На следующий год Чепукайтис решил сыграть в чемпионате Москвы по блицу, но в финал первенства его не пустили. Это значило: приезд в столицу ночным поездом, выигрыш полуфинала, ночевка на вокзальной скамье и на следующий день — блистательная победа впереди многих известных мастеров и гроссмейстеров!

В те годы он неоднократно и с успехом участвует в московских чемпионатах, с особой гордостью вспоминая тот, в котором не принял участие Тигран Петросян. Вето было наложено женой Петросяна Роной: «Ты чемпион мира. Кто тебя похвалит, если ты выиграешь? А если проиграешь? Хорошо еще, если победит Бронштейн, Таль или Корчной, ну а если Чепукайтис?» Итоги того чемпионата Москвы: первое место — Таль, второе — Чепукайтис, третье — Корчной.

Но главным и любимым полем сражения для него оставался Чигоринский клуб его родного города. Он играл в чемпионатах Ленинграда, потом Петербурга по блицу 47 раз. Сорок семь! Шесть раз побеждал в них, в последний раз в 2002 году, когда ему было уже далеко за шестьдесят.

Если случалось, не выходил в финал, то получал персональное приглашение, потому что чемпионат по блицу без Чепукайтиса был немыслим, как футбол в городе без «Зенита». Зрители в этот день стояли на столах и подоконниках Клуба, и не только потому, что в турнире принимали участие прославленные гроссмейстеры: играл Генрих Чепукайтис, который был в состоянии победить — и побеждал! — этих самых гроссмейстеров — Корчного и Спасского, Таля и Тайманова.

Для него самого этот день был праздником, его личным праздником, и он появлялся в клубе гладко выбритым, в белоснежной рубашке и при галстуке. На спортивных страницах старых подшивок «Вечернего Ленинграда» можно найти еще фотографии легендарного блицора и статьи об этих чемпионатах под привычной шапкой «Опять Чепукайтис!»

В этот вечер в клубе можно было увидеть и его коллег — работяг семьдесят девятого прессовочного цеха оптико-механического завода, где он проработал всю жизнь. И неважно было, что они едва только знали ходы шахматных фигур, предпочитая «забивать козла» в обеденный перерыв; пропустить такое зрелище они не могли: их Чип шел громить гроссмейстеров!

Чип. Так его называли все, и хотя в последние годы для кого-то он стал Генрихом, а для молодых и Генрихом Михайловичем, между собой все звали его Чипом.

За его первую победу в чемпионате города Чепукайтису вручили приз — телевизор. Этот телевизор, как и все телевизоры и фотоаппараты, полученные им, неизбежно оказывались на прилавке комиссионных магазинов. Равно как и кинокамера, врученная за победу в том памятном московском чемпионате. «Надо обмыть такое дело с ребятами в цехе», — сказал тогда Чепукайтис.

Чип не был профессиональным шахматистом. Всю жизнь до выхода на пенсию он проработал электросварщиком: спецовка, защитный щиток от снопа разлетающихся искр, все как полагается. Знавшие его в таком качестве утверждали, что он был сварщиком высокой квалификации.

Он вставал в пять, если вообще ложился, чтобы поспеть к заводской проходной, и можно было только удивляться, как он выдерживает такой ритм жизни: все вечера, а очень часто и ночи были отданы игре.

Игра! Это было то, чем он жил. Он играл всюду: в Чигоринском клубе, в клубах различных Дворцов и Домов Культуры, летом — на Кировских островах, в парках, в Саду отдыха. Вокруг его партий всегда толпились болельщики и почитатели; он любил играть на публике, любил, пока соперник задумывался над ходом, перекинуться с кем-нибудь словцом или, не торопясь, размять очередную папиросу, не обращая внимания на повисший грозно флажок.

Орудие работы — деревянные шахматные часы — он нередко носил с собой в сумке. В пулеметном перестуке часов последний выстрел всегда оставался за ним. Случалось, что часы не выдерживали такой сумасшедшей пальбы, и кнопка вылетала из тела механизма. Бывало — от неосторожного движения часы сдвигались с места, как ворота в хоккее, фигуры и пешки падали на доску, и вместо атакующей позиции на доске оказывалась груда хаотично валяющихся деревяшек.

Хорошо вижу его в то время: невысокого роста, с короткими мускулистыми руками, маленькие глазки, веселый с хитрецой взгляд, черные, всклокоченные, слегка вьющиеся, с ранней сединой волосы, ямочка на небритом подбородке. Вид почти всегда усталый, помятый. Стираная рубашка, темный, видавший виды пиджачок. Его мало кто принимал всерьез: в самой фамилии его было что-то чепуховское, легкомысленное, несерьезное, как и шахматы, в которые он играл.

Он мог плутовать во время игры, но делал это весело и беззлобно. Один из его приемов: в мертво-ничейным эндшпиле с разноцветными слонами неожиданно «перейти» в одноцвет.

«Здесь ни в коем случае нельзя спешить, — объяснял Чип свою стратегию, — „поменяв“ цвет слона, надо сделать им десяток-другой бессмысленных ходов, для того чтобы соперник не заметил столь резкой перемены обстановки на доске. И только „приучив“ партнера к новому положению дел, надо перейти к решительным действиям». Если ошарашенный соперник, потеряв все пешки, сдавался в недоумении и, восстанавливая ход событий, говорил: «Погоди, погоди, но ведь сначала…», — Чип, поупиравшись для вида, весело соглашался и расставлял фигуры для новой партии.

Формул для игры блиц было немало: классические пятиминутки, трех- и даже одноминутки, немало было и самых различных фор. Чаще всего он играл минута на пять. Не раз я бывал свидетелем, как он играл с такой форой с кандидатами в мастера, причем нередко те требовали, чтобы минута на часах Чипа ставилась не на глазок, а шестьдесят секунд замерялись строго по секундомеру — электронных часов тогда, разумеется, не было и в помине.

Когда я четверть века спустя слушал Ботвинника, учившего молодых: «Цейтнот — это когда на последние десять ходов остается пятнадцать минут, а не минута на пять ходов, как вы думаете», — мне вспоминался Чепукайтис, успевавший за минуту отстрелять целую партию.

Однажды в Ленинграде проходил полуфинал первенства страны, в котором играли сильные опытные мастера. Он и с ними пытался играть — минута на пять, потом перешел все-таки на две. В другой раз я присутствовал на матче Чепукайтиса с кандидатом в мастера, которому Чип давал фору ладью; в качестве компенсации соперник должен был снять у себя пешку «с», по мнению Чепукайтиса, имеющую исключительную важность, так как по его теории центр может быть подорван только при помощи этой пешки.

Помимо времени на обдумывание, имелись и другие немаловажные вопросы, которые следовало обговорить до начала партии: с какой стороны от играющего находятся шахматные часы. Для непосвященного вопрос этот праздный и не играет никакой роли, на деле же при игре блиц решающую роль могут сыграть даже доли секунды, которые тратятся на более длинный путь от руки к часам. Оговаривались и другие условия, например, будут ли партии играться по правилу «тронул — ходи» или ход будет считаться сделанным только после пережатия кнопки часов.

Нередко применялась система двойных и тройных ответов, известных на Западе под именем «контра» и «реконтра». Надо ли говорить, что игра всегда шла на ставку, причем случалось, ставки эти бывали совершенно фантасмагорическими, равно как и вся жизнь в то время. Бывало, за один присест им проигрывались и выигрывались суммы, намного превышавшие его месячный заработок.

Наблюдая со стороны за его игрой, я видел, что он не очень любит позиции, в которых имеется одно-единственное решение, предпочитая оставлять за собой, употребляя карточный термин, «отходы в масть»: несколько возможных продолжений. Он и играл в самые разнообразные карточные игры — преферанс, покер, буру, секу, двадцать одно. Играл в домино и шмен — не слишком трудную игру, где победителем является угадавший большую сумму цифр на зажатой в кулаке купюре. Он мог «катать» в любую игру — где, когда и с кем угодно. Таких, как он, так и называли — «катала».

Контроль времени в шахматной партии в те времена располагал к раздумью, и я видел иногда Чипа в каком-нибудь закутке, прямо во время партии играющим в буру или «заряжающего» в шмен, пока соперник-долгодум размышлял, поставить ли на d1 королевскую ладью или, наоборот, ферзевую.

