потерпит затяжки. Он хочет, чтобы процесс закончился не позднее пятницы.
— Дело в том, что я не доверяю самому себе, и в этом — корень зла, — сказал Крэг. — Единственная положительная сторона этого треклятого процесса состоит в том, что он позволил мне увидеть себя в кривом зеркале. Тони Фазано удалось выставить меня высокомерным только потому, что я действительно страдаю высокомерием. Я понимаю, что говорить так нельзя, но я на самом деле самый лучший врач из всех известных мне медиков. И это неоднократно подтверждалось. Я всегда был одним из лучших студентов (если не самым лучшим) и привык к похвалам так, как наркоман привыкает к зелью. Я хочу слышать только хвалебные речи, и
После этого эмоционального взрыва Крэг погрузился в молчание, а изумленные Алексис и Джек притихли. Подошел официант и убрал со стола грязную посуду. Брат и сестра, обменявшись короткими взглядами, снова уставились на Крэга.
— Да скажите вы хоть что-нибудь! — простонал Крэг.
Алексис беспомощно развела руками, покачала головой и произнесла:
— Я не знаю, что сказать и как реагировать — как жена или как профессионал.
— Попытайся как профессионал. Мне необходима реальная оценка. Я ведь сейчас в свободном падении. И знаете почему? Если нет, то я вам отвечу. Когда учился в колледже и натирал от усердия мозоли на заднице, то думал, что, поступив на медицинский факультет, обрету свободу. Но факультет также высасывал из меня все силы, и я с нетерпением ждал, когда стану интерном в больнице. Интернатура тоже не была медом, но совсем близко, буквально за углом, меня уже ожидала практика. И когда я начал работать, реальность наконец обрушилась на меня во всей своей красе. Мне пришлось иметь дело со страховыми компаниями, государственными программами медицинской помощи и прочей ерундой.
Джек посмотрел на Алексис и понял, что она лихорадочно обдумывает ответ на это неожиданное откровение. Он надеялся, что сестра найдет нужные слова — у него самого никаких идей не было. Монолог Крэга поверг его в шок. Психология никогда не была коньком Джека, и было время, когда он сам с трудом удерживался на плаву.
— Ты провел очень яркий самоанализ, — начала Алексис.
— Я не хочу принимать утешительные пилюли! — выпалил Крэг. — Оставь свой покровительственный тон!
— Ты неправильно меня понял. Я просто потрясена. Нет, правда! Ты хочешь сказать, что твоя романтическая натура страдала и испытывала разочарование каждый раз, когда ты видел, что реальность противоречит твоим идеализированным представлениям. Каждый раз, когда ты ставил себе цель, финал оказывался вовсе не таким, каким ты его себе представлял. Это очень трагично.
Крэг плотно сжал губы и нахмурил лоб. После довольно длительной паузы он сказал:
— В твоих словах действительно есть смысл. Но мне кажется, что это слишком заумный способ выражения простой мысли — все идет не так. Впрочем, я никогда не был силен в лексиконе психологов.
— Тебе пришлось преодолевать конфликты, и это давалось тебе нелегко.
— Неужели? — с издевкой произнес Крэг.
— Не становись в позу, — одернула его Алексис. — Ведь ты сам просил профессионального разговора.
— Ты права! Прости! Расскажи мне о конфликтах.
— Самым простым мне представляется конфликт между клинической и исследовательской медициной. В прошлом это вызывало у тебя некоторое напряжение, поскольку ты хотел целиком посвятить себя каждому из этих направлений, но тебе удавалось поддерживать равновесие. Более серьезным был конфликт между медицинской практикой и семейными обязанностями. Это порождало у тебя сильное внутреннее беспокойство.
Крэг внимательно посмотрел на Алексис, но ничего не сказал.
— Я, по понятным причинам, не могу быть до конца объективной, — продолжала Алексис. — И поэтому мне хотелось бы, чтобы ты попытался разобраться со своими внутренними противоречиями с помощью другого профессионала.
— Терпеть не могу обращаться за помощью, — ответил Крэг.
— Знаю, — сказала Алексис, — но даже это говорит о том, что тебе было бы небесполезно в себе разобраться. Ты что-нибудь добавишь? — спросила Алексис, обращаясь к брату.
— Нет, — покачал головой Джек. — Это сфера, в которой я ничего не смыслю.
На самом деле он думал о том, что ему тоже приходится сражаться с собственными противоречиям. Он постоянно сомневался, стоит ли создавать новую семью с Лори. Этот конфликт должен был разрешиться в пятницу. Много лет он твердил «нет», считая, что не заслужил счастья и что вторая семья принизит значение первой. С течением времени эти сомнения сменились опасением за дальнейшую судьбу Лори. Джек боялся, что, выйдя за него замуж, она подвергнет себя смертельному риску.
Тем временем тон беседы стал более непринужденным, и Джек воспользовался ситуацией, чтобы позвонить. Он извинился, вышел из кафе и набрал номер Нью-Йоркского управления судмедэкспертизы. Он хотел оставить сообщение секретарше Келвина, думая, что ее шеф отправился на ленч. Но все вышло наоборот. Секретарша ушла перекусить, а Келвин остался в офисе.
— Где вы запропастились? — зарычал он в трубку. — И когда намерены вернуться?
— Здесь все довольно скверно, — ответил Джек и отвел трубку от уха, чтобы не выслушивать обвинений в безответственности. Лишь услышав слова «чем вы там занимаетесь?», он приложил трубку к уху и рассказал о возможной аутопсии, не забыв сообщить боссу, что познакомился с главой Бостонского управления судмедэкспертизы доктором Кевином Карсоном.
— Неужели! Как поживает этот старый южанин? — спросил Келвин.
— На мой взгляд — превосходно. Когда я с ним встретился, он работал в прозекторской, поэтому мы говорили очень недолго.
— Обо мне он спрашивал?
— О да! — соврал Джек. — Просил передать вам привет.
— Если увидите его снова, передайте привет и от меня. И поскорее возвращайтесь. Мне не нужно напоминать вам, что Лори осталась одна накануне великого дня. Бедняжка. Надеюсь, что вы появитесь здесь не в последнюю минуту?
— Конечно, — ответил Джек. Он знал, что Келвин был единственным человеком в офисе, на приглашении которого настояла Лори. Если бы решал он, то не позвал бы из офиса никого, кроме своего приятеля Чета. Коллеги и без того знали слишком много об их личной жизни.
Он увидел, что Крэг и Алексис тоже вышли из кафе. После небольшой прогулки они вернулись в здание суда. Было пятнадцать минут второго, и участники процесса, так же как и зрители, неторопливо потянулись в зал. Супруги и Джек последовали их примеру.
Джордан Стэнхоуп уже сидел за столом истца в компании с Тони Фазано и Рени Рельф. Джек понял, что Тони натаскивает Джордана перед тем, как тот займет свидетельское место. Он сопровождал свою речь энергичной жестикуляцией.
— У меня такое предчувствие, что нас ждет настоящее театральное представление, — сказал Джек, когда они продвигались к местам, которые занимали утром. Алексис специально предложила сесть неподалеку от присяжных, чтобы лучше видеть выражение их лиц и жесты.
— Боюсь, что ты прав, — сказала Алексис, ставя сумку на пол у ног.
Джек, усевшись рядом, оглядел зал. У стены за судейским местом стоял шкаф с разного рода юридической литературой, а у подножия, на покрытом пятнами ковре, кроме столов истца и ответчика, стояла доска, похожая на школьную. Когда он посмотрел чуть левее, где находилось место судебного пристава, его взгляд наткнулся на Франко. Его глаза были похожи на два блестящих шарика из черного
— Интересно, — сказала Алексис, — монолог Крэга во время ленча удивил тебя так же, как и меня?
Отведя взгляд от Франко, Джек повернулся к сестре.
— Думаю, что более уместно было бы употребить слово «потряс». Это ведь совершенно не в его характере. Могут ли самовлюбленные люди публично признавать себя таковыми?
— Как правило, нет, если они не прошли курс терапии или у них нет на то особой причины. Я, конечно, имею в виду людей с подлинной дисфункцией личности.
Джек промолчал. Ему не хотелось вступать с Алексис в дискуссию по поводу того, к какой группе принадлежит ее супруг. Вместо этого он спросил:
— Скажи, чем может быть этот самоанализ — временной реакцией на стресс? Или он действительно все в себе понял?
— Время покажет, — ответила Алексис. — Но я не теряю надежды. Если реально смотреть на вещи, то Крэг — жертва системы, вынуждающей его вступать в конкуренцию и побеждать всех в конкурентной борьбе. А единственным известным ему индикатором победы была похвала учителей, таких как доктор Браун. Как сказал Крэг, он привык к похвалам, как наркоман привыкает к зелью. Закончилась учеба, хвалить перестали, и он уподобился наркоману, оставшемуся без наркотика. Одновременно с этим он утратил прежние иллюзии, связанные с медицинской практикой.
— Думаю, что нечто подобное происходит и с другими врачами. Похвала нужна всем.
— Но этого не произошло с тобой. Почему?
— Нет, в какой-то степени это случилось и со мной, когда я работал офтальмологом. Студентом я не заклинивался на успехах, как Крэг. Помимо медицины у меня были и другие интересы. И мои успехи в интернатуре получили оценку «А-минус».
В кармане Джека завибрировал телефон. Войдя в зал, он отключил звуковой сигнал, и теперь лихорадочно пытался вытащить аппарат из кармана. Почему-то телефонный сигнал всегда заставлял его нервничать.
— Тебя что-то тревожит? — спросила Алексис, наблюдая за его усилиями.
— Проклятый телефон, — прошипел он.
Наконец ему удалось достать аппарат. Он посмотрел на дисплей, где высветился номер телефона и индекс. Бостон и его пригороды. Затем он вспомнил номер. Звонили из похоронной конторы.
— Я скоро вернусь, — бросил он и стал пробираться к выходу. Снова почувствовав на себе взгляд Франко, он даже не обернулся. Только оказавшись за дверью, он ответил на вызов Гарольда.
Прием, к сожалению, оказался слишком слабым, и ему пришлось отключиться. Быстро спустившись на лифте на первый этаж, он вышел из здания суда. Нажав на кнопку, он вернул номер. Через пару секунд ему ответил Гарольд, и Джек извинился за плохую связь.
— Ничего страшного, — сказал Гарольд. — У меня для вас хорошие новости. Вся бумажная волокита завершена. Разрешение получено, и все согласовано.
— Потрясающе! — обрадовался Джек. — Когда? Этим вечером?
— Нет! Это было бы одним из чудес, которых, как известно, не бывает. Все произойдет завтра, до полудня. Это самое лучшее, что я мог сделать. Экскаватор и фургон для перевозки гроба сегодня заняты.
Слегка огорчившись, что чуда не случилось, Джек поблагодарил Гарольда и закрыл телефон. Он постоял пару минут, раздумывая, звонить ли Лори. Джек, конечно, понимал, что позвонить следует, но точно знал, как отреагирует на это из
Джек вернулся в зал. Джордан стоял на свидетельском месте, а Тони просматривал лежащие на трибуне бумаги. Все хранили молчание.
— Что я пропустил? — спросил он шепотом у Алексис.
— Ничего. Джордана только что привели к присяге, и он вот-вот начнет давать показания.
— Вскрытие пройдет завтра. Когда точно, не знаю, тело эксгумируют утром.
— Хорошо, — сказала Алексис, но ее реакция была не такой, какую ожидал Джек.
— Не вижу особого энтузиазма, — сказал он.
— А откуда ему взяться? Как утром сказал Крэг — завтра может быть поздно.
Джек в ответ лишь пожал плечами. Он сделал все, что мог.
— Я знаю, насколько для вас это тяжело, — произнес Тони так, чтобы все присутствующие в зале могли его услышать. — Но я постараюсь не задержать вас и не причинить вам боли своими вопросами. Но присяжные должны выслушать ваши показания.
Джордан с благодарностью кивнул. Если за столом истца он сидел с гордо выпрямленной спиной, то сейчас его плечи были опущены, а безразличное выражение лица сменилось скорбным. Всем своим видом Джордан выражал уныние и безысходность. Он был в черном костюме, а на белой рубашке выделялся черный галстук. Из наружного кармана пиджака едва заметно выглядывал край черного платка.
— Я полагаю, что вы очень тоскуете по жене, — продолжал Тони. — Ведь она была прекрасной, культурной, обожающей вас и любящей жизнь женщиной. Не так ли?
— Великий Боже! — простонал Джек. — После того как я побывал у него дома, от этого шоу меня тошнит. Не понимаю, куда смотрит Рэндольф. Почему он не протестует? Я, конечно, не юрист, но это явно наводящий вопрос.
— Рэндольф сказал мне, что больше всего проблем для защиты создают показания вдовы или вдовца, и лучшая стратегия при допросе этих людей состоит в том, чтобы убрать их со свидетельского места как можно быстрее.
Джордан со слезами в голосе стал рассказывать, какой замечательной женщиной была Пейшенс, насколько гармоничной была их совместная жизнь и как он ее любил. Когда Джордан сбивался, Тони спешил ему на помощь с очередным наводящим вопросом.
Пока Джордан страдал перед зрителями, Джек повернул голову и опять оглядел зал. Он заметил Франко, но тот смотрел на свидетеля. В дальнем ряду Джек увидел Карлен. В черном траурном костюме женщина выглядела весьма привлекательно. Джек покачал головой. Бывали моменты, когда он искренне не мог поверить, что люди способны на такой цинизм. Даже из чувства простого приличия ей не следовало здесь появляться. Джек посмотрел на затылок Крэга. Тот сидел совершенно неподвижно. Джек попытался представить, как бы он сам повел себя, попав в такую кошмарную ситуацию. Покосившись на Алексис, он увидел, что та внимательно следит за происходящим. Он уже собрался уходить, когда Тони сменил тему.
— А теперь давайте припомним восьмое сентября 2005 года, — сказал он. — Насколько я знаю, ваша жена чувствовала себя в тот день не очень хорошо. Не могли бы вы рассказать, что тогда произошло?
Джордан откашлялся и распрямил плечи.
— Утром того дня я убедился, что она чувствует себя скверно. Жена позвала меня к себе в спальню, и я увидел, что она очень страдает.
— На что она жаловалась?
— На боли в животе и скопление газов. Пейшенс сказала, что кашляет сильнее, чем обычно. Добавила, что не спала всю ночь. Она попросила меня пригласить доктора Баумана. Жена хотела, чтобы он приехал немедленно, поскольку у нее не было сил отправиться к нему на прием.
— И мелись ли какие-нибудь иные симптомы?
— Она сказала, что у нее болит голова и что она ощущает жар.
— Итак, симптомы сводились к следующему: боль в животе, газы, кашель, головная боль и жар.
— Вообще-то у нее всегда было много жалоб, но эти были главными.
— Бедная женщина, — вставил Тони. — Вам, наверное, было очень тяжело.
— Я делал все, что мог, — сухо ответил Джордан.
— Итак, вы вызвали доктора, и доктор явился.
— Да, он приехал.
— И что произошло потом?
— Доктор Бауман ее осмотрел и порекомендовал принимать лекарство, которое прописал ей раньше для улучшения работы пищеварительной системы. Кроме того, он посоветовал ей почаще вставать с постели и бросить курить. Еще доктор Бауман сказал, что она, как ему кажется, встревожена больше, чем обычно, и предложил для пробы принять на ночь небольшую дозу антидепрессанта.
— Удовлетворилась ли Пейшенс этими рекомендациями?
— Нет, она хотела антибиотики, но доктор Бауман ей отказал. Сказал, что Пейшенс в них не нуждается.
— Последовала ли она рекомендациям доктора?
— Я не знаю, какое лекарство она пила, но с постели она поднялась. Мне показалось, что ей стало значительно лучше. Затем, где-то около пяти часов вечера, Пейшенс сказала, что снова отправляется в постель.
— Она в этот момент на что-нибудь жаловалась?
— Нет. Я хочу сказать, что небольшие жалобы были у нее постоянно. Именно поэтому она и легла в постель.
— Что произошло потом?
— Около семи вечера она неожиданно позвала меня к себе и попросила снова вызвать доктора, поскольку чувствовала себя ужасно.
— У нее были те же жалобы, что и утром?
— Абсолютно другие.
— Какие именно?
— Боль в груди, начавшаяся примерно за час до того, как она меня позвала.
— Что еще?
— Она жаловалась на сильную слабость и сказала, что у нее была небольшая рвота. Пейшенс с трудом могла сидеть, а ее тело, как она сказала, онемело и словно плавало в воздухе. Пейшенс жаловалась и на затрудненное дыхание. Одним словом, она была очень плоха.
— Судя по вашим словам, положение было действительно серьезным. Вы, вероятно, сильно испугались?
— Да, я был очень расстроен и встревожен.
— Итак, — Тони выдержал театральную паузу, — вы позвонили доктору. Что же вы ему сказали?
— Я сказал ему, что Пейшенс очень плохо себя чувствует и что ее надо отправить в больницу.
— И как отреагировал доктор Браун на ваши слова о том, что ее следует немедленно госпитализировать?
— Он хотел, чтобы я описал ему симптомы.
— Вы это сделали? Вы рассказали ему именно то, что мы от вас услышали сегодня?
— Почти слово в слово.
— И как отреагировал на ваши слова доктор Бауман? Он сказал, чтобы вы немедленно вызвали «скорую» и что он встретит вас в больнице?
— Нет. Он продолжал задавать мне вопросы, и я был вынужден возвратиться к Пейшенс, чтобы спросить у нее.
— Давайте повторим, чтобы я мог все до конца понять. Итак, вы сказали, что ваша супруга находится в ужасном состоянии, а он отправил вас к ней, чтобы выяснить подробности. Вы это хотите нам сказать?
— Да. Именно это.
— Вы говорили, что, по вашему мнению, ее немедленно следует отправить в больницу?
— Да, говорил. Я был в ужасе.
— Так и должно было быть, поскольку ваша жена умирала у вас на глазах.
— Протестую, — заявил Рэндольф. — Утверждение сугубо спорное, предположительное и призванное воздействовать на чувства.
— Протест удовлетворен, — сказал судья Дейвидсон и, обращаясь к присяжным, добавил: — Вы должны игнорировать последнее заявление мистера Фазано, и при рассмотрении данного дела оно не должно играть какой-либо роли. — Затем, переключив внимание на Тони, он произнес: — Должен предупредить вас, советник, что впредь я не потерплю заявлений, подобных этому.
— Прошу суд меня извинить, — сказал Тони, — мои чувства взяли верх над рассудком. Этого больше не случится.
Алексис склонилась к Джеку и прошептала:
— Тони Фазано внушает мне ужас. Скользкий тип, и точно знает, что делает.
Джек согласно кивнул. Процесс чем-то напоминал ему уличную драку без правил.
Тони вернулся к столу истца, чтобы выпить воды. Джек заметил, как он, воспользовавшись тем, что судья не мог этого видеть, подмигнул своей помощнице Рени Рельф.
Вернувшись к трибуне, Тони возобновил допрос:
— Во время вашего разговора с доктором Брауном, когда Пейшенс пребывала в столь тяжком состоянии, употреблял ли доктор Бауман словосочетание «инфаркт миокарда» или «сердечный приступ»?
— Да, употреблял.
— Доктор сказал, что у нее инфаркт?
— Да, он сказал, что так думает.
Джек заметил, как Крэг что-то прошептал на ухо Рэндольфу, а тот в ответ кивнул.
— Скажите, когда доктор Бауман прибыл в ваш дом, он держался не так, как во время разговора по телефону?
— Протестую, — заявил Рэндольф. — Наводящий вопрос.
— Протест принимается, — сказал судья.
— Мистер Стэнхоуп, расскажите нам, что произошло после того, как доктор Бауман прибыл в ваш дом вечером восьмого сентября прошлого года.
— Вид Пейшенс поверг его в шок, и он сказал, чтобы я немедленно вызывал «скорую помощь».
— Произошло ли резкое изменение в состоянии Пейшенс за время между телефонным разговором и прибытием доктора Баумана?
— Нет, не произошло.
— Не произносил ли доктор Бауман в этот момент слова, которые вы сочли неприемлемыми?
— Да, произносил. Он обвинил меня в том, что я плохо обрисовал ему состояние Пейшенс.
— Это вас удивило?
— Естественно, это меня удивило. Я сказал ему по телефону, что ей плохо и что, по моему мнению, ее надо сразу отправить в больницу.
— Благодарю вас, мистер Стэнхоуп. У меня остался лишь один вопрос: вы помните, как был одет доктор Бауман, когда приехал в ваш дом?
— Протестую! — сказал Рэндольф. — Несущественно.
Судья Дейвидсон повертел в руках карандаш и, строго глядя на Тони, спросил:
— Имеет ли это отношение к делу, советник?
— Да, имеет. И очень существенное, — ответил адвокат. — Это станет совершенно ясным из показаний следующего свидетеля со стороны истца.
— Протест отклоняется, — сказал судья. — Свидетель может отвечать.
— Доктор Бауман прибыл в смокинге, и его сопровождала молодая женщина в платье с глубоким декольте.
Некоторые присяжные обменялись многозначительными взглядами.
— Вы узнали эту молодую особу?
— Да. Я видел ее в приемной доктора Баумана, это его секретарь.
— Не показались ли вам их наряды странными для врачебного визита?
— Как вам сказать… — замялся Джордан. — Их одежда указывала на то, что они направлялись на какое-то светское мероприятие, хотя доктор Бауман, как известно, женат. Я тогда еще подумал, что мы нарушили планы доктора Баумана и он, видимо, поэтому хотел приехать к нам домой, а не встречать нас в больнице.
— Благодарю вас, мистер Стэнхоуп, — сказал Тони. — У меня больше нет вопросов.
— Мистер Бингем… — произнес судья Дейвидсон, кивнув в сторону Рэндольфа.
Когда Рэндольф шел к трибуне, создавалось впечатление, что он идет туда не сознательно, а лишь повинуясь рефлексу. В помещении суда повисла мертвая тишина, все замерли в нетерпеливом ожидании.
— Мистер Стэнхоуп, — начал Рэндольф, — я задам вам всего несколько вопросов. Все мы, сидящие за столом ответчика, включая доктора Баумана, глубоко опечалены вашей потерей и отдаем себе отчет, насколько трудно вам вспомнить о том роковом вечере. Поэтому я постараюсь быть максимально кратким. Давайте вернемся к вашему телефонному разговору с доктором Бауманом. Вы припоминаете, что сказали Бауману, что Пейшенс никогда ранее не жаловалась на боли в груди?
— Я ни в чем не уверен, поскольку тогда был очень расстроен.
— Ваши ответы на вопросы мистера Фазано указывают на то, что вы прекрасно запомнили все другие детали этой беседы. Ваши ответы произвели на всех сильное впечатление.
— Я вполне мог сказать, что она никогда не жаловалась на боль в груди. Но я просто в этом не уверен.
— Должен напомнить вам, что в своих предварительных письменных показаниях вы определенно указываете, что говорили это. Следует ли мне их зачитать?
— Нет. Если так написано, то это соответствует действительности. И теперь, когда вы мне напомнили… Да, я говорил, что Пейшенс никогда не жаловалась на боль в груди. Это было восемь месяцев назад, и у меня был стресс. Письменные показания полнее отражают истину.
— Я высоко ценю вашу память, мистер Стэнхоуп. А теперь не могли бы вы припомнить, что на это ответил доктор Бауман?
— Боюсь, это полностью выпало из моей памяти.
— Он вас поправил и напомнил, что ваша покойная супруга несколько раз жаловалась на боль в груди и он в этой связи приезжал в ваш дом.
— Возможно, он это и говорил.
— Создается впечатление, что ваши воспоминания о том телефонном разговоре оказываются не столь четкими, как мы могли подумать несколько минут назад.
— С момента телефонного разговора прошло восемь месяцев, и в тот вечер я был в отчаянии. Думаю, что мое состояние все оправдывает.
— Вне сомнения. Но тем не менее вы выразили уверенность в том, что доктор Бауман определил у Пейшенс Стэнхоуп инфаркт.
— Он сказал, что инфаркт следует исключить.
— Из вашей формулировки следует, что первым об инфаркте упомянул не доктор Бауман.
— Первым об этом сказал я. Я спросил его, не предполагает ли он инфаркт. Я подумал о подобной возможности исходя из вопросов, которые я задал Пейшенс по его просьбе.
— Слова «инфаркт следует исключить» уже существенно отличаются от заявления о том, что у Пейшенс Стэнхоуп случился инфаркт. Может быть, вы удивитесь, если я скажу вам, что в ходе вашей беседы доктор Бауман ни разу не использовал слово «инфаркт».
— Но мы об этом говорили. Уж это-то я помню.
— Вы подняли этот вопрос. Доктор Бауман же на ваши слова ответил: «Его следует исключить». Он ни разу не использовал этот термин.
— Может быть, и так. Но я не вижу разницы.
— А я полагаю, что различие существует — и весьма существенное. Как вы считаете, говорит ли врач, если кто-то ощущает боль в груди — вы например, — что это не обязательно инфаркт?
— Наверное, говорит.
— Во время предыдущих визитов в ваш дом в связи с жалобами Пейшенс Стэнхоуп на боль в груди каким каждый раз был окончательный диагноз?
— Метеоризм. Газы в кишечнике.
— Верно. Газы в селезеночном изгибе кишки, если быть точным. Это не инфаркт и не сердечный приступ, поскольку электрокардиограмма оказывалась в норме и оставалась таковой при последующих исследованиях.
— Да, это так.
— Доктор Бауман крайне внимательно относился к Пейшенс и очень часто бывал у вас. Если быть точным, то, судя по отчетам, он за последние восемь месяцев посещал ее раз в неделю. Это не противоречит тому, что сохранилось в вашей памяти?
Джордан утвердительно кивнул и тут же получил выговор от судьи Джексона.
— Свидетель должен говорить, чтобы можно было стенографировать слушание.
— Да, я это помню, — сказал Джордан.
— Пейшенс предпочитала, чтобы врач лечил ее на дому?
— Да, она не любила ездить на прием.
— Почему?
— Больницы приводили ее в ужас.
— Следовательно, посещения на дому полностью отвечали интересам и желаниям Пейшенс?
— Да, вы правы.
— Поскольку вы частично отошли от дел и большую часть времени проводите дома, то, как я полагаю, у вас была возможность контактировать с доктором Бауманом во время его многочисленных визитов?
— Конечно, — согласился Джордан. — Мы каждый раз с ним беседовали. И эти встречи были дружескими.
— Полагаю, что вы всегда были в доме, когда доктор Бауман консультировал Пейшенс?
— Да. Я или наша горничная.
— Возникало ли когда-нибудь во время ваших разговоров с доктором Бауманом, которые, как я понимаю, вращались в основном вокруг здоровья Пейшенс, слово «ипохондрия»?
Джордан метнул взгляд на Тони, а затем, снова глядя на Рэндольфа, ответил:
— Да, возникало.
— Как я полагаю, вам известно, что обозначает это слово.
— Думаю, что известно, — пожал плечами Джордан.
— Оно применяется в отношении лица, которое концентрирует свое внимание на нормальных отправлениях и функциях организма, считая, что они указывают на серьезные нарушения здоровья, требующие немедленного врачебного вмешательства. Вы именно так понимаете этот термин?
— Я не смог бы дать столь четкого определения, но в целом понимаю именно так.
— Употреблял ли доктор Бауман этот термин по отношению к Пейшенс?
— Употреблял.
— Использовал ли он этот термин в уничижительных тонах?
— Нет, он этого не делал. Он всегда говорил, что не надо забывать, что ипохондрики могут страдать не только от вымышленных, но и от настоящих болезней. Более того, доктор Бауман подчеркивал, что даже воображаемые болезни вызывают у них подлинное страдание.
— Несколько минут назад, когда вопросы вам задавал мистер Фазано, вы сказали, что состояние Пейшенс в промежуток между телефонным разговором с доктором Бауманом и его прибытием в ваш дом не изменилось. Это так?
— Да, так.
— Во время разговора по телефону вы сказали доктору Бауману, что у Пейшенс затрудненное дыхание. Вы это помните?
— Да, помню.
— Кроме того, вы сказали, что она, как вам кажется, посинела. Вы эти слова тоже помните?
— Я не помню дословно, но суть передана правильно.
— Меня вполне удовлетворило бы, если бы вы сейчас заявили, что это «максимально близко» к сказанному в то время. В своих предварительных письменных показаниях вы употребили словосочетание «максимально близко». Вы хотите, чтобы я зачитал ваши показания?
— В этом нет необходимости.
— Прибыв в ваш дом, доктор Бауман обнаружил, что синюшность была на всем теле больной и она едва дышала. Можете ли высказать, что со времени вашего телефонного разговора в ее состоянии произошли серьезные изменения?
— Я в этой страшной ситуации делал все, что мог. Я совершенно ясно сказал доктору, что Пейшенс очень больна и что ее надо отправить в больницу.
— И еще один вопрос, мистер Стэнхоуп, — сказал Рэндольф. — Принимая во внимание длительную ипохондрию Пейшенс, ее неоднократно повторяющуюся боль в груди из-за скопления газов, считаете ли вы, что доктор Бауман мог предположить, что у Пейшенс Стэнхоуп — инфаркт миокарда?
— Протестую! — закричал Тони, вскакивая. — Предположения и допущения!
— Протест принимается, — сказал судья Дейвидсон. — Вопрос может быть задан ответчику, когда он будет давать показания.
— Вопросов больше нет, — сказал Рэндольф и направился к столу ответчика.
— Вы желаете провести повторный опрос вашего свидетеля? — спросил судья у Тони.
— Нет, ваша честь.
Когда Джордан покидал свидетельское место, Джек посмотрел на Алексис и показал большой палец. Рэндольф, по его мнению, превосходно провел перекрестный допрос. Затем он посмотрел на присяжных и, к своему удивлению, обнаружил, что допрос не привлек их внимания. Они спокойно сидели, скрестив на груди руки. Исключением был водопроводчик. Он наклонился вперед, но только для того, чтобы привести в порядок ногти на руках.
— Истец, пригласите следующего свидетеля! — распорядился судья Дейвидсон.
Тони поднялся на ноги и проревел:
— Мисс Леона Раттнер, прошу вас занять свидетельское место!
Джек обернулся. Он был слегка возбужден, предвкушая появление сексапильной молоденькой шлюшки, превратившейся в мегеру, после того как ее отверг богатый любовник. Прочитав ее довольно пикантные предварительные показа
Леона вошла в зал и решительно двинулась по центральному проходу. Видимо, по совету Тони, она была в строгом темно-синем брючном костюме и в белой блузке с высокой стойкой. Единственным намеком на ее обычный стиль были босоножки на высоких шпильках, делавших ее походку слегка вихляющей.
Хотя ее одежда была скромной, Джек сразу понял, что влекло Крэга к этой девице. В чертах ее лица не было ничего особенного. Весьма обычными выглядели и ее соломенного цвета волосы, темные корни которых говорили о краске. Но у нее была безукоризненная, словно излучающая свет кожа и откровенная, притягательная сексуальность молодого тела.
Леона несла себя, самоуверенно поглядывая на зрителей, как актриса на сцене, и явно этим наслаждаясь.
Джек покосился на сестру. Та сидела с каменным лицом и плотно сжатыми губами. Было видно, что она собрала всю волю, чтобы достойно встретить неизбежное. Джек подумал, что, заранее прочитав предварительные показания девицы, Алексис легче перенесет ее появление на свидетельском месте.
Леона подняла правую руку, и секретарь суда привел ее к присяге.
— Клянетесь ли вы говорить правду, только правду, и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?
— Клянусь, — ответила Леона немного в нос. Она, скромно потупившись, взглянула на судью сквозь тяжелые от туши ресницы.
Тони неторопливо поднялся на трибуну и привел в порядок свои заметки. Затем он привычно поставил одну ногу на невысокий медный барьер и приступил к допросу. Первым делом он попросил рассказать биографию: где родилась, где окончила школу и где в настоящее время живет. Затем Тони спросил, давно ли она работает в офисе доктора Баумана и какие вечерние курсы посещала трижды в неделю.
Пока Леона отвечала, Джек присмотрелся к ней более пристально. Он обратил внимание, что у нее был такой же выговор, как у Тони. У них была скорее бруклинская, а не бостонская манера речи. Джек также увидел в ней те черты характера, о которых говорил Крэг, — упрямство, нетерпимость и вздорность. Ему еще предстояло познакомиться с ее наглостью.
— Теперь перейдем к вашим отношениям с вашим боссом доктором Крэгом Бауманом, — сказал Тони.
— Протестую, — заявил Рэндольф. — К делу отношение не имеет.
— Советники, прошу подойти ко мне!
Рэндольф повиновался немедленно. Тони, дав знак Леоне оставаться на месте, последовал за ним.
Грозя Тони зажатыми в ладони очками, как хозяин грозит своему псу свернутой газетой, судья Джексон сказал с раздражением:
— Если это специально подстроенный трюк, то берегитесь. Я не уверен, что вся эта чушь уместна для данного процесса.
— Абсолютно уместна. Мисс Раттнер докажет, что доктор Бауман не хотел встречать Пейшенс Стэнхоуп в больнице из-за своих отношений с ней и их совместных планов на вечер.
— Хорошо. Я буду держать вас на длинном поводке, и нам остается надеяться, что вы на нем не удавитесь. Я допущу свидетельства, связанные с личной жизнью, по причинам, о которых я упоминал ранее, — их доказательная сила превосходит опасность предвзятости. — Махнув очками в сторону Рэндольфа, судья Дейвидсон продолжал: — Что касается защиты, то в ходе перекрестного допроса я предоставлю ей полную свободу, которую мистер Фазано обязуется уважать. А теперь я хочу, чтобы дело наконец сдвинулось. Знайте, вы оба, что эти перерывы меня безумно раздражают. Вам все ясно?
— Да, ваша честь, — в унисон откликнулись оба адвоката и разошлись по своим местам.
— Протест отклоняется, — сказал судья Дейвидсон, обращаясь главным образом к судебному протоколисту. — Продолжайте, мистер Фазано.
— Мисс Раттнер, — произнес Тони, — не могли бы вы рассказать нам о ваших отношениях с доктором Бауманом?
— Могу. Вначале я ничем не отличалась от его других служащих, но примерно год назад доктор Бауман положил на меня глаз. Вы догадываетесь, что я хочу сказать?
— Думаю, что догадываюсь, — ответил Тони. — Продолжайте.
— Поначалу мне было неловко и все такое. Я знала, что у него есть жена и дети. Но как-то вечером, когда я задержалась на работе, разбирая истории болезней, он пришел в регистратуру и завел со мной разговор. Ну а потом мы стали встречаться. Считаю, что в этом не было ничего плохого, так как он ушел из дому и купил квартиру в Бостоне.
— Это были платонические отношения?
— Нет! В постели он был тигром. Как-то по окончании рабочего дня мы занимались этим делом даже на смотровом столе. Он сказал, что его жена терпеть не может секс и, кроме того, сильно растолстела после рождения детей. Он просто умирал от желания, поэтому я пошла ему навстречу. И что хорошего за это получила?!
— Ваша честь, это уже переходит все границы… — вскочил Рэндольф, теряя невозмутимость.
— Сядьте, мистер Бингем! — Судья Дейвидсон посмотрел на Тони поверх очков. — Мистер Фазано, настало время обосновать уместность подобного рода показаний, и обоснование это должно быть убедительным.
— Конечно, ваша честь, — ответил Тони, подошел к столу истца, выпил воды и, облизнув губы, словно они пересохли, вернулся на трибуну.
Зрители, выражая нетерпение, перешептывались. Пикантные подробности всегда вызывают повышенный интерес.
Джек снова покосился на Алексис. Она сидела все в той же позе с мрачным выражением лица. Но он надеялся, что ее профессиональная подготовка поможет ей, несмотря на всю унизительность создавшегося положения.
— Мисс Раттнер, — продолжал Тони, — вечером восьмого сентября 2005 года вы находились в бостонской квартире доктора Баумана, где в то время жили.
— Да, верно. Я перебралась туда из дыры в Соммервиле, потому что домовладелец был сущим идиотом.
Судья Дейвидсон, наклонившись в сторону Леоны, произнес:
— Свидетель должен ограничиваться ответами на вопросы и воздерживаться от спонтанных монологов.
— Хорошо, ваша честь, — смиренно ответила Леона, хлопая ресницами.
— Не могли бы вы рассказать, что вы и доктор Бауман делали в тот вечер?
— Мы планировали поехать в филармонию на какой-то концерт. У Крэга… я хочу сказать, у доктора Баумана был в то время бзик. Он ходил на разные выставки, в театры. Компенсировал, в общем, пропущенное вовремя учебы. Он тогда купил мне потрясающее розовое платье вот с таким вырезом, — очертила она пальцем линию где-то между грудью и животом. — Мы оба с нетерпением ждали этого вечера. И в филармонии нужно было появиться вовремя. У доктора Баумана был сезонный абонемент, и наши места находились в первых рядах. Мы как бы находились на сцене, и он хотел, чтобы я выглядела сексуально.
— Создается впечатление, что доктор Бауман хвастался вами.
— Похоже на то, — согласилась Леона. — А я была не против. Та еще потеха.
— Но чтобы произвести впечатление, вам следовало приехать даже чуть раньше.
— Точно! Если опоздаешь, то, чтобы занять места, приходится ждать перерыва. А это совсем другое.
— Что произошло восьмого сентября 2005 года?
— Мы готовились к выходу, как вдруг зазвонил телефон доктора Баумана.
— Полагаю, что это звонил Джордан Стэнхоуп, — сказал Тони.
— Точно. И это означало, что вечер пропал, так как доктор Бауман сказал, что должен ехать к пациентке.
— Вы остались дома, когда доктор Бауман отправился по вызову?
— Нет. Доктор Бауман позвал меня с собой. Он сказал, что, если тревога окажется ложной, мы сможем от Стэнхоупов прямиком отправиться на концерт. Доктор Бауман сказал, что оттуда недалеко до концертного зала.
— Ближе, чем от Мемориальной больницы Ньютона?
— Протестую, — сказал Рэндольф. — Вопрос не имеет основания. Свидетель не упоминал о Мемориальной больнице Ньютона.
— Протест удовлетворен, — устало произнес судья Дейвидсон. — Присяжным следует игнорировать вопрос советника.
— Высказывал ли доктор Бауман по пути свое мнение о состоянии Пейшенс Стэнхоуп? — сказал нараспев Тони и облизнул губы. — Не было ли у него такого чувства, что вызов может быть ложной тревогой?
— Протестую! — воскликнул Рэндольф. — Показания с чужих слов.
— Протест удовлетворен, — вздохнул судья Джексон. — Свидетель должен ограничиться словами доктора Баумана, а не строить гипотезы о его умонастроении.
— Повторяю, — сказал Тони, — говорил ли доктор Бауман, что он думает о состоянии Пейшенс Стэнхоуп?
— Я в растерянности, — пролепетала, глядя на судью, Леона. — Он спрашивает, а вы не велите мне отвечать на вопросы.
— Я не запрещаю вам отвечать, дорогая, — сказал судья. — Я лишь хочу, чтобы вы не пытались придумать, что думал доктор Бауман. Мистер Фазано спрашивает вас о том, что говорил доктор Бауман о состоянии Пейшенс Стэнхоуп.
— Хорошо, — ответила Леона, поняв наконец, что от нее требуется. — Он высказал опасение, что визит может затянуться.
— Иными словами, он считал, что миссис Стэнхоуп действительно больна?
— Да.
— Говорил ли он о том, что думает о таких пациентах, как Пейшенс, говорил ли о проблемных пациентах?
— В тот вечер, когда мы находились в машине?
— Да, именно в тот вечер.
— Он сказал, что эта женщина — ипохондрик, чего он не переносит. Он сказал, что ипохондрики — это симулянты, которые, как говорится в медицинских справочниках, притворяются больными, чтобы получить для себя какую-нибудь выгоду.
— Вы обращаетесь к справочникам, что весьма похвально. Почему вы это делаете?
— Я учусь и буду медицинской сестрой. И мне надо знать профессиональные термины.
— Делился ли доктор Бауман с вами прежде о том, что думает о Пейшенс Стэнхоуп?
— О да! — ответила Леона, хихикнув.
— Не могли бы вы пояснить присяжным, когда это происходило?
— Это было в тот вечер, когда он получил извещение об иске. Мы тогда находились в спортивном клубе.
— И что он сказал?
— Он не говорил. Он так вопил, что вы не поверите!
— Изложите присяжным смысл того, о чем вы говорите.
— Всю тираду трудно запомнить. Крэг сказал, что ненавидит ее, потому что она всех довела до безумия. Всех, включая себя. Что она говорила только о работе своего кишечника и иногда хранила экскременты, чтобы показать ему. Еще он сказал, что она выводила его из себя тем, что никогда не выполняла его рекомендации. Он называл ее сукой, которая требовала, чтобы он, выслушивая ее жалобы, держал ее за руку. Доктор Бауман сказал, что ее смерть является благом для всех, включая ее саму.
— Неужели?! — воскликнул Тони так, словно услышал показания в первый раз и они его потрясли. — Итак, насколько я понял из ваших слов, доктор Бауман был рад смерти Пейшенс Стэнхоуп?
— Протестую, — сказал Рэндольф. — Наводящий вопрос.
— Протест принят, — отреагировал судья Дейвидсон. — Присяжным следует игнорировать этот вопрос.
— Скажите, что вы подумали, выслушав тираду доктора Баумана?
— Я подумала, что он рад смерти пациентки.
— Выслушав эту, как вы сказали, тираду, вы должны были понять, что доктор Бауман очень расстроен. Говорил ли он о том, что ему предъявлен иск и что его решения, как и другие аспекты практики, вызовут вопросы в суде?
— Да. Доктор Бауман сказал, что он в ярости, потому что этот урод Джордан Стэнхоуп вчинил ему иск за утрату супружеской ласки, хотя представить невозможно, что мистер Стэнхоуп имел секс или хотел иметь секс с этой отвратительной каргой.
— Благодарю вас, мисс Раттнер, — сказал Тони, собирая разбросанные по трибуне бумаги. — У меня больше нет вопросов.
Джек снова взглянул на Алексис, и на сей раз их взгляды встретились.
— Что же, — философски прошептала она, — чего мог ждать Крэг? Ведь он сам вырыл себе яму. Я ожидала, что показания Леоны будут омерзительны, и не обманулась в своих ожиданиях. Теперь остается надеяться, что тебе удастся обнаружить что-то важное.
— Может быть, Рэндольф что-то сумеет сделать в ходе перекрестного допроса. И не забывай, что ему еще предстоит изложить позицию защиты.
— Я этого не забываю. Но я реалистка и смотрю на вещи сточки зрения присяжных. Дело выглядит скверно. Показания Леоны весьма убедительно представляют Крэга абсолютно не тем человеком, каким он является на самом деле. У него, конечно, есть недостатки, но недостаток внимания к пациентам к ним не относится.
— Боюсь, что ты права. Дело обстоит действительно скверно, — подтвердил Джек.
— Дай-ка мне еще разок взглянуть на план дома, — сказал Ренальдо, обращаясь к Мануэлю.
Они сидели в черном «шевроле-камаро», припаркованном на улице. За ближайшим углом находился дом семьи Бауман. Оба были в рабочих комбинезонах. На заднем сиденье машины лежала парусиновая сумка, в каких водопроводчики носят обычно свои инструменты.
Мануэль передал Ренальдо поэтажный план дома. План был свернут в трубку, и, расправляя бумагу, они недовольно поморщились.
— Вот дверь, через которую мы войдем, — сказал Ренальдо, ткнув пальцем в план. — Ты хорошо ориентируешься?
Мануэль наклонился, почти коснувшись плеча напарника. Он сидел на месте пассажира, и ему было плохо видно.
— Чтоб я сдох! — произнес Ренальдо. — Все не так уж и сложно.
— Да уж сориентируюсь! — сказал Мануэль.
— Нам надо будет найти всех девчонок сразу, чтобы одна из них не спугнула других. Ты усекаешь?
— Конечно.
