Рождественский вечер в самом центре Манхэттена.

С утра беспрестанно падает снег. Скованный холодом «никогда не засыпающий город», кажется, начинает затихать, несмотря на непрекращающуюся вакханалию уличного освещения.

В рождественский вечер машины катятся по улицам на удивление плавно, слой пушистого снега и плотные сугробы затрудняют малейшее передвижение.

На углу Мэдисон-авеню и 36-й улицы один за другим плывут лимузины, стараясь придерживаться заданного ритма. Они доставляют своих пассажиров к центральному подъезду красивого дома в стиле Ренессанс, туда, где располагается библиотека Моргана. Это один из самых престижных культурных фондов Нью-Йорка, отмечающий сегодня свое столетие.

На парадной лестнице — круговорот смокингов, роскошных нарядов, мехов и драгоценностей. Толпа стекается к павильону из стекла и стали. Он, являясь продолжением здания, гармонично вписывает его в XXI век. Длинный коридор последнего этажа ведет в просторную комнату, где за стеклами витрин выставлены некоторые из сокровищ фонда: библия Гутенберга, украшенные миниатюрами средневековые манускрипты, рисунки Рембрандта, Леонардо да Винчи и Ван Гога, письма Вольтера и Эйнштейна и еще — краешек бумажной скатерти, на котором Боб Дилан[1] написал слова «Blow in the wind» («Унесенные ветром»).

Постепенно наступает тишина, опоздавшие занимают места. На сегодняшний вечер часть читального зала специально переоборудована для того, чтобы некоторые привилегированные гости смогли услышать сонеты Моцарта и Брамса в исполнении скрипачки Николь Хэтэуэй.

Под аплодисменты исполнительница выходит на сцену. Это молодая женщина тридцати лет, умная, роскошная в ореоле выпавших на ее долю страданий. Прическа в стиле Грейс Келли придает ей облик хичкоковской героини. Николь Хэтэуэй восторженно принимали на многих сценах мира, она играла с самыми знаменитыми оркестрами и, записав в шестнадцать лет свой первый диск, уже тогда получила бесчисленное количество наград.

Пять лет назад ее жизнь была разрушена. Пресса и телевидение широко освещали эту драму, и с того времени ее известность перестала быть достоянием лишь узкого круга меломанов.

Николь поприветствовала публику и приготовилась играть. Ее классическая красота великолепно сочеталась с элегантностью патрицианского здания, и казалось, что античные гравюры и манускрипты эпохи Возрождения — ее естественная среда. Решительным и наполненным смыслом прикосновением к инструменту ее смычок сразу же заговорил со струнами. И этот диалог продолжился до самого конца исполнения…

За стенами здания — холодная ночь, и снег все падает и падает.

А внутри — комфорт, блеск и утонченность.

Менее чем в пятистах метрах отсюда, недалеко от станции метро «Грэнд-сентрал», медленно приподнимается крышка канализационного колодца. Оттуда высовывается всклокоченная голова человека — взгляд потухший, лицо со следами побоев.

Отпустив черного лабрадора, которого он держал на руках, человек с трудом выбирается на заснеженный тротуар, переходит улицу, зигзагами передвигается по мостовой, не давая автомобилям, закатившим клаксоновый концерт, раздавить себя.

Худой и обессиленный, бомж одет в грязное поношенное пальто. Когда он сталкивается с прохожими, те ускоряют шаг и инстинктивно отходят в сторону.

Это естественно. Он знает, что вызывает страх, что дурно пахнет — мочой и потом.

Ему только 35, а выглядит он на пятьдесят. Раньше у него была работа, жена, ребенок и дом. Но это было давно. Сейчас он — бродячая тень, призрак, обернутый в тряпки, бормочущий бессвязные слова.

Он с трудом держится на ногах, скорее тащится, нежели идет, качается.

Какое сегодня число? Который час? Какой месяц?

Он уже не знает. Все смешалось в голове. Он видит огни города, но они будто расплываются. Снежные льдинки, гонимые ветром, царапают ему лицо, словно крошечные лезвия. Ноги застыли, желудок болит, в костях ломота.

Прошло уже два года с тех пор, как он покинул общество людей, чтобы закопаться в утробе города. Как и тысячи других бомжей, он нашел убежище в подземельях метро, трубах канализации и на железнодорожных путях. Добропорядочные граждане и туристы, спите спокойно: политика нулевой толерантности, проводимая муниципалитетом, принесла свои плоды. Поверхность Манхэттена тщательно зачищена. Но под сверкающими небоскребами теплится параллельная жизнь человеческих отбросов Нью-Йорка, обживающих пространства туннелей, ниш и впадин. Тысячи «людей-кротов», сброшенные на дно, скрываются от полицейского преследования, втиснутые в грязные подземелья среди крыс и экскрементов.

Это правда.

Человек роется в кармане, чтобы достать бутылку скверного алкоголя. Конечно, он пьет. А как иначе?

Глоток, затем другой.

Чтобы забыть холод, страх, мерзость.

Чтобы забыть свою прежнюю жизнь.

Последнее движение смычка Николь Хэтэуэй. В течение двух тактов в зале стоит полная тишина. Та самая знаменитая тишина после Моцарта, когда, кажется, что он, Моцарт, все еще звучит, и вдруг… мощные аплодисменты, сметающие музыку.

Исполнительница склоняет голову, получает букет, пересекает зал, принимая поздравления со всех сторон. Пусть приглашенные изливают восторги, источают похвалы, — Николь знает, что ее исполнение не было потрясающим. Она сыграла эти сонаты безукоризненно, технично, кристально чисто и очень выразительно.

Но без души.

С отсутствующим видом она механически пожимает кому-то руки, слегка прикасается губами к шампанскому, и ей уже хочется ускользнуть.

— Ты хочешь вернуться, дорогая?

Она медленно оборачивается на этот успокаивающий голос. Это Эрик, ее компаньон, стоит перед ней с бокалом мартини. Ее поверенный и вот уже несколько месяцев, в какой-то мере, спутник жизни. Всегда рядом — он был с ней всегда, когда она в этом нуждалась.

— Да. У меня кружится голова. Отвези меня домой.

Не дожидаясь ответа, он устремляется в вестибюль и уже протягивает ей серое фланелевое манто. Она укутывается в него, запахнув воротник.

Быстро попрощавшись, они спускаются по величественной мраморной лестнице. А в это время наверху праздник только начинается.

— Я тебе вызову такси, — предлагает Эрик уже в вестибюле. — Схожу в контору и догоню тебя.

— Я с тобой, это всего лишь пять минут.

— Зачем? Такая скверная погода.

— Мне хочется пройтись и подышать свежим воздухом.

— Но это может быть опасно!

— С каких это пор стало опасным пройти пешком 300 метров? И потом, ты ведь рядом.

— Как хочешь.

Они в молчании вступают на тротуар и сквозь пронизывающий холод быстро доходят до 5-й авеню. На улицах все еще мало машин. Снег продолжает заваливать город тяжелыми бесшумными хлопьями.

Машина вот уже в каких-нибудь ста метрах, сразу за Брайант-парком. Когда стоит хорошая погода, это место — приятный зеленый уголок, идеальный для вылазки на солнце, пикника или партии в шахматы вблизи фонтана. Но этим вечером оно, погруженное в темноту, выглядит зловещим и пустынным…

— Давай ДЕНЬГИ!

Николь слабо вскрикивает.

Перед ее глазами молнией сверкает нож.

— Деньги, говорю тебе! — приказывает обладатель ножа.

Это человек неопределенного возраста, очень крупный и мощный. Его бритый череп высовывается из-под темной ветровки, спускающейся до колен. Все лицо, даже дырки малюсеньких глаз, горящих демоническим огнем, пересекает грубый шрам.

— БЫСТРЕЕ.

— О'кей, о'кей! — сдается Эрик, доставая бумажник, протягивая еще и «брайтлинг»,[2] и мобильный телефон.

Человек хватает все это и подходит к Николь — у нее сумка и футляр со скрипкой.

Она старается скрыть волнение. Не в силах выдержать взгляд грабителя, Николь просто закрывает глаза. Преступник срывает жемчужное колье, а она повторяет про себя алфавит в обратном порядке. Быстро, быстро, как в детстве, чтобы победить страх.

«Зед, уай, экс, дабл ю, ви, ю…»

Это все, что она смогла придумать, чтобы отвлечься, ожидая момента, когда все это станет лишь дурным воспоминанием.

«Ти, эс, а, кью, пи, оу…»

Он сейчас уйдет, ведь он взял все, что хотел: деньги, телефон, драгоценности…

«Эи, эм, эль, кей, джей, ай, эйч…»

Он сейчас уйдет, ему ни к чему нас убивать.

«Джи, эф, и, ди, си, ви, эй…»

Но когда она открывает глаза, человек все еще перед нею. Он берет нож, чтобы нанести ей удар.

Эрик увидел взмах ножа, но, парализованный страхом, даже не шелохнулся, чтобы защитить ее.

Почему его поведение не удивило ее?

А впрочем, у нее нет больше времени что-либо сделать. Беспомощная, Николь покорно наблюдает, как лезвие ножа вот-вот перережет ей горло.

А все-таки, что же было ее жизнью?

Многообещающий дебют, блестящее общество, а потом падение в ад. И вот — бесславный, внезапно наступивший конец. Горькое ощущение: я — героиня с незавершенной историей.

Странно. Говорят, что в момент смерти перед человеком быстро, один за другим, пролетают важнейшие моменты его жизни. А Николь видит только одну сцену: бескрайний пляж, никого, только два человека, они радостно машут ей руками. Она четко видит их лица. Одно из них принадлежит единственному мужчине, которого она любила, но не смогла удержать. А второе — ее дочери, которую она не смогла защитить.

Я умерла.

Нет. Еще нет. Почему?

Кто-то откуда-то появился.

Бомж.

Николь сначала подумала о новом нападении, прежде чем поняла, что вновь пришедший старается ее спасти. На самом деле он в последний момент принял на себя удар ножа в плечо. Несмотря на рану, он быстро поднимается, с ожесточением бросается на грабителя и разоружает его. Бандит выпускает из рук свою добычу. Затем они ожесточенно молотят друг друга голыми кулаками. Менее плотное телосложение бомжа не мешает ему одержать верх. С помощью собаки, лабрадора с темной шерстью, ему в конце концов удается обратить в бегство своего противника.

Но победа далась нелегко. Он без сил рухнул на снег, лицом вниз на обледеневший тротуар.

А Николь уже устремляется к нему, теряя на ходу затейливые украшения своих лакированных туфелек.

Она тут, в снегу на коленях, у лица этого человека, который только что спас ей жизнь. Она видит следы крови на снегу. Почему этот бомж рисковал ради нее?

— Его надо отблагодарить, дадим ему 20 долларов, — некстати предлагает Эрик, доставая из снега свой бумажник и телефон.

Теперь, когда опасность миновала, он вновь приобрел свой прежний апломб.

Николь смотрит на него с презрением:

— Ты разве не видишь, что он ранен?

— Тогда я звоню в полицию.

— Нужна не полиция, а «Скорая»!

С трудом ей удается перевернуть незнакомца на спину. Она кладет руку на его плечо. Оно сильно кровоточит. Затем она вглядывается в его лицо, скрытое густой бородой.

Сначала она не узнает его. Но только до тех пор, пока не видит его лихорадочно блестящих глаз, пристально смотрящих на нее.

Тогда что-то в ней обрывается. Теплая волна заливает все ее существо. Она еще не понимает — боль это или облегчение. Обжигающий обман или надежда, забрезжившая в ночи.

Она склоняется к нему, приближает свое лицо к его лицу, как бы стараясь защитить от снежных вихрей, налетающих на них.

— Что ты делаешь? — беспокоится Эрик.

— Не звони и иди за машиной, — приказывает она, поднимаясь.

— Почему?

— Этот человек… Я его знаю.

— Как ты можешь его знать?

— Помоги мне отвезти его домой, — просит она, не отвечая на вопрос.

Эрик качает головой, а затем выпаливает: «Черт возьми, да что же это за тип?»

Рассеянно глядя в пустоту, Николь долго молчит, затем шепчет: «Это Марк, мой муж».

Наступает конец зимы, начинается весна.

Бледно-розовая заря поднимается над Ист-Ривер,[28] предвещая солнечный день.

Неподалеку от реки возвышается церковь Божьей Матери, маленькая испанская молельня, зажатая между складом и неказистым зданием. В этом доме находится центр временного приюта бездомных. Все устроено здесь с допотопных времен, плитка ободрана, канализация работает плохо… но, тем не менее, место пользуется хорошей репутацией среди тех, кто живет на улице. Бомжи знают, что здесь, в отличие от официальных заведений, им не станут задавать вопросы, а просто дадут пищу и чистую одежду.

В спальне, расположенной в подвале, с десяток бомжей еще досыпают на походных кроватях, а в общем зале нижнего этажа первые проснувшиеся уже сидят за скудным завтраком. Это диккенсовский «Двор Чудес» XXI века: сидя за столом, молодая, но уже беззубая женщина лакает кофе из чашки, как кошка; рядом с ней здоровяк русский с ампутированной рукой неловко крошит сухарь, запасаясь впрок; возле окна старый костлявый негр, равнодушный к пище, сворачивается в спальном мешке и все бубнит и бубнит свои навязчивые причитания…

Внезапно открывается дверь, и входит человек с густой бородой, одетый в черное пальто. Он здесь не ночует, но он — завсегдатай этого места, и с некоторых пор часто приходит сюда, чтобы зарядить телефон в зале приюта.

Погруженный в себя, равнодушный ко всему окружающему Марк Хэтэуэй протащился в угол комнаты и, прежде чем свалиться около розетки, успел присоединить к ней свой хромированный аппарат.

Марк ни разу не видел жену с того самого Рождества. Теперь он походил неизвестно на кого. Волосы торчат в разные стороны, как у безумного, потухший взгляд, на лице — слой грязи. Он давно покинул мир живых, чтобы жить в постоянном мраке — на последней ступени перед падением.

У вас новое сообщение.

Металлический голос в трубке ничто не пробуждает в нем, как вдруг…

— Марк? Это я…

Этот голос, он узнаёт его. Это голос его жены. Хотя мозг его затуманен, он все же чувствует, что Николь рыдает.

— Перезвони мне, это срочно.

Короткая пауза, затем:

— Мне нужно кое-что тебе сказать…

В этот момент Марк уверен, что Николь собиралась объявить ему, что найден труп Лейлы. Перед ним предстает душераздирающее видение: людоед, зверь, маленькая девочка, вопящая в ночи, но…

— А ведь ты был…

Он уже больше не мог дышать. Сердце стучало у него в висках.

— …А ведь ты был прав, — вновь проговаривает Николь.

Опять молчание. На этот раз он ничему больше не верит, он больше ничего не понимает. Затем:

— Они ее нашли…

Он закрывает глаза, находит в себе силы пролепетать молитву, адресованную сам не знает кому.

— Она жива, Марк.

Горячая волна проходит по всему его телу и пригвождает его.

И теперь плачет он.

— Лейла жива.

А лифт все поднимался и поднимался. Втиснутые внутрь кабины Марк Хэтэуэй и Фрэнк Маршалл злобно смотрели друг на друга. Не дожидаясь прибытия на место, агент ФБР решился задать вопрос, который не давал ему покоя:

— Вам не кажется странным, что ваша жена не поехала с нами?

Марк молчал, у Фрэнка появилось неприятное впечатление, будто он говорит в пустоту.

— И все же, — вновь заговорил Фрэнк, — ее дочь, которую она считала погибшей, вновь появляется, а…

— Что вы хотите сказать? — раздраженно прервал его Марк.

Фрэнк, казалось, слегка заколебался, но все же сказал:

— Если вы знаете что-либо, что неизвестно нам относительно вашей супруги, если у вас есть подозрения, нужно нам об этом сообщить.

Марк продолжал игнорировать его, демонстративно повернувшись к нему спиной. Он должен пока что забыть это странное послание, оставленное Николь, потому что он не знает, что оно означает.

Сейчас он должен думать только о своей дочери, которую вскоре обретет вновь. Ничто другое не должно отвлекать его, ничто другое не имеет значения.

— И еще, — добавил Фрэнк, — в интересах следствия ФБР не хочет раскрывать факт появления вашей дочери. В прессу мы информацию не дадим и хотим, чтобы журналисты были пока не в курсе.

— Почему?

— У нас свои причины, — ответил уклончиво полицейский.

Марк набросился на него:

— …о которых вы мне, безусловно, не расскажете! Вечно эта ваша мания секретности! Ну, с меня хватит, вы ничего больше не будете навязывать мне!

Обескураженный, Фрэнк нажал на кнопку срочной остановки лифта, заблокировав кабину между этажами, чтобы прояснить ситуацию.

— Пока мы не пришли с вами к полному согласию, Хэтэуэй, я не позволю вам взять Лейлу в Нью-Йорк. Это произойдет только при соблюдении вами некоторых условий.

— Идите к черту. Запустите лифт.

— Я требую, чтобы ваша дочь находилась под постоянным наблюдением психолога ФБР. И как только она заговорит, допрашивать ее будем мы.

Марк не выдержал. В мгновение ока он схватил фэбээровца за ворот пиджака и прижал к зеркалу лифта с такой неожиданной силой, что кабина закачалась.

— Психолог — это я, вам понятно? Моя дочь ни с кем другим общаться не будет. Я специалист по таким случаям — и лучший в своем деле!

Фрэнк не сопротивлялся, только заметил:

— Вы, возможно, когда-то и были лучшим, но в настоящее время вы всего лишь агрессивный и импульсивный человек, два года проживший на улице. И это, по правде сказать, не те качества, которые могли бы успокоить ребенка в состоянии шока. Вы меня понимаете?

Марк еще сильнее придавил агента к стене:

— Вы были даже не способны найти Лейлу! И то, что она нашлась, — не ваша заслуга. А сейчас оставьте меня в покое. Я все беру на себя. Дело закрыто.

Марк разжал руки и нажал кнопку лифта.

Фрэнк поправил воротник и уточнил безразличным тоном:

— Дело не будет закрыто до тех пор, пока не будет арестован похититель вашей дочери.

Двери лифта открываются, и взору предстает длинный коридор со стеклянными, видавшими виды перегородками. Наступила ночь, и огни над Городом Ангелов простираются до бесконечности.

Марк старается следовать полученным указаниям. Палата Лейлы расположена в конце коридора. В сорока метрах впереди себя он замечает дверь.

Палата 406.

Сорок метров.

Больница шумит как улей, по коридорам снуют врачи, медсестры, но Марк ничего не слышит. Укрывшись в оболочке молчания, он движется в замедленном темпе, словно перед прыжком, задерживая дыхание. Его раздирают нетерпение и опасение. Чтобы успокоиться, он твердит себе, что готов ко всему: дочь может не узнать его, поведет себя агрессивно, может быть, она не будет способна заговорить с ним, а может быть…

Тридцать метров.

Время растягивается до бесконечности. Почему он так боится? Ведь он оказался прав! В течение пяти лет, вопреки всему и всем, он изо всех сил отгонял от себя мысль о том, что Лейла мертва. Приходилось сопротивляться скорее головой, нежели кулаками. Этот урок он и Коннор усвоили еще в тяжелые годы детства, проведенные в квартале Чикаго, пользующемся дурной славой. Именно эти убеждение и умение и привели их к выбору профессии. Когда боль становится слишком острой, когда нет больше сил сопротивляться, — сосредоточь все свои умственные способности и держись! Всегда наступает момент, когда враг устает наносить удары. Всегда наступает момент, когда наконец появляется свет в конце туннеля.

Двадцать метров.

Он приближается и все сильнее чувствует, как в нем сгущается все пережитое за последние годы. Это много — пять лет тонуть в пучине боли, знать, что твоя дочь страдает и что ничего нельзя для нее сделать! Это тяжело, когда единственное твое предназначение — испытывать страдание, пытаясь хоть как-то разделить его с ней.