Иногда его можно было найти в ленинской комнате завода в компании шахматистов — Усова, Демина, Гриши Петросяна, всех уже покойных. Тогда убирались со стола комплекты «Правды» и «Известий», дверь запиралась на ключ, доставался лист бумаги, расчерчивалась пуля для игры в преферанс, открывалась бутылка… Процесс игры происходил под внимательным взглядом Ленина, бюст которого являлся непременным атрибутом любой ленинской комнаты или красного уголка.

Эпизод того времени: лето 1965 года, Ленинград, гостиница «Октябрьская», полдень. Чепукайтис и молодой грузинский мастер Роман Джинджихашвили решили сыграть парочку трехминуток, и я оставил их за этим занятием. Когда утром следующего дня я снова заглянул в гостиницу, то уже в коридоре услышал отчаянный перестук часов: соперники по-прежнему сидели за столом, разве что время от времени выходили в ванную подставить голову под непрерывно вытекающую из крана струю холодной воды. Дебютные позиции у них возникали на доске со сказочной быстротой; неудивительно: эти позиции встречались уже множество раз в предыдущих партиях и — опытные блицоры поймут, что я имею в виду — расставлялись обоими без особых раздумий, как нечто само собой разумеющееся.

«Где-то часам к пяти утра я вел плюс одиннадцать, но потом у Чипа открылось второе дыхание, и он не только сравнял счет, но и вышел вперед, — рассказывал Джин о ходе борьбы, — но ничего, еще не вечер, теперь у меня снова плюс четыре…» Они обрадовались моему приходу: так же как любители пасьянса могут довольствоваться собственным обществом, но испытывают двойную радость, если кто-нибудь за ними наблюдает; они, как настоящие артисты, тоже предпочитали выступать на публике, способной оценить их мастерство. Через час, когда я снова оставил их вдвоем, Чепукайтис сравнял счет…

Поздно вечером того же дня я зашел в Сад отдыха на Невском проспекте. Было темно, играла музыка, разнося из всех репродукторов модную тогда песенку «Домино», а в шахматной беседке Чип, как ни в чем не бывало, играл минуту на пять со Слюсом: своим постоянным партнером тех лет по фамилии Слюсаренко.

Роман Джинджихашвили, сам незаурядный игрок в блиц, вспоминает, что это был далеко не единственный случай такого длительного единоборства: «Однажды я играл с ним пятьдесят часов кряду. В моей жизни было только три человека, с которыми я играл такие марафоны: Карен Григорян, Чепукайтис и сравнительно недавно — Валентин Арбаков».

Марк Цейтлин утверждает, что как-то, встретившись с Чепукайтисом в пятницу, блицевал с ним трое суток подряд: «Счет колебался в районе плюс трех в ту или иную сторону, ставка была — полтинник за партию, но, начав играть, мы завелись и просто уже не могли остановиться».

Случаи эти не являются такими уж исключениями, и самозабвенных, одержимых игроков можно встретить в разные времена и в разных странах. Назову еще несколько имен шахматистов разной силы и квалификации: Яков Юхтман и Юрий Коц на Украине, Янис Даудзвардис в Латвии, австриец Йозеф Клингер, оставивший шахматы и полностью переключившийся на покер, шестикратный чемпион Германии по молниеносной игре — Карл-Хейнц Подзельный. Таким был и умерший в 2004 году москвич Валентин Арбаков, хотя и ставший гроссмейстером, в серьезных шахматах ничем себя особенно не проявивший, в то время как в блице гроссмейстеры с мировым именем зачастую вынуждены были признавать его превосходство. Речь идет о людях, для которых играть сутками подряд — обычное дело, поэтому время от времени организуемые марафонские ночные блицтурниры не являются для них чем-то необычным и, как правило, ими и выигрываются.

Чепукайтис не раз рассказывал о своих единоборствах с Михаилом Талем. Самое первое произошло в Ленинграде, в гостинице; пожилой человек, которого Чип повстречал там и которого принял сначала за дядю Миши, оказался Рашидом Нежметдиновым. Чепукайтис выиграл у мастера комбинаций со счетом 5:2, после чего в дело вступил появившийся Таль. Миша тоже сыграл семь партий и, по свидетельству Чипа, почти все их проиграл, хотя на следующий день взял убедительный реванш.

Каждый раз Чепукайтис называл, правда, другой счет в своем победном матче, и сейчас трудно проверить абсолютную точность этого рассказа, но я не раз был свидетелем поединков Чепукайтиса с Талем и могу подтвердить, что борьба в них шла с переменным успехом.

Так было и на чемпионате страны в Харькове в 1967 году. Чип играл, как всегда, с ураганной скоростью и, быстро освободившись, слонялся по залу, дожидаясь Таля. Когда Миша заканчивал свою партию, начинался при большом скоплении зрителей блиц. Свидетельствую: счет был примерно равным, и скучных партий не было.

Одни люди создают моду, другие ей следуют. Чепукайтис не вписывался ни в одну из этих категорий: у него была своя теория дебютов, полностью построенная на его собственных партиях. Вспоминать в начале партии, что написано в дебютных справочниках и руководствах, или как именно было сыграно в этой позиции на только что закончившемся турнире в Линаресе, для него значило расписываться в собственной слабости и бесталанности.

«Есть два вида дебютов, — говорил Чепукайтис, — один — который вы играете хорошо, другой — который вы играете плохо». Сам он любил уже в дебюте создавать иррациональные позиции, хаос на доске, который называл «базаром».

Восточная мудрость гласит, что у каждого начала есть свое начало. Излюбленное начало Чепукайтиса с выходом слона на g5 после первого хода ферзевой пешки имеет своим началом нелюбовь и нежелание изучать другие, более солидные дебюты. Это было его любимой стратегией: вывести слона за цепь пешек, после хода 1.d4 только очень слабо обозначенную, и, тут же разменяв этого слона, начать прорывать траншеи для другого.

В искусственном мире шахмат все фигуры были для него живыми существами, но любимым был конь. Он признавался не раз: люблю коней, без коней шахматы были бы просто скучны. Как он их только не называл: и элита фауны доски, и горбунок, и лошадь, и скакун, и мерин, и кляча. Увидев размен слона на коня, предпринятый Deep Blue на четвертом ходу в партии нью-йоркского матча с Каспаровым в 1997 году, Чепукайтис был в восторге: «Наконец-то компьютер начал понимать что-то в шахматах!»

Одну из своих статей Петросян озаглавил «Дебют на свой вкус, или почему я люблю ход Bg5». Речь шла о дебютных ходах 1.d4 Nf6 2.Nf3 e6 3.Bg5. «Петросян пропагандировал выход слона на третьем ходу, я же предпочитаю делать это на ход раньше», — говорил Чепукайтис и сокрушался, что вывести слона-камикадзе на g5 на первом ходу нельзя по правилам игры. Он называл этот выпад слона «беспородным началом», полагая, что в других дебютах «набивших оскомину табий несть числа».

С наибольшим эффектом выявилась идея этого хода в партии Чепукайтиса против Тайманова в одном из чемпионатов города по блицу, когда его соперник после ходов 1.d4 d5 2.Bg5, одернувшись, сыграл 2…е6. В то же мгновение ферзь черных исчез с доски, как будто Чепукайтис и не ждал другого хода, а гроссмейстер, смешав фигуры, сказал в сердцах: «Вам пивом торговать, а не в шахматы играть…»

Чепукайтис полагал, что тысячи, десятки тысяч партий, которые он открыл таким образом, являются достаточным основанием, чтобы назвать этот дебют его именем, и очень удивился, услышав о бразильском шахматисте, вошедшим в историю игры помимо начала, носящего его имя, еще и тем, что именно с ним Капабланка сыграл свою последнюю в жизни партию на Олимпиаде в Буэнос-Айресе в 1939 году.

«Что с того, что какой-то Тромповский делал этот ход еще до войны, все идеи в этом беспородном дебюте только мною и разработаны», — утверждал Чепукайтис. Но всерьез его дебют никто тогда не принимал, а часть посвященной ходу 2.Bg5 теоретической статьи, написанной Борисом Гулько после турнира 1967 года в Ленинграде, где Чип много раз применил этот ход, была безжалостно вычеркнута редактором журнала. Любопытно, что выход ферзевого слона на втором ходу применял еще один выдающийся игрок прошлого — Давид Яновский; играл так и Карел Опоченский в тридцатых годах, но очевидно, что эти партии не были известны Чепукайтису.

