Уважаемые читатели! Вы держите в руках вторую книгу серии «Сэнгоку Дзидай. Эпоха Воюющих провинций». Оба романа — и первый и второй — написаны в жанре альтернативной истории. И посвящены они Японии, а точнее — тому, что было бы с этим островным государством, попади туда, в 1538 год, наш современник. Не ждите от моих трудов стопроцентной аутентичности. Некоторые события я сдвинул во времени (например, год «открытия» Японии португальцами), какие-то локации переместил в пространстве, с какими-то названиями и преданиями немного наврал, исторических персонажей слегка перетасовал, но в остальном, обещаю, будет интересно. Гейши, самураи, суши, сумо — в общем, полный японский набор.

P.S. В романе много японских названий и терминов. Пользуйтесь дополнением в конце книги, озаглавленным как «Некоторые сведения из эпохи Воюющих провинций».

Я лечу-у-у! Парю в воздухе над синей гладью моря. Боже, какой кайф! На чем парю? На средневековом параплане. Почему средневековом? А в Японии в одна тысяча пятьсот тридцать девятом году других и нет. Самодельный шелковый парашют прямоугольной формы, с пеньковыми стропами, который на тросе тянет за собой быстроходный клипер. Тоже мейд ин Джэпен.[1] Это наше первое парусное судно, сделанное англичанином Джоном Фарлоу. Низкий киль, острые обводы корпуса, три мачты с хлопчатобумажными парусами, высокие мореходные качества. Десять-двенадцать узлов при хорошем ветре. Сейчас же мощный бриз от берега, и мы решили испытать изобретение из двадцатого века — параплан. Да, то самое, которое каждый видел на курортах Турции, Египта… Я не исключение — в бытность мою в Москве свой первый отпуск мы с моей девушкой провели в Анталии, где я имел возможность прокатиться на этом воздушном аттракционе. Кое-кто скажет, что это «фастфуд-отдых»,[2] и я с ними соглашусь. Но что может себе позволить простой провинциальный парень, приехавший учиться в Москву и работающий на полставки в инвестиционной компании? И пусть последний год своей учебы я зарабатывал уже неплохо, расходы мои росли еще быстрее. А как вы хотите жить в столице нашей Родины, где даже самая плохонькая однокомнатная квартирка стоит не меньше пяти миллионов рублей? Впрочем, я отвлекся.

Позвольте представиться. Алексей Афанасьев. Хомо-попаданец обыкновенный, средневековый. Точнее, вселенец. В тело японского даймё (по-нашему — князя) по имени Сатоми Ёшихиро. Двадцать четыре года, женат, имею на содержании сына, а также целый клан Сатоми, в который входит до двух миллионов человек. Это если считать чохом — со всеми крестьянами, самураями и прочим обслуживающим персоналом. Много? А что вы хотите. Япония — самая густонаселенная страна шестнадцатого века. По переписи, которая прошла этой зимой, на островах живет больше пятнадцати миллионов человек! Для сравнения: по оценкам историков, население России в начале шестнадцатого века составляло всего около пяти-шести миллионов и только к концу столетия выросло до восьми-девяти.

Я часто задаю себе вопрос: почему Страна восходящего солнца? Какие высшие силы или законы природы направили меня сюда и для чего? Неужели Родина не заслужила своего оригинального прогрессора? Ведь, как говорится, «где родился — там и пригодился». Допустим, я знаю японский. Жил в Токио, видимо, погиб в ходе землетрясения. Но почему все-таки Япония, а не Россия или хотя бы Европа? Нет ответа. Небеса молчат. Зато те, кто обычно вещает вместо них — говорят, и ох как охотно. Жрецы синто, местной традиционной религии, считают такие выкрутасы с путешествиями душ вполне естественным и даже закономерным явлением. В мире существует круговорот рождения и смерти. Добился покровительства божества из местного пантеона? Отправляйся на более высокую стадию существования. Добиться протекции бога или богини вполне можно, выполняя нужные ритуалы и даже используя особые талисманы и амулеты. Но я-то никаким небожителям не поклонялся! Атеист во втором поколении…

Буддисты также вторят синтоистам. Страдаешь? Мечешься? Не можешь найти своего места в жизни? Ничего страшного — этих жизней у тебя будет еще очень-очень много! Найдешь, где себя реализовать. Реинкарнация, переселение душ — называйте как хотите. Перед вами живой пример, и поверьте, свой «второй» шанс я планирую использовать на полную катушку.

Звучит звонкий удар рынды, и я просыпаюсь. Еще три удара в корабельный колокол — ага, значит, уже шесть утра или вторая вахта. Фарлоу завел на «Тага-Маре» порядки военно-морского флота Британии. Каждые полчаса вахтенный бьет в рынду. Получасовой промежуток между этими трезвонами называется «склянка». Счет склянок начинается после полудня — в полпервого бьют в рынду один раз (одна склянка), в полвторого — два раза, и так далее до восьми склянок в четыре часа. Затем счет открывается заново. Вся судовая жизнь подчинена четырехчасовым промежуткам, или, по-морскому, вахтам. Матросам удобно — известно, когда вставать на службу. А вот «пассажирам», к которым отношу себя и я, не очень. Сначала просыпался от каждого удара, теперь только от четырех подряд. А как бы было хорошо еще придавить пару часиков подушку! Пуховых перин в каюте нет, но и набитый душистой травой шелковый чехол меня полностью устраивает. Тем более ночью снился такой замечательный сон! Про траву у дома…

И вот мне приснилось, как будто я дома. Иду под ручку с девушкой летом по тенистому бульвару. Травка зеленеет, солнышко блестит. Только что мы съели с ней в ресторане бараньего шашлычка. Ну, знаете, такой ароматный, на косточке, с курдюком. Он еще поет, когда жарится на шампуре. Ну не поет — посвистывает. Это кипит вода внутри мяса, прожаривая его изнутри. На гарнир у нас был салатик из бакинских помидоров, золотистая картошка фри. Почему-то упакованная в картонную коробочку из Макдоналдса. Запили всю эту радость мы… нет, не кока-колой, а отличным красным вином. Настроение замечательное, дама смотрит на меня хмельным, многообещающим взглядом. А я смотрю на ее голые ноги и коленки, вокруг которых ветер раздувает мини-юбку. Ее теплые губы касаются моей щеки, и тут…

Раздаются удары рынды! Я просыпаюсь и понимаю, что еще почти пятьсот лет мне не видать мини-юбок, красного вина и баранины с курдюком. Почему? А на японских островах в шестнадцатом веке не водятся бараны. И виноград не растет. Разве что судьба забросит меня в Китай? Там-то нормально, вино должно же быть?

Кряхтя встаю, распахиваю ставни. Раннее утро, солнце только-только вылезает из-за горизонта. Волнение умеренное. Я звоню в колокольчик. В каюту тут же заскакивает мой денщик Ёсихико Нода. За ним в коридоре толпятся охранники. Половина из воинов-псов, половина синоби Хандзо. Пузатый Нода (в личные слуги попадают только «отмеченные богами», и тучность тут — лучший знак!) помогает мне умыться, надеть тренировочное кимоно. Утренняя зарядка проходит на палубе. Под руководством одного из мастеров школы Кога-рю мы разминаемся, отрабатываем удары и броски. Растяжка — самая мучительная часть тренировки. Тебя ставят на шпагат, и двое помощников тянут за веревки, привязанные к ступням. Боль адская. А еще попробуйте связанные сзади руки выкрутить вперед.

После тренировки — водные процедуры и завтрак. Опять сырая рыба, рис, соевый соус, водоросли. Так и хочется на манер Верещагина из «Белого солнца пустыни» крикнуть: «Да надоела уже эта черная икра. Хлеба дайте!» Любого — хоть белого, хоть черного. Увы, высшие силы глухи к моим мольбам.

По окончании завтрака принимаю доклад капитана. За ночь мы взяли мористее и бороздим воды Тихого океана на траверзе самой восточной части Хонсю — мыса Кусимото. Крупных кораблей не наблюдается — одни рыбацкие джонки. Если в ближайшие дни Черный корабль не появится, пойдем к берегу за припасами.

На захват «Жемчужины» я отвел себе неделю. Дольше отсутствовать в Киото становится небезопасно. Вокруг императора так и вьется японская высшая аристократия, спящая и видящая, как мою голову насаживают на пику у замковых ворот. Такие крупные фигуры, как Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу, тоже очень себе на уме. Пытаются вертеть Го-Нарой, нашептывая ему о моих богатствах и власти. А почему бы верховному владыке Японии не переделить провинции Сатоми? А не слишком ли много прав себе захапал Великий министр — Дайдзёдайдзин? Этой парочке уже удалось отложить вопрос формирования правительства и назначение в кланы государственных управителей — коор-бугё.[8] Данным шагом я хотел пресечь феодальную вольницу в завоеванных землях. Начинать строить единое государство нужно с налоговой системы (дабы все подати и пошлины попадали в карман центральному правительству), а также с общей армии и денежной системы. Для чего мной были запланированы реформы по унификации золотых и серебряных монет (с одновременным запретом кланам чеканить собственные деньги) военными городками в каждой провинции, запретами на возведение замков и иных оборонительных сооружений и еще несколько мер, направленных на упрочнение верховной власти.

Увы, все мои проекты микадо складирует в имперском архиве, предпочитая развлекаться в компании придворных. То у него загонная охота на оленей, то премьера собственноручно написанной пьесы для театра но. Чашу моего терпения переполнил слух о том, что император собирается взять наложницу из клана Симадзу. Того самого клана, война с которым вот-вот начнется, и не исключено, что обернется для страны иностранной интервенцией. Го-Нара пытается сидеть на двух стульях сразу. О чем я ему прямо и сообщил во время последней аудиенции. Присовокупив обещание, что седалище треснет. Негоже так с сыном Солнца, но Го-Нара проглотил. В Киото и окрестностях находится пятидесятитысячный корпус моих войск под командованием Хиро-сана. Императорский дворец набит мацукэ и ниндзя Гэмбана и Хандзо. Буду гнуть свою линию и готовиться к войне.

Я выбежал на палубу и приник к подзорной трубе. На горизонте виднелась маленькая черная точка. Взглянул на песочные часы, что висели над капитанской каютой. Был полдень, дул устойчивый ветер от берега.

— Курс сорок, бери сильнее к ветру! — прокричал рулевому Фарлоу. — Идем на сближение.

Японский рулевой довернул штурвал, и наш маленький клипер вошел в крутой бакштаг. Корабль зарылся носом в волну, и мне, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за леера, протянутые от носа к корме судна.

Вслед за мной на палубу высыпала вся моя свита. Брат Хайра начал спорить с Аримой о расстоянии до португальцев — он был на сто процентов уверен, что позади нас идет «Черная жемчужина». Гэмбан принялся расспрашивать Хосе Ксавьера о максимальной дальности наших пушек. Все были на взводе в ожидании нашего первого морского боя. Матросы по команде англичанина начали натягивать вдоль бортов сетки, которые должны были защитить корабль от обломков такелажа. Абордажная команда вынесла аркебузы и начала раздувать фитили. Артиллеристы открыли амбразуры и отвязали пушки. Из крюйт-камеры вынесли первые картузы с порохом.

Томительное ожидание — и вот уже можно разглядеть «Жемчужину». Она была действительно вся черная, включая паруса. Гэмбан разузнал, что перед каждым выходом в море корабль полностью обрабатывают дегтем. Путь до Европы неблизок, а без дегтя древесина быстро начинает гнить и пропускать воду. Внимательно рассматриваю корабль. Две орудийные палубы, три мачты, высокий бак и ют.[9] М-да, легко такого гиганта на абордаж не возьмешь. Идет тяжело, гружен по самую ватерлинию.

Уже видно орудийные порты. Начинаю считать. Раз, два, три… десять… двадцать. И это только с одной стороны! Две носовые пушки. Итого сорок два орудия. Меня начинает бить внутренняя дрожь. Не дай бог, мы попадем под бортовой залп португальцев — от нашей «Тага-Мары» не останется живого места.

— Капитан! — Я подошел к Фарлоу и наклонился к самому уху. — Действуем строго по плану.

— Волнение усиливается, — ответил мне англичанин. — Если восточный ветер сохранится, то у нас будет часов пять-шесть на ваш эксперимент. До тех пор пока не стемнеет. Обрасопить реи на фок-мачте!

Новая команда капитана — и матросы полезли взбираться по вантам на мачту. Идея понятна: мы все еще слишком быстро идем и нужно сбросить скорость, чтобы оказаться прямо по курсу «Черной жемчужины». К нашей компании присоединяется тучный Арима. Самурай держит в руках широкий целый лист бумаги, расчерченный линиями и кругами.

— Господин, я составил астрологический прогноз! Звезды благоприятствуют нам. Вот взгляните. Планета Суйсэй, которая отвечает за стихию воды, противостоит планете Кинсэй, которая в ответе за металл. А небесное тело Мокусэй, которое, как вам известно, обозначает дерево, находится в асценденте с планетой Досэй.[10]

Молча беру астрологический чертеж Аримы и на глазах у всех членов экипажа рву его на мелкие куски. Мои соратники меняются в лице, униженно кланяются и отходят. Достали уже! Пятьсот лет еще пройдет, а эта шарлатанская чушь будет выносить мозги уже моим современникам. Центральные газеты будут публиковать гороскопы, «ГЛОБальные» мошенники вещать из телевизора с умным видом про благоприятные и неблагоприятные дни, и ничего, совершенно ничего не поменяется в умах людей. Одна только глупость и невежество. Во многом этот всплеск эмоций носил личностный характер. Проще говоря, гороскоп Аримы напомнил мне историю собственного невежества, которая случилась со мной во время учебы на первом курсе экономфака МГУ.

У меня неделя разъездов. После триумфального возвращения в Токио я почти весь май провел в столице — Киото. Интриговал, заседал в различных советах, принимал послов и писал законы. Всех, конечно, интересовала «Черная жемчужина». Поди скрой такой трофей — все шпионы Токио наблюдали, как избитый корабль португальцев с трудом вставал на рейд, а раненых матросов (выжило двенадцать человек из трехсот) отвозят в лазарет.

Весь дворец наносил мне по очереди визиты. Аристократы соревновались в искусстве хитрых бесед, в ходе которых «черные зубы» — так я называю японских дворян — пытались выведать у меня одну-единственную цифру. Сколько же я все-таки взял на галеоне трофеев?

Мой бессменный секретарь, он же казначей, а заодно и министр финансов клана Сатоми, Сабуро Хейко только три дня взвешивал и описывал сокровища «Черной жемчужины». Потом еще полдня я потратил на то, чтобы привести все к метрической системе. Итак, цифры:

— 250 золотых и более 1000 серебряных слитков (весом от 10 до 30 килограммов каждый).

— Ювелирные изделия — золотые кольца, цепи, кулоны, изумрудные броши и изумительной красоты крест, украшенный алмазами огромной величины. Всего 417 предметов, некоторые из них явно бесценные. По крайней мере, католический крест был увенчан чистой воды бриллиантом на 25 граммов. По моему указанию ювелир клана аккуратно вынул камень и взвесил его. Получилось около 125 карат — это всего лишь в два раза меньше самого знаменитого индийского бриллианта «Великий Могол» (279 кар). Кстати, «Могола» скоро вот-вот найдут в копях Голоконды и отдадут в огранку венецианцу Гортензио Боргису. Насколько я помнил, изготовленный Боргисом бриллиант имел форму розы. Мой же «Могол» был огранен в виде пятидесятисемигранной звезды.

— Две тонны золотого песка в ящиках и мешках.

— Китайская фарфоровая посуда эпохи Сунь и Юань. Чайники, вазы, статуэтки, предметы интерьера… У синьского посла Чжоу Ли аж затряслись руки, когда он увидел погребальные фигурки воинов из кургана императора Чжао Куан-иня, основателя династии Сун.

То, что мы находимся в окрестностях промышленного центра Японии, стало ясно еще утром. Движение на тракте оживилось, охране все чаще приходилось расчищать дорогу от крестьян с котомками, торговцев, повозок и даже целых караванов, состоящих из вереницы мулов, везущих мешки с углем, рудой… К обеду нам начали встречаться отдельные строения, которых в прошлом году тут еще не было, — кирпичный заводик, домницы по обжигу угля, новые мосты через ручьи и речки. К обеду в пейзаж добавились вальщики деревьев, дорожные рабочие, подсыпающие гравием дорогу. Если бы не моя сильная задумчивость, о приближении к монастырю я узнал бы по грохоту с металлическим оттенком, черному дыму, стелющемуся по земле.