Десять метров.

Еще несколько шагов, и кошмар закончится.

Пока ему трудно в это поверить.

Он не успел дойти до двери, как вдруг она начинает потихоньку приоткрываться.

Вначале он различает только ореол вьющихся волос, витающий над розовой, слишком просторной пижамой. Потом видит девочку в сопровождении медсестры, и та поднимает голову, чтобы взглянуть на него.

Это она. Выросла, конечно. И все же Лейла кажется ему такой маленькой, такой хрупкой…

Он чувствует, что его сердце вот-вот разорвется, но, стараясь не напугать ее, Марк сдерживает порыв броситься навстречу, и только слегка машет ей рукой.

Он весь дрожит.

Не уходи, Лейла, не уходи!

Девочка застывает на месте. И тогда Марк осмеливается встретиться с ней взглядом.

Тысяча восемьсот двадцать восемь дней прошло с тех пор, как она пропала.

Он приготовился к встрече с ребенком, одичавшим и растерянным, но ни ужаса, ни страдания не увидел в ее глазах. Напротив, она кажется спокойной и уравновешенной. И вот… на лице ее мелькает тень улыбки, она отпускает руку медсестры и бежит к нему. Тогда Марк присаживается, чтобы быть с ней одного роста, и берет ребенка на руки.

— Все в порядке, дорогая, — говорит он, приподнимая ее.

Он прижимает ее к себе, и бесконечное блаженство охватывает его. Это ощущение намного сильнее того, которое он испытал при ее рождении.

— Все закончилось, — шепчет он ей на ухо. — Все закончилось.

Чтобы показать, что это действительно так, он шарит в своей сумке и достает маленького плюшевого зайца, которого он догадался привезти из Нью-Йорка.

— Я принес твоего белого зайчика. Помнишь его? Ты никогда не засыпала без Господина Зайца.

Девочка берет плюшевую игрушку и прижимает ее к сердцу.

— Теперь все, девочка моя, — повторяет Марк, будто убеждая самого себя. — Все закончилось. Мы возвращаемся домой.

Марк

Наследница империи «Грин Кросс» провоцирует скандал на Таймс-сквер

(«Ассошиэйтед Пресс», 18 октября 1999 г.)

«Дамы и господа, капитан Мак-Карти и его экипаж приветствуют вас на борту Аэробуса А380, выполняющего рейс по маршруту Лос-Анджелес — Нью-Йорк — Лондон. Просим вас занять свои места, самолет готовится к взлету. Авиакомпания „Шангри-Ла“ желает вам приятного полета».

Поднимаясь на борт самолета, Марк не мог не изумиться его гигантским размерам. Аэробус с палубами, расположенными в два этажа, вмещал более пятисот пассажиров. Доступ в салоны осуществлялся по двум трапам, каждый из которых доставлял людей на свой уровень во избежание скопления людей. Марк взял Лейлу на руки и крепко прижал ее к себе. Ему понадобилось целых десять минут, чтобы найти свое место, так огромен был самолет. После некоторой задержки с поставкой лайнера для сингапурской авиакомпании «Шангри-Ла» все же стала первой, поднявшей в небо этот тяжелый самолет. И она уж не пожалела средств на роскошную отделку салонов! С большими иллюминаторами и широкими проходами между креслами в этом самолете даже экономический класс был светлым и комфортабельным. Места Марка и его дочери находились рядом, в задней части нижней палубы. Когда они добрались до своего ряда, то увидели, что на сиденье, прислонившись к иллюминатору, спит девушка лет пятнадцати с грязными и спутанными волосами. На ее коленях лежал потрепанный рюкзачок с этикеткой: «Эви Харпер».

Лейла уселась на сиденье между отцом и Эви. На ней была розового цвета майка с надписью «Алиса в стране чудес», которую Марк только что купил в дьюти-фри. Follow the white rabbit…[43] призывала надпись под картинкой с вечно спешащим кроликом, затянутым в сюртук и держащим на руке огромные карманные часы.

— Все в порядке? — спросил Марк, просто так.

Маленькая девочка посмотрела на него с нежностью. Марк почувствовал, как сжалось его сердце, но сумел скрыть волнение. Он открыл свой рюкзак с ярлычком книжного магазина и достал набор для рисования, коробку фломастеров и две книги: альбом для малышей и первый том Гарри Поттера.

— Я взял обе, потому что не знаю даже, умеешь ли ты читать, — признался Марк, раскладывая покупки на столике. — Пять лет назад я читал тебе эти истории перед сном, ты помнишь?

Он глотнул минеральной воды из бутылочки, стоящей перед ним, и продолжил свой монолог доверительным тоном:

— Ты знаешь, дорогая, я совершенно не представляю, что с тобой произошло. Я не знаю, кто был с тобой все это время. У меня возникали мысли о том, что ты страдала и боялась, что ты очень сильно боялась. Я знаю, что ты, должно быть, чувствовала себя одинокой, потерянной, и ты наверняка подумала, что мы тебя бросили, мама и я. Но это неправда. Мы каждую секунду думали о тебе и отдали бы все на свете, чтобы найти тебя.

Девочка слушала внимательно, открыв рот. Она сосредоточенно вглядывалась в отца.

— Я не знаю, помнишь ли ты, чем я занимаюсь, ангел мой. Если бы ты меня спросила, что я делаю, я бы тебе ответил, что я доктор, и доктор не совсем обычный, а тот, который лечит душевные раны. Это трудно объяснить… люди приходят ко мне, когда у них болит внутри. Они страдают, потому что на их долю выпадают испытания, ранившие их сердце. Оно болит, а это вылечить трудно.

Казалось, доктор подыскивал слова, прежде чем продолжить:

— Часто эти люди чувствуют себя в чем-либо виноватыми, даже если они ничего такого не сделали. Моя работа — убедить их в том, что можно начать жить сначала и не страдать. Все раны заживают со временем. Я глубоко в этом уверен. Можно сделать так, что эти болезненные удары судьбы сделают человека сильным. Здесь нет никакого волшебства. Просто нужно подождать. Часто это не совсем проходит. Боль никогда полностью не исчезает. Она затаивается внутри нас, но мы все-таки уже способны вернуться к жизни и продолжить наш путь. Я знаю, что это нелегко понять, но ты умная девочка…

Марк опять остановился, вздохнул и продолжил.:

— Я рассказываю тебе все это, чтобы ты поняла: я сделаю все, я защищу тебя, я буду с тобой! Но ты должна позволить мне помочь тебе, дорогая. Ты только скажи мне, когда ты будешь готова рассказать, что с тобою было. Я все могу понять, ты знаешь. И не потому, что я врач, а потому, что я — твой папа. Ты понимаешь?

Вместо ответа Лейла слабо улыбнулась.

Потом она стала рассматривать книги и отдала предпочтение Гарри Поттеру.

Марк внимательно следил за ней, но она действительно читала.

«Она умеет читать, — подумал он. — Кто-то научил ее читать».

Но кто?

В то время как Лейла совершенно сознательно переворачивала страницы романа, Марк изо всех сил старался скрыть волнение. Множество вопросов будоражили его сознание. Кто похитил его дочь? Почему ее отпустили через пять лет? Почему она не прерывает это ужасное молчание? Как объяснить тот странный эпизод с детектором безопасности? Действительно ли под кожу Лейлы что-то поместили? Несомненно, но что? Чип, возможно?.. Чтобы отслеживать ее? Чтобы идти за ней по пятам? Но зачем? А Николь… Почему исчезла и она, будто ей было в чем себя упрекать? Да еще этот журналист, знающий о похищении Лейлы, несмотря на то что ФБР не предавало эти сведения огласке…

Почему он его предостерег: «Вы не знаете правды! Ни о вашей жене, ни о вашей дочери!»

Вы не знаете правды…

В этот самый момент в передней части верхней палубы вдруг внезапно засуетились стюарды и стюардессы. Это появилась Элисон Харрисон — в салоне первого класса, уютном пространстве с 60 суперсовременными электронно-управляемыми креслами, — и все взоры устремились на нее.

Элегантная и любезная стюардесса проводила Элисон до места:

— Добро пожаловать на борт самолета компании «Шангри-Ла», мисс. Весь наш экипаж в вашем распоряжении и желает вам приятного путешествия.

Со сползшими на нос солнечными очками Элисон рухнула в кресло. Отныне в публичных местах ей было не по себе. Она больше не чувствовала себя в безопасности. Везде десятки глаз были устремлены на нее, и всегда какой-нибудь папарацци-любитель был готов выхватить свой мобильный телефон в надежде сделать снимок и продать его одному из сайтов-сплетников, любящих позубоскалить.

Плохо то, что она уже нигде не чувствовала себя в безопасности. В течение нескольких последних лет ее существование превратилось в череду бесконечных метаний и излишеств, которые день за днем все больше и больше разрушали ее. И миллиард долларов, который она унаследовала, ничего не мог изменить.

Самые ценные вещи в жизни — те, что цены не имеют.

Элисон понадобилось много времени, чтобы понять это.

Слишком много.

Огромный дальнемагистральный лайнер подъехал к началу взлетной полосы, остановился — обозначил паузу, прежде чем устремиться в небо.

— Самолет взлетит через одну минуту, — предупредил командир.

Аппарат весом 560 тонн, с двумя палубами, расположенными в два этажа, походил скорее на летающий корабль, нежели на обыкновенный пассажирский самолет.

«Как такая штуковина сможет подняться в воздух?» — спросила себя Эви, глядя в иллюминатор. Она летела на самолете во второй раз в жизни и уже ненавидела все это…

Пилот запустил двигатели, и четырехмоторная машина понеслась вдоль полосы.

Эви принялась грызть ногти.

— Ну, давай, давай, взлетай уже… — бормотала она про себя.

Девушка с тревогой посмотрела вокруг, но никого, казалось, не беспокоило, что самолету нужно время для взлета.

По правде говоря, было бы слишком глупо погибнуть прямо сейчас, не успев отомстить.

А самолет все катился, катился и катился…

С верхней палубы открывался потрясающий вид на взлетную полосу. На высоте более 12 метров пассажиры возвышались над огромным крылом и, казалось, парили над взлетным пространством.

«Что-то здесь не так, — поняла Элисон. — Этот чертов самолет уже должен быть в небе».

Ее как раз перспектива несчастного случая не пугала. В конце концов, смерть могла бы разрешить все ее проблемы — и конец страданиям. Она избавится от стыда, чувства вины и страха, которые беспрестанно разъедали ее изнутри. Конец всему…

Уже несколько раз она пыталась с этим покончить, но всегда что-то мешало осуществлению ее замысла: недостаточная дозировка снотворного; неглубоко порезанные вены или слишком быстро спешащая на помощь «Скорая»…

Пока ей не удалось достичь цели.

Пока.

Марк с беспокойством ощущал, как вибрирует полоса под двадцатью колесами основного шасси. Вспоминал ли он случаи, когда самолет невероятно долго катился по взлетной, не отрываясь от земли?

В кармашке перед ним лежала брошюра по техническому описанию аппарата, с гордостью напоминавшая, что мощность турбореактивных самолетов равна мощности шести тысяч автомобилей.

— Если ты такой мощный, что же ты тогда не взлетаешь?

Беспокойный взгляд Марка встретился с глазами девушки, сидящей у иллюминатора, в конце их ряда. Было видно, что она тоже нервничает. И только Лейлу, сидящую между ними и погруженную в чтение, казалось, не занимало происходящее вокруг.

— Взлетай! Ну, взлетай же, наконец!

Остановившись в конце полосы, гигант воздушных пространств, казалось, одно мгновение пребывал в нерешительности, прежде чем оторвать свои пятьсот шестьдесят тонн от земли. «Уф!» — с облегчением выдохнули пассажиры.

В гробовой тишине аппарат менее чем за шесть минут преодолел первый подъем в 15 тысяч футов.[44]

Пустырь, покрытый сорняками и мусором, в одном из пригородов Лас-Вегаса, расположенный вдали от роскошной и залитой неоновым светом Стрип.[46]

На пустыре стоят около сорока автофургонов, большая часть — очень ветхие: стекла в них разбиты, перегородки провалились, крыши просели. Это последнее пристанище разношерстной публики, живущей здесь, дальше — только улица. Здесь поселились рабочие со скромными доходами, неудачники, проигравшие все в покер и рулетку, думавшие, что они здесь на несколько дней, «только на время, пока все не уладится», но никогда так и не выплывшие из игорного омута.

В центре пустыря — фургон, с виду — более ухоженный, с навесом из гофрированного железа, окруженный недостроенным забором, придающим ему иллюзию жилища. Под навесом — стол из пластика, на нем — впечатляющих размеров кипа книг, старый радиоприемник, настроенный на местную волну, и маленький аквариум, где крутится и крутится худенькая рыбка.

Эви тринадцать. Она сидит за столом, грызет в раздумье ручку, и вот — сразу одним росчерком заканчивает последний пункт задания по чтению, которое нужно сдать учителю завтра.

Внезапно из соседнего фургончика раздается голос, зовущий ее:

— Date prisa, Evie? Vamos a llegar tarde al trabajo.[47]

— Ya voy Carmina, dame dos minutos.[48]

Юное создание мечется по фургончику с зубной щеткой во рту, бросается перечитывать свою работу, исправляя найденные там и сям ошибки.

— Ну, давай, пошевеливайся!

Мигель, руководитель бригады уборщиков отеля «Оазис», строг. Эви пришлось умолять его, чтобы он взял ее на несколько ночей в неделю, так как по возрасту ей еще не полагалось работать. Неблагодарный труд — пять долларов в час, оплата черным налом.

Девушка хватает валявшуюся на столе открытую бутылку, полощет рот адской смесью из кока-колы лайт и зубной пасты и выплевывает все в цветочный ящик, стоящий на улице. Затем складывает школьные принадлежности в рюкзачок и возвращается в фургончик, чтобы попрощаться с матерью:

— Мама, я пошла.

Тереза Харпер лежит на нижнем уровне двухэтажной кровати.

Ей тридцать четыре года, но кажется, что больше лет на двадцать. У нее хронический гепатит, мучающий ее долгие годы, который перешел сначала в цирроз, а затем в рак. Несколько месяцев назад в результате операции она потеряла три четверти печени, изъеденной опухолью. Она все больше и больше страдает от побочных явлений после лечебных процедур: высокая температура, рвота, повышенная утомляемость, разбитость…

Тереза хватает дочь за руку:

— Будь осторожна, дорогая.

Вот уже год, как Тереза не работает, они обе живут на деньги, которые зарабатывает девочка, и на смехотворную социальную помощь.

— Не беспокойся, — отвечает Эви, уходя.

Эви тихо закрывает дверь фургона и бежит к соседке Кармине, которая работает с нею в одной бригаде по уборке отеля «Оазис».

Эви садится в машину Кармины, старый «Понтиак» с продавленными сиденьями, выхлопная труба которого плюется черным дымом. Кармина — мексиканка, грузная и суровая. У нее трое детей и ни на что не годный муж, который большую часть времени сидит без работы. Так как Кармина не любит говорить попусту, она не открывает рот в течение всего пути, но это Эви не смущает. Она зажмуривает глаза и с тревогой думает о том, что узнала несколько дней назад: владелец участка, на котором стоит их фургон, решил продать землю подрядчику, а тот собирается построить там парк аттракционов. Она ничего не сказала матери, чтобы не тревожить ее. Но Эви спрашивала себя, что с ними станется, если их выгонят отсюда. Эти три года, несмотря на болезнь Терезы и неустроенность их быта, они жили спокойно, обретя после тяжелейшего периода жизни нечто вроде передышки.

Алкоголь, наркотики, проституция… Тереза прошла по 1990-м годам как по темному коридору. Она делила свои принадлежности наркоманки — шприцы, вату, соломинку для нюхания — с другими несчастными. И так, между делом, подхватила этот гнусный гепатит…

В то время Терезу преследовали социальные службы, решившие забрать у нее дочь, чтобы поместить в приемную семью. Эви, чтобы остаться с матерью, проявила себя удивительным образом. Девочка сумела самостоятельно и по-взрослому организовать их жизнь. Сколько Эви помнила себя, именно она всегда была взрослой в их семье. Ей, и только ей, Тереза в минуты просветления вручала часть заработка, боясь растратить его на героин. Эви делала покупки, платила по счетам, решала проблемы с соседями. Именно она в конце концов смогла вытащить мать из преисподней наркотиков.

Так Эви стала матерью своей матери.

— Подъезжаем, — предупредила Кармина, встряхивая Эви. — Возьми свои вещи.

Эви открывает глаза и хватает с заднего сиденья свой рюкзак.

Машина направляется на бульвар Лас-Вегас. Сейчас глубокая ночь.

В обилии неоновых огней сверкающие фасады отелей состязаются друг с другом в грандиозности. Огромный силуэт «Оазиса», освещенный морем огней, затягивает допотопный «Понтиак» — на подземную стоянку, отведенную для служащих.

«Оазис» — это три тысячи комнат, четыре бассейна, торговый пассаж — поистине фараоновский размах! Здесь все чрезмерно: сад из тысячи пальм, который пересекает речка; мелкопесчаный пляж; зоопарк, где резвятся львы и белые тигры; ледовое царство, где томятся ожиревшие пингвины; а в аквариуме на сто тысяч литров можно даже содержать дельфинов.

В комнатах — мрамор от пола до потолка, художественное оформление и внутреннее устройство по фэн-шуй, а плазменные экраны — даже в туалетах.

Для безупречного функционирования этой махины требуются тысячи «невидимок»: горничные, мойщики окон и полов, всякого рода обслуживающий персонал.

Эви — одна из этих «невидимок». Каждый раз у нее разные задания. Сегодня она с бригадой Кармины моет служебные лестницы. Тяжелейший труд: тридцать этажей, согнувшись, с неразлучной щеткой в руке. И так в течение долгих часов…

Два часа ночи

А380 продолжает свой полет по расписанию, рассекая облака, висящие в небе над Скалистыми горами.

Марк ступил на огромную лестницу, соединяющую два этажа. Он дошел до середины верхней палубы, где находилась «Флоридита», уютный бар — гордость авиакомпании. Успокаивающая музыка, замысловатое освещение, глубокие кожаные кресла, обитые кожей диванчики — все способствовало созданию тихой и особой атмосферы. В этом роскошно оборудованном уголке легко забыть, что находишься в самолете.

Марк устроился на одном из высоких табуретов, расположенных по периметру бара полукругом. За стойкой усатый негр щеголял своей прической в стиле афро а ля Джексон, делающей его вылитым Исааком, барменом из «Веселого морского путешествия».[49]

— Двойной виски, льда не надо, — заказал Марк.

Ему стало лучше. При одной только мысли, что он скоро сможет выпить спиртного, ему стало лучше.

Как только Исаак поставил перед ним напиток, Марк позволил себе роскошь оттянуть время, прежде чем сделать первый глоток.

Он огляделся. Пассажиров в баре становилось все больше и больше. Рядом с ним села молодая женщина несколько вызывающего вида. В ожидании официанта Элисон покачивала головой в такт музыке, представлявшей собой нечто среднее между электро[50] и босса-новой.[51]

— Что вам принести, мисс? — спросил бармен.

— Дайкири, пожалуйста. Без сахара с соком грейпфрута, чуть-чуть.

Элисон взглянула на Марка и встретилась с ним взглядом.

— Это называется «Специальный от Хемингуэя», — уточнил доктор.

— Что?

— Коктейль, который вы только что заказали, горький дайкири, его придумал Эрнест Хемингуэй.

Поскольку Элисон не реагировала, он посчитал нужным уточнить:

— Хемингуэй, писатель.

— Я знаю, кто такой Хемингуэй, спасибо!

— Простите, — сказал Марк. — Я не хотел обижать вас.