Интересно, что Таль тоже любил ход Bg5, хотя к дебюту Тромповского это отношения и не имеет. За анализом Таль, имея альтернативу между развитием слона на g5 или, к примеру, на e3, почти всегда выводил его g5, приговаривая: «Пусть стоит…» Расшифровать эти слова нетрудно: конь на f6 все-таки под ударом, и хотя непосредственного намерения разменять его нет, давление на позицию оказывается. Ну, а в случае h6 можно подумать — взять ли этого коня либо отступить: пешечка-то на h6 осталась…

Черными Чепукайтис играл различные системы с фианкетированием чернопольного слона, но излюбленным дебютным построением его была система Уйтелки. В этой системе, где черные добровольно отдают инициативу сопернику, белые лишены каких-либо конкретных рекомендаций теории, и, если действуют шаблонно, пружина позиции черных может раскрутиться сама собой. По настроению он мог применить эту защитительную систему и белыми, вызывая огонь на себя. Получив однажды на жеребьевке в партии с ним белые, я жалел о потерянном цвете: не в дебюте решались партии Генриха Чепукайтиса.

За каждым его ходом ясно сквозила мысль, и игра его была полна оригинальных, нешаблонных идей. Однажды, после того как он в партии с Заком в ленинградском варианте защиты Нимцовича на пятом ходу черными пожертвовал ферзя за две легкие фигуры и буквально разгромил соперника, Зак, сдавая партию, нервно спросил Чепукайтиса: «Вы так пошутили, конечно?» Еще годы спустя в ленинградском Дворце пионеров Владимир Григорьевич Зак, один из первопроходцев этого варианта, с удивлением и недоумением анализировал позицию, случившую в той партии с Чепукайтисом.

Детские тренеры, когда заходила речь о Чепукайтисе, старались перевести разговор на другую тему, чтобы избежать дурного влияния, которое мог бы оказать образ жизни и стиль игры Чипа на молодых шахматистов. К блицу относились тогда в лучшем случае как к забаве, а об искусстве Чепукайтиса говорили с улыбкой, манеру игры не принимали всерьез.

В одном из туров Спартакиады Ленинграда 1967 года я играл за соседним столиком с ним. Во время партии с Рубаном Чип постоянно выходил в фойе покурить, поболтать с приятелями, возвращаясь в зал только для того, чтобы быстро сделать очередной ход. Я думаю, что если бы ему представилась возможность играть в американских турнирах, где соревнования с классическим контролем, рапиду и блицу нередко проводятся в одно и то же время, он тоже бегал бы из зала в зал, ведя одновременно несколько партий, как это делает, например, гроссмейстер Богдан Лалич.

«Ты видел, какое я сегодня шоу исполнил?» — слышал я голос Чепукайтиса где-то в кулуарах после того, как Рубан сдался.

«И все было корректно?» — спрашивали его.

«А кто его знает, без пол-банки ведь не разобраться», — улыбаясь, отвечал Чип любимой присказкой. Фантастическая партия эта, отданная сегодня на безжалостный вердикт компьютера, не выдерживает испытания на корректность, но все равно восхищает каждого, кто ценит в шахматах не только логичную игру в дебюте и использование маленького преимущества в окончании.

Виктор Корчной прекрасно помнит свою первую партию с Чепукайтисом в первенстве Ленинграда 1957 года: «Хотя мне и удалось выиграть, это была очень запутанная и долгая партия. Это верно, теории он не знал, зато у него были свои схемы, он беспрестанно что-то выдумывал за шахматной доской, и с ним всегда надо было держать ухо востро. Мне вообще играть было с ним очень непросто, особенно блиц».

Выдающимся мастером блица называют Чепукайтиса Рафик Ваганян и Александр Халифман, не раз встречавшиеся с ним за шахматной доской.

Несколько лет назад Анатолий Карпов в дискуссии о времени, отводящемся на обдумывание, сказал, что если так дальше пойдет, то и до блица может дело дойти, а тогда даже Чепукайтис может чемпионом мира стать. «Да, может, — заметил Давид Бронштейн, — и я не вижу в этом ничего зазорного. Генрих Чепукайтис великолепный стратег и блестящий тактик. Его бесчисленные победы в блицтурнирах объясняются тем, что он на редкость искусно создает сложные ситуации, в которых соперники, привыкшие к „грамотной“ игре, просто теряются».

За несколько лет до смерти Чепукайтис написал книгу о блице, о ведении борьбы в цейтноте. Главную идею он сформулировал очень четко: «Хорошо играть совсем не обязательно, надо, чтобы партнер играл плохо!» Он смотрел на шахматы как на соревнование двух людей, в котором задействована немалая часть эго. Атмосфере, создающейся во время партии, сопернику отводилась самая важная роль: «Когда вы начинаете партию, у вас шестнадцать фигур самой разной ценности. Но существует еще более значимая, чем все остальные — семнадцатая фигура. Это ваш противник. Именно с ним надо считаться при выборе ходов. Надо в первую очередь не мешать противнику делать выбор. Я стараюсь предоставить этот выбор партнеру и очень надеюсь, что он сделает очередную глупость! Он найдет, как проиграть, если вы не будете ему здорово мешать. Шахматист — только человек и рожден, чтобы делать ошибки, „зевать“ фигуры и допускать просмотры».

Его вера в себя была безгранична. Он говорил: «Вы должны быть абсолютно уверены в себе. Когда вы играете партию, вы должны отдавать себе отчет в том, кто самый находчивый за доской. Это — вы. Вы сами».

Он писал о том, что кажется ему балластом при игре в условиях ограниченного времени на обдумывание, о том, что «доброта, застенчивость и осторожность нужны только в целях конспирации ваших истинных намерений. Необходим же — нахрап, блеф, авантюра, изворотливость. Мнительность, неуверенность, академичность, паника — недопустимы. Помогите сопернику сбиться с ритма. Растерянность за пожертвованную фигуру — достаточная компенсация. Страшным оружием является сделанный время от времени длинный бестолковый ход. Ваше поведение в начале партии должно подчиняться простому правилу: ясность в дебюте — важнее материального перевеса».

«Ходить надо ближе к кнопке. Это — очень важно! Помните: движения ваших рук должны опережать мысль. Не ходите туда, куда смотрите, не смотрите, куда пойдете. Это — шанс! Если партнер забыл перевести часы, сделайте „умное лицо“, задумайтесь. Пока идут часы противника, вы приближаетесь к победе. Добравшись до эндшпиля, ходите как попало, соблюдая единственное правило — все ходы должны быть как можно ближе к кнопке часов. Никогда не забывайте о „кнопочной теории Чепукайтиса“. Основной принцип, соответствующий моему пониманию шахмат, — русское „авось“».

Читая эти строки, в которых перемешано все: здравый смысл и эпатаж, улыбки и банальности, своеобразная философия и скоморошничанье, психология и трюизмы, читатель может подумать, что автор ратует за бездумные шахматы, королем которых не без кокетства объявлял себя не раз сам Чепукайтис. Это не так, конечно.

Неправда, что он играл в бездумные шахматы, неправда и то, что все успехи его могут быть объяснены только фартом или «кнопочной теорией Чепукайтиса». Правда же, что, обладая незаурядным и очень своеобразным шахматным талантом, он построил всю свою игру на рефлексах и интуиции и, презрев какую-либо подготовку и исследование, развивал свой замечательный талант только и единственно посредством упражнения.

Юнг выделяет четыре «полюса» сознания: мышление, чувство, ощущение и интуицию. Хотя они существуют нераздельно, лишь одному из них принадлежит решающая роль в сознании индивида. У Генриха Чепукайтиса в его подходе к шахматам главная роль была отведена интуиции. Понятие «интуиция» Таль выражал словами: я так чувствую, это хорошо, Ананд называет интуицией первый ход, который он видит в позиции, для Крамника же интуиция — мгновенное нахождение идеи без предварительного логического рассуждения — является не только самым важным элементом при игре блиц, но и первым признаком таланта.