— Возможно, они будут в гостиной, — сказал Ренальдо, очерчивая пальцем нужное место. — Смотрят телевизор и все такое. Или каждая в своей норе. — Он оторвал первую страницу плана и бросил на заднее сиденье. — Спальни находятся вот здесь, в глубине дома, — сказал он, разгладив вторую страницу. — Здесь лестница. Ты усекаешь? Мы не можем тратить время на поиски, все должно произойти быстро.
— Понимаю. Но их трое, а нас — двое.
— Напугаем их как следует. Сложности могут возникнуть только со старшей. Если мы с этим не справимся, то нечего и браться. Прежде всего им надо заклеить пасть. Это надо сделать как можно быстрее. Я не хочу воплей. Веселье начнется, после того как мы залепим им рты. Ты понял?
— Понял, — выпрямляясь, ответил Мануэль.
— Револьвер с тобой?
— Спрашиваешь, — обиделся Мануэль и достал короткоствольную пушку тридцать восьмого калибра.
— Спрячь, идиот! — шикнул Ренальдо и оглядел улицу. Никого не увидев, он успокоился. Жители округи были на работе, и далеко отстоящие друг от друга дома казались пустыми.
— А как насчет масок и перчаток?
Мануэль запустил руку в другой карман и извлек оттуда пакет.
— Отлично, — сказал Ренальдо и, взглянув на часы, добавил: — Пошли! Время.
Пока Мануэль вылезал из машины, Ренальдо взял с заднего сиденья парусиновую сумку. После этого он присоединился к Мануэлю. Дойдя до перекрестка, они повернули направо. Шли молча, не торопясь. Под пологом густой листвы улица оставалась в тени, а дома были залиты ярким солнцем. Пожилая женщина выгуливала собаку, но она шла в другую сторону, с каждым шагом удаляясь от них. Мимо, не замедляя хода, проехала какая-то машина. Водитель даже не взглянул в их сторону.
Дойдя до дома Бауманов, они остановились и еще раз осмотрели улицу.
— Все тихо. Зеленый свет. Двинули.
Не ускоряя шага, они ступили на газон перед домом. Потом сквозь аллею, отделяющую участок доктора Баумана от соседнего, вышли к задней стене дома. Они увидели дверь и перед ней — небольшую лужайку с иссушенной солнцем травой.
— Все по плану, — сказал Ренальдо. — Время для масок и перчаток.
Вначале они надели маски, а затем натянули перчатки. Оглядев друг друга, они удовлетворенно кивнули.
Ренальдо открыл парусиновую сумку. Убедившись, что все на месте, он передал Мануэлю клейкую ленту, которой пользуются сантехники для герметизации труб, и Мануэль спрятал ленту в карман.
— Приступаем, — сказал Ренальдо.
Они быстро пересекли лужайку и бесшумно вошли в дом. Оказавшись в помещении, они замерли и прислушались. В гостиной работал телевизор, и до них доносились взрывы экранного хохота. Ренальдо жестом приказал Мануэлю продолжать движение. Легко и беззвучно ступая, они прошли через кабинет и оказались в центральном коридоре. Первым шел Ренальдо. Дойдя до ведущей в гостиную и кухню арки, он замер и осторожно заглянул внутрь, осмотрев вначале кухню, а затем комнату. Увидев девочек, он вернулся на исходную позицию и показал Мануэлю два пальца. Тот понимающе кивнул.
Ренальдо описал рукой в воздухе широкий круг против часовой стрелки, предлагая войти через кухню и приблизиться к стоящему перед телевизором дивану с тыла. Мануэль снова кивнул. Ренальдо достал из кармана ленту. Второй последовал его примеру.
Головы девочек едва виднелись над цветастой спинкой дивана. Звук телевизора, показавшийся им вначале приглу
Бандиты окружили диван и, схватив девчушек за шеи, прижали их лицом к мягким подушкам. Девочки слабо вскрикнули, но крик мгновенно стих. Зубами оторвав по куску ленты, они скрутили им руки за спиной и обмотали лентой. Закончив эту процедуру почти одновременно, они перевернули девочек на спину. Те судорожно хватали воздух широко открытыми ртами. Их округлившиеся глаза с ужасом смотрели на бандитов. Ренальдо поднес указательный палец к губам, приказывая хранить молчание. Но в этом не было никакой нужды. Девочки от испуга онемели.
— Где ваша сестра? — прошипел Ренальдо.
Девочки не ответили, уставившись на своих мучителей немигающим взглядом. Ренальдо, привлекая внимание сообщника, щелкнул пальцами и указал на дрожащую от страха Меган.
Бандит отошел от Меган, достал из кармана небольшую салфетку и затолкал в рот девочке. Та пыталась сопротивляться, крутя головой в разные стороны, но все было бесполезно. Чтобы кляп не выскочил, Мануэль заклеил коротким куском ленты нижнюю часть лица девочки, а затем добавил второй, более длинный кусок. Меган громко дышала через нос.
Видя, что случилось с сестрой, Кристина прошептала:
— Сестра наверху принимает душ.
Ренальдо и ей заткнул рот кляпом и заклеил лентой. Затем сообщники связали девочкам ноги и, рывком подняв их с дивана, поставили спиной к спине. Связав, они толкнули их на пол.
— Будь здесь! — рявкнул Ренальдо и, прихватив с собой клейкую ленту, направился к лестнице.
Оказавшись в коридоре второго этажа и услышав негромкий шум, Ренальдо пошел на звук мимо двух спален, двери которых были распахнуты. Третья дверь справа вела в спальную комнату, где царил чудовищный беспорядок. Везде валялись одежда, книги, туфли и журналы. Мраморный порог ванной украшали черные трусики и лифчик, а из самой ванной в комнату валили густые клубы пара.
Бандит быстро пересек комнату, стараясь не наступать на разбросанные вещи, и заглянул в ванную. Там стоял такой густой пар, что он почти ничего не увидел. Зеркало запотело. Ванная была очень маленькой — раковина для умывания, туалет и низкая ванна с душем. На серебристом стержне висела плотная занавеска с черными силуэтами морских коньков на белом фоне. Занавеска двигалась от удара водяных струй и от прикосновений стоящей под душем девушки.
Бандит несколько секунд размышлял, что делать дальше. Он достал ленту и положил ее на край умывальника. Мысль о том, что ему платят за то, за что он охотно заплатил бы сам, заставила его улыбнуться. Ренальдо знал, что девчонке уже пятнадцать, но выглядела она на двадцать. Он рванул занавеску с такой силой, что стержень вылетел из двух гнезд-закрепителей и занавеска упала на пол. В тот момент, когда была сорвана занавеска, Трейси прополаскивала свои густые волосы под струей воды. Стука упавшего стержня она не слышала, но неожиданный приток холодного воздуха почувствовала. Открыв глаза и увидев перед собой человека в черной маске, она испуганно завизжала.
Ренальдо протянул руку, схватил ее за мокрые волосы и рывком выдернул из-под душа. Девочка споткнулась о край невысокой ванны и ничком рухнула на пол. Ренальдо отпустил волосы, встал коленом на ее крестец и попытался схватить кисти рук. Девочка вырывалась, но бандит был сильнее. Через несколько секунд ее руки уже были крепко связаны.
Трейси продолжала кричать, но ее вопли заглушал шум открытого душа. Ренальдо перевернул жертву на спину, достал из кармана квадратную салфетку, скатал ее в комок и
— Сука! — заорал он и ударил ее по лицу, разбив в кровь губу.
Трейси продолжала сопротивляться, но он все же затолкал салфетку в ее рот и закрепил кляп несколькими кусками клейкой ленты. Затем Ренальдо выпрямился и посмотрел на лежащую девочку.
— Очень даже ничего, — произнес он, разглядывая обнаженное тело и фенечку на пупке. Его взгляд остановился на небольшой татуировке в виде змеи чуть выше лобка. — Интересно, твой папа и твоя мама об этом знают? Не бежишь ли ты впереди времени, девочка?
Ренальдо наклонился и грубым рывком поднял Трейси на ноги. Девочка рванулась к двери, но Ренальдо успел схватить ее за волосы.
— Не так быстро, сестренка! — рявкнул он, разворачивая ее лицом к себе. — Если будешь умной и послушной, с тобой не случится ничего плохого. Если не будешь, то ты об этом горько пожалеешь. Ты усекла?
Трейси ответила своему мучителю полным ярости взглядом.
— Храбрая сучка? — издевательски спросил Ренальдо, разглядывая грудь. — И сексуальная. И сколько ужей ты успела запустить в свое маленькое змеиное убежище? Держу пари, что их было гораздо больше, чем думают твои родители, — сказал он, усмехнувшись. — А сейчас я расскажу тебе, что будет дальше. Мы с тобой пройдем вниз, где ты встретишься со своими милыми сестрами. Мы свяжем вас вместе — скрепим семейные узы. Затем я скажу вам несколько слов, которые вы должны передать родителям. После этого мы отсюда уйдем. Как тебе нравится этот план?
Ренальдо вытолкнул Трейси из комнаты в коридор. Он все еще держал ее за руку выше локтя. Когда они подошли к ступеням, он подтолкнул ее.
В гостиной Мануэль бдительно сторожил Кристину и Меган. Меган бесшумно плакала. Кристина сидела с широко открытыми от ужаса глазами.
— Отличная работа, — сказал Мануэль, разглядывая Трейси.
— Посади их так, чтобы они смотрели в разные стороны, — распорядился Ренальдо.
Рассадив девчушек, они обмотали лентой всех троих. Мануэль спрятал в карман остатки ленты и приказал напарнику собрать инструменты в сумку.
— А теперь слушайте меня, дорогуши, — сказал он, обращаясь к Трейси, которая продолжала сверлить его взглядом. — Я хочу, чтобы вы передали своим родителям мою просьбу. Но прежде позвольте мне задать вам вопрос. Вы знаете, что такое аутопсия? Кивните, если вам это известно.
Трейси сидела неподвижно. Она даже не моргнула.
Ренальдо ударил ее снова. По подбородку девочки потекла струйка крови.
— Я не намерен спрашивать сто раз. Кивни или покрути головой!
Трейси поспешно кивнула.
— Отлично! — сказал Ренальдо. — Теперь выслушайте мою просьбу и передайте ее вашей мамочке и вашему папочке. Никакой аутопсии! Вы поняли? Никакой аутопсии! Если поняли, то кивните.
Трейси покорно кивнула.
— Прекрасно! Вот и вся суть моего послания. Я мог бы написать это и на бумаге, но думаю, что в данных обстоятельствах это нецелесообразно. Скажите папе и маме, что, если они проигнорируют наши слова, мы снова вернемся к их деткам и наш визит нельзя будет назвать визитом вежливости. Вы понимаете, что я хочу сказать? Это будет очень
Трейси кивнула. Огонь в ее глазах пылал уже не так ярко.
— Последняя часть послания так же проста. Скажите вашим родителям, чтобы они держались как можно дальше от полиции. Пусть это останется между нами. Если они отправятся к копам, я буду вынужден навестить вас снова. Все очень просто и ясно. Мы пришли к взаимному пониманию?
Трейси снова утвердительно кивнула. Было ясно, что она испытывает такой же ужас, как и ее сестры.
Сообщники подняли с пола парусиновую сумку и быстро двинулись к выходу, снимая на ходу маски и стягивая перчатки. Они закрыли за собой дверь и прошли на улицу тем же путем, которым шли к дому. Когда Ренальдо и Мануэль шли к машине, мимо них проехали на велосипедах двое мальчишек. Но их это не тревожило. Они были водопроводчиками, только что закончившими какую-то работу. Подойдя к машине, Ренальдо взглянул на часы. Вся операция заняла двадцать минут, что было совсем неплохо для гонорара в тысячу баксов.
На то, чтобы выйти из-за стола, разобрать записи и разместиться на трибуне, Рэндольфу потребовалось времени больше обычного. Он так долго смотрел на Леону Раттнер, что та, не выдержав его взгляда, отвернулась. Значительный вид адвоката мог запугать кого угодно.
— Мисс Раттнер, — начал Рэндольф своим прекрасно поставленным голосом, — как бы вы могли описать свое одеяние, в котором появлялись на службе?
— Нормальная одежда, — с неуверенным смешком ответила Леона. — А почему вы спрашиваете?
— Могли бы вы назвать свой обычный наряд строгим или скромным?
— Никогда об этом не думала.
— Говорила ли вам Марлен Ричард, которая фактически является главным делопроизводителем, что ваша одежда не соответствует принятым стандартам?
На какое-то мгновение Леона стала похожа на лису, неожиданно застигнутую в курятнике. Она метнула взгляд на Тони, затем на судью, а затем снова посмотрела на Рэндольфа.
— Да, она говорила что-то в этом роде.
— Сколько раз?
— Откуда я знаю? Несколько раз.
— Использовала ли она такие термины, как «сексуальный» или «вызывающий»?
— Кажется, использовала.
— Мисс Раттнер, в своих показаниях вы заявили, что доктор Бауман «положил на вас глаз» примерно год назад.
— Да, так.
— Не думаете ли вы, что это могло быть связано с тем нарядом, который вы носили на службе?
— Откуда мне знать?
— Вы также сказали, что вначале вас это смущало, поскольку доктор Бауман женат.
— Верно.
— Но около года назад доктор Бауман формально расстался со своей супругой. В их браке возникло напряжение, о котором здесь упоминалось. На службе об этом было известно, не так ли?
— Возможно, было.
— Может быть, это вы положили глаз на доктора Баумана, а не он на вас?
— Если только подсознательно. Он красивый парень.
— Не приходила ли вам в голову мысль, что доктор Бауман, в то время проживавший в одиночестве, мог поддаться влиянию вашего «сексуального» или «вызывающего» одеяния?
— Никогда об этом не думала.
— Мисс Раттнер, из ваших показаний следует, что восьмого сентября 2005 года вы находились в бостонской квартире доктора Баумана.
— Да, жила там.
— Как это случилось? Доктор Бауман предложил вам переехать к нему?
— Не совсем.
— Вы переехали после того, как обсудили с ним все преимущества или сложности, связанные с подобным действием?
— Нет.
— Значит, вы самостоятельно решили переехать к нему. Это так?
— Да, я там проводила все ночи. С какой стати платить за две квартиры?
— Я не получил ответа на вопрос. Вы стали жить в апартаментах доктора Баумана, не обсудив с ним этот вопрос. Это так?
— Крэг не жаловался! — вспылила Леона. — Он каждую ночь получал то, что хотел.
— Вопрос в том, переехали ли вы к нему по собственному решению или нет?
— Да, я переехала по собственному решению! — бросила Леона. — И ему это нравилось.
— Так ли это, мы узнаем из показаний доктора Баумана, — сказал Рэндольф и, сверившись с заметками, продолжил: — Мисс Раттнер, упоминал ли доктор Бауман о Мемориальной больнице Ньютона восьмого сентября 2005 года, после того как Джордан Стэнхоуп сообщил о состоянии здоровья его супруги Пейшенс?
— Нет, не упоминал.
— Он не говорил, что лучше поехать к Стэнхоупам, а не в больницу, потому что их дом ближе к филармонии?
— Нет. Он ничего не говорил о больнице.
— После того как вы с доктором Бауманом прибыли в дом Стэнхоупов, вы остались ждать в машине?
— Нет. Доктор Бауман попросил меня пойти с ним, чтобы помочь.
— Насколько я понимаю, вы несли портативный электрокардиограф.
— Да.
— Что произошло после того, как вы вошли в спальню Пейшенс Стэнхоуп?
— Доктор Бауман приступил к осмотру миссис Стэнхоуп.
— Он был очень обеспокоен?
— Еще как! Он тут же велел мистеру Стэнхоупу вызывать «скорую».
— Насколько я знаю, он попросил вас помочь делать искусственное дыхание больной?
— Да. И он показал мне, как это делается.
— Но больной становилось все хуже?
— Да. Больная вся посинела. Ее зрачки сильно расширились и не реагировали на свет.
— Карета «скорой помощи», насколько мы знаем, прибыла очень быстро. Как до больницы добирались вы и доктор Бауман?
— Я — на машине, а доктор Бауман поехал в карете «скорой помощи».
— Почему он поехал на «скорой»?
— Доктор сказал, что в случае серьезных осложнений он хочет быть рядом с больной.
— Вы встретились с ним уже позже, после того как миссис Стэнхоуп умерла. Это так?
— Да. Это было в отделении неотложной помощи. Доктор Бауман был весь в крови.
— Был ли доктор Бауман расстроен тем, что пациентка скончалась?
— Да. Он был очень подавлен.
— Итак, доктор Бауман приложил все силы, чтобы спасти больную.
— Да.
— И он был в отчаянии от того, что все усилия оказались напрасными.
— Да, он был очень подавлен, но об этом не распространялся. Вообще-то все кончилось тем, что мы вернулись домой и славно провели ночь.
— Мисс Раттнер, позвольте мне задать вам вопрос личного свойства. Вы производите впечатление решительной и независимой молодой женщины. Не доводилось ли вам, когда вы были чем-то расстроены или сердиты, говорить то, что вы на самом деле не думали? Недовольство, как мы все знаем, часто усиливает наши чувства.
— Думаю, что доводилось, — ответила Леона. — Как и всем.
— В тот вечер, когда доктору Бауману вручили уведомление, он очень рассердился?
— Очень. Я никогда не видела его таким.
— Можно сказать, что он был в ярости?
— Да еще в какой!
— Не считаете ли вы, что когда доктор Бауман «вопил», как вы изящно выразились, и нелицеприятно отзывался о Пейшенс Стэнхоуп, он был в отчаянии? Ведь в роковой вечер он сделал все, чтобы вернуть ее к жизни. Доктор не мог не рассердиться, получив уведомление об иске, после того как в течение нескольких месяцев практически еженедельно посещал ее на дому. Вы с этим согласны?
Рэндольф замолчал, ожидая ответа.
— Отвечайте, свидетель, — сказал судья Дейвидсон, почувствовав, что пауза затягивается.
— А в чем состоял вопрос? — Леона была явно растеряна.
— Советник, повторите вопрос, — сказал судья.
— Я хочу сказать, что замечания, сделанные в тот вечер доктором Бауманом в адрес миссис Стэнхоуп, были результатом его перевозбужденного состояния и совершенно не отражали его подлинных чувств к пациентке. Истинное отношение доктора Баумана к Пейшенс Стэнхоуп проявляется в его еженедельных визитах в течение года и отчаянных попытках вернуть ее к жизни в тот вечер, когда она умирала. Я спрашиваю вас, мисс Раттнер, допускаете ли вы это?
— Возможно. Не знаю. Лучше спросить у него.
— Полагаю, что это будет сделано, — сказал Рэндольф. — Но вначале я хочу спросить вас: вы по-прежнему живете в городской квартире доктора Баумана?
Джек склонился к Алексис и прошептал на ухо:
— Рэндольфу сходят с рук вопросы и заявления, которые находятся за гранью фола и должны были бы вызвать протест со стороны Тони. Фазано до сих пор постоянно держал палец на курке. Интересно, что происходит?
— Возможно, это имеет какое-то отношение к разговору адвокатов с судьей во время прямого допроса Леоны, — ответила Алексис. — Стороны часто идут на взаимные уступки, соблюдая справедливость. Я тебе — ты мне.
— Вполне возможно, — согласился Джек. — Как бы то ни было, но Рэндольф этим прекрасно пользуется.
Адвокат тем временем спрашивал у Леоны, что она чувствовала, после того как Крэг вернулся в семью и началась подготовка к процессу. Джек прекрасно понимал, что Рэндольф исподволь готовит аудиторию к теме «брошенная любовница», за показаниями которой стоит примитивное озлобление.
Джек снова склонился к Алексис и сказал:
— Я хочу тебя спросить — только отвечай честно, — ты не очень рассердишься, если я сейчас смоюсь? Я хочу поиграть в баскетбол, чтобы слегка размяться. Но если ты хочешь,
— Отправляйся! — ответила Алексис. — Погоняй мяч. Я рада, что ты здесь, но сейчас со мной все в порядке. Судья скоро закроет заседание. Он всегда закругляется около четырех.
— Ты уверена, что с тобой все в порядке?
— Совершенно уверена, — ответила Алексис. — Я поужинаю пораньше вместе с девочками, но и для тебя кое-что останется. Наслаждайся жизнью, но будь осторожен. У Крэга всегда травмы, когда он играет в баскетбол. Ключи от дома с тобой?
— Со мной, — ответил Джек, обнял сестру за плечи и встал.
Извинившись перед сидящими в его ряду людьми, он пробрался к проходу и стал взглядом искать Франко. К его удивлению, Франко в зале отсутствовал. Его обычное место пустовало. Подойдя к двери, Джек еще раз обернулся. Франко в зале определенно не было. Он надавил на дверь спиной и вышел, продолжая вглядываться в зал. Отсутствие Франко его насторожило. Ему вовсе не улыбалась встреча с бандитом в каком-нибудь безлюдном закрытом пространстве вроде подземного гаража. Несколько лет назад он бы наплевал на опасность, но сейчас, за два дня до свадьбы, он был более осторожен. Теперь ему приходилось думать не только о себе, но и о близких людях, и он должен быть бдительным. А это означало — он должен быть готовым ко всему. Идея приобрести баллончике перечным газом появилась у него еще вчера, но он так ее и не реализовал, и теперь решил сделать это немедленно.
Площадка третьего этажа перед лифтами была заполнена людьми. Двери одного из четырех судебных залов распахнулись, выпуская участников процесса и зрителей. Видимо, был объявлен перерыв.
Джек присоединился к ожидавшим лифт и стал лениво рассматривать толпу в надежде увидеть Франко. Он прекрасно понимал, что в здании суда ему ничего не грозит. Опасаться следовало открытого пространства.
На посту охраны при выходе Джек спросил у одного из стражей, нет ли поблизости лавки с хозяйственными товарами. Охранник ответил, что таковая имеется на Чарлз-стрит. Джек знал эту улицу; он была недалеко от парковки, где он оставлял свою машину. Джек обошел здание. Улицы были узкими и извилистыми — полная противоположность той строгой пропорциональности, к которой он так привык в Нью-Йорке. Повинуясь своему чутью, Джек оказался на Дерн-стрит, переходящей в Мертл-стрит. Дома на всех улицах были довольно скромными — в основном четырехэтажные здания из красного кирпича. За одним из углов его взгляду неожиданно открылась очаровательная детская площадка с мамами с детишками. Он прошел мимо стоящего вплотную к жилым домам здания водопроводной компании «Бикон-Хилл». Сидящий у дверей добродушный лабрадор шоколадного цвета делал вид, что охраняет вход. Джек поинтересовался у одного из прохожих, доберется ли он этим путем до Чарлз-стрит. Прохожий ответил утвердительно и посоветовал на ближайшем углу свернуть налево, а затем — направо, на Пинки-стрит.
Спуск постепенно становился все круче, и Джек понял, что Бикон-Хилл — не просто название городского района, а настоящий холм. Дома стали более элегантными. Слева от него зеленела залитая солнцем лужайка, окруженная массивной оградой из кованого железа. На площадке высились столетние вязы. Прошагав еще несколько кварталов, Джек оказался на Чарлз-стрит.
В отличие от узких боковых улочек, по которым прошел Джек, Чарлз-стрит была широким бульваром с трехполосным движением. По обеим сторонам улицы располагались небольшие магазины самой разной специализации. Джек быстро нашел хозяйственный магазин и вдруг подумал — нужен ли ему газовый баллончик? Здесь, вдали от здания суда, угроза Франко казалась маловероятной. Но, немного поразмыслив и приняв во внимание, что проделал столь долгий путь, он все же купил баллончик у дружелюбного хозяина магазина, которого тоже звали Джеком.
Отказавшись от предложенного пакета, Джек сунул баллончик в правый карман пиджака — он хотел, чтобы баллончик был под рукой. Теперь ему оставалось только забрать машину.
Гараж был холодным, темным и безлюдным. Теперь Джек был рад, что обзавелся газовым баллончиком. Именно в подобной обстановке ему не хотелось встречаться с Франко. Однако, оказавшись в машине и направляясь к посту оплаты стоянки, он усмехнулся, подумав о мнительности. Джек понимал, что ему не следовало бить Франко перед домом Стэнхоупа. Но с другой стороны, если бы он этого не сделал, то ситуация могла выйти из-под контроля.
Джек выехал из мрачных глубин гаража на солнце и дал себе обещание больше не вспоминать о Франко. Приняв это мудрое решение, он остановился у тротуара и сверился с картой города. Едва он взглянул на карту, его пульс участился от предвкушения бега и игры.
Мемориал-драйв Джек нашел на карте довольно быстро. Однако добраться туда — на противоположный берег, в Кембридж, — было сложно. Его опасения полностью оправдались, когда он оказался в лабиринте улиц с односторонним движением, запрещенным левым поворотом и крайне редкими указателями движения. А агрессивность бостонских водителей еще больше осложняла положение.
Преодолев все препятствия, Джек добрался до Мемориал-драйв и подъехал к открытым баскетбольным площадкам, о которых говорил приятель Уоррена Дэвид Томпсон. Припарковавшись в одной из боковых улочек, Джек вышел из машины и открыл багажник. Отодвинув в сторону полученные от Латаши инструменты для вскрытия, он достал спортивную одежду и огляделся в поисках места, где можно было бы переодеться. Ничего подходящего он не обнаружил, и ему снова пришлось забраться в автомобиль, чтобы, уподобившись цирковому человеку-змее, освободиться от одежды и натянуть спортивные трусы, не оскорбив своим видом велосипедистов и любителей роликов, раскатывающих по набережной.
Убедившись, что машина надежно заперта, Джек направился к площадкам. Там уже тренировались человек пятнадцать молодых парней. Джек решил, что в свои сорок пять он будет здесь белой вороной. Игра еще не началась.
Джек был хорошо знаком со сложным этикетом игровых площадок и начал с того, что стал подбирать мячи и пасовать тем, кто бросал по кольцу. Спустя несколько минут Джек уже бросал сам. Как он и ожидал, некоторые аборигены обратили внимание на точность его бросков, хотя и промолчали. Минут через пятнадцать, почувствовав себя достаточно свободно, он как бы между прочим поинтересовался, кто здесь Дэвид Томпсон. Ему указали на одного из беседующих игроков.
Дэвид Томпсон, как и предполагал Джек, был чернокожим. На вид ему можно было дать лет тридцать пять — сорок, а ростом и массой тела он слегка превосходил Джека. Самой интересной особенностью его лица были морщинки, разбегающиеся из уголков блестящих глаз и говорившие о том, что этот человек любит посмеяться. Не было сомнения в том, что Дэвид Томпсон большой жизнелюб.
Когда Джек подошел и представился, Дэвид вначале его крепко обнял и лишь затем пожал руку.
— Каждый друг Уоррена Вильсона — мой друг! — с чувством произнес Дэвид. — Уоррен говорит, что вы классный плеймейкер. Побегаем вместе?
— Конечно! — ответил Джек.
— Эй, Эзоп! — обратился Дэвид к другому игроку. — Это не твой вечер. Сегодня с нами бегает Джек. — Он хлопнул Джека по плечу и чуть понизил голос. — У этого парня всегда припасена какая-нибудь байка. Поэтому мы и прозвали его Эзопом.
Игра оказалась интересной. Ничуть не хуже тех, что были в Нью-Йорке. Очень скоро Джек понял, как ему повезло, что он оказался в команде Дэвида. Хотя все игры заканчивались без большого разрыва в счете, команда Дэвида неизменно выигрывала, и это означало, что Джек играл без перерыва. Они не уходили с площадки более двух часов. К тому времени, когда игра закончилась, Джек совершенно выдохся. Отойдя к боковой линии, он взглянул на часы. Шел восьмой час.
— Ты придешь завтра? — спросил Дэвид.
— Пока ничего не могу сказать, — ответил Джек.
— Мы будем здесь.
— Спасибо, что взял меня в свою команду.
— Не стоит благодарности, парень. Ты этого заслуживаешь.
Джек вышел за окружавшую площадку металлическую сетку. Ему казалось, что ноги у него ватные — так он устал. Хотя к концу игры он взмок от пота, его одежда благодаря дующему с реки легкому теплому ветерку быстро высохла. Джек медленно брел к машине. На площадке все его мысли были заняты игрой, и только теперь он начинал возвращаться к реальности. Он со щемящей тоской думал о предстоящем разговоре с Лори. Завтра — четверг, а он еще не знает, когда сможет приступить к аутопсии. Тем более неизвестно, когда он ее закончит и вернется в Нью-Йорк. Он точно знал лишь то, что Лори страшно огорчится.
Джек подошел к машине, повернул ключ в замке дверцы и начал ее открывать. Вдруг поверх его плеча протянулась здоровенная ручища и с силой захлопнула дверцу. Джек резко развернулся и увидел перед собой физиономию Франко.
А треклятый баллончик с перечным газом ценой в десять долларов сорок девять центов находился в кармане пиджака, а сам пиджак — в машине.
— У нас осталось одно незаконченное дельце, — усмехнулся Франко.
Джек стоял так близко от громилы, что почти задохнулся от запаха чеснока.
— Вношу поправку, — сказал он. — Я не помню, чтобы мы с вами вели какие-то дела. Поэтому незаконченного дельца остаться не могло.
Чуть в стороне Джек заметил еще одного бандита, явно выступающего на стороне охранника.
— Ты еще остришь, умник? — злобно проворчал Франко. — Ты забыл, что ты врезал мне по яйцам?
— Разве не вы ударили меня первым?
— Бери его, Антонио! — распорядился Франко, отступая на шаг.
Джек попытался проскользнуть между Франко и машиной. Ему казалось, что в кроссовках он сможет, несмотря на усталость, убежать от бандитов. Но Франко, ухватив его за майку, рывком притянул к себе и ударил по зубам. Антонио пытался скрутить Джеку руки за спиной. Франко замахнулся, чтобы нанести решающий удар. Но удара не последовало — на плечо бандита обрушился обрезок металлической трубы. Франко взвыл от боли, его правая рука бессильно повисла, а левой он машинально схватился за ушибленное место.
Затем труба коснулась спины Антонио, и Джек услышал знакомый голос.
— Ну-ка отпусти его, парень, — сказал Дэвид.
Джек поднял голову и увидел, что несколько игроков зажали Франко и Антонио в круг. Некоторые из них держали в руках монтировки, а один вооружился бейсбольной битой.
Антонио оценил обстановку и отпустил Джека.
— Мне почему-то кажется, парни, что вы не из нашего квартала, — сказал Дэвид, и в его голосе послышалась угроза. — Эзоп, возьми у него пушку.
Эзоп вытащил из-за пояса Франко револьвер. Франко не сопротивлялся. У Антонио оружия не оказалось.
— А теперь, парни, я вам очень рекомендую как можно скорее уносить из этой округи ноги, — сказал Дэвид, взяв оружие из рук Эзопа.
— Наше дело не закончено, — буркнул Франко, сверкнув глазами. Баскетболисты расступились, освобождая им путь.
— Уоррен предупредил меня, — произнес Дэвид. — Он сказал, что ты имеешь нездоровую привычку влипать в разные истории и что ему не раз приходилось спасать твою задницу. Тебе повезло, что мы заметили этих уродов еще во время игры. В чем дело?
— Простое взаимонепонимание, — уклончиво ответил Джек и потрогал пальцем губу. На пальце осталась кровь.
— Если потребуется помощь, дай нам знать. А пока будет лучше, если ты приложишь к губе лед. И возьми револьвер. Тебе он может понадобиться, если эти уроды вдруг появятся на твоем пороге.
Но Джек отказался, поблагодарив Дэвида и его друзей за помощь. В машине он достал из кармана пиджака баллончик, а затем глянул в зеркало заднего вида. Левая сторона верхней губы распухла и стала синей. На подбородке осталась полоска запекшейся крови.
— Боже мой, — пробормотал он.
«Уоррен прав — вечно я влипаю в неприятные истории», — подумал он и попытался стереть кровь полой футболки.
По дороге, обдумав ситуацию, он решил приврать, сказав, что рассеченная губа — просто спортивная травма. Он понимал, что Алексис и Крэг после заседания наверняка находятся в подавленном состоянии, и Джек опасался, что, если скажет правду, их реакция окажется непредсказуемой, а усугублять положение ему не хотелось.
Стараясь не шуметь, он вошел через главный вход, воспользовавшись полученным от Алексис ключом. Ботинки и одежду Джек нес в руках. Он хотел незаметно проскользнуть вниз, принять душ и лишь после этого выйти в гостиную. Он тихо закрыл за собой дверь и замер, не снимая руки с дверной ручки. Его удивила странная тишина. Каждый раз, когда он входил, он слышал какие-то звуки — музыка по радио, сигнал мобильного телефона, болтовня детей или работающий телевизор. Сейчас же он не слышал ничего. Тишина была оглушающей. Поскольку «лексус» стоял на подъездной аллее, Джек не сомневался, что по крайней мере старшие Бауманы дома. Видимо, в суде произошло что-то очень неприятное.
По-прежнему прижимая одежду к груди, Джек быстро прошел по коридору к арке, ведущей в гостиную. Он был уверен, что в комнате никого нет, но, заглянув туда, увидел, что вся семья сидит на диване. Родители разместились по его концам, а между ними находились девочки. Создавалось впечатление, что они все смотрят телевизор. Но телевизор не работал. С того места, где находился Джек, лиц не было видно. Некоторое время он стоял неподвижно, наблюдая и прислушиваясь. Все сидели неподвижно и все молчали. Встревоженный, Джек направился к дивану. Когда до дивана осталось футов десять, он негромко позвал Алексис. Если это было какое-то семейное дело, беспокоить их ему не хотелось. Но повернуться и уйти он тоже не мог.
Крэг и Алексис резко повернули головы. Крэг обжег Джека яростным взглядом, а лицо Алексис было безжизненным и глаза покраснели. Произошло что-то ужасное. Что-то очень, очень скверное.
— Вот, собственно, и все, — сказала Алексис.
Сестра рассказала брату о том, как, вернувшись во время перерыва домой, они застали своих обезумевших от ужаса детей связанными и с кляпами во рту. Крэг от себя добавил несколько мерзких деталей, сообщив, что Трейси выволокли из душа нагишом и сильно ударили по лицу.
Джек онемел. Он сидел за кофейным столиком лицом к сестре и ее семейству. Его взгляд перескакивал с испуганной Алексис на Крэга, который был вне себя от ярости, и на потрясенных девочек. Трейси сидела, поджав под себя ноги и скрестив руки на груди. На ней был большой, с длинными рукавами, свитер, а волосы аккуратно причесаны. Кристина и Меган сидели, обняв руками колени. У всех на подбородке осталась неровная красная полоса от изоляционной ленты. Кроме того, у Трейси была разбита губа.
— Они уже немного пришли в себя, — сказала Алексис.
— Как эти люди проникли в дом?
— Вскрыли заднюю дверь! — крикнул Крэг. — Это были профессионалы!
— Что-нибудь украли? — спросил Джек.
Он оглядел комнату, но все было на месте.
— Мы, во всяком случае, ничего не заметили, — ответила Алексис.
— Чего же они в таком случае хотели?
— Они оставили нам устное послание, — сказала Алексис. — Приказали Трейси передать нам сообщение.
— И что же? — нетерпеливо спросил Джек, почувствовав, что сестра не торопится вдаваться в детали.
— Никакой аутопсии! — резко бросил Крэг. — Мы должны отказаться от вскрытия, иначе они повторят визит.
Джек беспомощно взглянул на Крэга, а затем перевел взгляд на Алексис. Он не представлял, что его затея могла привести к подобной ситуации. Теперь он проклинал себя за то, что оказался причиной этого несчастья. Джек покачал головой и сказал, обращаясь одновременно к Алексис и Крэгу:
— Что же, значит, не будет никакой аутопсии.
— Мы еще не решили, стоит ли уступать такому грубому нажиму, — ответила Алексис. — Несмотря на все случившееся, мы пока не исключаем вскрытия. Нам кажется, что если пошли на запугивание детей, чтобы предотвратить вскрытие, то это дополнительный аргумент в пользу Крэга.
Джек кивнул. Он подумал об этом же, но промолчал, поскольку, подвергать или не подвергать детей новой опасности, решать должен был не он. По его мнению, за бандитами мог стоять только Тони Фазано, опасавшийся потерять фантастический гонорар. Джек посмотрел на Крэга, гнев которого стал стихать.
— Если остается хотя бы малейшая степень риска, — сказал Крэг, — то я против вскрытия. Но мне кажется, что мы ничем не рискуем.
— В полицию вы сообщили?
— Нет, — ответила Алексис. — Это была вторая часть послания — ни аутопсии, ни полиции.
— Вам следует позвонить в полицию, — сказал Джек, но его слова даже для него прозвучали пустым звуком, поскольку он и сам не хотел обращаться к копам ни после вчерашней схватки с Франко, ни после нападения, случившегося полчаса назад.
— Имеются разные варианты, — произнес Крэг. — Мы потолковали с девочками, и они согласились пожить несколько дней до завершения суда с бабушкой и дедушкой. Мои родители живут в Лоуренсе, в нашем же штате, и сейчас едут сюда, чтобы забрать внучек.
— Я скорее всего отправлюсь вместе с ними, — сказала Алексис.
— Тебе не надо ехать, мамочка, — в первый раз нарушила молчание Трейси. — Мы отлично проведем время с бабулей и дедулей.
— Никто не узнает, где находятся дети, — продолжал Крэг. — Они не будут ходить в школу несколько дней, а то и до конца учебного года — он вот-вот должен закончиться. Они обещали нам не пользоваться мобильными телефонами и дали слово, что никому не скажут о том, где находятся.
Джек кивнул, сам не зная, с чем соглашается. То, что он услышал, его не убедило. Полностью устранить опасность было невозможно, он боялся, что Крэг и Алексис из-за испытанного ими стресса утратил и способность трезво оценивать обстановку. Он был уверен лишь в одном: полицию следует обязательно поставить в известность.
— Послушайте, — сказал он, — за всем этим может стоять лишь Тони Фазано и его дружки.
— Мы тоже так считаем, — ответил Крэг. — Но его финансовая заинтересованность всем бросается в глаза, поэтому нельзя исключать и иных вариантов. Во время суда я обратил внимание на ту злобность, с которой мои коллеги относятся к concierge-медицине. Это, на мой взгляд, придает некоторый смысл тому риторическому вопросу, который ты задал прошлым вечером. Ты тогда, помнится, упомянул о заговоре.
У Джека действительно промелькнула подобная мысль, но она была всего лишь данью популярной теории заговоров. На самом деле он считал сговор медиков практически невозможным, хотя и сказал о нем прошлым вечером. Тони Фазано и его банда — только они могли совершить эту гнусность.
— Не знаю, заметили ли вы мою слегка вспухшую губу? — спросил он, осторожно прикасаясь к опухоли.
— Ее трудно не заметить, — ответила Алексис. — Баскетбольная травма?
— Именно так я и намеревался объяснить ее происхождение, — ответил Джек. — Но на самом деле это результат второго наезда Франко — дружка Тони Фазано. Прямо ежедневный ритуал.
— Мерзавцы, — проворчал Крэг.
— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно поинтересовалась Алексис.
— Мое состояние значительно лучше, чем могло бы быть, не явись мне на выручку в нужный момент мои новые приятели по баскетбольной площадке. У Франко имелся подручный.
— Как я жалею, что втянула тебя в это дело, — простонала Алексис.
— Я сам отвечаю за все свои действия, — сказал Джек, — и не ищу сочувствия. Я хочу лишь сказать, что за нападением на ваш дом стоит Фазано и его банда. Подчеркиваю: полицию следует поставить в известность и сообщить обо всем, что произошло.
— Ты можешь сообщить полиции, если хочешь, — сказал Крэг. — Но я не желаю ставить на кон безопасность своих детей. Думаю, что полиция ничего не сможет сделать. Преступники были профессионалами — одеты в неприметные рабочие робы, их лица скрывали лыжные маски, а на руках были перчатки. Полиция Ньютона не привыкла к подобным вещам. Ньютон — всего лишь маленький тихий пригород Бостона.
— Категорически не согласен, — возразил Джек. — Держу пари, что местная полиция видела гораздо больше, чем ты можешь представить, и ее криминалисты обладают большими возможностями. Мы не знаем, что они могут найти. Во всяком случае, они могут сопоставить наше дело с другими делами подобного рода. Они могут установить внеш
— Да, поддаюсь! — рявкнул Крэг с такой силой, что девочки подскочили на месте. — Ты что, принимаешь нас за полных идиотов?!
— Полегче, Крэг, — удержала его Алексис. Она обняла и прижала к себе Трейси.
— У меня есть предложение, — не обращая внимания на вспышку хозяина дома, сказал Джек. — В Нью-Йорке у меня остался хороший друг, который служит старшим детективом в городском департаменте полиции. Я мог бы ему позвонить, чтобы узнать мнение опытного эксперта. Мы могли бы спросить у него, как нам следует поступить.
— Я не желаю, чтобы на меня оказывали давление, — сказал Крэг.
— Гарантирую, что на тебя никто не станет давить, — возразил Джек.
— Думаю, что Джеку следует позвонить своему другу, — вмешалась Алексис. — Ведь мы еще до конца не решили, сообщать полиции или нет.
— Отлично! — воскликнул Крэг, воздевая руки к потолку. — Видит Бог, я ничего не могу поделать!
Джек сунул руку в карман пиджака и нащупал телефон. Открыв аппарат, он набрал домашний номер Лу. В начале девятого поймать детектива было проще всего там, но на сей раз Солдано дома не оказалось. Джек позвонил на его мобильный телефон, и Лу сразу ответил. Он был в машине и направлялся в Куинс на расследование убийства.
Джек кратко рассказал Лу, чем занимается в Бостоне и что произошло в связи с судебным процессом. И что сейчас он сидит с сестрой, ее детьми и мужем, размышляя, стоит ли извещать полицию.
— Обязательно, — уверенно ответил Лу. — Они должны поставить полицию в известность.
— Они опасаются, что у полиции Ньютона нет достаточного опыта в подобного рода делах.
— Ты говоришь, они сейчас с тобой?
— Да. Сидят как раз напротив.
— Переключись на громкую связь.
Джек сделал, как просил Лу, и, держа телефон перед собой, развернул его в сторону сестры и Крэга.
Лу назвал себя и выразил супругам сочувствие.
— В департаменте полиции Бостона у меня есть очень, очень хороший друг. Мы с ним давно тянем одну лямку. Он специалист по всем видам правонарушений, включая и то, жертвой которого стали вы. Я могу позвонить ему и попросить, чтобы он лично занялся вашим делом. Он живет или в вашем городе, или в Уэст-Ньютоне. Уверен, что он знает всех парней в полиции Ньютона. Решать вам. Я мог бы позвонить ему немедленно. Его зовут Лайм Фланаган. Классный парень. И с вашего позволения я скажу вам еще кое-что. Ваши дети окажутся в гораздо большей опасности, если вы не сообщите полиции. Поверьте, я это знаю.
— Я думаю, что нам следует принять его предложение, — сказала Алексис, глядя на Крэга.
— Хорошо, — с некоторым сомнением согласился Крэг.
— Ты слышал? — спросил Джек.
— Да, слышал, — ответил Лу. — Связываюсь с ним немедленно.
— Не клади трубку, Лу, — сказал Джек и, извинившись перед Бауманами, вышел в коридор. — Лу, когда будешь говорить с Фланаганом, спроси, не может ли он достать для меня револьвер.
— Револьвер? — удивился Лу. — Серьезный заказ.
— Узнай, может ли он это сделать. Мне кажется, что я нахожусь в большой опасности.
— Твое разрешение еще действительно?
— Да. Для Нью-Йорка. Я прошел официальный курс обучения. Собственно, ты и заставил меня это сделать. Но пистолет я так и не приобрел.
— Посмотрим, что можно сделать.
Когда Джек закрыл телефон, в дверь позвонили и мимо него быстро прошла Алексис.
— Это родители Крэга, — на ходу бросила она.
Но Алексис ошиблась. В дверях стоял Рэндольф Бингем. Одет он был, как всегда, элегантно.