— Нет, это я, я как раз…

Под влиянием плохо поддающегося контролю волнения Элисон прервала свои объяснения и отвернулась.

Заинтригованный, Марк посмотрел на нее более внимательно: волосы цвета суицидной блондинки, стройный силуэт, походка проститутки по вызову…

Когда она наклонилась, чтобы взять свою сумку, он заметил у нее в ложбинке на спине деталь татуировки и узнал буддистский символ — колесо закона.

— С вами все в порядке, мисс? — поинтересовался он.

— Нормально, — заверила его Элисон. — Это из-за того, что вы упомянули Хемингуэя, он был любимым писателем моего отца.

Она посмотрела Марку прямо в глаза, и вдруг ей стало хорошо. От этого человека исходил какой-то странный магнетизм, сотканный из тепла и человечности. Она прониклась к нему доверием и продолжила:

— Мой отец умер несколько дней назад, — заговорила она. — Он покончил жизнь самоубийством.

— Мне очень жаль.

— Выстрелил из охотничьего ружья, как…

— …как Хемингуэй, — закончил Марк.

Элисон молча кивнула головой.

— Меня зовут Марк Хэтэуэй.

— Элисон Харрисон.

Поколебавшись более минуты, Марк наконец осмелился задать вопрос, который мучил его:

— Почему половина пассажиров этого самолета смотрит на вас, Элисон?

Молодая женщина ответила, смутившись:

— За последние годы многие видели меня в газетах. В конце концов, газеты читают многие…

— Да?

— Держу пари, что вы уже натолкнулись на мою фотографию в прессе. Иначе вы, наверное, были бы единственным, кто…

— Я не открывал газеты в течение пяти лет, — сказал врач.

— Правда?

— Да.

Элисон посмотрела на него с любопытством.

Марк в свою очередь взглянул на нее и почувствовал, что этой молодой женщине необходимо кому-то поведать о себе.

— Пожалуйста, Элисон, расскажите, что произошло за эти пять лет.

Элисон Харрисон задержана в Дубае. У нее нашли наркотики

(«Ассошиэйтед Пресс», 11 сентября 2002 г.)

Самолет, летящий рейсом 714, испытывал сильную тряску над морем облаков.

Во власти тревоги Марк, не теряя времени, добрался до своего места. Как он мог оставить дочь без присмотра более чем на полчаса?! На одно мгновение он почувствовал, как его охватывает паника. А что, если вместо Лейлы там окажется пустое место?! Протискиваясь вперед, он в спешке сшиб с ног несколько человек. А что, если его ребенок вновь исчезнет по его вине?! Преодолевая узкий проход, Марк ощутил, что пол качается под его ногами. А что, если…

Он остановился как вкопанный в нескольких метрах от своего места. Лейла сидела на своем месте с фломастером в руке: повернувшись лицом к Эви, она с гордостью показывала свой рисунок девушке.

— Все хорошо? — поинтересовался Марк, садясь.

— Очень хорошо, — подтвердила Эви, кивая головой.

Марк наклонился к дочери:

— Мне можно посмотреть, что ты нарисовала? — спросил он, погладив девочку по волосам.

Безмолвная Лейла сдвинула руки со столика, чтобы отец мог посмотреть ее рисунки.

Девочка раскрасила несколько страниц блокнота. Работая психиатром, Марк неоднократно использовал метод рисования, чтобы помочь пациентам раскрепоститься. Раньше у него был настоящий дар расшифровывать и анализировать их.

Рассматривая внимательно работы дочери, он почувствовал истинное облегчение: рисунки, выполненные яркими цветами, пестрели бабочками, звездочками и цветочками. Хотя он уже давно не практиковал, и так было ясно: картинки Лейлы не были творением ребенка, перенесшего глубокую травму.

— Это очень красиво, моя дорогая, — похвалил он ее.

Марк уже было собирался положить листки на столик, как вдруг что-то привлекло его внимание — геометрическая форма, настойчиво повторявшаяся на всех рисунках и которую он первоначально принял за цветок или звезду.

Этот символ являл собой колесо закона. Закона судьбы человека, смысл которого ничто не может изменить. Закона вечного возобновления: рождение, смерть, возрождение…

Эту же эмблему он видел недавно в виде татуировки в ложбинке на спине Элисон! То самое колесо, которое всегда завораживало Коннора, с его восемью спицами, предназначенными указать человеку дорогу к свободе от страданий.

— Почему ты рисуешь ЭТО, дорогая? — забеспокоился Марк, глядя Лейле прямо в глаза.

— Я не знаю, — спокойно ответила девочка.

Марк был потрясен. Лейла ответила ему!

ОНА ГОВОРИЛА!

Он действительно не ослышался или его сознание опять играет с ним злую шутку?

— С тобой все хорошо, дорогая? — спросил он, опасаясь не получить ответа.

— Я просто хочу немного поспать, а со мной все в порядке.

Марк почувствовал, как с него свалился груз, но не знал точно, что ему дальше делать. Начать задавать множество вопросов дочери? Но нет, он должен быть осторожным, нельзя давить на нее.

— Какой большой самолет, правда? — заметила Лейла, улыбаясь.

— Да, — подтвердил Марк, отвечая ей улыбкой. — Он самый большой в мире.

— Он быстро летит?

— Очень быстро.

— Что-то не видно! — заметила она, наклоняясь к Эви, и взглянула в иллюминатор, чтобы прикинуть скорость.

— Да, — согласился Марк. — Кажется, что мы не движемся над облаками, и все же мы летим очень быстро, почти тысяча километров в час. Оптический обман.

— Оптический обман?

— Это значит, что внешние признаки иногда обманывают нас, — объяснил он.

— Да?

Она, казалось, немного подумала над этой фразой, а затем заговорила о другом:

— А можно мне эскимо?

— Конечно. Стюардессы обязательно принесут нам, как только выйдем из турбулентности.

— Я бы съела шоколадное с миндалем, — поведала ему девочка самым серьезным образом.

— Хороший выбор.

— Это от Хааген Дас, — уточнила она.

— Ты думаешь?

— Клянусь, я видела их в витрине, когда мы приехали. И учти, это никакой не оптический обман.

Лейла подарила ему улыбку, очень гордясь своим удачным ответом.

Марк чувствовал, что возвращается к жизни. Его дочь была такой, какой он знал ее прежде: живой, полной жизни и здравого смысла.

И вновь в нем поселилась надежда, безумная надежда: «А вдруг все станет как раньше?!» Но сначала ему нужно выяснить причины внезапного бегства Николь… и — непременно! — что случилось с Лейлой. Его дочь внезапно заговорила. Нужно воспользоваться этим и поспрашивать ее, но не надо торопиться.

— Ты не хочешь рассказать мне, что с тобой произошло? — спросил он ласково, наклоняясь к ней.

— Что со мною произошло, когда я была маленькая?

Он кивнул в знак согласия.

— Тебе больше нечего бояться. Ты вновь будешь с мамой, увидишь свой дом, свою комнату, свою школу. Все будет как раньше, но сначала — скажи мне, где ты была эти годы и, самое главное… с кем.

Лейла открыла рот и хотела сразу же ответить, но вдруг спохватилась и задумалась. Когда девочка наконец решилась продолжить, Марка поразила новая молния:

— Тебе нужно спросить об этом маму.

Ему стало дурно.

— А мама знает, что с тобой случилось?

— Да, — кивнула головой Лейла.

— Нет, — сказал Марк, — ты ошибаешься.

— Это правда, — заверила Лейла, недовольная тем, что ей не поверили.

— Ты уверена?

— Конечно, — сказала она решительно.

Марк как будто из-под воды услышал свой голос:

— А ты видела маму в течение этих пяти лет?

— Конечно, я видела ее часто.

— Как это: ты видела ее часто?

Лейла с нежностью взглянула на отца. Ее глаза блестели.

Она сказала:

— А сейчас я хотела бы поспать, папа. Ошарашенному Марку понадобилось несколько секунд на то, чтобы прийти в себя, прежде чем он произнес:

— Разумеется, дорогая, отдохни.

Он нажал на кнопку, чтобы опустить кресло. Лейла расслабилась, закрыла глаза и стала засыпать, убаюканная рокотом двигателей.

Марк погрузился в пучину жестоких раздумий. Насколько можно верить девочке? Несмотря на видимую безмятежность, Лейла пережила тяжелую травму, связанную с похищением. Ее слова, возможно, и содержали часть правды, но мозг Марка отказывался верить, что Николь прямо или косвенно была причастна к похищению собственного ребенка.

Лейла крепко спала.

Марк глядел на нее с нежностью и даже невольно стал дышать с ней в едином ритме. Тихо-тихо он гладил ее волосы, отводя от ушка зацепившуюся за него прядку волос. Лейла унаследовала черты Николь и взгляд Марка. Это как раз то, чего желали все родители: улыбку матери и взгляд отца.

И все же…

Марк знал, что это неправда, по той простой причине, что он не был биологическим отцом Лейлы.

Десять лет назад, когда он познакомился с Николь, она была на ранней стадии беременности и только что рассталась с дирижером французского оркестра Даниэлем Гревеном. Шестидесятилетний маэстро — блестящий, образованный, признанный во всем мире музыкант — был известен еще и тем, что заводил романы с женщинами, играющими в оркестре под его управлением. Его интрижка с Николь продлилась всего несколько недель, но, к его удивлению, инициатива прервать отношения на этот раз принадлежала женщине…

Когда Николь узнала, что беременна, то, неожиданно для себя, решила оставить ребенка, Гревена же оставить в неведении.

Ее встреча с Марком полностью перечеркнула прошлое. Марк любил и воспитывал Лейлу как свою собственную дочь. Он гладил живот Николь, прислушиваясь к первым шевелениям, он держал руку Николь во время родов. Он был там, где первый вздох, первые шаги, первые слова. Счастье быть отцом мгновенно предало забвению истинное происхождение Лейлы. Вместе с Николь они решили, что никто никогда об этом не узнает.

Это был их секрет. Это была их любовь. Это был их ребенок.

Они никогда и никому не рассказывали об этом. Ни Коннору, ни даже полицейским, вывернувшим наизнанку их жизнь во время следствия по делу о похищении Лейлы. Гревен умер от сердечного приступа в конце 1990-х. Со временем секрет утратил свое значение, а потом и вовсе перестал существовать.

Потому что не кровные узы выплетают ткань семейных отношений, а одна только любовь.

Сидя перед иллюминатором, Эви не пропустила ни единого слова из беседы Марка с дочерью. Она невольно бросала частые взгляд в направлении доктора. Мало что зная о нем, она ощущала смятение в душе этого человека, его тесную связь с дочерью. Она чувствовала, что он растерян, сломлен переживаниями, догадывалась, что несколько лет назад он был совершенно другим.

— Спасибо, что присмотрела, — сказал ей Марк, указывая на Лейлу.

— Ну что вы, не за что.

— Мне кажется, что я должен кое-что тебе объяснить.

Охваченная любопытством, Эви повернулась к Марку, и в нескольких словах он изложил ей суть истории с момента похищения Лейлы пять лет назад до ее таинственного появления.

— Я хотел бы знать, моя дочь рассказала тебе что-нибудь в мое отсутствие?

— Немного…

— То есть?..

— Ну, она задала мне только один вопрос.

— Какой?

— Она хотела знать, что случилось с моей мамой.

— И что ты ей ответила?

На месте площадки, где раньше стояли автофургоны, разворачивается стройка. Вокруг полная темнота. Только с десяток прицепов остались еще на территории, занимая места незаконно.

В жилище семьи Харпер горит свеча. Этим вечером Эви не работает. Растянувшись на диване, она листает старый журнал, втихомолку слушая радио. Ее мать спит рядом. Перед ней — заставленный лекарствами ночной столик из клееной фанеры. Эви борется с зевотой и готовится лечь, как вдруг в комнате раздается звонок. Это ее мобильный, работающий по карте предварительной оплаты, которую она бережливо расходует.

— Алло?

Звонят из больницы. Доктор Крэйг Дэвис, координатор графика по трансплантации печени, сообщает хорошую новость: есть трансплантат, появилась возможность сделать ее матери операцию. Нужно приехать немедленно!

Одно мгновение — и Эви у постели матери:

— Мама! Проснись, мама!

Тереза с трудом поднимается на ноги, Эви в нескольких словах объясняет ей ситуацию и помогает собраться. Не прошло и пяти минут, как они уже у фургона ближайшей соседки.

— Это мы, Кармина! Нам нужна твоя машина, срочно!

После бесконечного ожидания дверь наконец открывается, и кто-то выходит. Не их подруга, а ее муж Родриго, который встречает их потоком ругательств:

— Pero qué coňo pasa? Esta gente siempre jodiéndome…[60]

На Эви это не производит никакого впечатления, она с вызовом смотрит на мексиканца. Подумаешь, ругательства на испанском, она их знает не меньше его! После обмена любезностями Родриго, пытаясь загладить свое не слишком пристойное поведение, все-таки соглашается их сопровождать. Вот они, все вчетвером, в старом «Понтиаке Фаерберд» 1969 года, с прогнутыми сиденьями и выхлопной трубой, намного выше нормы загрязняющей атмосферу. Машина выписывает кренделя. Раз десять она чуть не разносит тротуар, защитный барьер. Десять — это как раз то количество бутылок «Короны»,[61] которые Родриго выпил, прежде чем сесть за руль…

К счастью, все благополучно добираются куда следует — до паркинга больницы. Бывают вечера, когда удача на нашей стороне.

Хоть бы и дальше было так!

Эви и Тереза проходят в вестибюль. Доктор Крэйг Дэвис лично ожидает их в приемном отделении.

— Нужно действовать быстро! — объявляет он, входя с ними в лифт.

Специалист по биомедицине, заведующий распределением органов, позвонил в больницу только поздно вечером.

А на самом деле все началось в середине второй половины дня: супружеская пара, ехавшая на мотоцикле по дороге из Эппл-Вэлли, попала в аварию. Оба были в защитных шлемах и ехали не очень быстро. Мужчина отделался легко. Его жена пострадала гораздо сильнее — черепно-мозговая травма. «Скорая помощь» отвезла ее в реанимацию больницы в Сан-Бернардино. Там сделали все для ее спасения. Но было уже слишком поздно. Смерть мозга врачи установили довольно быстро, но потребовалось еще какое-то время, чтобы уговорить семью дать разрешение на забор органов. Ведь всегда верится в чудо. Врач постарался объяснить мужу, что если мозг погиб, все функции нервной системы разрушаются. Мужчина слушал его, держа руку своей жены, но не понимал, что ему говорили. Она еще дышала, хотя и искусственным путем. Кожа была еще теплой, было слышно, как бьется ее сердце. И все-таки это была уже не жизнь.

А всего лишь иллюзия.

В конце концов муж уступил — около девяти часов вечера, когда он решил, что единственный способ продлить ей жизнь — это, быть может, дать ей возможность жить в других. Немедленно бригада медиков изъяла сердце, легкие, поджелудочную железу, кишечник, чтобы отправить их в разные города страны: Лос-Анджелес, Сан-Диего, Санта-Барбару…

А печень поместили в стальной контейнер, погруженный в ледник с толченым льдом для поддержания определенной температуры. Охлаждаемую камеру на вертолете доставили в Лас-Вегас.

Тереза была первой в листе ожидания. Этот трансплантат она прождала более двух лет. Нехватка органов для пересадки, а также редкая группа крови затянули срок ожидания. Еще месяц-другой, и болезнь унесла бы ее…

— Операционный блок только что освободился, — объясняет Крэйг Дэвис. — Мы сможем прооперировать вас через час, и как раз за это время проведем биологическое исследование.

— Я бы хотела, чтобы со мной осталась моя дочь, — просит Тереза.

— Она может побыть с вами до момента поступления в операционный блок, — соглашается врач, сопровождая пациентку в отдельную комнату.

Все идет своим чередом: медсестра берет кровь, анестезиолог проводит беседу и уверяет: «Вы почувствуете себя словно заново родившейся». Потом — предоперационный душ с бетадином, и — ожидание.

Эви витает в облаках. Страх потерять мать, от которого у нее долгие годы скручивало в тугой узел живот, мало-помалу рассеивается. Она физически чувствует, как что-то в ней высвобождается. Сегодня вечером она страстно верит, что все пройдет хорошо.

В трансплантат она верила всегда. Месяц за месяцем она следила за форумами и сайтами, чтобы понять истинную природу болезни матери. Она знает: операция — это последнее, что может вылечить мать. Конечно, при пересадке гепатит не исчезнет как по волшебству. Существует риск заражения пересаженного органа вирусом, но статистика выживаемости по отдаленным результатам демонстрирует очень высокие показатели.

Последние недели Эви несколько раз посещала церковь в Риверсайде.

Тайком.

Впервые за долгие годы она молилась.

Что еще можно сделать, если нет другого выхода?

Когда она была маленькая, то находила утешение, уверяя себя, что ангел-хранитель присматривает за ней. Потом, когда Эви повзрослела, она больше ни во что не верила. Ни в ангелов, ни в богов, ни в карму.

С некоторых пор она вновь задается вопросами.

Часто у Эви возникает впечатление, что ее преследует какой-то рок. Ей кажется, что ее прошлое и будущее были давно предопределены и записаны в одну большую книгу судьбы…

Истек час после визита анестезиолога.

Потом час с четвертью.

Почему так долго?!

Опять она чувствует, как в животе завязывается узел. Передышка была так коротка. Когда доктор Дэвис в сопровождении медсестры наконец возвращается в комнату, Эви инстинктивно догадывается, что новости будут плохие.

— Мы получили результаты ваших анализов, Тереза, — говорит он с досадой.

Эви потрясенно смотрит на врача, который машет перед глазами матери листком бумаги.

— Вы совсем недавно пили алкоголь! — горячится Дэвис. — И вы знаете, что это аннулирует договор!

В течение нескольких секунд фраза словно повисает в воздухе…

Этого не может быть.

Подавленная Эви поворачивается к матери.

— Я совсем ничего не пила, доктор, — клянется Тереза ошеломленно.

— Мы провели исследования по двум разным образцам. И по каждому из них — результат положительный. Тереза, вы нарушили контракт, который гласит: строгое, по меньшей мере, шестимесячное воздержание от алкоголя до трансплантации. Вы взяли на себя обязательства.

— Я ничего не пила, — вновь защищается Тереза.

Но врач ее больше не слушает.

— Вызовите следующего по списку, — приказывает он медсестре. — Нельзя потерять орган.

— Я не лгунья, — негодует Тереза.

На этот раз она смотрит на Эви, а не на Дэвиса Крэйга. Это свою дочь, а не его, она старается переубедить. Тереза понимает, что бой с врачом уже проигран. А впрочем, она никогда не доверяла этой истории с пересадкой. Она чувствует, что скоро умрет, но ей необходимо сохранить доверие Эви.

— Клянусь тебе, я не пила, дорогая моя, — говорит она, вставая с кровати.

Потрясенная Эви отступает назад.

— Эту фразу ты повторяла мне, наверное, сто раз с тех пор, как мне исполнилось три года, мама…

— Ты права, но на этот раз…

— Я тебе больше не верю.

— На этот раз это правда.

— Почему ты все испортила, мама? — спрашивает она в слезах.

— Дорогая… — начинает Тереза, протягивая к ней руку.

Но дочь грубо отталкивает ее.

— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — выкрикивает Эви, убегая прочь.

Сегодня

В самолете

13 часов 45 минут

Ветры и дожди не щадят кладбище в Маунтин-Вью.

Гроб Терезы Харпер только что опустили в землю. Вокруг пустынно. Священник давно уехал из этих мест. Только Эви и Кармина стоят у могилы, печально склонив головы.

Молния полосует небо, и тут же раздается гром.

— Я подожду тебя в машине, — предлагает Кармина.

А дождь все усиливается.