Встречать нас вышла целая делегация. Во главе — айн Амакуни и Масаюки Хаяси. Хаяси все так же элегантен, одет в расшитое золотыми нитями дорогое кимоно. Однако руки выдают его нынешние занятия: я вижу ожоги, черные полосы и пятна. Косметика на лице также не может скрыть опаленных бровей и пороховых точек. А вот Амакуни даже и не старается приукрасить свой вид. Старые серые штаны, рубашка, поверх них кожаный фартук, седая нечесаная борода. Голубые глаза и европеоидное лицо вызывают у меня острую ностальгию по родине. Но она быстро проходит — приветственные поклоны, вопросы о здоровье, последние новости. Все это сразу настраивает на деловой лад. Без раскачки напрашиваюсь на быструю инспекцию. Справа от ворот Хоккэ стоят пять работных домов, где живут кузнецы, ствольные мастера, персонал железных домен. Слева — деревянный острог. Пятьсот каторжан, которых я отписал со всех тюрем, расположенных в клановых землях, выполняют самые примитивные функции — грузчиков, шахтеров, дворников… Бытовые условия, конечно, не фонтан — казарма с ярусными кроватями, общая столовая. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Для шестнадцатого века, где до совершеннолетия доживает только каждый второй, — условия райские. Кормят каждый день, да по три раза. Каждый суйё-би — каждую среду — баня. Ну а рыбный день (четверг) тут каждый день. В общем, жить можно. Жалоб нет, все трудятся — видны только склоненные спины да выбритые макушки (многие бывшие преступники — из ронинов, потерявших свой клан самураев).

Самым внимательным образом изучаю железоделательный и оружейные цеха. Амакуни по моим чертежам развернулся по полной. Простенькие токарные, сверлильные и шлифовальные станки, прессы, механические молоты от водяных колес. Постоял, посмотрел, как прямо на моих глазах появляется готовой ствол. Полосовая заготовка длиной примерно восемьдесят и шириной десять сантиметров кузнечным способом загибается на оправке так, что ее продольные кромки прилегают друг к другу встык, параллельно оси канала ствола. После чего заготовку сваривают расплавленным металлом из тиглей. Сразу же с мастерами устроил совещание. Пожилой кузнец по имени Сахэки Акамаро предложил любопытный способ горячей навивки ствола. Тут же поощрил мастера рублем, в смысле золотой монетой в полкобаны. Обсудили заодно нарезку навитых трубок при помощи копира и однозубого резца. Метод медленный, но весьма простой. Уже используется в Китае, а скоро попадет через иезуитов (куда же без них!) в Европу. Забавно, что точность нарезного оружия так поразила европейцев, что церковь заподозрила тут козни дьявола. Гильдии стрелков немецкого города Майнц даже пришлось устроить тестовые стрельбы — простыми пулями из гладкоствольных мушкетов, из нарезных штуцеров с простыми свинцовыми пулями и с серебряными пулями с выбитым крестом. Снаряды из серебра хуже шли по нарезным желобкам и практически не попадали в цель. Итог очевиден. Нарезное оружие — дьявольское. Сжечь! И ведь сжигали на центральной площади.

Набросал тут же на бумаге чертеж копира в разрезе. Копир — это деревянный или металлический цилиндр со спиралевидной резьбой. Копир соединен с резцом железным стержнем. При нарезке в закрепленный ствол вставляется резец, после чего рабочий винтом вкручивает копир внутрь, прорезая нарез. Кажется, удалось зародить в мастерах зерна творческого любопытства — обещали через месяц показать первые результаты. Значит, надо готовить роты егерей — метких стрелков с нарезными штуцерами.

Дальше галопом по Европам — быстро промчался мимо ямчужных станов[21] (фу-у, ну и запах!), домн (их было уже три штуки, и в день они давали 100 кан[22] железа и еще больше чугуна). Опять всплыли проблемы с рудой (хоть вози ее с материка — вот такой дефицит!) и углем. Но кроме проблем была и приятная новость. При отжиге древесного угля в ямах Хаяси удалось получить деготь. Как известно, деготь — это продукт неполного пиролиза[23] древесины, и, регулируя доступ воздуха в яму, можно получать не только деготь, но и ацетон, метиловый спирт (тот самый, которым по ошибке травятся российские алкоголики), различные смолы. Я тут же распорядился направлять деготь на верфи — лучше средства для пропитки кораблей и канатного вооружения не придумаешь. Да и для нарождающейся химической промышленности получаемые вещества — отличное подспорье.

Пороховая мастерская, она же химическая лаборатория, впечатлила царящей в ней аккуратностью и многочисленной охраной. А по-другому нельзя. Последняя стадия производства, когда порох растворяется в воде, а затем высушивается и размалывается на специальных мельницах до нужной сыпучести, особенно чревата неприятностями. Одна искорка — будет взрыв и пожар. А если учесть, что в Японии здания традиционно строят из дерева, становится понятно, почему царство Хаяси стоит на отшибе, окруженное земляными валами и бочками с водой.

Финальное совещание с моими двумя главными помощниками прошло в светелке надвратной башни монастыря. Я лично расставил охрану так, чтобы подслушать наш разговор было нельзя. Уж очень важный секрет я собирался рассказать своим помощникам. Но сначала стоило выяснить некоторые детали.

Раздумывая, как построить беседу, я постучал фалангой пальца по стене. Толщина — три кирпича минимум. Ох, намучились бы мы со штурмом этой твердыни, если не удалось в свое время выманить боевых монахов Бэнкэя Ясуи и упокоить их на поле боя возле деревни Хиросима. Такие стены не всякой пушкой возьмешь. Выглянул в окно. Во внутреннем дворе, в лучах заходящего солнца, резвилась детвора. Подростки играли в игру под названием «кантё», что в переводе означает «клизма». Один человек складывает ладони вместе, вытягивает указательные пальцы и пытается вонзить их в анальную область другого человека. А тот, стоя наклонившись, должен успеть сжать сфинктер и не дать себе попасть пальцами в анал. Я аж заскрипел зубами от злости. Омерзительное наследство нам оставили после себя развратные монахи.

Я вспомнил, что в провинции Идзу есть еще один монастырь движения Нитирэн-сю, из ветви махаяны, — Суфукудзи. Но он вроде бы небольшой и без боевых монахов-извращенцев. Какие-то священные запретные поля симэну, по которым вроде бы гулял Нитирэн и где каждый за небольшой взнос может «обрести просветление» (ага, запретные!). В общем, никакого криминала. Тем временем в Киото уже начали готовить священников синто по утвержденной мной программе: скоро эта чересполосица — христиане, монахи Белого Лотоса, дзен-буддисты и прочие попы разных расцветок и направлений — должна закончиться. Просвещенный абсолютизм требует вменяемой религии с правильным делегированием полномочий с небес на землю. Проведем общий собор всех мирян и священников синто, примем указ об отделении буддизма от синтоизма и официальную декларацию, объявляющую синтоизм государственной религией Японии. После чего будет создан Департамент синтоизма во главе с Патриархом. Всю эту вольницу с храмами и монастырями заканчиваем. Все культовые учреждения — в госсобственность, священники — государственные служащие, с обязательным обучением в соответствующих семинариях. Никакого наследственного междусобойчика. На основе сборника «Энгисики» утверждаем официальный перечень ритуалов и церемоний для храмов всех уровней. Проповеди — тоже никакой отсебятины. Священники и жречество — это проводник воли государства. Обязаны цементировать общество, проводить в массы правительственную (то есть правильную!) точку зрения. Все секты, ответвления — идут лесом. Прямых запретов исповедовать «неправильную» религию я, конечно, вводить не собираюсь (это бесполезно, да и глупо — только повышать популярность всех этих Белых Лотосов), а вот обложить повышенным налогом да создать тяжелые условия для прозелитизма[24] — это всегда пожалуйста. Нынешнее табу на католицизм — мера временная, военная. Большинство пастырей — выходцы из Португалии и Испании (японцев к постригу не допускают). Одновременно священники играют в команде клана Симадзу, выполняя разведывательные миссии, вызывая религиозные бунты. Объединим острова под единым флагом с желтой хризантемой — тогда пожалуйста. Стройте свои храмы. Если сможете позволить себе это с финансовой точки зрения.

— А что же местные жители? — Я обернулся к дующим зеленый чай кузнецу и самураю. — Как относятся к производству, заводу?

— Молятся на нас, — усмехнулся в бороду Амакуни. — Вместо того чтобы вменить окрестным деревням в повинность отжиг угля, перевозки и прочие надобности завода — платим за все деньги. Это раз. Учим ребятню местную бесплатно, самых смышленых ставим помощниками к мастерам. Это два. Акитори-сан открыл лечебницу при управлении — за небольшую плату можно показать свою болячку доктору. Это три. Налоги снижены, торговля растет — почитай, каждую неделю ярмарка. После запрета религии гайдзинов были некоторые брожения. Но наш коор-бугё отрубил пару буйных голов, и все утихло. Не успели долгогривые у нас тут укорениться.

— Закупки навоза, извести и других компонентов селитры идут хорошо, — поддержал кузнеца Масаюки Хаяси, — по древесному углю тоже справляемся. Пытались тут некоторые взвинтить цены, какие-то непонятные перекупщики появились, разнюхивали все, вопросы работникам задавали. Я по вашему, господин Великий министр, совету вызвал из Эдо, ах, простите, То-кё, ёрики-полицейского. Он тут неделю носом землю рыл и выяснил, что перекупщики — люди оябуна Имибэ Куромаро. Действовали они в связке с южными кабунакамами,[25] где главой некто Иварэ Курохито. Местных ухарей ёрики арестовал, а я по вашему указу направил их в шахты. Но ниточки тянутся в столицу! Кто-то очень хочет нажиться на ваших планах.

А скорее узнать рецепт пороха! Вот только связки организованной преступности с доморощенными олигархами и Симадзу мне тут не хватало!

— Ладно, отправьте мне отчет, я разберусь. Что по ружьям, пороху и пушкам?

— По пороху выходим на десять кан в день, — первым начал отчитываться Хаяси. — После того как по вашему указу будут запущены ямчужные станы во всех провинциях, ожидаю роста производства в десять раз. Теперь по бездымному пороху. Подвижек, увы, нет.

— Азотную кислоту… — Самурай с трудом прочитал название вещества по бумажке, что я для него составлял. — Еще удалось выделить. Но с эфиром глицерина…

Хаяси развел руками.

— В общем, с глицерином работаем. Что касается, бертолетовой соли, — главный химик опять заглянул в шпаргалку, — тут тоже не все гладко. Пропускали хлор через горячий концентрированный раствор калия, но то ли хлорную известь торговцы привезли плохую, то ли мы что-то делаем неправильно — кристаллизации не происходит.

Плохо! Очень плохо. Что толку от нарезных ружей, если я не могу сделать патрона к ним. Нагар от черного пороха моментально забивает ствол, а это значит, что солдаты после каждого выстрела вынуждены терять время на чистку и пыжевание. Нет бертолетовой соли — нельзя сделать капсюли. А это главный элемент гильзы. Нет гильз — о каком прогрессе в военном деле вообще можно говорить? Будущее — за казнозарядным оружием. Но похоже, что это будущее наступит на островах весьма нескоро.

Амакуни также меня расстроил. Темпы производства стволов — тридцать штук в день. Ни о каком перевооружении полков хотя бы первой линии на мушкеты с ударно-кремневыми замками мечтать не приходится. Я хотел, чтобы к лету у меня было хотя бы тысяч двадцать обученных мушкетеров, которые в состоянии делать два-три выстрела в минуту. Ага, жди! Кампанию с кланом Симадзу опять приходится начинать с аркебузами, которые дай бог делают один выстрел за две минуты. Это значит, что огнестрельное оружие опять носит вспомогательный характер, не может конкурировать по урону с луком и применимо в основном против бронированной конницы. Впрочем, как и гранаты, которые, как мне докладывает Гэмбан, уже успели утечь к Симадзу.

Доклад по пушкам я слушал вполуха. К июню айн обещает еще две батареи из пятнадцати чугунных десятифунтовок, если брать за стандарт английскую систему классификации орудий. С ядрами проблем нет — темпы их литья уже даже опережают потребности (сто двадцать ядер на одно орудие). Но второй Хиросимы в этой реальности не случится. Дураков вставать под картечь тут уже нет, а ядрами особого ущерба пехоте причинить нельзя. Тем более тремя батареями, что я буду иметь в начале лета. Я читал, что только во время наполеоновских войн артиллерия начинает играть существенную роль на поле боя. И то только потому, что новые методы сверления и нарезания пушек, а также заряжания позволили выстреливать картечь не на сто шагов, как сейчас, а на триста-четыреста. На что армейская мысль ответила построением пехоты в виде колонн, а не линий, а потом, с появлением пулеметов, и вовсе стали атаковать в разомкнутом строю.

Мысли метались в голове, как испуганные рыбки в аквариуме. Я выдавливал из своей эйдетической памяти любые сведения, которые могли бы помочь мне здесь и сейчас, с тем уровнем техники, который есть. А есть более-менее нормальные гладкие стволы, дымный порох, чугунные пушки, картечь. Пожалуй, мой сюрприз с пулеметом, которым я хотел озадачить мастеров, накрывался медным тазом.

— Вот что, ребята… Пулемета я вам не дам, — словами из «Белого солнца пустыни» подвел я итог доклада.

Амакуни и Хаяси по-русски не поняли, но, привыкшие к моим чудачествам, почтительно промолчали.

Или все-таки дам? В голове что-то забрезжило, и я принялся быстро черкать гусиным пером по бумаге.

— Сделаем вот как. Посмотрите на рисунок. — Мужчины внимательно уставились на чертеж патрона в разрезе. — Из плотной клееной бумаги делаем цилиндр. Внутрь этого цилиндра кладем порох. Спереди вставляем вот такую острую пулю. Или несколько картечин. Уплотняем, заряжаем…

— И как порох будет взрываться без затравки? — задал резонный вопрос Хаяси.

— Для затравки в патрон вставляется капсюль — специальный латунный вкладыш с бертолетовой солью, смешанной с толченым стеклом и серой. Боёк бьет по вкладышу, стекло концентрирует удар на смеси, она взрывается и поджигает порох. Тот также взрывается и выталкивает пулю вперед. Обратите внимание на то, что гильза уплотняет ствол, и газы пороха сильнее давят на пулю, а значит, та летит дальше и бьет сильнее.

Самурай с кузнецом многозначительно переглянулись, и айн озвучил волнующий их обоих вопрос:

— И этот секрет, господин, вы также узнали из секретного китайского трактата? Ну того самого, в котором описана тайна порохового огнемета Чэнь Гуя?..

— Это еще не все. Теперь посмотрите на второй рисунок. — Я решил соскочить со скользкой темы и ковать железо, пока горячо. — Это скоростной метатель пуль под названием…

Имени американского изобретателя Джона Гатлинга я озвучить не мог, поэтому выдумал первое пришедшее на ум — Вулкан.

— Берем десять мушкетных стволов и свариваем их вокруг вращающегося цилиндра. Крутиться он будет благодаря вот этим двум шестеренкам и вот этой рукояти. Внутри цилиндра ставим ацетиленовую горелку, образец которой Хаяси-сан мне показывал в лаборатории. Вот тут должно находиться стальное шило, нагревающееся докрасна от горелки. Назовем его бойком. Сверху над цилиндром ставим большой короб с бумажными патронами. Патроны через вот это отверстие под действием силы тяжести падают в ствол. Раскаленный боёк протыкает бумагу и воспламеняет порох. Следует выстрел. Поворот рукояти — следующий ствол встает напротив бойка, а из предыдущего ствола через второе отверстие вываливается гильза.

— Нагар, — тут же указал мне на проблему самурай.

— Верно! Для этого увеличиваем зазор между пулей и стволом. Ведь если То-То-Бах будет выбрасывать хотя бы две пули за один удар сердца, то…

Японцы открыли рот и уставились на меня круглыми глазами.

— То такой метатель пуль сметет перед собой любую армию!

С армией я, конечно, погорячился. Ручной пулемет Гатлинга делал триста-четыреста выстрелов в минуту, причем скорость падала, как только пулеметчик уставал вращать рукоять, а стволам нужна была замена из-за нарастающего нагара (охлаждались они вращением). Введя в устройство Гатлинга ацетиленовую горелку, я решал главную проблему с капсюлями, к которым мои химики никак не могли подобрать нужное взрывчатое вещество. Было, конечно, опасение, что бумажная гильза после выстрела не будет загораться и не сможет правильно экстрагироваться из ствола, но проблему я оставил на совести Амакуни с Хаяси. Пусть сделают дополнительную отводящую пороховые газы трубку продувки стволов или еще как-нибудь включат воображение. Не все же мне на себе тащить весь средневековый прогресс!

Год милостию Божией 1539, вторник, 1 июня.