— Крэг готов для репетиции? — спросил он и, заметив удивление Алексис, добавил: — Он меня ждет.
Алексис немного растерялась — она ожидала увидеть на пороге родителей Крэга.
— Репетиция? — переспросила она.
— Да. Утром показания должен давать Крэг, и мы решили немного попрактиковаться.
— Входите, — сказала Алексис, смутившись еще больше.
Рэндольф увидел шорты Джека, грязную, запачканную кровью футболку, но промолчал. Алексис провела его по коридору в гостиную и рассказала ему обо всем, что произошло. Он заволновался.
— Вы показали девочек докторам?
— Нет, если не считать Крэга, — ответила Алексис. — Педиатру мы не звонили.
— Я могу инициировать вопрос о продлении дела, если вы хотите, — сказал юрист, глядя на Крэга.
— Каковы шансы на то, что судья предоставит отсрочку? — спросил Крэг.
— Не могу сказать, — развел руками Рэндольф.
— Если быть до конца честным, то я хотел бы пройти через этот кошмар как можно быстрее, — сказал Крэг. — Думаю, что это лучше всего обеспечит безопасность девочек.
— Как вам угодно, — ответил Рэндольф. — Надеюсь, что вы связались с полицией?
Алексис и Крэг обменялись взглядами. Вошедший в комнату Джек произнес:
— Это сейчас делается. — Джек кратко изложил Рэндольфу план действий.
Закончив объяснения, он сказал, что, по его мнению, к этому нападению имеет отношение Тони Фазано. Он рассказал, что тот открыто угрожал ему в доме Стэнхоупа.
— Вы сейчас имеете право выдвинуть обвинение.
— Все не так просто, — вздохнул Джек. — Единственным свидетелем эпизода был подручный Фазано Франко, и все кончилось тем, что я ответил на его удар. Так что у меня пока нет желания предъявлять обвинение.
— Есть ли конкретные доказательства, что за сегодняшним нападением стоит Тони Фазано? — спросил Рэндольф. — Если есть, то я, вне сомнения, добьюсь решения о неправомерности процесса.
— Доказательств нет, нападавшие были в масках, — сказал Крэг. — Дочери говорят, что смогли бы узнать голос, но даже в этом они не уверены.
— Возможно, полиции повезет больше, — заметил Рэндольф. — А как насчет аутопсии? Она будет проведена или нет?
— Именно это мы и пытаемся решить, — сказала Алексис.
— Для нас в этом вопросе на первом месте стоит безопасность девочек.
— Если вскрытие будет проведено, то где и когда?
— Эксгумация намечена на утро, — ответил Джек. — Я начну аутопсию немедленно, но первые результаты скажут нам лишь о наиболее серьезной патологии.
— Боюсь, что это будет поздно, — сказал Рэндольф. — Завтра, после того как доктор Бауман даст показания, судья наверняка предоставит слово стороне истца. Затем я приведу аргументы зашиты, основанные на показании наших экспертов. Это означает, что утром в пятницу пройдет завершающая дискуссия.
Телефон Джека подал сигнал, Джек от неожиданности вздрогнул — он все еще держал аппарат в руках. Прежде чем ответить, он быстро вышел из комнаты. Звонил Лу.
— Я связался с Лаймом, пересказал все, что услышал от тебя, и дал адрес. Он и несколько полицейских Ньютона скоро будут у вас. Лайм — отличный парень.
— Ты спросил его об оружии?
— Спросил. Должен сказать, что он не пришел в восторг от этой идеи, хотя я за тебя поручился.
— Это все? Он собирается дать мне оружие или нет? Аутопсия будет утром, и я тут же превращусь в мишень.
— Он сказал, что все устроит, но, в случае чего за все в ответе буду я.
— Что это означает?
— А то, что он даст тебе револьвер, но ты должен будешь крайне осторожно обращаться с этой чертовой игрушкой!
— Благодарю за ценный совет, папочка, — ответил Джек. — Я постараюсь перестрелять как можно меньше людей.
Джек вернулся в гостиную, где Крэг, Алексис и Рэндольф продолжали обсуждать завтрашнюю аутопсию. Все были за вскрытие, несмотря на временные ограничения. Главный аргумент Рэндольфа — открывалась возможность использовать полученные результаты для подачи апелляции, если таковая окажется необходимой. Кроме того, можно будет добиться отмены приговора, нового суда или в крайнем случае добиться уменьшения выплаты — ведь сама пациентка пренебрегала своим здоровьем.
Как только в беседе возникла пауза, Джек сообщил, что детектив Лайм Фланаган уже в пути.
— Мы хотим, чтобы ты провел аутопсию, если ты еще не раздумал, — сказала Алексис.
— Я это уже понял и проведу вскрытие, — ответил Джек и посмотрел на Крэга.
— Я не против, — сказал он. — Просто я в таком состоянии, что уже сам себе не доверяю.
— Что же, это вполне понятно, — заметил Джек, отметив про себя, что Крэг снова продемонстрировал способность к самоанализу.
Зазвенел звонок, и Алексис бросилась открывать дверь, заявив, что теперь это наверняка дедушка и бабушка. Но она ошиблась и на сей раз. На пороге стояли пять копов — двое в полицейской форме. Алексис пригласила их в дом и провела в гостиную.
— Я лейтенант Лайм Фланаган, — произнес басом здоровенный краснолицый ирландец. У него были светло-голубые глаза младенца, а широкий нос профессионального боксера украшали редкие веснушки. Он представил остальных: сержанта Грега Сколера, рядовых Шона О’Рурка и Дэвида Шапиро, а также криминалиста Дерека Уильямса.
Джек внимательно смотрел на Лайма. Джеку показалось, что они уже где-то встречались. Впрочем, это было маловероятно. Но затем его вдруг осенило.
— Не вас ли я видел сегодня утром в офисе судмедэксперта? — спросил Джек.
— Да, меня, — сразу ответил он и рассмеялся: — Теперь я вас вспомнил. Вы направлялись в прозекторскую.
Узнав, что произошло в доме Бауманов, криминалист и двое полицейских заторопились во двор, чтобы провести осмотр, пока дневной свет не погас окончательно. Оба детектива посвятили свое внимание детям, которые, оказавшись в центре внимания, весьма охотно отвечали на вопросы представителей власти.
Рэндольф спросил у Крэга, не может ли тот приступить к репетиции.
— Вы считаете, что это необходимо? — недовольно спросил Крэг, голова которого была занята совершенно другими мыслями.
— Думаю, что это абсолютно необходимо, — ответил Рэндольф. — Я хочу напомнить вам о вашем поведении в ходе предварительных показаний. Повторение этого перед присяжными равносильно нашей гибели. Нет сомнения в том, что адвокат истца сознательно представляет вас высокомерным, крайне невнимательным врачом, который, вместо того чтобы заботиться о тяжело больной пациентке, думает лишь об удовольствиях и любовнице. Мы должны сделать все для того, чтобы присяжные не приняли подобный образ. Репетиция — единственный способ предотвратить катастрофу. Вы превосходный доктор, но очень плохой свидетель.
Выслушав эти далеко не лестные слова, Крэг неохотно согласился на тренировку. Прервав на миг работу детективов, он сказал, что его можно будет найти в библиотеке.
Джек и Алексис, чтобы не мешать следователям, прошли в кухню.
— Я хочу еще раз сказать, насколько я сожалею о случившемся, — начал Джек. — У меня были добрые намерения, но я оказался помехой, а не помощником.
— Ни один из нас не мог предвидеть ничего подобного, — сказала Алексис, — и тебе не за что извиняться. Мне ты оказал огромную моральную поддержку. Так же как и Крэгу. С того времени как ты здесь появился, он стал совсем другим человеком. Если честно, то я до сих пор потрясена его исповедью во время ленча.
— Надеюсь, что на этом он не остановится. Как девочки? Как они отреагируют на все, что произошло с Крэгом?
— До конца я так и не поняла, — призналась Алексис. — Они очень общительные девочки, и мы очень близки. Между нами полное взаимопонимание. Крэгу не хватало времени для них, но они это понимали. И конечно, они за него переживают.
— Что ты собираешься с ними сделать?
— Отправить к бабушке и дедушке. Бабушку они просто обожают. Им придется спать в одной комнате. Это им не нравится, но, думаю, при сегодняшнем положении это пойдет им только на пользу.
— Ты едешь с ними?
— Именно это мы и обсуждали перед твоим приходом. Я хочу поехать. Ведь их страхи оправданны. Говорить банальности, что все будет в порядке и бояться им нечего, — последнее дело. Они должны бояться. Это испытание их сильно травмировало. Я благодарю Бога за то, что они живы.
— И когда ты решишь — ехать или нет?
— Фактически я уже решила ехать. Но Крэг хочет, чтобы я осталась, и Трейси его поддержала. Но я думаю, что это лишь подростковая бравада. А если выбирать между интересами Крэга и благополучием детей, то дети всегда будут на первом месте.
— Ты не думаешь, что они нуждаются в профессиональной помощи? Может быть, им пойдут на пользу несколько сеансов психотерапии?
— Не думаю. Помощь понадобится, если их страхи останутся. Нужно будет понаблюдать за состоянием. Мои коллеги в случае необходимости помогут.
— Я вот что подумал, — сказал Джек. — Поскольку мое присутствие вызвало столько неприятностей, может быть, будет для всех лучше, если я переберусь в гостиницу?
— Ни в коем случае, — вздохнула Алексис. — И думать не смей! Ты останешься здесь.
— Ты уверена? Я не обижусь.
— Уверена. И давай прекратим дискуссию на эту тему.
В дверь снова позвонили.
— На сей раз это уж точно они, — решительно заявила Алексис и, оттолкнувшись от кухонной стойки, на которую опиралась, направилась к дверям.
Джек заглянул в гостиную, где находились копы и девочки. Беседа подходила к концу. Двое полицейских и криминалист, вернувшись со двора, возились с кусками ленты, которой были связаны дети.
Спустя несколько минут Алексис ввела в комнату старших Бауманов. Леонард оказался одутловатым, нездорового вида человеком с двухдневной щетиной, давно вышедшей из моды стрижкой «ежик» и солидным животом. Когда Джека знакомили со старшим Бауманом, он отметил еще одну его отличительную черту. Леонард был настолько немногословен, что превосходил даже лаконичных спартанцев. Когда Джек пожимал Леонарду руку, тот буркнул что-то невнятное.
Роза Бауман была полным антиподом своего супруга. Как только она появилась, девочки бросилась к ней, и она весело защебетала, с радостью обнимая внучек. Роза была невысокой полной крашеной блондинкой с ясными глазами и желтыми зубами.
Когда дети увели бабушку к дивану, Джек попытался завязать с Леонардом беседу. Он отметил, что девочки, судя по всему, обожают бабушку, на что дед ответил очередным невнятным звуком.
Пока полицейские осматривали дом, девочки веселились с бабушкой, Алексис деловито паковала вещи, а Крэг и Рэндольф уединились в библиотеке. Джек был вынужден развлекать Леонарда. После безуспешных попыток выжать из его уст хотя бы несколько слов, он сдался. Джек подошел к полицейским и, выяснив, что Лайм Фланаган пробудет здесь еще по крайней мере полчаса, собрал с пола свою одежду и обувь. Затем он поднялся наверх к Алексис и сказал, что хочет принять душ.
Стоя под струями воды, он переживал, что до сих пор не позвонил Лори. Закрыв кран и посмотрев в зеркало, Джек недовольно скривился. Он совсем забыл о льде, и его губа посинела и распухла. Лиловая левая сторона лица и распухшая губа делали его похожим на забулдыгу после пьяной драки. Джек хотел было приложить лед, но, поразмыслив, делать этого не стал — время было упущено, и ото льда было мало пользы. Он быстро оделся и достал мобильник.
Сигнал оказался очень слабым, и позвонить Лори он не смог. Он поднялся по лестнице и прошел в гостиную, где уже были Алексис, девочки и оба предка. Алексис не только успела упаковать вещи, но и отнесла их в машину. Девочки умоляли Розу поехать в одной машине с ними, но она сказала, что поедет с дедом. В этот момент Джек услышал первые произнесенные Леонардом слова.
— Пошли, Роза, — мрачно приказал он.
Роза покорно повиновалась и заспешила вслед за супругом.
— Я завтра тебя увижу? — спросила Алексис, подгоняя дочерей.
— Да. Но когда точно, не знаю, — ответил Джек. — Расписание моего дня пока неизвестно, поскольку зависит не от меня.
Алексис неожиданно развернулась и воскликнула:
— Боже! Я только что вспомнила, что в пятницу у тебя свадьба. А завтра — четверг. За всеми делами я совсем об этом забыла. Прости. Твоя будущая жена, наверное, меня ненавидит за то, что я тебя вытащила сюда и теперь держу в заложниках.
— Она знает меня достаточно хорошо, и ей есть на кого возложить вину.
— Выходит, что, закончив аутопсию, ты сразу летишь в Нью-Йорк?
— Да. Именно так я и намерен поступить.
У дверей гаража Алексис велела дочерям попрощаться с дядей. Каждая из них чмокнула Джека в щеку, и лишь Кристина шепнула Джеку на ухо, что очень сожалеет о гибели его дочерей. Сочувствие племянницы оказалось настолько неожиданным, что Джек с трудом удержал слезы. Алексис, обнимая брата, заметила его повлажневшие глаза. Но, не поняв причину волнения, она сказала:
— Эй! Мы чувствуем себя отлично. Дети, поверь мне, будут в полной безопасности.
Джек кивнул и, постаравшись придать голосу бодрости, сказал:
— Встретимся завтра. Надеюсь, что мне удастся найти нечто такое, что оправдает наши усилия.
— Я тоже на это надеюсь, — ответила Алексис. Она села в машину и подняла дверь гаража.
Она нажала на клаксон, помахала брату рукой, и семейный внедорожник скрылся в ночи.
Джек переставил свою машину и оглянулся. Пятеро полицейских вышли из дома, и Джек тут же выбрался из машины.
— Простите! — крикнул он и махнул рукой.
— Доктор Стэплтон, — откликнулся Лайм, — а мы вас искали.
— Вы закончили осмотр места преступления? — спросил Джек.
— На данный момент — да.
— Что-нибудь обнаружили?
— Ленту проверят в лаборатории. В ванной обнаружили волокна ткани. Кое-что мы нашли и вне дома. Все указывает на то, что работали профессионалы.
— А как с аутопсией? — поинтересовался детектив Сколер. — Она будет проведена?
— Если состоится эксгумация, то будет произведена и аутопсия. Я приступлю к вскрытию, как только получу тело.
— Очень странно, что попытка аутопсии вызвала такой эффект, — заметил детектив Сколер. — Вы надеетесь обнаружить что-то стоящее?
— Честно говоря, я не знаю, чего ожидать. Мы точно уверены лишь в том, что у пациентки был инфаркт. Это пробудило наше любопытство.
— Жуть! — сказал детектив Сколер. — Ради вашего спокойствия и спокойствия семейства Бауманов мы нескольдней будем держать дом под круглосуточным наблюдением.
— Не сомневаюсь, что Бауманы будут вам весьма благодарны, а мой сон станет крепче.
— Держите нас в курсе ваших исследований, — сказал детектив Сколер и, прежде чем пожать Джеку руку, вручил ему свою визитку.
— Не могли бы вы уделить мне еще несколько минут? — спросил Джек у Лайма.
— Безусловно, — ответил тот. — Я как раз собирался задать вам несколько вопросов.
Джек и Лайм попрощались с полицейскими. Чернильная тьма тут же поглотила их автомобили. Единственными светлыми пятнами в округе были окна дома Баумана и цепочка фонарей вдоль улицы. Сквозь кроны деревьев проглядывал узкий серп месяца.
— Может быть, устроимся в моем автомобиле? — спросил Лайм, когда они подошли к дешевому старому «форду».
— Честно говоря, я предпочел бы подышать, — ответил Джек.
Дневное тепло ушло, и температура воздуха стала весьма бодрящей.
Они прислонились к машине, и Джек рассказал Лайму о своей стычке с Тони Фазано, об угрозах и двух кулачных боях с Франко. Лайм, внимательно выслушав рассказ, сказал:
— Я знаком с Тони Фазано. Парень работает в нескольких направлениях, включая дела, связанные с уголовщиной. Я знаю его потому, что он выступал в уголовных процессах, защищая в суде мелких негодяев. Должен сказать, что он гораздо умнее, чем можно подумать, если судить по его внешнему виду.
— Да, я это уже заметил.
— Похоже на то, учитывая его угрозы в мой адрес. Но с другой стороны, это выглядит слишком примитивно для умного человека.
— У вас есть другие подозреваемые?
— Вообще-то нет, — ответил Джек, не решившись говорить о заговоре.
— Я проверю версию о Фазано, — сказал Лайм. — Его контора находится в Норт-Энде, и парень подпадает под нашу юрисдикцию. Но без наличия серьезных улик мы мало что сможем сделать. Учитывая также, что у нас мало времени.
— Понимаю, — ответил Джек. — Послушайте, я благодарен вам, что вы вмешались в это дело и потратили время, приехав сюда. Это моя вина. Я опасался, что Бауманы не сообщат полиции о нападении.
— Всегда готов оказать услугу своему старому приятелю Лу Солдано. У меня создалось впечатление, что вы крепко дружите.
Джек утвердительно кивнул, подавив улыбку. Он встретился с Лу в то время, когда они оба ухлестывали за Лори. Когда шансы Лу стали весьма расплывчаты, у него хватило благородства выступить адвокатом Джека, и это скрепило их дружбу. Лу тогда проявил свои лучшие качества.
— И это подводит нас к последней проблеме, — сказал Лайм, открыл машину и порылся в лежащей на переднем сиденье сумке. Когда он повернулся лицом к Джеку, в его руках был короткоствольный «смит-вессон» тридцать восьмого калибра.
— Будьте с ним поаккуратнее, хотя я сам частенько обращаюсь с пушкой грубовато.
Джек повертел револьвер в руках. Вороненая сталь оружия отразила свет, льющийся из окон дома.
— Используйте эту штуку, когда почувствуете стопроцентную необходимость стрелять, — сказал Лайм. — Но надеюсь, до этого дело не дойдет.
— Обещаю, что если дело дойдет до пальбы, то это будет вопрос жизни или смерти, — ответил Джек. — Но поскольку девочки уехали, револьвер мне не нужен. — С этими словами он протянул оружие Лайму.
Лайм придержал его руку.
— Оставьте у себя. Вы уже схлопотали по физиономии. Мне кажется, что у этого Франко не все шурупы на месте. Но только обязательно верните пушку. Когда вы уезжаете?
— Завтра, и это еще одна причина не брать оружие.
— Берите! — настаивал Лайм. — Мы можем встретиться до вашего отъезда. А если нет, бросьте его в моем офисе в какой-нибудь мешок с моим именем. Только особо не афишируйте.
— Можете быть уверены: я буду вести себя крайне сдержанно, — сказал Джек с улыбкой. — Сдержанность — мое второе имя.
— Лу так не считает, — рассмеялся Лайм. — Но он сказал, что вы необыкновенно ответственный парень, и именно на это ваше качество я и буду полагаться.
Еще раз пожелав Джеку успехов, Лайм сел в машину и уехал.
Джек повертел револьвер в руках. Оружие было похоже на игрушечное, каким он играл в детстве, и казалось совершенно безобидным. Но как патологоанатом он был хорошо знаком с разрушительной силой револьвера «смит-вессон». Определяя направление пулевого канала в трупах, он каждый раз изумлялся масштабу травм, нанесенных выстрелом. Джек сунул револьвер в карман, а из другого извлек телефон. Он знал, что его задержка в Бостоне огорчит и рассердит Лори. Если поставить себя на ее место, то его возвращение домой в четверг днем — а церемония назначена на час тридцать пятницы — выглядит абсурдом. Но его засасывали зыбучие пески сложившихся обстоятельств. После всего, что произошло, он не мог бросить Крэга и Алексис. Кроме того, его мучил вопрос, почему кто-то так отчаянно
С трепетом в душе Джек набрал номер телефона Лори.
— Ты почти вовремя! — бросила Лори. Приветствие на сто восемьдесят градусов отличалось от того, что он слышал вчера. Значит, разговор будет именно таким, какого он опасался.
— Скоро десять! — продолжала Лори. — Ты не мог позвонить раньше? С того времени, когда ты оставил свое трусливое послание, прошло восемь часов.
— Прости, — виновато произнес Джек. — Это был довольно необычный вечер.
Тщательно подбирая слова, Джек рассказал о захвате девочек, о посещении полиции после вмешательства Лу, об угрозе Тони Фазано и о схватке с Франко и его подручными.
— Невероятно! — после короткой паузы произнесла Лори почти жалостливо. — Тебя не покалечили?
— У меня распухла губа, а на скуле небольшой синяк. Гоняя мяч, я получал и более серьезные травмы. Так что не переживай.
— Меня беспокоит этот Франко. Он просто псих.
— Парень и меня заботит, — ответил Джек. Он чуть было не рассказал ей о револьвере, но вовремя опомнился из опасения, что Лори будет нервничать еще больше.
— Мне кажется, ты считаешь, что за эпизодом с детьми стоит Тони Фазано. Я не ошиблась?
Джек пересказал ей часть своего разговора с Лаймом Фланаганом.
— Как чувствуют себя девочки?
— На удивление спокойно, учитывая, что им пришлось пережить. Может быть, это связано с тем, что их мать — психолог. Алексис молодец. Сейчас она на несколько дней отвезла их к родителям Крэга. Чтобы ты лучше поняла их состояние, скажу: самая младшая уже настолько оправилась, что при прощании еще раз выразила мне сочувствие в связи с гибелью моих детей. Ее слова просто потрясли меня.
— Да, похоже, она уже пришла в себя, — согласилась Лори. — Это счастье для Бауманов. Но теперь поговорим о нас. Когда ты все же вернешься?
— В худшем случае — завтра вечером, — ответил Джек. — Я проведу аутопсию, напишу заключение и, каким бы оно ни было, передам адвокату Крэга. В качестве свидетеля он меня использовать не может, даже если бы я этого захотел.
— Времени у тебя в обрез, — сказала Лори. — Послушай, если ты меня бросишь у алтаря, я тебя никогда не прощу. Хочу, чтобы ты это усвоил.
— Я сказал «в худшем случае». Не исключено, что я буду в Нью-Йорке уже во второй половине дня.
— Обещай, что не наделаешь глупостей.
Джек, поборов искушение блеснуть остроумием, скромно сказал:
— Я буду вести себя очень осторожно. — И чтобы она меньше волновалась, добавил: — Полиция Ньютона обещала установить за домом дополнительное наблюдение.
Когда Лори немного успокоилась, Джек произнес несколько ласковых слов и попрощался. Потом он позвонил Лу. Он рассказал ему о встрече с Лаймом Фланаганом, поблагодарил приятеля за содействие и выразил надежду, что увидит его в пятницу в церкви. Затем Джек связался с Уор
Закончив разговор, Джек снова вернулся в тихий, мирный вечер. Серп луны поднялся выше, выхватив из тьмы черные силуэты деревьев. В небе яркие звезды. Где-то вдалеке залаяла собака. Этот покой заставил Джека задуматься — что ждет его завтра? Не будет ли потасовки во время эксгумации? Он с благодарностью вспомнил Лайма, который заставил его взять револьвер. Джек погладил карман. Ощутив под рукой металл, он почувствовал себя в большей безопасности, хотя и знал, что статистика утверждает обратное. Но он знал, что, как бы он ни поступил, все произойдет так, как начертано судьбой. Придя к этой утешительной мысли, он пожал плечами и вошел в дом.
В отсутствие Алексис и девочек Джек чувствовал себя в этом доме незваным гостем. После того как он закрыл за собой входную дверь, тишина показалась ему почти осязаемой. Тишина была мертвой, хотя из библиотеки до него доносились приглушенные голоса Крэга и Рэндольфа. Пройдя в гостиную, Джек подошел к холодильнику, достал ветчину и сделал большой бутерброд и открыл бутылку пива. Потом включил телевизор, приглушив звук и поискал на каналах новости.
Внезапно он услышал взволнованные голоса. В библиотеке явно спорили. Джек, чтобы не прислушиваться, увеличил громкость телевизора. Он чувствовал себя сейчас так, как в тот момент, когда тайком осматривал саквояж Крэга. Спустя несколько минут входная дверь дома захлопнулась с такой силой, что Джек почувствовал, как задрожали стены. Еще через несколько минут в гостиную вошел Крэг. Было видно, что он просто кипит от ярости. Он бросил кубики льда в старомодный хрустальный стакан и резко захлопнул дверцу стеклянного бара. Нацедив себе солидную дозу скотча, Крэг прошел с бутылкой и стаканом к дивану.
— Ты не возражаешь? — спросил он, показывая рукой на то место, где сидел Джек.
— Конечно, нет, — ответил тот, не понимая, почему доктору Бауману потребовалось именно это место.
Он подвинулся, выключил телевизор и посмотрел на Крэга, который тут же хлопнулся на освобожденное место, не выпуская из рук бутылки и стакана.
Крэг пил скотч, уставившись на пустой камин.
— Как прошла репетиция? — спросил Джек, чтобы завязать беседу.
В ответ Крэг лишь презрительно рассмеялся.
— Ты готов?
— Думаю, что готов. Но у Рэндольфа другое мнение.
— Что советует Рэндольф?
— Все как всегда, — усмехнулся Крэг. — Я не должен слишком задирать нос, громко портить воздух и вызывающе смеяться в рожу судье.
— Я серьезно спрашиваю, — сказал Джек. — Мне надо знать.
Крэг внимательно посмотрел на Джека, его лицо обмякло.
— Я получил от него обычные наставления, о которых упоминал во время ленча. Впрочем, было и кое-что новенькое. Я не должен заикаться. Нет, ты представляешь? Тони Фазано будет меня поносить, а я должен позволить ему это делать! Более того, чтобы присяжные мне сочувствовали, я должен выглядеть несчастным и ни в коем случае не злиться.
— Что же, по-моему, это вполне разумно.
Глаза Крэга сузились.
— По-твоему, возможно, разумно, а по-моему — нет.
— Я слышал, как вы говорили на повышенных тонах. Но я не понял почему. Вы с Рэндольфом расплевались?
— Не совсем, — ответил Крэг. — Он просто довел меня до белого каления. Он взял на себя роль Фазано. Дело в том, что, когда я становлюсь свидетелем, меня приводят к присяге, а Тони Фазано свободен и может делать любые голословные заявления, а у меня должна быть толстая шкура. Но такой шкуры у меня нет! Даже Рэндольф смог разозлить меня. Нет, я просто безнадежен.
Джек наблюдал, как Крэг, опустошив стакан, наполнил его снова.
— Все выглядит очень скверно, — мрачно продолжал Крэг. — И я по-прежнему считаю, что Рэндольф, несмотря на весь его опыт, не тот тип, который мне нужен. Он страшно претенциозен. Если бы он вел себя как Тони Фазано, то присяжные брали бы пищу из его рук.
— Присяжные обладают удивительным свойством — они могут неожиданно разглядеть правду сквозь окутывающий ее туман, — сказал Джек.
— Кроме того, Рэндольф раздражает меня тем, что постоянно говорит об апелляции. — Крэг словно не слышал слов Джека. — Именно это и привело меня в ярость. Я, безусловно, понимаю, что это надо иметь в виду. Но если я проиграю, то наверняка прекращу практиковать.
— Тогда мы окажемся свидетелями двойной трагедии, — сказал Джек. — Медицина не должна терять таких клиницистов. Так же как и пациенты.
— Если я проиграю процесс, то, глядя на любого пациента, буду думать, а не вчинит ли он мне иск и не придется ли мне снова пережить адские муки. Ведь это были худшие восемь месяцев из всей моей жизни.
— Но чем ты займешься, если прекратишь практику? Тебе надо содержать детей.
— Возможно, буду работать в крупной фармацевтической фирме, — пожал плечами Крэг. — Возможностей множество. Я знаком с нужными людьми. Кроме того, я мог бы заняться исследовательской работой.
— И ты будешь удовлетворен тем, что целиком посвятишь себя науке?
— Абсолютно. У меня потрясающе интересная тема. И фундаментальное исследование будет иметь клиническое применение.
— Думаю, что крупные фармацевты могут заинтересоваться твоей работой.
— Безусловно.
— Сменим тему, — сказал Джек. — Когда я прощался на улице с твоим семейством, я решил, что должен с тобой потолковать.
— Потолковать? О чем?
— О Пейшенс Стэнхоуп. Я собрал все материалы и перечитал их несколько раз. Но все больничные документы ограничиваются записями, сделанными в отделении неотложной помощи.
— Естественно. Ведь в стационар ее не помещали.
— Знаю. Но там нет результатов анализов. Более того: нет и копий бланков заказов на другие анализы. У меня возник вопрос, не совершил ли персонал больницы грубейшую ошибку — скажем, передозировка или ошибочное применение лекарства. Если это так, то те, кто несет за это ответственность, отчаянно попытаются замести все следы и будут счастливы, если вину возложат на тебя. Я понимаю, что эта версия выглядит не очень убедительно, но она все же более правдоподобна, чем теория заговора против concierge-медицины. Что скажешь? Совершенно ясно, судя по сегодняшнему нападению на твой дом, что кто-то очень-очень не хочет аутопсии. И если за этим стоит не Фазано, причина должна быть иной, нежели просто деньги.
Крэг, обдумывая услышанное, некоторое время молчал, а затем ответил:
— Еще одна дикая, но тем не менее любопытная версия.
— Полагаю, что при подготовке процесса из больницы были получены все документы?
— Думаю, что так, — сказал Крэг. — Против твоей теории говорит тот факт, что я все время находился рядом с Пейшенс Стэнхоуп и сразу увидел бы неладное. Если происходит передозировка или дается не то лекарство, состояние пациента обычно меняется. В данном случае этого не произошло. С того момента, когда я увидел Пейшенс в ее доме, и до момента объявления ее смерти она просто угасала, не реагируя на все наши усилия.
— Верно, — согласился Джек. — Но, производя вскрытие, я буду иметь в виду подобную возможность. Я в любом случае планировал провести токсикологическое исследование, но если была передозировка или употребили не то лекарство, то токсикологический анализ приобретает первостепенное значение.
— Что обычно показывает токсикологический анализ?
— Наличие как обычных, так и самых экзотических лекарств, если таковые находятся в достаточной концентрации.
Крэг допил второй стакан и внимательно посмотрел на бутылку, словно взвешивая, стоит ли налить по третьему разу. Решив этого не делать, он поднялся с дивана:
— Прости, что я был плохим хозяином. Теперь же мне предстоит свидание со своим любимым гипнотическим агентом.
— Мешать алкоголь со снотворным — дело скверное.
— Да неужели? — презрительно спросил Крэг. — Никогда об этом не слышал!
— Увидимся утром, — сказал Джек, решив, что пьяное замечание Крэга не заслуживает ответа.
— Ты опасаешься, что плохие парни вернутся? — насмешливым тоном поинтересовался Крэг.
— Не опасаюсь.
— Я тоже. Они не вернутся до тех пор, пока не будет произведена аутопсия.
— Может быть, у тебя появились сомнения в ее необходимости?
— Конечно, появились. Особенно после твоих слов о том, что ничего существенного ты найти не рассчитываешь, и заявления Рэндольфа, что ее результаты невозможно представить в суде.
— Я сказал это до того, как бандиты ворвались в твой дом. Но не будем спорить. Слово за тобой и Алексис.
— Она настроена решительно.
— Вот вы, ребята, и решайте. Но скажи честно, Крэг, ты хочешь, чтобы я провел вскрытие?
— Я не знаю, что думать. Особенно после двух двойных порций скотча.
— Не мог бы ты сообщить мне о своем решении утром? — сказал Джек. Он начинал терять терпение — даже и без двух двойных порций виски Крэг был не самым приятным человеком.
Он пожелал Крэгу спокойной ночи. Крэг ответил ему тем же и, пошатываясь, вышел из комнаты. Джек, закинув голову и вытянувшись, краем глаза видел, как Крэг медленно поднимается по ступеням. Ему показалось, что Крэг не знает, куда ставить ноги. Джек подумал, что нужно будет заглянуть к Крэгу ночью. Хотя Крэг наверняка воспримет подобное вторжение без энтузиазма — любой намек на его слабость был для него настоящей трагедией.
Джек встал с дивана и потянулся. Ощутив в кармане револьвер, он почувствовал себя увереннее, хотя и не ожидал возвращения бандитов. Джек посмотрел на часы. Отправляться в постель было рано. Телевизор его тоже не привлекал. Джек подошел к шкафу, где хранились материалы судебного процесса, достал папку и отправился в кабинет. Будучи человеком привычки, он уселся в то же кресло, которое занимал раньше. Затем он включил торшер и принялся искать записи, сделанные в отделении неотложной помощи.
Вынув нужный лист, он откинулся на спинку кресла и приступил к чтению. Джек просматривал его раньше — особенно ту часть, которая касалась цианоза. Сейчас же он решил перечитать все, не пропуская ни слова. Но, начав чтение, он снова отвлекся. Его взгляд упал на старомодный саквояж Крэга, и у него мелькнула новая мысль: как часто переносной биомаркер дает ошибочный позитивный результат?
Джек подошел к двери, чтобы проверить, уснул ли Крэг. Хотя он и не рассердился, что Джек совал нос в его саквояж, Джек ощущал некоторую неловкость. Убедившись, что наверху все тихо, он снял саквояж с полки, открыл его и достал переносной анализатор маркеров. Он извлек прилагаемую к прибору инструкцию и внимательно прочитал. Прибор работал на основе высокоспецифичных антител, и возможность ошибочного позитивного результата практически сводилась к нулю.
— Понятно, — громко произнес Джек. Он положил инструкцию в коробку, коробку — на дно саквояжа, а саквояж — на полку. «Накрылась еще одна светлая идея», — подумал Джек.
Он вернулся к уже ставшему почти родным креслу и снова углубился в записи, но, к его великому сожалению, там не оказалось ничего подозрительного — на диагноз он обратил внимание еще при первом чтении. Неожиданно зазвонили стоявшие на двух разных столах телефоны. Резкий звук в немом доме заставил Джека вздрогнуть. Звонки продолжались, и Джек стал их считать. После пятого звонка он пришел к выводу, что Крэг ничего не слышит. Тяжело вздохнув, он поднялся с кресла, подошел к письменному столу Алексис, включил настольную лампу и посмотрел на экран определителя. На экране светилось имя Леонарда Баумана. Джек вначале решил не отвечать, но на седьмом звонке все же поднял трубку. Он понял, что звонит не Леонард, а Алексис. Предчувствие его не обмануло.
— Спасибо, что ответил, — сказала Алексис.
— Я ждал, когда спустится Крэг, но коктейль из виски и снотворного, видимо, отправил его в страну снов.
— Как у вас дела? — спросила Алексис.
— Малина со сливками, — ответил Джек. — Как вы там устроились?
— Хорошо. Учитывая обстоятельства, девочки держатся великолепно. Кристина и Меган уже спят. Трейси смотрит по телевизору какой-то старый фильм. Мы все будем спать в одной комнате.
— У Крэга появилось сомнение в необходимости аутопсии.
— Но почему? Я думала, что все решено.
— Во-первых, он боится за девочек и, во-вторых, принял два двойных виски. Завтра утром он объявит мне свое окончательное решение.
— Утром я ему позвоню. Я считаю, что вскрытие необходимо. Особенно после всех этих угроз. Ведь ради этого мы и перебрались сюда. Ты будешь проводить аутопсию! А с ним я разберусь!
Поговорив еще немного о пустяках и условившись встретиться в суде, они одновременно положили трубки.
Джек вернулся в кресло и попытался читать, но из этого ничего не вышло. Он думал о том, какие сюрпризы поджидают его в ближайшем будущем.
Неловкость, которую Джек испытывал после того, как Алексис с детьми уехала из дома, утром только усилилась. Крэг был погружен в мрачное молчание. С таким же настроением он встретил первое появление Джека в своем доме. Однако тогда присутствие Алексис и девочек сглаживало ситуацию, теперь же атмосфера была невыносимой. Джек, появившись в гостиной, попытался шутить, но все его поту
— Звонила Алексис, — мрачно произнес Крэг. — Она сказала, что вы все решили вчера вечером. Как бы то ни было, вывод однозначен — аутопсии быть!
— Хорошо, — ответил Джек.
Перед уходом Крэг попытался загладить свое поведение. Он подошел к Джеку сзади и обнял его за плечи. От неожиданности Джек чуть не выронил из рук свежую газету.
— Прости, старина, — сказал Крэг миролюбиво. — Просто это не самый лучший момент в моей жизни.
Джек отодвинулся от стола и встал.
— Я понимаю, какие чувства ты сейчас испытываешь, поэтому нисколько не обижаюсь. И ты можешь на меня рассчитывать.
— Это отнимает все силы, — сказал Крэг и совершенно неожиданно еще раз обнял Джека за плечи, неуклюже прижав к себе, и отпустил, прежде чем Джек успел среагировать. Поправляя пиджак и избегая встречаться с Джеком взглядом, он сказал: — Чем бы все это ни кончилось, я страшно рад, что ты приехал. Благодарю тебя за помощь, и прости за синяки, которые ты из-за меня получил.
— Я тоже рад, что оказался здесь, — ответил Джек.
Он знал, что ведет себя не совсем искренне, но резкая перемена в поведении Крэга застала его врасплох.
— Я увижу тебя в суде?
— Где-то в течение дня.
— Хорошо. В таком случае — до встречи.
Джек посмотрел вслед уходящему Крэгу. Уже в который раз он недооценивал этого человека.
Допив кофе, Джек спустился в гостевую комнату и стал укладывать свои вещи в дорожную сумку. Не зная, что делать с постельным бельем, Джек сложил его кучей, добавив полотенца. Одеяла он аккуратно свернул. На столике рядом с телефоном лежал блокнот. Написав короткую записку, он положил ее сверху на одеяла. Ключ от дома он решил передать Алексис лично вместе с медицинским файлом. Он хотел сохранить документы у себя до завершения аутопсии — на тот случай если в ходе вскрытия возникнут какие-либо вопросы. Выдохнув, Джек натянул пиджак. В одном кармане пиджака лежал револьвер, в другом — телефон.
С набитым пакетом в одной руке и дорожной сумкой — в другой Джек поднялся по ступеням и открыл дверь. Погода резко изменилась. Темные облака закрывали небо, и лил дождь. Джек посмотрел на машину, от которой его отделяло пятьдесят футов. Рядом с дверью находилась стойка для зонтов. Джек выбрал с биркой «Ритц-Карлтон». Зонт он вернет Алексис вместе с ключом от дома. Перепрыгивая через лужи, он отнес вещи в машину, завел мотор, включил дворники и ребром ладони протер изнутри ветровое стекло. Вырулив к подъездной аллее, он помахал рукой дежурившему в патрульной машине полицейскому и, набирая скорость, двинулся по улице.
Вскоре ему снова пришлось протирать запотевшее стекло. Не спуская глаз с дороги, он отыскал кнопку обогревателя. Обогреватель заработал, и Джек чуть-чуть приспустил боковое стекло. Темные облака стояли так низко, что многие машины ехали с включенными фарами. Перед въездом на платную скоростную дорогу Джеку пришлось постоять у светофора. Это напомнило ему, что наступил час пик. По автостраде катил густой поток легковых автомобилей, автобусов и грузовиков, и из-под их колес веером поднимались мельчайшие брызги. Ожидая зеленый свет, Джек думал, как лучше нырнуть в этот поток. Он знал, что водит машину неважно. Перебравшись в Нью-Йорк десять лет назад, он редко садился за руль, предпочитая передвигаться по городу на горном велосипеде, хотя знал, как опасно это занятие.
В следующий момент кто-то врезался в хвост автомобиля, и Джек ударился затылком о подголовник кресла. Придя в себя, он повернулся и посмотрел на залитое дождем заднее стекло. Он увидел, что какой-то большой черный автомобиль прижался к бамперу его машины. Джек вдруг понял, что, несмотря на то что он давит на педаль тормоза, его машина продолжает двигаться.
Джек повернулся лицом к дороге, и сердце у него забилось. Черный автомобиль толкал его через перекресток на красный свет! Он слышал, как шины трутся о гравий дороги. Слева раздался предупредительный сигнал, и его ослепил свет фар резко вильнувшей в сторону машины.
Джек, ожидая удара, зажмурился. Но удара не последовало. Вместо этого он услышал негромкий скрежет — какой-то автомобиль прижался боком к дверце со стороны водителя.
Джек снял ногу с педали тормоза, полагая, что тормоз не работает и его следует прокачать. Как только он это сделал, его машина рванулась вперед. Джек снова нажал на тормоза. Скрежет шин возобновился, но скорость не снизилась. Джек оглянулся. Черный автомобиль продолжал толкать его к опасной дороге, до которой уже оставалось не более пятидесяти футов. Джек успел разглядеть эмблему на капоте машины. Он сразу вспомнил, что это эмблема «кадиллака». Неужели опять Франко? Джек снял ногу с тормоза и надавил на акселератор. Снова послышалось трение металла о металл, и машина Джека оторвалась от преследователя. Отчаянно вцепившись обеими руками в баранку, Джек выскочил на скоростную дорогу. Все четыре полосы были заняты мчащимися автомобилями. Ни разу в жизни Джек не попадал в такую ситуацию. Въездного рукава не было, и он на миг закрыл глаза. Выбора не оставалось, ему надо было встроиться между машинами, идущими по крайней правой полосе. Бостонские водители, как уже показал опыт Джека, вели себя агрессивно, но в быстроте реакции им нельзя было отказать. Открыв глаза, он увидел, что от идущей впереди машины его отделяет не более шести футов, а от идущего сзади «хаммера» — всего несколько дюймов. Джек весьма обоснованно предположил, что его водитель страшно зол.
Джек постарался выровнять скорость, подогнав ее под скорость идущего впереди автомобиля. Ничего другого ему не оставалось. Он не стал тормозить из опасения, что «хаммер» врежется ему в багажник, как врезался черный «кадиллак». Джек вглядывался в боковое зеркало и зеркало заднего вида, пытаясь отыскать машину Франко. Сделать это было непросто, потому что каждый раз ему приходилось отрывать взгляд от дороги. «Кадиллака» Джек не увидел, но зато хорошо рассмотрел водителя «хаммера», который, увидев, что Джек смотрит в его направлении, погрозил ему кулаком. Трейлеры, чьи восемнадцать колес по высоте превосходили автомобиль Джека, окатили его мутной водой, забрызгав стекла.
Неожиданно справа от Джека дорога расширилась, и возникла еще одна полоса, предназначенная для кратковременной остановки и срочного ремонта. Решать, как поступить, надо было мгновенно, потому что полоса должна была закончиться уже через несколько секунд. Джек резко свернул вправо, нажал на тормоз и крутанул баранку, справляясь с заносом вначале в одну сторону, а затем в другую.
Когда ему удалось наконец остановить автомобиль, он почувствовал огромное облегчение. Но эта эйфория продолжалась недолго. В зеркало заднего вида он увидел съезжавший с дороги черный «кадиллак».
Джек глубоко вздохнул, вцепился в баранку и вдавил педаль акселератора в пол. Металлический ограничитель в конце ремонтной полосы угрожающе приближался. Джеку не оставалось ничего иного, как снова влиться в общий поток. На сей раз он сделал это с открытыми глазами, но эффект был тот же. Водитель, перед которым выскочил Джек, скривился от ярости. Но Джека это не волновало — «кадиллак» рванулся вдогонку. Более того, ярость водителя помогала Джеку — тот буквально висел на хвосте его машины. В обычных обстоятельствах Джек счел бы подобную ситуацию опасной, но в данный момент она его выручала, потому что теперь «кадиллаку» некуда было втиснуться.
Джек знал, что в нескольких милях впереди находится нужный ему съезд. Чуть дальше за съездом расположились посты для сбора денег, платная дорога заканчивалась. Джек пытался сообразить, какой вариант лучше. Посты означали наличие персонала и даже присутствие полиции штата. Это, конечно, хорошо, но одновременно это означало и длинную очередь. Хотя Дэвид отнял у Франко револьвер, Джек не сомневался, что бандит без труда мог раздобыть другое оружие. Если крыша у Франко поехала настолько, что он решил столкнуть его в поток машин, то стрелять он будет без всякого колебания. На съезде тоже будут посты, но персонала там мало, а о полицейских не могло быть и речи. Это было плохо, но зато съезд был довольно узким.