Оставшись одна, Эви встает на колени перед могилой и вытирает слезы ярости, текущие по ее впалым щекам. Девушка не видела мать с той самой размолвки в больнице два месяца назад. Без операции Тереза прожила всего несколько недель. Конечно, рак, алкоголь, наркотики убили ее, это был ее образ жизни — сгорать, а не жить. Но именно сейчас Эви не может отделаться от чувства вины. Когда она возвращается на стоянку в промокшей одежде, ей очень холодно, ее бьет озноб…

Спрятавшись под зонтик, женщина смотрит на приближающуюся к ней Эви. Она наблюдала церемонию издали, не осмелившись участвовать в ней. Ее серый плащ, брючный костюм и модная стрижка придают ей вид благополучной дамы, хотя заметно, что ей нездоровится. Она открывает багажник темно-серого автомобиля, достает платок и протягивает его девушке, когда та подходит к ней.

— Вытри слезы, а то можешь заразиться смертью, — советует она. В ее голосе проскальзывает легкий итальянский акцент.

Удивленная Эви принимает из ее рук чистую ткань и не отказывается от предложения укрыться от дождя под широкими полями ее зонтика. Вытирая лицо, она внимательно всматривается в свою собеседницу и делает заключение, что она слишком «шикарная», чтобы быть подругой матери.

— Меня зовут Мередит Де Леон… — произносит женщина.

На секунду запинается, а затем заканчивает фразу:

— …это я убила твою мать.

— Год назад мне поставили диагноз «рак печени».

Мередит и Эви сидят одна против другой в кафе «Хевен» на краю дороги, ведущей к кладбищу. Перед ними дымятся чашки обжигающего чая.

— Болезнь прогрессировала, и вскоре стало очевидно, что только трансплантация может спасти меня. К несчастью, у меня нулевая группа крови, для которой срок ожидания самый долгий.

— Та же, что у моей матери, — говорит Эви.

Мередит кивает головой, соглашаясь с ней, и продолжает:

— Два месяца назад ранним вечером доктор Крэйг Дэвис позвонил нам. Я и Поль, мой муж, мы неоднократно встречались с ним во время моих визитов в больницу. Он объяснил, что имеется соответствующий трансплантат, но все не так просто.

— И что же было не так просто?

— Твоя мать, она была передо мной в списке на получение…

Эви вдруг почувствовала леденящий душу холод, хотя в ее сознании срабатывает блокировка, не дающая ей осознать весь ужас произошедшего.

— Крэйг Дэвис в разговоре с нами ясно дал понять, что, если мы готовы предпринять некоторое «финансовое усилие», он сможет вычеркнуть твою мать из листа ожидания.

Застывшая от ужаса Эви наконец поняла: анализы крови Терезы были фальсифицированы, для того чтобы заставить поверить в то, что она продолжала пить!

В ее голове ясно звучит мольба матери, которая пытается оправдаться:

— Я НЕ ЛГУНЬЯ!

— КЛЯНУСЬ ТЕБЕ! Я НЕ ПИЛА, ДОРОГАЯ.

Ее мать сказала правду, а Эви ни на секунду не поверила ее словам…

Лицо Мередит искажает гримаса страдания, но она решила пройти свой крестный путь до конца:

— Сначала я отказалась. Мне это было отвратительно. Но я ждала так долго, а органов было так мало… И, в конце концов, я дала согласие. На этой стадии заболевания я уже не вставала с постели, ужасно страдая от боли, я была скорее мертвой, чем живой… Поль хорошо зарабатывает. После переговоров Дэвис и он договорились насчет суммы в двести тысяч долларов. Но до самого конца Поль предоставлял мне свободу выбора. И я сделала то, чего не пожелаю никому…

Мередит замолкает и погружается в свои мысли, будто вновь переживает те мучительные моменты.

— Я очень хотела бы сказать тебе, что сделала это ради моих детей, — признается она. — Но это было бы неправдой. Я сделала это, потому что боялась умереть. Вот и все.

Мередит откровенна. Это мучило ее с самого момента операции.

— Иногда жизнь ставит нас в такие ситуации, из которых мы можем выпутаться, только отказываясь от общепринятых ценностей, — заключает она, как будто для самой себя.

Эви зажмуривает глаза. Слеза стекает по ее щеке, но она не пытается смахнуть ее.

Мередит в последний раз решается заговорить:

— Если ты захочешь обратиться в полицию, я повторю все, что рассказала тебе, и отвечу за свой поступок. Теперь выбор за тобой.

Она встает из-за стола и уходит.

Старинный «Понтиак» Кармины останавливается перед автовокзалом. Эви хлопает дверцей автомобиля, берет в багажнике чемоданчик и рюкзак. Автобус «Грейхаунд»[62] на Нью-Йорк вот-вот отправится. Продав жалкие пожитки матери, Эви удалось выручить всего двести долларов: как раз чтобы оплатить дорогу до Манхэттена.

Крэйг Дэвис теперь работает там.

Вначале она искала его в Лас-Вегасе, но негодяй покинул Калифорнию и поселился на Восточном побережье сразу же после смерти ее матери.

— Ты уверена, что хочешь уехать? — спрашивает Кармина, провожая ее до остановки автобуса.

— Конечно.

Всю свою жизнь толстая мексиканка недоверчиво относилась к чувствам. Она воспитывает детей в строгости и терпеливо создает вокруг своего мирка защитный кокон, помогающий ей казаться невозмутимой при любых обстоятельствах.

— Береги себя, — говорит она, слегка потрепав девушку по щеке. Этим жестом, по ее мнению, она в высшей степени выражает свою привязанность.

— О'кей, — отвечает Эви, залезая в автобус.

Они обе знают, что никогда больше не увидятся. Кармина протягивает ей багаж и в последний раз машет рукой.

Эви только потом обнаружит в своем рюкзаке триста долларов, которые мексиканка сунула ей в рюкзак.

Наконец автобус отправляется.

Сидя в автобусе, Эви прислоняет голову к окну. Она в первый раз покидает Вегас.

Через несколько часов она будет в Нью-Йорке.

Тогда она сделает то, что ей кажется справедливым.

Она убьет Крэйга Дэвиса.

— Что же было потом?

И вдруг раздался звуковой сигнал, оповещающий о выходе из зоны турбулентности. Эви моментально вышла из состояния какого-то помрачения, в которое она погрузилась, рассказывая свою историю.

— Что произошло в Нью-Йорке? — настаивал Марк. — Ты нашла убийцу своей матери?

— Я…

Девушка замолчала.

Удивленная тем, что она так распахнула свою душу, теперь она засомневалась: а стоит ли идти дальше? Она знала этого человека всего несколько часов. Как она могла открыть ему свои самые сокровенные тайны, она, которая обычно никому не доверяла! Его взгляд, поведение и умение слушать, казалось, говорили о том, что он сочувствовал ей, а его трогательное участие лишало ее душевного равновесия. Внезапно ощутив опасность, она придумала, как избежать его влияния.

— Мне нужно в туалет, — сказала она (отличная отговорка).

Марк понял, что потерял контакт с Эви. Он приподнялся с сиденья, пропуская девушку, и с сожалением посмотрел ей вслед.

Ее рассказ взволновал и потряс его, сразу же напомнив его собственное детство. И Коннора.

Он еще раз взглянул на свою дочь. Под рокот моторов она крепко спала, склонив голову к свету, льющемуся из иллюминатора.

Теперь самолет спокойно продолжал путь. Зажглась зеленая лампочка, указывая пассажирам, что можно пользоваться мобильными средствами связи. Система GSM, встроенная в корпус самолета, позволяла получать звонки и отправлять смс. Марк с удивлением увидел, что половина пассажиров бросилась к своим телефонам и лихорадочно стала набирать номера своих электронных абонентов. Он тяжело вздохнул. За три года общественные средства коммуникации явно продвинулись вперед. Скоро все захотят трансплантировать себе постоянный наушник и будут перезваниваться, когда спят, мечтают, занимаются любовью. Еще никогда люди так много не общались и так мало слушали друг друга. Проклиная нынешнее время, он, однако, вспомнил, что взял с собой телефон Николь и нащупал его в куртке. И вот парадокс — сделал то же самое, за что несколько секунд назад осуждал других! Сообщений не было, но были пропущенные звонки с одного и того же неизвестного ему номера. Со дня отъезда он несколько раз пытался связаться с женой в Нью-Йорке. Безуспешно. Видимо, Николь не вернулась в их квартиру, и он совершенно не представлял себе, где она могла находиться.

И все же он попробовал позвонить по этому номеру.

Один гудок, два. Потом подключился автоответчик.

— Здравствуйте, вы позвонили…

Сообщение внезапно прервалось, и Марк не успел определить абонента.

— Марк?

Он тотчас узнал голос своей жены.

— Николь? Это я.

— С тобой все в порядке?

— Но где ты? Я схожу с ума от беспокойства.

— Я… я не могу сейчас долго разговаривать с тобой, милый.

В голосе жены угадывалось сильное напряжение и глубокое волнение. И, несмотря на гнев, охвативший его, первой непроизвольной реакцией Марка было успокоить ее относительно здоровья их дочери.

— Лейла со мной. С ней все нормально. Она разговаривала со мной.

Услышав свое имя, девочка открыла один глаз и стала тереть веки, зевая.

— Ты поздороваешься с мамой? — предложил Марк, протягивая ей телефон.

— Нет, — ответила ему Лейла.

Удивившись, Марк попробовал еще раз:

— Дорогая, скажи что-нибудь маме, ей будет приятно.

— НЕТ! — повторила она решительно, отталкивая телефон.

Оторопев от неожиданности, Марк несколько секунд пристально смотрел на дочь, пока Николь не заявила ему:

— Послушай, Марк, я сейчас должна попрощаться.

— Подожди! Почему она не хочет с тобой говорить?

— Я знаю, что произошло с Лейлой, — призналась Николь.

Признание прогремело как выстрел.

— Что ты такое говоришь? — задохнулся Марк.

Ярость и отчаяние разом охватили его, пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Ты знала, что она жива?

— Мне жаль, — извинилась она.

— Но что же все-таки происходит, черт возьми? Ты, наконец, скажешь мне правду?!

— Ты не должен на меня сердиться.

— Я чуть не погиб от горя! — взорвался он. — Все эти годы ты наблюдала, как я шел ко дну! Ты видела, как я метался, и ты знала, что она жива?

— Это не то, что ты думаешь, Марк. Я…

«НУ, ХВАТИТ».

В глубине раздался голос мужчины, прерывающий его жену.

— Кто этот тип? — спросил Марк.

— Это не так просто… Я…

«ЗАКАНЧИВАЙ, НИКОЛЬ!» — приказал голос.

— Кто с тобой? — заорал Марк.

— Это не то, что ты думаешь, — повторила она.

«ДОСТАТОЧНО, ИЛИ ТЫ ВСЕ ИСПОРТИШЬ!»

— Я люблю тебя, — только и сказала она.

И на этом все закончилось.

Застыв на месте, глядя в пустоту, Марк не мог сдвинуться с места. Прошло десять минут после краткого общения с Николь. Он еще раз набрал номер, но на этот раз к его звонку не подключился даже автоответчик. Жена лгала ему насчет их дочери. Ужасная ложь. Это хуже всего. В первый раз губительное сомнение закралось в его душу. А знал ли он по-настоящему свою жену? С недавних пор у него один за другим возникали вопросы. Но ответов на них не было.

Сначала журналист, которого он отвадил в аэропорту, затем его собственная дочь…

Казалось, они предостерегали его от Николь, но он не прислушался к их предостережениям.

Марк не знал, как быть. В его голове, душе произошел душевный перелом. Всего только двое суток назад он обитал на улице, бродил растерянно по подземельям города, выживая только за счет спиртного.

Охваченный радостью от того, что Лейла нашлась, он посчитал, что выберется из этой ситуации сам. Ему легко удалось совладать с delirium tremens,[64] но его мир опять развалился, его хрупкая победа разбилась о новый удар судьбы.

Марк сцепил начавшие дрожать руки. Он покрылся потом и начал задыхаться.

Ему нужно было встать.

Марк резко поднялся, его взгляд упал на Лейлу, которая опять заснула. Ее дыхание было ровным и спокойным, лицо залито белым светом солнца. Этого было достаточно, чтобы успокоиться.

Он понял: только дочь может спасти его. Лейла была нужна ему, так же как и он ей. Пока Марк был с ней, он каким-то образом защищал ее, а она его.

Эви, склонившись над раковиной в туалете, извергала из себя скудный завтрак, съеденный несколько часов назад. С самого утра ее преследовала противная тошнота, а во время путешествия стало еще хуже. Впрочем, неприятностей со здоровьем за последнее время у нее хватало: головокружение, головные боли, шум в ушах… Не говоря уж об этой чрезмерной чувствительности, от которой она становится столь ранимой…

Эви встала, вытерла рот, плеснула водой в лицо. Увидев себя в зеркале, она ужаснулась. Колющая боль охватила лоб, она почувствовала, как в висках пульсирует кровь. Ограниченное и душное пространство маленькой комнаты вызвало в ней чувство клаустрофобии. Срочно выйти, иначе она потеряет сознание! В голове за доли секунды пролетели десятки образов. Воспоминания, страхи, несколько радостных моментов, тут же погасших. На краткий миг ей показалось даже, что она слышит шепот…

Она собралась было покинуть это место, как внезапно почувствовала зуд на плече и принялась сквозь майку расчесывать его. Это не только не помогло, но еще усилило неприятное ощущение, вскоре перешедшее в боль. Почти помимо своей воли, она расчесалась до крови, внезапно обезумев от этого незнакомого ощущения. Когда она спустила рукав, то заметила фиолетовую метку, появившуюся на ее левом плече.

Девушка изогнулась, чтобы разглядеть в зеркале странное клеймо, которое проступило у нее на плече в виде татуировки.

На высоте более двенадцати тысяч метров рейс 714 продолжал выполнять маршрут на Нью-Йорк, проносясь над обширными равнинами, словно гигантская птица.

Эви закрыла дверь туалетной комнаты, потрясенная тем, ЧТО ей только что пришлось пережить. Капли пота покрыли ее лоб, она прерывисто дышала, дрожа всем телом. Кто сделал эту татуировку без ее ведома?! Эта чертова отметина на плече странным образом походила на рисунки девочки, сидящей рядом с ней…

Эви, шатаясь, поднялась по лестнице и стала с трудом пробираться среди стюардесс, разносящих подносы с едой; пассажиров, разминающих ноги во избежание флебита, эмболии легких — этих новых «синдромов экономического класса», о которых СМИ прожужжали им все уши в бесчисленных репортажах.

Добравшись до своего ряда, Эви уселась на место, стараясь не разбудить Лейлу, и поблагодарила Марка за то, что он был так любезен и взял для нее поднос с едой.

— Что-то не так? — спросил он, увидев ее изменившееся лицо.

— Да нет, ничего, я просто устала, — заверила она, прекрасно зная, что его не обмануть.

— Я могу чем-нибудь тебе помочь?

— Вы не могли бы передать мне рюкзак?

Марк поднял ее завалившуюся под сиденье сумку. Застежка молнии была приоткрыта, и когда он приподнял рюкзак, из него что-то выскользнуло и упало на пол.

Марк наклонился. Это была книга в тисненом переплете с истрепанной обложкой и загнутыми страницами, явно читаная-перечитаная. Из чистого любопытства он не удержался и взглянул на название.

Он чуть не подскочил от удивления. Несколько лет назад Коннор написал эту книгу, чтобы изгнать демонов своего прошлого. Она представляла собой эклектическое произведение, которое по жанру можно было отнести к психологическому эссе или к воспоминаниям детства. На основе собственного опыта, а также наиболее эффектных сеансов терапии, проведенных им, Коннор подсказывал читателям пути избавления от страхов, объяснял причины их тревог, а также учил сопротивляться страданиям.

Опубликованная в маленьком издательстве и вышедшая в стандартном формате, книга не удостоилась ни рекламы, ни статьи в прессе. Однако благодаря слухам она все же нашла своих читателей и имела теперь многочисленных и верных последователей.

Марк вернул книгу. С фотографии размером в четверть обложки улыбался Коннор — в своей странной меланхоличной манере, которую Марк хорошо знал. Это непредвиденное столкновение «лицом к лицу» с образом друга привело Марка в волнение.

Они были родственные души. До его «схождения в ад» они все делали вместе. Почему он не позвонил ему, чтобы сообщить новости о Лейле? Почему он даже не подумал об этом?

— Это моя любимая книга, — пояснила Эви. — А вы ее читали?

— Она написана моим лучшим другом, — признался Марк.

— Вашим лучшим другом? Так это вы Марк, которого он так часто упоминает?

— Да, мы вместе выросли, в одном и том же квартале Чикаго.

— Я знаю.

— Почему ты сказала, что это твоя любимая книга? — поинтересовался Марк.

— Потому что она мне помогла. Глупо, конечно, так думать, но мне кажется, что она написана для меня.

— Это, несомненно, самый большой комплимент для автора, — заверил ее Марк.

— Но… я все время спрашивала себя… — начала Эви.

— Что?

— То, что он рассказывает в книге, — правда?

— Да, — подтвердил Марк.

Однако после паузы уточнил:

— Но это не вся правда.

Эви нахмурилась:

— То есть?

— Есть важные вещи, о которых Коннор не мог рассказать.

— Почему?

Марк посмотрел Эви прямо в глаза. Иногда он чувствовал, что способен понять человека за долю секунды. Сейчас, по крайней мере, он был в состоянии определить: можно ли ей доверять.

Она из наших, — успокоил его внутренний голос.

— Почему он не все рассказал? — настойчиво повторила Эви.

— Чтобы не попасть в тюрьму, — ответил Марк.

Квартал Гринвуд на чикагском Сауф-Сайде[66] — средоточие нищеты и насилия. На много километров растянулся безрадостный пейзаж: выщербленные тротуары, брошенные дома, каркасы обугленных машин, замусоренные пустыри. Магазинов почти нет: только несколько словно находящихся в осаде бакалейных лавок за железными решетками, один супермаркет, один банк и ни одной больницы. Процветают только ларьки, торгующие алкоголем.

Не останавливаясь на светофорах, под вой сирены «Скорая» влетает на стоянку службы неотложной помощи Чикагской пресвитерианской больницы. Коннор без сознания лежит на носилках, его немедленно обмывают водой, чтобы охладить обожженные участки. К его коже прилипли куски обгоревшей одежды, чтобы их удалить, потребуется наркоз. После интубации[70] врачи «Скорой помощи» под капельницами везут его в отделение для больных с тяжелыми ожогами. Там его передают доктору Лорене Мак-Кормик.

Она начинает первичный осмотр: пятьдесят процентов поверхности тела поражено: обе руки, обе ноги, вплоть до грудной клетки — сплошная рана. Нижняя часть шеи и правая рука затронуты также. Некоторые из ожогов — глубокие и сопряжены с опасностью для жизни. Каким-то чудесным образом огонь пощадил лицо.

Лорена и бригада врачей подключают Коннора к аппарату искусственного дыхания для поддержания общего обезболивания. Далее — курс лечения антисептическими ваннами и антибактериальными средствами. Но прежде ожоги покрывают стерильными компрессами, сменяемыми на протяжении всей ночи — для максимального увлажнения и обеззараживания.

Превращенный в мумию, обвешанный капельницами, обложенный компрессами Коннор с закрытыми глазами лежит в больничной тишине.

Лорена Мак-Кормик молча смотрит на него.

Этот мальчик годится ей в сыновья.

Время ее работы давно истекло, но она не может решиться покинуть палату. Мир вокруг нее кажется все более и более враждебным, бесчеловечным и жестоким. Ей только что исполнилось 44 года, и она знает, что никогда не станет матерью. И во всем виновата ее карьера, заменившая ей любовные свидания, а также вечный непреодолимый страх, что она не сможет защитить свое дитя в этом обезумевшем мире.