На следующий день после посещения монастыря Хоккэ я отправился в родовой замок Тиба. Здесь меня уже ждал брат Хайра, вассалы Арима и Хонда. Тучный Самаза Арима еще больше раздался вширь и сейчас больше напоминал столичного сумотори. Однако, несмотря на проблемы с весом, как я выяснил за прошедший год, этот самурай оказался одним из самых моих эффективных и энергичных помощников. Верфи, лесопилки, канатные мастерские, рекрутские пункты во всех провинциях клана Сатоми, наконец, новые торговые маршруты в Китай и Корею и даже солеварни — Арима везде успевал. Самаза тянул на себе кучу дел и еще умудрялся приходить ко мне с новыми идеями. Заметив, что даймё благоволит ко всем научным начинаниям, самурай просто завалил меня различными проектами. Некоторые из них оказались весьма наивными, вроде создание из бамбука махолетов для сбрасывания на врагов пороховых бомб, некоторые очевидно перспективными. В этот раз на аудиенцию толстяк привел низенького жилистого корейца по имени Ле Куанг Чунг.

— Как изволите видеть, господин Великий министр, — показывал мне Самаза из окна донжона какие-то странные заостренные железные балки и веревки, сложенные во дворе. — Это рабочий инструмент бригады Чунга. Его вместе с родственниками удалось буквально перед самым арестом вывезти из королевства Чосона. Спрятался в трюме торгового корабля и весь путь боялся оттуда высовываться.

— Поднимитесь, — приказал я распростертому ниц корейцу. — За что вас хотели арестовать?

— Я сам, ваша светлость, из провинции Канвон, — садясь на пятки, принялся рассказывать Чунг. — Последние годы живу с семьей в Хонсоне.[36] В смысле — там живут жена, престарелые мать с отцом, дети. Сам я рудных дел мастер и имею…

Тут кореец замялся, но все-таки продолжил:

— Имел несколько золотых шахт на реке Туманная. Там-то почти весь год и живу, рублю золотую породу со старшими сыновьями, мою ее, самородки сдаю в казну вана.[37] Приезжаю однажды домой, а там плач. Сосед янбан…

— Это вроде японских дворян-самураев, но с чиновничьим оттенком, — пояснил мне на ухо Арима.

— Схватил моего младшего сына и держит в своем подвале, требует «дать взаймы» четыре сотни лян. Большие деньги, у меня и половины нет. Я бросился в Палату наказаний. Чхампхан,[38] который отвечает за такие преступления, лишь рассмеялся мне в лицо. Оказывается, этот янбан — его брат.

Кореец тяжело вздохнул.

— Я собрал друзей, родственников, и мы пошли к воротам злодея, требуя отпустить сына. Янбан высунулся из окна и выстрелил в нас из аркебузы. Чудом ни в кого не попал. Безоружные родичи испугались и разбежались. А на следующий день я нашел на крыльце отрезанный палец сына.

На глаза Чунга навернулись слезы, он принялся вытирать их рукавом. Мы с Аримой сделали вид, что не видим, и стали вглядываться в окно. Типичный пример государственного беспредела. Один отморозок похищает ребенка, другой его покрывает — пятьсот лет пройдет, ничего не изменится. Нет, в Корее все будет замечательно. И Япония двадцать первого века — самая безопасная страна мира. А вот Родина моя… Сколько подобных примеров, когда сын чиновника сбивает на машине старушку, а отец его покрывает. Или высокопоставленный педофил растлевает детей, а ему дают условный срок. Сплошь и рядом. И ничего не остается, кроме как брать в руки ружье и отстреливать всю эту расплодившуюся мразь. Дальний Восток эволюционировал от феодального общества к постиндустриальному, а мое отечество семимильными шагами идет в обратную сторону. И феодализм — это еще не финал. До него ведь был рабовладельческий строй!

Кореец справился с собой и закончил рассказ. Развязка этой истории оказалась печальной. Чунг влез в долги к ростовщикам, выкупил покалеченного сына и уехал жить в другой район Хонсона — подальше от соседа-преступника. Очень быстро скатился в бедность, шахты ростовщики отняли за долги, младший сын так и не оправился от потрясения, очень скоро заболел и умер. Отчаявшийся найти справедливость отец поджег дом янбана. Чунга стали разыскивать. Он едва успел вместе с семьей спрятаться на торговом корабле Сатоми. Капитаны моих судов имели список требуемых мастеров, и специалисты по горному делу были в нем в числе первых.

Выразив свое сочувствие беде корейца, я распорядился выделить ему подъемные средства и жилой дом в Тибе, после чего начал расспрашивать о профессиональных навыках. Выяснилось, что рыть шахты Чунг умел только одним способом — ударно-канатным. В вырытую лопатами дыру, со специального помоста кидается большое металлическое долото весом около 150 килограммов, которое разрушает породу. Затем долото вытягивается на канате обратно на помост и кидается вновь. Далее в шахту льют воду и вычерпывают смесь воды и породы специальной емкостью с крышкой, закрываемой натяжением веревки. Я прикинул на бумажке цифры, и у меня получилось, что на бурение твердых пород требуется сто пятьдесят литров воды на один метр глубины, при этом бригада из шести человек может проходить семь-восемь метров в день. Приятный бонус — Чунг владеет основами геологоразведки: различает железный блеск (красный железняк), лимонит (бурый железняк) и другие минералы.

Решили горнорудное дело в Японии сразу ставить на правильной основе. Геологоразведочные бригады составляют карту месторождений, собирают образцы минералов, классифицируют залежи (россыпи, жилы, гнезда и т. п.). Чунг подает властям заявки на разработку, обосновывает смету затрат (сколько нужно денег, шахтеров, леса и т. п.), а также выход сырья. Заодно я навесил на корейца поиск и добычу нерудных полезных ископаемых — в основном строительных материалов: известняк, песок, глина, гранит и прочее. Насколько я помнил, с горючими материалами на островах беда — ни нефти, ни газа. Зато горючие сланцы, торф, каменный уголь также вполне можно поискать. Расстались друг другом довольные.

Следующий посетитель, дожидающийся в приемной, — Хонда Хосима. Самый пожилой и окрестьянившийся самурай в моем окружении. Я почти полгода не видел этого лысого, с кустистыми бровями и мозолистыми руками японца. Хосима уже несколько месяцев мотается по провинциям и закладывает опытные зерновые станции, с полями и огородами. Еще до запрета христианства португальские торговцы успели привезти семена овощей (томатов, картошки — благо Южная Америка уже открыта), фруктов, круп и орехов. И вот теперь люди Хосимы все это высаживали, культивировали. Одной из ключевых проблем Японии я считал резкие колебания урожайности основной местной сельхозкультуры — риса. Один год густо, другой пусто. Понятно, что на урожайность сильно влияет погода. Любые отклонения от оптимального, влажного климата, причем в обе стороны — наводнение, засуха, — фатально сказывались на всхожести риса. С этим ничего сделать было нельзя — разве что внедрить страхование посадок.

Но был и еще один фактор, уменьшающий урожаи. Отсутствие севооборота. Крестьяне из года в год в одном и том же месте сеяли одно и то же. В итоге почва беднела теми веществами, которые рис вытягивал из нее, и богатела ядовитыми для риса соединениями — сероводородом, масляной кислотой и другими. Я посоветовал Хосиме внедрить севооборот, когда рис чередуют с бобовыми, арахисом и еще рядом взаимодополняющих культур. Какие-то поля просто выпахивать и оставлять под паром на год. Очень кстати пришлись новые отвальные плуги, которые сделали в монастыре Хоккэ кузнецы Амакуни.

Конечно, все эти нововведения нужно сначала опробовать на опытных станциях, разработать рекомендации, а еще лучше — отпечатать их для уездных управляющих. Создать семенной фонд для тех культур, которых в Японии днем с огнем не сыщешь (те же томаты, картофель). И только после этого тиражировать удачный опыт в масштабах страны. Вся проблема, как обычно, упиралась в кадры и деньги. Если со вторым я вопрос тут же решил, увеличив бюджет Хосимы до ста тысяч коку в год, то откуда брать специалистов, было не ясно. Решили открывать сельские школы и ускоренные курсы при столичных университетах, которые и так все дружно запросили дотации, как только император назначил меня Дайдзёдайдзином. Ну и отлично! Будут меньше учить всякой ерунде типа гадания по потрохам, больше — делу. Прикинув, сколько нужно агрономов в масштабах страны, я ужаснулся. Но ради соленых огурчиков, квашеной капустки и жаренной на подсолнечном масле картошечки, да еще посыпанной зеленым лучком, я был готов на все!

В конце нашей беседы Хосима предложил сходить в подвал, где располагался замковый ледник. Почему бы не прогуляться, не размять ноги? Четыре пролета вниз, два поста охраны — и вот я в подвале замка. Направо пойдешь — в сокровищницу попадешь (там практически ничего нет: все мои капиталы хранятся в крепости Токио), налево — тюремные камеры и кладовые, а вот погреб, куда лед доставляют с гор. Один из воинов-псов зажигает факел, Хонда пропускает меня вперед, и я захожу внутрь. Мама родная! Вот это рыбина. Передо мной на куске льда лежит голубой тунец размером с корову.

— Сто кан! — с гордостью говорит старик, любовно поглаживая жабры.

Триста с лишним килограммов?! Разве бывают такие чудовища?

— Купил на рыбном рынке Цукидзи, — пояснил Хонда. — Три часа торговался. С пятидесяти медных мон цена поднялась до одной кобаны.

Сегодня день потрясений. И вот эта, пусть большая, даже гигантская, рыбка стоит пятнадцатиграммовой золотой монеты номиналом в четыреста пятьдесят килограммов риса?! Крестьянскую семью год можно кормить на те деньги, что Хосима выбросил на покупку морского чудища, которого даже съесть не успеешь, как оно протухнет. Однако порасспросив своего вассала о деталях сделки, я поменял свое мнение. Рыбный рынок Цукидзи — это своеобразный аукционный дом, где самураи соревнуются в крутизне. Нет, шедевры искусства в Японии тоже есть — те же гравюры, раритетные свитки с изречениями Конфуция, Сунь-Цзы, но это все доступно и понятно высоколобым аристократам. Простому народу подавай шоу попроще. Сдержанные и вежливые японцы, попав на рыбный рынок, меняются кардинально. Машут руками, кричат, делают ставки, по какой цене уйдет тот или иной морской гад, — одним словом, развлекаются. Ну а если рыбаки вылавливают что-то экзотичное, уникальное, то на аукцион тут же съезжается вся округа.

Пользуясь случаем, интересуюсь у Хосимы методами рыболовства, принятыми в провинциях Сатоми. Задай я подобный вопрос Хаяси, он лишь поморщился бы от недостойной дворянина темы, а морщинистое лицо самурая расплывается в улыбке. Хонда знает о рыбалке все. И тут же вываливает на меня кучу сведений.

В основном рыбная ловля была представлена заметыванием с джонок в воду кошелькового невода, а также конусными вершами из бамбука и ивы. С последними возникла удивительная проблема. В подобные ловушки стали попадать крабы хэйкэгани, узор на панцире которых напоминает лицо разгневанного самурая. Рыбаки боялись выуживать «самурайских» крабов, и дело даже дошло до канцелярии бывшего сёгуна. Там оно и застряло на годы. В обществе возобладала точка зрения, что подобные крабы стали перерождениями погибших в бою самураев, и, что можно, а что нельзя делать с такими перерождениями, было непонятно.

Посмеявшись этому выверту истории — похоже, что подобные крабы будут иметь перед родственными видами конкурентное эволюционное преимущество и скоро здорово размножатся, — я попробовал дать Хонде несколько советов относительно рыбной ловли. Например, использовать донные тралы — по сути те же сети, только с грузилами и поплавками. Я даже разрешил использовать для эксперимента один из строящихся галеонов. Достаточно переделать ют под лебедку, которой вытягивают трал, и увеличить трюм за счет орудийной палубы. В трюме можно оборудовать такой же ледник, как в замковом подвале. А имея ледник, что мешает сделать разделочный цех — сразу солить, вялить рыбу на борту? Получаем выигрыш одновременно по многим позициям. Удлиняются сроки рыбалки, доставки продукции… Последнее, что мне пришло в голову, — бессетевой лов рыбы на линь с крючками. За борт выметывается длинная, больше километра, траловая дуга с прикрепленной наживкой на крючках, расположенных через каждые один-два метра. Для косяков мелкой рыбы подходит мало, зато для таких гигантов, как голубой тунец, — самое оно.

Моей эксцентричности уже никто из приближенных не удивляется. Хонда внимательно все выслушал и даже записал основные мысли. Напоследок я предложил вечером устроить суши-пир. Позвать жителей Тибы, замковых самураев. Во дворе разжечь костры, поставить шатры.

— Заодно съедим этого голубого тунца, — уже на выходе из покоев закончил я аудиенцию. — Или, Хонда-сан, у вас были другие планы на эту рыбу?

— Господин, лучшего способа отпраздновать мою покупку придумать нельзя, — поклонился в ответ самурай.

Разумеется, слух о моих кулинарных новинках в харчевне Эдо давно просочился в Тибу. Если в столице Киото уже давно выцыганили рецепты и вовсю трескали суши, сасими, то вот провинция еще отставала. Вроде бы и соевый соус, и хрен васаби, редис дайкон, листья сисо — все это по отдельности известно и давно употребляется японцами в больших количествах. Но вот так, чтобы все сложить вместе, завернуть колбаской в рис, украсить водорослями нори, посыпать икрой да порезать на дольки — до этого местная кухня самостоятельно, без моей помощи, дошла бы только через пять веков.

К тому моменту, когда я встал за разделочный стол, на котором уже лежало огромное филе тунца, весь двор крепости был плотно забит людьми. Жители Тибы надели свои лучшие, расписные кимоно, женщины сделали красивые прически, самураи щеголяли дорогим инкрустированным оружием, которое в качестве трофеев в больших количествах попало в мои войска после двух последних сражений. Фонарики тётин создавали интимную атмосферу, горожане и военные перемешались в группах, между которыми сновали слуги с пиалами саке. Я приказал выкатить из подвалов несколько бочек этого алкогольного напитка, так что любой желающий мог подойти к импровизированному бару и самостоятельно налить себе аперитива.

Дабы обслужить всех желающих, мне в помощь пришли все повара Тибы, которые, надо сказать, намного быстрее и слаженнее начали нарезать суши и сасими. Тем не менее у нашего стола тут же образовалась очередь, и каждый считал своим долгом выразить мне свое восхищение блюдом. Казалось, в этот день все сословные границы исчезли, и самый родовитый самурай спокойно разговаривал с обыкновенным рыбаком, а крестьянин выпивал вместе с управляющим замком. Формат фуршета явно пришелся подданным по душе.

Спустя два часа в центре двора самостоятельно организовался небольшой оркестр. Один музыкант с бивой — инструментом, напоминающим лютню, двое с сякухати — флейтами, один барабанщик, ну и как же обойтись без сямисэна — щипковой трехструнной мандолины. Ими вооружились две дамы, которых я, кажется, видел в чайном домике при своем первом объезде города. Позади оркестра полукругом выстроились девушки разного возраста — от замужних дам до самых юных горожанок. Импровизированный хор запел «кунихомэ-но ута» — песню, прославляющую страну. Что-то про чаек, порхающих над широкими равнинами моря, про дым родного очага, про рассветы и закаты над горой Фудзи — одним словом, длинный, немного заунывный гимн Японии.

Одна девушка из хора мне особенно приглянулась. Черноволосая, с высокой грудью и нежными чертами лица. Маленькие ушки, длинная шея, умело подведенные брови. Ее алые губы, выводя слова песни, так и просились к поцелую.

— Как тебя зовут? — спросил я девушку, дождавшись, когда гимн закончится и она подойдет за своей порцией к столу.

— Нуэко, — опустив глаза, ответила красавица.

А имя-то говорящее! Нуэко — местная птица с громким, пронзительным криком. Обычно служит сравнением для громко плачущего или стонущего (!) человека.

— Ты очень хорошо поешь! Хочешь, я покажу тебе свиток со словами старой песни «кунихомэ-но ута»?

— Прямо сейчас, господин? — стрельнула в меня глазками Нуэко.

А ушки порозовели!

— Зачем ждать?

Уже поднимаясь по лестнице в архив вслед за девушкой и имея возможность убедиться, что и сзади ее фигура обладает всеми нужными женскими прелестями, я почувствовал сильное возбуждение. Не успели мы войти в комнату, как я обхватил ее сзади, запустил одну руку под отворот кимоно, второй стал задирать подол. Девушка охнула, дернулась, но мой поцелуй в ее незащищенную шею свел на нет зарождающееся сопротивление. Нуэко глубоко вздохнула, застонала и сама обвила меня руками. Мою ладонь наполнила ее правая грудь с напряженным соском, а вот левая рука все никак не могла справиться с нижними юбками. Уже совсем теряя терпение, рванул одежду вверх, что-то треснуло, и я наконец добрался до ее попки.