Джек вспомнил, что вскоре справа будет длинный рукав. Он не думал о нем, поскольку не имел намерения снова съезжать с автострады. Но он не подумал и о том, что рукав может использовать «кадиллак», для того чтобы догнать «хендай».
Джек не видел черную машину до того момента, пока она с ним практически не поравнялась, а когда увидел, пришел в ужас. Левое переднее стекло было опущено, Франко держал руль одной рукой, а другой сжимал револьвер. Джек нажал на тормоза, и в этот миг стекло его машины со стороны пассажирского места разлетелось на тысячи кусочков, а в пластиковом коробе стойки ветрового стекла появилась дыра.
Водитель, едущий сзади, снова отчаянно засигналил, и Джек понимал его негодование — тот чудом избежал столкновения.
После короткого торможения Джек снова вдавил акселератор до упора и рванул влево, поперек нескольких полос движения. Теперь рев клаксонов мог заглушить любой, даже самый громкий оркестр. Однако Франко повторил его трюк и уже находился на той же полосе движения, что и Джек. Их разделял только один автомобиль. Впереди Джек вдруг увидел указатель: «Олстон — Кэмбридж — левая полоса». Неожиданно для себя он принял решение. Франко, сам того не подозревая, помог ему, оставаясь на той же полосе, что и Джек. Бандит не стал догонять его по крайней левой полосе, опасаясь, что его вытолкнут с главной дороги на быстро приближающийся съезд.
Джек сосредоточился. Он хотел резко свернуть на съезд, не опрокинув машину и не врезавшись в желтые пластиковые контейнеры, закрывающие бетонный разделитель. Он рассчитывал, что Франко проскочит поворот.
Джек внезапно рванул руль против часовой стрелки. Он услышал, как завизжали шины, сражаясь с центробежной силой. Он коротко нажал на тормоз, не зная еще, поможет ли это. На какой-то момент ему показалось, что машина катится на двух колесах, но уже в следующий миг она выровнялась, и Джек начал притормаживать, успев взглянуть в зеркало как раз в тот момент, когда «кадиллак» ударился боком о желтые контейнеры. Больше всего его поразило, что машина уже лежала на крыше. Она, видимо, перевернулась, когда Франко попытался повторить маневр Джека. Увидев результат столкновения, Джек непроизвольно съежился. Удар был настолько сильным, что шины и обломки взлетели в воздух. Когда Джек подъезжал к постам, двое служащих, оставив водителей, бежали к месту аварии. У одного из них в руках был огнетушитель. Джек посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как языки пламени лижут бок автомобиля.
Убедившись, что он ничем не может помочь, Джек двинулся дальше. Чем больше увеличивалось расстояние от места аварии, тем больше нервничал Джек. Дело дошло до того, что его начала бить дрожь. Подобная реакция удивила его
Въезжая на автостоянку погребальной конторы «Лэнгли и Пирсон», Джек успокоился настолько, что решил известить полицию. Ему не хотелось тратить время на визит в бостонскую полицию и, достав телефон и визитную карточку Лайма Фланагана, позвонил лейтенанту напрямую. Когда Лайм ответил, Джек услышал гул голосов.
— Я не вовремя? — спросил он.
— Нет. Я стою в очереди за кофе. В чем дело?
Джек рассказал ему о погоне, начиная с первого столкновения и кончая ее драматическим завершением.
— У меня один вопрос, — сказал Лайм. — Вы стреляли в него в ответ?
— Конечно, нет, — ответил Джек. — По правде говоря, мне это и в голову не пришло.
Лайм сказал, что передаст информацию полицейскому патрулю на автомагистрали, и тот, если возникнут вопросы, свяжется с Джеком.
Поблагодарив Лайма, Джек наклонился, чтобы осмотреть пулевое отверстие на внутренней облицовке машины. Компании «Хертц» это явно не понравится. Дырочка была очень аккуратной и походила на те входные отверстия в черепах жертв, которые многократно видел Джек. Он содрогнулся, поняв, насколько был близок к тому, что такое отверстие появилось бы в его черепе. Вероятно, бандиты собирались ночью тайком проникнуть в дом. Усиленное полицейское наблюдение, видимо, помешало им. И Франко напал на него днем. Джек вздрогнул, вспомнив свое самоуверенное заявление, что ночных посетителей ждать не стоит. Как хорошо быть в неведении!
Решив больше не расстраивать себя, Джек взял с заднего сиденья зонт и направился в здание похоронной конторы.
Никаких траурных мероприятий на утро, видимо, не предполагалось, и в заведении царил покой, нарушаемый лишь негромким звучанием григорианских хоралов.
— Доктор Стэплтон, — произнес Гарольд, увидев в дверях Джека, — боюсь, что у меня для вас плохие новости.
— Только не это! — взмолился Джек. — У меня и без того было ужасное утро.
— Мне позвонил рабочий Перси Галлод и сказал, что кладбищенское начальство поручило ему другую работу, а закончив ее, он отправится прокладывать канализационную линию. Перси сказал, что сможет заняться вашим делом только завтра.
Джек, чтобы успокоиться, глубоко вздохнул и посмотрел в сторону. Елейные манеры Гарольда выводили его из себя.
— Хорошо, — сказал он после довольно продолжительной паузы. — А нельзя ли подключить другого могильщика? В округе их должно быть немало.
— Да, их хватает, но Уолтер Страссер, старший смотритель кладбища, в данный момент имеет в своем распоряжении только одного человека.
— Речь идет об откате? — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес Джек. Легенда о единственном рабочем говорила о желании жителей городка снять дополнительные пенки.
— Кто знает? — вздохнул Гарольд. — Но мы, увы, связаны только с Перси.
— Ну и влип! — буркнул Джек, понимая, что если провести вскрытие утром, то оказаться в церкви в час тридцать дня он никак не сможет.
— И еще одна проблема, — продолжал Гарольд. — Грузовик завтра будет занят, и я должен сообщить владельцу, что сегодня их услугами мы воспользоваться не сможем.
— Великолепно! — не скрывая сарказма, произнес Джек. Он еще раз глубоко вздохнул. — Давайте все обдумаем. Можно ли проделать всю эту работу без услуг указанной вами компании?
— Нельзя! — с негодованием отмел это предложение Гарольд. — Это означало бы, что саркофаг останется в земле.
— Послушайте, у меня нет никаких возражений против того, чтобы он там оставался. Да и почему его вообще надо извлекать?
— Так обычно делается. Покойный мистер Стэнхоуп заказал для своей семьи самый лучший склеп. Монолитную каменную крышку саркофага следует извлекать с особой осторожностью.
— Но разве нельзя снять крышку, оставив сам саркофаг под землей?
— Полагаю, что это возможно. Но существует опасность, что на крышке появится трещина.
— Ну и что? — Джек начинал терять терпение.
— Трещина может нарушить герметичность, — негодующе произнес Гарольд.
— Итак, насколько я понимаю, саркофаг может быть оставлен в земле, — не обращая внимания на негодование собеседника, сказал Джек. — Я беру всю ответственность на себя. Если крышка треснет, мы закажем новую. Не сомневаюсь, что это только обрадует известную вам компанию.
— Думаю, что вы правы, — ответил Гарольд, смягчаясь.
— Я намерен лично встретиться с Перси и Уолтером, чтобы совместно найти выход из тупика.
— Как пожелаете. Но держите меня в курсе. Я обязан присутствовать, когда саркофаг будут открывать.
— Я обязательно это сделаю, — ответил Джек. — А теперь, не могли бы вы сказать, как добраться до кладбища?
Когда Джек выходил из конторы, внутри у него все кипело. Его всегда выводили из себя три вещи: бюрократия, некомпетентность и глупость. Особенно злился он тогда, когда все три порока, как это часто случается, проявлялись одновременно. Эксгумация оказалась делом более трудным, чем он ожидал, когда так легкомысленно предлагал провести вскрытие.
Вернувшись к машине, он тщательно осмотрел ее. Помимо разбитого стекла и пулевого отверстия в стойке ветрового стекла, весь левый бок автомобиля был помят и поцарапан. А багажник был разбит так, что Джек усомнился, сможет ли он открыть его. К счастью, его опасения не оправдались. Когда он нажал на кнопку, багажник открылся — ему надо было убедиться, что он сможет достать инструменты для аутопсии, которые передала ему Латаша. О реакции компании «Хертц» на понесенный ею ущерб ему даже не хотелось думать. Его радовало лишь то, что при договоре аренды он выбрал полную страховку автомобиля.
Джек залез в машину, достал карту и, сопоставляя ее с указаниями Гарольда, наметил маршрут. До кладбища было близко, и он добрался туда без приключений. Некрополь располагался на холме, рядом с каким-то религиозным учреждением. Само кладбище, несмотря на дождь, выглядело очень опрятным. Центральные ворота были выложены из камня. По обе стороны высились мраморные статуи пророков. Решетчатые боковые калитки из черного кованого железа были открыты. Весь некрополь был окружен стеной в том же архитектурном стиле, что и ворота. Сразу за воротами находилось здание в готическом стиле, в котором располагались кладбищенская контора и гараж. Здание окружала мощенная булыжником площадь, от которой расходились дорожки к могилам. Джек поставил машину и прошел через распахнутую дверь в контору. Там за письменными столами сидели два человека. Меблировка комнаты состояла из металлического шкафа с четырьмя выдвижными ящиками и библиотечного стола с вращающимися креслами. На одной из стен висела большая карта кладбища с обозначением всех участков.
— Я могу вам чем-нибудь помочь? — поинтересовалась дама в довольно безвкусном наряде. Недружелюбным ее оценивающий взгляд назвать было нельзя, но и особой теплоты Джек в нем не заметил.
— Я ищу Уолтера Страссера, — сказал Джек.
Дама ткнула пальцем в сторону сидящего напротив мужчины. Джека она больше не удостоила взглядом, обратившись к монитору компьютера.
Джек подошел к столу, за которым сидел второй служащий. Это был крупный мужчина неопределенного возраста, а его объемы говорили о его смертных грехах — чревоугодии и лени. Он уверенно восседал за столом, сложив руки на весьма впечатляющем животе. Его лицо по цвету напоминало перезрелое яблоко.
— Вы мистер Страссер? — спросил Джек, видя, что мужчина не предпринимает ни малейшей попытки пошевелиться или заговорить.
— Да.
Джек поспешно представился, не забыв помахать перед носом мистера Страссера своим значком. После этого он объяснил, что надо эксгумировать тело миссис Пейшенс Стэнхоуп, и добавил, что письменное разрешение на эксгумацию имеется.
— Теперь мне нужен только труп, — сказал он.
— Мистер Гарольд Лэнгли очень подробно обсудил со мной этот вопрос, — ответил Уолтер.
«Спасибо, что ты сразу мне это сказал», — подумал Джек, но вслух этих слов не произнес. Вместо этого он спросил:
— Он упомянул о том, что дело весьма срочное? Мы надеялись, что эксгумация состоится сегодня.
— Тут возник конфликт интересов. Мы звонили мистеру Лэнгли с утра и объяснили ситуацию.
— Мне это известно, и я приехал сюда лично, чтобы выяснить, возможно ли все-таки провести эксгумацию сегодня днем. Боюсь, что вечером мне придется покинуть город и…
— Днем? — Уолтер покосился в сторону женщины.
— Я думаю удвоить ваше вознаграждение. Наличными.
— С нашей стороны проблем не возникнет, — сказал Уолтер, — но вам следует потолковать с Перси.
— А нельзя ли найти другого могильщика?
Уолтер пожевал губами, подумал и отклонил предложение.
— Простите! Но только ему известны все наши правила и требования.
— Прекрасно вас понимаю, — дружелюбно ответил Джек, не сомневаясь, что все «правила и требования» упираются в прозаические «мани-мани». — Я слышал, что сейчас он работает где-то здесь, на территории кладбища.
— Он копает могилу у большого клена. С ним Энрик и Сизар.
— Кто такие Энрик и Сизар?
— Сотрудники похоронной конторы.
— Я смогу туда проехать?
— Безусловно.
Пока машина Джека поднималась на холм, дождь ослабел, а затем и вовсе прекратился. Джек обрадовался — благодаря Франко ему приходилось ездить без стекла со стороны пассажирского места и влага попадала внутрь машины.
Джек выключил дворники. На западе, на самом горизонте, появилась тонкая голубая полоска, обещавшая улучшение погоды.
Перси и его приятелей он нашел почти на самой вершине холма. Перси, сидя в застекленной кабине небольшого экскаватора, копал могилу, а гробовщики наблюдали за процессом, опершись на обычные лопаты с длинными рукоятками. Только что извлеченная земля лежала на большом куске просмоленного брезента. Чуть в стороне стоял белый грузовик, на дверцах которого было написано название кладбища.
Джек остановил машину, подошел к могиле и, чтобы обратить на себя внимание, выкрикнул имя Перси. Но его крик
— В чем дело? — крикнул он громко, словно двигатель продолжал работать на полную мощность.
— Я хочу потолковать с вами о работе, — прокричал в ответ Джек.
Перси выбрался из кабины. Он оказался маленьким, чем-то похожим на белку человечком. Все его движения были быстрыми и порывистыми, а постоянно взлетавшие брови и наморщенный лоб придавали его физиономии вопросительное выражение. Коротко остриженные волосы Перси торчали пиками, а оба предплечья были сплошь покрыты татуировкой.
— Что за работа? — спросил Перси.
Джек рассказал рабочему, почему ему надо эксгумировать тело Пейшенс Стэнхоуп именно сегодня. Он надеялся, что его слова затронут душу Перси и тот изменит свои планы.
К сожалению, этого не произошло.
— Простите, старина, — сказал он, — но, закончив эту работу, я сразу отправлюсь к своему дружку. У него только что родилась двойня, а канализация в доме прохудилась.
— Я понимаю, что вы очень заняты, — не сдавался Джек, — но, как я сказал мистеру Страссеру, если работа будет сделана сегодня, я готов удвоить вознаграждение и заплатить наличными.
— И что на это ответил мистер Страссер?
— Он сказал, что с его стороны возражений нет.
Брови Перси, пока он обдумывал слова Джека, взлетели еще выше.
— Итак, вы готовы платить вдвойне кладбищу и вдвойне мне? — решил уточнить он.
— Только в том случае, если работа будет сделана сегодня.
— Так или иначе, но мне обязательно надо выкопать канаву моему приятелю, — сказал Перси. — Вашим делом я смогу заняться только после этого.
— И когда примерно?
Перси пожевал губами, кивнул, отвечая своим мыслям, посмотрел на часы и сказал:
— Наверняка послу двух.
— Но это точно? — спросил Джек.
— Да, точно, — пообещал Перси. — Я просто не знаю, с чем столкнусь, когда вскрою канализацию. Если дело пойдет быстро, я вернусь сюда к двум. Если возникнут проблемы, то ничего сказать нельзя.
— Но вы тем не менее уверены, что сможете сделать это во второй половине дня?
— Абсолютно, — ответил Перси. — За двойную плату.
Джек протянул Перси руку. Тот скрепил договор быстрым рукопожатием и полез в кабину.
Прежде чем завести мотор своей машины, Джек позвонил Гарольду Лэнгли.
— Значит, так, — начал он тоном, исключающим всякую дискуссию. — Эксгумация будет сегодня после двух часов дня.
— Не могли бы вы сообщить мне более точное время?
— Эксгумация начнется после того, как мистер Галлод закончит все свои дела. В данный момент я могу сообщить вам только это.
— Если вы предупредите меня за полчаса, — сказал Гарольд, — то мы встретимся у могилы.
— Прекрасно, — сказал Джек, пытаясь подавить иронию в голосе.
Думая о гонораре, который ему предстояло выплатить похоронной конторе «Лэнгли и Пирсон», он не сомневался, что Гарольд сделает все, чтобы подстегнуть Уолтера Страссера и Перси Галлода.
Джек посмотрел на часы. Время приближалось к половине одиннадцатого. Судя по всему, тело Пейшенс Стэнхоуп будет доставлено в похоронную контору только к вечеру. Доктор Латаша Уайли к этому времени должна будет закончить работу. Джек не знал, насколько искренним было ее предложение о помощи, но решил не думать об этом. При ее поддержке дело пойдет быстрее. Кроме того, она обещала захватить костную пилу. Ко всему прочему ему, возможно, потребуется микроскоп или прибор для просмотра срезов, и Латаша сможет обеспечить его этими аппаратами. А ее босс обещал посодействовать в проведении токсикологического анализа, и Латаша может реализовать это обещание. После того как появилась мысль о передозировке или ошибке с лекарством, токсикологический анализ был просто необходим, и все его результаты должны быть включены в отчет.
Джек понял, что не успеет на последний рейс. А это означало, что лететь придется утром. Джек знал, что первые челночные рейсы начинаются с рассветом и беспокоиться о том, что он опоздает к половине второго, не стоило. У него даже хватит времени на то, чтобы заехать домой и переодеться в смокинг. Беспокоила его лишь необходимость сообщить об этом Лори.
Звонить он не стал, решив, что к разговору не готов, так как не знает точно, когда сможет улететь. Он достал из заднего кармана брюк бумажник, вынул карточку Латаши и набрал номер ее мобильного телефона. Поскольку в это время она, вне сомнения, находилась в прозекторской, Джек оставил ей сообщение. Он сказал, что эксгумация состоится во второй половине дня и, если у нее есть настроение, он был бы рад воспользоваться ее помощью. В заключение он назвал номер своего мобильника.
Подумав о сделке с Уолтером и Перси, он решил, что, судя по тому, как они так быстро согласились, он им явно переплатил. Двадцати — тридцати долларов, которые обычно находились в его бумажнике, было явно недостаточно, но благодаря кредитной карте наличность не была проблемой. Ему просто надо было найти банкомат, а потом вернуться в здание суда. Подобная перспектива его явно не вдохновляла. Он уже видел унижение сестры и беспомощность Крэга и сострадал им обоим.
Но он обещал Алексис и Крэгу присутствовать на процессе. Значит, надо ехать. Джек запустил двигатель и, довольно ловко развернувшись на узкой дороге, покинул кладбище. Выехав из ворот, он свернул на обочину, чтобы взглянуть на карту — до центра Бостона был более удобный путь, чем тот, которым он добирался в похоронную контору.
Положив руку на руль, он вдруг поймал себя на том, что улыбается. А причин для веселья было более чем достаточно. Он пробыл в Бостоне всего два с половиной дня, и за это время его дважды били, в него стреляли, его таранил «кадиллак». И чего же он добился в результате всех этих страданий? Абсолютно ничего. Одним словом, ко всей этой ситуации без юмора относиться было нельзя.
Но главное! Главное — его тревожила реакция Лори на его задержку в Бостоне. Дело дошло до того, что он, опасаясь резкого ответа, избегает ей звонить. Его беспокоила именно ее реакция, а не задержка как таковая. Конечно, если он будет вынужден лететь в Нью-Йорк утром, то он может опоздать на торжество. Хотя чартерные рейсы начинались в шесть тридцать утра и самолеты улетали каждые полчаса, риск опоздать все же был. Но это его почему-то совершенно не волновало. Он не сомневался в том, что любит Лори, и был уверен, что хочет вступить в новый брак. Так почему же его не тревожит возможное опоздание?
У Джека не было ответа на этот вопрос, если не считать банальных слов о том, что жизнь — сложная штука и что не все нюансы человеческих отношений можно объяснить.
На этот раз его никто не преследовал, тумана и дождя не было, трасса была свободна, и Джек добрался до центра Бостона за рекордное время. Он легко отыскал подземный гараж, которым пользовался ранее.
Поставил машину и подошел к служителю, чтобы узнать, где находится ближайший банкомат. Потом он отправился в торговую часть Чарлз-стрит и нашел банкомат напротив лавки, где купил так и не использованный им газовый баллончик. Получив деньги, он прошелся по Бикон-Хилл, любуясь видом старинных домов. Большинство подоконников украшали ящики с яркими цветами. Недавний дождь умыл мостовые и мощенные кирпичом тротуары. Благодаря тому, что небо все еще было покрыто облаками, он увидел то, чего не заметил при ярком солнце накануне, — на улице светились старинные газовые фонари. Огонь в них поддерживался, судя по всему, круглосуточно.
Джек вошел в зал суда и остановился у дверей, чтобы осмотреться. На первый взгляд все было таким же, как и вчера, если не считать, что свидетельское место теперь занимал Крэг. Действующие лица были все те же, и вели они себя точно так же. Неподвижно сидевшие присяжные были похожи на деревянных болванчиков. Белой вороной среди них был лишь водопроводчик, который опять рассматривал свои ногти. Судья, как и накануне, изучал лежащие на столе бумаги, а зрители напротив внимательно слушали показания.
Джек увидел Алексис. Сестра занимала свое обычное место. Пространство рядом с ней оставалось свободным. Видимо, она держала его для Джека. На противоположной стороне зрительской галереи, на месте, где обычно находился Франко, восседал Антонио. Он был уменьшенной копией Франко, но более симпатичной. Одет в униформу команды Фазано — серый костюм, черная рубашка и черный галстук. Хотя Джек был уверен, что Франко на несколько дней выпал из игры, его волновал Антонио.
Извинившись за беспокойство, Джек направился к Алексис. Увидев его, Алексис нервно улыбнулась. Джек воспринял эту улыбку как неблагоприятный знак. Алексис убрала со скамьи свои вещи, чтобы Джек мог сесть. Джек ободряюще коснулся ее руки.
— Как идут дела? — наклонившись, спросил он шепотом.
— Значительно лучше, после того как Рэндольф начал перекрестный допрос.
— А что произошло во время прямого, который вел Тони Фазано?
Алексис взглянула на Джека, и по ее взгляду он понял, что сестра очень переживает. Мышцы ее лица напряглись, а скулы порозовели.
— Неужели так плохо? — спросил Джек.
— Это было ужасно, — прошептала Алексис. — В пользу Крэга говорило лишь то, что все его слова соответствовали предварительным письменным показаниям. Себе он, во всяком случае, не противоречил.
— Неужели после всех этих репетиций он все-таки не сдержался?
— Уже через час он пришел в дикую ярость, и с этого момента все пошло кувырком. Тони знает кнопки, на которые следует нажимать. И он, поверь, нажал на все. Дошло до того, что Крэг заявил, что Тони не имеет права критиковать и допрашивать докторов, которые ради своих пациентов жертвуют жизнью. После этого Крэг назвал Тони жалким типом, гоняющимся за умирающими людьми.
— Плохо, — сказал Джек. — Даже если это и правда.
— Потом стало еще хуже, — с нажимом произнесла Алексис, повысив голос.
— Простите, — произнес голос за спиной Джека, и кто-то прикоснулся к его плечу. — Мы хотим послушать показания.
— Это вы нас простите, — ответил Джек и, склонившись к сестре, прошептал: — Ты не хочешь выйти, чтобы поговорить?
Алексис утвердительно кивнула.
Они поднялись со скамьи. Алексис собрала вещи и стала пробираться вслед за Джеком к центральному проходу. Джек открыл массивную дверь зала, стараясь не шуметь. Пройдя на лифтовую площадку, они уселись на обитую кожей скамью.
— Убей меня, но я не понимаю удовольствия, которое получают все эти бездельники, наблюдая за треклятым процессом.
— Ты когда-нибудь слышала термин die Schadenfreude? — спросил Джек, невольно вспомнив о том, что всего полчаса назад размышлял о своей первой реакции на ситуацию, в которой оказался Крэг.
— Напомни, пожалуйста, — сказала Алексис.
— Это немецкий язык. Термин относится к тем, кто испытывает радость, видя неприятности, которые свалились на других людей. Самое точное слово для перевода — «злорадство».
— Я не помню этого термина, — сказала Алексис, — но сама концепция мне хорошо известна. Явление это, увы, широко распространено. Человек слаб и успокаивает себя чем может. По правде говоря, я прекрасно понимаю, почему эти типы внимательно следят за страданиями Крэга. Они видят во врачах сильных и весьма успешных людей. Поэтому не обращай внимания, когда я начинаю ныть.
— Как ты себя чувствуешь?
— Вполне нормально, если не считать головной боли.
— А как дети?
— Судя по всему, они рады таким неожиданным каникулам. Они не ходят в школу. На мой мобильный ни разу не звонили. Они знают номер наизусть, и если бы возникли какие-то проблемы, я об этом обязательно бы узнала.
— А у меня в это утро произошло много событий, — сказал Джек.
— Неужели? Как обстоит дело с аутопсией? Мы можем ждать чуда?
Джек рассказал ей о своих приключениях на скоростной дороге, и ее лицо вытянулось от удивления и тревоги.
— Мне надо было сразу поинтересоваться твоими делами, — сказала она, когда он описал финал погони.
— Мои дела обстоят прекрасно, — сказал он. — Арендованная машина, правда, чувствует себя гораздо хуже. Франко, думаю, обретается в какой-нибудь больнице. Не удивлюсь, если его арестовали. Я сообщил об инциденте детективу, который приходил вчера вечером в твой дом. Так что властям известно о стрельбе на скоростной дороге.
— Боже мой, — сочувственно произнесла Алексис, — как я жалею, что втянула тебя в эту историю. Я, я во всем виновата.
— Ты ни в чем не виновата! Боюсь, что у меня просто талант навлекать на себя всякие неприятности. Но уверяю тебя — все это лишь подогрело мое желание провести аутопсию.
— И когда это произойдет?
Джек рассказал ей об интриге с Гарольдом, Уолтером и Перси.
— Остается надеяться, что после всех этих усилий ты получишь впечатляющие результаты, — сказала Алексис.
— Я тоже на это надеюсь.
— А что будет, если тебе придется лететь в Нью-Йорк завтра утром?
— Пусть будет то, что должно быть, — пожал плечами Джек. — Ему очень не хотелось обсуждать этот болезненный вопрос.
— А что думает обо всем этом Лори?
— Я пока ей ничего не сказал.
— Господи! — воскликнула Алексис. — Думаю, что это не самый лучший способ завязывать взаимоотношения с новой родственницей.
— Вернемся к тому, что происходило в суде, — сменил тему Джек. — Ты хотела мне рассказать, почему дела пошли еще хуже.
— После того как Крэг обозвал Тони жалким типом, он прочитал лекцию присяжным о том, что они ему не ровня. Крэг сказал, что они не могут судить его поступки, потому что никогда не пытались кого-нибудь спасти и никогда не поймут, что он чувствовал, когда пытался спасти жизнь Пейшенс Стэнхоуп.
— И как же повел себя в этой ситуации Рэндольф? — спросил потрясенный Джек.
— Рэндольф делал все, что мог. Он постоянно вскакивал и протестовал. Но все его усилия оказались напрасными. Рэндольф просил судью объявить перерыв, однако когда судья спросил Крэга, не устал ли он, Крэг ответил, что не устал, и шоу продолжалось.
— Главный враг Крэга — сам Крэг, — покачал головой Джек. — Хотя…
— Хотя что? — спросила Алексис.
— В его словах есть смысл. Он говорил от лица всех врачей. Держу пари, что каждый доктор, которому пришлось пройти через муки подобного суда, чувствует то же, что и он. Но у других хватает здравого смысла не произносить этого вслух.
— Он не должен был этого говорить! Если бы я, выполняя свой гражданский долг, была присяжным и мне пришлось бы выслушать подобную отповедь, то у меня возникло бы сильное желание более внимательно прислушиваться к доводам Тони и его интерпретации всех событий.
— Ну а что же было самым худшим?
— Там было много чего, что можно было бы назвать худшим. Тони вынудил Крэга признать, что звонок Джордана вызвал серьезные опасения за состояние Пейшенс и инфаркт был одним из возможных диагнозов. Тони также вынудил его признать, что путь до филармонии от дома Стэнхоупов займет меньше времени, чем от Мемориальной больницы, и что ему очень хотелось появиться на концерте вовремя, дабы продемонстрировать всем свою любовницу. Но просто убийственным было признание Крэга в том, что он действительно в присутствии своей любовницы весьма нелестно высказывался о Пейшенс Стэнхоуп, включая его замечание о том, что смерть пациентки — благо для всех.
— Да-а… — протянул Джек, снова покачав головой. — Дело плохо.
— Очень плохо. Крэг ухитрился выставить себя в глазах присяжных высокомерным, равнодушным к страданиям людей врачом, для которого посещение симфонического концерта в обществе своей подружки важнее, чем здоровье пациента. Получилось именно то, о чем предупреждал его Рэндольф.
— Ну и что же Рэндольф делает в ходе перекрестного допроса?
— Пытается смягчить удар. Он старается хоть как-то реабилитировать Крэга по главным пунктам, включая проблемных пациентов. Рэндольф рассматривает под иным углом зрения все действия Крэга в тот вечер, когда умерла Пейшенс Стэнхоуп. Когда ты пришел, Крэг объяснял, что говорил Джордану об инфаркте миокарда только в том контексте, что его следует исключить. О наличии инфаркта он не говорил. Это, как ты понимаешь, противоречит показаниям Джордана.
— Ты можешь сравнить поведение присяжных во время прямого допроса и во время перекрестного?
— Во втором случае они показались мне более пассивными. Но возможно, это я смотрела на них глазами пессимиста. Я утратила остатки оптимизма во время прямого допроса и поняла, что Рэндольфу предстоит жестокая борьба. Утром он сказал мне, что попросит Крэга рассказать о его жизненном пути, чтобы противопоставить реальные факты той диффамации, которой занимался Тони.
— Почему бы и нет? — сказал Джек.
На самом деле он воспринял эту идею без особого энтузиазма, но ему хотелось поддержать сестру. Когда они вернулись в зал, Джек стал размышлять о том, изменятся ли отношения Алексис и Крэга после процесса. Джек никогда не был горячим сторонником их союза, начиная с того момента, когда они после встречи в бостонской Мемориальной больнице и помолвки гостили в его доме. Джек нашел Крэга невыносимым, эгоцентричным типом. Но сейчас, увидев их в домашней обстановке, он осознал, что супруги, несмотря на все осложнения, прекрасно подходят друг другу. Алексис не стремилась к лидерству и смирилась с эгоцентризмом Крэга, но во многих отношениях они прекрасно дополняли друг друга.
Джек, пытаясь устроиться поудобнее, откинулся на спинку скамьи. Рэндольф стоял на трибуне, Крэг находился на свидетельском месте. В отличие от адвоката он стоял сгорбившись и опустив плечи. Рэндольф говорил хорошо поставленным голосом, четко и ясно произнося слова. Крэг отвечал вяло и уныло и производил впечатление бесконечно уставшего человека, который исчерпал все аргументы в важном споре.
Джек почувствовал, как рука Алексис коснулась его локтя. Джек слегка сжал руку сестры, и они обменялись мимолетными улыбками.
— Доктор Бауман, — напевно произнес Рэндольф, — вы хотели стать доктором с того момента, когда вам в возрасте четырех лет подарили игрушечный медицинский набор и вы начали лечить родителей и старшего брата. Но насколько мне известно, в вашем детстве произошло событие, которое укрепило ваше желание избрать эту человеколюбивую профессию. Не могли бы вы рассказать нам об этом событии?
Крэг откашлялся и начал:
— Мне было пятнадцать лет, и я учился в десятом классе. В то время я был менеджером нашей футбольной команды. Я хотел играть, но, к великому разочарованию моего отца, в команду не попал. А мой старший брат был там звездой. Итак, меня называли менеджером, а на самом деле я был всего-навсего разносчиком воды. Во время тайм-аутов я выбегал на поле с ведром, черпаком и бумажными стаканчиками. На одном из матчей игрок получил травму. Был объявлен тайм-аут. Я выбежал на поле с ведром и увидел, что травмирован мой друг. И я побежал к другу. И то, что я увидел, меня крайне испугало. Он сломал ногу так, что его ступня смотрела куда-то в сторону. Парень корчился от боли. А я ничем не мог ему помочь. И тогда я сказал себе, что просто обязан стать доктором.
— Весьма трогательная история, — сказал Рэндольф, — и весьма важная для понимания вашего характера. Вы сопереживали боль, и именно это сопереживание подвигло вас избрать медицину. Ваш путь к этой альтруистической профессии лежал через тернии, доктор Бауман, и на этом тернистом пути вам пришлось преодолеть множество препятствий. Не могли бы вы рассказать суду о вашей жизни, достойной пера Горацио Элджера?
Прежде чем ответить на вопрос, Крэг расправил плечи.
— Протестую! — выкрикнул, вскакивая, Тони. — Не имеет отношения к делу!
Судья неторопливо снял очки.
— Советники, подойдите ко мне.
Рэндольф и Тони повиновались.
— Послушайте! — сказал судья, указывая очками на Тони. — Вы поставили личность ответчика в центр стратегии истца. Несмотря на все протесты мистера Бингема, я позволил вам это сделать при условии, что на это имеются основания. Надеюсь, что таковые будут. Но что дозволено гусыне, то дозволено и гусаку. Присяжные имеют полное право узнать о мотивациях доктора Баумана и его учебе. Я ясно выразился?
— Совершенно ясно, ваша честь.
— И в дальнейшем я не потерплю возражений по этому поводу.
— Понимаю, ваша честь, — сказал Тони.
Рэндольф и Тони вернулись на свои места — Тони к столу истца, а Рэндольф на трибуну.
— Протест отклоняется, — заявил судья Дейвидсон. — Свидетель может отвечать на поставленный вопрос.
— Вы помните вопрос? — участливо поинтересовался Рэндольф.
— Надеюсь, что помню, — ответил Крэг. — С чего начать?
— Думаю, что лучше всего с самого начала, — ответил адвокат. — Насколько я понимаю, вы не получили родительской поддержки.
— Во всяком случае, со стороны отца, который правил домом железной рукой. Он не очень любил детей, и в первую очередь меня, поскольку я не играл ни в футбол, ни в хоккей, как мой брат Леонард. Отец считал меня неженкой, о чем неоднократно говорил вслух. Когда моя мать случайно обмолвилась, что я хочу стать врачом, отец ответил, что только через его труп.
— Он использовал именно эти слова?
— Совершенно точно! Отец был водопроводчиком и называл всех, кто получил высшее образование, шайкой воров. Отец не хотел, чтобы его сын стал частью этого мира, что понятно, поскольку он сам даже не закончил школу. Ни один из членов моей семьи — как со стороны отца, так и со стороны матери — не ходил в колледж. Мой брат, окончив школу, стал водопроводчиком и позже унаследовал бизнес отца.
— Итак, ваш отец не поддерживал вашего интереса к учебе.
— В молодые годы я читал только в клозете. По-иному и быть не могло. Были случаи, когда, застав меня за чтением, отец колотил меня. Он считал, что я занимаюсь пустым времяпрепровождением, вместо того чтобы работать по дому. Дневник с оценками я прятал от отца и просил ставить подпись маму. Я это делал потому, что у меня всегда был высший балл. Большинство моих друзей, получая А, мчались к родителям.
— Когда вы поступили в колледж, ваша жизнь стала легче?
— В каком-то смысле — да, а в каком-то — нет. Он стал испытывать ко мне отвращение и кличка «неженка» сменилась прозвищем «ученый олух». Он стеснялся говорить обо мне со своими друзьями. Но хуже всего было то, что он отказывался подписывать финансовые документы, необходимые для выделения мне стипендии. Само собой разумеется, что на учебу он не давал ни цента.
— И как же вы оплачивали учебу в колледже?
— Кредиты, награды за академические успехи и деньги за разного рода подработку. Несмотря на трудности, моя средняя оценка была не ниже четырех. Первые годы я подрабатывал в ресторанах, моя посуду и накрывая столы. В последние два года учебы я уже мог работать в лабораториях. Летом, во время каникул, я работал в больницах, выполняя все, что мне поручали. Старший брат мне немного помогал. Но Леонарду это было трудно делать, поскольку он уже завел семью.
— Поддерживало ли вас в эти трудные годы ваше стремление стать медиком, чтобы помогать людям?
— Да, очень. Особенно летом, когда я работал в больнице. Я благоговел перед докторами, и мне не терпелось стать одним из них.
— Что произошло после того, как вы поступили на медицинский факультет? Ваше материальное положение улучшилось или ухудшилось?
— Стало значительно хуже. Расходы возросли, а учеба требовала все больше и больше времени.
— И каким же образом вам удалось это пережить?
— Я брал кредиты по максимуму, а остальное зарабатывал, берясь за любую работу в больницах. Работы, к счастью, было много.
— Как вы находили на это время? Насколько мне известно, учеба на медицинском факультете отнимает все время.
— Мне приходилось жертвовать сном. Не совсем, конечно, поскольку это невозможно. Я научился использовать для сна каждую свободную минуту даже днем. Жизнь была трудной, но переносить все трудности было легко, поскольку цель казалась близкой.
— И какую же работу вы выполняли?
— Делал анализы. Чистил клетки лабораторных животных… Одним словом, делал все. Мне пришлось работать даже в секции питания медицинского центра. Но на втором году учебы я получил потрясающую работу. Я начал помогать ученому, который исследовал ионные натриевые каналы нервных и мышечных клеток. Я до сих пор продолжаю эти исследования.
— Будучи крайне занятым, какие оценки вы получали?
— Отличные. Я входил в число лучших учащихся своего курса и был членом почетного научного общества «Альфа. Омега. Альфа».
— Чем вам пришлось ради этого пожертвовать? Или, иными словами, какую жертву вы считаете самой серьезной?
— Недостаток человеческого общения. У моих сокурсников было время на то, чтобы собираться и обсуждать между собой разные проблемы. Они ходили на вечеринки. Общественная жизнь на факультете била ключом. В то время я стоял перед выбором — посвятить ли себя научной деятельности или заняться практической медициной. И решение мне пришлось принимать самостоятельно.
— И какое же вы приняли решение?
— Я понял, что буду заботиться о людях. Смягчение человеческих страданий приносит необыкновенное удовлетворение.
— Таким образом, высшей ценностью для вас является человек.
— Да. И кроме того, занимаясь практической медициной, постоянно отвечаешь на вопрос, чем можешь помочь человеку.
— Расскажите нам о том, как вы повышали квалификацию, будучи интерном.
— Это было прекрасное время, — сказал Крэг. Он выпрямился и расправил плечи. — Благодаря моим высоким оценкам меня в качестве интерна приняли в престижное медицинское учреждение. Я говорю о Мемориальной больнице Бостона. Я попал в прекрасное научное сообщество. И здесь я стал получать деньги. Платили не много, но и это имело значение. Кроме того, не надо было оплачивать обучение. Одним словом, я получил возможность погашать долг, который накопился за время обучения в колледже и на медицинском факультете.
— И вы по-прежнему были рады общению с пациентами?
— Да. И это была самая благодарная сторона моей работы.
— Теперь перейдем к вашей практике. Насколько я понимаю, вы испытали и некоторое разочарование. Это действительно так?
— Вначале нет. Первое время у меня было много работы и масса стимулов выполнять ее как можно лучше. Я получал от нее радость. Но затем страховые компании стали задерживать выплаты, довольно часто ставя под сомнение тот или иной метод лечения. Приносить максимальную пользу пациентами становилось все сложнее. Финансовые поступления продолжали постепенно сокращаться, в то время как расходы постоянно возрастали. И я вынужден был принимать больше больных за смену, а ведь это отражается на качестве работы.
— Насколько я понимаю, через некоторое время стиль вашей практики изменился?
— Да. И очень резко. Ко мне обратился пожилой и очень достойный врач, у которого возникли проблемы со здоровьем. Этот человек занимался concierge-медициной, и он предложил мне стать его партнером.
— Простите, что прерываю, — сказал Рэндольф, — но, может быть, вы расскажете присяжным, что такое concierge-медицина. Им это, конечно, известно, но, возможно, стоит освежить их память.
— Это род медицинской практики, когда врач ограничивает число пациентов, чтобы обеспечить тем, кто у него остался, исключительное внимание за ежегодную предварительную оплату.
— Включает ли это, как вы говорите, исключительное внимание посещение больных на дому?
— Может включать. Это вопрос отношений между доктором и пациентом.
— Из того, что вы сказали, следует, что врач оказывает медицинские услуги в соответствии с желанием каждого пациента. Это действительно так?
— Да. Хорошее медицинское обслуживание базируется на двух принципах: благосостояние пациента и его независимость. Прием неограниченного количества больных за смену нарушает оба принципа, поскольку все приходится делать в спешке. Когда врач постоянно ощущает нехватку времени, беседа с пациентом сокращается, а именно рассказ пациента о тех или иных симптомах болезни имеет значение для диагностики и разработки тактики лечения. В concierge-медицине врач сам распоряжается своим временем. Он может согласовать время и место встречи непосредственно с пациентом.
— Скажите, доктор Бауман, что, по вашему мнению, представляет собой практическая медицина — искусство или науку?
— Это, безусловно, искусство, базирующееся на достижениях науки.
— Можно ли практиковать, точно следуя учебникам и книгам?
— Нет, нельзя. Во всем мире нет двух совершенно одинаковых людей. Поэтому курс лечения необходимо подбирать для каждого отдельно взятого человека. Кроме того, книги неизбежно устаревают. Медицинская наука развивается по экспоненте.
— Какую роль играет в практической медицине субъективное суждение лечащего врача?
— Субъективное решение врача в каждом случае играет решающую роль.
— Значит, восьмого сентября 2005 года вы решили, что домашний визит к Пейшенс Стэнхоуп принесет больше пользы. Это так?
— Да.
— Можете объяснить присяжным, чем вы руководствовались, принимая это решение?
— Она недолюбливала больницы. Иногда я даже неохотно посылал ее в лечебные учреждения для обычных обследований. Любое посещение больницы усиливало симптомы и нервировало ее. Она хотела, чтобы я навещал ее дома. Я это делал практически еженедельно в течение восьми месяцев. И все эти вызовы были ложными, даже когда она говорила, что просто умирает. Восьмого сентября 2005 года Пейшенс не казалось, что она умирает. Я не сомневался, что вызов, как и все другие, окажется ложным, но в то же время не мог игнорировать реальную возможность заболевания.
— Мисс Раттнер сообщила во время допроса, что, направляясь к дому Стэнхоуп, вы высказали опасение, что на сей раз жалобы Пейшенс Стэнхоуп могут оказаться обоснованными. Это действительно так?
— Да, так. Просто мне тогда показалось, что мистер Стэнхоуп при разговоре по телефону был встревожен сильнее, чем обычно.
— Говорили ли вы мистеру Стэнхоупу, что подозреваете у Пейшенс инфаркт?
— Нет. Я сказал ему, что при жалобах на боль в груди следует исключить инфаркт — миссис Стэнхоуп и раньше жаловалась на боли в груди, которые, как оказалось, были нервного происхождения.
— Страдала ли миссис Стэнхоуп сердечными болезнями?
— Сравнительно недавно я провел испытание под нагрузкой. Результат оказался сомнительным. Этого было недостаточно, чтобы установить болезнь сердца, но я считал, что ей необходимо пройти дополнительное кардиологическое обследование в стационаре.
— Вы рекомендовали это пациентке?
— Да. И рекомендовал весьма настойчиво, но она отказалась, поскольку обследование означало госпитализацию.
— И последний вопрос, доктор, — сказал Рэндольф. — Я хочу уточнить, получает ли пациент под грифом проблемный больше внимания с вашей стороны или меньше?
— Значительно больше внимания! Ведь зачастую их недомогания вымышленные, и порой отличить подлинные симптомы болезни от ложных довольно трудно. И я общаюсь с такими пациентами чаще, чем с остальными.
— Благодарю вас, доктор, — сказал Рэндольф. — У меня больше нет вопросов.
— Мистер Фазано, — произнес судья, — вы желаете возобновить допрос?
— Да, ваша честь, — пролаял Тони и ринулся к трибуне, как преследующая зайца собака.