Она сидит, глубоко задумавшись, как вдруг дверь широко распахивается, и в палату врывается подросток.

— Можно мне увидеть его, это мой друг! — кричит Марк, а охранник, вбежавший следом, в три раза превосходящий его по весу чернокожий великан, хватает его за шею.

Лорена вмешивается и убеждает представителя службы безопасности отпустить молодого человека.

— Это мой друг! — повторяет Марк, протискиваясь к кровати Коннора.

— Где его родители? — спрашивает Лорена. — Ты знаешь их?

— У него нет родителей.

Лорена подходит к Марку.

— Я доктор Мак-Кормик, — объясняет она. — Это я лечила твоего товарища.

— Он умрет? — спрашивает Марк со слезами на глазах.

Лорена подходит к нему ближе и видит мольбу в глазах мальчика.

— Он умирает? — вновь повторяет Марк. — Скажите мне правду, пожалуйста.

— Он в критическом состоянии… — признается Лорена.

Она молчит несколько секунд, затем уточняет:

— …но, может быть, он поправится.

Она рукой указывает Марку на стул и приглашает сесть.

— Ты хочешь знать правду? Ну, тогда слушай: у твоего друга обожжено более половины тела. В течение двух дней мы продержим его на аппарате искусственного дыхания. Это означает, что он погружен в сон и не страдает. Он молодой и у него хорошее здоровье, у него нет ожогов дыхательных путей, и он не вдохнул токсичный газ. Это все — хорошие новости.

— А плохие?

— Существует опасность инфицирования ран. Когда у человека обожжена кожа, она не защищает его от бактерий. И тогда организм лишен средств защиты от мощного нападения микробов. У твоего друга могут возникнуть осложнения: ухудшение состояния ран или сепсис. Это…

— …заражение крови, я знаю, — вставляет Марк.

— В общем, надо набраться терпения и усердно молиться, чтобы все было хорошо.

— Я не верю в Бога, — заявляет Марк. — А вы, вы верите?

Лорена смотрит на него растерянно:

— Я… я уже не знаю.

— Я буду верить в вас, — решает Марк, — спасите его, я умоляю.

В сознании Коннора

Между жизнью…

…и смертью

Вдали.

Очень далеко над самолетом плотный слой облаков закрывал пейзаж внизу, еще более отгораживая «Супер-Джумбо»[73] от земли людей.

Марк никак не мог опамятоваться после своей исповеди.

Путешествие в детство моментально заслонило собой предательство Николь и… повлияло на него благотворно.

Он открыл душу, и ему стало легче.

Теперь, на расстоянии, он лучше видел и понимал пройденный путь. В их прошлом, с интервалом в пятнадцать лет, разорвались две бомбы: сначала в жизни его друга, а затем в его собственной. Одна едва не уничтожила Коннора, сделав из него преступника, другая — похищение Лейлы — довела Марка до саморазрушения, приведшего его на порог смерти. В обоих случаях их спасение не было результатом чего-то особенного: просто борьба — часть удачи.

Эви была очарована рассказом Марка.

В детстве Коннора она уловила отголоски своей собственной истории. В молодости он столкнулся с теми же вопросами, которые сегодня стояли перед ней.

Как пережить боль?

Месть — лучший ли это ответ на тяжкое оскорбление?

Она придвинулась к иллюминатору: перед ней простирался океан облаков, и Эви охватило чувство бесконечности.

Она закрыла глаза и тоже погрузилась в воспоминания…

Воздух ледяной и колючий.

Окоченевшая от холода, Эви мечется по центру Гринвич-виллиджа. Она с утра ничего не ела, слышно, как урчит живот. Ноют мышцы и суставы, каждый выдох моментально превращается в водяной туман. Она в Нью-Йорке уже три недели, ее жалкие сбережения растаяли, как снег на солнце, в кармане пусто. По приезде она нашла пристанище в убогом отеле Гарлема, затем — в общежитии на Амстердам-авеню, но этим вечером ей негде ночевать. Ей нужно еще дней десять — столько времени понадобится, чтобы убить Крэйга Дэвиса.

Она ходила в больницу, где работал убийца ее матери, но ей сообщили, что врач уехал на новогодние праздники к семье, живущей в Европе, а вернуться намеревался только в первую неделю января.

Ну, что ж, Эви подождет. Revenge is a dish best savored cold…[74]

Ее окружали добротные привилегированные дома, люди, живущие в них, заканчивали праздновать Новый год. Из окон доносились обрывки праздничного веселья: музыка, громкий смех. На 6-й авеню она наткнулась на световую рекламу, призывающую: «Впустите в дом дух Рождества!» И дальше: «В этот вечер возможно все!» Она посмотрела на небо. Семья, традиции, надежды — всего этого никогда не было в ее жизни. А этот так называемый «дух Рождества» — чушь, навязанная старыми фильмами. Да он никогда и не существовал! Или давным-давно исчез, уступил место ненасытной гонке потребительства…

Серебристый «Астон-Мартин», сверкая новизной, промчался мимо нее и остановился на красный свет в нескольких метрах поодаль. Когда Эви подошла к нему, она заметила на пустом переднем сиденье небрежно брошенную кожаную сумку. Лампочка индикатора блокировки дверцы не светилась. Девушка остановилась и отступила на три шага назад, чтобы ее не заметили. В машине, сгорбившись над рулем, сидел мужчина, явно расстроенный. Он тер глаза. Эви трудно было решиться. Она никогда ничего не крала. Но сейчас это казалось так просто: открыть дверцу, схватить сумку и убежать! Такая тачка стоит целое состояние, а кожаная сумка, отделанная знаменитой тканью «Монограмма»[75] с инициалами LV,[76] — явно не подделка. Она готова была отдать руку на отсечение, что найдет в ней несколько сотен долларов наличными. И это не считая кучи денег, которую она выручит, продав сумку, если, конечно, все пройдет удачно. На это она сможет прожить по крайней мере недели две.

И осуществить свою месть.

Тип, сидящий в машине, взял мобильный телефон — ему кто-то позвонил. В считаные доли секунды Эви открыла дверцу, схватила добычу и побежала прочь. Через пятьдесят метров она обернулась и скорчила гримасу, думая, что преследователь давно отстал.

К несчастью, он оказался молодым и быстро бегающим.

Да чтоб ты провалился!

А снег все падал крупными хлопьями, и было скользко. Когда Эви поняла, что ее нагоняют, она решила воспользоваться последним шансом — внезапно свернуть на проезжую часть и пройти сквозь машины, рискуя жизнью. Но не тут-то было. Мужчина шел за ней по пятам, и через несколько секунд бросился на нее, грубо прижав к заиндевевшей земле. Ее голова ударилась о тротуар, но выпавший снег смягчил удар.

— Отдай! — приказал мужчина, заводя ей руку за спину.

2:37

Большая часть пассажиров рейса 714 сладко дремала, переваривая поданную в самолете еду: ризотто со сморчками, блинчики с печеными яблоками. Другие — наушники на голове — смотрели фильм или слушали музыкальные программы, предложенные авиакомпанией.

Эви закрыла глаза, ее дыхание стало ровным, и она вслед за Лейлой отправилась в страну снов. Марк ерзал в кресле, то и дело поглядывая на часы. Нетерпение владело им. Он не мог дождаться, когда же наконец Нью-Йорк, когда же появится возможность проникнуть в тайну непонятного поведения Николь!

Нужно что-то придумать.

Немедленно.

Он высунул голову в центральный проход. Перед ним — два ряда кресел: стресс и галстуки, это служащие компаний, лихорадочно сверяющие биржевые курсы по Интернету. Внезапно Марк вскочил со своего места и пошел по проходу, держа в руке стакан апельсинового сока, из которого Лейла отпила всего чуть-чуть. Добравшись до своей жертвы, Марк притворился, что споткнулся, и опрокинул стакан фруктового сока на рубашку и брюки бизнесмена.

— Вы не могли бы быть повнимательней! — закричал тот, осматривая масштабы нанесенного ущерба.

— Мне очень жаль, — извинился Марк сухо.

Он достал из кармана бумажный носовой платок, но вместо того, чтобы промокнуть жидкость, стал энергично растирать ее по поверхности, увеличивая пятно, которое вскоре стало липким.

— Прекратите! — приказал пострадавший, стараясь поскорее избавиться от этого растяпы. — Я сам замою водой.

Бизнесмен встал, тщательно вытер несколько капель, упавших на клавиатуру компьютера, и спрятал его в багажную полку. Затем направился к туалету, причитая:

— …костюм от «Кензо» за тысячу долларов… переговоры с японцами… возможность оптовой скидки…

Марк сделал вид, что продолжает свой путь, но сразу вернулся назад. Большинство штор иллюминаторов было опущено, чтобы лучи оранжевого солнца не проникали внутрь. В самолете царил полумрак, подходящий для сиесты и просмотра фильмов.

Непринужденным движением Марк открыл багажное отделение, достал компьютер и взял его. Он бросил взгляд в глубь самолета. У туалета очередь, и, если немного повезет, у него в запасе около десяти минут, прежде чем этот тип заметит пропажу ноутбука.

Марк вынул компьютер из чемоданчика и осторожно открыл. Он прочитал в брошюрке, розданной пассажирам, что технологический прогресс за последние годы достиг такого уровня, что способен обеспечить беспроводной выход в высокоскоростной Интернет. Марк задействовал программу доступа к ресурсам Сети.

Открылся Google. В поисковую строку Марк вбил «annuaire inverse»[79] и оказался на одном из сайтов, предложенных оператором. В открывшемся окошке он напечатал номер телефона, по которому ему удалось ранее связаться с Николь. Результата пришлось ждать всего несколько секунд. Ответ ошеломил:

Так это телефонный номер нового кабинета Коннора! Голос, приказывающий Николь прекратить разговор, был голосом его лучшего друга. Теперь он уверен в этом. Как он мог не узнать его?! И что могла делать его жена у Коннора?

Озадаченный, он посидел несколько минут, не зная, в каком направлении продолжать поиски. Николь использовала для проверки своей почты Hotmail. Он перешел на сайт оператора и набрал «Николь Хэтэуэй» в окошке для поиска.

Мигание курсора призывало его ввести пароль жены, но он его не знал.

В течение тех лет, которые он прожил с Николь, Марк никогда не ревновал ее. Их совместная жизнь была основана на доверии. Он и не подумал бы покопаться в ее в сумке или выискивать в записной книжке записи ее встреч.

А быть может, надо было…

Он мало понимал в информатике, но точно знал: «Крекинг»[80] помог бы ему открыть доступ к почте Николь. К сожалению, его не было под рукой. У него была только голова, а этого недостаточно. Даже самый искусный психотерапевт не смог бы проинтуичить пароль, основываясь на простом психоанализе. Во всяком случае, не за пять минут.

Однако Марк решил не отступать и сделать несколько попыток.

Как люди выбирают пароль? Здравый смысл подсказывал: собственные имя и фамилия, имя-фамилия их супруга, их детей, их любимого животного…

Он попробовал поочередно:

Безрезультатно.

Затем он обратился к цифрам:

Он попробовал без «.», затем поставил «/» вместо точек. Попытался написать годы рождений четырьмя цифрами.

Безуспешно.

Что дальше?

Он попробовал другие данные, пришедшие ему на ум: номера телефонов, машины, социального страхования… Он даже вписал рост своей жены, размер груди и ее вес.

А также:

Ее любимый цвет?

ярко-красный

Ее любимый роман?

«Повелитель-приливов»[81]

повелитель. приливов

повелительприливов

Ее любимый фильм?

«Могила светлячков»[82]

Могила. светлячков

Могиласветлячков

«Размечтался», — подумал Марк.

Тогда он закрыл глаза.

Образ Николь предстал перед ним: сияющая, она стояла на сцене, принимая аплодисменты после концерта.

скрипка

Он вспомнил любимых композиторов жены и тех, кого она записывала или исполняла в концертах:

МОЦАРТ

БАХ

БЕТХОВЕН

МЕНДЕЛЬСОН

ШОСТАКОВИЧ

БРАМС

БАРБЕР

СТРАВИНСКИЙ

Нет, нужно идти другим путем!

Направь ход твоих мыслей в другое русло.

Его мозг работал с бешеной скоростью. Исходя из принципа, что пароль неизбежно открывает часть интимной стороны личности его создателя, та Николь, которую он знал, выбрала бы слово, имеющее эмоциональную окраску: код, имеющий отношение к семье или ее истории любви с Марком.

Но Николь была также натурой очень осмотрительной. Несколько лет назад имела место попытка взлома ее банковского счета в Интернете, и она восприняла это болезненно. Чтобы обезопасить свой пароль, она наверняка выбрала бы достаточно длинную и сложную комбинацию букв, цифр или символов, что-нибудь такое, что им посоветовал в свое время банкир…

И в то же время она ежедневно проверяла свой почтовый ящик, так что код не мог быть слишком абстрактным.

Нужно искать слово, которое трудно подобрать, но легко запомнить.

Наиболее простой ключ — пословица, строка стихотворения или песни…

Нет, Марк готов был поспорить, что его жена выбрала нечто более личное. Но что? Может быть, фразу, выражающую суть их любви?

Внезапно Марк почувствовал, что теряет нить размышлений. Ужасная головная боль стучала в висках. В его голове все смешалось: цифры, буквы, коды, сообщения, воспоминания…

Он закрыл глаза, чтобы вновь сконцентрироваться.

В затуманенном сознании всплыло лицо жены.

Затем череда образов разом нахлынула на него, как будто невидимая сила решила пронзить его мозг сотнями мощных коротких вспышек: первая встреча, первый поцелуй, в первый раз они занимаются любовью, первая ссора, первые каникулы любви…

Париж, Франция

Один из летних вечеров.

Маленькая площадь на острове Сите.

Терраса ресторана.

Ужин вдвоем.

Предложение вступить в брак.

Площадь Платанов.

На одном из них нацарапана ножом дата. И надпись…

Это сделала влюбленная пара, опередившая их на несколько лет.

Марк и Николь дают обещание друг другу — выгравировать эти слова на обратной стороне своих обручальных колец.

Марк положил правую руку на указательный палец левой. Его обручальное кольцо всегда было там. Оно выдержало все: разлуку, жизнь на улице…

Он с трудом снял его и прочитал:

Там, где любят друг друга,

никогда не наступает ночь.

Слеза упала на клавиатуру.

Марк понял, что нашел.

Так как фраза была слишком длинной и не входила в отведенное для этого пространство, он написал только первые буквы каждого слова:

Тглдднннн

Неверно.

Все правильно, нужно добавить дату. Он подумал немного и решил, что это будет день их первой встречи. Все больше и больше нервничая, он попробовал еще раз:

Тглдднннн150596

Затем она нажал ENTER. И сайт принял пароль.

Веб-страница загрузилась, и открылся почтовый ящик Николь Хэтэуэй.

* * *

Сообщений было море — большинство от Сони, агента Николь, которая занималась организацией ее гастролей и распоряжалась рабочим временем. Более трети — спам: «свобода с виагрой», «удлини свой пенис», «дай денег жертвам цунами» и другие фальшивки, выманивающие деньги. Несколько сообщений от благодарных поклонников, побывавших на ее концерте. Несколько критических замечаний, таких было мало: «Вы не достигли высот Анны-Софи Мюттер»,[83] или: «Компании звукозаписи выпустили ваши диски не потому, что вы талантливы, а потому, что сексапильны», и еще: «На вашем месте я постыдился бы делать деньги на исчезновении дочери».

Очень мило, но… нет ничего нового под солнцем.[84] Николь получала подобные послания и два года назад. Марк поискал письма от Коннора, но их не было. Лишь одно послание привлекло его внимание — оно содержало видео, на что указывал прикрепленный файл. Отправитель неизвестен, сообщение текста не содержало, а только файл Quick Time, который запустился автоматически.

Марк придвинулся к компьютеру. Окошко для просмотра было маленького размера, а черно-белое изображение плохого качества. Очень быстро стало понятно, что это фильм, снятый камерой наблюдения.

Когда лицо Лейлы появилось на экране, Марку стало дурно.

Все вокруг замерло.

Марк и Коннор очутились на Манхэттене после полудня в дождливый октябрьский день.

Им было ровно по семнадцать.

Нью-Йорк… Они так часто мечтали о нем, затерянные в трущобах своего города, твердя друг другу магические и манящие слова: Сентрал-парк,[89] Вашингтон-сквер,[90] Всемирный торговый центр, статуя Свободы…

Картина, представшая перед их глазами, совсем не походила на те, которые показывали в кино.

Когда они сошли с поезда, сероватый цвет неба, придающий городу грустный и холодный вид, неприятно поразил их.

А холод проникал до самого сердца.

Они были всего лишь мальчишки, скрывающиеся от полиции, абсолютно не представляющие, что будет с ними завтра. А вдруг полицейские отправятся за ними в погоню?! А вдруг их поймают раньше, чем они думают, и все завершится в мерзкой тюремной камере?..

Но пока — надо выживать.

Марк взял на себя руководство дальнейшими действиями. Пришло время доказать то, чем они любили хвастаться: что они умные и находчивые. В отличие от растерявшегося и все более впадающего в уныние Коннора, Марк твердо решает бороться. Он начинает искать маленькую квартиру неподалеку от студенческого городка Нью-Йоркского университета. Затем с присущей ему энергией сражается с администрацией, препятствующей им в подаче заявления о поступлении в университет. К счастью, они не испытывают материальных затруднений. Благодаря свалившимся с неба деньгам (изъятым Коннором у наркоторговцев), они в состоянии оплатить и общежитие, и часть учебы. Через месяц они наконец получают страстно желаемый предмет — личную карточку студента и, забыв все на свете, с головой окунаются в учебу.

Они точно знают, чего хотят: им нужна докторская степень в области психологии.

И тогда однажды они откроют свой собственный кабинет.

Три часа утра.

Коннор заходит в ванную комнату и зажигает свет. Затем тихо прикрывает дверь за собой, чтобы не разбудить Марка, спящего в соседней комнате. Коннор роется в шкафчике для хранения лекарств, натыкается рукой на тюбик с таблетками, достает две и заглатывает их с небольшим количеством воды.

Это уже пятый или шестой раз за день.

Инструкция рекомендует — не более четырех, но ему так плохо…

Он стоит, одуревший, плохо соображая, смотрит на себя в зеркало и не узнает. При тусклом свете Коннор расстегивает пуговицы пижамной куртки, обнажает грудь, испещренную шрамами, и смотрит на нее. Зрелище завораживает и одновременно вызывает у него отвращение. Только совсем недавно он полностью осознал, что всегда будет жить с этим истерзанным телом. Большая часть верхних конечностей и грудная клетка перестали болеть, но ноги продолжают причинять ужасные страдания, они сделали его зависимым от болеутоляющих препаратов. К физической боли присоединилась бессонница, которая постоянно преследует его. Ему казалось — он освободился от наркодилеров, но почти каждый вечер они являлись ему в кошмарах. Он думал, что страданиям пришел конец, но на их место пришло еще большее мучение — жить в шкуре убийцы.

Этой ночью он с ужасом понял, что всю свою жизнь будет нести тяжкий груз своей мести.

В один из вечеров Коннор, подавленный тоской, увидел Марка, входящего в комнату с телефоном в руке.

— Алло?

На конце провода — успокаивающий голос Лорены Мак-Кормик. Инициатива позвонить ей в Чикаго принадлежала Марку. Лорена была взволнована, услышав голос Коннора, и посоветовала ему обратиться к одному из своих коллег в Нью-Йорке, где он смог бы продолжить процесс восстановления.

В одиночку люди редко справляются с этим…

Коннор постепенно приходит в себя, по мере возможности отказывается от болеутоляющих, заменяя их ваннами, массажами и тепловыми процедурами.