Девушка встала на колени прямо на пол, куда я смахнул стопку пергаментных свитков, оперлась на ладони и с громким, сладостным стоном отдалась моему мощному порыву. Все кончилось очень быстро, и мне показалось, что Нуэко даже не успела испытать оргазм. Пришлось увлечь ее в свою спальню — и успокоились мы только после полуночи. А перед самым рассветом нас разбудил тревожный бой замкового колокола.

Как известно, хорошие дороги — это признак цивилизации. Но иногда для цивилизации благо и плохие дороги. Так и получилось в моем случае. Набег пиратов застал клан, что называется, со спущенными штанами. Десятитысячная армия, возглавляемая сыном и отцом Абэ, громит даймё Морикиё из дома Асина на севере. Еще два войска под командованием Танэды Цурумаки и Таро Ямады действуют против кланов Такэда и Уэсуги на западе. Моя палочка-выручалочка, фельдмаршал Сатоми Симодзумо Хиро вместе с пятьюдесятью тысячами самураев сторожит Центральную Японию и столицу Киото. А что же на востоке? Полицейские силы в городах да небольшие замковые гарнизоны, эффективные разве что против банд разбойников. И когда мне ночью сообщают, что враги высадились на полуострове, взяли деревушку Ава и двигаются к Тибе, только присутствие девушки в постели удержало меня от панических телодвижений. Взгляд Нуэко был преисполнен такой веры в меня, что мозги невольно начали думать в нужную сторону.

Хорошо, войск нет, а что есть? Пушки? Нет артиллеристов. Аркебузы? Стрелков кот наплакал. Зато есть порох, и его много. Можно сделать мины. А еще лучше фугасы! Я попросил дать мне карту и через пять минут нашел то, что нужно. Две Сестры. Название практически одинаковых скал по пути в замок.

— Срочно седлать лошадей! — Я был готов прыгнуть в седло голым.

Мы успели буквально впритык. Если бы не темнота, дождь и отсутствие нормальных дорог, вако были бы под стенами Тибы уже через сутки после высадки. Пока враги десантировались да продирались сквозь заросли акации, украшающие прибрежный пейзаж, воины-псы с помощью веревок забрались на скалы, подняли бочонки с порохом и заложили две мины. Я боялся, что огненное зелье может отсыреть или пороховая дорожка к мине не вспыхнет, но все прошло штатно. Два мощных взрыва, гигантский камнепад, похоронивший под собой большую часть войска, паника… Все, что осталось сделать замковой сотне, — это добить островки сопротивления и согнать пленных, которых оказалось неожиданно много, на один из уединенных пляжей полуострова. Для меня тоже нашлась работенка — я схватился лицом к лицу с принцем Ходзуми. Он продемонстрировал все, что мог, однако ни хитрые финты, ни ориентация на китайское оружие и доспехи не прибавили ему очков в нашей схватке.

Я опасался, что оставшиеся в деревне Ава пираты сожгут верфь, но, как только до засады добрались первые беглецы, вако спешно начали грузиться в шлюпки и галеры. Нам достался весь обоз с припасами и некоторое количество брошенных судов, в основном малой осадки. Но главная головная боль — это тысяча с лишним корейцев и китайцев, которых мы захватили в плен. Пока они все послушно сидели на корточках на пляже, проблем не было. Но что же делать дальше? Чем их кормить, как охранять?

За дополнительными войсками я тут же послал, а занятие пленным придумал, к моему удивлению, один из полусотников — бывший ронин Мики Хиратэ. Тот самый, на чьем судебном разбирательстве я негласно поприсутствовал после взятия Эдо. Надо сказать, что Мики все-таки расплатился со мной за долг в четверть коку и вообще показал себя надежным, инициативным командиром. Так вот Хиратэ предложил силами китайцев и корейцев делать дороги! Да-да, те самые кровеносные жилы государства. Пусть пираты отработают свой набег трудом на благо Японии. Центральному острову давно пора заиметь хорошие дороги. Начать можно с полуострова Босо — благо он обзавелся новой каменоломней. Для начала хватит камня из устроенного обвала. В дальнейшем можно взорвать правую Сестру, которая дала трещину.

Понимал ли я, на что подписываюсь, отправляясь в Киото? Понимал, и очень ясно. Шансы заболеть чумой, а заболев, умереть — весьма велики. И это обесценило бы весь мой труд и труд соратников за последний год. Смерть даймё Сатоми тут же подведет черту под всеми начинаниями, исследованиями… Япония будет завоевана кланом Симадзу или еще каким-нибудь сильным родом аристократов. Самураи не будут долго заигрывать с христианами и очень быстро выставят их вон. Слишком уж отличается цивилизация европейцев от обычаев и культуры японцев. Это значит, что история вернется на круги своя: триста лет изоляции, командор Перри,[43] революция Мейдзи, догоняющая милитаризация общества, война сначала с Кореей и Россией, потом с Китаем и Штатами, ядерная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, миллионы погибших, искалеченных…

Проблема была также в том, что, пожив на островах, я сильно изменился. Западный эгоцентризм постепенно сменился в моем сознании средневековым корпоративизмом. Не все зависит от меня, мир не крутится вокруг моей персоны, все более-менее важные дела делаются сообща. Кроме того, я достаточно трезво относился ко всему тому «прогрессу», что мне удалось устроить. Ну, подтолкнул я немного вперед медицину, оружейное дело, кораблестроение… Производство железа вышло на новый уровень, появились зачатки химии, начата реформа образования и административного устройства, армии. Но приди к власти Симадзу, первые, кого вырежут самураи юга Хонсю, — это мои сподвижники. Все носители знаний — айн Амакуни, доктор Акитори, химик-самоучка Хаяси — пойдут под нож. А уж прирезать гайдзина Джона Фарлоу сам бог велел. А ведь это почти весь небольшой налет цивилизации на огромном пласте средневековой дикости и невежества.

Однако, размышляя над поездкой в чумной Киото, я понял, что вопрос стоит еще глубже. А насколько вообще велика роль личности в истории? Взять, например, Колумба. Если бы он не нашел инвестора в лице испанской королевы Изабеллы, которая, по слухам, ради экспедиции заложила свои драгоценности, была бы открыта Америка? Ведь Христофор обошел пять дворов и был послан почти всеми европейскими монархами. Но если вспомнить, что весь пятнадцатый век испанские и португальские моряки последовательно ходили вдоль побережья Западной Африки, открыли Азорские острова, Канары, Мадейру, ситуация выглядит несколько иначе. Южная Европа жила в состоянии сжатой пружины. Если бы не Колумб, был бы Кабот, Васко да Гама, Америго Веспуччи и еще десятки исследователей. Между открытием Америки и первым кругосветным плаванием прошло всего тридцать лет! Мореплаватели буквально в очередь стояли, ошивались у дворцов королей, выпрашивая финансирование, изобретали навигационные приборы… Первую астролябию придумывают арабы в одиннадцатом-двенадцатом веках, еще сто лет она добирается до Европы, потом два века европейцы пользуются импортными приборами, и вдруг в пятнадцатом веке — бац, создают собственные, компактные и удобные в плавании по океану. Что случилось-то? Неужели дело не в людях, а в случайном техническом прогрессе? Накапливаются по мелочи шальные открытия, количество переходит в качество — и вот уже Колумб рассекает Атлантику на каравелле — первом корабле, на котором можно предсказуемо переплыть океан.

Да бросьте! В четырнадцатом веке китайский мореплаватель Чжэн Хэ строил гигантские корабли — сто тридцать метров в длину, девятнадцать тысяч тонн водоизмещения. Семь экспедиций по всей Юго-Восточной Азии, двести пятьдесят судов! Индокитай (государство Чампа), Ява (порты северного побережья), Малаккский полуостров (султанат Малакка), Суматра (султанаты Самудра-Пасай, Ламури, Хару, Палембанг), Цейлон, Малабарское побережье Индии (Каликут), Япония, Мальдивы, побережье Персидского залива (государство Ормуз), побережье Аравийского полуострова (Дофар, Аден), восточное побережье Африки (Барава, Малинди, Могадишо) — Колумб и Ко отдыхают! И что в итоге? НИЧЕГО! Зеро. Официальная цель экспедиций (формальное признание вассальной зависимости заморских правителей от Поднебесной) не достигнута. Неофициальная (поиск сбежавшего императора Чжу Юньвэня, чей трон был узурпирован дядей) также по нулям. В итоге корабли разобраны, документы сожжены, программа плаваний свернута.

А ведь китайцы за век до Колумба вполне могли открыть Америку. Приплывает, значит, Чжэн Хэ к ацтекам. А там ритуальное жертвоприношение в разгаре. С пирамид сыплются отрубленные головы, одурманенные грибочками жрецы выдавливают кровь из вырванных сердец прямо на паству. А Чжэн Хэ им, значит, говорит: «Нихао, ацтеки! Великий император Чжу Ди милостиво разрешает вам стать его вассалами и дарит малую нефритовую печать с драконом! Ура, товарищи!»

Если дело не в технологиях и не в людях, тогда в чем? Почему научный прогресс как явление появился именно в Европе и именно эта часть света стала эталоном для всего мира? Отчего именно англичане, французы, испанцы и прочие немцы выиграли к началу двадцатого века историческую гонку? Ведь на какую страну мира ни взгляни, все более-менее успешные общества либо европейские, либо производные от европейских, либо модернизированы по европейскому образцу! А ведь какие шансы были у тех же арабов…

Все ништяки, какие были у Европы к началу эпохи Великих открытий, были и у арабов, причем на два века раньше и в разы больше. Какие имена! Ибн-аль-Хайсама — родоначальник оптики. Математик аль-Хорезми — изобретение десятичной системы счета, дробей, тригонометрических функций. Астрономия — Ат-Туси и Ибн-аль-Шатир — идея о возможности вращения Земли по своей оси (Коперник при открытии теории о гелиоцентрической Солнечной системе воспользовался их трудами), крупнейшая Марагинская обсерватория. Химия — Джабир ибн-Хайян. Открыл все виды кислот, включая хлоридную, азотную, лимонную, уксусную и винную. Медицина — Аверроэс, Авиценна — эти имена не нуждаются в рекламе. Промышленность: создание мыла, часов, стекла, духов, ковроткачества, использование силы ветра и воды для механизации процесса производства. Сельское хозяйство — севооборот, новые сорта сельхозкультур (рис, хлопок, сорго, свекла, цитрусовые). И что опять на выходе? Деградация, упадок, ярлык стран «третьего мира».

Религия, идеология? Опять мимо. Те же арабы в двенадцатом веке имеют отличную агрессивную религию, призывающую к экспансии. Любой человек любой национальности может стать членом мусульманской уммы. Достаточно сказать шахаду: «Свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха, и еще свидетельствую, что Мухаммад — посланник Аллаха», — и добро пожаловать в объединенный исламский мир.

Значит, все-таки «ружья, микробы, сталь»? Еще в бытность студентом я прочитал знаменитую книгу Джареда Даймонда, суть который коротко можно изложить следующим образом. Чтобы конкретное общество, народ получил историческое преимущество над другими, ему должно повезти сразу во многом и надолго. Сложный (но не неприступный для культурной диффузии) рельеф, разнообразный климат, горы и равнины, полуострова и острова — в общем, географическое многообразие, которое, с одной стороны, препятствовало бы появлению одной закостенелой континентальной империи, а с другой — все народы жили бы рядом и множество государств конкурировало друг с другом. В этой борьбе происходил бы отбор сильнейших — обмен злаками, домашними животными, научными открытиями, вирусами (а значит, и иммунитетом). Да и просто групповой отбор через войны. Одним словом, эдакий питательный бульон, в кипении которого появляется самый закаленный и технически подкованный. Переболевшие чумой и оспой европейцы, вооруженные ружьями и экипированные железными кирасами, на одомашненных лошадях, да еще с прошедшей суровый отбор религией, легко выносят ацтеков и майя, жителей тропических островов, индейцев Северной Америки, негров западного побережья Африки, индусов и, наконец, аборигенов Австралии. Китайцы и японцы сопротивляются дольше, но в итоге и они тем или иным образом встают на рельсы европеизации. Если не культурной, то для начала технической. Вот такой эколого-географический детерминизм.

Исходя из концепции Даймонда, никакой прогрессор-попаданец куда бы то ни было погоды не сделает. Как ни напрягайся, а регулярной диффузии новых вирусов для обеспечения иммунитета японцев я обеспечить не могу. Культурный обмен (Китай, Корея) также весьма ограничен — острова-то к континенту не подвинешь. А это значит, что в плане заимствований на ДЛИТЕЛЬНОЙ перспективе японцы значительно проигрывают китайцам, а уж тем более европейцам. И даже если я подстегну прогресс в некоторых областях (увы, нельзя объять необъятное), французы, англичане и испанцы все равно будут иметь историческую фору. Отставание может произойти не сразу. Технический рывок обязательно должен быть поддержан длительным освоением достигнутого. Проживи я хоть восемьдесят лет и доведи прогресс хотя бы до пенициллина, гаубиц, парового двигателя и публичных библиотек/школ — кто все это будет вывозить и подстегивать после моей смерти? Кто будет рассчитывать размеры шкворневых соединений для кривошипа парового мотора? А как насчет диаметра маховика золотника, без которого невозможно передать силу пара на колеса? Что будет делать машинист, если вместо пара в цилиндр попадет вода? И не будет ли этот самый машинист запускать двигатель без прогрева? Выходит, что научное открытие сделать мало — надо, чтобы кто-то его еще правильно эксплуатировал. В противном случае власти посмотрят на разорванный паровой котел, валяющихся вокруг него раненых и убитых машинистов и недрогнувшей рукой зарежут любое перспективное направление. И будут правы! Перевозить грузы может и лошадь, зато у нее не взорвется котел. Да и в эксплуатации животное будет подешевле, особенно на начальном этапе.

У теории о ригидности истории есть еще один важный аргумент. Из разряда генетики. Еще в девятнадцатом веке в европейские головы начал приходить вопрос: «А почему мы такие крутые, а с остальными народами выходит такая засада?» Этот вопрос легко трансформировался в различные идеологии типа фашизма. Дескать, белая раса по своей природе более продвинутая, чем те же негры, азиаты… Однако ученые никаких расовых отличий в интеллекте, обучаемости, продуктивности мышления, объеме памяти, способности к анализу и абстрагированию не нашли. Биологи знают, что любая популяция, получившая генетические преимущества по таким значимым факторам, немедленно кроет, как бык корову, всех окружающих и образует новый биологический вид. Главный признак видообразования — это репродуктивный барьер. Которого, как мы знаем, нет между белыми, негроидной расой или азиатами. Люди из любых, даже географически отдаленных и изолированных мест с любым цветом кожи и формой волос могут без препятствий скрещиваться друг с другом, а метисы ничуть не уступают в выживаемости своим родителям.

Хорошо, сказали генетики. Может быть, тогда речь идет не о сильных различиях, а о мелких? Которые, однако, в нужный момент могут оказаться вовсе не такими мелкими. Если психика человека во многом определяется биологией (например, наличие VR-аллели увеличивает вероятность тревожного расстройства), то вполне рационально предполагать, что для разных народов и цивилизаций существует наследуемая психическая специфика. Конечно, огромную роль играет культура, образование и получаемый в ходе жизни опыт, но это касается конкретного человека. А в своей массе генетические особенности могут проявляться у множества поколений. И такие особенности были найдены. Связаны они с балансом между инстинктом самосохранения и поисковыми программами поведения. В разные периоды истории среда может благоприятствовать либо стратегии «сиди и не высовывайся», либо стратегии «хватай что не просят и жри что ни попадя». Данный баланс постоянно находится в динамике. Все перегибы отсекаются отбором: слишком любопытные погибают, слишком осторожные вымирают. Можно ли предположить, что в конкретных популяциях в результате особых средовых условий возможно смещение баланса инстинктивного поведения в ту или иную сторону? Для себя на этот вопрос я отвечаю утвердительно.

Исходя из подобной концепции, становится понятной «охранительная» стратегия тех же китайцев — отгородиться от всего мира стеной и считать себя пупом земли. Импульсивная агрессивность европейцев также, скорее всего, получила поддержку на уровне отбора и генетического дрейфа.[44]

Если подобная теория верна и с генами «не поспоришь», то для того чтобы раскочегарить наследственность японцев, сделав ее восприимчивой ко всему новому, необычному, нужны столетия войн, краж достижений, обмена вирусами… Европа шла к своим колумбам начиная с эпохи варварства и крушения Рима. Полторы тысячи лет неустанного движения вперед, несколько эпидемий черной чумы, сотни опустошительных войн, малый ледниковый период[45] понадобились европейцам, чтобы получить к пятнадцатому веку тот особый «прогрессивный» генотип, с которым сейчас толпы немытых испанцев, португальцев, французов и англичан штурмуют свои будущие колонии во всех точках земли.