— Я хочу вернуться к проблемным пациентам. Доктор Бауман, не говорили ли вы своей подружке, когда восьмого сентября 2005 года катили на красном «порше» к дому Стэнхоупов, что не выносите подобных людей и считаете, что неврастеники ничем не лучше симулянтов?
В зале повисла пауза, Крэг смотрел на Тони такими глазами, словно они были огнестрельным оружием.
— Доктор, — продолжал Тони, — неужели вы проглотили язык, как говаривали наши учителя в начальной школе?
— Не помню.
— Не помните? — с преувеличенным недоумением спросил Тони. — Умоляю, доктор, это слишком простое объяснение — особенно для человека, который в силу своего образования должен запоминать малейшие детали. Мисс Раттнер сказала, что помнит это прекрасно. Возможно, вы припомните, что в тот вечер, когда вам вручили извещение о судебном иске, вы заявили, что ненавидите Пейшенс Стэнхоуп и что ее смерть является благом для всех? — Тони вопросительно вскинул брови и наклонился вперед через край трибуны.
— Да, я говорил нечто подобное, — неохотно признался Крэг. — Я тогда очень расстроился.
— Конечно, вы были расстроены, — подхватил Тони. — Вы были просто вне себя от ярости из-за того, что кто-то, вроде моего убитого горем клиента, выразил сомнение в том, что ваши суждения отвечают высоким медицинским стандартам.
— Протестую! — воскликнул Рэндольф. — Бездоказательно!
— Протест принят, — сказал судья Дейвидсон, обжигая взглядом Тони.
— На нас произвело сильное впечатление ваше повествование о том, как вы пробивали путь от нищеты к богатству, — презрительно произнес Тони. — Ваши пациенты в течение многих лет обеспечивали вам теперешний стиль жизни. Какова рыночная цена вашего дома?
— Протестую, — бросил Рэндольф. — Не имеет отношения к делу.
— Ваша честь, — жалобно сказал Тони. — Защитник показал, какие страдания пережил ответчик ради того, чтобы стать врачом. И присяжные имеют полное право знать, какое материальное вознаграждение получил он за эти страдания.
Судья Дейвидсон немного подумал, а затем сказал:
— Протест отклоняется. Свидетель может отвечать на поставленный вопрос.
— Итак? — усмехнулся Тони, обращаясь к Крэгу.
— Два или три миллиона, — пожал плечами Крэг. — Но полностью мы пока не расплатились.
— А теперь я хотел бы задать вам несколько вопросов о вашей практике, — сказал Тони, уцепившись руками за края трибуны. — Речь, естественно, пойдет о concierge-медицине. Не считаете ли вы, что ежегодная предоплата в сумме нескольких тысяч долларов выходит за границы материальных возможностей некоторых пациентов?
— Считаю, — бросил Крэг.
— Что случилось с теми обожаемыми вами пациентами, которые по своим финансовым возможностям или по каким-то иным причинам не могли перейти на предоплату услуг, обеспечившую вам новый красный «порш» и любовное гнездышко на Бикон-Хилл?
— Протестую! — выкрикнул Рэндольф. — Необоснованное и бросающее тень на моего клиента заявление.
— Протест принимается, — сказал судья Дейвидсон. — Советник, прошу свести ваши вопросы к получению фактической информации и требую, чтобы вы перестали выступать с необоснованными версиями и заявлениями общего типа. Это мое последнее предупреждение!
— Прошу прощения, ваша честь, — ответил Тони, прежде чем снова обратиться к Крэгу. — Итак, что случилось с обожаемыми пациентами, о которых вы так заботились в течение нескольких лет?
— Им пришлось искать новых врачей.
— Что, как мне кажется, легче сказать, чем сделать. Вы помогали им в этом?
— Да, мы назвали им имена врачей и номера их телефонов.
— Взятые из справочника «Желтые страницы». Не так ли?
— Нет, это были местные врачи, с которыми я и мои сотрудники были лично знакомы.
— И вы им звонили?
— В некоторых случаях звонил.
— Из чего следует, что в некоторых случаях вы этого не делали. Доктор Бауман, не испытывали ли вы угрызений совести из-за того, что бросаете своих обожаемых пациентов, которые так отчаянно нуждались в вашей помощи?
— Я их не бросал, — негодующе возразил Крэг. — Я оставил за ними право выбора.
— У меня больше нет вопросов, — сказал Тони и посмотрел на стол истца.
Судья Дейвидсон взглянул поверх очков на Рэндольфа.
— Вы желаете вернуться к допросу, советник?
— Нет, ваша честь, — ответил Рэндольф, чуть приподнявшись со стула.
— Свидетель может идти, — сказал судья.
Крэг оставил свидетельское место и неторопливо пошел к столу.
— Мистер Фазано? — обратился судья к Тони.
— Истцу нечего сказать, ваша честь, — уверенно произнес Тони, прежде чем занять свое место.
Судья перевел взгляд на Рэндольфа. Тот выпрямился и решительно заявил:
— Вследствие того, что истец не смог доказать обвинение, и ввиду недостаточности полученных показаний защита просит прекратить дело.
— Отклоняется, — жестко произнес судья Дейвидсон. — Полученных нами свидетельских показаний достаточно, чтобы продолжить слушание. Когда слушание возобновится после перерыва на ленч, вы, мистер Бингем, можете пригласить вашего первого свидетеля. — Он опустил судейский молоток с такой силой, что звук удара был похож на выстрел. — Объявляю перерыв. Еще раз предупреждаю — вы не должны обсуждать ход дела между собой и воздержаться от высказывания своего мнения до тех пор, пока не завершатся свидетельские показания.
— Прошу всех встать, — распорядился судебный пристав.
Алексис, Джек и остальные присутствующие стояли до тех пор, пока судья не скрылся за боковой дверью.
— Ну и что ты на это скажешь? — спросил Джек, наблюдая, как присяжные выходят из зала.
— Я не перестаю изумляться Крэгу. Все происходящее выводит его из себя. Он абсолютно не способен себя контролировать.
— А меня удивляет твое удивление. Как врач, ты должна понимать, что такое поведение полностью отвечает его характеру.
— Да. Но я надеялась, что после той исповеди он сможет подавлять эмоции. Как только Тони начал допрос, настроение Крэга резко изменилось. Этого нельзя было не заметить.
— Ты не забыла — я интересовался, как Рэндольф провел перекрестный допрос?
— К сожалению, он мне показался менее эффективным, чем я надеялась. Крэг был слишком нравоучительным. Создавалось впечатление, что он читает присяжным лекцию. Я предпочла бы видеть перекрестный допрос более наступательным.
— А мне тактика Рэндольфа понравилась, — сказал Джек. — Я понятия не имел, что Крэг всего добивался самостоятельно и с таким трудом. Его рассказ, как ему пришлось вкалывать, чтобы выучиться, произвел сильное впечатление.
— Но ты врач, а не присяжный. И ты не слышал, как провел прямой допрос Тони. Да, Крэг, будучи студентом, боролся за выживание, но, с точки зрения присяжного, трудно симпатизировать человеку, который живет в доме ценой почти три миллиона долларов. Тони очень ловко ввернул и красный автомобиль, и подружку, и то, что он ради денег принес в жертву старых пациентов.
Джек неохотно кивнул. Ради Алексис он старался найти в деле светлую сторону, но ничего не получалось, и он решил сменить тему.
— Подожди, рассвет наступит. Защита еще продемонстрирует себя в лучшем свете.
— Думаю, что много света мы не увидим. Рэндольф намерен представить двух или трех экспертов, но все они не местные. Завтра с утра начнутся заключительные выступления сторон. — Алексис печально покачала головой. — Не представляю, как в подобных обстоятельствах все может повернуться к лучшему.
— Рэндольф — очень опытный адвокат, — сказал Джек, пытаясь подбодрить сестру. — Зачастую именно опыт играет огромную роль и часто одерживает победу. Кто знает: может быть, он прячет в рукаве какой-нибудь сюрприз.
Джек еще не знал, что наполовину прав. Сюрприз действительно существовал, но появиться он должен был вовсе не из рукава Рэндольфа.
— Журналы? — переспросила похожая на бродяжку тощая девица. Весила она не более сорока килограммов, но тем не менее вела за собой свору собак разного калибра — от здоровенного датского дога до крошечной болонки. Из заднего кармана ее джинсов торчала пачка пластиковых пакетов.
Джек хотел купить разного чтива на случай, если ожидание кладбищенских работников затянется.
— На Чарлз-стрит есть парочка таких мест, — сказала девица задумчиво.
— Мне хватит и одного, — заметил Джек.
— На углу, чуть дальше, — «Аптека Гэри», где можно купить и журналы.
— Я иду в правильном направлении? — спросил Джек.
В данный момент он находился на Чарлз-стрит, неподалеку от парка и подземного гаража.
— Да. Аптека — в квартале отсюда на этой же стороне улицы.
Аптека оказалась небольшим семейным заведением — несколько старомодным на вид, но очень милым и с большим ассортиментом. Высокие — от пола до потолка — полки были заполнены самыми разнообразными товарами, начиная от витаминов и средств от простуды и кончая ноутбуками. В глубине аптеки, рядом с прилавком, за которым торговали лекарствами, находился большой стенд с широким выбором газет и журналов.
Джек сделал глупость, согласившись на ленч в компании Алексис и Крэга. Этот ленч был очень похож на ирландские поминки, где собеседником может быть только покойник. Крэг злился на систему, на Тони Фазано, на Джордана Стэнхоупа и, главным образом, на самого себя. Он понимал, что, несмотря на многочасовую репетицию, держался отвратительно. Когда Алексис попыталась сделать ему замечание по поводу отсутствия у него самоконтроля, Крэг сорвался и между ними началась бурная перепалка. Но Крэг быстро сник и погрузился в мрачную задумчивость. Алексис и Джек пытались разговаривать, но раздражение Крэга было настолько велико, что его флюиды передавались и им.
Алексис надеялась, что Джек вернется в суд, но тот, сказав, что к двум часам ему надо быть на кладбище, отказался. Крэг, очнувшись, вдруг заявил, что мертвых надо оставить в покое и что от всей этой глупой затеи следует отказаться. Джек ответил, что дело зашло слишком далеко и уже задействовано множество людей.
С пачкой журналов и газетой «Нью-Йорк таймс» под мышкой Джек оправился в подземный гараж.
На кладбище он въехал в два часа десять минут. Поставив машину рядом с внедорожником, Джек вошел в контору. Неряшливая дама и Уолтер Страссер сидели в тех же позах, что и утром. Создавалось впечатление, что он никуда не уезжал. Женщина что-то выстукивала на клавиатуре компьютера. «А работает ли он вообще?» — подумал Джек об Уолтере, не увидев на поверхности стола ничего, что могло указывать на трудовую деятельность. Оба посмотрели на посетителя. Женщина, не проронив ни слова, сразу опустила глаза, а Уолтер, не меняя позы, уставился на Джека.
— Перси не появлялся? — спросил Джек.
— С тех пор как уехал утром — нет.
— А что-нибудь о нем слышно?
О том, что Уолтер жив, говорило лишь движение век и шевеление губ, когда он отвечал на вопрос.
— Нет.
— Можно ли как-нибудь с ним связаться? Я должен встретиться с ним здесь около двух часов.
— Если он так сказал, то обязательно появится.
— У него есть мобильный телефон? Я забыл спросить утром.
— Нет. Мы связываемся с Перси по электронной почте. После этого он приходит в контору.
— Я буду вам премного благодарен, если вы свяжетесь с ним и спросите, когда он придет, — сказал Джек, положил перед Уолтером свою визитку и добавил: — Мне вы можете позвонить по сотовому. А пока я пойду к могиле Пейшенс, если вы подскажете, где она находится.
— Гертруда, покажи доктору на карте участок Стэнхоупов.
Ролики на ножках стола заскрипели, когда она отодвинула его от себя, чтобы встать. Будучи дамой немногословной, она молча ткнула артритным указательным пальцем в нужное место на карте. Джек внимательно вгляделся в карту — Пейшенс нашла упокоение на самой вершине холма.
— Оттуда открывается самый лучший вид, — заметил Уолтер.
— Я буду ждать там, — сказал Джек и направился к дверям.
— Доктор! — окликнул его Уолтер. — Поскольку решено, что могила будет вскрыта, вопрос с оплатой следует закрыть до начала эксгумации.
Расставшись с существенной частью двадцатидолларовых банкнот из внушительной пачки купюр, Джек отправился к машине. Увидев неподалеку от холма площадку со скамьей в тени дерева, он оставил машину и пошел пешком. На участке семейства Стэнхоуп находились три одинаковых и очень простых гранитных надгробия. Джек подошел к могиле Пейшенс и прочитал надпись на камне.
Вернувшись к машине и взяв с заднего сиденья журналы, Джек устроился на скамье и стал читать. Погода улучшалась. Солнце, словно напоминая, что лето уже за ближним углом, палило нещадно. Такой жары в районе Бостона еще не было, и Джек радовался тени мощного, густо увитого плющом дерева.
Он посмотрел на часы. Трудно было поверить, что через сутки он станет женатым мужчиной. «Если не случится ничего непредвиденного», — подумал Джек. Пока он размышлял на эту тему, сидевшая на кусте кизила голубая сойка словно бранила его. Джек покачал головой. Он не позволит помешать им. Надо позвонить Лори. Но Джек по-прежнему не знал, когда приедет могильщик, и это было поводом снова отложить разговор.
У Джека давно уже не было столько свободного времени. Чтобы держать своих демонов в узде, он всегда загружал себя работой или истязал игрой в баскетбол. Лишь Лори с ее удивительным терпением избавила его от страхов одиночества. И сегодняшнее одиночество не угнетало, и его не тянуло погрузиться в прошлое, как случалось раньше.
Так и не позвонив Лори, он опять погрузился в чтение. Он наслаждался прохладой и с удовольствием слушал пение птиц, и тот факт, что это происходит в центре кладбища, его нисколько не беспокоил. Более того, благодаря его своеобразному чувству юмора это даже забавляло его.
Джек отложил газету и обратился к журналам. После того как он прочитал несколько длинных, но интересных статей, его благодушие начало постепенно исчезать. Оно исчезло совсем, когда он оказался под палящими лучами солнца. Джек посмотрел на часы и выругался. Было уже без четверти четыре. Он поднялся со скамьи, потянулся и собрал газеты и журналы. Ему обязательно надо найти Перси. Последний самолет улетал в Нью-Йорк где-то около девяти, и Джек на него не успевал. Если не ехать на арендованном автомобиле — чего ему по многим причинам не хотелось, то придется провести еще одну ночь в Бостоне. А в дом Бауманов ему страшно не хотелось. Несмотря на все свое сочувствие Крэгу, Джек был сыт по горло его выходками. В этот момент он вспомнил о гостинице, которую видел рядом с аэропортом.
Через разбитое окно он положил чтиво на сиденье пассажирского места. Джек уже собирался сесть за руль, когда до него долетел звук двигателя канавокопателя. Прикрыв глаза от солнца ладонью, он увидел на извилистой дороге желтый экскаватор Перси. Джек поспешно набрал номер телефона Гарольда Лэнгли.
— Уже почти четыре, — недовольно произнес тот, когда Джек сообщил ему, что эксгумация вот-вот начнется.
— Я сделал что мог, — пояснил Джек, — мне даже пришлось подкупить парня.
О том, что ему пришлось подкупить и Уолтера Страссера, он промолчал.
— Ну хорошо, — покоряясь обстоятельствам, сказал Гарольд. — Я буду через полчаса. Мне надо убедиться, что все готово. Если задержусь, склеп без меня не вскрывайте. Повторяю — не снимайте крышку, пока я не приеду! Я должен видеть все собственными глазами, поскольку обязан идентифицировать гроб и подтвердить, что это действительно место захоронения Пейшенс Стэнхоуп.
— Понимаю, — ответил Джек.
Принадлежащий кладбищу пикап подъехал к могиле за несколько минут до появления Перси. Рабочие Энрик и Сизар быстро разгрузили оборудование. Без лишних разговоров они подошли к могиле Пейшенс и умело расстелили на траве водонепроницаемый брезент. После этого они ловко вырезали квадратики дерна и разложили по краю брезента.
К тому времени, когда появился Перси, могила была готова для вскрытия. Перси приветственно махнул Джеку рукой, но из кабины не вылез, пока не установил машину в нужной позиции. Выдвинув боковые подпорки, он спустился на землю и подошел к Джеку.
— Простите за задержку, — сказал Перси.
Джек в ответ лишь махнул рукой. Ему хотелось как можно скорее увидеть этот треклятый гроб.
Убедившись, что все готово, Перси приступил к работе. Ковш погрузился в мягкую почву. Двигатель машины взревел. Перси развернул стрелу и начал ссыпать землю на брезент.
Перси оказался мастером своего дела, и очень скоро на месте могилы появилась траншея со строго вертикальными стенками. К тому времени, когда траншея углубилась примерно на четыре фута, подъехал Гарольд Лэнгли с фирменным катафалком. Гарольд ловко развернул машину и поставил ее параллельно траншее. Осмотрев траншею, он крикнул:
— Уже близко! Давай полегче!
Джек не мог понять, проигнорировал ли Перси приказ Гарольда или просто не расслышал. Он продолжал копать, словно Гарольда здесь вообще не было. Вскоре послышался неприятный глухой звук. Ковш коснулся бетонной крышки саркофага, скрытой под слоем земли.
— Я же сказал тебе — полегче! — взъярился Гарольд и отчаянно замахал руками, давая знак поднять ковш.
Со стороны это выглядело настолько забавно, что Джек не смог сдержать улыбки. Гарольд в своем черном костюме и с бледной кожей выглядел совершенно нелепо. Стрелы слипшихся, густо напомаженных, выкрашенных в черный цвет волос торчали по бокам лысого черепа, делая его похожим на панка.
Но Перси не обращал внимания на его отчаянные жесты. Зубья ковша заскребли по бетонной крышке.
Гарольд в полном отчаянии побежал к кабине и забарабанил по стеклу. Только после этого ковш замер и дизель умолк. Перси открыл дверцу и обратил на владельца похоронной конторы полный непонимания взгляд.
— Ты что, хочешь сломать крышку?! Ты… — Гарольд замолк, не в силах с ходу подобрать крепкое словцо. От гнева он лишился дара речи.
Оставив их разбираться, Джек сел в машину. Ему нужно было позвонить, и он надеялся, что автомобиль защитит его от шума дизеля, когда Перси возобновит работу. Лишенное стекла окно было обращено в противоположную от могилы сторону.
Джек набрал номер Латаши Уайли. На сей раз он сделал это напрямую.
— Я получила ваше сообщение, — сказала девушка. — Простите, что сразу не ответила. По четвергам у нас проходят великие заседания Круглого стола.
— Все в порядке, — ответил Джек. — Я звоню потому, что эксгумация уже началась. Если все пойдет гладко, что весьма сомнительно, учитывая те препоны, которые мне уже пришлось преодолеть, то я начну вскрытие где-то между шестью и семью в похоронной конторе «Лэнгли и Пирсон». Вы предложили мне свою помощь. Это еще возможно?
— Время для меня самое подходящее, — сказала Латаша. — Можете на меня рассчитывать! Я раздобыла костную пилу и готова выехать.
— Надеюсь, что не отрываю вас от чего-то более приятного?
— Вообще-то ко мне на ужин собирался заехать папа римский, но я перенесу нашу встречу на другое время.
Джек улыбнулся. Чувство юмора девушки напоминало его собственное.
— Мы встретимся примерно в половине седьмого, — продолжала Латаша. — Если по какой-то причине что-то пойдет не так, дайте мне знать!
— Прекрасно. А потом мы вместе поужинаем.
— Если это не будет слишком поздно. Чтобы быть красивой, девушке следует высыпаться.
Пока он говорил, Перси стал прилаживать к зубьям ковша стальные тросы. Гарольд подошел к краю могилы и, подбоченившись, смотрел вниз. Джек понял, что провозятся они еще долго и сегодня он домой не попадет.
Значит, надо звонить Лори. Хотя трусливый внутренний голос советовал ему отложить звонок до завершения аутопсии, он понимал, что звонить надо сейчас. После недолгого размышления Джек решил полностью очистить душу. Ему казалось, что после того, как он скажет ей, что Франко в лечебнице, фактор сочувствия возобладает над фактором тревоги и разговор пройдет без особых моральных потерь с его стороны. Конечно, нельзя было исключать и Антонио, которого он увидел в суде сегодня утром. Он понятия не имел, какую роль играет этот тип в команде Фазано, но факт его существования Джека тревожил. Он машинально провел рукой по карману, ощупывая револьвер. Не исключено, что кто-то может появиться и на кладбище, чтобы воспрепятствовать эксгумации. Джек глубоко вздохнул и, призвав все свое мужество, набрал номер Лори, надеясь в глубине души, что ее не окажется на месте. Но Лори ответила сразу.
— Ты где? — не поздоровавшись, спросила она.
— Плохая новость — я нахожусь на кладбище в Бостоне. А хорошая — пока не его обитатель.
— Сейчас не время для шуток!
— Прости! Я не мог сдержаться. Я действительно на кладбище. В данный момент вскрывается могила.
Эти слова вызвали неловкое молчание.
— Я знаю, что ты огорчена, — продолжал Джек. — Я делал все, чтобы ускорить процесс, и надеялся, что в это время уже буду на пути домой. Но к сожалению, все оказалось гораздо сложнее.
Он описал ей свою утреннюю гонку с Франко, не упустив ни одной детали, включая пулю, угодившую в стойку ветрового стекла.
Лори выслушала в немом изумлении весь монолог Джека. Он упомянул и о том, что свидетельские показания Крэга были подлинной катастрофой.
— Знаешь, я теперь не знаю, как быть — злиться на тебя или сочувствовать.
— Если тебя интересует мое мнение, то я склонился бы в сторону сочувствия.
— Умоляю, Джек, перестань шутить! Все это очень серьезно!
— Закончив аутопсию, я переночую в отеле при аэропорте. Полеты начинаются с половины седьмого.
— Утром я отправлюсь к родителям, чтобы подготовиться, — со вздохом произнесла Лори. — Так что мы с тобой разминемся.
— Ничего страшного. Думаю, что натяну смокинг и без чьей-либо помощи.
— Ты приедешь в церковь с Уорреном?
— Во всяком случае, таковы мои намерения. Он так изобретателен, что всегда находит место для парковки.
— Хорошо, Джек. Увидимся в церкви, — сказала Лори, резко оборвав разговор.
Джек вздохнул и закрыл телефон. Лори, конечно, была недовольна, но от одной головной боли он, во всяком случае, избавился.
Опустив телефон в карман, он вылез из машины. Пока он разговаривал с Лори, Перси прикрепил к ковшу стальные тросы, концы которых скрывались в могиле.
Джек стал рядом с Гарольдом. Заглянув вниз, он увидел, что концы троса прикручены к крючьям, вмонтированным в крышку саркофага.
— Что происходит? — крикнул он, пытаясь перекрыть рев дизеля.
— Мы пытаемся вскрыть шов! — прокричал в ответ Гарольд. — Это непросто. Он заделан водоупорным материалом.
Рев двигателя усилился, канаты натянулись, но крышка не сдвинулась с места и попытку пришлось повторить.
— Что будем делать, если не получится? — спросил Джек.
— Нам придется прийти в другой раз вместе с людьми из компании, занимающейся установкой саркофагов.
Джек выругался, но, учитывая местонахождение, негромко.
Неожиданно раздался хлопок, за которым последовало шипение.
— Наконец-то! — воскликнул Гарольд.
Крышка склепа поднималась все выше. Когда она приподнялась над краем могилы, Энрик и Сизар вцепились в нее, а Перси начал отводить в сторону стрелу машины. Через некоторое время они совместными усилиями осторожно опустили ее на траву, и Перси вылез из кабины.
Гарольд заглянул в склеп. Его внутренние стены были покрыты отполированной до зеркального блеска нержавеющей сталью, а в центре стоял белый, с золотом, металлический гроб. От гроба до стенок склепа с каждой стороны оставалось не менее двух футов.
— Разве не красавец? — почти с благоговением промолвил Гарольд. — Гроб называется «Вечный покой», и его производит компания «Хантингтон индастриз». Я продаю мало подобных изделий. Какое прекрасное зрелище!
Джека больше порадовало то, что внутри склепа было сухо как в Сахаре.
— Как мы достанем гроб? — спросил он.
Не успел Джек сообразить, как Энрик и Сизар спрыгнули в могилу и просунули вначале под гроб, а затем через его четыре ручки широкие матерчатые ремни. Перси забрался в кабину, завел двигатель и опустил ковш так, чтобы к нему можно было прикрепить ремни. Гарольд тем временем открыл заднюю дверцу катафалка.
Двадцать минут спустя гроб в целости и сохранности оказался в недрах черного лимузина, и Гарольд захлопнул дверь.
— Вы поедете к нам прямо сейчас? — спросил он у Джека.
— Обязательно. Я хочу начать аутопсию немедленно. Со мной будет работать еще один судмедэксперт. Ее зовут Латаша Уайли.
— Очень хорошо, — ответил Гарольд и сел на водительское место. Он вывел катафалк на дорогу и покатил вниз.
Джек расплатился с Перси, Энриком и Сизаром, сел в машину и поехал следом за Гарольдом. Он был очень доволен. Эксгумация, несмотря на все сложности, прошла без всяких осложнений. Это его даже немного удивило.
К полному удовольствию Джека, дела по-прежнему шли гладко. Он без приключений добрался до похоронной конторы, где его уже ждала Латаша. Она приехала всего лишь за пять минут до него, так что время было рассчитано точно.
Гарольд велел двум здоровенным служащим переложить гроб из катафалка на медицинскую каталку и отвезти в помещение для бальзамирования.
— Предлагаю следующий план действий, — сказал Гарольд, возложив костлявую руку на блестящую металлическую крышку гроба. Голубоватый свет ламп снял с его лица все живые краски. — Сначала мы откроем гроб.
Джек и Латаша стояли в нескольких футах от стола для бальзамирования. Они уже успели надеть защитные комбинезоны, которые Латаша предусмотрительно прихватила из офиса судмедэксперта. Не забыла она и перчатки, маски и набор инструментов для аутопсии. Кроме них, в помещении находились Билл Бартон — пожилой джентльмен, которого Гарольд назвал своим ближайшим помощником, и Тайрон Вич — здоровенный афроамериканец, чуть ли не вдвое выше мистера Бартона. Оба задержались после работы, чтобы оказать Джеку и Латаше необходимую помощь.
— Я должен подтвердить, — продолжал Гарольд, — что здесь действительно находятся останки Пейшенс Стэнхоуп. После этого Билл и Тайрон освободят тело от одежды и перенесут на стол. После завершения аутопсии Билл и Тайрон снова облекут тело в одежды и положат в гроб для погребения.
— Вы останетесь здесь? — поинтересовался Джек.
— Не думаю, что в этом есть необходимость, — ответил Гарольд. — Но я живу поблизости. Если возникнут вопросы, Тайрон или Билл смогут мне позвонить.
— Прекрасный план! — сказал Джек, потирая затянутые в перчатки руки. — Пора начинать.
Гарольд взял из рук Билла специальный крюк, вставил в нишу гроба и попытался повернуть. Лицо Гарольда покраснело от натуги, но крышка осталась на месте. Гарольд жестом подозвал Тайрона, и тот занял его место. Мышцы гиганта под короткой рабочей курткой напряглись, и крышка, жалобно скрипнув, начала приподниматься. Через секунду послышалось шипение.
— Это хорошо или плохо? — спросил Джек, глядя на Гарольда. Он очень надеялся, что это не газы, появившиеся после разложения трупа.
— И не хорошо, и не плохо, — ответил Гарольд. — Данный звук свидетельствует о превосходной герметизации гробов типа «Вечный покой». Это не удивительно, поскольку данный тип является высшим достижением инженерной мысли в нашем деле.
Гарольд направил Тайрона к другому концу гроба.
— Так и должно быть. — Гарольд сунул пальцы под крышку, кивком пригласив Тайрона сделать то же самое.
После этого они медленно приподняли крышку.
Изнутри гроб был обит белым шелком, а покойница облачена в простое платье из белой тафты. Ее лицо, открытые предплечья и кисти рук, словно соответствуя общему декору, были покрыты легким, похожим на белоснежную вату грибковым налетом, и кожа под ним напоминала серый мрамор.
— Это, вне всякого сомнения, Пейшенс Стэнхоуп, — почтительно произнес Гарольд.
— Выглядит потрясающе, — заметил Джек. — Наряжена с ног до головы и готова отправиться на вечеринку.
Гарольд бросил на Джека осуждающий взгляд, но промолчал.
— Итак! Билл и Тайрон, снимите с нее это праздничное одеяние, и мы приступим к работе, — энергично произнес Джек.
— А я вас теперь покину, — сказал Гарольд таким тоном, словно делал выговор не в меру расшалившемуся ребенку. — Надеюсь, что ваш труд окажется полезным.
— А как же ваш гонорар? — сказал Джек, вдруг вспомнив, что о сумме они так и договорились.
— У меня есть ваша визитная карточка, доктор. Мы вышлем вам счет.
— Прекрасно, — ответил Джек. — Спасибо за помощь.
— Сделали все, что в наших силах, — с легкой издевкой произнес Гарольд, слегка шокированный тем, что Джек не проявил должного почтения к усопшей.
Джек подошел к столу из нержавеющей стали и положил на него блокнот и ручку. Диктофона у него не было, и он решил тщательно записывать все, что удастся обнаружить. После этого он помог Латаше расставить флаконы для забора проб и разложить инструменты. Хотя Гарольд оставил им кое-какие инструменты, Латаша принесла стандартный секционный нож, несколько скальпелей, ножницы, кусачки и специальную пилу.
— Ваша предусмотрительность облегчает нашу работу в тысячу раз, — сказал Джек, вставляя новый скальпель в рукоятку.
— Это не составило большого труда, — ответила Латаша, оглядывая комнату. — Я просто не знала, с чем мы встретимся. Я никогда не видела, где и как бальзамируют.
Комната была примерно того же размера, что и ее рабочее помещение, но поскольку здесь стоял только один стол, она казалась очень просторной. Пол и стены были покрыты светло-зеленой керамической плиткой. Окон в комнате не было, и дневной свет проникал сюда через стеклянные блоки в стене.
Джек проследил за взглядом Латаши.
— Настоящий дворец. Когда я задумал провести аутопсию, то был готов работать на кухонном столе.
— Шик! — ответила Латаша и взглянула на Билла и Тайрона, которые деловито снимали с трупа одежду. — Во вторник вы рассказывали мне о Пейшенс Стэнхоуп и о вашем друге терапевте, но я успела забыть детали. Не могли бы вы повторить?
Джек рассказал ей обо всем: о своих отношениях с Крэгом, об угрозах, которые получил, и о нападении на Крэга. Он даже рассказал ей об утреннем инциденте на скоростной дороге.
Латаша была потрясена.
— Думаю, что мне следовало бы рассказать вам об этом раньше, сказал Джек. — Тогда бы вы смогли отказаться от участия в этой затее. Но мне почему-то кажется, что неприятности могли произойти лишь до того, как гроб с телом Пейшенс Стэнхоуп был извлечен из могилы.
— Думаю, вы правы, — ответила Латаша. — Теперь проблемы могут появиться в зависимости оттого, что мы найдем.
— Может быть, будет лучше, если вы бросите это дело? Если кому-то суждено превратиться в мишень, то пусть это буду я.
— Что?! — воскликнула Латаша, театрально негодуя. — Это не в моем стиле. Вначале посмотрим, что нам удастся накопать, а затем решим, что делать дальше.
Джек улыбнулся. Эта девушка его по-настоящему восхищала умом, шармом и юмором.
Билл и Тайрон приподняли тело, извлекли из гроба и перенесли на стол. Билл губкой осторожно смыл плесень. По бокам стола, как и в прозекторской, были стоки, а в торце — емкость для сбора трупной жидкости.
Джек занял место справа от тела, а Латаша — слева. Затем они надели защитные шлемы и опустили на лица прозрачные маски. Тайрон сказал, что ему необходимо провести вечерний обход, и удалился. Билл уселся в стороне, чтобы в случае необходимости оказать помощь.
— Состояние тела просто фантастическое, — заметила девушка.
— Гарольд, конечно, надутый старикашка, но свое дело знает отлично, — откликнулся Джек.
Джек и Латаша быстро провели внешний осмотр тела. Выпрямившись, Латаша сказала:
— Не вижу ничего особенного. Заметно, что ее пытались реанимировать, и бальзамирование, естественно, оставило множественные следы.
— Согласен, — ответил Джек. — Он рассматривал небольшие рваные ранки во рту, возникающие при интубации. — Пока ничто не указывает на удушение, но возможность удушья без сдавливания грудной клетки надо иметь в виду.
— Я считаю это маловероятным, — сказала Латаша.
Джек пожал плечами и протянул девушке скальпель.
— Предоставляю вам честь…
Латаша сделала разрез от точек на плечах до средней линии тела и далее, до лобковой кости. Ткани мышц были сухими, словно мясо пережаренной индейки, серовато-коричневого цвета. Следов разложения не было, поэтому запах был вполне терпимым, хотя и не очень приятным.
Джек приподнял затвердевший край печени, и увидел желчный пузырь. Он радостно произнес:
— У нас есть желчь, и это позволит провести токсикологический анализ.
— Есть и стекловидное тело, — сказала Латаша, ощупывая глаза под закрытыми веками. — Думаю, нам надо взять часть для анализа.
— Совершенно верно, — согласился Джек. — И немного мочи из мочевого пузыря или почек.
Они взяли шприцы.
— Давайте-ка взглянем, нет ли у нее заметного порока артериального клапана. Я думаю о цианозе.
Джек извлек крошащиеся легкие, чтобы осмотреть крупные сосуды. Тщательно ощупав сердце, он покачал головой.
— Не вижу никаких отклонений. Все выглядит совершенно нормальным.
— Патология должна обнаружиться в самом сердце, — без тени сомнения сказала Латаша.
— Думаю, что вы правы, — согласился Джек.
Он подозвал Билла и спросил, не сможет ли он найти какую-нибудь емкость вроде таза или кастрюли из нержавейки, куда можно было бы поместить внутренние органы. Билл кивнул и извлек из шкафчика под водопроводной раковиной требуемые емкости.
Работая так, словно давно привыкли стоять у стола бок о бок, они извлекли сердце и легкие одним блоком. Латаша держала металлический поднос, а Джек осторожно переложил в него изъятые органы. Затем девушка поставила поднос на стол, ближе к ногам покойницы.
— Выглядят нормально, — сказал Джек, проведя затянутыми в латекс пальцами по поверхности легких.
— И вес, похоже, тоже нормальный, — заметила Латаша, чуть приподняв изъятый орган. — Жаль, что у нас нет весов.
Джек спросил у Билла, нет ли здесь весов, но тот покачал головой.
— Вы правы, вес нормальный, — согласился Джек, взвешивая сердце и легкие на руках. — Давайте, для ускорения разделим сферы деятельности. Один из нас будет работать с органами, а другой займется шеей.
— Если вы предоставите мне право выбора, то я предпочла бы шею.
— Действуйте.
Следующие полчаса они работали молча. Для промывки органов Джек воспользовался водопроводной раковиной. Первую серьезную патологию он обнаружил в толстой кишке. Джек подозвал девушку и показал ей опухоль. Это был рак.
— Опухоль небольшая, но, судя по виду, уже проникла в стенку, — заметила Латаша.
— Да, похоже, — согласился Джек. — Кроме того, у нее увеличены абдоминальные узлы, и это является ярким свидетельством того, что и невротики иногда болеют.
— Обследование кишечника могло бы это выявить? — спросила Латаша.
— Несомненно. Если бы оно было проведено. В истории болезни сказано, что она отказалась от обследования, несмотря на настоятельные рекомендации доктора Баумана.
— Выходит, если бы ее не убил инфаркт, она скончалась бы от рака?
— В конечном итоге — да, — ответил Джек. — Как обстоят дела с шеей?
— Я закончила. Удушения не было.
— Отлично! Займетесь мозгом, пока я вожусь с кишечником? — Он посмотрел на часы. Был девятый час, и в животе у него урчало от голода. — Очень хочется есть. Не хотите ли вы пригласить меня на ужин?
— Это зависит от того, когда мы закончим, — бросила она.
В толстой кишке Джек обнаружил еще несколько полипов. Покончив с кишками, он перешел к брюшной полости.
Надо отдать должное Гарольду Лэнгли — он так хорошо обработал Пейшенс, что древнеегипетские специалисты не сделали бы лучше.
— Да, состояние этого тела гораздо лучше, чем я ожидала, — сказала Латаша, подключая к розетке костную пилу.
Она нажала на кнопку, и пила зажужжала. Латаша стала в торце стола и приступила к работе с черепом, который предварительно подготовила, сняв скальп и опустив его на лицо.
Не обращая внимания на шум, Джек исследовал печень, пытаясь выяснить, есть ли метастазы. Ничего не обнаружив, он сделал несколько надрезов, но орган оказался чистым. Он понимал, что метастазы можно обнаружить с помощью микроскопического анализа, но этот анализ мог и подождать.
Двадцать минут спустя патологоанатомы, не найдя в мозгу серьезных отклонений и взяв образцы из различных органов, сосредоточились на сердце.
— Лучший подарок напоследок, — сказал Джек, внимательно разглядывая орган и размышляя, какие тайны он может открыть. По размерам сердце было с крупный апельсин. Мышечная ткань была серой, а слой жира — светло-коричневым.
— Я сейчас вспомнил о событии, произошедшем примерно год назад. В универмаге потеряла сознание женщина, и ее сердце остановилось. Врачи не смогли ничего сделать. Совсем как в случае с Пейшенс Стэнхоуп.
— И что же вы обнаружили?
— Заметное сужение нисходящей задней ветви коронарной артерии. Небольшой тромб мгновенно перекрыл кровоток.
— Вы рассчитываете обнаружить это и сейчас?
— На этот счет у меня есть подозрения, — ответил Джек. — Кроме того, я не исключаю наличие дефекта в перегородке — отсюда мог быть цианоз.
— А я думаю, что мы найдем обширное поражение коронарных сосудов и признаки нескольких бессимптомных микроинфарктов. Вся ее коронарная система находилась под угрозой еще до фатального события, но изменения были не столь явными, чтобы проявиться на кардиограмме.
— Интересная версия, — сказал Джек и посмотрел на Латашу. Его уважение к девушке возрастало с каждой минутой.
— Недавно установлено, и вам, надеюсь, это известно, что у женщин после менопаузы коронарные нарушения проявляются не так, как у мужчин! И случай, который вы только что описали, полностью этому соответствует.
— Прекратите напоминать мне, что я отсталый, малообразованный старец! — шутливо возмутился Джек.
— Что вы, что вы! — фыркнула Латаша. — Я вовсе так не думаю.
— Ну что ж, тогда поспорим. В поддержку своей идеи я готов пожертвовать пятеркой.
— А вы, однако, большой мот! — рассмеялась девушка. — Пятерка — огромные деньги, но я готова рискнуть целой десяткой.
— Отлично, — улыбнулся под маской Джек.
Он перевернул сердце и вооружился пинцетом и ножницами. Латаша поддерживала орган, а Джек вначале проследил ход правой коронарной артерии, а затем и открыл ее, сосредоточив внимание на задней нисходящей ветви. Осмотрев сосуд, он выпрямился и слегка потянулся.
— Никаких сужений, — сказал он, и в голосе его можно было уловить одновременно удивление и разочарование. Он был уверен, что увидит именно ту патологию, которую ожидал увидеть. Правая коронарная артерия снабжала кровью большую часть проводящей системы сердца, выбывшей у больной из строя в результате инфаркта.
— Не отчаивайтесь, — сказала Латаша. — Десять баксов все еще на кону. Сужения нет, и я не вижу никаких атероматозных отложений.
— Вы правы, — ответил Джек. — Все чисто.
Он не верил своим глазам — правая коронарная артерия была абсолютно нормальной.
Джек переключил внимание на левую коронарную артерию и ее ответвления. Через несколько минут ему стало ясно, что левая ничем не отличается от правой. Там не было ни тромбов, ни сужений. Джек воспринял эту новость чуть ли не как личное оскорбление.
— Патологию мы, видимо, обнаружим в камерах сердца, — сказала Латаша. — Может быть, мы увидим серьезные отложения на митральном или артериальном клапане. Они могли вызвать тромбы, которые потом рассосались.
Джек кивнул. Вероятность скоропостижной смерти от инфаркта миокарда без видимой патологии коронарных сосудов казалась ему сомнительной. Так, на десять процентов. Но полностью исключать этот вариант было нельзя.
Латаша передала Джеку нож с длинным лезвием, выводя коллегу из задумчивости.
— Приступайте! Пора заглянуть внутрь.
Джек открыл четыре камеры сердца и сделал несколько разрезов в мышечной ткани. Они обследовали клапаны, перегородку между правой и левой частями органа и разрезы на мышце. Закончив, они посмотрели друг другу в глаза.
— Хорошая новость все-таки есть, — сказал Джек, — каждый из нас остался при своих деньгах. А плохая — Пейшенс Стэнхоуп по-прежнему хранит свои секреты.
— Я просто потрясена — ее сердце в прекрасном состоянии, — заметила Латаша. — Ничего подобного я никогда не видела. Думаю, что ответ придет после микроанализа. Возможно, патология находилась в капиллярах и в процесс были вовлечены лишь мельчайшие сосуды.
— Я даже не слышал о подобном.
— Я тоже, — призналась Латаша. — Но ведь она умерла от инфаркта! Обширного! Помимо небольшой бессимптомной опухоли толстой кишки, мы должны обнаружить и другую патологию. Впрочем, постойте! Как называется этот синдром, при котором возникает спазм коронарных артерий?
— Честно — не знаю. Только не выдавайте что-то совсем простое, дабы я не почувствовал свою неполноценность. Но возникает вопрос — мог ли спазм вызвать инфаркт?
— Нет, я ошиблась. — Латаша огорченно махнула рукой. — Даже при этом синдроме предполагается видимая невооруженным глазом патология. Мы же ничего не наблюдаем.
— Уф! Мне сразу полегчало, — сказал Джек, — но отсутствие патологии не только поставило меня в тупик, но и смутило. Я ведь такой шум поднял из-за этой аутопсии.
— Я сама не понимаю, что происходит. Давайте сделаем так. Возьмем все образцы в мой кабинет и изучим сердце под стереоскопическим микроскопом. Мы можем даже изучить капилляры в замороженных срезах. Остальные образцы мы изучим обычным методом.
— Может быть, сначала поужинаем? — спросил Джек, которому вдруг захотелось плюнуть на это дело.
— По пути в офис я возьму пиццу. Поехали! Устроим вечеринку. Здесь кроется какая-то дьявольская головоломка. Посмотрим, сможем ли мы с ней справиться. Мы даже проведем токсикологическую экспертизу. Я знакома с ночным дежурным в университетской лаборатории. Когда-то у нас был роман. Ничего путного из этого не вышло, но мы по-прежнему остались добрыми друзьями.
— Не верю своим ушам! — сказал Джек. — Повторите. Неужели мы сможем провести токсикологическую экспертизу этой ночью? — В Нью-Йорке он был счастлив, когда получал токсикологические результаты через неделю.
— Ответ — да, но нам придется ждать до одиннадцати, когда начнется смена Алана Смитхэма.
— Кто такой этот Алан Смитхэм? — спросил Джек.
— Мы с ним познакомились в колледже. Занимались в одной группе химией и биологией. После этого я поступила на медицинский факультет, а он стал биохимиком. Сейчас мы работаем всего в нескольких кварталах друг от друга.
— А как насчет отдыха и восстановления красоты? — спросил Джек.
— Отложу на завтра. Этой работой вы меня крепко зацепили. Мы обязаны вытащить вашего зятя из когтей алчных юристов.