Известно, что самая лучшая музыка блюза создается людьми, которые не осознают вполне, что они делают. Они не в состоянии сами объяснить, чем именно они привлекают тысячи поклонников своего искусства и вводят их в состояние экстаза. Эти люди полностью полагаются на инстинкт, создавать музыку иначе просто не могут, даже если бы очень хотели этого.

Интуиция позволяла Чепукайтису в считанные мгновения принимать верные решения, а сам он находился в процессе игры в состоянии, когда решающую роль играют не память, неторопливый счет вариантов и оценка позиции, а рефлексы, накопленные им в течение долгой практики. Когда он играл блиц, то впадал в состояние, за которое ратуют опытные тренеры в теннисе, когда на принятие решения имеются только доли секунды. Именно: рефлекторный, инстинктивный ответ, полное подчинение себя ритму игры, даже впадение в транс — это чувство сродни животному. Голове отводится здесь второстепенная роль: безэмоционально контролировать игровую ситуацию со стороны.

Для Чепукайтиса процесс мышления означал мгновенную способность ориентироваться в непредвиденных обстоятельствах. Во время игры он постоянно находился в том эмоциональном состоянии, направленном на нахождение решения, которое ученые называют поисковой доминантой. Но, в отличие от ученых, он не стремился в своих поисках к абсолютной истине. Она меньше всего интересовала Чепукайтиса. Не истину искал он, предоставив это занятие супергроссмейстерам и так не любимым им компьютерам, а только и исключительно собственную правоту, называемую победой.

На поиски этой собственной правоты в его распоряжении были считанные секунды, и я полагаю, что ответ диспетчера аэропорта психологам, допытывавшимся, о чем он думает в экстремальных обстоятельствах: «Здесь думать некогда, здесь видеть надо», — пришелся бы очень по душе Чепукайтису. И если бы у него спросили, что есть правда в шахматах, он мог бы ответить словами героя Агаты Кристи: правда — это то, что расстраивает чьи-то планы.

«Его не особенно интересует, у кого перевес и надежна ли его собственная позиция. Главное для него — найти такой удар, такой эффектный прорыв, который принесет ему победу», — сказал молодой Фишер после победы Таля над Смысловым в претендентском турнире 1959 года. Под этими словами мог бы подписаться и Генрих Чепукайтис.

Глава книги Каспарова, посвященная творчеству Таля, называется «Блеф как оружие победы». Бывало: в одних комбинациях великого чемпиона дыры обнаруживались сразу после партии, в других — после длительного кропотливого анализа, длившегося месяцами. В третьих — десятилетия спустя, когда они были поставлены на оценку безжалостного компьютера.

Сам Таль никогда и не претендовал на абсолютную корректность своих замыслов. «В том-то и отличие шахматной борьбы за доской от неторопливого домашнего анализа, — говорил он, — что аргументы надо находить немедленно!»

Но если в партиях Таля его соперники могли задуматься над решением поставленных проблем на час, а то и дольше, партнеры Чепукайтиса по блицу имели в своем распоряжении считанные секунды.

Он признавал сам, что ему так никогда и не удалось залатать значительные лакуны в дебюте и в окончаниях, разве что камуфлировать эти лакуны. «Я не понимаю серьезных шахмат и как серьезный шахматист представлял из себя „ноль“», — не раз говорил Чепукайтис.

Это, конечно, преувеличение, но действительно — разница между результатами Чепукайтиса в блице и в турнирных шахматах разительна: рейтинг его никогда не превышал скромной отметки 2420. Выдающийся игрок, гроза гроссмейстеров в молниеносной игре и рядовой мастер в серьезных шахматах. Почему?

Причин, я думаю, несколько. Конечно, недостатки шахматного образования более заметны в партиях с классическим контролем: здесь большую роль играет конкретное знание дебюта, повышается цена хода, ошибка нередко бывает непоправимой. Для таланта такого рода, каким обладал Чепукайтис, негативную роль может играть и время, позволяющее погружаться в раздумья, порождающее сомнения, самокопание, ошибки. Это известный парадокс, характерный для, тех, кто играет внутренним чутьем: в процесс мышления закрадываются колебания и сомнения, уходит полученное от природы, приобретается же то, что умеют делать многие. Как картине, созданной художником на одном порыве вдохновения, далеко не всегда могут пойти на пользу исправления и улучшения, так и в его партиях избыток времени шел ему только во вред.

Любопытно, что в начале семидесятых годов, когда кривая его успехов в турнирах поползла вверх, ухудшились результаты в блице. Он признавался тогда: «Раньше я ничего не понимал и не боялся, а теперь я знаю, что так нельзя играть и так тоже…»

К тому же ему было просто скучно долго сидеть за доской, не делая хода, и, пока думает соперник, оценивать по совету Ботвинника положение, уточнять план или делать какие-то другие вещи, далекие от того, что было для него интереснее всего — самого процесса игры.

Проиграв турнирную партию, он, в отличие от блица, был лишен возможности, расставив фигуры, тут же взять реванш, и нередко, теряя интерес к турниру, «плыл» после поражений. Так, в одном из чемпионатов города он проиграл одиннадцать партий.

К тому же он полностью пренебрегал режимом: мог опоздать на игру на три четверти часа, придти на тур после бессонной ночи, а с папиросой не расставался никогда. Но у него, как и у всех людей такой нервной организации, была защитная реакция организма: он мог отключиться, пусть на несколько минут, где угодно — в метро, на скамейке парка или в кресле в фойе шахматного клуба.

Хотя по профессии он был электросварщиком, в действительности был он, конечно, шахматистом, а жизнь шахматиста — это, в первую очередь, его партии. Из совершеннейшего сора партий Чепукайтиса росли иногда оригинальнейшие планы и удивительные комбинации. Он сыграл сотни тысяч партий, почти все они канули в вечность, как у того художника, который, чтобы не тратить деньги на дорогой холст, писал новую картину поверх старой.

Сам Чепукайтис не очень заботился о сохранности своих партий, подобно венгерским магнатам, ходившим на балы в сапогах, расшитых жемчугом, закрепленным столь небрежно, что жемчужинки осыпались во время вальса. Только немногие из жемчужинок Чепукайтиса сохранились.

Он был человеком беспокойного своеобразного ума, совершенно лишенного созерцательности и находившегося в постоянном движении. Чип знал необычайное количество баек, историй и побасенок, правда в них была перемешана с вымыслом, недаром он сам признавался, что в своих историях он взял немножко от барона Мюнхгаузена. Нередко рассказы его повторялись, через четверть часа слушать его становилось утомительно, и его не прерывали только из вежливости.

Он писал стихи: длиннющие поэмы, отрывки из которых читал всем желающим; слушал эти поэмы и я. Хотя в поэмах попадались смешные, когда и грустные строки, было это типичным рифмоплетством, и полностью его последнюю поэму я прочел только тогда, когда сам автор уже не мог прочесть ее никому.

При чтении он обильно пользовался мимикой и помогал себе интонацией — было видно, что этот процесс доставляет ему удовольствие. Иногда в водопаде его речи проскальзывали вдруг необычные строки, оказывавшиеся на поверку тютчевскими или блоковскими. Он, как и каждый автодидакт, имел тенденцию приписывать себе понравившееся и запомнившееся из прочитанного или услышанного им.

Поэмы эти о шахматах, о его любимой фигуре на шахматной доске — коне, о «беспородном начале», о гроссмейстерском звании, но главным образом — о нем самом. Так же, как он скромен был в оценке своих способностей в серьезных шахматах, так ревниво относился он к своей репутации блицора.

Иногда он говорил и писал о себе в третьем лице, называя себя «легендарным Чепукайтисом»; наиболее часто встречающееся слово в его поэмах — «Я».

Вспоминается Эдуард Лимонов, советовавший: «Пестуйте манию величия. Всячески культивируйте свое отличие от других людей. Нечего быть похожим на эту скучную чуму».

«Моцарт, подобно мне, — писал Лимонов и, спохватываясь, исправлялся, — точнее, я, подобно ему».