Что же мы имеем в сухом остатке? Эпоха Сэнгоку Дзидай, или период Воюющих провинций, — это серьезная заявка на генетический дрейф в нужную сторону. Моя задача — поддерживать все то бурление в обществе, что я застал в одна тысяча пятьсот тридцать восьмом году, подкидывать под этот котел дровишек, способствуя культурной, научной да и военной экспансии. Но одновременно не стоит заблуждаться и о своей роли в истории Японии. Если среда — климат, соседи, болезни, стихийные бедствия — будет благоприятствовать начавшемуся движению, то моя задача упрощается. Если же условия жизни на островах стабилизируются, то общество впадет в кому (как это, собственно, и случилось в эпоху сёгуната Токугавы), с каким бы шаманским бубном я ни прыгал вокруг.

Какие еще выводы я для себя сделал? Мне нужны творцы! Естественный отбор дополним искусственным. Требуется механизм поиска невротиков, людей с высокой тревожностью, импульсивностью. Именно они являются питательным бульоном для прогресса. И не нужно ограничиваться наукой. Открываем художественные академии, раздаем направо и налево заказы на «нетленку». Росписи соборов, скульптуры, архитектурные изыски замков — годится все. В той же Европе Ренессанс начался с чего? С новых методов литья пушек? С каравелл? Нет. С живописи. Джотто, Рафаэль, Леонардо да Винчи и Микеланджело Буонарроти. Последний, кстати, еще жив и ему вполне можно сделать заказ на картины, которыми украсить дворец в Киото.

Дальше к художникам подтягиваются музыканты — Бах, Вивальди… Если для живописи требуется всего лишь открытие масляных красок, то прогресс в музыке более значителен. Скрипки Вивальди и Амати, клавесины и органы… Почему бы не дополнить все эти унылые ритуалы синто с колокольчиками, барабанами и флейтами органной музыкой? Это ж какой эффект, воздействие на паству! Ну и, наконец, литература. Выделить средства на поддержку писателей и драматургов. Театр в Японии уже есть, обогатим репертуар японскими «Укрощением строптивой», «Ромео и Джульеттой». Джульетта (например, Ацуми) — дочь даймё, Ромео (а пусть будет Кавасаки) — самурай из вражеского клана. Подростки полюбили друг друга и пытаются сохранить свою любовь в среде ненависти и злобы межклановой войны. И двойное самоубийство в финале — по-японски синдзю — очевидно, понравится местной публике. Решено! Поджигаю встречный пал. Пожара из Европы уже не остановить. Полыхает Южная Америка, Карибские острова, Восточная Африка. Так пустим же навстречу азиатское пламя культурной и военной экспансии.

— Господин, еще раз умоляю разрешить мне поехать вместе с вами в Киото! — Тотоми прижала голову к татами и застыла в таком положении.

— Я сказал: нет! — Пиала с зеленым чаем хрустнула в моей руке, и я в раздражении отбросил осколки прочь.

Вокруг меня сразу засуетились служанки, включая Саюки. Именно в таком статусе жена решила ввести в наш дом куноити, женщину-ниндзя. Дескать, «пока вы были в Тибе, я наняла личную горничную из Эдо, у нее очень хорошие рекомендации, прислуживала в лучшем чайном домике города…». Сделал вид, что поверил, хотя ни на секунду не забыл разговора в изголовье моей кровати. Да и все эти фокусы с искусством чтения по лицам — нинсо — тоже хорошо отложились в моей памяти. Ах, как я хотел взять Саюки за горло и вытряхнуть из нее все секреты синоби! Пригрел, понимаешь, змею на груди. С другой стороны, эта чертовски привлекательная ведьмочка может вполне быть полезна. Шпион, про которого ты знаешь, что он — агент влияния в твоем окружении, уже немало.

Хорошо бы посоветоваться насчет нее с главой моих спецслужб Цугарой Гэмбаном, но тот уехал выстраивать сеть доглядов в завоеванных территориях. Скоро в бывших землях Сатакэ, Асины, Датэ и Яманоути появятся отделения Приказа тайных дел, который я учредил в прошлом месяце. В каждом крупном городе, провинции должен быть организован филиал Приказа со штатом не менее десяти человек, собственной голубятней, тюрьмой и силовыми группами. Мы с Цугарой решили начать с периферии и постепенно двигаться к центральным землям, покрывая всю Японию сетью учреждений, занимающихся обеспечением безопасности государства и высших чиновников.

В общем, с Саюки я решил обождать, а вот Тотоми ждать не хотела:

— Ёшихиро-сама! Если вы погибнете в Киото, я останусь навечно опозоренной и буду вынуждена покончить с собой.

— Я приказываю сейчас же прекратить эти разговоры! — Мой голос сорвался на крик. Все окружающие — служанки, самураи охраны — низко поклонились, скрывая замешательство от перепалки главы клана и его жены. Ах, как гадостно на душе!

Теперь я точно могу сказать дату, когда в моей жизни началась черная полоса. Двенадцатого июня одна тысяча пятьсот тридцать девятого года. Или по японскому календарю — каё-би минадзуки[46] седьмого года Тэнмона. Через четыреста пятьдесят три года Съездом народных депутатов РСФСР будет принята Декларация о государственном суверенитете России, и с этой даты начнется отсчет новейшей истории моей страны. Или уже не начнется? Мне сейчас фиолетово.

Вот одиннадцатого числа я возвращаюсь из Тибы в Токио, который жители все еще по-прежнему называют Эдо. Фанфары, красная дорожка, ах, пардон: барабаны, шеренги самураев. Торжественный прием в честь победы над пиратами, изысканные блюда, разодетые вассалы, чьих имен я даже вспомнить не могу. Пир во время чумы. В ходе ужина замечаю, что жена совсем не пьет саке, грустна и задумчива. Отзываю в сторону и пытаюсь расспросить. Тотоми бледнеет, отнекивается, но после нажима признается, что у нее задержка и по утрам сильно тошнит. Первый удар. Мотаю головой, откидываюсь к канатам. Времени переводить дух мне не дают — и вот следующий удар: видите ли, Тотоми взбрело ехать со мной в чумной Киото. Вообразила себя матерью Терезой. Умом понимаю, что это все беременность, гормоны, но эмоционально семейная жизнь дает серьезную трещину. Жена после прямого запрета ехать в столицу — прямо олицетворение малого ледникового периода. Лучше пережить десять скандалов с битьем посуды (что, разумеется, вовсе не в обычаях японцев), чем лицезреть эту холодную отстраненность и слезы по ночам.

Тем временем вести из Киото приходят самые мрачные. Эпидемия набирает силу, обезумевшие от страха люди пытаются прорвать санитарные кордоны. То тут, то там вспыхивают схватки правительственных войск с ронинами, отрядами самураев, сопровождающих бегущих аристократов. Среди японцев распространяются слухи о том, что чуму привезли на острова белокожие варвары. Возобновились прошлогодние погромы и убийства иностранцев. Цены на рис резко взлетели вверх, в столице начался голод, потому что никто из торговцев не хочет вести припасы в зараженный город. Надо срочно спасать императорскую семью. Да и простому народу требуется помощь. Около двухсот самураев учатся оказывать первую помощь больным. Они знают, что смертники (я не стал скрывать от дворян эту информацию), но ни один не отказался ехать со мной в Киото.

Я ускоряю формирование огромного обоза из тысячи вьючных лошадей — по всей равнине Кванто мои приказчики скупают рис, вяленую и соленую рыбу, полотно для лицевых повязок. С деньгами проблем нет — меня выручает добыча с Черного корабля. В общей сложности каждая лошадь может взять пятьдесят килограммов риса — это значит, что караван сможет увезти больше трехсот коку. Миллиону жителей столицы — капля в море, но если сделать подобные поставки регулярными, то ситуация должна стабилизироваться.

Как же я заблуждался! В двадцатых числах июня наконец удалось выступить в сторону Киото. Провинции Суругу, Микаву, Минаву, Овари проскакиваем быстро, всего за неделю. Тракт Токайдо наезжен, стоянки оборудованы дровами и колодцами. Полуторамесячный сезон цую («сливовые дожди»), который сейчас в самом разгаре, тормозит наше движение, но не слишком сильно. Караван растягивается на целый дневной переход, погонщики понукают лошадей, дорога разбивается в грязь. Ты постоянно находишься под теплым душем, мокрая одежда липнет к телу, легким не хватает кислорода. Не спасают ни зонтики, ни плащи из рисовой соломы. Дождь то затихает, превращаясь в легкую морось, то встает непроницаемой стеной. Встречаем первые карантинные заставы.

На въезде в земли клана Оми натыкаемся на целый укрепленный лагерь, который перегораживает Токайдо. Самураи раздвигают рогатки, и мы въезжаем внутрь. Меня приветствует один из подчиненных генералов Хиро — тайсё Асакура Абэ, родной брат Хотта Абэ. За последнюю военную кампанию с Ходзе немало молодых полководцев получили повышение. Асакура — один из таких свежеиспеченных генералов. Солдаты его любят, а он хорошо заботится о подчиненных. Инициативен, верен дому Сатоми. Толстогубый, ширококостный и в прошлом жизнерадостный Асакура выглядит бледным и усталым. Под глазами круги, традиционная прическа самурая — сакаяки — выбрита небрежно, на скорую руку. Заходим в походный шатер, рассаживаемся. Дождь в очередной раз переходит в ливень и громко стучит по стенкам палатки.

— Докладывайте, Асакура-сан, — киваю я самураю, одновременно пытаясь отжать воду из рукавов кимоно.

— Большое горе, господин! — тяжело вздыхает генерал. — Вчера конный патруль перехватил беженцев из Киото. Семья из четверых человек — отец-каменщик, его жена и двое детей. Вроде бы здоровые, но, как вы и приказали, мы таких людей помещаем во временный огороженный лагерь. Тут рядом, в овраге. Даем рис, бобы…

Наш разговор прерывает Саюки. Девушка принесла в шатер мое запасное кимоно и чайник с чаем. Когда только нашла время? Да и сама выглядит вовсе не усталой. Свежа, бодра, кукольное личико с широкими скулами успела подкрасить — подвела черной краской брови, на губах красная помада. И это под дождем! Впрочем, у Саюки есть отдельный паланкин, который несут шестеро носильщиков, бамбуковый зонтик… На паланкине настояла Тотоми, которая, собственно, и определила свою служанку в мой кортеж. Кто-то должен заботиться об одежде, еде. Согласился без возражений. Глядишь, во время поездки что-то да выведаю.

Саюки быстро расставляет пиалы с чаем, забирает мокрое кимоно и с улыбкой убегает из шатра.

— Так что там случилось? — Я киваю тайсё, разрешая продолжить свой рассказ.

— Беженцы рассказали, что по столице ходят слухи — дескать, император заболел «черной смертью», — с коротким поклоном шепотом приступает к главному Асакура. — Придворные и слуги отказываются показываться в Кёто Госё.[47] Хиро-сан распорядился выделить несколько добровольцев для помощи микадо, кроме того, во дворце постоянно дежурит ваш личный врач Акитори-сан.

— Что с наследниками?!

— Неизвестно.

Помявшись немного, генерал хлебнул чаю и закончил:

— Каменщик сообщил, что два дня, как начал извергаться вулкан Овакудани. В Киото появились проповедники Икко-икки. Они утверждают, что боги прокляли народ Ямато и скоро наступит конец света.

Да уж! Если династия тэнно — «Небесного хозяина» — прервется, все, тут уж действительно тушите свет. Вся психология японцев пронизана чувством богоизбранности. Шутка ли, род японских императоров является прямыми потомками богини солнца Аматэрасу. Во всех храмах страны в адрес Го-Нары возносят молитвы, его именем и именем первого правителя Японии императора Дзимму совершаются ритуалы и богослужения. На небесные регалии — бронзовое зеркало, ожерелье из драгоценных камней и меч — съезжаются посмотреть все аристократы страны, зарубежные послы и духовные лица независимо от вероисповедания.

Если поразмыслить, то Япония стоит на тех же трех китах, что стояла Россия: православие, самодержавие, народность. Последняя «триада», народность, — это, разумеется, община. Местное террасное земледелие делает невозможным выживание в одиночку. Община — становой хребет островной нации, и никакие Столыпины тут невозможны. Я даже помыслить не могу, чтобы выбить эту основу из-под японского общества, разрешить частникам выход из землячества. Перед принятием любого закона десять раз подумаю: а как его примут и как будут выполнять на деревне? Местное «православие» — это, конечно, не буддизм и не синтоизм. Берем шире — традиции. Разнообразные моральные правила и навыки — Три устоя (абсолютная власть государя над подданным, отца над сыном, мужа над женой), Пять добродетелей и так далее и тому подобное. И вот один из важнейших устоев — самодержавие — зашатался. Мало того что на дворе эпоха феодальной раздробленности. Так еще и последний стержень, связывающий островные элиты, грозит вот-вот вылететь.

— Мы срочно отправляемся в Киото. — Я, не стесняясь присутствия генерала, начинаю натягивать сухое кимоно. — Распорядитесь выделить передовому отряду свежих лошадей.

Протираю глаза — нет, все точно. Фигура человека, клюв, как у журавля, за спиной что-то развевается. Отряд подъезжает ближе, и я облегченно выдыхаю. Это не клюв, а маска с прорезями для глаз и выступающим длинным носом. На головах людей повязки, плотные костюмы из темного шелка с перчатками, сзади висят плащи. Крыльев не наблюдается. Головной всадник снимает маску — и передо мной предстает усталое лицо Акитори Кусуриури. Похудел, осунулся. Из-под повязки выбиваются седые пряди. А ведь ему и сорока нет!

— Конничи-ва, Ёшихиро-сама, — кланяется в седле доктор. К нему присоединяются ученики, также снявшие лицевые накладки.

— Поражен, Акитори-сан. — Я понукаю лошадь и становлюсь вплотную к врачу. Протягиваю руку к маске: — Разрешите полюбопытствовать.

Разглядываю железную, а точнее, медную личину на ремешках. В выступающем клюве проделаны дырки, а внутрь засунуты резко пахнущие травы. Я узнаю алоэ, сушеную ламинарию (морскую капусту), софору… Да это же средневековый противогаз! Бактерии чумы проходят сквозь фильтр из лечебных трав и погибают, не достигая носовой полости врача. Ощупываю рукав Акитори — шелк, пропитанный воском. Тяжко, наверное, в японском климате ходить в такой одежде.

— Жарко, — отвечает на незаданный вопрос доктор. — За день обхода жилых кварталов мои ученики теряют по два кина веса. Зато все живы и никто не заболел!

Это получается я автоматически перевел в метрическую систему — по полтора килограмма. Нехило! Помнится, на военной кафедре капитан заставлял нас бегать в противогазах и костюмах химзащиты кросс по пересеченной местности. Прямо как в анекдоте:

Первый день Фумидзуки седьмого года Тэнмона, киотское поместье Тоётоми Хидэёси.

— Вставай! Вставай, отрыжка кашалота! — В мой бок впечатался чей-то носок, и я проснулся. От второго удара ушел перекатом, захватывая сгибом локтя ступню и выворачивая ее вправо.

Мужчина, бивший меня, с руганью упал и тут же вскочил. Я, сжав кулаки, тоже поднялся. Рассмотрел нападавшего. Лет сорок с гаком, куцая бороденка, половины зубов нет. Воняет от него… аж слезы на глаза наворачиваются.

— А ты ловкий, — ухмыльнулся мужик. — Я — главный золотарь квартала Микуни. Для тебя «ксоо» Микуни-сан. Одевайся, бочка приехала.

Делать было нечего. Обвязался грязной набедренной повязкой, натянул рваное кимоно, потрогал шишку на затылке, благодаря которой я тут оказался (болит!) и безо всякого завтрака отправился вычерпывать дерьмо. Неплохая карьера — из императоров всея Японии в ассенизаторы, не так ли?

Но давайте все по порядку. Пятнадцатого июля я был коронован. Японская традиция не предусматривала для микадо шапки Мономаха, так что венец пришлось заказывать у ювелиров отдельно. Придворные удивились подобному чудачеству — ведь у императора есть священные регалии, — но в итоге проглотили. А корона мне нужна была сугубо для имиджа. Европейская публика привыкла к определенным символам власти монархов — так чего же ее разочаровывать? Я планировал окончательно открыть страну для иностранцев-гайдзинов и возможности лишний раз произвести впечатление упускать не хотел. Сразу после приема глав гильдии ювелиров решил устроить себе экскурсию по дворцу.