Алексис ответила после четвертого гудка. Набрав ее номер, Джек положил аппарат на пассажирское место. Он ехал из похоронной конторы в Мемориальную больницу Ньютона. Джек решил повидать доктора Матта Гилберта и Джорджину О’Киф до окончания их смены. Это было спонтанное решение. Он принял его, когда они с Латашей, закончив аутопсию, вышли из похоронной конторы. Латаша сказала, что ей надо заехать домой, чтобы покормить собаку, а по пути она забросит образцы в токсикологическую лабораторию и попросит Алана позвонить как можно скорее. Она также сказала, что возьмет две пиццы в какой-нибудь ночной забегаловке. У Джека был выбор: ехать вместе с ней или воспользоваться паузой для того, чтобы заехать в больницу. Он выбрал второе.
— Я знала, что это ты, — сказала Алексис.
— Ты меня слышишь? — спросил он. — Мой телефон на спикере.
— Прекрасно слышу. Ты сейчас где?
— Я постоянно задаю себе тот же вопрос, — пошутил Джек. Его подавленное настроение из-за аутопсии, которая не выявила ничего интересного, теперь было почти в зените. Его вдохновлял энтузиазм Латаши и перспектива получить помощь токсиколога.
— Ты, похоже, в прекрасном настроении. Что происходит?
— Ничего особенного, если не считать того, что я еду в Мемориальную больницу Ньютона.
— С тобой все хорошо?
— Лучше быть не может. Я хочу ненадолго заскочить в лечебницу, чтобы задать пару вопросов тем ребятам из отделения неотложной помощи, которые занимались с Пейшенс Стэнхоуп.
— Ты провел эксгумацию и аутопсию?
— Да.
— И что же ты обнаружил?
— Кроме рака толстой кишки, не имеющего отношения к инфаркту, ничего.
— Ничего? — не скрывая разочарования, переспросила Алексис.
— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, потому что чувствовал то же самое. Я был совершенно подавлен. Но теперь, как мне кажется, я получил неожиданный подарок.
— Что за подарок?
— Если бы я обнаружил болезнь сердца, которую ожидал найти, или нечто более экзотичное, на что надеялся, я бы на этом успокоился. Но тот факт, что сердечного заболевания у нее не было, требует объяснения. Конечно, у нее мог быть какой-то фатальный дефект сердца, который мы не смогли обнаружить через восемь месяцев после смерти, но я все же склоняюсь к тому, что существовали какие-то иные факторы, говорящие в нашу пользу. Меня в этом мнении укрепляет рвение, с которым Фазано боролся против аутопсии, и то, как Франко пытался столкнуть меня с этой проклятой дороги. Но больше всего меня убедили угрозы в адрес твоих детей. Как они, кстати?
— Прекрасно. Они ведут себя крайне осторожно, и им очень нравится жить у бабушки. Она, как всегда, делает все, чтобы их испортить. Но вернемся к тебе. Что ты хочешь сказать?
— Сам точно не знаю. У меня есть кое-какие соображения, хотя неизвестно, чего они стоят. Смерть Пейшенс Стэнхоуп и борьбу с аутопсией следует рассматривать раздельно. За угрозами мог стоять Фазано и его команда, и его мотивом была чистая корысть. Но я, честно говоря, не вижу в этом особого смысла. С какой стати они врываются в твой дом, а затем позволяют мне беспрепятственно провести эксгумацию? Мне кажется, что все три события между собой не связаны. Фазано угрожал мне по причине, которую не постеснялся назвать. У Франко взыграло самолюбие, после того как я въехал ему коленом между ног. Поэтому наши с ним отношения никоим образом не связаны с Пейшенс Стэнхоуп. Не имеет объяснения лишь проникновение в твой дом.
— Все это очень сложно, — жалобно произнесла Алексис. — Если моим девочкам угрожал не Тони, то кто мог это сделать?
— Понятия не имею. Но я себя спросил: какие мотивы могли стоять за этим поступком, если это не имеет отношения к Фазано и деньгам? Ясно одно: это была попытка не допустить аутопсию, после которой мы могли что-то узнать. Но что мы могли бы выяснить в результате вскрытия? Мы, например, могли бы узнать, что Пейшенс Стэнхоуп скончалась от передозировки лекарства или от того, что ей в больнице дали вообще не тот препарат. Больницы — огромные организации с большим числом акционеров. Там крутятся очень серьезные деньги.
— Чистое безумие, — ответила Алексис. — Больница и запугивание моих детей?..
— Алексис, ты хотела, чтобы я приехал в Бостон с безумными идеями. Так получи одну из них.
— Да. Но чтобы больница!.. И ты поэтому сейчас туда едешь?
— Да, — признался Джек. — Я думаю, что неплохо разбираюсь в характерах людей, и на меня произвели очень хорошее впечатление врачи из отделения неотложной помощи, с которыми я говорил во вторник. Они откровенны, естественны, и я хочу потолковать с ними еще раз.
— И о чем же ты собираешься их спросить? — усмехнулась Алексис. — Спросишь, не совершили ли они чудовищную ошибку, из-за которой, чтобы спрятать концы в воду, больнице приходится терроризировать моих детей? Полная чушь!
— Если излагать это подобным образом, то моя версия действительно покажется притянутой за уши. Но я все равно с ними потолкую. Аутопсия еще не окончена. Я хочу сказать, что вскрытие как таковое завершено, но нам еще предстоит получить результаты токсикологической экспертизы и самим взглянуть в микроскоп. Кроме того, мне надо точно узнать, какие лекарства получала Пейшенс Стэнхоуп, чтобы сообщить об этом токсикологу.
— Что же, это звучит более разумно.
— Помимо предположения о возможной передозировке или ошибке с лекарствами у меня есть и другие идеи. Хочешь послушать?
— Выслушаю в надежде, что очередная идея не окажется столь же безумной, как предыдущая.
Джек хотел блеснуть остроумием, но сдержался.
— Все действия врачей больницы исходили из того, что у Пейшенс Стэнхоуп инфаркт. Инфаркт и сопротивление аутопсии — два различных, но имеющих отношение друг к другу обстоятельства. Что, если за тем и другим стоит один и тот же человек?
Джек выдержал паузу, позволяя Алексис осмыслить его слова.
— Не уверена, что понимаю тебя, — сказала она. — Ты хочешь сказать, что кто-то спровоцировал инфаркт, и теперь всеми силами пытается не допустить, чтобы это открылось?
— Именно!
— Не знаю, Джек. Это предположение тоже достаточно безумно. Мне кажется, что ты говоришь о Джордане.
— Джордан — первый, кто приходит на ум. Крэг говорит, что Джордан и Пейшенс вряд ли были любящей парочкой, и, кроме того, Джордан многое выигрывал от ее смерти. Во всяком случае, он долго не скорбел. Нам известно, что он развлекался с подружкой, когда Пейшенс была еще жива.
— Но как можно преднамеренно вызвать инфаркт?
— С помощью дигиталиса, например.
— Не знаю, — с сомнением в голосе протянула Алексис. — По-моему, здесь большая натяжка. Если Джордан виноват, то ни за что не вчинил бы Крэгу иск и ни в коем случае не дал бы согласие на эксгумацию.
— Я об этом думал, — ответил Джек, въезжая на стоянку больницы. — Согласен. Это кажется фантастикой, но не исключено, что мы имеем дело с человеком, который не мыслит рационально. Может быть, Джордан получает эмоциональный заряд, считая себя умнее всех остальных. Но подождем, когда токсикологический анализ обнаружит — если обнаружит — какое-то вещество. Если мы что-то найдем, то начнем раскручивать события назад.
— Ты второй раз употребляешь местоимение «мы». Это особенность речи или что-то иное?
— Мне очень помогает один из сотрудников Бостонского управления судмедэкспертизы.
— Надеюсь, что ты уже поговорил с Лори, — сказала Алексис. — Она согласна, чтобы ты здесь задержался?
— Нельзя сказать, что Лори счастлива, но пока она спокойна.
— Не могу поверить, что завтра ты женишься.
— Так же как и я, — ответил Джек. Он поставил машину напротив пруда, и свет ее фар выхватил из темноты дремлющую стаю каких-то водоплавающих птиц. — Что произошло на суде во второй половине дня?
— Рэндольф пригласил двух экспертов: одного из Йельского университета и второго — из Колумбийского. Оба выступали вполне убедительно, и Тони, как ни старался, не удалось сбить их с толку. Как мне кажется, Тони рассчитывал, что Рэндольф вызовет Крэга для повторного допроса, но Рэндольф этого не сделал. Это все. Завтра с утра предстоят итоговые заявления. Рэндольф начинает.
— Что говорит твоя интуиция о возможном исходе процесса? Твои оценки не изменились?
— По правде говоря, не очень. Свидетели защиты были на уровне, но они, увы, чужаки. Поскольку Бостон считается эдакой медицинской Меккой, мнение людей, приехавших издалека, вряд ли могло оказать сильное влияние на присяжных. Эксперты истца произвели на них большее впечатление.
— К сожалению, должен признать, что ты скорее всего права.
— Если случится чудо и ты обнаружишь наличие криминала, Крэг будет спасен.
— Эта мысль меня постоянно преследует. Честно говоря, это главный мотив всех моих действий. Какое у Крэга настроение?
— Подавленное, как обычно. Может быть, даже больше, чем обычно. Я боюсь оставлять его дома одного. Как ты считаешь, когда ты вернешься?
— Просто не знаю, — ответил Джек, чувствуя себя виноватым из-за того, что ему вовсе не хочется возвращаться в дом сестры.
— Посмотри, как он, когда вернешься. Мне страшно не нравится это сочетание алкоголя и снотворного.
— Хорошо. Я это сделаю. Я уже в больнице, и мне надо бежать.
— Чем бы все ни закончилось, я искренне благодарна тебе, Джек. Ты не представляешь, что для меня означала твоя поддержка в эти дни.
— Ты по-прежнему это говоришь, несмотря на то, что я виноват в нападении на твоих девочек?
— Да что ты! Я нисколько тебя в этом не виню.
Они ласково попрощались. Джек закрыл телефон и некоторое время сидел в машине, думая о своих отношениях с сестрой и о том, как они менялись с течением времени. У него стало теплее на душе, потому что между ними появилась прежняя близость, несмотря на годы отчуждения — годы, когда он боролся с собственным отчаянием.
На этот раз в отделении негде было яблоку упасть. В комнате ожидания было много людей, и все стулья были заняты. Несколько человек топтались у входа, куда прибывали кареты «скорой помощи». Вечер был теплым и влажным. Почти летним.
Джек встал в очередь в регистратуру вслед за женщиной с больным ребенком на руках. У ребенка был жар, и он смотрел на Джека через плечо матери большими, полными слез глазами. Когда подошла очередь Джека и он уже готов был спросить о докторе Матте Гилберте, тот появился сам. Он бросил на стол заполненную регистрационную форму и посмотрел на Джека.
— А я вас знаю, — сказал он, явно пытаясь припомнить имя.
— Доктор Джек Стэплтон.
— Верно! Нью-йоркский судмедэксперт, заинтересовавшийся неудачной попыткой реанимации.
— Отличная память, — заметил Джек.
— Это главный талант, обретенный мной на медицинском факультете. Чем могу быть вам полезен?
— Мне нужно две минуты вашего внимания. Предпочтительнее в обществе Джорджины О’Киф. Она работает этой ночью?
— Джорджина, как всегда, режиссирует все шоу, — рассмеялась сидящая за стойкой регистрации девушка, а затем серьезно добавила: — Да, она здесь.
— Я знаю, что сейчас не самое удачное время, — сказал Джек. — Но мы эксгумировали тело, и я только что закончил аутопсию. Думаю, вам будет интересно узнать, что мы обнаружили.
— Чрезвычайно интересно, — ответил Матт. — А время не такое уж и неудачное. Дела, конечно, есть, но ничего такого, что требовало бы неотложного вмешательства. Посидите в комнате ожидания, а я поищу Джорджину.
Оставшись один, Джек стал быстро просматривать две страницы записей о пребывании Пейшенс Стэнхоуп в отделении неотложной помощи. Он взял этот документ из общего файла во время разговора с Алексис.
— Рада вас видеть, — бросила Джорджина, вбегая в комнату. Следом за ней вошел Матт. Оба были в белых куртках, наброшенных поверх зеленой рабочей одежды.
— Матт сказал, что вы провели вскрытие. Круто! И что же вы нашли? Раньше мы никогда не сталкивались с этим.
— Самое интересное, что ее сердце оказалось совершенно нормальным. Никаких дегенеративных изменений.
Джорджина подбоченилась, выставив локти вперед, и на ее лице появилась кривоватая улыбка. Девушка была явно разочарована.
— А я-то думала, что вы выдадите нечто потрясающее.
— То, что я сказал, по-своему потрясающий факт. Смерть от сердечного заболевания без какой-либо патологии — явление крайне редкое.
— И вы приехали сюда только для того, чтобы сообщить нам, что ничего не нашли? — изумленно спросила Джорджина и посмотрела на Матта, словно ожидая от того такого же удивления.
— Вообще-то я приехал для того, чтобы спросить не было ли случайной передозировки лекарств или применения не того лекарства, какое нужно.
— Какие лекарства вы имеете в виду? — спросила Джорджина, ее улыбка исчезла — вопрос Джека привел девушку в замешательство.
— Любые, — ответил Джек, — и в первую очередь антитромботические или фибринолитические субстанции. Может быть, вы здесь проводите опыты, связанные с лечением инфаркта? Мне хотелось бы знать. Во всяком случае, в записях об этом нет никаких упоминаний.
Джек передал ей листки, и Джорджина стала читать. Матт сделал то же самое, заглядывая через ее плечо.
— Все, что мы ей давали, здесь отмечено, — сказала Джорджина.
Она передала Джеку один из листков и посмотрела на Матта, ожидая поддержки.
— Верно, — согласился Матт. — Пейшенс Стэнхоуп находилась в критическом состоянии. Линия на мониторе была практически ровной, и мы старались вернуть ее к жизни. А в чем все-таки дело?
— Она не получала чего-нибудь похожего на дигиталис?
— Нет, — ответил Матт. — Мы не могли восстановить сердцебиение даже при помощи последовательной двухкамерной электростимуляции. Ее сердце совершенно не реагировало.
Джек посмотрел на Матта, а затем, переведя взгляд на Джорджину, сказал:
— Судя по записям, единственным лабораторным исследованием было исследование газов крови. Какие-либо другие тесты проводились?
Версия о передозировке с лекарством, видимо, оказалась несостоятельной.
— Производя забор крови для анализа газов, мы обязательно делаем общий и электролитический анализы. Кроме того, в случае подозрения на инфаркт миокарда мы заказываем анализ биомаркеров.
— Если вы хотели получить анализ биомаркеров, то где формы заказа и результаты? Результаты газового анализа присутствуют.
Матт взял из рук Джека листки, бегло их просмотрел и пожал плечами:
— Не знаю. Возможно, их нет в записях, потому что данные сразу идут в общую историю болезни. Поскольку она умерла очень быстро, историю болезни завести не успели. Сохранились лишь записи отделения неотложной помощи, то есть наши. Что же касается формы заказов на анализ, — снова пожал он плечами, — в моих записях есть упоминание о том, что натрий и калий в норме. Это означает, что кто-то позвонил в отделение неотложной помощи и сообщил некоторые результаты. Наше отделение существенно отличается от подобных отделений большого города. Смертельные случаи у нас бывают крайне редко. Обычно больных просто госпитализируют. Включая самых тяжелых.
— Не могли бы вы связаться с лабораторией и попросить найти результаты? — спросил Джек.
Он не знал, пригодятся ли ему эти данные, но считал, что должен пройти путь до конца.
— Конечно, можем, — ответил Матт. — Мы попросим регистратора вам помочь. Нам же надо вернуться к работе. Спасибо, что зашли. Странно, что вы не обнаружили патологии, но в то же время мы рады узнать, что, борясь за ее жизнь, ничего не упустили.
Спустя пять минут Джек уже находился в тесном кабинете ночного дежурного по лаборатории. На его нагрудной визитке значилось: «Привет. Меня зовут Уэйн Марш».
— Карточки с именем Пейшенс Стэнхоуп я не нахожу, — сказал Уэйн Марш.
— А если просмотреть чеки? — предположил Джек. — Ведь кто-то должен был платить за исследование.
— В такой поздний час никто не платит, — ответил Уэйн. — Но вы сказали, что у вас есть записи отделения неотложной помощи. Там должен быть номер запроса. Можно попытаться.
Джек передал требуемый документ, и Уэйн набрал на клавиатуре какой-то номер.
— Вот оно! — сказал он, когда на экране появился текст. — Доктор Матт прав — мы провели анализ. Тромбоциты… кардиомаркеры…
— У нее все было в норме?
— Это зависит от того, что считать нормой, — сказал Уэйн и развернул монитор так, чтобы Джек мог видеть экран. — Наблюдается увеличение числа лейкоцитов — от слабого до умеренного. Чего и следует ожидать при инфаркте миокарда. — Он перевел палец на раздел электролитов и продолжил: — Калий находится на верхнем пределе нормы. Если бы она осталась жить, мы, по очевидным для вас причинам, через некоторое время еще раз проверили бы его уровень.
При упоминании о калии Джек внутренне напрягся. Зловещая история с калием во время внематочной беременности Лори все еще оставалась в его памяти, несмотря на то что с того времени прошло более года. Джек сосредоточил внимание на результатах анализа биомаркеров и, к своему удивлению, увидел, что все показатели были в норме. Его пульс участился. Неужели он все-таки наткнулся на что-то важное? Указав на экран, Джек спросил:
— А что вы скажете об этом?
— Это вряд ли можно считать чем-то необычным, — ответил Уэйн. — Нам часто доставляют больных с инфарктом до того, как поднялись показатели маркеров. Разрыв во времени может составить три-четыре часа. Вот почему мы проводим повторное исследование через шесть часов после поступления больного. Во всяком случае, это одна из причин.
Джек кивнул, пытаясь разобраться в полученной информации. Он либо забыл, либо никогда не знал, сколько проходит времени, прежде чем анализ биомаркеров окажется позитивным. Чтобы не показывать свое невежество, он сформулировал следующий вопрос очень тщательно.
— А вас не удивляет тот факт, что более ранний анализ, проведенный у постели больной, оказался положительным?
— Вообще-то нет, — ответил Уэйн.
— Но почему?
— Во-первых, примерно четыре процента отрицательных результатов и три процента положительных оказываются ложными. Тесты базируются на весьма специфических моноклональных антителах, и они не безгрешны. Во-вторых, все переносные наборы для анализа на дому ориентированы на тропонин 1, а не на тропонин Т. Таких наборов на рынке множество. Скажите, тот набор был ориентирован только на тропонин 1 или и на миоглобин?
— Не знаю, — честно признался Джек, безуспешно пытаясь вспомнить, чтобы было написано на футляре набора.
— Последнее весьма важно. Миоглобин дает позитивный результат быстрее — как правило, в течение двух часов. Интересно, каковы временные рамки данного случая?
Он взял записи и прочитал вслух:
— «Муж пациентки утверждает, что боль и иные симптомы возникли между пятью и шестью часами вечера, возможно, ближе к шести». — Уэйн поднял глаза на Джека. — Ее доставили в отделение около восьми, поэтому временные рамки, если говорить о нашем исследовании, составляют менее четырех часов. Вы не знаете, когда была взята домашняя проба?
— Точно не знаю, — ответил Джек. — Но по моей весьма приблизительной оценке, это произошло около семи тридцати.
— Разрыв минимальный, но, как я сказал, переносные наборы производятся различными фирмами и их чувствительность существенно различается. Кроме того, переносные наборы требуют тщательного хранения, и, как мне кажется, срок их применения ограничен. Поэтому, если быть до конца честным, мы их и не используем. Мы предпочитаем те, которые ориентированы на тропонин Т, поскольку их выпускает только одна фирма. Мы получаем результаты очень быстро. Вы не хотите познакомиться с нашим анализатором? Настоящий красавец! Спектрофотометр работает на уровне четырехсот пятидесяти нанометров. Он в другой лаборатории, если вас это интересует.
— Простите, но я спешу, — сказал Джек. Его визит в больницу уже занял в два раза больше времени, чем он рассчитывал, и заставлять Латашу ждать ему не хотелось.
Джек поблагодарил Уэйна за помощь и быстро вернулся к лифту. Спускаясь на первый этаж, он думал о том, что Крэг мог получить ошибочный позитивный результат, потому что его анализатор вышел из строя из-за неправильного хранения или истечения срока действия. А что, если у Пейшенс Стэнхоуп вообще не было инфаркта? Правильность этой версии могли подтвердить или опровергнуть результаты токсикологического анализа. Существует множество лекарств, способных нанести вред сердцу.
Джек быстро залез в машину и набрал номер Латаши.
— Где вы? — спросила она. — Я в своем кабинете. Мне удалось раздобыть две горячие пиццы и кока-колу на двоих. Итак, где же вы?
— Я только что выехал из больницы. Простите, что это заняло много времени, но мне удалось выяснить нечто такое, что может оказаться важным. Когда в больнице сделали анализ биомаркеров Пейшенс Стэнхоуп, результат оказался негативным.
— Но вы сказали, что он был позитивным.
— Позитивный результат был получен на переносном анализаторе, — ответил Джек и подробно рассказал обо всем, что узнал от ночного дежурного.
— И с чем же мы остаемся? — приуныла Латаша, когда Джек закончил рассказ. — Мы теперь не знаем, был ли у нее инфаркт. И об этом, кстати, говорят результаты аутопсии.
— Совершенно верно, и токсикологический анализ становится для нас ключевым фактором.
— Я уже отвезла образцы в лабораторию и оставила Алану записку с просьбой немедленно сообщить результаты.
— Отлично, — ответил Джек, понимая, как ему повезло, что Латаша предложила свою помощь. Он не переставал восхищаться настоящим профессионализмом девушки. Если бы не она, он бы прекратил работу, не обнаружив болезни сердца.
— Теперь, насколько я понимаю, под прицелом оказался наш скорбящий супруг, — добавила Латаша.
— Здесь есть кое-какие несообразности, — ответил Джек, припомнив слова Алексис о том, что Джордан вряд ли окажется «плохим парнем», — но в целом я согласен — за этим может стоять банальная жадность.
— Когда вы появитесь здесь?
— Как только смогу. А вы приступайте к пицце, пока она не остыла.
— Я подожду вас, — ответила Латаша, — и пока я замораживаю образцы сердечной мышцы.
— У меня, по правде говоря, аппетит пропал, — сказал Джек. — Я сейчас просто взвинчен. У меня такое состояние, будто я выпил десять чашек кофе.
Джек закрыл телефон и посмотрел на часы. Они показывали почти одиннадцать тридцать, и это означало, что приятель Латаши вот-вот появится в лаборатории. Джек надеялся, что у парня будет достаточно свободного времени, поскольку анализ образцов должен занять у него часть ночи. Он не питал особых иллюзий по поводу обнаружения яда. Лишь в кино и в массовой прессе это выглядело легким делом. Определить наличие обычных лекарств, имеющих, как правило, высокую степень концентрации, было несложно, но обнаружить следы токсичных соединений, крошечные дозы которых способны убить человека, все равно что искать легендарную иголку в стоге сена.
Джек остановился перед светофором и нетерпеливо забарабанил пальцами по баранке, ожидая, когда сменится свет. Из окна тянуло теплым влажным воздухом июня. Джек был рад, что заехал в больницу, хотя сейчас, вспоминая о своем предположении, испытывал смущение. Персонал больницы вовсе не старался скрыть воображаемую ошибку.
Загорелся зеленый свет, и он поехал дальше. Итак, Уэйн признал, что даже у хваленых анализаторов процент ошибочных положительных анализов был выше, чем процент отрицательных. Джек вздохнул.
Джек вдруг вспомнил о своем обещании присматривать за Крэгом. Доктор Бауман, наверное, уже находился в объятиях накачавшегося алкоголем Морфея. Джек злился, что дал сестре такое обещание. Присматривать за Крэгом не имело смысла. Джек считал, что у Крэга нет склонности к суициду и, как опытный врач, он прекрасно знает силу средств, которые принимает на ночь. Но с другой стороны, возвращение в дом позволит еще раз заглянуть в саквояж и проверить, не устарел ли анализатор. Не зная этого, он не сможет понять, был ли позитивный результат ложным.
Почти пять минут Джек наблюдал, как стрелки настенных часов, перескакивая с деления наделение, подбирались к половине второго. Когда минутная стрелка совершила последний скачок, Джек глубоко вздохнул. Он не сразу понял, что несколько последних секунд вообще не дышал. Ровно через двенадцать часов свершится то, чего он избегал столько лет. Это казалось невероятным. Ведь он возвел свое одиночество в культ. Способен ли он, вступив в брак, заботиться о двух человеческих существах? Пока он этого не знал.
— Джек, вы где? — спросила Латаша, вернув Джека к реальности.
— Все прекрасно, — улыбнулся Джек — вопрос девушки застал его врасплох.
— А мне показалось, что у вас приступ синдрома отсутствия. Вот уже несколько минут вы не пошевелили ни единым мускулом. Кто вас так загипнотизировал?
Несмотря на то что Джек считал себя скрытным человеком, он едва не рассказал Латаше о своих мыслях. Подобная реакция его удивила, хотя он был вынужден признать, что за время совместной работы у него к этой женщине появилась большая симпатия. Если не считать поездки в Мемориальную больницу Ньютона, то они стояли у стола шесть часов. Когда Джек приехал в городское управление судебно-медицинской экспертизы, Латаша провела его в помещение, которому со временем предстояло стать библиотекой. Большинство полок пустовало, а главным достоинством помещения был огромный библиотечный стол, на котором Джек разложил содержимое файла. Он сделал это так, чтобы можно было сразу найти нужный документ. На дальнем конце стола стояли коробки с пиццей, бумажные тарелки и стаканы. Но ели они мало — работа опять захватила их. На противоположном конце стола находился стереоскопический микроскоп, с помощью которого они несколько часов изучали коронарные сосуды. Все периферические сосуды были чисты и здоровы. Особое внимание Джек и Латаша уделяли тем ответвлениям, которые обслуживали проводящую систему сердца.
Микроскопический анализ был завершающим этапом исследования. Они взяли образцы из всех частей органа, но и здесь сосредоточились на проводящей системе. Еще до приезда Джека Латаша заморозила несколько срезов, и когда Джек приехал, они окрасили срезы и поставили их сушиться.
Вскоре позвонил Алан Смитхэм. Он был явно рад общению с девушкой. По крайней мере так показалось Джеку — он не мог не слышать их беседу, как ни старался. Ему было неловко от того, что он вторгается в чужую жизнь, но его обрадовало согласие Алана немедленно начать токсикологический анализ.
— У меня не появилось никаких новых идей, — ответил он на вопрос Латаши о том, что у него на уме.
Вместо того чтобы наблюдать за движением стрелок и думать со страхом о своем скором и неизбежном бракосочетании, ему следовало бы обмозговать новые версии о смерти Пейшенс. Он уже поделился с Латашей своими гипотезами, которые изложил Алексис по телефону, — о предполагаемой передозировке или применении препарата, который не подошел пациентке.
И Латаша ответила ему соответственно:
— Я, как и вы, не готова воскликнуть «эврика!», — сказала девушка. — Над некоторыми вашими идеями можно было бы и посмеяться, но делать этого не буду, отдавая дань вашему воображению. Что касается меня, то мне явно не хватает фантазии. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Может быть, увязав то, что я вам сказал, с документами, которые мы имеем, вы что-то и смогли бы придумать, — с улыбкой произнес Джек, показывая на разложенные на столе бумаги. — Я имею в виду предварительные показания участников процесса.
— Я была бы рада ознакомиться с теми из них, которые смогли бы расшевелить мое воображение.
— Тогда почитайте показания доктора Баумана и мистера Стэнхоупа, — сказал он, вглядываясь в бумаги. — Ага, вот они.
Сложив нужные документы в отдельную довольно солидную стопку, он передал ее Латаше.
— Ну и ну! — воскликнула девушка, почувствовав вес бумаг. — Что это? «Война и мир»?
— Предварительный допрос Крэга Баумана продолжался четыре дня. Судебный протоколист обязан записывать каждое слово.
— Боюсь, что сейчас, в два часа ночи, я к подобному подвигу не готова, — сказала Латаша, почти уронив документы на стол.
— В основном это диалог. Его можно просмотреть на одном дыхании.
— А почему здесь репринты научных статей? — спросила девушка, поднимая со стола тонкую пачку журнальных публикаций.
— Большинство статей написано доктором Бауманом, а в остальных он выступал в соавторстве. Адвокат Крэга решил представить их в качестве доказательства преданности своего клиента медицине.
— Я читала эту статью, — сказала Латаша, показывая Джеку репринт «Медицинского журнал Новой Англии».
— Неужели у вас хватает времени на подобную эзотерику? — изумился Джек.
— Это не эзотерика, — ответила девушка с неодобрительным смешком. — Мембранная физиология является ключевым моментом практически во всех областях современной медицины. Не только в фармакологии и иммунологии, но и в инфекционных болезнях и раковых опухолях.
— Хорошо, хорошо! — воскликнул Джек и поднял руки, сдаваясь. — Беру свои слова назад. Беда в том, что я учился медицине еще в прошлом веке.
— Это не оправдание, — сказала Латаша, просматривая статью. — Функционирование натриевых каналов служит основой деятельности мышц и нервов. Если каналы не работают — ничего не работает.
— Ясно, — ответил Джек. — Вы все убедительно доказали. Теперь я это вызубрю.
Сотовый телефон Латаши вдруг подал сигнал. Они вздрогнули от неожиданности.
Девушка взяла аппарат, посмотрела на экран и без вступления спросила:
— Что случилось?
Джек напряг слух, чтобы услышать голос из аппарата, но из этого ничего не получилось. Оставалось надеяться, что это Алан.
Разговор оказался весьма кратким.
— Будем, — сказала Латаша, закрыла телефон и встала.
— Кто это? — спросил Джек.
— Алан, — ответила девушка. — Он хочет, чтобы мы пришли в лабораторию, которая, кстати, находится за углом. Полагаю, что нам стоит затратить некоторые усилия ради того, чтобы он продолжил работу с нашим материалом. Вы как?
— Шутите? — бросил Джек, отодвигаясь от стола вместе со стулом.
Джек не знал, что офис городской судебно-медицинской экспертизы находится на территории Бостонского медицинского центра. Несмотря на поздний час, по пути они встречали сотрудников центра и студентов-медиков.
Лаборатория размещалась в восьмиэтажном здании из стекла и стали всего в двух кварталах от офиса.
Поднимаясь в лифте на шестой этаж, Джек внимательно смотрел на Латашу. Девушка следила за указателем этажей, и по ее лицу было видно, насколько она устала.
— Заранее извиняюсь за вторжение в личную жизнь, — сказал Джек, — но мне показалось, что Алан предпринял эти титанические усилия только ради безответных чувств, которые он к вам питает.
— Возможно, — уклончиво ответила Латаша.
— Надеюсь, что согласие принять его помощь не ставит вас в неловкое положение.
— Думаю, что сумею справиться, — сказала Латаша тоном, означавшим прекращение дискуссии на эту тему.
Лаборатория была почти безлюдна. Помимо Алана, там работали еще два лаборанта. В лаборатории между тем стояли три ряда столов, загруженных разнообразным оборудованием.
Алан производил впечатление. Узкие усики и козлиная бородка придавали ему сходство с Мефистофелем. Мощная мускулатура, которую не мог скрыть даже лабораторный халат, добавляла ему импозантности. Его кожа напоминала полированное черное дерево и была на несколько тонов темнее кожи Латаши. Алан не сводил с нее блестящих глаз.
Латаша представила Джека, и мужчины обменялись рукопожатиями. Алан коротко, оценивающе взглянул на Джека и тут же перевел взгляд на Латашу, одарив ее широчайшей улыбкой. У него оказались на удивление белые зубы.
— Чувствуй себя здесь как дома, девочка, — сказал Алан, жестом приглашая их в небольшой кабинет. Он уселся за стол, а Джек и Латаша заняли два стула с прямыми спинками.
— У вас весьма впечатляющая лаборатория, — сказал Джек. — Но с персоналом дело, похоже, обстоит неважно.
— Только на эту смену, — ответил Алан — он все еще улыбался девушке. — По числу работников дневная и ночная смены отличаются друг от друга как день от ночи, — сказал он и первым рассмеялся собственной шутке.
Джек подумал, что комплексом неполноценности Алан явно не страдает.
— Что ты обнаружил в наших образцах? — деловито спросила Латаша.
— Ах да, — сказал Алан, поставив локти на стол и сцепив пальцы. — Твоя записка очень лаконична, поэтому мне надо проверить, правильно ли я все понял. Итак, пациент умер от инфаркта миокарда восемь месяцев назад. Тело было забальзамировано, предано земле и недавно эксгумировано.
— Попробую изложить все как можно более кратко. Считается, что она умерла естественной смертью, но мы хотим убедиться, что это не убийство.
— Хорошо, — произнес Алан таким тоном, словно продумывал очередной вопрос.
— Каковы результаты скрининга? — спросила Латаша. — Почему ты тянешь?
Девушка задала вопрос таким резким тоном, что Джек внутренне съежился. Ему было неловко из-за того, что Латаша, мягко говоря, не очень вежливо обращалась с Аланом, хотя тот оказывал им неоценимую услугу. Джек понимал, что между Аланом и Латашей было нечто такое, о чем он не знал и не хотел знать.
— Я хочу лишь, чтобы вы правильно истолковали полученные мной результаты! — бросил Алан.
— Мы оба патологоанатомы, — ответила девушка, — и имеем кое-какие представления об ограниченных возможностях токсикологического скрининга.
— Выходит, вы знаете, что прогностическая ценность отрицательного результата составляет примерно сорок процентов? — вкинув брови, спросил Алан. — И эта цифра относится к недавно умершим, а не к подвергнутому бальзамированию трупу восьмимесячной давности.
— Итак, ты хочешь нам сказать, что результат был отрицательным.
— Именно, — сказал Алан. — Совершенно отрицательным.
— Какие лекарства охватывает ваш скрининг? — спросил Джек. — Включает ли он дигиталис?
— Дигиталис включает, — ответил Алан и, чуть привстав, передал Джеку листок со списком лекарств.
Джек пробежал глазами перечень препаратов, и их число произвело на него сильное впечатление.
— Какие методы вы используете?
— Мы используем хроматографию в сочетании с иммуноферментным анализом.
— Используете ли вы газовые хроматографы и масс-спектрометры? — спросил Джек.
— У нас первоклассный масс-спектр, — с гордостью ответил Алан. — Но если хотите, чтобы я задействовал тяжелую артиллерию, вы должны сказать, что мне искать. Хотя бы приблизительно.
— Мы можем поделиться с вами лишь самыми общими соображениями на этот счет, — ответил Джек. — Если исходить из симптомов, которые были у больной, мы ищем лекарства или яды, способные вызвать существенное замедление ритма сердца, блокирующие попытки повысить ритм и влияющие на дыхание. Нам известно, что у больной был сильный цианоз.
— То, о чем вы говорите, может вызвать масса лекарств, — сказал Алан. — Вы требуете от меня чуда!
— Знаю, — согласился Джек. — Но мы попробуем сократить список.
— Хорошо, если вы это сделаете, — сказал Алан. — В противном случае это будет пустой тратой времени. Учитывая наличие всех этих бальзамических снадобий.
— Вы правы, — повторил Джек.
— Но почему вы предполагаете убийство? — спросил Алан. — Если мне, конечно, позволено задавать вопросы.
Латаша и Джек обменялись взглядами, не зная, о чем можно ему рассказать.
— Несколько часов назад мы провели вскрытие, — ответила Латаша. — И ничего не нашли! Никакой патологии сердца. Но ведь это же полная бессмыслица, учитывая историю болезни.
— Любопытно, — задумчиво произнес Алан и, глядя в глаза Латаше, отрезал: — Давай напрямую. Выходит, я всю ночь должен искать неизвестно что? Ты это хочешь сказать?
— Конечно, именно этого мы и хотим! — выпалила Латаша. — Что с тобой? Как ты думаешь, почему мы здесь торчим?!
— Я ничего не имею против дока, — показал он на Джека, — но хочу знать, ты лично тоже этого хочешь?
— Да, я хочу, чтобы ты это сделал. Теперь ты доволен? — сказала она, вставая со стула.
— Доволен, — произнес Алан с едва заметной улыбкой.
Латаша вышла из кабинета.
Немного удивившись ее неожиданному уходу, Джек встал, достал из кармана визитку, положил ее на стол перед Аланом и сказал:
— Это на тот случай, если у вас возникнут ко мне вопросы. — Взяв из пластмассовой коробки визитную карточку Алана, он добавил: — Благодарю вас. Я высоко ценю вашу помощь.
— Никаких проблем, — ответил, самодовольно ухмыляясь, Алан.
Джек, догнав Латашу у лифта, не проронил ни слова, пока они не вошли в кабину.
— Весьма оригинальное завершение встречи, — сказал Джек.
Девушка уперлась взглядом в пол кабины.
— Этот самоуверенный мерзавец действует мне на нервы!
— Да, я заметил, что недооценкой собственной личности он не страдает.
Латаша рассмеялась и немного расслабилась.
Шел третий час ночи, но на улице еще были прохожие. Когда они подходили к зданию судмедэкспертизы, Латаша спросила:
— Вы были удивлены моей грубостью?
— Да, подобная мысль меня посетила, — улыбнулся Джек.
— На последнем курсе колледжа мы с Аланом сблизились. Но вскоре расстались. — Латаша открыла ключом дверь и приветственно помахала охраннику. Когда они поднялись по лестнице на один пролет, девушка продолжила: — Мне показалось, что я беременна, и я страшно испугалась. Когда я ему об этом сказала, он меня бросил. Он даже перестал отвечать на звонки. И я вычеркнула его из своей жизни. Но по иронии судьбы тревога оказалась ложной. Никакой беременности не было. Вот уже год, после того как Алан узнал, где я работаю, он пытается возобновить отношения. Но теперь этот человек меня совершенно не интересует. Простите, если из-за моего поведения вам неловко.
— Извинений не требуется. Остается надеяться, что его помощь не доставит вам новых проблем.
— С тех пор прошло много лет, и я считала, что смогу держать себя в руках. Но, увидев его, я вспомнила то время и страшно разозлилась. Мне казалось, что я давно переступила через этот эпизод своей жизни.
Они вошли в библиотеку.
— Может быть, посмотрим наши слайды? — спросила Латаша.
— Может быть, вам стоит поехать домой, чтобы хоть чуть-чуть вздремнуть? — возразил Джек. — Оставаться здесь нет никакой необходимости. Мне очень нравится ваше общество и ваша помощь, но боюсь, что я слишком злоупотребляю вашей добротой.
— Ну уж нет. Так просто вам от меня не избавиться, — ответила Латаша с застенчивой улыбкой. — Еще студенткой я поняла, что если уж засиделась допоздна, то лучше вообще не ложиться. Кроме того, мне очень хочется найти ответ на эту загадку.
— Хорошо. Но сначала мне надо съездить в Ньютон.
— Опять в больницу?
— Нет. В дом Бауманов. Я обещал сестре присмотреть за ее супругом. Чтобы снять стресс, он принимает алкоголь и какие-то снотворные таблетки.
— Ничего себе! Ко мне на стол попадали подобные типы.
— Честно говоря, я не думаю, что в данном случае есть повод для тревоги, — сказал Джек. — Он слишком высоко себя ценит. Я, может быть, и не поехал бы, но мне надо взглянуть на его переносной анализатор биомаркеров, чтобы установить, есть ли у нас основание сомневаться в правильности позитивной реакции. Если позитивная реакция окажется ложной, значит, смерть Пейшенс не была естественной.
— А самоубийство? — спросила Латаша. — Вы не упоминали о самоубийстве как о возможной причине смерти. Пусть эта версия и кажется притянутой, но разве такая мысль не приходила вам в голову?
Джек задумчиво поскреб затылок. Действительно, почему он ни разу не подумал о самоубийстве? Почему? Джек вспомнил, сколько раз при вскрытии устанавливал совершенно иную причину смерти, чем она была заявлена первоначально. Последний такой случай — смерть жены иранского дипломата. Все считали, что это было самоубийство, а на самом деле — банальное убийство.
— Не знаю почему, но у меня не возникало даже мимолетной мысли об этом, — сказал Джек. — И это на фоне моих невероятных версий.
— То немногое, что вы рассказали мне об этой женщине, говорит, что ее жизнь вряд ли можно было назвать счастливой.
— Да, видимо, так, — согласился Джек. — Это единственная причина, из-за которой мы можем говорить о возможном самоубийстве. Ну а теперь мне надо отправляться в Ньютон. Я буду рад, если мы еще поработаем вместе, но, честно говоря, не обижусь, если не застану вас.
— Я остаюсь, — заявила Латаша и уселась за стол. — Пока вы будете отсутствовать, я познакомлюсь с некоторыми материалами. Да, кстати, а где медицинские записи?
Джек нашел пачку нужных листков и положил рядом с показаниями Крэга и Джордана.
Латаша вытащила из стопки ленту с ЭКГ.
— Что это такое?
— Это кардиограмма, которую доктор Бауман сделал в доме Стэнхоупов. К сожалению, она практически бесполезна. Он даже не успел с ней толком ознакомиться. Крэг оставил кардиограмму, потому что больная находилась в критическом состоянии и оно продолжало ухудшаться.
— Ее кто-нибудь видел?
— Ее видели все эксперты, но ничего определенного сказать не смогли.
— Жаль, что не проводилась другая ЭКГ, — сказала Латаша.
— Я уезжаю, но постараюсь вернуться как можно скорее. У вас есть номер моего сотового, и если на вас накатит озарение или Алан совершит чудо, звоните, не стесняйтесь.
— Все обсудим, когда вы вернетесь, — рассеянно ответила девушка. Она уже начала просматривать показания Крэга.
В три часа ночи дорога на Бостон была относительно свободной. У него несколько раз даже возникало желание проехать на красный, но он ни разу этого не сделал, хотя никакого движения на улице не было. Джек без всяких колебаний нарушал запреты, которые считал нелепыми, но светофоры в эту категорию не попадали.
На скоростной дороге штата дело обстояло по-иному. Нельзя сказать, что движение было очень напряженным, но машин было гораздо больше, чем можно было ожидать. И не все грузовые. Джек немного расслабился и теперь мог обдумывать ситуацию более взвешенно. Джек уже представлял, чем скорее всего закончится дело. Во-первых, он сделает заключение, что Пейшенс Стэнхоуп скончалась от обширного инфаркта миокарда, несмотря на отсутствие сердечной патологии. Во всяком случае, доказательств обратного не имелось. Во-вторых, нападение на детей организовал Тони Фазано — об этом он недвусмысленно заявил, когда угрожал Джеку. Настроение Джека опять упало. Джек знал, что торчит в Бостоне, изобретая нелепые версии, не из-за страстного желания помочь сестре и ее мужу, а потому, что подсознательно боится предстоящего бракосочетания.
Джек вылез из машины, прихватив с заднего сиденья зонт. Оставив автомобиль рядом с «лексусом» Крэга, он вернулся на улицу и посмотрел по сторонам. Патрульной машины, находившейся возле дома утром, сейчас не было. «Вот вам и усиленное наблюдение», — подумал он и, едва передвигая ноги, потащился к дому. Усталость уже давала о себе знать. В доме было темно, если не считать слабого света за узкими, находящимися по обеим сторонам парадной двери окнами. Прежде чем подняться по ступеням, Джек закинул голову и посмотрел на окна второго этажа. Они были черными словно оникс, и в них отражался свет уличных фонарей.
Он тихо вставил ключ в скважину замка. Джек не стремился сделать из своего появления тайны, но в то же время не хотел будить Крэга. И тут же вспомнил об охранной системе. Оставив ключ в замке, он попытался припомнить код. Его мозг настолько устал, что на это потребовалась чуть ли не минута. Затем он стал лихорадочно вспоминать, не нужно ли после набора кода нажать еще на одну кнопку. Этого он так и не вспомнил. Приготовившись ко всему, Джек повернул ключ. В ночной тишине щелчок замка показался оглушительным.