Благодаря Марку и советам Лорены к нему возвращается некоторая уверенность в себе, но он по-прежнему чувствителен к реакции других. Ожоги пощадили его лицо. Оно настолько же привлекательно, насколько тело отвратительно. И это стало его проклятием. В отношениях с девушками у Коннора проблемы: он с ходу очаровывает их, однако его не покидает ощущение, будто он обманывает их. Он не такой, каким кажется. Убежденный, что они в конце концов бросят его, он часто не идет дальше первых объятий, и торопится уйти, предпочитая бросать самому, нежели быть брошенным.

Годы идут.

Коннора продолжает мучить бессонница, он пытается обратить ее в свою пользу. Чтобы избежать кошмаров, в которых ему являются убитые им наркоторговцы, ночью он учится, с жадностью поглощая учебники по психологии. Его трудолюбие и самодисциплина в учебе поражают преподавателей. Один из них, влиятельное лицо в психиатрии, приглашает Коннора на работу в качестве ассистента. За эти годы молодой психиатр стажируется в тюрьмах, больницах, интернатах для инвалидов… Везде его высоко ценят. Его тайный недуг сделал его очень чувствительным к страданиям других, и он намеренно поддерживает в себе состояние чрезвычайной эмоциональной чувствительности. Это позволяет ему глубже проникнуть в страдания пациентов, лучше понять их и, как следствие — оказать им лучшую помощь. Он осознает, что рискует, работая на износ, но готов платить за успех собственным здоровьем.

Очень быстро, однако, он понимает, что секрет человеческой души таится в мозге и он должен пополнить свое образование изучением неврологии. И он хватается за это, подгоняемый стремлением понять процессы, происходящие в мозге, проникнуть в основы сознания, добраться до сути снов и бессознательного.

1991–2001: The golden years[91]

Женщина моей мечты

15 мая 1996 года

— Не могу больше! — вздохнула Лейла, положив ложку.

Марк, Эви и Лейла засиделись во «Флоридите». Наевшись до отвала, девочка с досадой смотрела на остатки огромного мороженого, с которым ей не удалось справиться. Отец ласково взъерошил ей волосы и склонился к иллюминатору. Под ним простирался теряющийся в бесконечности ковер из облаков. Признания, которые он только что сделал Эви, вернули его к истокам прошлого, вновь наполнив множеством затаившихся в глубине души воспоминаний.

Но сейчас ему нужно только одно из них:

— Ты не должна поступать, как Коннор, — твердо произнес он, поворачиваясь к Эви. — Ты не должна портить свою жизнь, желая отомстить.

Девушка посмотрела на него скептически:

— Я думаю, вы не можете понять…

— Ну, почему же, — прервал ее Марк. — Я могу понять твои страдания, они ведь подобны моим! Тебе плохо, и это неизбежно. То, что случилось с твоей матерью, — преступление, и это естественно, что тебя переполняет гнев…

— …и ненависть, — добавила Эви с горящими глазами.

Марк положил ей руку на плечо:

— Гнев может быть полезным, если направить его в положительное русло.

— Это болтовня психиатра! — воскликнула девушка.

Марк подумал над ее аргументом несколько секунд, затем ответил:

— Месть не утолит боли, можешь мне поверить, и это тебе говорит не психиатр.

— Если бы Коннор был здесь…

— Если бы Коннор был здесь, он сказал бы тебе, что перенесенное горе местью не вылечить. У него есть опыт.

— Но этот человек… — забормотала Эви с болью в голосе, — этот Крэйг Дэвис… я хотела бы причинить ему в десять, сто раз больше зла, чем он сделал мне!

— Если ты убьешь его, это не вернет тебе мать, а твой поступок будет преследовать тебя всю жизнь. Все изменится, и никогда уже не будет прежним…

Марк налил девушке стакан воды. Эви только коснулась ее губами, а затем призналась взволнованно:

— Всю нашу жизнь мою мать и меня всегда презирали и унижали такие типы, как он…

— Я понимаю, — ответил врач.

— Я не хочу больше позволять топтать меня!

— Ты права, — согласился Марк, — но, кроме мести, есть и другие средства.

Эви подняла на него глаза, в них стояло недоверие.

— И что я, по-вашему, должна делать?

Марк помолчал, сознавая, что вызовет недоброжелательную реакцию у девушки.

— Простить.

— Нет! Я не хочу прощать! — возмутилась Эви. — Я не хочу забывать!

— Простить — не значит забыть, — объяснил он терпеливо. — Прощать — не значит отпускать грехи. Месть только разжигает ненависть, прощение освобождает нас от нее.

Она тоже помолчала немного, а затем ответила дрожащим голосом:

— А если бы это была ваша дочь и ее бы убили, вы простили бы?

— Не знаю, был бы я на это способен, — признался Марк, — но я уверен, что попытался бы.

Он посмотрел на Лейлу, которая играла бумажными зонтиками, украшавшими мороженое.

— Я думаю, простить — это самое трудное на свете, — продолжил Марк, — по крайней мере, это тот случай, когда требуется очень много силы.

Далее он заговорил более спокойно:

— Но простить ты должна — ради тебя самой, Эви. Тебе нужно освободиться от прошлого и наконец начать нормальную жизнь.

Эви пожала плечами:

— Для меня это уже невозможно. У меня ничего нет: ни семьи, ни денег, ни перспективы…

— Черт побери, — воскликнул Марк, — перед тобой вся жизнь! Не придумывай всяческие отговорки по поводу того, что у тебя нет будущего!

— Но этот человек — убийца! — взвизгнула девушка на грани нервного срыва.

И Марк наконец сказал девушке то, что хотел сказать с самого начала:

— Ты знаешь, Эви, я думаю, что за этим Крэйгом Дэвисом стоит другой человек, которого ты хочешь наказать…

Эви затихла.

Марк продолжил:

— …и этот человек, которого ты хочешь убить, — ты.

— Нет! — потеряла самообладание Эви, слезы брызнули у нее из глаз.

Но Марк тверд.

— Конечно, да. Ты винишь себя в том, что не поверила словам матери. Ты чувствуешь себя ответственной за то, что произошло, и не можешь этого пережить.

— Неправда! — защищается Эви, однако слезы, текущие по ее лицу, стоят больше признания.

— Не воображай себе, что все могло бы быть иначе, — успокоил ее Марк. — Ты ни в чем не виновата, Эви, ни в чем.

— Почему я это сделала? Почему я не поверила ей?!

— Это пройдет.

Он обнял ее.

— Она всегда обманывала меня, но не в тот раз, не тогда…

— Это пройдет.

Эви уткнулась головой в его плечо. Она не ожидала, но Марк освободил в ней что-то, глубоко запрятанное внутри.

Целую минуту она молчала, пока Лейла не спросила тихо:

— Папа, а почему Эви плачет?

— Потому что у нее горе.

— Это из-за мамы?

Марк молчаливо покачал головой в знак согласия, а Лейла, в свою очередь, обняла Эви.

— Не грусти, — сказала маленькая девочка, лаская волосы своей старшей подруги.

Немного успокоившись, Эви подняла глаза на Марка. Врач протянул ей бумажный носовой платок.

— Папа, я хочу писать, — вдруг объявила Лейла голосом младенца.

— Я пойду с тобой, — предложила Эви.

Марк согласился.

Они заверили его, что вскоре вернутся на место. Оплачивая счет, он с благодарностью смотрел на удаляющихся Эви и Лейлу.

Они держались за руки как две сестры.

Марк уже собрался покинуть «Флоридиту», оставив Исааку чаевые, пропорциональные размерам вазы с мороженым.

Вот тогда он и увидел ее.

Одна, сидя на задворках зала, Элисон Харрисон заканчивала второй бокал «Дом Периньон».

— Розовое шампанское… — произнес Марк, приближаясь к столу наследницы.

Элисон сняла солнечные очки и посмотрела на него:

— Вы снова скажете, что это любимый напиток Хемингуэя? Я бы скорее подумала о виски…

— Во всяком случае, это был любимый напиток Кэри Гранта и Деборы Керр.

Жестом она пригласила его сесть. После их предыдущей беседы, очень для нее значимой, она надеялась, что он вернется. Этот человек, лицо которого почему-то было ей знакомо, обладал странным магнетизмом, не имеющим ничего общего ни с обаянием, ни обольщением. Беседа была недолгой, но когда она исповедалась ему несколькими часами ранее, то почувствовала себя освобожденной от ужаса, поселившегося в ней давно…

— Почему у меня такое впечатление, что я знаю вас? — спросила она.

— Это еще срабатывает, эти трюки, чтобы продолжить знакомство? — удивился он шутливым тоном.

— Нет, я серьезно.

Марк признался:

— Скажем, несколько лет назад у меня было пятнадцать минут медийной славы.

— В какой области?

— Психология. Меня много показывали по CNN и MSNBS.[106] Я был дежурным психологом — тем, кто успокаивает телезрителей после каждого трагического события: массовое убийство в школе Колумбайн, теракты 11 сентября, распространение сибирской язвы…

— И вы больше не практикуете?

— Больше никогда.

— Почему?

— По причине как раз трагического события. Которое коснулось меня. В таких случаях осознаешь, что все советы, которые ты давал другим не допускающим возражений тоном, в конечном счете не помогают твоему собственному горю.

Тень пробежала по лицу врача. Элисон сгорала от нетерпения узнать больше, но последовало молчание, которое окунуло ее в собственные тревоги. От алкоголя, который она выпила за время всего путешествия, у нее разболелась голова. Несмотря на это, она выпила еще бокал шампанского, проглотив его залпом, через силу. Она хотела повторить, но Марк остановил ее:

— Если придется выносить вас из самолета, боюсь, ваши друзья папарацци очень обрадуются. Не делайте им этого подарка.

Она пожала плечами:

— Одним унижением больше, одним меньше.

— Почему вы так жестоки к себе?

— Потому что это единственная свобода, которой я располагаю, — ответила она. — Потому что моя жизнь не стоит ничего.

— Я знаю, что мужчинам не дозволено спрашивать об этом, но сколько вам лет, Элисон? Двадцать четыре? Двадцать пять?

— Двадцать шесть.

— Как можно говорить, что жизнь ничего не стоит, в двадцать шесть лет?!

— А это уже моя проблема.

Умышленно Марк спровоцировал ее:

— Не рассчитывайте, что будете плакаться мне в жилетку. У вас есть все, что можно пожелать: деньги, молодость и, несомненно, здоровье… Вы думаете, что ваша жизнь ничего не стоит — так измените ее! Делайте что-то другое, с другими людьми. Вы можете даже начать с нуля: купить себе новое лицо, новое имя, новую жизнь.

— Жизнь переделать нельзя, ее можно только продолжить. Все знают это, господин психолог.

— Сегодня утром я задал вам один вопрос, но вы мне не ответили.

— Я уже не помню, — заявила она, смутившись.

— Я хотел узнать, за что вы хотите себя наказать.

Элисон почувствовала, как ее захватывает неодолимая потребность все выложить этому человеку, которого она знала всего несколько часов. Желание немедленно избавиться от мучившего ее секрета было слишком велико. Конечно, последствия могут быть ужасны: тюрьма, бесчестье… Но если хорошенько подумать, уже долгие годы ее жизнь — тюрьма. А что касается бесчестья…

Встретив взгляд молодой женщины, Марк задал свой вопрос в последний раз:

— За что вы наказываете себя?

— Потому что я убила мальчика.

В роскошной комнате средиземноморской виллы Элисон открывает один глаз и тут же смыкает его.

О, моя голова!

Накануне вечером она организовала небольшую вечеринку по случаю дня рождения своего очередного мимолетного дружка. Сборище гламурной молодежи Беверли-Хиллз продолжалось до поздней ночи. Элисон слишком много выпила и в отвратительном состоянии легла спать только рано утром.

Когда наконец она решилась посмотреть на часы, выругалась от досады и подскочила на кровати.

А, черт!

Элисон обещала присутствовать на открытии нового спортивного зала для VIP-персон в Хантингтон-Бич, но уже опоздала. Она сделала несколько шагов к туалету, но просыпаться тяжело: тиски сжимают голову, в желудке изжога, во рту сухость, ресницы слиплись. Теперь она сожалела о каждом стакане водки, о каждой текиле, которые накануне с улыбкой опрокидывала в себя. За последние несколько лет такие тяжелые похмельные пробуждения стали привычными. И каждый раз она клялась себе, что это больше никогда не повторится, но ее добрые намерения были тщетны…

Она ополаскивает лицо водой, тащится на кухню, где Грасиелла, старая гувернантка из Пуэрто-Рико, хлопочет с утра, дабы навести порядок после вчерашнего погрома.

— Почему ты меня не разбудила? — упрекает ее Элисон.

— Ты меня не просила.

— И чего ты ждала? Уже два часа!

Латиноамериканская служанка вынимает из духовки тарелку и кладет на стол.

— Смотри, я приготовила тебе блинчики с лимоном и сахаром, как ты любишь.

Элисон со злостью отталкивает тарелку:

— Жир и сахар! Ты сошла с ума? У меня нет желания стать такой же жирной, как ты!

Грасиелла невозмутимо проглатывает упрек. Она уже двадцать лет служит у Ричарда Харрисона и знает Элисон с рождения. Раньше они ладили. Элисон рассказывала ей обо всем, что с ней случалось за день, делилась своими заботами и секретами. Но с некоторых пор они отдалились друг от друга.

В плохом настроении молодая женщина накладывает себе немного овсяных хлопьев и запивает их апельсиновым соком.

— У меня болит живот, — жалуется она, открывая стеклянную дверь.

Дверь кухни выходит на великолепный игровой домик, устроенный около бассейна в форме гитары, наполненного до краев. Элисон ненадолго усаживается на стул из тикового дерева, но начинает накрапывать дождь, и она убегает.

— И погода против меня! — злится наследница.

Вернувшись в кухню, она находит две шипучие таблетки, которые растворяет в стакане воды.

— Тебе бы надо сначала принять парацетамол, — замечает ей Грасиелла. — Аспирин только усилит изжогу.

— Что ты в этом понимаешь? — выходит из себя Элисон. — Ты не врач, ты служанка.

С этим оскорблением на губах она выходит из комнаты, закрывается в ванной и обрушивает на себя холодный душ, который скорее доводит ее до исступления, нежели успокаивает. Уже в комнате она натягивает облегающие джинсы Blue Cult, римские сандалии от Феррагамо, затем в раздражении перетряхивает все свои шкафы в поисках майки.

— Куда ты ее засунула? — рычит она, вылетая на кухню.

— Что? — спрашивает Грасиелла.

— Мою майку!

— У тебя их сотни.

— Моя розовая майка от Stella McCartney!

— Если ее нет в шкафу, значит, она в стиральной машине.

— Я что, просила тебя стирать ее?!

— Ты мне вообще ничего не говорила. И хватит капризничать, Эли. Тебе уже двадцать два, а не двенадцать.

— А ты не разговаривай со мной так!

— Я с тобой разговариваю, как это делала бы твоя мать, если была бы здесь.

— Но ты не моя мать, ты — моя домработница.

— Я, может быть, и твоя служанка, но все-таки выложу тебе всю правду: ты становишься невыносимой, Элисон. Ты ведешь себя как избалованный ребенок, глупый и эгоистичный. Ты бессердечна и бесчеловечна. Ты отравлена всем самым пагубным, что дают деньги: презрением и потерей истинных ценностей. Ты все еще не поняла, что богатство — это не только права, но и обязанности. Ну а уж на обязанности тебе плевать! У тебя нет никаких планов в жизни. Да, конечно, я твоя служанка, малышка моя, но даже мне с некоторых пор стыдно за тебя…

Задетая жестокой правдой Грасиеллы, Элисон хватает стоящую на столе чашу с хлопьями и наотмашь швыряет ее в лицо домработницы.

Грасиелла — женщина старая, но сноровку вовремя уклониться от летящего в нее снаряда еще не потеряла, и чаша разбивается о стену.

Несколько секунд обе пребывают в оцепенении, одна перед другой, парализованные яростью и внезапностью их ссоры.

Первой сдается Элисон, она убегает из дома и забивается в свою машину, огненно-красный внушительных габаритов внедорожник. Дрожащая, с затуманенными глазами, она поворачивает ключ зажигания, нажимает на газ и вылетает из ворот своего владения.

Зачем я это сделала?

Сильный дождь вперемежку с молниями и громом обрушивается на дома, выстроенные в аккуратную линию, на цветущие, безупречно ухоженные сады. Джип «Вранглер» летит на полной скорости вдоль улиц, обсаженных пальмами и смоковницами.

«Почему я была такая отвратительная?» — спрашивает себя Элисон, заливаясь слезами.

Все, что только что ей высказала Грасиелла, — правда. С некоторых пор она ведет себя как маленькая идиотка. Она употребляет слишком много алкоголя и наркотиков, и это мешает ей держать себя в руках, из-за своей импульсивности она ходит по краю пропасти.

Дождь усиливается.

Она покидает роскошные холмы Беверли-Хиллз и въезжает в переплетение железнодорожных путей Калифорнии. Машинально она едет в направлении Хантингтон-Бич, хотя уже знает, что не поедет на открытие спортзала.

Раздавленная стыдом, она пытается привести в порядок свои мысли. Нужно изменить образ жизни, и срочно. Иначе ее когда-нибудь так занесет, что случится непоправимое!

Элисон тормозит, вытирает слезы. Дождь хлещет так, что дворники едва успевают удалять воду с ветровых стекол.

Молодая женщина пытается приободрить себя: она молода и потеряла всего лишь несколько лет. У нее есть еще время исправить положение, вернуться к учебе, не ходить больше по друзьям, которые и не друзья вовсе, перестать водиться с этими пустоголовыми выскочками…

От порывов ветра джип сотрясается. На шоссе сигнальные панели призывают быть осторожнее.

Элисон уже вся во власти надежды. Вот сейчас она вернется домой, извинится перед Грасиеллой и скажет «спасибо» за то, что та открыла ей глаза! Она проведет с ней всю вторую половину дня, поделится своими добрыми намерениями и поможет приготовить еду, как когда-то в детстве…

Сегодня вечером она сообщит хорошую новость отцу. Как раз на этой неделе Ричард находится в Лос-Анджелесе. У него всегда имелись большие планы на ее счет, но она по глупости и упрямству отдалилась от него. Ну ладно, теперь-то он опять сможет гордиться своей дочерью!..

Охваченная желанием поскорее осуществить свой план, Элисон протискивается между автомобилями в надежде проскользнуть в первый открывшийся просвет. Дорога выходит на типичное для Лос-Анджелеса пространство, где парковки чередуются с торговыми зонами. Элисон щурит глаза, стараясь сквозь пелену дождя разобраться в дорожных указателях. По правде сказать, ориентировалась она всегда неважно — вот и теперь проскочила боковую дорогу, по которой хотела поехать. И в конце концов оказалась на уличном паркинге. Яростный ветер, потоки дождя — Элисон вспоминает фильм «Магнолия»,[107] который заканчивается таинственным и ужасающим дождем из падающих с неба жаб…

Многие машины приткнулись к обочине, пережидая грозу, но Элисон продолжает путь.

Внезапно раздается мелодичный телефонный звонок. Аппарат в ее сумочке, а та — внизу, под пассажирским сиденьем.

Все знают, что нельзя отвечать на телефонный звонок, ведя машину, но все это делают.

Элисон наклоняется за мобильным телефоном, говорит себе, что только посмотрит номер, глянет, кто звонит. А потом перезвонит попозже, когда…

— Дамы и господа, наш самолет начинает снижение и вскоре приземлится в аэропорту Нью-Йорка. Займите, пожалуйста, ваши места, спинки кресел приведите в вертикальное положение и пристегните ремни.

Объявление командира корабля резко прервало рассказ Элисон.

Словно вырвавшись из страшного сна, молодая женщина подняла глаза и оглянулась вокруг. «Флоридита» быстро пустела, и две стюардессы приглашали последних клиентов занять свои места.