Осмотрел сокровищницу, оставив Сабуро Хейко пересчитывать ларцы с золотом, серебром и драгоценными камнями, навестил библиотеку (кстати, весьма богатую на древние китайские рукописи, включая собственноручный трактат Конфуция «Лунь юй» — «Беседы и суждения»), проверил, как самураи клана несут охрану резиденции (весьма ответственно). У входа во дворец собралась целая толпа аристократов, и тут я совершил ошибку — дал команду запускать придворных. Еще неделю назад эти дармоеды боялись нос высунуть из своих поместий, опасаясь чумы и моих приказов о карантине. Но вот уже декада, как в Киото не случилось ни одного заболевшего, и народ воспрянул. Я-то понимал, что эпидемия далеко еще не остановлена, вполне вероятны рецидивы, только поди объясни это миллионной полуголодной столице.

По словам Акитори, прекращению чумы мы обязаны вулкану Овакудани. Огнедышащая гора засыпала Киото и его окрестности полуметровым слоем пепла и убила тем самым грызунов и блох — основных переносчиков чумы. Серая масса вулканической пыли оказалась ядовита, и некоторые столичные жители, привыкшие брать воду из окрестных рек, отравились. Увы, эта плата за окончание пандемии «черной смерти» оказалась для японцев вполне приемлемой — благо остальные очень быстро научились пользоваться только колодцами. Более того, рядовые горожане связали мою коронацию, извержение вулкана и прекращение чумы в одно целое и увидели в этом волю богини. По всей столице появились мои самодельные портреты, украшенные цветами и бамбуковыми ростками. Несколько типографий в очередной раз размножили Клятву пяти обещаний, некоторые тезисы которой рядовые японцы вновь стали носить на налобных повязках.

Впрочем, весь этот энтузиазм никак не коснулся аристократии. Сотни придворных оккупировали тронный зал, теснятся в приемных покоях, шуршат расшитыми кимоно, обмахиваются расписными веерами. За утонченными поклонами и фальшивыми улыбками я вижу ножи, готовые вонзиться мне в спину. Все эти чиновники первого, второго, третьего рангов, фрейлины, священники, обряженные в оранжевые накидки, так и ждут моей малейшей оплошности, чтобы скинуть с трона. А я в это время сижу, разряженный попугаем, на сандаловом престоле, смотрю на всю эту ярмарку тщеславия и делаю покерное лицо.[54]

Мои самураи, начиная от фельдмаршала Симодзумо Хиро до генералов вроде Асакуры Абэ, выглядят очень бледно. В фигуральном смысле. Одеты непрезентабельно, без шика и лоска. Движения скованные, улыбки вымученные. Соответственно и отношение к ним как к случайным провинциалам, попавшим на столичный бал, — презрительное и высокомерное.

Разглядываю толпу более внимательно. Ничего-ничего, мои раскрашенные друзья, очень скоро я вашу тусовку здорово прорежу. Останутся только самые верные и нужные, остальные отправятся осваивать курорты Северного Кавказа. Пардон, северные территории — вроде Курильских островов. Отличное место для ссылки провинившихся. Там, глядишь, дойдет и до Сахалина. Или так думать непатриотично? Ладно, будем считать, что эти белолицые от пудры и чернозубые[55] от ацетата железа товарищи будут столбить место для потомков Московского княжества. Примирив внутри себя японца и русского, я продолжил рассматривать знать.

Присутствующие делились на несколько ярко выраженных групп. Во-первых, это мои вассалы, которые кучковались на задворках тронного зала. Во-вторых, кугэ — придворная киотская аристократия: родственники бывшего императора, высшие чиновники, просто придворные. Эти расфуфыренные курицы не обладали реальной властью, которую дает только обширная собственность, а точнее — земли в провинциях, но тем не менее были весьма влиятельны, а главное — опасны своими заговорами. Человек сто мужчин и женщин разного возраста свободно курсировали по всем покоям, обменивались поклонами, шутками, образовывали тесные группки и даже очереди на традиционный поклон императору. Уже второй час знать по очереди вставала перед моим помостом на колени, упиралась лбом в пол и лицемерно желала мне тысячу лет жизни.

Вторая по значимости и численности группа людей в зале называлась букэ. Феодальное дворянство, владеющее землями и принадлежащее к тем или иным кланам. Даймё, хатамото,[56] генералы — одним словом, военная аристократия. Самые крупные щуки столичного пруда — конечно, Токугава Иэясу и Тоётоми Хидэёси. С обоими во время своих предыдущих визитов в Киото я имел возможность побеседовать и составить собственное мнение. Прожженные интриганы, хитрые и безжалостные — несмотря на свое сильное внешнее различие, их роднило одно общее качество. Я назвал его «закалка». Оба прошли горнило войн, сурового кланового отбора на выживаемость, а значит, представляли наибольшую опасность моей власти.

Но были в зале и караси и пескари помельче — четыре князя окрестных провинций. Худощавый и надменный Дзюнсё Цуцуи с приближенными самураями, одинокий безрукий Асаи Хисамаса — тот самый Асаи, который внезапно напал на армию Оды Набунаги и лично зарубил знаменитого военачальника, потеряв при этом конечность. Теперь все его презирают и сторонятся. Наконец, даймё Хаттори Ясунага и Ёсикуни Хатакэяма. С последним я был знаком — именно он спас императора Го-Нару при прошлогоднем бегстве из столицы, охваченной смутой и восстанием против регентов. Рано поседевший Ёсикуни оказался вовсе не стариком — всего сорок лет, но весьма образованный и начитанный князь. С ним у нас сложились вполне дружеские отношения, и я надеялся на его помощь в решении столичных вопросов. Благо Ёсикуни за свои заслуги был пожалован должностью коор-бугё Киото.

К моему удивлению, судя по командирским жезлам гунто, в зале присутствовали еще два незнакомых мне даймё. Оба оказались молодыми и стеснительными, прячущимися за спины других юношами. Подозвав дворцового церемониймейстера, я поинтересовался их именами. Такамото Мори и Канэ Тесокабэ оказались сыновьями даймё кланов Мори и Тесокабэ, уничтоженных в конце прошлого — начале этого года князем Такахисой Симадзу. Парни успели сбежать в столицу и хотят получить аудиенцию у императора. Не нужно быть пророком, чтобы понять: южане хотят вернуть свои земли. Ах, как мне не хватает Гэмбана! Наверняка у Мори и Тесокабэ полно сторонников — что на юге Хонсю, что на острове Сикоку. Если в нужный момент союзники поднимут восстание и ударят в спину Такахисе… Решено, даю аудиенцию.

Однако первую встречу после официального приема я, разумеется, дал своему фельдмаршалу. И как водится, Хиро сообщил мне две новости — одну хорошую, другую плохую. Плохая заключалась в том, что Симадзу собирают войска в землях бывшего клана Итимондзи. Взглянув на карту, я убедился, что провинция Бизен находится на берегах внутреннего моря, между Хонсю и Сикоку. Измерил самодельным циркулем расстояние. Вышло, что вражеская армия концентрируется на дистанции около пятидесяти ри, или двухсот километров. По сведениям крестьян-перебежчиков, войска Такахисы еще не готовы к маршу, так как опасаются чумы и раскисших после сезона дождей дорог. Но как только Симадзу выступит, неделя — и самураи Такахисы под стенами Киото. Бежать, как Го-Нара, из столицы? Отдать горожан на откуп сацумцам? Или держать осаду? Двести тысяч против пятидесяти — совсем не вариант. Подавив усилием воли панические мысли, интересуюсь второй новостью.

И она окупает все мои метания. Война на западе закончена. Два Великих дома — Уэсуги и Такэда — пали. Такэда Сингэн умер от ран, его наследники тут же передрались. Один из побочных сыновей тайно провел армию генерала Танэды Цурумаки через горную провинцию Каи, и тайсё внезапно, как снег на голову, появился перед городом-замком Мацумото — резиденцией клана Такэда. Да еще с союзными войсками ренегата-перебежчика. Двухдневный штурм, ниндзя Хандзо взрывают миной ворота крепости — и я становлюсь богаче сразу на четыре провинции. Северное и Южное Шинано, Хида, Каи, огромные запасы риса и военной амуниции, большое количество строевых лошадей — генерал интересуется, что со всем этим делать и что обещать непутевому сыну Сингэна за оказанную помощь? Срочно пишу Цурумаки послание. Мобилизовать в землях не менее пятидесяти тысяч крестьян, вооружить их из запасов Такэды и быстрым маршем идти на Киото. Сынка захватить с собой, его войска переподчинить и гнать в столицу авангардом. В крепостях оставить минимальные гарнизоны, опись добычи направить Сабуро Хейко. Вроде все. Не успеваю написать одно письмо, Хиро подает мне другое. От Хандзо. Трачу полчаса на расшифровку тайнописи, но оно того стоит. Уэсуги Кэнсин убит гэнином из школы Иги-рю. Синоби подробно рассказывает об удивительной операции с карликом в сортире. Читаю и изумляюсь тому, какие специалисты играют за мою команду. Одно искусное убийство — и клан сыплется как карточный домик, родственники и генералы Кэнсина просят мира, и Таро Ямада без боя входит в земли Уэсуги. Нагаока — столица провинции Этиго — покорно открывает ворота врагам. Насчет Ямады у меня иллюзий нет — его армия не успеет в Киото и за месяц. Что же делать?

Опять обращаюсь к карте. Меряю циркулем расстояния, прикидываю и так, и эдак.

— Что ж, Хира-сан, — тычу кисточкой для письма в полуостров Исикара. — Прикажите войскам Ямады двигаться вдоль побережья Восточного моря в сторону земель Икко-икки.

— Мы объявляем войну Союзу простодушных? — возбужденно стиснул рукоять меча фельдмаршал.

— Да. В этой стране может быть только один император и одна власть. Икко-икки не признают меня потомком Аматэрасу. Они вообще отрицают синтоистских богов и призывают паству к «чистому буддизму».

Вот так-то. В Японии в шестнадцатом веке были свои «ваххабиты». Религиозные фанатики, отрицающие любые местные обряды и культы как ненужные и вредные, проповедующие единственно правильное учение, да еще и поносящие власти. Дескать, те погрязли в грехах и мешают общине Икко-икки достичь «освобождения», то есть вырваться из бесконечного круга перерождений. Ну и конечно, как без радикальных выводов. Икко-икки воевали практически со всеми правительствами — начиная с Камакурского сёгуната, кончая династией Асикага. Хватит. Пора заканчивать эту околорелигиозную вольницу.

— Пишите приказ. Повелеваю Таро Ямаде захватить провинции Эттю, Ното, Кага и Эчидзен. В Эчидзене разрушить монастырь Ёсидзаки и пленить лидера Икко-икки Сузуки Дзуцираи. В Кага нужно попробовать перетянуть на свою сторону бывшего даймё Танэясу и его людей. Разрешаю использовать самураев клана Уэсуги, разумеется, приняв у них присягу императору и дому Сатоми.

— Что с Симадзу? — деловито спрашивает Хира, успевая черкать иероглифы на послании Ямаде.

Я опять обратился к карте.

— Десять тысяч пехотинцев выслать в замок Акаси. Такахиса не сможет миновать эту крепость и будет вынужден начать ее осаду. Иначе он рискует своими коммуникациями на юге Хонсю. Вот здесь я вижу единственную на много ри переправу через реку Йода. Поставьте там заслон еще в десять тысяч человек и двадцать пушек. Пусть попробуют перебраться через реку под огнем артиллерии. Задача: любой ценой задержать Такахису на двадцать дней.

Вот за что я люблю японцев, так это за дисциплину и послушание. Ни одного вопроса или возражения (все-таки отправляю самураев клана на убой), ни малейшего сомнения в правоте императора. Вежливый поклон — и вперед служить.

А мой рабочий день только начинается. Срочно пишу новые письма своим соратникам: Айну Амакуни, Хаяси, брату Хайре, Самазе Ариме, Гэмбану, Хандзо и даже жене — всех срочно вызываю в Киото. Во-первых, подданным пора познакомиться с императрицей (представляю лицо Тотоми, когда до нее дойдут новости о моей коронации). Во-вторых, мне кровь из носу нужны в столице верные сторонники. Ибо, чувствую, концентрация интриг аристократов вокруг моей особы будет только возрастать.

Только подумал о навязчивой знати — и вот она тут как тут. В дверь, кланяясь, вкатывается колобок по имени Аютигата Саи. Главный церемониймейстер дворца, доставшийся мне в наследство от Го-Нары. Вместе с ним в мой мозг врывается вал мелких, раздергивающих мое внимание проблем, от которых, однако, никак не удается отделаться. Какой девиз «нэнго» своему правлению изволит взять сын Неба? Вот, скажем, Го-Нара, сто пятый император, правил под девизом «Хэйсэй» («Мир и спокойствие»). Ах, какие варианты есть? Пожалуйста, ознакомьтесь со списком на трех свитках, которые составили лучшие астрологи города. Очень хороший девиз «Начало согласия» или вот «Защита правосудия». «Процветающая вечность» тоже звучит неплохо. Нет, без нэнго никак нельзя. Иначе как мы назовем эпоху, которая началась с вашего воцарения! Все государство придет в смущение и беспокойство без императорского девиза. Пойти вон? Сию же минуту, только уточню новое имя Светлейшего. Что за новое имя? Ну как же! Каждый император, восходя на трон, отказывается от старого имени и берет себе новое. Которое и будет увековечено на его могиле в дворцовой усыпальнице, не дай боги сын Неба преставится. Это очень, очень важно!

Еле отделался от Аютигаты, а в покоях уже новый персонаж падает ниц. Гражданский глава Киото Ёсикуни Хатакэяма принес на утверждение новые указы. Этот человек мне приятен, я тяжело вздыхаю и начинаю вникать в детали. Жизнь рядовых японцев строго регламентирована. Сёгунат Асикаги за время своего существования (шестнадцать сёгунов!) выпустил больше десяти тысяч указов, определяющих буквально все. Одежду какого цвета может носить то или иное сословие, с какой частотой должны убираться улицы, что делать с бродячими животными… и так далее и тому подобное. Вот и сейчас Ёсикуни интересуется моим мнением… Нет, не насчет ликвидации последствий чумы, не по поводу продовольственной безопасности Киото… Что делать с гробокопателями?!

Земли на островах мало, и трупы сжигают, но для обеспеченной публики есть и кладбища. И вот несколько преступников повадились вскрывать гробы умерших горожанок и отрезать у них фаланги пальцев. Зачем? На продажу. Оказывается, местные проститутки, дабы привязать к себе денежных клиентов, дают «клятву любви». И в подтверждение своих чувств дарят локоны волос, вырванный ноготь, но самый шик — отрезать и презентовать любовнику фалангу пальца. А так как клиентов много, пальцев на них не напасешься. Вот и появился спрос на услуги гробокопателей. Преступников, понятное дело, поймали, но вот что делать с ними, власти не могут никак придумать. Как говорил персонаж Кирпич из «Места встречи изменить нельзя»: «Нету у вас методов против Кости Сапрыкина». Вот и у столичных коор-бугё нету ни одного указа, что делать с гробокопателями. Перелопатили две комнаты свитков, но так и не нашли внятной команды от вышестоящих. Проблема ползла по цепочке вверх и в итоге дошла аж самого сына Неба. И если бы это был единственный затык! Весь день с перерывом на обед я занимался какой-то ерундой, которую во всем мире решают простым делегированием полномочий. Но только не в Японии. Устал, измучился, наконец плюнул и решил прогуляться по вечернему Киото. Инкогнито. Оставил записку Хиро, нацепил мужской парик из коллекции Го-Нары (сто пятый император был большим любителем театра но) и подземным ходом, который мне показали во время экскурсии по дворцу, отправился посмотреть на обычную жизнь обычных японцев. Вот такой вот Гарун аль-Рашид из Страны восходящего солнца.

Гарун аль-Рашид с самого начала из меня получился хреновый. Начать с того, что вместо обычных соломенных шлепанцев дзори, в которых я, будучи даймё, совершенно спокойно проходил целый год, поперся в город в церемониальных гэта. Украшенные позолоченной парчой и колокольчиками, а также двумя «скамейками» на подошве, эта обувь ну никак не подходила для обыкновенной ходьбы.

Ранее я с гэта старался не связываться — даймё полагается передвигаться либо на лошади, либо в паланкине. Соответственно больших навыков ходьбы в подобных шлепанцах не приобрел. А если учесть, что подземный ход выходил наружу в заброшенном овраге, который когда-то был крепостным рвом, то можете представить семь кругов ада, что мне пришлось пройти, точнее, проползти, прежде чем удалось выбраться в жилые кварталы. Самурай, охранявший мост на входе в район Гион, посмотрел на меня очень внимательно, сморщил нос при виде запыленной одежды, но все-таки пропустил. Хоть и без мечей, но видно, что идет аристократ. Хорошо, что в лицо меня еще мало кто знает (рукописные портреты имеют мало сходства плюс парик), а одет я был очень прилично. Красное кимоно с листьями клена, а под ним еще один белый нательный халат дзюбан с вышивкой по подолу. Сверху хаори — мужской жакет, добавляющий наряду официальности. По большому счету, тоже прокол. Хочешь выглядеть незаметно — не ходи среди людей одетый как попугай.