О чем баллада? Обо мне. О самом главном, о себе. Что я собою представляю И почему окольный путь Я всем другим предпочитаю. Ищу порой парадоксальный, Далекий разуму маршрут. Мне лавры Михаила Таля Заснуть спокойно не дают. Моя уверенность от Бога. Мой рейтинг сказочно высок. Секрета нет — Я просто — гений, Немыслим мой потенциал, Но дома я простой неряха, тупица, лодырь и нахал. Я уповаю на момент. Я знаю все, что сам не знаю. Мне трудно подыскать фрагмент, Где я еще не побеждаю. О том, что я ленивый — не скажу, Что легендарный, знают повсеместно. Я удивительно неправильно хожу, В обычных рамках корифею тесно. Отдать ладью для нас пустяк, Ферзя для дела тоже можно. На Капабланку я похож, Но он, пожалуй, осторожней!

Это отрывки из его поэм. В последнем Чепукайтис называет кубинца Капабланка, обычно же он для него «дон Хозе» или просто «Хозе».

Я удивительно способен Ходить туда, куда не все. Что позволял себе на Кубе В далеком прошлом Дон Хозе.

Характерны и последние строки поэмы:

В бездонных безднах бытия, Где есть лишь шахматы и Я.

Хотя все здесь облечено в шутливую форму, эта потребность в самоутверждении и собственном превосходстве для психолога явилась бы, наверное, очевидным доказательством компенсации за непризнание заслуг индивидуума, действительных или воображаемых. Ведь первичным в игре является желание превзойти другого, стать победителем и в качестве такового удостоиться почестей.

Почет и престиж, жажда признания, по свидетельствам многих философов, является главным в человеческом поведении. Чепукайтис ревниво переживал, что он не гроссмейстер и даже не международный мастер, как будто звания эти, придуманные людьми, могли бы что-нибудь прибавить к его шахматному таланту.

В глубине души он считал себя сильнее многих мастеров и гроссмейстеров, этих тупиц, зубрил, выучивших какие-то форсированные варианты и воображающих, что это и есть шахматы. И он был в особенном настрое, встречаясь за доской с этими шахматными хорошистами, аккуратными и прилежными, боящимися сойти с накатанной дебютной дороги, вехи на которой обозначены в линаресах и дортмундах.

Хотя он выполнил несколько раз норму международного мастера, однажды был близок к выполнению и гроссмейстерского норматива, официального звания, такого поблекшего, растиражированного и девальвированного сегодня, он так никогда и не получил и чувствовал себя обиженным и обойденным. Эта обида, обида за непризнание его таланта читается в последней, жирно выделенной строке его книги: Мастер спорта СССР Генрих Чепукайтис.

И в обращении на экземпляре книги, мне подаренном: Товарищу и гроссмейстеру.

И в четверостишии одной из его поэм:

Гроссмейстера пока не дали, Посмертно, видимо, дадут И в книгу Гиннесса, наверно, Вперед ногами занесут.

И можно представить, как сладко было видеть ему в таблице чемпионата мира среди сеньоров в Германии: GM Chepukaitis, когда инициалы Генриха Михайловича организаторы турнира приняли за титул.

За несколько дней до эмиграции из Советского Союза теплым августовским днем 1972 года я столкнулся с ним в людском водовороте у Московского вокзала. В ответ на дежурный вопрос о делах он вздохнул: «Слушай, со всех сторон…» — здесь Чип прибегнул к сильной физиологической метафоре, начав перечислять неприятности, случившиеся с ним в последнее время. Потом, вдруг вспомнив что-то, сказал: «Я слышал, ты уезжаешь. Жаль, а я вот остаюсь — буду звать Русь к топору…» Это была, конечно, только красивая фраза, до которых он был очень охоч.

Чепукайтис был далек от диссидентских кухонь, слушания зарубежного радио, чтения запрещенных книг. Он жил, как и многие в то время, приспособясь к системе, существовавшей рядом с ними, привыкнув к ее законам, научившись лавировать и обходить их. Так же, как и в шахматах, комбинации прокручивались у него в голове с необыкновенной скоростью, и он постоянно находился в состоянии деятельности.

Он носился по заводу, доставая по дешевке спирт у мастера, поручив на пару часов свою работу напарнику, потом продавал этот спирт по более высокой цене; был знатоком марок, именно знатоком, а не собирателем, покупая и продавая их; обладая кругом знакомых в самых различных сферах, мог помочь достать дефицитный товар. Был период, когда книги продавались только на талоны, выдаваемые в обмен на макулатуру, и у Чипа постоянно на руках бывали книжные талоны, которые он продавал или менял.

Он «вертелся», как и много людей в то время, так что не поворачивается язык назвать эту деятельность мелкой спекуляцией, потому что все эти операции лишь в малой степени компенсировали то, что недоплачивало своим подданным советское государство. В те редкие моменты, когда у него вдруг появлялись деньги, в периоды недолгого богатства он не считал их и был скорее склонен к мотовству, что характерно для всех бедняков, кем он, конечно, и был.

Но, несмотря на постоянную нехватку денег, игру в карты и в шахматы на ставку, на самом деле он был далек от материальной стороны жизни. Ситуация в стране летом 1998 года была неспокойной, все опасались резкого падения курса рубля. «Ребята, рубль упал!» — сообщил своим коллегам Чепукайтис при входе во Дворец молодежи в Петербурге, где проводился тогда чемпионат России по шахматам.

Возбуждение, вопросы: Когда? Что? Как? Выяснилось, что Чип имел в виду гроссмейстера Рублевского, только что потерпевшего поражение в своей партии, и по городу еще долго ходил рассказ о Чепукайтисе, предвосхитившем тот августовский дефолт.

Точно так же, как к деньгам, он относился и ко времени: большую часть своей жизни он прожил, когда время было еще не деньги, и он, привыкший считать его на секунды, уплывающие с циферблата шахматных часов, был абсолютным мотом, транжиром обычного каждодневного времени.

Среди шутливых сентенций, которыми наполнена книга Чепукайтиса, есть и такая: я заметил, что если женишься, то всегда не на той, так же, как и на шахматной доске — ходишь тоже не туда: ошибок не избежать!

Чип знал, о чем говорил: сам он был женат пять раз, но цифра эта может быть неверно истолкована: на самом деле он был очень застенчив и влюбчив, а, влюбившись, предлагал все оформить «законным» образом. Но в жизни, как и в шахматах, он был легкомыслен: когда они со второй женой решили расстаться, Чип просто выкинул паспорт. При оформлении третьего брака выяснилось, что предыдущий не расторгнут, и он едва не попал под суд за двоеженство. Его последняя жена — Таня Лунгу, шахматистка из Кишинева — была моложе его на тридцать три года.

Книга его называется «Спринт на шахматной доске». На самом деле, спринтом была вся его жизнь, и он не особенно обращал внимание на фальстарты. Он признавал, что был плохим отцом для двух своих детей, но когда несколько лет назад в шахматный кружок Аничкова Дворца пришел мальчик, подтвердивший, что он внук знаменитого Чепукайтиса, дедушка, узнав об этом, был несказанно горд.

Когда рухнули границы запертой на замок страны, он несколько раз выезжал за рубеж, играя в сениорских чемпионатах мира и Европы. Многие, с кем он провел долгие годы за шахматным и карточным столами, уехали в Израиль, в Германию, в Америку. Некоторое время он тоже подумывал об эмиграции в Германию по еврейской линии. Чепукайтис — фамилия его матери, в графе «национальность» которой в паспорте было записано — полька. Те, кто знали ее, запомнили женщину с характерным лицом с орлиным носом и вьющимися, седыми, когда-то черными волосами.

Поляк — было записано и в паспорте самого Генриха Михайловича. Документы его отца Пикуса Михаила Ефимовича, еврея, работавшего до войны мастером на Кировском заводе и погибшего под Сталинградом в 1942 году, сохранились. Но брак родителей Чепукайтиса не был зарегистрирован, доказать что-либо шестьдесят лет спустя не представлялось никакой возможности, и идея эмиграции постепенно растаяла.

У него было множество знакомых, партнеров по блицу, собутыльников, карточных приятелей, тех, для кого он был просто Чипом, но близких друзей не было.