Быстро переступив через порог, Джек взглянул на индикатор. Звуковой сигнал, которого он так опасался, не прозвучал. Джек немного подождал. Система была отключена. Об этом говорил и зеленый огонек индикатора. Он осторожно закрыл дверь и лишь после этого услышал приглушенный звук телевизора, доносящийся из гостиной. Оттуда же в темный коридор пробивался и неяркий свет.
Решив, что Крэг еще не спит или же задремал перед работающим телевизором, Джек прошел по темному коридору в гостиную. Крэга там не оказалось. На экране шли новости, и свет от него освещал часть комнаты.
На кофейном столике перед диваном стояла почти пустая бутылка виски и лежал пульт дистанционного управления. Повинуясь привычке, Джек взял пульт и выключил телевизор. После этого он снова вышел в коридор.
Джек не знал, с чего начать: подняться к Крэгу или осмотреть набор для анализа биомаркеров. Выбор был несложным. Джек всегда начинал с наименее приятного дела, и в данном случае это означало, что он должен заглянуть в спальню Крэга. Но он мог разбудить хозяина дома, чего ему делать совсем не хотелось. Он не сомневался, что Крэг воспримет ночной визит шурина вовсе не как благодеяние. Более того, проявленная по отношению к нему забота может просто разозлить его.
Джек посмотрел на темную лестницу. Он не знал, где находится спальня Крэга. Включать свет Джек не хотел, поэтому решил взять на кухне фонарик в одном из выдвижных ящиков шкафа.
Фонарь действительно оказался в ящике шкафа, но сам находился не в кухне, а в прачечной. Фонарик оказался довольно внушительным, длиной не меньше фута, с ярким, хорошо сфокусированным лучом. Джек вернулся к лестнице.
Добравшись до верха, он слегка развел пальцы, приоткрывая путь свету, и осмотрел коридор. По обеим сторонам коридора располагалось несколько дверей. Джек посмотрел в обе стороны и определил, что правая часть коридора вдвое короче левой. Сам не зная почему, он решил начать с правой. Он выбрал дверь наугад и приоткрыл ее. Спальня была явно не хозяйской. Она принадлежала одной из девочек, и, судя по фотографиям, безделушкам и разбросанной одежде, это была комната Трейси. Выйдя в коридор, Джек подошел к следующей двери. Он уже готовился ее открыть, как вдруг заметил в самом конце коридора двустворчатую дверь. Поскольку все другие были одностворчатыми, Джек предположил, что за этой он обнаружит хозяина дома.
Почти полностью прикрыв фонарик, Джек двинулся по коридору. Затем он прижал головку фонаря к животу и открыл правую створку. Дверь открывалась вовнутрь. Переступив через порог, он сразу понял, что оказался в хозяйской спальне. Под его ногами был пушистый, во всю комнату ковер. Джек стоял неподвижно и напрягал слух, чтобы уловить дыхание Крэга. Но в комнате стояла мертвая тишина.
Он медленно приоткрыл фонарь, чтобы свет проник в глубину комнаты. Из темноты возникла широкая кровать. Крэг лежал на самом краю.
Джек размышлял, как проверить, что Крэг не в коме. Можно было, конечно, просто разбудить Крэга, но делать этого Джеку не хотелось. В конце концов он решил подойти к Крэгу и послушать, как тот дышит. Нормальное дыхание будет означать, что с Крэгом все в порядке, хотя подобный метод вряд ли можно было признать научным.
Снова обрезав луч, Джек пошел через комнату. Света от уличного фонаря было вполне достаточно, чтобы увидеть наиболее крупные предметы мебели. Джек подошел к кровати и замер, прислушиваясь. В комнате стояла мертвая тишина. У Джека похолодела спина. Крэг не дышал!
На несколько секунд Джека словно окутал туман. Поняв, что Крэг не дышит, он бросился вперед, к углу кровати, чтобы как можно быстрее оказаться на той стороне, где лежал Крэг. Джек уже готов был сорвать одеяло, чтобы начать искусственное дыхание.
Этот неожиданный рывок в сторону, видимо, и спас ему жизнь. Джек вдруг понял, что в комнате он не один. Из открытых дверей ванной выскочил одетый в черное человек. Человек занес бейсбольную биту и ударил по тому месту, где за миг до этого находился Джек.
Бита задела лишь плечо. К счастью, удар пришелся по касательной и был не слишком сильным. Тем не менее по телу разлилась боль, а колени сразу ослабли. Не выпуская из рук фонарик, луч которого бегал по стенам спальни, Джек метнулся от кровати, опасаясь, что человек в черном загонит его в угол. Поняв, что сейчас последует очередной удар, и вспомнив, что нападение является лучшей защитой, Джек пригнулся к полу и, бросившись вперед, принял врага на правое плечо. Так останавливают нападающего футболисты. Одновременно он захватил бедра противника и, используя силу натренированных велосипедом ног, подсечкой свалил на пол.
Теперь, когда они оба оказались на полу, у Джека было преимущество — в ближнем бою тяжелый фонарь был более грозным оружием, чем длинная бита. Джек захватил на груди его рубашку и занес фонарь, чтобы проломить череп. Луч фонаря осветил лицо лежащего человека. Джек вскрикнул. В нападавшем он узнал… хозяина дома.
— Крэг?! — Он не верил своим глазам.
— Джек?! — Крэг поднял руку, чтобы защитить глаза от сильного света.
— Великий Боже! — произнес Джек, отпустив рубашку Крэга и вставая с пола.
Крэг тоже поднялся. Затем он подошел к выключателю и зажег свет.
— Что ты здесь делаешь и какого дьявола шныряешь по моему дому в такое время? — Он посмотрел на настенные часы. — Половина четвертого!
— Я все объясню, — сказал Джек и, поморщившись от боли, растер ушибленное плечо. Затем, осторожно прощупывая его, нашел место, куда пришелся удар. Ему повезло — ключица осталась целой.
Крэг бросил биту на кровать.
— Прости, что я тебя ударил, — сказал он, подходя к Джеку. — Я же мог тебя убить.
— Меня били и посильнее, — ответил Джек и посмотрел на кровать. То, что он принял за Крэга, были лишь накрытые одеялом подушки.
— Тебя осмотреть? — участливо спросил Крэг.
— Действуй.
Крэг взял Джека за руку и осторожно положил ладонь на его плечо. Затем он несколько раз приподнял и опустил руку так, чтобы та двигалась в плечевом суставе.
— Больно?
— Немного. Но при движении боль не усиливается.
— Думаю, что переломов нет, но рентген не повредит. Если хочешь, я мог бы отвезти тебя в Мемориальную больницу Ньютона.
— Лучше всего просто приложить к ушибленному месту лед, — ответил Джек.
— Отличная мысль! Пойдем в кухню, я положу лед в герметичный пакет.
Когда они шли по коридору второго этажа, Крэг сказал:
— Меня чуть инфаркт не хватил. Я решил, что ты — один из парней, напавших на моих дочерей. Я подумал, что он вернулся, чтобы выполнить угрозу. И я был готов вышибить из него дух.
— Я тоже подумал, что ты один из тех типов, — сказал Джек. Он увидел на Крэге темный банный халат, а не одеяние ниндзя, возникшее в его воспаленном воображении. Джек почувствовал тяжесть револьвера в кармане, но у него ни на миг не возникала мысль им воспользоваться. Это был хороший знак.
Крэг передал Джеку пакет со льдом, и Джек уселся на край дивана, прижав пакет к ушибленному месту. Крэг тяжело опустился рядом и растер пальцами виски.
— Я скоро уйду, чтобы ты мог поспать, — сказал Джек. — Но прежде я должен тебе все объяснить.
— Перед тем как лечь, я обошел дом, — сказал Крэг. — Поскольку ты снял постельное белье, я не ждал твоего появления. Особенно в столь неподходящий час, и тем более наверху.
— Дело в том, что я обещал Алексис взглянуть, как ты себя чувствуешь.
— Ты с ней говорил вечером?
— Да. И довольно поздно. Ее очень беспокоит, что ты мешаешь алкоголь со снотворным. У меня были пациенты, использовавшие такую же комбинацию.
— Я не нуждаюсь в твоих советах.
— Естественно, — согласился Джек. — Тем не менее она попросила меня проверить твое состояние. Честно говоря, я не думал, что в этом есть необходимость. А двигался я тихо, потому что боялся тебя разбудить. Ты бы наверняка рассердился.
Крэг прекратил массировать виски и посмотрел на Джека.
— В этом ты совершенно прав.
— Прости, если оскорбил. Я сделал это ради Алексис. Она волновалась, думая, что после сегодняшнего заседания ты будешь подавлен больше обычного.
— Видимо, я должен поблагодарить тебя за эту услугу. Да, мне трудно сейчас, и смотреть на себя я стал по-другому. Сегодня я выглядел жалким, ничтожным типом. Вредил самому себе. Господи, какой стыд!
— Как, по-твоему, выступили сегодня эксперты со стороны защиты?
— Весьма разумно. Было приятно услышать для разнообразия добрые слова в свой адрес, но думаю, что все это бесполезно. Если Рэндольф в заключительном слове не проявит гениального актерского мастерства, на что он, по моему мнению, не способен, присяжные поддержат иск этого мерзавца Джордана, — уныло произнес Крэг, глядя на темный экран телевизора.
— А знаешь, у меня была еще одна причина явиться сюда в столь поздний час, — сказал Джек.
— Вот как? И что за причина? — спросил Крэг, и его глаза увлажнились, словно он собирался заплакать. — Ты не упомянул об аутопсии. Ты ее провел?
— Да, — ответил Джек и рассказал Крэгу обо всех событиях дня, начиная с эксгумации и кончая встречей с токсикологом.
Крэг слушал очень внимательно. Особенно его заинтересовал токсиколог и предположение о возможном криминальном обороте дела.
— Если токсиколог найдет следы лекарств или яда, обвинение в медицинской халатности рухнет, — сказал Крэг, слегка расправив плечи.
— Вне всякого сомнения, — согласился Джек. — Но до этого еще очень, очень далеко. Одним словом, я пришел сюда, чтобы взглянуть на анализатор биомаркеров. Нет ли каких-либо оснований считать полученный тобой позитивный результат ошибочным.
Крэг вскинул брови, обдумывая вопрос.
— Не могу ничего сказать, — наконец ответил он. — Хотел бы, но не могу. Я таких причин не вижу.
— В больничной лаборатории меня спросили, делал ли ты анализ на тропонин 1 и миоглобин или только на тропонин 1?
— И на миоглобин тоже. Я выбрал этот способ именно по той причине, о которой упомянул твой начальник лаборатории. Он выдает результат менее чем за два часа.
— А сколько лет может прослужить такой аппарат.
— Не знаю, я об этом не задумывался.
— В таком случае нам не остается ничего другого как попытаться выявить агенты, способные спровоцировать инфаркт миокарда.
— Как насчет дигиталиса?
— Я сразу подумал о дигиталисе, но скрининг не дал никаких следов.
— Жаль, что больше не могу тебе ничем помочь, — сказал Крэг. — Самое скверное в этом судебном процессе то, что чувствуешь себя совершенно беспомощным.
— Ты можешь помочь, если попробуешь припомнить, к каким кардиотоксическим лекарствам имели доступ Пейшенс и Джордан.
— Благодаря стараниям моего партнера Этана Коэна в ее шкафчике образовалась целая аптека. Но все это уже изучалось.
— Да, я ознакомился с документами — сказал Джек, вставая с дивана. После недолгого расслабления ноги стали тяжелыми и двигались с трудом. — Мне надо ехать в лабораторию, чтобы узнать результаты. А ты отправляйся в постель. — С этими словами Джек направился к дверям.
— Ты собираешься работать всю ночь? — спросил Крэг.
— Похоже на то. После того, что мне пришлось пережить, я хотел бы надеяться на положительный результат, однако боюсь, что этого не случится.
— Мне остается лишь поблагодарить тебя за все, что ты сделал.
— Не стоит благодарности, — ответил Джек и добавил: — Во всем этом деле есть один положительный результат — я восстановил отношения с сестрой.
Крэг встал, чтобы проводить Джека.
— Может быть, ты хочешь взглянуть на аппарат? Он там же, в саквояже. После этого фиаско у меня было мало вызовов.
— Не надо, — покачал головой Джек. — Ты сказал все, о чем я хотел узнать.
— Мы увидимся с тобой утром в суде?
— Не думаю. У меня очень важное личное дело, и я улечу в Нью-Йорк первым рейсом. Поэтому позволь мне пожелать тебе удачи.
Они пожали друг другу руки. Если они за это время и не стали друзьями, то в любом случае научились понимать друг друга гораздо лучше.
Возвращение в Бостон в четыре утра было затеей несложной. Весь путь занял у него менее двадцати минут. Он оставил машину справа от здания, на зарезервированном для кого-то месте, решив, что она никому пока не помешает.
Охранник его сразу узнал и пропустил в здание. Поднимаясь по лестнице, Джек взглянул на часы. Менее чем через два часа он должен быть в самолете.
Войдя в библиотеку, Джек изумленно огляделся — здесь был полный беспорядок. Латаша выглядела так, словно ей утром предстояло держать экзамен по специальности перед синклитом ученых мужей. На столе были разложены увесистые тома, которые она сняла с полок. Все книги были открыты. Большая часть этой литературы была Джеку знакома — учебники для интернов, справочники по физиологии, токсикологии и фармакологии. Материалы дела были разбросаны на столе.
— Что здесь происходит? — со смехом поинтересовался Джек.
Латаша, вздрогнув от неожиданности, оторвала взгляд от какого-то учебника.
— А, добро пожаловать, путешественник!
Джек взглянул на обложки книг, которые были ему незнакомы. Прочитав названия, он положил их на место и сел напротив девушки.
— Что случилось с вашим плечом? — спросила она.
Джек продолжал держать на ушибленном месте пакет со льдом. Правда, теперь это уже был не лед, а вода. Он рассказал Латаше о случившемся, и та посочувствовала ему и обругала Крэга.
— Здесь нет его вины, — стал защищать Крэга Джек. — С моей стороны было глупостью тайком проникать в дом. После того, что бандиты сделали с его детьми, и после их угроз вернуться, если аутопсия будет проведена, этого делать явно не следовало. А я ведь только что закончил вскрытие. О чем, спрашивается, я думал?
— Но вы его гость. И прежде чем размахивать битой, ему следовало сначала узнать, кому он собирается проломить череп.
— Я уже не был его гостем. Но оставим эту тему. Слава Богу, я отделался ушибом. По крайней мере я считаю, что это ушиб. Возможно, придется сделать рентгенограмму ключицы.
— Но есть и положительная сторона визита, — сказала Латаша. — Вы убедились, что супруг вашей сестры находится в полном здравии. Разве не так?
Джек не смог сдержать улыбки.
— А как анализатор биомаркеров? — продолжила Латаша. — Вам удалось что-нибудь выяснить?
— Ничего такого, что позволяло бы думать об ошибке.
— Что ж, мы должны радоваться этому, — сказала она, оглядывая разложенные на столе книги.
— Похоже, вы зря времени не теряли.
— После стакана диетической колы у меня открылось второе дыхание, и я проштудировала учебники по токсикологии. Я не обращалась к этой материи со студенческих экзаменов.
— Алан вам звонил?
— Несколько раз. Но это хорошо. Чем чаще я слышу его голос, тем острее вспоминаю прошлое и прихожу в ярость.
— Он что-нибудь обнаружил?
— Нет. Абсолютно ничего. Видимо, он пытается произвести на меня впечатление. Но он проделал серьезную работу. Я знала, что он парень толковый. У него всегда были превосходные оценки по химии, математике и физике, но я понятия не имела, что он получил докторскую степень. А ведь для этого нужны хорошие мозги, а не просто упорство.
— Он сказал, что ему удалось исключить?
— Алан уже исключил большую часть обычных, не подвергавшихся скринингу кардиотоксичных агентов. Химикаты для бальзамирования осложняют работу с образцами ткани сердца и печени, поэтому Алан сосредоточился на жидкостях, где загрязнение меньше.
— А к чему все эти учебники?
— Я захотела выяснить, какие кардиотоксичные агенты могут вызвать инфаркт или просто причинить ущерб сердечной мышце. Будут ли симптомы инфаркта при отсутствии патологии сосудов сердца. То есть то, что мы обнаружили при аутопсии. Когда вы ушли, я взяла на себя смелость просмотреть несколько слайдов. Капилляры выглядят совершенно нормальными. Я оставила слайды под микроскопом в своем кабинете, на тот случай если вы захотите взглянуть.
— Верю вам на слово, — ответил Джек. — Думаю, мы не увидим ничего нового по сравнению с тем, что увидели при вскрытии средних сосудов.
— Потом я перешла от кардиотоксичных агентов к невротоксичным. Должна признаться, что это увлекательнейшее занятие, особенно в тех частях, которые связаны с биологическим терроризмом.
— Вы прочитали предварительные показания? — спросил Джек, поворачивая разговор на нужные рельсы.
— Послушайте, ваше отсутствие было не таким уж и продолжительным. Думаю, что я сделала достаточно. Дайте передохнуть!
— У нас мало времени, и мы не имеем права разбрасываться.
— Я не разбрасываюсь, сэр, — фыркнула Латаша. — Я не уезжаю в город, чтобы узнать то, что мне уже известно, и не получаю тумаки.
Джек потер лицо обеими руками, чтобы снять усталость. Он улыбнулся Латаше.
— А где эта знаменитая диетическая кола? Но боюсь, что мне потребуется еще изрядная доза кофеина.
Латаша показала на дверь.
— В обеденной комнате слева стоит торговый автомат.
Когда металлическая банка упала в желоб, стук показался Джеку таким громким, что он вздрогнул. Джек не просто устал, он был вымотан до предела. Открыв банку, Джек задумался. Стоит ли загружаться кофеином, если он и без того встревожен? Джек решил, что ясность ума для него сейчас важнее, и залпом опустошил банку.
Джек редко принимал возбуждающие напитки и сразу почувствовал легкое головокружение. Вернувшись в библиотеку, он занял место напротив Латаши и извлек письменные показания Крэга и Джордана из-под груды книг.
— От корки до корки я их не читала, — сказала девушка, — но пробежала достаточно внимательно, чтобы составить перечень симптомов.
— Неужели? — спросил Джек. — Именно это я сейчас и собирался сделать.
— Я составила список. Вы же о нем упомянули, перед тем как отправиться в путешествие.
— Где список?
Латаша недовольно сморщилась, разгребая лежащие перед ней листки. Отыскав то, что надо, она передала лист через стол Джеку.
Латаша разделила симптомы на две основные группы. В одной колонке перечислялись те, которые присутствовали утром восьмого сентября, а в другой — дневные и вечерние. Утренняя группа включала боли в животе, сильный кашель с выделением мокроты, жар, закупорку носового канала, бессонницу, головную боль, метеоризм и общее возбуждение. Группу предвечерних и вечерних симптомов составляли: боли в груди, цианоз, затрудненность речи, головная боль, трудности при хождении, онемение тела, ощущение парения в воздухе, сопровождаемое рвотой, тошнотой и общей слабостью.
— И это все? — спросил Джек, помахивая листком.
— Вы полагаете, что этого недостаточно? Покойная очень похожа на тех пациентов, которых нам демонстрировали во время учебы на медицинском факультете.
— Я просто хотел убедиться, что это все названные в предварительном показании симптомы.
— Это все, что я смогла найти.
— Вы не встретили упоминания о потливости?
— Нет, хотя специально искала.
— Я тоже искал, — сказал Джек. — Потливость при инфаркте — явление типичное. При первом чтении я не мог поверить, что о ней ничего не сказано, и очень опасался, что пропустил это важное свидетельство. Теперь я рад, что вы тоже не нашли упоминания о ней.
Джек снова посмотрел на список. Проблема состояла в том, что, фиксируя симптомы, к ним не давали уточнений, а когда давали, то они были общими. Поэтому было сложно установить, какую роль каждый из них играл в клиническом состоянии Пейшенс. Замечание об онемении, например, мало что стоило без указания на локализацию, распространение и продолжительность. А ведь важно знать, была ли полная потеря чувствительности или дело ограничивалось «легким покалыванием». Одним словом, Джек не мог установить, какое происхождение имело онемение — неврологическое или кардиоваскулярное.
— Знаете, что мне показалось самым интересным во всех этих трудах по токсикологии? — спросила Латаша, оторвав взгляд от какого-то толстенного учебника.
— Нет, не знаю. Что же именно? — машинально произнес Джек.
Он не мог решить, стоит ли возвращаться к предварительным показаниям, чтобы поискать там уточняющие данные.
— Рептилии, — сказала Латаша. — То, как они выделяют яды и насколько их яды разнятся по силе, вызывает просто изумление.
— Да, это любопытно, — сказал Джек. Открыв показания Джордана, он принялся лихорадочно листать страницы, чтобы побыстрее добраться до событий восьмого сентября.
— Есть змеи, яд которых содержит мощнейший кардиотоксин, способный вызвать мгновенный некроз сердца. Вы представляете, как он мог бы подействовать на показания сердечных биомаркеров?
— И что же это за змеи? — с неожиданно пробудившимся интересом спросил Джек.
Раздвинув лежащие на столе материалы, Латаша подвинула книгу к Джеку и указала пальцем на таблицу змеиных ядов.
— Гремучая змея Мохаве и гремучая тихоокеанская змея.
— Очень любопытно, — сказал Джек. Его интерес исчез так же неожиданно, как и возник. Передвинув книгу к Латаше, он добавил: — Но змеиные яды нам ни к чему. Гремучие змеи Пейшенс не кусали.
— Знаю, — ответила Латаша. — Я читаю о ядах потому, что хочу узнать, из каких веществ они состоят. Ведь мы же ищем кардиотоксин.
— Угу, — пробурчал Джек. Он нашел в показаниях Джордана нужное место и углубился в чтение.
— А вообще-то самые интересные ядовитые существа относятся к группе земноводных, — продолжала Латаша.
— Неужели? — сказал Джек рассеянно.
Он нашел то место в показаниях, где упоминалось о болях в животе. Джордан говорил о болях в нижней части живота — справа. Джек добавил эти сведения к записям Латаши.
— Первое место в этой компании занимают колумбийские древесные лягушки, — сказала Латаша и принялась листать страницы учебника, чтобы добраться до нужного раздела.
— Неужели? — повторил Джек. Он продолжал листать показания, чтобы найти место, где Джордан говорит об онемении.
— Их кожные выделения содержат одну из самых ядовитых субстанций, — не унималась Латаша. — И эти субстанции оказывают мгновенное действие на сердечную мышцу. Вы имеете представление о батрахотоксине?
— Весьма смутное, — ответил Джек.
Он нашел упоминание об онемении. Из слов Джордана следовало, что это была парестезия и конечности Пейшенс чувствительности не теряли. Джек занес эту информацию в список симптомов.
— Это самый мощный яд. Батрахотоксин, вступая в контакт с сердечной мышцей, мгновенно прекращает ее активность. — Латаша прищелкнула пальцами. — Представляете?
— Представить трудно, — не вслушиваясь в ее слова, ответил Джек, который нашел упоминание Джордана о том, что Пейшенс казалось, что она отрывается от земли и парит в воздухе. Джек сделал еще одну запись в списке симптомов.
— Яд представляет собой стероидальный алкалоид и присутствует у нескольких видов лягушек, а его самая высокая концентрация обнаружена у вида, именуемого Phyllobates terribilis. Наименование полностью отвечает ужасному характеру земноводного. Яда крошечной лягушки хватит на то, чтобы умертвить сотни людей. Невероятно!
Далее Джордан говорил об испытываемой Пейшенс слабости. Как оказалось, ее слабость была общим состоянием.
Вначале ей было трудно ходить. Затем она стала испытывать трудности, принимая сидячее положение. Эта информация также дополнила список.
— Есть еще кое-что, что вам следовало бы знать об этом токсине — если, конечно, вы еще не знаете. Он на молекулярном уровне деполяризует электрические мембраны сердечных мышц и нервов. И знаете, как яд это делает? — Для большего эффекта Латаша выдержала паузу и закончила: — Он блокирует натриевые каналы. А вы считали, что исследования натриевых каналов всего лишь эзотерика!
— Что вы сказали о натриевых каналах? — спросил Джек, когда до его сознания дошли слова Латаши.
— Токсин проникает в мышечные и нервные клетки, и ионы натрия блокируются в открытых каналах. В результате этого затронутые ядом мышцы и нервы перестают функционировать.
— Калий… — словно в бреду пробормотал Джек.
— Да, — ответила девушка. — Помните, мы говорили…
Джек неожиданно вскочил и принялся лихорадочно разгребать лежащие на столе книги и документы.
— Где эти бумаги? Где?! — бормотал он с таким видом, словно им овладело легкое безумие.
Латаша оборвала фразу на полуслове, откинулась на спинку стула и спросила:
— О чем это вы?
Поведение Джека привело ее в явное замешательство.
— Вы знаете! — выпалил он. — Ну, эти, как их… — он искал нужные слова, — эти бумаги!
— У нас здесь масса разных бумаг! И сколько же банок диетической колы вы выпили?
— Хватит! — прошипел он и, протянув руки к Латаше, потребовал: — Дайте! Дайте мне этот учебник!
— Пожалуйста, — сказала девушка, на которую трансформация Джека произвела, мягко говоря, странное впечатление.
Джек принялся искать предметный указатель. Найдя его, он молниеносно провел пальцем по колонкам. Найдя то, что требовалось, Джек вернулся к нужной странице. При этом он перелистывал толстый том с такой скоростью, что Латаша стала опасаться за сохранность книги. Джек нашел нужную страницу и затих.
— Не посчитаете ли вы чрезмерной смелостью с моей стороны, если я позволю себе поинтересоваться, чем вы занимаетесь? — насмешливо спросила Латаша.
— Я думаю, что наступил миг произнести «эврика!», — пробормотал Джек, не переставая читать. — Вот! — воскликнул он через несколько секунд и поднял кулак, как это делают победители. Затем он захлопнул книгу и, глядя на девушку, сказал: — Теперь я знаю, что следует искать Алану. Обнаружение этого вещества не объяснит все известные нам факты, но зато докажет, что Крэг Бауман невиновен в медицинской халатности.
— О чем вы? — раздраженно поинтересовалась Латаша. У нее не было сил разгадывать ребусы в пять утра.
— Взгляните на эти странные симптомы из показаний Джордана. — Он взял в руки список. — Ощущение парения в воздухе… Это не пустая жалоба ипохондрика. Происходило действительно нечто весьма странное, и если Алан найдет то, о чем я думаю, то можно будет предположить, что Пейшенс Стэнхоуп либо обожала японское суши, либо была ярой поклонницей гаитянского культа Вуду. Впрочем, боюсь, что мы придем к иным выводам.
— Джек! — сердито бросила Латаша. — Я слишком устала, чтобы выслушивать ваши шутки!
— Прошу прощения, — сказал Джек. — Я дразню вас только потому, что опасаюсь оказаться правым. Это как раз тот случай, когда я, несмотря на все затраченные нами усилия, предпочел бы ошибиться. Не сердитесь! Я все расскажу вам по пути в лабораторию Алана. Думаю, что мы подошли к финалу.
Джек приткнул свои изрядно потрепанный автомобиль носом к тротуару, закрыв выезд коричневому фургону экспресс-почты. Он надеялся, что машину не эвакуируют, но все же на всякий случай прихватил с заднего сиденья дорожную сумку с вещами и большой конверт, в левом верхнем углу которого был напечатан адрес офиса главного судмедэксперта города Бостона.
Он взбежал по ступеням и оказался во дворе, куда выходил фасад Верховного суда графства Суффолк. Не теряя ни секунды, Джек помчался к дверям. Но его движение замедлила охрана. Пропустив конверт и сумку через рентгеновскую установку, Джек прыгнул в закрывающуюся кабину лифта.
Пока лифт поднимался, Джек взглянул на часы. До момента бракосочетания оставалось четыре часа, и то, что он пока находится в другом городе, его серьезно тревожило. Когда лифт поднялся на третий этаж, Джек, стараясь проявлять максимальную вежливость, растолкал спутников и первым вышел из кабины. При этом ему показалось, что другие пассажиры сознательно мешали ему.
Если раньше, приходя на заседания суда, он старался не шуметь, то на сей раз он ворвался в зал, не опасаясь привлечь к себе внимание. Чем театральнее будет его появление, тем лучше. Когда он решительным шагом двинулся к барьеру, отделяющему участников процесса от публики, многие зрители повернули головы в его сторону. Сидящая в первом ряду Алексис увидела его, и Джек ей кивнул.
Судебный пристав сидел на своем месте и читал какие-то бумаги. Появление Джека он проигнорировал. Присяжные безмятежно смотрели на Рэндольфа, который, судя по всему, только что начал заключительное слово. Судья внимательно изучал какие-то документы. Джек видел затылки Крэга и помощника Рэндольфа. Джордан и Тони находились за столом истца. Все было в полном порядке, и колеса правосудия медленно набирали ход, чтобы подойти к конечной остановке.
Джек намеревался остановить этот поезд. Он не хотел пускать его под откос, ему нужно было только лишь задержать состав и направить по другой колее. Дойдя до барьера, Джек остановился. Он увидел, что некоторые присяжные смотрели на него, не теряя при этом своей безмятежности. Рэндольф продолжал что-то говорить медоточивым, хорошо поставленным голосом.
— Простите, — сказал Джек. — Простите! — повторил он громче, поскольку Рэндольф продолжал говорить. Когда Джек извинился вторично, Рэндольф повернул голову, и в его арктических глазах Джек увидел замешательство и недовольство.
Судебный пристав, не слышавший первого обращения Джека, явно услышал второе. Он встал, чтобы остановить Джека, поскольку обеспечение порядка в зале входило в его обязанности.
— Мне надо немедленно с вами поговорить, — сказал Джек громко, чтобы все находящиеся в зале его услышали. — Я понимаю, что мое вмешательство неуместно, но дело настолько важное, что не терпит отлагательства. Необходимо предотвратить судебную ошибку.
— Советник, что, черт побери, происходит? — спросил судья Дейвидсон. Он вскинул голову и знаком приказал судебному приставу оставаться на месте.
Привыкший за свою многолетнюю практику к разного рода неожиданностям, Рэндольф преодолел мгновенную растерянность. Прежде чем переключить свое внимание на Джека, он посмотрел в сторону судьи.
— Я бы так не поступил, если бы это не имело решающего значения, — сказал Джек, понизив голос.
Он видел, что весь зал смотрит в его сторону, но его интересовали лишь два человека: Крэг и Джордан. Последний, судя по выражению лица, был обеспокоен появлением Джека гораздо больше, чем Крэг.
— Ваша честь, — повернувшись лицом к судье, сказал Рэндольф, — могу ли я злоупотребить на несколько мгновений терпением суда?
— Две минуты! — недовольно бросил судья Дейвидсон. Он позволил Рэндольфу поговорить с Джеком только ради того, чтобы избавиться от выскочки. Было ясно, что судья очень недоволен, что кто-то помешал гладкому ходу процесса.
Рэндольф подошел к барьеру, окинув Джека высокомерным взглядом, и вполголоса произнес:
— Это уже выходит за все рамки.
— Я обожаю нарушать правила, — ответил Джек. — Но вы должны дать мне возможность выступить в качестве свидетеля!
— Я не могу этого сделать. Я уже вам все объяснил. Кроме того, я выступаю с заключительным словом.
— Я провел вскрытие, и теперь могу дать показание, подтвержденное письменными заявлениями судмедэксперта и токсиколога, что доктор Бауман невиновен в медицинской халатности.
В броне невозмутимости Рэндольфа появилась трещина. Об этом говорил его взгляд, метнувшийся сначала на судью, а затем снова остановившийся на Джеке. Времени на размышление и тем более на дискуссию у него не было.
— Мистер Бингем! — нетерпеливо произнес судья. — Ваши две минуты истекли.
— Посмотрю, что можно сделать, — прошептал Рэндольф, прежде чем вернуться на трибуну. — Ваша честь, можно ли мне приблизиться к вам?
— Если это необходимо, — недовольно пробурчал судья Дейвидсон.
Тони вскочил и присоединился к Рэндольфу.
— Что происходит? — шепотом поинтересовался судья. — Кто этот человек?
Судья бросил короткий взгляд на Джека, который стоял у дверцы барьера. Сумку он поставил на пол, а конверт по-прежнему держал в руках.
— Это доктор Джек Стэплтон, — сказал Рэндольф. — Доктор Стэплтон — судмедэксперт из Нью-Йорка. Насколько мне известно, он считается первоклассным специалистом.
— Вы его знаете? — спросил судья Джексон, обращаясь к Тони.
— Да, я его встречал, — ответил адвокат, не вдаваясь в подробности.
— И что ему здесь надо? С какой стати он сюда заявился? Его появление нарушает все правила. Мягко говоря.
— Я высказал ему это почти в таких же выражениях, — сказал Рэндольф. — Но он хочет выступить как свидетель.
— Это недопустимо! — бросил Тони. — Его нет в списке свидетелей, и он не давал предварительных показаний. Это возмутительно!
— Умерьте свое негодование, — сказал судья тоном, с которым обращаются к непослушному ребенку. — И почему же он просит допросить его в качестве свидетеля?
— Доктор Стэплтон заявляет, что обладает сведениями, полностью снимающими с доктора Баумана обвинения в медицинской халатности. Он говорит, что у него есть письменные доказательства массачусетского патологоанатома и массачусетского токсиколога.
— Это чистейшее безумие! — выпалил Тони. — Защита не имеет права в последнюю минуту выставлять нового свидетеля. Это нарушает все правила и уложения со времен Великой хартии вольностей!
— Прекратите свои завывания! — рявкнул судья Дейвидсон.
Тони едва удержался от продолжения, но злость скрыть так и не смог. Об этом ясно говорило выражение его лица.
— А вы знаете, где он получил информацию, с которой хочет выступить в суде? — спросил у Рэндольфа судья.
— Доктор Стэплтон упомянул о том, что провел аутопсию Пейшенс Стэнхоуп.
— Если аутопсия может потенциально снять с ответчика обвинение в неправильном лечении, то почему она не была проведена ранее? В таком случае судмедэксперт получил бы возможность стать свидетелем.
— Не было оснований считать, что аутопсия будет иметь доказательную ценность. Я уверен, что мистер Фазано со мной согласится. Клиническая картина в данном деле не вызывала никаких сомнений.
— Мистер Фазано, вам было известно об аутопсии?
— Только то, что рассматривалась ее целесообразность.
— Черт возьми! — обронил судья Дейвидсон. — Теперь я оказываюсь между молотом и наковальней.
— Ваша честь, — не выдержал Тони, — если ему позволят выступить свидетелем, я…
— Обойдемся без угроз, советник. Мне прекрасно известно, что прискакавший сюда доктор Стэплтон не может быть свидетелем. Этот вопрос не рассматривается. Я мог бы объявить о продолжении процесса, и в этом случае доктор Стэплтон стал бы свидетелем. Но все мое дальнейшее расписание загремело бы в тартарары. Я не хочу этого, но я не хочу и того, чтобы апелляция по моему решению оказалась бы успешной. А шансы на отмену решения весьма велики, если свидетельства доктора Стэплтона окажутся действительно сенсационными.
— Почему бы вам не выслушать доктора Стэплтона, ваша честь? — спросил Рэндольф. — Это помогло бы вам принять решение. А чтобы не тратить время, вы могли бы побеседовать с ним в судейской комнате.
— Приглашение свидетеля в судейскую комнату само по себе является нарушением.
— Но я слышал, что подобное иногда случается, — заметил Рэндольф.
Судья Дейвидсон подумал и кивнул, видимо, придя к внутреннему согласию.
— Идея мне нравится. Я объявлю короткий перерыв, но присяжные пусть остаются на месте. Мы провернем это дело как можно быстрее. Вы согласны с этим планом, мистер Фазано?
— Меня от него тошнит, — прорычал Тони.
— У вас есть другие предложения? — ядовито поинтересовался судья Дейвидсон.
Тони отрицательно покачал головой. Адвокат истца был вне себя от ярости. Он рассчитывал выиграть свое первое дело о медицинской халатности, и теперь, когда от успеха его отделяло всего несколько часов, похоже, назревал крах. Тони прошел к столу истца и налил себе воды. Во рту у него пересохло, а в горле першило.
Рэндольф подошел к Джеку и распахнул дверцу барьера.
— Свидетельское место вы занять не можете, — прошептал он. — Но мы договорились, что вы дадите показания судье и он решит, будете ли вы позднее выступать перед присяжными. Разговор состоится в судейской комнате. Судья готов предоставить вам всего несколько минут, поэтому постарайтесь быть кратким и не уклоняйтесь от темы. Вы меня поняли?
Джек кивнул. Ему хотелось сказать Рэндольфу, что он сам может уделить им только несколько минут, но удержался от искушения. Он посмотрел на Джордана, пытавшегося узнать у Тони, что случилось. Судья только что объявил перерыв, но попросил присяжных оставаться на месте. Зрители начали перешептываться, пытаясь понять, что происходит и кем может быть Джек. Джек посмотрел на Крэга. Тот приветствовал его кивком, а Джек в ответ улыбнулся.
— Прошу всех встать! — прозвучало в зале, когда судья поднялся и в мгновение ока скрылся за дверью. Дверь он оставил полуоткрытой. Первым за ним в судейскую комнату вошел протоколист.
— Вы готовы? — спросил Рэндольф у Джека.
Джек снова кивнул и невольно поймал взгляд Тони. «Если бы взгляд мог убивать, то я был бы покойником», — подумал он. Адвокат дымился от возмущения.
Джек последовал за Рэндольфом, а когда они проходили мимо пустого свидетельского места, к ним присоединился и Тони. Джек улыбнулся про себя, подумав, какой может быть реакция адвоката, если он поинтересуется здоровьем Франко. Того в зале не было.
Судейская комната Джека разочаровала. Он ожидал увидеть дубовые панели на стенах, удобную кожаную мебель, уловить запах дорогих сигар, присущий престижному мужскому клубу, но оказалось, что помещение нуждалось в ремонте, казенная меблировка была дешевой, а воздух отравлен сигаретным дымом. Кое-какого интереса заслуживал лишь массивный стол Викторианской эпохи, за которым в кресле с прямой спинкой восседал судья Дейвидсон. Джек, Рэндольф и Тони уселись на низкие стулья с виниловой обивкой, и им пришлось смотреть на судью снизу вверх. Джек понял, что это было сознательной уловкой судьи, которому нравилось возвышаться над простыми смертными. Протоколист разместился чуть в стороне за небольшим столиком.
— Доктор Стэплтон, — начал судья после короткой процедуры взаимного представления, — мистер Бингем говорит, что вы за пять минут до полуночи обнаружили свидетельства, исключающие вину ответчика.
— Это не совсем так, ваша честь, — ответил Джек. — Я сказал, что могу представить свидетельства, снимающие с него обвинение в медицинской халатности. Доктор Бауман при лечении Пейшенс Стэнхоуп никакой небрежности не допустил.
— Но разве это не снимает обвинений? Или мы играем здесь в какую-то словесную шараду?
— Вряд ли это можно назвать игрой, — продолжал Джек. — С одной стороны, мои свидетельства являются оправдательными, а с другой — обвинительными.
— Полагаю, будет лучше, если вы нам все объясните, — сказал судья. Он положил руки на стол и чуть наклонился вперед. Поза говорила, что Джек завладел его вниманием.
Открыв конверт, Джек извлек из него три документа. Чуть привстав, он положил первую бумагу на стол судьи, и тот придвинул ее поближе к себе.
— Этот документ подписан владельцем лицензированного похоронного бюро штата Массачусетс. Здесь сказано, что подвергнутое вскрытию тело действительно является телом Пейшенс Стэнхоуп. — Джек передал судье второй лист. — А здесь сказано, что лицензированный судмедэксперт штата Массачусетс доктор Латаша Уайли принимала участие в аутопсии, отборе образцов, доставке образцов в университетскую токсикологическую лабораторию и передаче их доктору Алану Смитхэму.
Судья Дейвидсон внимательно прочитал оба документа и сказал:
— Должен отметить, что с юридической точки зрения документы составлены безукоризненно, что весьма похвально. О чем же говорится в третьем?
— Там говорится о том, что именно обнаружил доктор Смитхэм, — ответил Джек. — Вы знакомы с таким феноменом, как отравление рыбой-фугу?
Судья Дейвидсон одарил гостя подобием улыбки.
— Думаю, будет лучше, если ты сразу перейдешь к делу, сынок, — чуть свысока сказал он. — Там мои присяжные сосут пальцы и мечтают о том, как дать тягу.
— Люди иногда травятся — бывает, со смертельным исходом, съев суши из рыбы-собаки. Как вы понимаете, чаще всего это происходит в Японии.
— Только не говорите мне, что Пейшенс Стэнхоуп умерла, съев суши, — сказал судья.
— Мне очень хотелось бы, чтобы это было так, — ответил Джек. — Яд, о котором идет речь, называется тетродотоксин, и это весьма интересное соединение. Этот яд чрезвычайно сильный. Чтобы вы имели представление, скажу, что он в сто раз токсичнее, чем яд каракурта, и в десять раз токсичнее, чегополосного крайта, который, как известно, является одной из самых ядовитых змей Юго-Восточной Азии. Микроскопическое количество яда, попав в организм через полость рта, вызывает быструю смерть. — Джек, передав судье третий документ, продолжал: — Это письменные и соответствующим образом заверенные показания доктора Смитхэма, в которых говорится, что количество тетродотоксина, обнаруженного в образцах ткани покойной Пейшенс Стэнхоуп, позволяет предположить, что первоначальный объем яда в теле был в сто раз больше дозы, достаточной для смертельного отравления.
Судья Дейвидсон пробежал глазами документ и передал Рэндольфу.
— Вы можете задать вопрос, а насколько надежен результат анализа на тетродотоксин, — сказал Джек. — Ответ однозначен — исключительно надежен. Возможность ошибки равна нулю, учитывая, что доктор Смитхэм использовал два различных метода. Один из них базируется на хроматографии с последующей спектрометрией, а второй — на радио- иммунном анализе с использованием ряда специфических антител. Результаты бесспорны и воспроизводимы.
Рэндольф протянул документ Тони, и тот раздраженно выхватил его из рук адвоката. Он прекрасно понимал, что это означает.
— Итак, вы хотите сказать, что миссис Стэнхоуп умерла вовсе не от инфаркта, — сказал судья.
— Пейшенс Стэнхоуп скончалась не от инфаркта миокарда. Она умерла от отравления тетродотоксином. Поэтому время прибытия в больницу не имеет никакого значения. С того момента как миссис Стэнхоуп проглотила яд, она была обречена.
Громкий стук в дверь прервал совещание. Судья басом пригласил стучавшего войти. В приоткрытую дверь просунул голову судебный пристав.
— Присяжные хотят выпить кофе. Что им сказать?
— Скажите им — пусть пьют свой кофе, — ответил судья, в отчаянии махнув рукой.
Как только голова судебного пристава скрылась за дверью, судья уставился на Джека. Он словно сверлил его своими умными черными глазами.
— Итак, это оправдательная часть. А где же обвинительная?
Джек сел на стул. Часть, которой интересовался судья, беспокоила его больше всего.
— Поскольку тетродотоксин является смертельной субстанцией, он находится под строгим контролем — особенно в наше время. Однако соединение это обладает одним весьма любопытным свойством. С его помощью можно изучать натриевые каналы мышечных и нервных тканей.
— И каким же образом это затрагивает дело, которое мы рассматриваем?
— Доктор Бауман опубликовал статьи о результатах своих исследований натриевых каналов — он продолжает их и сейчас. В своих опытах он широко использует тетродотоксин.
В комнате повисла мертвая тишина. Судья Дейвидсон и Джек неотрывно смотрели через стол друг другу в глаза. Пару минут все молчали. Затем судья откашлялся и произнес:
— Кроме косвенных доказательств, заключающихся в том, что доктор Бауман имел доступ к тетродотоксину, имеются ли прямые доказательства, что доктор Бауман причастен к отравлению?