Гион — район Киото, появившийся в начале тысячелетия вокруг святилища Ясака. Сам храм Ясака — это обыкновенная синтоистская кумирня. В комплекс входят несколько строений, ворота, главный зал и сцена для представлений и ритуалов. Вечером святилище и сцена выглядят пустынно — ни тебе паломников, ни жрецов. Одни дворники с метелками из сосны да несколько торговцев благовониями, уже сворачивающие прилавки. Только возле одного столика кучкуется народ. Ну-ка полюбопытствуем. Прислужник подает мне листовку с ярко-красными иероглифами. О, да это лотерея! В поддержку семей, потерявших кормильцев во время чумы. В очередной раз поражаюсь самоорганизации японского общества. Вчитываюсь в условия. Храмовый торговец продает дощечки с номерами. Каждая стоит десять медных мон. Насколько я помнил, курс моны шел как одна стопятидесятая коку. Достаю из специального кармашка в рукаве полкобана. У меня в ладони четыреста пятьдесят кило риса — именно столько стоит обрезанная золотая монета. Или сто пятьдесят медных монет.

Люди начинают перешептываться, почтительно расступаются, и я подаю золотой устроителю лотереи. Судя по налобной повязке, это жрец четвертого ранга.

— Господин желает пятнадцать номеров? — с поклоном принимает монету пожилой мужчина.

— Да. А как организована лотерея?

— Как видите, каждая дощечка имеет линию разлома. По обеим сторонам выжжен одинаковый номер с печатью храма. Отламываете верхнюю половинку и кладете вот в этот деревянный ящик.

— Прямо сейчас?

— Нет, что вы. Розыгрыш начнется через два дня в час петуха.

— Вторая половинка остается у меня?

— Совершенно верно. Дальше самая молодая прислужница храма с завязанными глазами вытаскивает из ящика дощечки. Тот, чья половинка выиграет, получает один приз.

— И какова награда?

— Пока продано примерно пятьдесят тысяч пластинок, призов запланировано десять, по сто золотых монет каждый.

Быстро прикидываю шансы. Общая выручка на сегодняшний день — больше трех тысяч кобанов. Вероятность победить — один к пяти тысячам. Две с лишним тысячи монет отправляются пострадавшим. Или не отправляются.

— Не извольте сомневаться, — понял мои сомнения продавец. — Списки нуждающихся висят в храме. Деньги будут выдаваться на руки главам общин и кварталов под личную печать в присутствии знатных персон.

— Вот что, любезный! — Я сложил свои дощечки в выданный мне холщовый мешочек. — Подходи завтра с настоятелем Ясака в императорский дворец и найди Сабуро Хейко. Он вам поможет сделать эту лотерею успешной во всех северных провинциях.

Почему бы не присвоить хорошему начинанию статус императорского проекта? Люди азартны, но и человеческие страсти можно использовать во благо государства и общества. Сопровождаемый низкими поклонами, я вышел с храмовой площади.

Справа к территории кумирни примыкает большой парк Маруями, а слева начинаются жилые кварталы Миягава-тё. «Миягава» означает «священная река», другое название реки Камо, протекающей по Киото. Во время праздника «Гион мацури» в ее воды погружают микоси (переносную святыню) храма Ясака. В прошлый визит в столицу я даже имел возможность издали наблюдать это любопытное действо. Непременный атрибут праздника — огромные колесницы. В течение года их в разобранном виде хранят в храмовом хранилище. Почти все из них — подлинные произведения искусства. Колесницы — это огромные, площадью десять квадратных метров, платформы на деревянных колесах диаметром два-три метра. На этих платформах устанавливается каркас из балок, связанных соломенными канатами. Покрыты они красочными шелками, парчой, гобеленами. На каждой колеснице впереди стоят двое мужчин в белом облачении с опахалами. На крыше восседают празднично одетые мужчины, разбрасывающие в толпу зрителей «тимаки» — завернутые в бамбуковые листья пучки соломы (залог здоровья на год). Каждую колесницу тянут за длинные толстые канаты по нескольку десятков человек. На крышах расставлены разнообразные украшения, куклы, изображающие героев японского эпоса. Темой украшения колесниц и паланкинов служит сюжет какой-нибудь притчи, сказки, легенды.

Поворачиваю налево, прохожу в ворота Миягава-тё, после чего смешиваюсь с толпой и начинаю внимательно изучать город. Первое, что обращает на себя внимание, — чистота. Еще две недели назад на улицах лежали трупы, работали мобильные группы врачей, и все было засыпано пеплом. Но вот чума закончилась, и японцы, засучив рукава, принялись за мойку города. Идя по улицам, я вижу, как горожане убирают мусор, подсыпают песком дороги, натирают чем-то вроде мастики ступеньки крыльца перед домом. Первое впечатление сменяется вторым. Боже, как все тут однообразно выглядят. К бедности и нищете провинции, когда крестьяне одеты в набедренную повязку, максимум соломенный плащ со шляпой, я уже привык. К роскоши дворцов с вышивкой серебром по шелку тоже. А вот «золотую» серединку наблюдать приходилось всего два раза. В Тибе и Эдо. При всей моей любви к этим городам, они все-таки заштатная периферия. От столицы я ожидал большего. Ан нет. Черные, синие или коричневые кимоно, одинаковые прически, черные бамбуковые зонты. Дамы, конечно, выделяются — цветным поясом или веерами, — но пейзаж от этого сильно не меняется. Сдержанность, самодисциплина в ущерб яркости и декору. Сёгуны Асикага боролись-боролись с роскошью и расточительством у подданных (не у себя) — и в итоге ее победили.

Толпу, как нож сквозь масло, периодически прошивают процессии вельмож и отдельные дворяне. Горожане кланяются, в особых случаях падают ниц. Об этом их предупреждают специальные гонцы с флагами, которые идут впереди кортежей. Вдоль улиц огромное количество забегаловок и харчевен. Что любопытно, в них сидят исключительно мужчины. Женщины если и появляются на улице (редко), то только в сопровождении мужей, братьев или слуг.

Из Миягавы плавно перемещаюсь в район Симабара. Этот квартал полностью отдан на откуп чайным домикам и театрам. Толпа становится еще гуще, и я засовываю руки в рукава — не дай бог обворуют. Проститутки-юдзё зазывают клиентов, гейши приветливо машут веерами с верхних балконов домов, актеры кабуки танцуют и поют на входе в балаганы. Если театр но со стилизованными пантомимами, сценической символикой — зрелище для дворянской элиты, то кабуки — истинно народный театр. Шумный, если не сказать буйный, с грубовато-экзальтированной манерой исполнения. С удивлением замечаю пару мест, которые можно охарактеризовать не иначе как зачатки пип-шоу. Заведения, в которых посетитель за пару монет может из кабины посмотреть в окошечко на раздевающуюся женщину, примыкают прямо к театрам, и, судя по рекламным объявлениям, актрисы в этих «веселых» домах работают одни и те же.

Какая же все-таки противоречивая, контрастная страна — Япония. Тут и высокая традиция ханами — любование цветущей сакурой (а еще хризантемой, персиком, сливой — есть ритуал для каждого сезона года), и тут же рядом, через улицу — продажные женщины задирают кимоно, демонстрируя на потеху публике выбритый лобок. Искусное декоративное садоводство, изумительные миниатюрные бонсай — и рядом с деревцем демонстративно справляет большую нужду какой-то подросток. Окружающие нет чтобы отвернуться — ждут, когда можно собрать за ним испражнения и удобрить ими этот самый бонсай.

Торжественные храмовые медитации всего в одном квартале сменяются почти открытой торговлей частями тела человека в другом. Ради любопытства захожу в аптеку, предлагающую сушеную печень, желчь пятилетнего ребенка и, куда уж без них, пресловутые фаланги пальцев. Вокруг начинает увиваться приказчик с крысиной мордочкой и повадками пассивного гомосексуалиста. Втирает про энергию ци, ритмы Инь-Ян, девять отверстий организма… Стою слушаю, смотрю на банки с заспиртованными уродцами — и так мне хочется врезать этому шарлатану из кунсткамеры! Хуже каннибала, ей-богу!

— А вот, господин, обратите внимание! — дергает меня за рукав «каннибал». — Жемчужина наших препаратов. Порошок из матки пятнадцатилетней девственницы. Применяется…

Бам, хрясь. Получай, сука, получай. И еще ногами. Черт, гэта мешаются. Скидываю — и опять по ребрам. А теперь по голове. И опять по ребрам. Звенят разбивающиеся банки, причитает аптекарь. На его крики сбегается народ. Появляются местные власти. Расталкивая толпу, в аптеку заходит самурай. Выбритый лоб, косичка, но без мечей. За поясом короткая стальная палка с двумя изогнутыми шипами над рукоятью. Местный полицейский — ёрики.

— Прекратить! — Самурай ловко ловит меня на замахе и резко выкручивает руку. Зеваки присоединяются, и скоро я лежу на месте аптекаря, плотно связанный по рукам и ногам. Рот заткнут специальным кляпом на завязках.

Ёрики опрашивает свидетелей, после чего тычет пальцем в двух носильщиков. Те просовывают палку между моих ног и рук, кряхтя поднимают на плечи и тащат тушку Ёшихиро Сатоми в участок. Вместе с нами топают очевидцы и «пострадавший».

Пока меня несли в полицию, я осознал, в какую ловушку сам себя загнал. Признаться, кто я такой? Страшная потеря лица перед всей самурайской элитой. Они и сейчас на меня смотрят как на безродного выскочку. Не дай бог просочится в общество эта история о моих гулянках инкогнито, аресте, суде… Можно сразу делать харакири деревянными палочками для еды. Не говорить ёрики, кто я? Еще хуже. Хоть двух мечей у меня нет, бритую голову под париком найдут быстро. Значит, самурай. Документов (родовой грамоты) нет. Значит, самозванец. Если я правильно помню кодексы Асикаги, в которых рылся буквально этим утром, самозванцев варят живьем в кипятке. И молчать не получится — местные умельцы быстро выбьют показания. Может, дать взятку? Скосил взгляд на идущего рядом полицейского. Прямой взгляд, открытое, честное лицо. Моментально отрубит руку, протягивающую мзду. Безвыходная ситуация. Цугцванг.[57]

Спустя десять минут мы оказались во дворе большого дома. Полицейский уселся на помосте, рядом расположились два писаря. Помощники самурая меня развязали, вынули кляп, поверхностно обхлопали по телу и поставили на колени на белом песке перед помостом. Сзади встал мужчина с палкой-колотушкой, конец которой был обмотан тряпьем. Позади меня столпились свидетели и потерпевший.

— Я — досин Оока Тодасука, — представился самурай.

Ага, если ёрики — это вроде начальника райотдела полиции, совмещенного с прокуратурой и судом, то досин — типа старшего оперуполномоченного. Уже легче.

— В отсутствие мати-бугё[58] провожу дознание по делу избиения аптекаря Китигоро. Назови себя и свой род, незнакомец.

И вот что прикажете отвечать? Парик еще на мне, можно подергаться.

— Почему ты молчишь? Одежда на тебе дорогая, — нахмурился досин. — На руках мозоли от меча. Ты самурай? Отвечай!

— Кто увидит голубого коня… — закатывая глаза, начал вещать я, — тот в течение всего года не будет знать ничего плохого и будет счастлив. Потому что конь — солнечное животное!

— Это что еще такое?! — возмутился Тодасука. — Имя! Скажи свое имя!

— Ах! Долговечны только корни лилий на склонах дальних распростертых гор, — запел я в ответ.

— Да он сумасшедший! — прихлопнул по помосту рукой досин.

— Или притворяется, чтобы уйти от наказания, — наклонился к оперу один из писцов. — Господин мати-бугё в таких случаях любит применять исидаки — пытку давлением. Вон у нас и каменные плиты для этого есть.

Я посмотрел вправо и увидел тяжелые гранитные блоки, сложенные пирамидкой. Внутри все похолодело.

— А еще хороша пытка удушением или водой, — продолжал громко нашептывать писарь досину. Но я-то стою близко и все это слышу!

— В тумане голубом вечернею порой… — закричал я громко и попытался вскочить на ноги. Разумеется, тут же получил по затылку колотушкой и упал обратно на песок. Голова раскалывалась от боли, но я продолжал вопить строки из песен — японских и современных, перемешивая с русскими ругательствами и плевками.

Такого шоу японцы еще не видели — на меня, перешептываясь, присутствующие смотрели во все глаза.

— Я откладываю дознание до приезда мати-бугё. — Досин ударил молоточком в рядом стоящий гонг. — Господин Акира-сан вернется из поместья через два дня и сам решит судьбу этого человека. А пока писарям записать показания свидетелей и аптекаря.

— Как же так, господин! — вперед выходит крысиная морда. — А кто возместит мне ущерб? Этот сумасшедший разбил и рассыпал лекарств на сотни мон!

— М-да… — тянет досин. — Что же делать… А вот что. Забирай его кимоно и хаори! Твоя жена отстирает их — будешь до суда сдавать дорогую одежду в аренду самураям. Тем и покроешь убытки. Сейчас в императорском дворце часто проходят приемы — многим дворянам нужно парадное облачение.

— А что делать с подозреваемым? — интересуется все тот же писарь, любитель пыток.

— Как обычно, — пожимает плечами досин. — В тюрьму!

— Никак нельзя. По приказу господина коор-бугё Киото Ёсикуни Хатакэямы все тюрьмы на период эпидемии «черной смерти» закрыты.

— Болезнь закончилась!

— Но тюрьма Кодэматё все еще не работает.

— Вот незадача…

— Могу предложить отдать сумасшедшего под надзор моего брата, квартального старшины.

— Не сбежит?

— О нет! Мой брат приставит к нему своих сыновей.

— Ну что ж. Быть по сему.

— Э-э… Мумэ-сан! Неправильно ты ведро вытягиваешь. Спиной, спиной работай. — Микуни встал на мое место и тут же на собственном примере показал, как нужно поднимать из выгребной ямы ведро с отходами.

Как во всяком деле, у золотарей тоже были свои тонкости. В первый же трудовой день, обозвав для краткости Мумэ, то есть Безымянным, меня начали учить всем премудростям ассенизаторского дела. Микуни с двумя взрослыми сыновьями и тремя внуками-подростками оказались вовсе не такими тиранами, как мне почудилось при первом знакомстве. Жизнерадостные, активные, с шутками и прибаутками, семья золотарей обслуживала целый квартал Киото. Больше тысячи домов, торговых лавок обращались к Микуни за услугами по очистке туалетов, помойных ям… Платили очень хорошо — десять медных мон за заказ. Я сначала подумал, что семья Микуни — из хинин,[59] однако это оказалось не так.

Каста неприкасаемых имела дело исключительно с убоем скота, обработкой кожи — в общем, со всем тем, что запрещалось буддизмом. Уборка отходов религией не порицалась, а только приветствовалась. Очевидно, что высокая плотность населения Японии диктовала свои правила, и это находило отражение и в вероучении.

Во-первых, культ чистоты и личная гигиена. Наш рабочий день начинался вовсе не с молитвы, а с приема горячей ванны в деревянной бочке с железным дном. В бане надо было самому себя варить, подкидывая дрова. Мыться в такой ванне — занятие опасное. На дно таза ставится маленькая деревянная табуретка, чтобы сидеть на ней. Не дай бог нога или одно место соскочит с табуретки — коснешься раскаленного на открытом огне дна таза, и вместо помывки — беги лечить ожог.

Мужчины и женщины мылись вместе. Впрочем, разглядеть что-либо из-за пара было трудно, и мало кто смущался подобных совмещенных омовений. После бани все члены семьи чистили зубы мелким песком или мелом. Для этого использовались расщепленные на мелкие волокна веточки ивы, которая, как я понимаю, имеет еще и бактерицидные свойства. По крайней мере, уже через пару чисток у меня перестала выделяться кровь из десен. Вместо мыла и мочалки семейство Микуни, впрочем, как и все их соседи, применяло многоразовые мешочки с зерновой начинкой, смоченные в растворе золы.

Во-вторых, экологическое мышление. Оно тоже родом из жизни «на головах» и буддизма. У японцев даже есть специальное слово — «моттаинай», то есть «все в дело», «жалко не использовать». Мало какой город может сравниться с нынешним Киото по степени утилизации всего, чего только можно. Старая бумага, тряпки, пришедшая в негодность одежда продаются старьевщикам, которые раз в неделю обходят все дворы и скупают ненужное. Вещи, пришедшие в абсолютную негодность, идут на топливо. И даже после сжигания в очаге золу выгребают и реализуют за приличные деньги. Ведь зола — это и щелочная подкормка для плодовых деревьев, и добавка в гончарном деле, и закрепляющее средство при окраске тканей. Даже для производства саке нужно это вещество.