В компании он рассказывал безумолку смешные истории, большей частью из своей жизни, и имел любимые и сильно заезженные пластинки. Он и в молодые годы был склонен к длинным монологам, с годами же его многоречивость заметно усилилась, речь текла нескончаемым потоком, делая общение с ним нелегким занятием; впрочем, нуждался он скорее не в собеседнике, а в слушателе.

В быстронесущемся потоке его речи всегда присутствовали шахматы, но главным образом — он, он сам, нетитулованный и непризнанный, на самом деле — легендарный и великий.

Реакция наступала потом. Его жена вспоминает, что дома уже не было той искрометности, он был погружен в свой мир, в свои мысли и часто бывал замкнут и неразговорчив. С ним, таким неприхотливым в еде, в одежде, в быту было нелегко: он требовал постоянного внимания, потому что по-настоящему был концентрирован только на себе.

Он читал все, что попадало под руку, довольствуясь, главным образом, пустотами — газетами и журналами с яркими обложками, тем потоком информации, которая улавливается глазами и, не задерживаясь, уходит прочь без каких-либо последствий для души. Но если попадались под руку, читал и книги по истории, романы, детективы. Собственных книг по шахматам у него не было никогда, но после переезда жены в Петербург он с интересом прочел ее шахматные книги.

В последние годы у него появился компьютер, и долгими ночами он играл бесконечные партии блиц. Обычно под именем SmartChip; посетители клуба ICC могут подтвердить, что поздним вечером, перед тем как выключить компьютер, они видели, что SmartChip находится в игровой зоне, а если утром снова включали машину, то замечали, что Чип все еще в игре.

Хотя и здесь он нередко побеждал известных гроссмейстеров, и его рейтинг, как правило, превышал отметку в 3000 единиц, результаты его были ниже по сравнения с обычным блицем. Неудивительно: впервые он начал пользоваться компьютером, когда ему было уже под шестьдесят, и вместо привычной кнопки часов палец вынужден был нажимать на странный предмет, называемый мышью.

Последние несколько лет он давал уроки в шахматной школе Халифмана. Очные и по Интернету. Когда попадались ученики из-за границы, его приходилось переводить — иностранными языками Чип, понятно, не владел. Уроки эти были своеобразными: он показывал почти всегда собственные выигранные партии и комбинации. Из него исходил поток идей, но он не настаивал на их строгом исполнении: если вас не устраивают эти идеи, у меня есть много других, как бы говорил он.

Чепукайтис не мог, конечно, объяснить тонкости современных дебютных построений, зато заражал слушателей своим энтузиазмом и любовью к игре, открывая перед ними совсем другие, не ведомые им раньше стороны шахмат. Он советовал не избегать риска и смело бросаться в неизвестное: «Только тогда к вам придет фарт!»

Каждому импонировал один из основных постулатов его теории: «Ошибки делает каждый, гроссмейстеры и чемпионы мира, и в этой игре особой премудрости нет. Постепенно приобретя опыт, знания, умение, вы с удивлением узнаете, что у вас талант. Талантом обладают все, вопрос заключается только в том, чтобы извлечь и продемонстрировать его».

«Не уверен, прибавилось ли у меня мастерства, но уверенность уже появилась», — был первый отзыв благодарного ученика, полученный им из далекой Аргентины. Комментарий Чепукайтиса: отрадно, приятно, незабываемо…

У него были почитатели, увидевшие в его партиях что-то, что отличало эти партии от многих тысяч, играющихся ежедневно в турнирах и по Интернету. «Особенные шахматы» называлась посмертная статья мексиканского мастера Окампо Варгаса, посвященная творчеству Чепукайтиса, а голландец Херард Веллинг составил даже маленькую книжечку его партий.

Он рекомендовал собственные методы развития, иллюстрировал их своими партиями, расцвечивал все образными сравнениями и шутками, но тому, чем он обладал сам, научить, конечно, нельзя. Это то, чем поставил в тупик судью Савельеву в Дзержинском народном суде Ленинграда в 1964 году Иосиф Бродский, когда на вопрос — где, в каком именно институте он учился на поэта, будущий Нобелевский лауреат растерянно отвечал: «Я думаю… Это… Это от Бога…»

Шахматы сегодня исследованы настолько, что элемент игры и, как следствие, получаемого удовольствия от нее отодвинут куда-то далеко. Из своего игрового содержания шахматы, приобретя серьезность, растеряли очень многое. Для того, чтобы овладеть мастерством, требуются время и усидчивость: резко возросла роль научной составляющей игры. Во многих дебютных вариантах сегодня возможен строго единственный порядок ходов. Мы не можем знать, что будут представлять из себя шахматы даже через десять лет, тем более, в следующем веке.

Быть может, первоначальный, игровой элемент шахмат, который превыше всего ценил Генрих Чепукайтис, останется единственным. Тогда забудутся многие известные сегодня имена, как забылся поэт Цецилий Стаций, имя которого вплоть до восемнадцатого века произносилось на одном дыхании с Гомером и Вергилием, и только Просвещение отвергло то, чем Средневековье и Возрождение восхищалось.

Может быть, тогда мы по-другому будем смотреть на шахматы, в которые играл он. И звезды, сверкающие сегодня на шахматном небосклоне, будут забыты, хотя буквы ГМ перед их именами означали аббревиатуру их титула, а не инициалы, как это было у него.

Расставание с женой в ноябре 2003 года он перенес тяжело, они были вместе без малого тринадцать лет. После развода и отъезда ее за границу он остался один в маленькой запущенной однокомнатной квартире; на Западе такие обычно называются студией. Это жилье было, скорее, бивуаком, куда он приходил только ночевать; раз в неделю заходили сестры бывшей жены, чтобы присмотреть за хозяйством одинокого мужчины: постирать, заполнить пустой холодильник, потому что для себя он сам не покупал ничего. Нужно ему было мало, и даже из этого малого ему нужна была только самая малость. Он как-то сник, совсем перестал обращать внимание на свой внешний вид, проводя почти все ночи в яростной карточной борьбе.

В картах всегда, во все времена бывали игроки нечистые на руку, но в последние годы они стали еще и безжалостными: начиная с первого дня неуплаты долга, шли проценты с неотданных денег, и немалые, и никогда нельзя было знать, чем кончится дело в случае длительной задержки.

Для них он был «сладким», «клиентом», и его «кидали» не раз. Но даже когда он понимал, кто сидит рядом за карточным столом, он все равно продолжал играть, полагая, что, несмотря на все их трюки и приемы, мгновенный счет и сообразительность приведут его в борьбе умов к счастливой развязке.

Увы, это были только иллюзии, и, случалось, партнеры по карточной игре, считая его лохом, едва ли не в глаза смеялись над ним. Приличную двухкомнатную квартиру он был вынужден обменять на однокомнатную; большая часть суммы, полученной при обмене, пошла на оплату карточных долгов.

Во время игры спиртное присутствовало почти всегда. Случались компании, где ему подносили с особым радушием, и когда на следующий день сообщали о сумме проигрыша, он уже не мог в точности восстановить события прошлой ночи.

Несколько лет назад он по настоянию жены отправился в больницу. Состояние его определили как предынфарктное и рекомендовали покой и отдых. Нужно ли говорить, что он пренебрег этим советом полностью.

Он продолжал до самого конца играть в разнообразные карточные игры, а в последние годы оставлял свою крохотную пенсию в игральных автоматах едва ли не в день ее получения. Там же оседали и заработки от уроков и призы в блицтурнирах. Игра была для него всем, и тем, кто никогда не был подвержен этой страсти или, если хотите, наваждению или недугу, трудно понять такого человека.

В последние годы он стал быстрее уставать, замедлилась реакция, но он и не помышлял, чтобы оставить шахматы, и даже не из-за тривиального вопроса: а что он стал бы делать целыми днями, но просто потому, что шахматы и были его жизнью.

В одном из диалогов Сократ сравнивает наши знания с восковой дощечкой: застывающее на воске мы помним и знаем, пока сохраняется изображение, когда же оно стирается или уже нет места для новых отпечатков, мы забываем и уже больше не знаем.

Отпечатки, нанесенные на воск шахматной дощечки Чепукайтиса, никогда не стирались, и потому он был всегда в форме, просто потому, что никогда и не выходил из нее. До самых последних дней он посещал Клуб на Петроградской, где регулярно играл в турнирах с денежными взносами.