— Имеются, — неохотно подтвердил Джек. — Как только было обнаружено наличие тетродотоксина, я вернулся в дом доктора Баумана, где до недавнего времени жил в качестве гостя. Я знал, что там есть небольшая капсула из-под таблеток, которые доктор Бауман давал больной в тот день, когда она умерла. Я передал ее в лабораторию, и доктор Смитхэм, проведя экспресс-анализ, обнаружил внутри капсулы следы тетродотоксина. Пока мы говорим, он проводит полный и исчерпывающий анализ.
— Хорошо! — Судья потер руки и посмотрел на протоколиста. — Воздержитесь от дальнейших записей, пока мы не вернемся в зал суда. — Он с силой откинулся на спинку старого кресла, и оно жалобно скрипнуло. — Я мог бы принять решение о возобновлении слушания, — сказал судья, помрачнев, — но смысла в этом не вижу. Гражданский процесс о медицинской небрежности превращается в уголовное дело об убийстве. Вот что я намерен сделать, джентльмены: объявлю, что в ходе разбирательства имели место неисправимые ошибки, и объявлю о закрытии дела. Дело будет передано в ведение окружного прокурора. Вопросы? — Он оглядел присутствующих и задержал взгляд на Тони. — Не будьте таким мрачным, советник. Вы должны радоваться тому, что справедливость восторжествовала, а ваш клиент может предъявить новый иск — смерть по умыслу.
— Мне жаль, что страховая компания сорвалась с крючка, — недовольно фыркнул Тони.
— Великолепное расследование, доктор, — сказал судья Дейвидсон, переведя взгляд на Джека.
Джек ответил на комплимент едва заметным кивком. Он чувствовал, что не заслуживает похвалы. Рассказывая о своем шокирующем открытии, он с тоской думал о том, как оно отразится на Алексис и девочках. Им придется пережить длительное следствие и суд со всеми его ужасными последствиями. Это было катастрофой для всех, и в первую очередь — для Крэга. Джек был потрясен самовлюбленностью Крэга и полным отсутствием у него чувства вины. В то же время Джек понимал, что Крэг стал жертвой системы, проповедующей альтруизм и сочувствие, а вознаграждающей за совсем иные качества. В этой системе интерн, проявляющий доброту по отношению к пациентам, никогда не сможет выбиться в люди. Поскольку Крэг в период обучения постоянно искал выгодную работу, он был лишен той среды, которая могла бы помочь ему преодолеть это противоречие.
— Итак, джентльмены, — сказал судья, — давайте признаем наше фиаско и покончим с этим делом.
Он встал с кресла. Остальные последовали его примеру. Дейвидсон обошел стол и направился к двери. Джек шел следом за двумя адвокатами, а замыкал шествие протоколист. Из зала суда долетел голос пристава, призывающего всех встать.
Когда Джек вышел из судейской, судья уже занял свое место. Крэга в зале не оказалось, и Джек внутренне содрогнулся, представив его реакцию, после того как он узнает, что тайна раскрыта.
Джек быстро прошел к барьеру. Судья Дейвидсон попросил судебного пристава вернуть присяжных. Открыв дверцу, Джек поймал вопросительный взгляд Алексис. В ее взгляде теплилась надежда. Джек подошел к сестре, занял место рядом и взял ее за руку. Он обратил внимание на то, что она перенесла к своему месту оставленную им у барьера дорожную сумку.
— Мистер Бингем, — сказал Дейвидсон, — я заметил, что ответчик отсутствует.
— Мой ассистент мистер Кавендиш говорит, что доктор Бауман отлучился в туалет, — ответил Рэндольф, приподнимаясь со стула.
— Понятно.
Тем временем в зал вернулись присяжные и после некоторой суеты расселись в своей ложе.
— Что происходит? — спросила Алексис. — Ты нашел какой-то криминал?
— Я нашел гораздо больше, чем мы договаривались, — ответил Джек.
— Возможно, кто-то сообщит доктору Бауману, что заседание возобновляется, — сказал судья. — Присутствие на слушании для него очень важно.
Джек пожал Алексис руку и, поднявшись, заявил:
— Я приведу доктора Баумана.
Джек толкнул дверь и вышел из зала, прямиком направившись в мужскую комнату. Он посмотрел на часы — четверть одиннадцатого. Толчком распахнув дверь, Джек вошел в туалет. Какой-то мужчина с азиатской внешностью мыл руки, склонившись над раковиной. У писсуаров никого не было. Джек прошел к кабинкам и, наклонившись, стал заглядывать под двери. Занятой оказалась лишь последняя кабинка. Джек подошел к дверям и остановился, не зная, как поступить — подождать или постучать. Поскольку время поджимало, он решил позвать Крэга.
— Крэг! Ты здесь?
Послышался звук спускаемой воды, и через мгновение раздался щелчок. Дверь открылась, и из кабинки вышел молодой человек латиноамериканской наружности. Бросив на Джека насмешливый взгляд, молодой человек направился к умывальникам. Джек снова наклонился, чтобы еще раз проверить кабинки. Все они были свободны. Кроме двух человек у раковин, в туалете никого не было. Интуиция подсказывала Джеку, что Крэг сбежал.
Вернувшись в зал суда, Джек отвел Алексис в сторону. Он кратко и как можно мягче рассказал ей обо всем, что произошло после их ночного разговора. Она внимательно слушала, сначала с недоверием, а затем, когда Джек привел неопровержимые доказательства вины Крэга, с ужасом. Но она быстро взяла себя в руки — Джек изумился ее выдержке — и напомнила брату, что ему следует поторопиться, если он хочет успеть на собственное бракосочетание. Пообещав позвонить ближе к вечеру, Джек схватил дорожную сумку и помчался к лифтам.
Он выскочил из здания суда, пересек двор и, пробежав два коротких пролета вниз по лестнице, оказался на улице. Его изрядно побитый автомобиль оказался на том же месте, где он его оставил, но под дворником белела штрафная квитанция. Он достал из бардачка пластиковый пакет с револьвером, который нужно было вернуть Лайму Фланагану. Полицейское управление оказалось совсем рядом. Впрочем, для того чтобы попасть туда, следовало развернуться и пересечь разделительную полосу. Проделав этот трюк, он посмотрел в зеркало заднего вида убедиться, что его не преследует патрульная машина. Джек на собственном опыте успел убедиться, что, если проскочить в Бостоне нужный поворот, вернуться назад будет почти невозможно.
В полиции все прошло без проволочек. На пакете значилось имя Лайма Фланагана, и дежурный офицер, не задавая лишних вопросов, принял его у Джека. Довольный, Джек побежал к автомобилю, который стоял с нарушением всех правил во второй линии с работающим двигателем.
Указатели пути в аэропорт были заметнее, чем все другие дорожные знаки города Бостона, и Джек вскоре оказался в туннеле. Путь от центра города до аэропорта был коротким, и Джек, к своему удивлению, прибыл туда довольно быстро. Следуя указателям, он подъехал к офису компании «Хертц» и остановил автомобиль на одной из специально выделенных для возврата арендованных машин полос. Проигнорировав правила, как сдавать машины, и избегая контактов со служащими — ему очень не хотелось вступать в длительные дебаты по поводу повреждений, — Джек взял свою сумку и побежал к автобусу, отправлявшемуся к терминалам. Он не сомневался, что компания «Хертц» очень скоро с ним свяжется.
Водителя автобуса на месте не оказалось, хотя мотор работал на холостых оборотах. Джек нервно посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Он знал, что ему надо успеть на самолет компании «Дельта», улетавший в одиннадцать тридцать. Если опоздать, то все кончено.
Наконец появился шофер. Он спросил у пассажиров, какие терминалы им нужны. К счастью, терминал «Дельта» был первой остановкой.
Джеку осталось приобрести билет. И здесь ему повезло. На такие рейсы они продавались в отдельной кассе. С билетом в руках он прошел досмотр и, когда сунул ноги в ботинки, чтобы помчаться к нужным воротам, было уже двадцать минут двенадцатого.
На борт он поднялся не последним. Люк закрыли сразу после того, как по трапу взбежал еще какой-то запыхавшийся человек. Джек занял первое свободное место поближе к выходу, чтобы не задерживаться после посадки. Его соседями оказались неряшливый студент и бизнесмен с ноутбуком на коленях. Бизнесмен ожег Джека неодобрительным взглядом, когда тот сказал, что хочет занять среднее кресло. Тем не менее соседу пришлось убрать пиджак и кейс, которые он положил на кресло.
Усевшись и поставив сумку у ног, Джек откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Несмотря на страшную усталость, уснуть он не мог. Он вспоминал разговор с Алексис, ругая себя за то, что не извинился перед сестрой. Ведь он обнаружил вероломство Крэга не только по отношению к пациентке, но и к семье. Его не утешало даже понимание того, что без Крэга Алексис и девочки, возможно, будут чувствовать себя гораздо лучше. Шансов на то, что беда сможет объединить семью, практически не было. Со стороны казалось, что у Бауманов есть все: хорошие родители, красивые дети и прекрасный дом, — но изнутри это семейство разъедал рак.
— Прошу внимания, — раздался голос из микрофона. — Говорит командир корабля. Несколько минут назад из диспетчерской поступило сообщение, что вылет задерживается. Над Нью-Йорком — сильные грозы. Надеюсь, что задержка будет недолгой. Мы вас проинформируем.
— Этого еще не хватало, — прошептал себе под нос Джек. Кончиками пальцев он стал массировать виски. Усталость и беспокойство обернулись головной болью. Джек подумал, что может произойти, если он не успеет на торжество. Лори открытым текстом сказала ему, что никогда его не простит, и он ей верил. Лори редко давала обещания, но когда давала, то всегда их выполняла.
Микрофон, словно отвечая на его мольбы, снова ожил.
— Говорит командир. Мы готовы к взлету и прибудем в Нью-Йорк по расписанию.
Джек проснулся, когда шасси самолета коснулись взлетно-посадочной полосы аэропорта Ла-Гуардиа. К своему величайшему изумлению, он уснул и спал очень крепко. Проведя ладонью по лицу, он почувствовал щетину, но на бритье и душ у него не было времени. Часы показывали двадцать пять минут первого.
Чтобы восстановить кровообращение, Джек встряхнулся по-собачьи и провел рукой по волосам. Эти упражнения привлекли внимание сидящего рядом бизнесмена, и он отклонился в сторону, чтобы быть как можно дальше от подозрительного соседа. Джек решил, что действия джентльмена являются дополнительным аргументом в пользу душа. Хотя он работал в защитном комбинезоне, запах наверняка остался, а принять душ после вскрытия он не успел.
Джек вдруг осознал, что его каблук стучит по полу. Чтобы избавиться от тика, ему пришлось сильно надавить рукой на колено. Но сидеть спокойно он уже не мог.
Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем самолет дотащился до терминала, и еще одна вечность, пока он подкатил к нужным воротам. Как только прозвучал музыкальный сигнал, Джек вскочил с кресла и, оттолкнув бизнесмена, снимавшего сумку с багажной полки, выскочил в проход между креслами. Не обращая внимания на неодобрительные возгласы, он протиснулся к носу самолета и, когда люк открылся — на что тоже ушла вечность, — помчался по трапу. Раньше, чем он, вышли только два пассажира. Обогнав эту парочку и вбежав в терминал, он без остановки миновал багажный отсек и выскочил на улицу. Поскольку это был первый рейс, он надеялся, что очереди на такси не будет. Однако самолет из Вашингтона приземлился на десять минут раньше и значительная часть его пассажиров ожидала такси. Зная, что наглость — второе счастье, Джек промчался в начало очереди и с криком: «Я — врач! Спешу на чрезвычайное происшествие!» — сел в первую машину. По правде говоря, он не соврал — и первое, и второе соответствовало истине. Влезая в машину, Джек поймал несколько раздраженных взглядов, но никто не попытался его остановить.
Водитель был уроженцем Индии или Пакистана. Джек назвал свой адрес на Сто шестой улице, и машина рванулась вперед.
Джек посмотрел на часы. Оставалось сорок восемь минут. Откинувшись на спинку сиденья, он попытался расслабиться, но из этого ничего не вышло — они останавливались у каждого светофора. Джек опять посмотрел на часы. Ему показалось, что секундная стрелка бежит по циферблату быстрее, чем обычно. Какая вопиющая несправедливость! До начала торжества оставалось сорок пять минут.
Джек лихорадочно размышлял — не двинуть ли сразу в церковь, плюнув на дом. В этом случае он точно успеет. Но одет он был, мягко говоря, не по сезону. Да и трупный дух еще не улетучился. Значит, принять душ — обязательно и побриться тоже обязательно.
Водитель всю дорогу говорил по сотовому телефону. Джек привстал и постучал в прозрачную перегородку.
— Не знаю, ускорит ли это наше движение, но я должен вам сказать, что очень спешу. Если вы сможете подождать меня у дома, адрес которого я вам назвал, то получите дополнительно двадцатку.
— Подожду, если вы этого хотите, — добродушно ответил водитель.
Джек снова сел, застегнув ремень безопасности.
Следующая задержка произошла на мосту Трайборо у постов дорожного сбора. Видимо, кто-то, не имея пропуска на скоростную полосу, оказался именно на этой полосе, и теперь не мог выбраться из-за подпиравших сзади машин. Наконец пробка рассосалась, но было потеряно еще пять драгоценных минут. Джек вдруг поймал себя на мысли, что в дорожных треволнениях он совсем забыл об Алексис, Крэге и разразившейся в Бостоне катастрофе. Обвинение в медицинской халатности — дело, конечно, скверное, но оно не идет ни в какое сравнение с обвинением в убийстве. Суд по делу об убийстве обречет всю семью на многолетние мучения. Не надо ему было влезать в эту историю.
Водитель ехал по городу очень быстро, прекрасно зная наименее загруженные улицы. Такси затормозило у дома Джека в четверть второго. Джек распахнул дверцу еще до того, как машина успела остановиться.
Он взбежал по ступеням и промчался через парадную дверь, изумив своим видом рабочих. Здание реконструировалось и утопало в пыли и цементе. Когда Джек бежал по коридору, каждый его шаг поднимал облака пыли.
Когда Джек открыл дверь квартиры и был уже готов переступить порог, находившийся этажом выше прораб крикнул, что хочет обсудить с ним кое-какие вопросы. Но Джек попросил его отложить все разговоры до вечера. Оказавшись в квартире, Джек бросил дорожную сумку на диван и стал поспешно раздеваться, швыряя одежду на пол.
В ванной первым делом он посмотрел в зеркало. То, что он увидел, заставило его недовольно поморщиться. На щеках появилась густая щетина, а подбородок казался закопченным. Глаза ввалились и покраснели. После короткого размышления, что выбрать — душ или бритву, он остановился на первом. На то и другое у него просто не было времени. Забравшись в ванну, он до отказа повернул оба крана. Несколько капель упали ему на ногу — воды не было.
Завернув краны, Джек щедро плеснул в лицо одеколоном и поспешил в спальню. Натянув чистое белье, парадную рубашку, брюки и смокинг, он схватил булавку галстука и запонки и сунул их в карман брюк. Галстук-бабочка отправился в другой карман. После этого он надел лакированные туфли, затолкал сотовый телефон во внутренний карман смокинга и выбежал в коридор.
Стараясь как можно меньше пылить, Джек побежал к выходу. Прораб закричал, что разговор о водопроводе не терпит отлагательства, но Джек только махнул рукой. Джек перебежал через улицу и залез в машину.
— Собор в Риверсайде!
— Вы знаете номер улицы? — спросил таксист, глядя на Джека в зеркало заднего вида.
— Сто двадцать вторая, — бросил Джек, пытаясь справиться с запонками, булавкой и галстуком.
Он положил запонки на сиденье рядом с собой, и одна из них тут же провалилась в щель между сиденьем и спинкой. Джек попытался просунуть туда руку, но у него ничего не получилось, и он от этой затеи отказался.
— Вы женитесь? — спросил водитель, по-прежнему поглядывая на Джека в зеркало.
— Надеюсь, — ответил Джек, крутя в руке уцелевшую запонку. Положив ее в карман, он нагнулся, чтобы подтянуть шнурки на туфлях и отряхнуть пыль с брюк. После этого ему оставалось лишь застегнуть верхнюю пуговицу рубашки и нацепить бабочку.
— Вы классно выглядите, — сказал водитель.
— Еще бы, — усмехнувшись, согласился Джек.
Он привстал, взглянул на счетчик, извлек из кармана бумажник, отсчитал несколько двадцаток, чтобы уплатить по таксе, и, добавив еще две, бросил деньги на переднее сиденье через окошко в перегородке. В этот момент такси уже сворачивало на Риверсайд-драйв.
Джек увидел собор. Сооруженный в готическом стиле, он возвышался над всеми окружающими его зданиями. Перед входом стояли черные лимузины. Людей около собора не было. Джек посмотрел на часы. Час тридцать три. Он опоздал на три минуты.
Он распахнул дверцу, не дожидаясь полной остановки машины. Поблагодарив водителя, Джек выскочил из автомобиля, застегнул смокинг и, перепрыгивая через две ступени, помчался по лестнице. В этот миг, словно по волшебству, появилась Лори в изумительном белом платье. Из глубины собора доносились мощные аккорды органа.
Джек остановился, чтобы оценить сцену. Лори выглядела потрясающе. Она просто лучилась счастьем. Небольшим контрастом благостной картине были ее крепко сжатые в кулаки руки. Рядом с невестой стоял ее отец, доктор Монтгомери. Он выглядел величественно, но несколько настороженно.
— Джек! — воскликнула Лори, и в голосе ее Джек уловил и гнев, и облегчение. — Ты опоздал!
— Привет! — Джек протянул к ней руки. — По крайней мере я здесь.
Лори широко улыбнулась.
— Немедленно заходи в церковь! — весело распорядилась она.
Когда Джек преодолел оставшиеся ступени, Лори подала ему руку. Она склонилась к нему, внимательно вглядываясь в его лицо, и прошептала:
— Боже, ты выглядишь просто ужасающе!
— Ты мне льстишь, — сказал Джек лукаво.
— Ты даже не побрился!
— У меня есть тайны пострашнее, — ответил Джек, надеясь, что Лори не заметит, что он не мылся более тридцати часов.
— Во что я ввязываюсь, — сказала Лори с улыбкой. — Друзья мамы будут шокированы.
— И они будут правы.
— Похоже, что ты никогда не изменишься, — заметила Лори.
— Не согласен. Я уже изменился. Возможно, я чуточку опоздал, но рад, что все же появился. Ты выйдешь за меня замуж?
Улыбка Лори стала еще шире.
— Я мечтала об этом много лет!
— Ты не представляешь, как я признателен тебе за то, что ты согласилась подождать.
— Надеюсь, у тебя припасено какое-нибудь хитроумное объяснение, почему ты появился в последний миг.
— Я все тебе расскажу. По правде говоря, развязка бостонской истории меня просто потрясла. Ты просто не поверишь.
— Расскажешь обязательно, — сказала Лори. — А пока будет лучше, если ты войдешь в церковь. Твой шафер Уоррен заждался. Пятнадцать минут назад он выходил сюда и обещал надрать тебе зад.
Джек утонул в звуках органа. Некоторое время он не двигался, вглядываясь в глубину храма. С правой стороны собралось так много людей, что на скамьях почти не осталось свободных мест, левая сторона была практически пустой. Там одиноко сидели Лу Солдано и Чет. Впереди, у алтаря, стоял священник. Рядом с ним Уоррен, выглядевший в смокинге весьма впечатляюще. Джек глубоко вздохнул и решительно шагнул в новую жизнь.
Большая часть церемонии прошла для него словно в тумане. Его толкали и тянули то в одну сторону, то в другую, ему шепотом подсказывали, что следует говорить. Джек облегченно вздохнул, когда они вышли из церкви. Находясь в лимузине, он немного передохнул — весь путь от церкви до «Таверны на лужайке», где должен был состояться свадебный обед, занял всего пятнадцать минут.
После обильного застолья и нескольких обязательных танцев Джек начал сдавать. Извинившись, он вышел из-за стола и нашел тихое место у входа в ресторан. Он набрал номер Алексис и очень обрадовался, когда та ответила.
— Ты уже женат? — спросила Алексис, как только услышала его голос.
— Да.
— Поздравляю! Это замечательно, и я за тебя очень рада.
— Спасибо, сестренка, — ответил он. — Вообще-то я звоню, чтобы извиниться за ту бурю, которую я впустил в твою жизнь. Ты пригласила меня в Бостон, чтобы я помог вам, а я сделал все наоборот. Прости меня. Я чувствую себя преступником.
— Спасибо за извинения. Ты не отвечаешь за действия Крэга, и я тебя не виню за то, что ты его разоблачил. Я не сомневаюсь, что рано или поздно, но это бы произошло. А если быть до конца честной, то я даже рада. Мне будет легче принять решение.
— Он появился в суде?
— Нет, и я понятия не имею, где он находится. Есть ордер на его арест, и полиция уже побывала в доме с обыском. Они конфисковали все его документы, включая паспорт, поэтому далеко он не убежит. Где бы он ни находился, он лишь оттягивает неизбежное.
— Как это ни удивительно, но мне его жаль, — сказал Джек.
— Мне тоже.
— И он не пытался встретиться с детьми и не звонил?
— Нет. Но это меня почему-то не удивляет. Он никогда не был близок с девочками.
— Думаю, что он ни с кем не был близок. Разве что только с тобой.
— Оглядываясь в прошлое, я думаю, что и со мной он не был близок. Это трагедия, и я думаю, что существенная доля вины лежит на его отце.
— Держи меня в курсе! — сказал Джек. — Мы отправляемся в свадебное путешествие, но мой сотовый телефон останется со мной.
— Сегодня я узнала еще об одной неприятности. Неделю назад Крэг взял семь миллионов долларов под залог нашего дома.
— Но разве он мог это сделать без твоей подписи?
— Мог. Когда мы покупали дом, он настоял на том, чтобы покупка была оформлена на его имя. Говорил что-то о налогах и страховке, но в тот момент меня все это не тревожило.
— Он взял семь миллионов наличными?
— Нет. Мне сказали, что он перевел их на номерной счет в каком-то офшоре.
— Если будут нужны деньги, дай мне знать. У меня их хватает. Ведь последние десять лет я почти ничего не тратил.
— Спасибо, брат. Я буду помнить об этом. А пока я займусь частной практикой.
Ласково попрощавшись с сестрой, Джек закончил разговор. К гостям он вернулся не сразу. Он думал о капризах судьбы. Он с Лори поедет в свадебное путешествие, а сестре и ее детям предстоят душевные муки.
Джек поднялся со стула и пошел в зал, там его ждала Лори. И скоро у них будет новый дом.
Джеку хотелось увезти Лори в необычное место, подальше от туристической суеты. Вначале он подумал об Африке, но потом решил, что это слишком далеко. Индия тоже его не вдохновила. Кто-то предложил Кубу. Джек поначалу отмел эту идею, но, забравшись в Интернет, он скоро понял, что ошибается. Летели до Гаваны через Нассау на следующий день после бракосочетания. В самолете они впервые познакомились с кубинским менталитетом. Джек зарезервировал номер в отеле «Насьональ де Куба», рассчитывая, что там сохранился старинный дух кубинской столицы. Отель им понравился. Он располагался на набережной в заповедном округе старой Гаваны. Хоть былой лоск гостиницы немного и потускнел, сервис был выше всяких похвал, а кубинцы вопреки его представлениям оказались вполне счастливыми людьми.
Лори пока еще не таскала его осматривать достопримечательности, и они ограничивались спокойными прогулками по старинному, почти реставрированному центру Гаваны. Иногда они попадали в районы, где дома находились в плачевном состоянии. Но, несмотря на это, здания сохраняли остатки прежнего величия.
Однако большую часть времени Джек и Лори спали, ели и валялись на пляже. Джек подробно рассказал жене о том, что произошло в Бостоне. Лори сочувствовала всем, включая Джека, а всю эту историю окрестила Американской медицинской трагедией. Джек с горечью согласился с этим определением.
— А почему бы нам не организовать экскурсию в сельскую местность? — вдруг спросила Лори, нарушив полусонную отрешенность Джека, лежащего на белом шезлонге у бортика бассейна.
Джек ладонью прикрыл глаза от солнца и взглянул на жену. Лори смотрела на него, высоко вскинув брови. Джек догадался об этом, поскольку брови оказались чуть выше верхней кромки солнцезащитных очков.
— Неужели ты хочешь пожертвовать этой великолепной, праздной жизнью? — спросил Джек. — Если уж на побережье так жарко, то в глубине острова температура наверняка как в доменной печи.
— Я же не говорю, что мы отправимся туда сегодня или завтра, — ответила Лори. — Мы выберем один-два дня перед отъездом. Позор, если мы не познакомимся с островом и не перешагнем границы этого туристического рая.
— Наверное, ты права, — без всякого энтузиазма произнес Джек. Мысль о царящей вдали от побережья жаре вызвала у него приступ жажды. — Я принесу что-нибудь выпить, — сказал он, поднимаясь.
— А не мог бы ты раздобыть немного мохо?
— О, какое искушение!
— Мы же на отдыхе, — сказала Лори. — Если ты составишь мне компанию, я выпью. После ленча можно будет поспать.
— Замечательная мысль, — сказал Джек, поднялся с шезлонга и сладко потянулся. Ему вдруг захотелось взять напрокат велосипед и хорошенько погонять, но эта идея испарилась уже на пол пути к бару.
Поймав взгляд бармена, Джек заказал две порции. Пил он чрезвычайно редко, а в полдень — никогда. Но после вчерашнего эксперимента, от которого он получил большое удовольствие, Джек решил, что в расслабляющей дневной выпивке нет ничего предосудительного.
Ожидая заказ, он лениво оглядел бассейн. У бортика сидели женщины, стройные фигуры которых привлекали взгляды. Безбрежные просторы Карибского моря сверкали под солнцем. С моря дул легкий, шелковистый ветерок.
— Ваши напитки, сэр, — сказал бармен, привлекая внимание Джека. Джек подписал чек и взял бокалы.
Когда он развернулся, чтобы пойти к бассейну, его взгляд задержался на лице сидящего за стойкой мужчины. Джек посмотрел еще раз, а затем, утратив приличия, просто уставился на незнакомца. Их глаза на миг встретились, но мужчина мгновенно переключил все свое внимание на сидящую рядом с ним красивую смуглую девушку.
Джек пожал плечами, повернулся и пошел к своему шезлонгу. Но, сделав всего несколько шагов, повернул назад. Он обошел бар и вскоре оказался за спиной заинтересовавшего его человека. Тот говорил на вполне сносном испанском языке. Во всяком случае, язык он знал лучше, чем Джек.
— Крэг? — произнес Джек достаточно громко, чтобы человек мог его услышать. — Крэг Бауман? — повторил он чуть громче.
Никакой реакции не последовало. Бокалы, которые Джек держал в руках, мешали ему. Преодолев внутреннее сопротивление, он поставил один бокал на стойку и слегка прикоснулся к плечу незнакомца. Тот повернул голову и посмотрел на Джека. По его взгляду и вопросительно поднятым бровям было видно, что он Джека не узнает.
— Чем могу быть вам полезен? — спросил он по-английски.
— Крэг? — повторил Джек, глядя ему в глаза. Как бывший офтальмолог, он всегда смотрел собеседнику в глаза. По глазам он мог не только определить общее состояние человека, но и понять его настроение. В глазах этого мужчины он не уловил никаких эмоций. Зрачки не изменили своего размера.
— Боюсь, что вы меня с кем-то спутали. Меня зовут Ральф Лэндрам.
— Простите, — сказал Джек, — я не хотел вам мешать.
— Все нормально, — произнес Ральф. — А как зовут вас?
— Джек Стэплтон. Откуда вы прибыли?
— Я родом из Бостона. А вы?
— Я — из Нью-Йорка, — ответил Джек. — Вы остановились в «Национале»?
— Нет, — сказал Ральф, — я арендовал дом за городом. У меня сигарный бизнес. А чем занимаетесь вы?
— Я врач.
Ральф отклонился назад, чтобы Джек смог увидеть его подругу.
— Это Тойя.
Джек пожал девушке руку.
— Рад был познакомиться, — запинаясь, сказал по-испански Джек. Он взял со стойки бокал и добавил: — Простите за вторжение.
— Никаких проблем, — весело откликнулся Ральф. — Это Куба. Здесь все только и ждут, чтобы с ними заговорили.
Кивнув на прощание, Джек снова обошел бар и вернулся к Лори. Лори приподнялась на локте и потянулась за бокалом.
— Тебя долго не было, — заметила она.
Джек присел на шезлонг и покачал головой.
— Тебе приходилось когда-нибудь встречать незнакомых людей, которых, как тебе казалось, ты отлично знаешь?
— Несколько раз, — отпив из бокала, ответила Лори. — А почему ты спросил?
— Потому что это только что случилось со мной. Видишь парня, который сидит рядом с пышной девицей в красном? — Джек указал на стойку бара.
Лори перекинула ноги через шезлонг, села и, посмотрев в указанном направлении, ответила:
— Вижу.
— Я был уверен, что это Крэг Бауман, — сказал Джек, усмехнувшись. — Судя по внешности, он вполне мог бы быть его однояйцевым близнецом.
— Насколько мне помнится, ты говорил, что у Крэга волосы песочного цвета, а у этого парня темная шевелюра.
— Да, абсолютный двойник, за исключением волос. Невероятно!
— Почему же невероятно? — сказала Лори. — Куба — самое подходящее место для таких людей, как Крэг. Между Кубой и Соединенными Штатами наверняка нет договора об экстрадиции преступников. Может быть, это и есть Крэг Бауман.
— Но у меня хватило наглости спросить, кто он, и проследить за его реакцией.
— Пусть это тебя не волнует, — сказала Лори и снова улеглась.
— Это меня вовсе не волнует, — ответил Джек.
Он лег рядом, но мысли об этом удивительном совпадении не давали ему покоя. И здесь его осенило. Он сел, достал из кармана висящего на спинке шезлонга халата телефон и набрал номер.
Лори почувствовала его движение и приоткрыла один глаз.
— Кому ты звонишь?
— Алексис.
Алексис ответила, но сразу сообщила Джеку, что не может говорить, поскольку начинает сеанс психотерапии.
— У меня всего один короткий вопрос, — сказал Джек. — Ты, случайно, не знаешь человека по имени Ральф Лэндрам? Он из Бостона.
— Я его знала, — ответила Алексис. — Послушай, Джек, мне действительно надо идти. Через пару часов я тебе перезвоню.
— Но почему ты употребила прошедшее время? — не унимался Джек.
— Потому что он умер. Ральф Лэндрам был одним из пациентов Крэга и скончался от лимфомы примерно год назад.
Concierge-медицина (известная как «медицина предоплаты» или «медицина эксклюзивной первичной помощи») впервые возникла в Сиэтле. Явление это сравнительно новое. Подобного рода практика требует ежегодной предоплаты, которая может колебаться от нескольких сотен до многих тысяч долларов (взнос по минимуму составляет около 1500 долларов, по максимуму — примерно 25 000 долларов). Чтобы расходы не подпадали под медицинскую страховку (что противоречило бы законодательству), пациенту предлагается ряд услуг, не входящих в программу страховой медицины: полный ежегодный осмотр, профилактические мероприятия, консультации диетолога, индивидуальная программа поддержания здоровья и многие другие услуги.
Особенность concierge-медицины состоит в том, что она обеспечивает особые личные отношения между пациентом и врачом, продолжительный (если необходимо) прием больного в день обращения или в крайнем случае на следующий день, возможность круглосуточной связи с доктором при помощи мобильного и домашнего телефонов. Такая медицина предусматривает домашние визиты, организацию приема у специалистов, немедленные консультации и даже отъезд в отдаленные районы, если клиент заболел, находясь в путешествии.
О concierge-медицине было опубликовано несколько статей в профессиональных журналах и в «Нью-Йорк таймc», но проблемы, связанные с этим методом медицинской практики, прошли мимо внимания подавляющего большинства. Я считаю, что это положение необходимо изменить, поскольку concierge-медицина является еще одним, пока едва различимым, но важным симптомом упадка системы здравоохранения. Хорошая и ориентированная на интересы пациента медицинская помощь должна быть доступной для всех, без предварительной и весьма существенной предоплаты. Важно и то, что качество медицинского обслуживания в разных частях мира существенно различается, и не надо быть мудрецом, чтобы понять, что concierge-медицина только ухудшит и без того скверное положение. Впрочем, как известно, несколько сенаторов отправили жалобу в министерство здравоохранения и социальных служб. В жалобе говорится, что людям, которые не могут внести предоплату, становится все сложнее найти для себя лечащего врача. В ответ на эту жалобу правительство в августе 2005 года издало доклад, в котором утверждалось, что concierge-медицина пока проблемой не является. Из этого следовало, что по мере развития concierge-медицины проблемы будут расти как грибы после дождя. Я лично, к сожалению, должен констатировать, что они стали весьма существенными в городе Неаполь, штат Флорида, где concierge-медицина успела пустить глубокие корни.
Защитники concierge-медицины говорят, что у нее превосходные рыночные перспективы. Те, кто может и хочет внести предоплату, никогда не откажутся от новых услуг, а сами врачи предпочтут получать с самого начала карьеры приличное вознаграждение и работать с пациентами вдумчиво и неторопливо — так, как их учили в университете. Это — к сожалению, поверхностное — объяснение не говорит о том, почему данный феномен возник именно сейчас, а не, скажем, двадцать лет назад. По моему мнению, правильный ответ состоит в том, что concierge-медицина является прямым следствием того ужасного беспорядка, в котором пребывает здравоохранение во всем мире.
За последнюю четверть века медицинская практика страдала от множества болезней, но никогда на нее не обрушивалось столько болячек одновременно. Мы видим резкое повышение стоимости медицинских услуг, а в больницах не хватает персонала и технических средств. Стремительно развивается медицинская технология, но не уменьшается количество судебных исков к врачам. Страховые услуги разрастаются с умопомрачительной скоростью, вторгаясь в область медицинской практики и врачебных решений. Меняется даже роль стационарных лечебных заведений. Все эти факторы делают первичную практику — фундамент всей медицины — обременительным занятием. Чтобы держать двери своего кабинета открытыми, то есть оставаться в бизнесе, практикующий врач должен принимать за день очень много пациентов, что ведет к вполне предсказуемым результатам: как доктор, так и пациент начинают ощущать острую неудовлетворенность.
Рассмотрим один простой пример. Некий пациент, испытывающий легкое расстройство здоровья — повышенное кровяное давление или высокий уровень холестерина, — приходит к своему врачу и жалуется на новые неприятности — боль в плече или дискомфорт в кишечнике. В распоряжении доктора всего пятнадцать минут. Естественно, что в первую очередь он займется теми недомоганиями, о которых уже знал ранее (повышенное кровяное давление и высокий уровень холестерина). Лишь после этого он переключит свое внимание на новые симптомы.
Время бежит, в приемной ожидают недовольные пациенты, поскольку назначенное для их приема время давно прошло. Доктору приходится принимать быстрые, не отнимающие времени решения. Он назначает ЭКГ или компьютерную томографию плеча, а также направляет пациента к гастроэнтерологу, чтобы тот разобрался с дискомфортом в кишечнике. Поскольку время не терпит, врач не может внимательно заняться каждой жалобой, поинтересоваться историей возникновения тех или иных симптомов, провести тщательное обследование, что ведет к дополнительным неудобствам для пациента и росту его расходов. В итоге врач и пациент недовольны друг другом. Иными словами, врач выступает не в качестве высококвалифицированного медика, а как сортировщик. В первую очередь это относится к терапевтам широкого профиля, которые, как правило, практикуют первичный прием.
Таким образом, concierge-медицина является скорее реакцией на сложившуюся обстановку, а не сознательной рыночной стратегией. Это попытка со стороны врачей восстановить утраченные связи между медициной, которой их учили в университете, и реальной медициной, с которой они встретились в реальной жизни.
Сoncierge-медицина появилась в США, но, поскольку разочарование врачей стало общемировым явлением, этот вид практики распространился и на другие страны.
Концепция concierge-медицины тревожит меня по причинам, о которых говорит один из персонажей моего романа доктор Герман Браун, выступая экспертом со стороны истца. Концепция concierge-медицины бросает вызов традиционной альтруистической медицине, нарушая принцип социальной справедливости — одну из трех основ медицинского профессионализма, требующего от врача «избегать во врачебной помощи дискриминации по расовому, половому или социально-экономическому положению, а также по этническому, религиозному или иным социальным признакам». («Хартия врача». 2005 год. Бюро Союза американских терапевтов, коллегия Объединения американских медиков, Европейская федерация врачей-терапевтов.)
Однако возникает противоречие. Будучи концептуально против concierge-медицины, я в то же время выступаю за нее, и это заставляет вашего покорного слугу ощущать себя стопроцентным лицемером. Должен признать, что если бы мне пришлось быть практикующим врачом, то для своей практики я выбрал бы concierge-медицину. Я объяснил бы это своим желанием хорошо заботиться об одном пациенте, а не обслуживать кое-как десять. Это объяснение, к сожалению, не выдерживает критики. Пожалуй, лучше было бы сказать, что я имею полное право заниматься той практикой, которой хочу заниматься. Но и это объяснение нельзя признать удачным, поскольку оно отрицает тот факт, что на образование врача (включая мое) тратится масса общественных средств. В обмен на эти затраты врач дает обязательство оказывать помощь не только тем, кто способен осуществить предоплату, но всем, кто к нему обращается. Возможно, что в этом случае я мог бы сказать: concierge-медицина сродни частной школе, и состоятельные пациенты имеют полное право платить за дополнительные услуги. Но подобное сравнение вряд ли можно считать корректным, поскольку те родители, которые посылают детей в частные учебные заведения, платят и за общедоступные школы через налоги. Кроме того, этот тезис будет несостоятелен по той причине, что медицинские услуги — даже базисные — распределяются неравномерно и я, посвятив себя concierge-медицине, усиливаю это неравенство. В конечном счете я буду вынужден признать, что обратился к concierge-медицине не потому, что хотел, а потому, что сделать это меня вынудила система.
Гораздо легче критиковать, чем попытаться решить проблему. Что касается concierge-медицины, то есть способ — и достаточно простой, — чтобы сдержать ее рост. Следует всего лишь изменить механизм вознаграждения за медицинские услуги на первичном уровне. Как известно, в программе «Медикер» установлена такса за визит к врачу — чуть выше пятидесяти долларов. Первичные медицинские услуги, как я уже говорил, являются фундаментом здравоохранения, и столь низкий гонорар сказывается на отношениях врача и пациента. Пациенты существенно отличаются друг от друга, и если на пациента врач тратит пятнадцать, тридцать, сорок минут или даже час, то и платить ему надо соответственно.
Иными словами, размер вознаграждения за прием должен базироваться на затраченном времени, включая время на телефонные переговоры или общение по электронной почте. Шкала должна быть скользящей в зависимости от уровня профессионализма врача и от степени его подготовки. По-моему, это вполне разумный подход.
Подобная система вознаграждения позволит существенно повысить качество медицинского обслуживания и вернет врачам независимость. Пациенты тоже будут довольны. Привлекательность concierge-медицины поблекнет. Я считаю, что подобная схема вознаграждения, как это ни парадоксально, уменьшит общую стоимость медицинского обслуживания.
Кое-кто может высказать опасение, что переход на временную оплату откроет путь тем злоупотреблениям, которые мы наблюдаем в других областях, где применяется подобная схема вознаграждения. Однако я с этим категорически не согласен. Я считаю, что злоупотребление будет не правилом, а исключением из правил. И еще я хочу сказать несколько слов о так называемой медицинской халатности. Когда я в 70-х годах закончил учебу и открыл собственную небольшую практику, то сразу столкнулся с этой проблемой, которую подробно освещала пресса. Это явление даже получило название «первый кризис». Кризис выразился в том, что после возрастания числа исков и ряда серьезных побед истцов несколько крупных страховых компаний неожиданно перестали страховать «врачебные ошибки». Я, как и многие мои коллеги, с большим трудом мог найти себе страховщика. По счастью, был создан альтернативный метод страхования врачей, и до восьмидесятых годов прошлого века все шло как нельзя лучше. Но тут замаячил второй «кризис». Дело в том, что в это время существенно увеличились страховые выплаты, что привело к возрастанию числа исков и, в свою очередь, к резкому росту расходов страховых компаний.
Однако наше здравоохранение оказалась достаточно эластичным и компенсировало возросшие расходы, переложив их в основном на плечи государства через систему «Медикер». В результате система пережила удар, и после «кризиса» медики стали еще меньше любить юристов, особенно алчных адвокатов. Я хорошо помню те времена, и сам разделял эти чувства.
Поскольку я был тесно связан с научными и преподавательскими кругами медицины, мне казалось, что обвиняют только хороших врачей, тех, кто не боится браться за самые сложные случаи. Поэтому я всей душой поддерживал те решения, которые предлагали врачи: реформу гражданского судопроизводства, направленную на снижение компенсации, сокращение адвокатских гонораров и ликвидацию общей и совместной ответственности.
К сожалению, мы снова сталкиваемся с «кризисом», и хотя его причины почти те же — рост числа исков и более значительные компенсации и вознаграждения, — он отличается от двух предыдущих, значительно опаснее, чем они. Новый кризис связан с покрытием возросших до небес выплат, и разразился он во время бури, сотрясавшей всю нашу систему здравоохранения. Врачи уходят из сфер, связанных с высокой степенью риска. Помимо огромных финансовых расходов, обвинение во врачебной халатности является для врача страшным личным ударом, даже если в конечном счете выносится оправдательное решение, как и бывает в большинстве случаев.
Сейчас на поверхность вышла новая информация об ущербе, нанесенном врачами своим пациентам, и я изменил свою позицию. Теперь я не считаю реформу гражданского судопроизводства средством решения проблемы. Более того, я отказался от близорукой оценки проблемы: «хорошие парни» медики и «плохие парни» юристы, схватка между альтруистами и рвачами. Как вы можете увидеть на страницах этой книги, теперь я считаю, что вина лежит и на тех, и на других. В каждом из лагерей есть свои «хорошие» и «плохие парни», и поэтому я стыжусь своих прежних наивных оценок. Глобальная проблема безопасности пациентов и существенной компенсации за нанесенный врачами вред вот что самое важное.
Реальность такова, что реформы гражданского судопроизводства не оказывают воздействия на кризис. Проведенные исследования показали, что при существующей системе многие иски о врачебной халатности не заслуживают внимания, а большая часть заслуживающих не попадает в суд. Одним словом, существующий подход к проблеме «медицинской халатности» не выполняет ни одной из двух стоящих перед ним задач: компенсировать ущерб пациенту и воздвигнуть барьер перед всякого рода небрежностью со стороны врачей. Положительная сторона во всей этой проблеме состоит в том, что для решения этой проблемы достаточно средств, учитывая те большие деньги, которые приходится платить проигравшим процесс врачам и лечебным учреждениям. Ведь лишь незначительная часть этих средств попадает в руки пациентов, и то им приходится долго ждать выплаты этих денег, после того как они выиграли битву в суде. Нужен закон, который обеспечит незамедлительную передачу денег пострадавшим пациентам и в то же время позволит проводить тщательное открытое расследование причин каждого доказанного случая проявления халатности.
Поскольку мои романы основаны на фактах, я, чтобы ответить на многочисленные вопросы, прибегал к помощи своих друзей и знакомых. Особо важное значение это имело для романа «Кризис», так как он наводит мосты между медициной и юриспруденцией. В первую очередь я хочу поблагодарить Джона В. Бреснана, следователя отдела профессионального лицензирования штата Массачусетс, члена академии Розу Догерти и психолога Джен Р. Кук. Я также очень признателен адвокату по проблемам недвижимости Джо Коксу, адвокату по уголовным делам, бывшему прокурору Анжело Макдоналдсу, адвокату по вопросам семейного права, бывшему судье Геральду Маклеллану и адвокату по делам о медицинской халатности Питеру Найту. Отдельное спасибо хочу сказать доктору медицины главному судмедэксперту округа Суффолк, штат Нью-Йорк, Чарлзу Уэтли и доктору медицины, доктору философии, главному судмедэксперту штата Массачусетс Марку Флобенбауму.
Диффамация — оглашение в печати позорящих кого-либо сведений.