— То, что я совершила, нельзя простить, — сказала Элисон, стирая с глаз остатки туши. — А худшее — это то, что я позволила отцу заняться этим. После той трагедии я осталась в Швейцарии и лечилась от депрессии. Когда я вернулась, все было так, будто ничего не произошло.

Потрясенный и повергнутый в ужас рассказом Элисон, Марк все же попытался найти нужные слова:

— Нет ничего, что нельзя было бы простить, но в жизни есть вещи, которые нельзя изменить. Сколько бы вы ни старались мучить себя, это не вернет ребенку жизнь.

— Это меня не утешает.

— А я и не пытаюсь. Вы должны нести ответственность и быть готовой к тому, что вам может стать еще хуже. Но ваша жизнь не кончена. Есть множество дел, которые вы можете совершить: прийти на помощь другим детям, участвовать в социальных и гуманитарных акциях. И не только вкладывая деньги. Вам решать, но не оставайтесь пленницей вашего прошлого. И потом — может быть, мы не все понимаем…

Он не закончил фразу.

Он подумал о своей чудом вернувшейся дочери и своих собственных страданиях.

Элисон взглядом призывала его продолжать.

— Возможно, страдание не всегда бесполезно, и оно открывает путь к чему-то другому, — предположил он. — Быть может, смысл всего этого от нас ускользает.

Наследница опустила глаза и спросила:

— Какой смысл может иметь смерть ребенка?

Марк открыл рот, но не нашелся, что ответить.

— Вам пора идти на место, господа, — одна из стюардесс настойчиво приглашает их встать из-за стола.

Марк автоматически встал. Ему хотелось бы пообщаться с Элисон подольше, уговорить ее создать себе будущее даже с таким прошлым.

Самолет начал раскачиваться и пошел вниз, к облакам. Стюардесса поспешила проводить врача к лестнице, ведущей к главной палубе.

В спешке он забыл свой бумажник на одном из столиков «Флоридиты». Когда Элисон заметила это, Марка уже не было. Она осмотрела портмоне, отметила потертость кожи, но с искушением открыть его все-таки справилась. Вместо этого она положила бумажник в карман и дала себе слово вернуть его позже.

Словно сама себе пообещала увидеть его вновь.

В этот самый момент на Манхэттене Коннор бросил взгляд на часы в стиле ультрамодерн, украшавшие стену его приемной в клинике Моцарта. Здесь он занимался самыми серьезными пациентами, которых не мог лечить в своем кабинете. Менее чем через час он увидит Марка. Он ждал этого момента со смешанным чувством нетерпения и опасения.

В нескольких метрах от него, в глубине изящного дивана, сняв обувь и поджав ноги под себя, сидела Николь. Коннор заметил, что она дрожит, и принес ей одеяло. Она положила его себе на колени, поблагодарив врача взглядом. Он опустил ей руку на плечо, и на мгновение они погрузились в безмолвие, каждый в свое. Солнце садилось над Баттери-парком, наполняя комнату теплым, чайного оттенка светом, создавая контраст с голубыми холодными тонами клиники…

— Как, ты думаешь, он отреагирует, узнав правду? — спросила Николь.

Он тоже задавал себе этот вопрос.

Дружба, которая связывала его с Марком, — сохранится ли она после того, что произойдет? Он вспомнил ту страшную рождественскую ночь, когда три несчастных создания приехали к нему…

Снег сверкает под уличными фонарями Сохо.

Поставив на стоянку «Астон-Мартин», Коннор возвратился в свои апартаменты, холодные и неуютные, в которых только спит. Когда он нажал на выключатель, зажглась простая, висящая под потолком лампочка, создающая впечатление, будто в квартире идет ремонт. С отсутствующим видом Коннор пересекает большую гостиную с белым паркетным полом. На нем разбросаны несколько картонных коробок, которые он так и не удосужился распаковать. Кухня — такая же неустроенная, как и гостиная. Шкафы пусты, на стеклокерамической плитке — ни единой царапины. Из хромированного холодильника Коннор достает бутылку шардоне, наливает стакан вина и возвращается в гостиную. В комнате леденящий холод, и Коннор прибавляет градусы на термостате, но аппарат продолжает выплевывать холодный воздух. Чтобы согреться, врач залпом проглатывает стакан, наливает другой. Может быть, взять всю бутылку с собой в гостиную?.. Зачастую, когда он не занят работой, Коннор ощущает внутри пустоту — бездну, которую нельзя заполнить: никем, ничем, даже наркотиками.

Вот почему его личная жизнь подобна его квартире.

Она безнадежно пуста.

Он развязывает галстук и делает несколько шагов в сторону широкого окна. Внизу на тротуаре Коннор замечает такого же одинокого, как и он, снеговика, которому отдал свой шарф. Мак-Кой поднимает стакан в направлении своего товарища по несчастью, потом падает на диван и машинально включает большой плоский экран, висящий на стене. Он убирает звук и начинает перескакивать с одного канала на другой: на специальном «Кинозале» показывают отрывки из старых фильмов, события в которых происходят в Рождественскую ночь: «It'a wonderful life»,[110] «Miracle on 34th Street»…

В народных поверьях она считается особенной. Это ночь, когда все может произойти…

Так оно и будет!

Коннор закрывает глаза.

Образ Эви, странной и грустной девочки, попытавшейся украсть у него сумку, продолжает всплывать в его сознании: он знает, что она проведет ночь в холоде и страхе. Он почувствовал, что она была на грани срыва, снедаемая тяжестью своей ненависти, но не сумел помочь ей.

Коннор до сих продолжал упрекать себя в этом. И в этот момент звонит телефон. Коннор хмурится. Это, несомненно, Николь, которой он забыл перезвонить. Он проверяет, но на экране высвечивается «частный номер».

— Алло?

— Вы… вы… Коннор Мак-Кой?

— Да.

— Я знаю, что уже поздно, а я беспокою вас, но…

Это голос женщины, похоже, молодой, она охвачена паникой:

— …мой отец, он направил меня к вам… Он говорит, что вы единственный, кто может помочь…

Каждое слово прерывается икотой.

— Что с вами произошло? — спрашивает врач.

— Я кого-то убила.

Коннор на мгновение растерялся. На другом конце провода — только рыдания и вздохи.

— Успокойтесь, пожалуйста, мисс, — советует он. — Могу я узнать кто вы?

— Меня зовут Элисон Харрисон.

Коннор подходит к окну. Внизу, на улице, он замечает молодую женщину, прислонившуюся к капоту автомобиля.

— Где вы, Элисон?

Одинокая, засыпанная хлопьями снега молодая женщина поднимает глаза к окну последнего этажа. Ее взгляд устремляется на Коннора, она видит его и в этот самый момент произносит:

— Я здесь, внизу, у вашего дома.

Через час

Самолет продолжал снижаться к облакам, отбрасывая огромную тень на хлопковые плантации перисто-слоистых скоплений.

Марк занял свое место около Лейлы и Эви, которая, казалось, дремала в своем углу.

— Ты пристегнула ремень?

Маленькая девочка кивнула головой.

— Скоро прибываем, — объявил он, потрепав ее по щечке.

— Ты рада, что снова будешь дома?

Лейла нежно посмотрела на него и отвернулась к иллюминатору.

Плотные длинные полосчатые облака окутывали самолет, как влажный темный саван. Подобно насекомому, попавшему в ловушку, аэробус бился в небесной паутине.

Наконец Лейла прервала молчание странной фразой:

— Ты знаешь, я видела тебя, когда ты был в темноте?

— В темноте?

— В туннеле, — уточнила она, глядя на отца с грустью. — Туннель в метро…

Туннель, темнота, метро…

Марк далеко не сразу понял, что она говорит о том периоде, когда он жил в канализации и подземке Манхэттена. Два года ада в беспощадном мире бездомных. Два года в чреве города он бродил по внутренностям метро и туннелям железнодорожных путей. Два года он был живым мертвецом, своим среди маргиналов и наркоманов. Целых два года заливал он свое отчаяние алкоголем…

Внезапно его охватила паника: как Лейла могла быть в курсе всего этого? Кто рассказал ей о том, что он спустился в ад? Николь? Ее похититель?

— Мне было очень грустно, когда ты шел по туннелю, — опять начала девочка. — Не возвращайся туда больше, папа!

— Но… — забормотал Марк, — откуда ты знаешь, что…

— Потому что я тебя видела, — повторила Лейла.

— Ты меня видела, но где была ты?

— Наверху… — сказала она, указывая пальцем на потолок.

Растерянный, Марк поднял голову в поисках этого «наверху», которое он не мог видеть.

— Не нужно тебе больше пить, — умоляет его Лейла. — И не нужно больше уходить. Останься жить с мамой.

Потрясенный Марк пытается оправдаться:

— Я ушел, потому что у меня не было больше сил. Я… я так боялся за тебя. Я не знал, зачем мне нужна моя жизнь… без тебя.

За несколько секунд Марк снова растерял всю свою уверенность и теперь словно плыл в тумане. Он посмотрел на Лейлу. Она свернулась в своем кресле и казалась такой маленькой. Марк прекрасно понимал, что самое главное ускользало от него: что-то очевидное, находящееся у него прямо перед глазами с самого начала путешествия.

— Объясни мне, пожалуйста, одну вещь, дорогая, — говорит он, наклоняясь к Лейле.

— Да?

— Почему ты не хочешь разговаривать с мамой?

Маленькая девочка, казалось, раздумывает. Потом, наверное почувствовав, что время пришло, тихо признается:

— Потому что она уже знает.

— Она уже знает — что?

— Что я умерла, — отвечает Лейла.

В этот самый момент на верхней палубе аэробуса Элисон Харрисон смотрит в иллюминатор: понемногу облака рассеиваются и сквозь них пробиваются островки океана.

С напряженным лицом она сжимает в руке забытый на столе «Флоридиты» бумажник Марка. Почему она испытывает такое непреодолимое желание заглянуть в него? Нет, не любопытство, а жизненную необходимость, глубокую потребность, как будто чей-то голос нашептывает ей на ухо, что от этого зависит ее жизнь!..

Ничего особенного внутри бумажника из глянцевой кожи нет: две кредитные карты, несколько долларов, водительские права, профессиональное удостоверение, а также фотография Марка и его жены. Элисон зачарованно разглядывала Николь. Она показалась ей красивой и изысканной: какая-то особая элегантность, о которой сама Элисон всегда мечтала, но которая никогда не была ей доступна. Элисон уже собиралась закрыть портмоне, как вдруг заметила другую фотографию, прикрепленную позади той, которую она только что изучала. Это был портрет маленькой девочки, лет пяти, со вздернутым носиком и лукавой улыбкой. Спортивная одежда, короткие волосы и бейсболка придавали ей вид несостоявшегося мальчишки. Она подтянула руки под подбородок, а на левом запястье четко виднелась серебряная цепочка с гравировкой «Джереми».

Удар, словно молния, страшной болью прорезал мозг Элисон.

Она поняла все.

Ребенок, которого она сбила машиной, это была… дочь Марка!

Элисон, охваченная паникой, одетую в бейсбольную форму малышку приняла за маленького мальчика. И ее первое впечатление подтвердилось, когда она прочитала на браслете имя.

Потом она узнает, что цепочка принадлежала двоюродному брату Лейлы, и, когда она стала ему мала, он подарил ее девочке…

Умирая от ужаса, Элисон вскочила и бросилась к лестнице, ведущей на главную палубу.

— Что это…

Элисон захотелось заорать, но крик застрял в горле.

Эви широко раскрыла глаза, вся во власти безотчетного страха.

Это невозможно…

Совершенно растерявшись, Марк ошалело уставился на сотни кресел, ставших, как по волшебству, пустыми.

Не было больше никого.

В одну секунду исчезли пассажиры, члены экипажа — все.

Врач пошел к центральной лестнице, его спутницы — за ним.

Пустые кресла. На полках ни одежды, ни сумок, ни книг, ни газет. Элисон открыла багажные отделения, намереваясь посмотреть, что там внутри: пусто, пусто, пусто…

— Лейла! — застонал Марк. — Лейла!

Но его крик отчаяния остался без ответа.

Элисон и Эви посмотрели друг на друга.

— Пилоты! — воскликнул Марк. — Что стало с пилотами?

Самолет спокойно, без помех, продолжал снижение к аэропорту Нью-Йорка, но управлял ли им кто-нибудь?!

Врач в сопровождении Элисон и Эви бегом поднялся по лестнице, ведущей к верхней палубе. В первом и бизнес-классе тоже никого не было. Марк смело проник в зону обслуживания. Этот зал, строго предназначенный для персонала, открывал доступ в кабину пилотов, расположенную между этажами. Входная дверь в кабину пилота была не заперта. Марк толкнул ее.

В передней части огромной кабины пилота восемь контрольных экранов обрамляли вертикальные ручки, напоминавшие большие джойстики. Но места пилота и его помощника были пусты.

Элисон и Эви тоже вошли в кабину. Задыхаясь от ужаса, все трое подошли к стеклянной поверхности. Самолет летел низко. Он только что вышел из облаков и приближался к Манхэттену. День угасал, и все же, несмотря на безнадежность положения, панорама, развернувшаяся перед глазами последних пассажиров рейса 714, заставила их замереть от восторга. Уходящий свет солнца окрасил небо во все оттенки меди, очертив верхние линии небоскребов. Известный на весь мир символ Манхэттена четко выделялся на красновато-коричневом с золотистым отливом фоне неба.

Но самым потрясающим в этом пейзаже было то, что они собственными глазами увидели две башни Всемирного торгового центра, уходящие высоко в небо.

Как тогда…

Три тела.

Марк

Элисон

Эви

Три тела — рядом в зале больницы.

Три тела. Каждое из них — в отдельной звукоизолированной камере в форме кокона.

На голове у каждого — шлем с электродами, подключенными к компьютеру.

За пультом управления Коннор и Николь с тревогой ждут, когда пациенты выйдут из состояния гипноза, в котором они пребывают уже несколько часов.

Никогда не было этого самолета.

Никогда не было рейса 714.

Не было никакой катастрофы.

Встреча Марка, Эви и Элисон в самолете — не что иное, как сеанс коллективной психотерапии на основе гипноза, нечто вроде лечебной ролевой игры, придуманной Коннором, чтобы спасти этих людей, которые в ту знаменательную рождественскую ночь пришли к нему за помощью.

Коннор и Николь не хотели рассказывать Марку о смерти Лейлы. Он был настолько обессилен и психически подавлен, что правда могла довести его до самоубийства или безумия. Чтобы сообщить Марку эту ужасную новость, Коннор и придумал спектакль, который должен был заставить Эви отказаться от своей мести, а Элисон — признать свою вину в убийстве Лейлы.

Николь смотрела на мужа с беспокойством. Несколько минут назад, казалось, он спокойно спал, но теперь его тело начали пронизывать мелкие движения, знаменующие освобождение от гипнотического транса. Почти одновременно Эви пошевелила головой, а Элисон вытянула руку…

Понимая, что выход из комы близится, Коннор осмотрел экраны компьютера, расположенные перед ним в виде круглой арки. Больница была оснащена самыми передовыми технологиями в области управления информационными ресурсами, что позволяло невропатологу следить в реальном времени за активностью мозга пациентов. В ходе всего эксперимента он наблюдал за мониторами. Во время гипнотического сеанса церебральная активность обычно бывает очень интенсивной за счет ослабления механизмов торможения, что благоприятствует возникновению мысленных образов и создает повышенную чувствительность к эмоциям.

На панели визуального отображения информации Коннор отметил увеличение активности фронтальной доли мозга, отвечающей за управление исполнительными функциями — это указывало на то, что к пациентам возвращался контроль над их телами.

— Вы мне нужны, — объявил Коннор, нажимая на кнопку внутреннего телефона.

Почти мгновенно вбежали две медсестры, готовые присутствовать при пробуждении пациентов и помочь им освободиться от капельниц, которые в течение нескольких часов вводили в их организм максимально допустимые дозы медикаментозных растворов — мощных психотропных галлюциногенов.

Марк первым открыл глаза и снял шлем. Он попытался встать, покачнулся и вынужден был сесть. В его голове тысячи образов и ощущений проносились и сталкивались с молниеносной скоростью: потрясение от обретения дочери; невыразимая радость, когда он узнал, что она жива; страх перед взлетом самолета; галлюцинации; алкогольная зависимость, которую, как он полагал, никогда не преодолеет; его странная встреча с Элисон и так взволновавшая его исповедь Эви…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил его Коннор.

Марк хотел ответить, но, еще не совсем придя в себя, потянулся рукой к голове. Образы продолжали возникать в его голове, как болезненные световые вспышки: эпизоды детства, он и Коннор, отрывки его истории любви с Николь, смеющееся личико Лейлы перед огромным зеркалом, ее хрупкий облик, когда она открылась ему, сказав, что умерла…

Коннор пошел навстречу другу и положил руку ему на плечо.

— Все пройдет, старик, все будет хорошо.

Поддерживаемая Николь и медсестрой, Элисон с трудом встала. Она избавилась от шлема и положила руки на колени, чтобы не упасть. Голова кружилась, дыхание было затруднено. Гипноз обернулся ужасом, и ей понадобилось много времени, чтобы вернуться в реальность.

А Эви вытянула ноги, руки, потерла затылок. Пока снимали капельницу, на нее вдруг навалилась огромная тяжесть, вызвавшая краткое состояние каталепсии.[117] Она замигала глазами, потом еще и еще, с трудом различая силуэты вокруг себя. Ее первой реакцией было осмотреть свою руку: татуировка, такая же, как у Элисон, исчезла…

Коннор вновь подошел к пульту управления и постепенного начал увеличивать освещенность комнаты, до сего времени погруженной в полутьму. Вышитая на кармане его халата эмблема клиники предстала взорам всех присутствующих.

Клиника Моцарта

Удалось ли ему то, что он задумал?

Еще слишком рано говорить об этом. Во всяком случае, он зашел далеко, до последнего предела своих знаний, вложив в этот эксперимент опыт всей своей профессиональной деятельности.

Гипноз всегда завораживал его.

Год за годом он использовал этот метод для лечения зависимости от табака и алкоголя, избавления от мигреней и бессонницы, булимии и анорексии. Гипноз давал возможность выявить точки торможения и блокировки защитных процессов психики. Именно в состоянии гипнотического транса врач и пациент могут подобрать ключи к хранилищу «бессознательного», где накоплены тысячи единиц информации, управляющие жизнью каждого человеческого существа. В этом особом состоянии пациент способен погрузиться в забытые воспоминания и жить грезами так, словно они настоящие…

Чтобы вывести Марка, Элисон и Эви на путь выздоровления, Коннор разработал этот сценарий в виде ролевой игры. «Отключив» тело и погрузившись сознанием в некую виртуальную реальность, они должны были предстать пред своими самыми потаенными страхами. В течение нескольких часов Коннор вел их, медленно и постепенно, повторяя внушения, чтобы они лучше ориентировались на путях печали, осознания и прощения. Гипноз стал терапевтическим катализатором, благодаря которому в их сознании за несколько часов произошел такой сдвиг, на который понадобились бы годы классической психотерапии.

Для усиления состояния глубокого транса Коннор использовал магнитный шлем, воздействующий на кору головного мозга височного участка интенсивным магнитным полем, что приводило к помутнению сознания пациентов. В сочетании с максимально допустимой дозой соответствующих препаратов врач спровоцировал мощные галлюцинации, а также вызвал яркие воспоминания детства или психических травм, перенесенных пациентами в жизни.

Уже полностью вернувшиеся к действительности Марк, Элисон и Эви бросали неуверенные взгляды вокруг себя. Начиная с Рождества Коннор вел с каждым из них в отдельности психологические беседы и принял меры предосторожности, чтобы они никогда не встречались друг с другом. Сейчас это произошло впервые — они увидели друг друга в реальной жизни. Хотя никто из них не посмел сказать что-либо другому, но отныне они знали, что связаны между собой навсегда. Физически они все еще полностью не отдавали себе отчета в происходящем. Они были обессилены, вялы, словно несколько часов бежали без передышки. Но в их сознании произошли заметные изменения. Им казалось, что их мозг был перепрограммирован, переформатирован, очищен от вирусов и зараженных файлов по образу и подобию жесткого диска компьютера. Но освободились ли они от тяжести глубокого горя и чувства вины, давившей на них так долго?