Его стандартная фора при игре с мастерами была три минуты к пяти. С кандидатами в мастера — две. Продолжал он играть и в обычных турнирах. Появившийся в последние годы ускоренный контроль с добавлением времени после каждого хода пришелся ему по душе: случалось, соперник его в преддверии цейтнота нервно поглядывал на часы, когда у него самого времени было ненамного меньше, чем до начала партии. Но компьютер не любил, называл «бестолковой личностью», считал, что с приходом компьютера в игре исчезли блеф и риск и все стали играть так, как советует машина.

Уже после того, как он перевалил за шестьдесят, у него начался второй всплеск, он хорошо выступил в нескольких турнирах, в одном совсем близко подошел к званию гроссмейстера. В 2000 году принимал участие в чемпионате города, сражаясь с молодыми наигранными профессионалами.

Единственный, он не имел международного звания, но достойно провел соревнование, набрав пятьдесят процентов очков. Ему было тогда шестьдесят пять, почтенный пенсионный возраст, но, глядя на него, думалось об ошибке календаря по отношению к душе: до самого последнего дня он совершенно не воспринимался как старик, всегда оставаясь Чипом.

Сменялись поколения, он играл с родившимися в самом начале XX века и с появившимися на свет в конце его, с теми, кто годился ему во внуки. Образ жизни его совершенно не изменился: то, чем он занимался в двадцать, он делал и пол века спустя, и старость его не слишком отличалась от молодости.

В имени Лао-Цзы «лао» означает «старый», «старец», а «цзы» — «ребенок», «дитя». Это о нем: старое дитя, старый по возрасту человек, сохранивший мальчишеское восприятие жизни.

В Ленинграде, в Петербурге он был скорее понятием, символом, и, хотя и доверил бумаге и лекциям в виртуальном пространстве свои мысли о шахматах и какую-то толику партий, Генрих Чепукайтис останется в памяти скорее как явление, как дух. Как миф, явившийся в шахматы во второй половине двадцатого века и улетучившийся в начале следующего.

Видел его в последний раз за два месяца до смерти. Чип играл на сцене Чигоринского клуба в Питере на том самом месте, где я почти сорок лет назад играл с ним в первенстве города. Единственную партию в турнире, которую я проиграл.

Он заметил меня, мы вышли в фойе. Чип погрузнел, «перец» в шевелюре почти совсем уступил место «соли», лысина на лбу еще больше поползла вверх, но все равно он выглядел моложе своих лет. Обрадовавшись, что какой-то почитатель его в Голландии мечтает брать у него уроки, начал искать ручку, потом клочок бумаги, чтобы записать адрес. Чиркнул зажигалкой, закурил.

«Слушай, я тут новую поэму написал, хочешь послушать?» — спросил он и, не дожидаясь ответа, начал декламировать рифмованные строчки последней выделки.

«Твой ход, Чип», — сказал кто-то, проходя мимо. Даже не обернувшись, он с увлечением продолжал декламацию; минуты оттикивали на его часах, но их было еще так много, что за оставшиеся он мог бы сыграть десятки партий, по качеству ненамного уступивших бы той, которую играл в этот момент.

Может быть, он и выглядел так молодо потому, что время существовало для него только на циферблатах шахматных часов, и только бесполезным приложением к нему было заполненное обычными житейскими заботами глупое реальное время, каждые двенадцать часов начинающее на идиотских часах свой бесконечный бег.

Это время остановилось для него в ночь с пятого на шестое сентября 2004 года в Паланге, где он играл свой последний в жизни турнир.

Узнав о турнире, сразу загорелся идеей поехать в Литву. Сказал: «Пора посетить родину предков». Еще в Питере почувствовал себя плохо, жаловался на сердце, но когда кто-то предложил несколько партий блиц, отказаться был не в силах. Несколько партий обернулись двадцатью четырьмя часами беспрерывной игры с сильным наигранным соперником. Чип давал ему фору — три на пять.

Он умер в Паланге на третий день во сне от сердечного приступа. В его видавшей виды спортивной сумке остались дискеты с собственными партиями, которые он пытался продавать, но большей частью раздаривал. Как и собственную, ставшую уже раритетом, книжку.

Да двадцать пачек взятых с собой впрок дешевых питерских папирос «Беломорканал» — единственного сорта, который он только и признавал.

Генрих Михайлович Чепукайтис (14.9.1935 — 6.9.2004)

Серия «Шахматный университет»:

1. А. Карпов «Учитесь играть защиту Каро-Канн», (2-е изд.) М., 2008;

2. А. Карпов, А. Мацукевич «Оценка позиции и план», (3-е изд.) М., 2009;

3. А. Нимцович «Моя система», М., 2003;

4. «Два турнирных триумфа Алехина. Сан-Ремо 1930, Блед 1931» М., 2004;

5. «Третий международный шахматный турнир», М., 2004;

6. «Программа подготовки шахматистов-разряд ников. I разряд — КМС» М., 2004;

7. «Программа подготовки шахматистов-разрядников. II–I разряд» М., 2005;

8. Я. Калиниченко «Дебютный репертуар атакующего шахматиста» М., 2005;

9. Я. Калиниченко «Дебютный репертуар позиционного шахматиста» М., 2005;

10. И. Одесский «Невозможное начало» М., 2005;

11. А. Нимцович «Моя система на практике» М., 2005;

12. Е. Свешников «Выигрывайте против французской защиты» М., 2009;

13. А. Карпов, М. Подгаец «Защита Каро-Канн. Атака Панова» М., 2006;

14. А. Карпов, М. Подгаец «Защита Каро-Канн. Закрытая и гамбитная системы»;

15. А. Панченко «Теория и практика шахматных окончаний» М., 2005;

16. А. Карпов «Учитесь играть английское начало» М., 2006;

17. Е. Свешников «Сицилианская для любителей» т. 1, М., 2006;

18. Г. Богданович «Сицилианская защита. Вариант Рубинштейна» М., 2007;

19. А. Карпов, Я. Калиниченко «Секреты русской партии» т.1, М., 2007;

20. И. Липницкий «Вопросы современной шахматной теории» М., 2007;

21. А. Котов «Как стать гроссмейстером» М., 2007;

22. А. Морозевич, В. Барский «Защита Чигорина по Морозевичу» М., 2007;

23. Е. Свешников «Сицилианская для любителей» т. 2, М., 2007;

24. А. Котов «Тайны мышления шахматиста» М., 2008;

25. А. Карпов, Н. Калиниченко «Дебют ферзевых пешек» т.1, М., 2008;

26. А. Карпов, Н. Калиниченко «Дебют ферзевых пешек» т.2, М., 2008;

27. А. Карпов, Н. Калиниченко «Секреты русской партии» т.2, М., 2008;

28. А. Карпов, Н. Калиниченко «Секреты русской партии» т. З, М., 2008;

29. И. Одесский «Изумительная жизнь вместе с 1.b2-b3» М., 2008;

30. Э. Гуфельд «Искусство староиндийской защиты» М., 2008

31. М. Тайманов «Шахматная школа Марка Тайманова» М., 2008;

32. А. Карпов «Учитесь играть защиту Каро-Канн» М., 2008;

33. А. Котов «Учебник шахматной стартегии» М., 2008;

34. В. Корчной, В. Оснос «Сицилианская защита. Атака Раузера» М., 2008;

35. И. Михайлова «Стратегия чемпионов. Мышление схемами» М., 2008;

36. А. Белявский, А. Михальчишин «Стратегия изолированной пешки» М., 2009;

37. Д. Нанн «Секреты практических шахмат»;

38. В. Попов «Шахматы: работа над ошибками»;

39. А. Суэтин «Шахматы: искусство середины игры»;

40. А. Карпов, Н. Калиниченко «Испанская партия. Открытый вариант»;

41. М. Марин «Учитесь у шахматных легенд» т. 1;

42. М. Марин «Учитесь у шахматных легенд» т. 2;

Серия «Великие Шахматисты Мира» (ВШМ):

• Х. Р. Капабланка «Автопортрет гения» (в 2-х томах), М., 2006;

• В. Корчной «Мои 55 побед белыми» М., 2004;

• В. Корчной «Мои 55 побед черными» М., 2004;

• Р. Фишер «Мои 60 памятных партий» М., 2006;