* * *

Выйдя из клиники, они очутились на бульваре Бэттери-парк-Сити.

По открытому месту гулял сильный ветер. Бульвар, идущий вдоль реки, заполонили бегуны, торговцы из-под полы и любители роликов. Солнце уже склонялось к западу, но небо все еще алело каким-то электрическим отсветом, подчеркивающим весенний цвет лужаек, на которых дети играли в мяч и «летающие тарелки»…

Стоя немного поодаль, Коннор смотрел на троих своих подопечных, спрашивая себя: что готовит им будущее?

Невозможно предугадать последствия такого вида лечения. После гипнотического сна у пациентов всегда возникало чувство свободы и легкости, но отдаленные результаты были неизвестны. У Коннора были больные, которые считали, что они излечились, но потом по какой-то причине кончали жизнь самоубийством. Другие, рассматриваемые некоторыми коллегами как «безнадежный случай», напротив — обретали спокойную и счастливую жизнь.

Так ли случится с Элисон?..

Наследница садится в такси. Через стекло Коннор увидел, как она показывает шоферу, куда ехать, и что-то говорит ему. Желтое авто отъезжает, но до того, как оно исчезает в потоке машин, молодая женщина и врач обмениваются коротким, многозначительным взглядом. Последнее, что видит Коннор, — рука Элисон, которую она прислонила к стеклянной перегородке в знак прощания…

Пока Николь пошла за машиной на стоянку, Марк и Коннор молча стоят рядом, погруженные в свои раздумья.

— Если бы ты знал, как был правдоподобен… — признался Марк после паузы.

Коннор посмотрел на него с сочувствием.

— Лейла… — произнес Марк дрожащим голосом, — она была такой реальной… такой живой…

— Это было единственное средство, которое я смог найти, чтобы помочь тебе, — объяснил Коннор. — Тогда, на Рождество, ты был не в том состоянии, чтобы узнать о смерти дочери. Это тебя убило бы.

— Да, правда, — согласился Марк.

Он задумчиво посмотрел вдаль, в сторону статуи Свободы и острова Эллис.

— Спасибо, что позволил мне поговорить с ней в последний раз, — сказал он наконец. — Это было так важно для меня…

Коннор посмотрел на друга.

Тот плакал. Мужчины обнялись. Марк произнес:

— Она была так счастлива, там, наверху…

Там, наверху…

Слово странно отозвалось в его сознании, и вновь каждый из них ушел в свои мысли, думая о том, в чем суть этого «там, наверху»: чистое творение разума в гипнотическом сне или потусторонний мир?

Перед ними остановился автомобиль Николь. Окна машины открылись, и женщина, с трудом скрывая беспокойство, просто спросила у мужа:

— Куда ты хочешь поехать?

Не раздумывая, Марк сел с ней рядом и ответил:

— Домой.

* * *

Солнце закатилось.

Еще минут десять — и розовый свет башен Баттери-парка окрасится в коричнево-серые тона. Коннор нашел Эви на набережной, стоящей у парапета, окаймляющего оранжерею зимнего сада. Несмотря на то что это место пострадало от терактов, не было видно никаких следов событий 11 сентября. Но все-таки эпицентр взрыва был совсем рядом, и оттого воздух казался насыщенным смертью, ветром и жизнью…

Девушка сидела на одной из стоящих вдоль реки скамеек, поджав под себя ноги, и смотрела невидящим взглядом на элегантные парусники в гавани Норт-Коув.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Коннор, облокачиваясь о балюстраду.

— Нормально, — ответила Эви отстраненно.

Коннор зажег сигарету и нервно затянулся. Ему так хотелось, чтобы его эксперимент увенчался успехом — чтобы Эви окончательно отказалась отомстить убийце матери!

— Это вас убьет, — заметила она, помолчав немного.

— Что?

— Сигареты.

Коннор пожал плечами:

— Убить может что угодно…

— Значит, вы не боитесь смерти?

Коннор задумался на несколько секунд, выпуская колечки дыма.

— Жизнь меня пугает больше, — признался он с искренностью, которая удивила его самого.

Однако он бросил окурок в реку и поборол желание тут же закурить другую сигарету.

В последние недели он мало спал. Каждую ночь, с упорством стремящегося к совершенству человека, он беспрестанно работал над осуществлением задуманной им групповой терапии. Теперь вся накопившаяся усталость вырвалась наружу, ослабив его физически и духовно.

Однако он еще свою «миссию» не завершил. Нужно было убедиться, что Эви не вернется к своей навязчивой идее. У него было только одно средство для этого, мощное и необычное, такое, которому не учат в медицинских учреждениях.

Так ведь он и не был обычным врачом…

Его успех, деньги, шикарная машина, квартира стоимостью два миллиона долларов — ничто, и он это знал. Он никогда не входил в узкий круг психиатров Нью-Йорка. Это было не его общество. Его мир — это обветшалые кварталы Чикаго, его мир — это порушенное детство, насилие и страх.

Отбросив последнее сомнение, он подошел ближе к Эви, сел рядом с ней на скамейку и вытащил из кармана пальто пистолет с серебристой рукояткой.

* * *

Это было оружие, которое он двадцать лет назад отобрал у наркоторговцев. Отягчающая улика, от которой он, однако, не избавился, как будто какое-то шестое чувство предупреждало его: однажды это может пригодиться…

Увидев оружие, Эви не дрогнула. Как и Коннор, она вышла из низов: из мира бесчинства, скандалов и выстрелов, где с человеком чаще случается плохое, нежели хорошее.

— Я нашел его, — объяснил Коннор.

— Кого? — спросила она, пристально глядя на него.

— Крэйга Дэвиса, убийцу твоей матери.

Их лица находились совсем близко, всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и Коннор заметил, как Эви слегка вздрогнула, и огонь блеснул в ее глазах.

— Он живет в небольшом доме, прямо за церковью Святого Иоанна Богослова. Вот уже неделя, как я хожу туда каждый вечер. Я знаю номер его квартиры, код, по которому можно войти в подъезд, расписание его дежурств и магазин, где он делает покупки.

Эви чувствовала, что Коннор говорит правду, но ей и в голову не могло прийти, что он вдруг сделает ей такое странное предложение.

— Если ты меня попросишь, я готов пойти и убить его, — сказал он.

Предложение Коннора привело Эви в полное смятение.

— Если ты действительно хочешь отомстить, — продолжил невропатолог, — это можно сделать сегодня вечером. Достаточно одного твоего слова — и через час Крэйг Дэвис покинет этот мир.

Эви растерялась, поняв, что это не пустые слова.

— Решать тебе, — сказал Коннор, прекрасно сознавая, что вручает свою судьбу в руки девушки-подростка.

* * *

Прошла, наверное, минута. Эви подошла к Коннору, стоявшему у балюстрады. Не говоря ни слова, она осторожно взяла из его рук пистолет — последнюю улику случившегося когда-то и мучившего его всю жизнь происшествия.

Она смотрела на оружие несколько секунд с неясным чувством: оно отталкивало и одновременно завораживало ее.

И с силой швырнула пистолет в холодные воды Гудзона.

* * *

Солнце закатилось. Веером стоящие небоскребы светились на фоне почти опустевшего пирса. Долго Коннор и Эви стояли рядом молчаливые, неподвижные, вместе и… порознь.

Неожиданно поднялся ветер, и Эви поежилась.

Когда они возвращались к клинике, врач накинул на плечи девушки свое пальто. Они посмотрели друг на друга: в их глазах было успокоение, и Коннор понял, что спас ее.

И она его — тоже.

Эви выбежала из больницы и вскочила в такси, ждавшее ее уже двадцать минут. Она назвала шоферу адрес ресторана на Магнифишент-майл и принялась переодеваться на заднем сиденье автомобиля, так как на ней все еще был белый халат.

Прошло десять лет с тех пор, как она впервые встретила Коннора. Девушка, прошедшая через муки ада, превратилась в красивую молодую женщину. Ей было двадцать пять. Два месяца назад она блестяще защитила диплом по медицине, а на этой неделе начался ее первый год стажировки в отделении тяжелых ожогов Чикагской пресвитерианской больницы. Это было то место, где несколько лет назад лечили Коннора после трагического происшествия.

Совпадение. Да, но не единственное…

Эви сделала все, чтобы получить это место. Она пожелала поехать в город, где родился Коннор, где он провел детство. Она хотела идти по его следам, видеть то, что видел он, выстрадать то, что выстрадал он, чтобы слиться с ним в единое целое.

Она пригласила Коннора отметить получение диплома. Это была своего рода благодарность за все то, что он для нее сделал за эти десять лет: он всегда был рядом, платил за обучение, принимал в лоне своей семьи, состоящей из Марка и Николь.

Кроме того, она хотела сделать ему признание.

Она хотела сказать ему то, что с давних пор томило ее душу.

Два дня назад, во время ознакомительного визита, предназначенного для новых сотрудников, Эви встретила главного врача больницы Лорену Мак-Кормик, ранее руководившую отделением тяжелых ожогов. Эви знала, кто она, хотя никогда не видела. Коннор рассказывал о ней и ее самоотверженной борьбе за его жизнь.

— Это благодаря ей я живу еще на этом свете, — признался он в один из редких моментов откровенности.

Эви было очень интересно увидеть Лорену. То, как пристально рассматривала ее Мак-Кормик, очень удивило и смутило девушку, ведь считалось, что они не были знакомы.

Недоумение молодой женщины возросло еще более, когда на следующий день она получила от Лорены Мак-Кормик электронное послание, содержащее только номер истории болезни одного таинственного пациента.

Эви навела справки, но досье было давнишним, и найти его в текущих документах не представлялось возможным. Среди ночи, после дежурства, она отправилась в архив, расположенный в подвале. Несколько часов она бродила по коридорам, заставленным этажерками, провалившимися под тяжестью папок, и в конце концов обнаружила указанную историю болезни.

Это было досье Коннора.

Она открыла его дрожащими руками. Среди рентгенограмм и отчетов об операциях Эви обнаружила десятки рисунков, сделанных Коннором в то время, когда он лежал в больнице. Затаив дыхание, она внимательно посмотрела первые наброски, затем еще и еще…

На них было одно и то же женское лицо, с чрезвычайной нежностью начертанное карандашом.

И это было ее лицо.

Она расценила это как знак судьбы. Следовало набраться смелости и признаться Коннору, что она любит его.

Корни привязанности Эви к Коннору уходили очень глубоко.

После сеанса гипноза он почувствовал ответственность за судьбу девушки, так напоминавшей Коннору его самого в те времена, когда он был подростком.

«Она из наших», — признал Марк во время эксперимента.

И это было правдой: одни и те же испытания, одни и те же унижения…

С самого начала они почувствовали близость, и нежность, которую врач испытывал к Эви, с годами только усилилась.

А у Эви не было на свете никого, кроме него.

Принимая его помощь, она вверяла ему свою судьбу, и он стал для нее всем.

Часто она вспоминала список, который составила в дневнике, когда еще жила в Лас-Вегасе. Кое-чему уже не сбыться никогда. Она так и не съездила в отпуск со своей матерью: та умерла, так и не дождавшись пересадки печени. Но Эви все-таки добралась до Нью-Йорка и встретила того, кто ее понимал.

Ну а что касалось ее последнего желания — «пусть однажды кто-нибудь влюбится в меня», — она хотела лишь одного: чтобы этот «кто-то» был Коннор.

Коннор первым подъехал к ресторану. Он передал представителю автомобильной фирмы «БМВ», арендованный в аэропорту, и на лифте поднялся на обзорную площадку с видом на реку Чикаго.

Его усадили за столик, залитый солнцем, откуда он мог с большим наслаждением созерцать грандиозную панораму небоскребов, простирающуюся перед ним, словно лес. Впервые он вернулся в этот город, который видел его рождение и который он покинул при трагических обстоятельствах.

Он уехал изгнанником, а вернулся победителем.

Эти последние десять лет были великолепными. Его эксперименты в области терапии методом гипноза теперь были признаны всеми коллегами и вошли в программы медицинских учебных заведений. С помощью этого метода он вылечил сотни больных и два года подряд удостаивался титула Best Doctor in America.[119]

И семья у него тоже была: он был крестным отцом двух сыновей Марка, которых видел почти каждый день. Теперь они не работали вместе, но все равно были очень близки. Марк был единственным человеком, которому он осмелился доверить свою тайну, не дававшую ему покоя вот уже два года…

В такси Эви сняла кроссовки и заменила их на красивые туфельки. Покопалась в сумке в поисках маленькой коробочки с косметикой. Раз — немного пудры, два — тонкая линия по контуру глаз, вот и все в порядке!

Она хотела быть такой же красивой, как на рисунках Коннора.

Какова будет его реакция, когда он услышит ее признание в любви? Она совершенно не представляла.

Она не могла больше таиться, ее чувство становилось все сильнее и сильнее, оно душило и разрушало ее…

Все хорошее, что произошло с ней в жизни, случилось благодаря Коннору. Часто она спрашивала себя: что стало бы с ней, если бы она не встретила его на своем пути в тот знаменательный рождественский вечер, когда она попыталась украсть его сумку? Где бы она была сейчас? В тюрьме? На кладбище? Работала бы официанткой в третьеразрядном мотеле?

Порой удача в жизни не зависит от чего-то значительного: случайная встреча, решимость, везение, ход событий…

Все эти годы она старалась удивить его, беспрестанно искала его одобрения. Все, что она совершала, — было для него. Потому что только с ним она чувствовала себя настоящей, самой собой! Коннор был ее недостающей частью.

Он все знал о ней, а она о нем. Эви чувствовала его терзания, страхи, слабые места…

А когда она строила планы на будущее, то всегда видела рядом с собой только его. Только его, и никого другого, представляла отцом своих детей.

Коннор взглянул на часы и сделал глоток минеральной воды.

Зачем он принял это приглашение? Для чего подвергать себя таким страданиям?

Долгое время Эви и он во всем были заодно, но затем Коннор отдалился, стал чаще ездить на конференции за границу, старался не звонить ей лишний раз. Почему? Потому что понял, что влюбился в молодую женщину, и у него больше не было сил скрывать свою любовь под маской простой привязанности. Он любил в ней все: голос, жесты, улыбку, каждую клеточку ее кожи…

И то, что она все знала о нем.

Когда Коннор был с нею, он чувствовал, как в его душе пробуждается что-то глубоко затаенное: надежда, желание открыться другим и вера в будущее. Как невролог, он хорошо знал, что любовные переживания — не что иное, как биологическое гормональное и нейромедиаторное[120] явление. Но что толку, раз это не решало проблемы!

Пора было вырваться из тисков этой любви.

Даже если он завоюет сердце Эви, мысль о том, что он может однажды потерять ее, терзала его, и этого было достаточно, чтобы совсем отказаться от счастья. Ему только что исполнилось сорок пять. Он был на вершине своей карьеры и популярности. Сейчас он все еще красив и обаятелен. А потом? Через десять, пятнадцать, двадцать лет?

Внезапно Коннор не выдержал и вскочил.

Зачем он здесь, в этом ресторане для туристов? Ждет женщину, которую никогда не позволит себе любить?!

Он бросил на стол деньги, пробрался сквозь толпу к выходу и вызвал лифт, намереваясь как можно скорее покинуть это место.

Такси доставило Эви к ресторану.

Она пересекла центральный зал и вызвала лифт, идущий до смотровой террасы.

Две кабины встретились и разминулись, но ни Эви, ни Коннор об этом не знали.

Из-за чего не встретились двое любящих людей?

Доли секунды, нерешительность, невезение, ход событий…

Коннор вызвал машину и, во власти противоречивых чувств, решил отправиться в аэропорт. Он въехал на скоростную дорогу, но под влиянием какого-то внезапного и одновременно опасного внушения развернулся и направился в квартал своего детства.

В Гринвуде за тридцать лет мало что изменилось. Процесс благоустройства, который затронул часть Сауф-Сайда, не коснулся обветшалых зданий квартала, где он провел свое детство.

Коннор поставил сверкающий новизной автомобиль в центре стоянки. В прежние времена машину такого класса украли бы или сожгли — и пятнадцати минут бы не прошло!

А сейчас — простоит ли она дольше?

Вряд ли, судя по взглядам и усмешкам, которые бросали на нее местные хулиганы, сгруппировавшиеся вокруг парковки. Коннор прошел мимо них, не свернув ни на йоту. К его ногам подкатился баскетбольный мяч. Он наклонился, поднял его и отбросил двум мальчишкам, игравшим «один против одного» на площадке, где когда-то Марк и он сам так часто носились до изнеможения. С трепетом Коннор вошел в подъезд своего бывшего жилища. Теперь только часть почтовых ящиков была выдрана. На оставшихся он прочитал несколько знакомых ему когда-то фамилий, но среди них не было никаких сведений о его последней приемной семье.

В тишине лестничной площадки какой-то мальчуган делал домашние задания.

«Всегда найдется один такой», — подумает Коннор, приветливо кивнув головой в его сторону.

Он ступил на лестницу, ведущую в помещение для хранения мусорных баков. Нетвердым шагом, медленно он спускался, держась за бетонные перила.

Зачем он делал это? Что он искал в этом холодном и темном месте, где расстался со своим детством?

— Ну, педрила, знаешь ли ты, что мы делаем с отбросами?

Он резко повернулся, но вокруг никого не было.

Всего лишь разыгралось его воображение.

Тридцать лет прошло с того трагического вечера, но в его сознании рана была еще так свежа!..

Добравшись до порога, он нажал выключатель. Но комната осталась темной, будто та разбитая лампочка все это время так и висела на прежнем месте.

Он не решался войти.

Что он хотел себе доказать? Что он больше не боится? Что он может встретиться со своими демонами?..

С чувством тревоги он все же проник в комнату и захлопнул за собой металлическую дверь.

«Педиков мы поджариваем», — зазвучал голос в его голове.

Но он был один в темноте, и сумерки обступили его.

Он дрожал, и капли пота стекали по спине.

Опять послышался шум, и, несмотря на темноту, ему показалось, что он видит силуэт — призрак пятнадцатилетнего мальчика. Сердце Коннора бешено заколотилось. Он сделал к нему несколько шагов и увидел себя таким, каким был тогда: бледным, худым, выросшим из своей одежды. Маленький Коннор смотрел на него так, будто долго ждал его здесь. И Мак-Кой почувствовал, как в нем пробуждается первобытный страх, который никогда не покидал его и так часто мешал ему жить.

— Ты не должен больше бояться, — прошептал ему подросток.

С грустью Коннор ответил ему:

— Но я ведь боюсь за тебя.

Тот посмотрел на него, стараясь казаться спокойным:

— А со мной теперь все в порядке.

Мак-Кой положил руку на плечо маленького Коннора, потом он закрыл глаза, и страх начал медленно отступать.

И исчез совсем.

Когда Коннор вышел из здания, около машины стояла Эви и ждала его. Она знала, где его искать.

В глубине души она всегда догадывалась, что все закончится здесь, у стен его дома, где он жил в детстве.

Уверенно она потянулась к нему навстречу.

Она знала, что все теперь будет хорошо.

Потому что там, где любят друг друга, никогда не наступает ночь.

Таинственные фразы, появившиеся на стене «Ничего не надо бояться, ведь все можно понять» и «Человека можно уничтожить, но не победить» принадлежат Мари Кюри и Эрнесту Хемингуэю соответственно.

«В тени мертвых башен» — название иллюстрированного альбома Арта Шпигельмана,[122] созданного после трагедии 11 сентября.