• В. Ананд «Мои лучшие партии» М., 2009;

• А. Алехин «Полное собрание партий с авторскими комментариями» тт. 1–2, М.;

Серия «Шахматная школа»:

1. С. Иващенко «Учебник шахматных комбинаций» т. 1, (в 2-х книгах), М., 2007;

2. С. Иващенко «Учебник шахматных комбинаций» т.2, М., 2008;

3. А. Мазья «Учебник шахматных комбинаций» М., 2003;

4. С. Тулиев «Учебник шахматных окончаний» М. 2003;

Серия «Живые шахматы»:

1. Е. Гик «Жены шахматных королей» М., 2005;

2. М. Левидов «Стейниц. Ласкер» М., 2007;

3. «Шахматные новеллы» М., 2009;

4. А. Котов «Белые и черные» М., 2008;

• «Шахматные комбинации. Чемпионы мира. От Стейница до Петросяна» М., 2009;

• «Шахматные комбинации. Чемпионы мира. От Спасского до Пономарева» М., 2009;

• «Шахматный Информатор», все номера, Белград;

• «ЭШД» тома А, В, С, D, Е, последние издания, Белград;

А также: шахматные часы, деревянные и клеенчатые доски, деревянные стаунтоновские шахматы (стандарт ФИДЕ), блокноты для записи партий, магнитные шахматы (аналог «Симзы») и др.

По Вашему запросу на e-mail мы можем отправить каталог на Вашу электронную почту. Также Вы можете прислать заявку на ЛЮБУЮ шахматную литературу (по электронной или обычной почте), в том числе и на отсутствующую в Интернет-магазине или в каталоге.

Наш почтовый адрес: 107076, Москва, а/я 6, Аманназарову Мураду. Тел./факс: (495) 963-8017, e-mail: murad@chess-m.com или andy-el@mail.ru Интернет-магазин: www.chessm.ru

Издательство «Russian Chess House» представляет

А. Карпов, А. Мацукевич «Оценка позиции и план» 3-е изд., исправленное и дополненное Москва, 2009, 224 стр., переплет

Книга многократного чемпиона мира по шахматам А. Карпова и мастера А. Мацукевича посвящена одной из наиболее глубоких и до конца не изученных тем — поиску алгоритма для оценки позиции и, как следствие, выбору верного плана.

Рассчитана на квалифицированных шахматистов.

* * *

Хосе Рауль Капабланка «Автопортрет гения», в 2-х томах Москва, 2006, 264+264 стр., переплет

Книги с названием «Автопортрет гения» у Капабланки нет. И, тем не менее, она вся — от начала до конца — написана им! Этот двухтомник поистине уникален. В нем впервые собраны все партии третьего чемпиона мира с его собственными комментариями, прошедшие компьютерное тестирование «по Каспарову», а также воспоминания, интервью, статьи, обзоры и заметки Капабланки, большей частью переведенные на русский язык тоже впервые (как и великолепное эссе О. Чагодаевой «Молодые годы Капабланки»). По сути дела, это «Моя шахматная карьера», только охватывающая весь творческий путь великого кубинца! Таким образом, перед вами и прекрасный учебник шахмат, и единственная в своем роде автобиография Капабланки.

Первый том охватывает период с 1901 по 1921 год, включая матч с Маршаллом, турниры в Сан-Себастьяне и Петербурге, а также матч на первенство мира с Ласкером.

Второй том охватывает период с 1922 по 1939 год, включая матч на первенство мира с Алехиным, а также турниры в Лондоне, Нью-Йорке, Москве и Ноттингеме.

* * *

М. Левидов «Стейниц. Ласкер»

Москва, 2008, 216 стр., переплет

Одна из лучших биографических книг в шахматной литературе! Включает в себя художественно-биографические очерки «Вильгельм Стейниц — догматик» и «Эмануил Ласкер — организатор побед».

* * *

В. Ананд «Мои лучшие партии»

Москва, 2009, 392 стр., переплет

Действующий чемпион мира Виши Ананд — единственный в истории, кто завоевывал высший титул в соревнованиях с тремя разными форматами: по нокаут-системе (2000 г.), в круговом турнире (2007 г.) и в матче (2008 г.). Вот уже два десятилетия индийский кудесник входит в гроссмейстерскую элиту, а его яркие, наполненные оригинальными идеями партии вызывают восхищение миллионов любителей шахмат. Сборник лучших партий Ананда с его собственными глубокими и остроумными комментариями по праву стал бестселлером на Западе, и, наконец, он становится доступным российскому читателю. Предваряет авторский текст очерк о спортивной и творческой биографии чемпиона мира, а завершает — подборка позиций для самостоятельного решения «Сыграйте, как Виши Ананд». Для широкого круга любителей шахмат.

* * *

А. Алехин «Полное собрание партий», т. 1 Москва, 2009, 336 стр., переплет

Первый русский чемпион мира Александр Алехин вошел в историю не только как победитель множества турниров и матчей и создатель сотен шедевров шахматного творчества. Он также по праву считается одним из самых выдающихся аналитиков всех времен. Комментарии Алехина отличают глубина и объективность, ясное изложение заключенных в позиции идей.

В этом издании впервые собраны все партии Алехина с авторскими примечаниями. Многие из них в настоящее время можно найти только в старых журналах, некоторые ранее не публиковались на русском языке. В редакционных примечаниях учтены достижения современного компьютерного анализа.

* * *

А. Костенюк, Н. Костенюк «Как научить шахматам»

Москва, 2009,144 стр., переплет

Авторы книги чемпионка мира по шахматам Александра Костенюк и специалист по дошкольному воспитанию Наталия Костенюк делятся с читателями секретами обучения малышей от 4-х лет основам шахматной игры. Используя свой многолетний опыт, авторы разработали конспекты учебно-игровых занятий, с помощью которых любой педагог или родитель может сделать первые шаги с малышами в мире шахмат.

Все задания, предлагаемые в конспектах для выполнения ребенком, приспособлены к детскому развитию, создают эмоциональный фон, при котором дети эффективнее усваивают учебный материал.

* * *

А. Дорофеева «Хочу учиться шахматам!»

Москва, 2009, 160 стр., переплет, обложка

Дорогие друзья!

Приглашаем совершить увлекательное путешествие в мир шахмат. Автор поможет вам узнать и запомнить правила и законы шахматного королевства. Многие дети начинают заниматься в 5–6 лет, и специально подобранный материал учитывает особенности этого возраста. Есть и серьезные шахматные задачи и занимательные, тестовые упражнения, которые дети с большим интересом решают. Книга может быть использована в детских садах, школах и в домашних условиях.

Это увлекательное путешествие вы совершите с опытным тренером Дорофеевой Анной Геннадьевной, международным мастером, чемпионкой Европы среди девушек и чемпионкой Москвы среди женщин.

В добрый путь!

* * *

Джон Нанн «Секреты практических шахмат»

Москва, 2009, 304 стр., переплет

На Западе эта книга гроссмейстера Джона Нанна — претендента на мировую корону, олимпийского чемпиона в составе сборной Англии и по совместительству доктора математики — давно уже стала бестселлером. Новое, заметно расширенное издание наконец-то выходит и на русском языке.

Как правильно рассчитывать варианты и бороться с зевками, как грамотно атаковать и защищать худшие позиции, как построить свой дебютный репертуар и провести ликбез в эндшпиле, как работать с компьютером и какую читать литературу, — ответы на эти и многие другие вопросы вы найдете в книге.

Для широкого круга любителей шахмат.

* * *

Я. Нейштадт «Ваш решающий ход. Учебник шахматной комбинации. Практикум» Москва, 2009, 320 стр., переплет

Литератор, теоретик и историк шахмат Яков Нейштадт написал много замечательных книг. В их числе «Шахматы до Стейница», «Первый чемпион мира», «По следам дебютных катастроф», ставшие уже классикой.

Перед вами капитально переработанная автором версия его книг «Шахматный практикум» и «Шахматный практикум-2», дополненная современными примерами. Эта работа о комбинации — фундаментальный учебник, адресованный широкому кругу любителей шахмат, и сборник задании для самостоятельного совершенствования.

Читателю предоставляется возможность проверить свое тактическое зрение и способность расчета.