Фекалии? Тоже не извольте беспокоиться. Все то, что мы с Микуни и сыновьями выгребаем из помоек, отправляется крестьянам на удобрения. Разумеется, тоже не бесплатно. Более того, в период нереста сельди золотари Киото скидываются и скупают у торговцев нереализованные остатки гнилой рыбы. Сваливают ее в чаны и вываривают. После чего давят жир для светильников. Остатки сушат и опять продают на удобрения.

Чинится все. Старые и сломанные зонты, фонари из бамбука, посуда, обувь, одежда. Самые распространенные лавки в торговой части Киото — ремонтные мастерские. Девушка из небогатой семьи может не уметь ни читать, ни писать, но без портняжной шкатулки замуж ее никто не возьмет. При мне невестки Микуни сначала перешили верхнее, износившееся кимоно в спальное, нижнее. Затем на следующий день старую накидку деда переделали в детскую одежду для внуков, которых у главного золотаря насчитывалось аж шесть оглоедов.

— Перерыв! — крикнул Микуни.

— Ансокуи,[60] — вторит ему старший сын, крепыш Цуки.

Мы четверо валимся прямо у выгребной ямы харчевни, заказ на очистку которой наш босс принял еще вчера вечером. Любопытно, что основные заказы поставляют золотарям домоуправы — оя. Большинство горожан — выходцы из крестьян и не могут себе позволить жить в отдельном доме. Поэтому обитают в многоквартирных бараках, где жить дешевле. Домоуправы не только собирают квартплату с жильцов, следят за жилплощадью, но и занимаются всем тем, чем и их коллеги-управдомы спустя пятьсот лет. Моральное состояние жильцов, доведение указов властей, надзор за криминальными элементами (бабушки у подъезда) — нет таких дел, которые не по плечу оя. И разумеется, различные законные и полузаконные приработки. Одним из которых была плата за возможность вычистить туалеты. Этот вид отката на ассенизаторском заказе называется «моти» и связан с рисовыми лепешками моти, которые японцы пекут под Новый год в качестве подарков. Именно под конец года у золотарей — самое горячее время. Горожане чистят дома, убираются в комнатах, а управдом получает свою мзду. Про нее говорят: «Из задниц квартирантов — на рисовые лепешки домоуправу».

Припекает солнышко, запашок вокруг ямы стоит соответствующий, но, принюхавшись, можно жить.

— А ты, Мумэ-сан, крепкий парень, — подмигнул мне Микуни, прикладываясь к тыквенной фляжке. — Носа не воротишь, работаешь справно. Так и не вспомнил, зачем начал бить почтенного Китигоро?

— Никакой он не почтенный. — Гнев на торговца человеческими органами опять вспыхнул во мне с прежней силой. — Скоро император запретит этот бесчестный промысел.

Микуни и оба его сына громко захохотали, начали лупить друг друга по спинам, приговаривая:

— О да! Сын Неба обязательно заглянет к нам в Миягаву… Микадо не сможет пройти мимо лавки Китигоро…

Вот идиоты! Император сидит прямо перед ними и скоро, очень скоро устроит владельцам человеческих кунсткамер Хиросиму с Нагасаки. Еще вчера ночью я мог убежать из дома Микуни — благо никто меня не связывал, а храпело семейство ой как сильно. Но природное любопытство заставило остаться. Ведь за три дня «похода в народ» я узнал в разы больше, чем за год, отираясь во дворцах и замках. Даже казалось бы такое неказистое дело, как удаление нечистот, и то дало мне неплохой толчок в моих прогрессорских начинаниях.

Возьмем, например, унитаз. Вроде бы простая вещь — ан нет. Аж до восемнадцатого века короли и императоры будут ходить в ночные горшки или даже в выгребные ямы по типу той, что мы сейчас чистим. А ведь принцип действия толчка до безобразия прост. Кривое пустотелое колено, в котором постоянно стоит вода. И самое главное — не проходит воздух. Чугун у меня уже есть. Сделать трубы для канализации и колено — раз плюнуть. Фарфор тоже скоро будет — недавно в Тибу прибыли первые китайские мастера, переманиванием которых занимается мой вассал Самаза Арима.

С изоляцией можно поэкспериментировать, вот хотя бы те же клеи на основе рыбной чешуи и костей взять. Чем не вариант? Сверху ставим деревянный бочок с водяным затвором — и вуаля, унитаз готов. Водружаем его во дворце, показываем (по большому секрету!) киотским аристократам, падким до любой роскоши, — и пожалуйста, почти современная канализация семимильными шагами идет в массы. Кстати, а почему бы к этому делу не привлечь семейство Микуни? Быстренько рисую чертеж ватерклозета на песке, объясняю принципы работы — и вот уже челюсти золотарей можно собирать с земли.

А вечером потрясенный Микуни с сыновьями решает обязательно премировать необычного изобретателя-ассенизатора походом в… кино. Какое кино может быть в Средневековье? О да, синематограф в Японии еще не изобрели (впрочем, не все потеряно, раз я тут). Но вот перелистываемые комиксы этоки, предшественники знаменитой манга (не путать с хэнтаем!), — уже да. Крайне любопытное зрелище — палатка с большой доской внутри. На доске прикреплены широкие разрисованные листки бумаги размером метр на метр. В помещении стоят чурбачки-стулья, горят фонарики. Перед доской размахивает руками девушка с указкой. Громким поставленным голосом она комментирует картинки. Разглядывание иллюстраций, сопровождаемое рассказами, очень популярно у киотцев — в палатке я вижу представителей почти всех сословий. И самураи, и крестьяне с торговцами, и даже несколько гейш, которых легко отличить по четырем шпилькам и трем гребням в прическе.

Тихонько расспрашиваю соседей об этоки. Как оказывается, средневековые комиксы бывают нескольких видов — юмористические, драматические, исторические и даже религиозные. Сеанс длился примерно полчаса, рассказ ведет не абы кто, а бикуни — женщина-проповедник. На таких проповедниц народ валит валом, так как они могут не только складно поведать историю, но и спеть, и даже сплясать. Наша барышня, правда, не плясала, поскольку этоки была посвящена почти священной для японцев «Повести о доме Тайра». Жанр — гунки, или «военная эпопея».

В центре сюжета борьба двух враждующих кланов — Тайра и Минамото. Главный герой — военачальник Киёмори, глава дома Тайра. Киёмори занимает пост канцлера, и его клан за недолгий срок превращается в мощную силу, перед которой преклоняют головы другие даймё, да и сам император. Спустя какое-то время Киёмори наглеет и в обход законного наследника возводит на сандаловый престол своего малолетнего внука. «Человек ничего не стоит, если не принадлежит к дому Тайра», — бикуни начинает петь песню про Киёмори с расхожей пословицы, а до меня наконец доходят все аллюзии повести. Ведь это же обо мне этоки! Возвысил клан Сатоми, занял императорский трон… Намек более чем конкретный. Оглядываюсь. Народ слушает проповедницу с упоением. Еще бы! Сюжет приближается к своей кульминации. Ослепленный властью Киёмори замахивается на религиозные святыни — сжигает храм Мии-дэра в старинной столице Нара, разрушает еще одно буддийское святилище — Тодай-дзи (Великий храм Востока). Вместе со святилищем погибает огромная статуя Будды, почитаемая во всей Японии. Народ восстает, клан Минамото опять на коне, Тайра бегут. Киёмори умирает — и уже год спустя Тайра покидают столицу Киото. Затем клан терпит поражение от армии Минамото в битве при Ити-но-тани, после чего последние Тайра вместе с малолетним императором находят свою гибель в водах бухты Дан-но-ура. Финал истории здорово напоминает смерть легендарного Чапая в водах реки Урал. Раненый малолетний император Антоку точно так же, как Василий Иванович в книге Фурманова, гребет одной рукой, плывя прочь от врагов. В другой руке он держит священный меч Аманомуракумо. Минамото стреляют из луков, стрела попадает в голову Антоку, после чего он тонет. Занавес.

Никакого занавеса, разумеется, нет. Культура аплодисментов еще тоже не приплыла из Европы. А вот благодарственные поклоны от публики — сплошь и рядом. Распространена практика кидания на помост медных и серебряных монет. Протиснувшись к бикуни, я пытаюсь уточнить насчет меча. Это что же получается?! Легендарный меч первого императора Дзимму утонул в водах юго-западной оконечности острова Хонсю? Тогда что же мне подсунули при коронации?!

Увы, бикуни подтверждает: «меч, скашивающий траву» — Кусанаги, мифический японский клинок, полученный Дзимму от богини Аматэрасу, — утерян. При венчании на царство микадо получает его копию. Более того, девушка высказывает мнение, что и другие священные императорские регалии — бронзовое зеркало и подвески из яшмы — поздние реплики. Правда, последнее бикуни произносит шепотом. За такие слова можно и в тюрьму попасть.

Печалька. Уже почти равнодушно выслушиваю от вошедшей в раж проповедницы историю меча. Оказывается, Кусанаги был найден богом Сусаноо в теле убитого им чудовищного дракона. Когда Сусаноо рассек труп змея своим клинком, то в одном из хвостов обнаружил меч. Дальше он был подарен его сестре, богине солнца Аматэрасу, в знак примирения. Позже этот меч был передан ее потомку Ниниги-но Микото, а от него — принцу Хико-Хоходэми, более известному как Дзимму.

По дороге домой еще раз обдумываю этоки. Ведь не просто так бикуни начали в Киото рассказывать «Повесть о доме Тайра». Такое ощущение, что буддисты готовят почву. Где-то просочились мои планы по объединению синтоистских священнослужителей в одну организацию и вытеснение на периферию всех ответвлений. И я даже догадываюсь, откуда идет утечка. Моя переписка с настоятелем киотского храма Тайсэкидзи Набой Санэнагой. Тем самым Набой, что короновал меня чуть меньше месяца назад. Не смог устоять настоятель, поделился с кем-то задачами, которые я ставлю перед синтоизмом. И первая из этих задач — всеяпонский съезд священнослужителей синто, подготовкой которого занимается Санэнага. А буддисты, значит, занимаются подогреванием масс. Ой, как трудно не уловить взаимосвязи между Киёмори Тайра и Ёшихиро Сатоми. Мне срочно нужно во дворец. Поход в народ пора заканчивать.

Двадцатый день Фумидзуки седьмого года Тэнмона, киотский курорт горячих вод Арашияма онсэн.[61]

Благодаря оставленному письму фельдмаршалу отсутствие императора в Госё осталось незамеченным. Хиро прикрыл мою задницу перед придворными (за что мне пришлось выслушать от него упреки в безалаберности), объявив, что микадо совершает паломничество в столичный храм Тайсэкидзи. Разумеется, первую аудиенцию я дал Набе Санэнаге, который невольно участвовал в этом заговоре. Разговор получился деловым и конкретным. Определили дату общеяпонского съезда священнослужителей, место (Золотой павильон), бюджет (пришлось раскошелиться). По моему запросу уже пожилой, за пятьдесят лет, но все еще энергичный Наба подготовил материалы по состоянию дел с религиями на островах.

Как я и думал, юг Японии (особенно Кюсю) оказался сильно христианизирован, центр и север — сборная солянка из буддизма, синтоизма и различных восточных сект. Наба с ходу предложил радикальную реформу — приходы конкурентов закрыть, имущество с паствой передать в ведение нового министерства по делам религий. Всего предполагалось быстрым рейдерским наскоком захватить восемь тысяч буддистских храмов и монастырей по всей стране. Таким образом, будущий патриарх синтоистской церкви Наба Санэнага — а именно на эту должность я планировал поставить настоятеля храм Тайсэкидзи — стал бы распоряжаться огромными богатствами и сравнялся в могуществе с императором Японии. Оно мне надо? Однозначно нет. Значит, действуем тоньше.

— Уважаемый, Наба-сан, — поинтересовался я у священника, сворачивая отчет обратно в трубочку. — У меня только два вопроса к вам по поводу выдворения христиан и буддистов из страны. Не приведет ли это к бунту? И есть ли у вас достаточно служителей синто, чтобы занять освобожденные храмы и монастыри?

Санэнага обиженно закряхтел, но ничего внятного на этот вброс ответить не смог.

— Значит, поступим следующим образом. Я напишу указ о том, что Палате по делам религий в этом и следующих годах отходят земли и храмы сект Белого Лотоса и Икко-икки. Даю вам сорок дней, чтобы сформировать отряды священников, которые будут приданы полкам Хиро-сана. Посмотрим, как ваши люди справятся с задачей в провинциях Исе, Эчидзен, Ното… Если все пройдет удачно, без бунтов и утери имущества сект, то через два года я дам разрешение занять десятую часть всех буддийских святилищ. Будем есть этого кита по кусочкам. От вас, Наба-сан, мне сейчас требуются три самые важные вещи.

Санэнага схватился за кисточку, вытащил из рукава чистый лист бумаги и начал записывать.

— Первое — это налогообложение. Ситуация, когда религиозные группы неподотчетны центральному правительству, недопустима. Отныне я дарую право синтоистской церкви взимать с паствы десятину, но половину этой десятины я буду забирать в императорскую казну. Это касается и различных подарков, пожертвований, а также доходов с монастырских земель и промыслов. Специальные ревизоры будут инспектировать храмы, обители, и в случае обнаружения недостачи к нарушителям будут применяться самые жестокие меры.

Второе. Образование. Не прошу, а требую открыть при всех святилищах начальные школы для детей. Обучать чтению, письму, истории нашей страны. Передаю в ваше ведение киотский университет Фиядзон. Приказываю в нем готовить пастырей-учителей. В каждой из тридцати семи провинций, что подчиняются ныне дому Сатоми, определить главный храм. При нем открыть типографию и семинарию для подготовки низового жречества.

Третье. Иерархия. Сейчас в синто два типа священников — кануси и их помощники мико. Причем должность кануси передается по наследству. Это недопустимо. Отныне все священники после обязательного обучения и сдачи экзаменов должны утверждаться Палатой по делам религии. Я предлагаю ввести ранговую систему. Высший ранг — Верховный жрец синто. Ему подчиняются гудзи или священнослужители первого ранга — главные священники храмов и центральных монастырей. Наконец, внизу пирамиды — нэги и гонэги, рядовые жрецы второй и третьей ступени.

— Женщины могут занимать эти должности? — поинтересовался Санэнага.

Хм… Хороший вопрос. Насколько я знаю, даже в двадцать первом веке традиционные религии так и не смогли для себя решить эту проблему. Что уж говорить про шестнадцатое столетие!

— Будем решать по ходу дела. — Я решил слиться с этой скользкой темы о правах женщин. Тут только начни — столкнешь первый камень лавины. Сначала потребуют права учиться в университетах, потом заниматься мужскими профессиями — типа врача (кстати, по слухам, в Корее уже есть первая женщина-врач, и говорят, что пользует самого вана), а там, глядишь, и до выборов дойдет. Только суфражисток мне тут не хватало.

— А вот что мы не можем оставить на потом, — перешел я к самой важной теме, — так это вероучение и обряды.

Санэнага тяжело вздохнул и вынул новый листок для записей.

— В ходе общего собора священнослужителей необходимо утвердить единый перечень всех богов, духов, ками, которым молятся прихожане.

— Вы предлагаете вносить изменения в Кодзики?[66] — задрожал голос Набе.

— Если потребуется, то да. Меня не устраивает эта чехарда, что сейчас творится в источниках. По одним книгам Идзанами — богиня творения и смерти, супруга бога Идзанаги. По другим — его сестра. Сам Идзанаги — бог-творец мира, отец Аматэрасу. А в свитках Кудзики его роль описывается как одновременно отца и матери Аматэрасу и двух ее братьев, после ухода Идзанами в некую страну Ёми. Что еще за Ёми? Какая страна может быть помимо того мира, что сотворил Идзанаги? Предлагаю выстроить четкую конструкцию небесной иерархии и убрать все лишнее. Есть бог-творец Идзанаги, есть богиня-покровительница Ямато Аматэрасу, от которой ведет свой род микадо. Есть стихийные божества, отвечающие за ту или иную сферу жизни людей. Так надо решить: Сусаноо — бог ветра, воды или мертвых? За небесные светила, кроме Солнца, отвечает всемогущий Цукиёми или еще кто-то? И так далее.

Наба явно напрягся. Его кустистые брови сдвинулись к переносице, шея покраснела. Надо срочно дать пряник.

— Наба-сан, во-первых, после того как юг Ямато покорится моей воле, я обещаю отдать храму Тайсэкидзи монополию на проведение лотерей по всей стране. Во-вторых, я обещаю, что через десять лет синто станет религией миллионов и миллионов людей, а вы — их главным духовным пастырем. Не только на островах, но и на материке появятся наши святилища и верующие в богов синто. А наша задача — им понятно, на доступном языке объяснить — кому, как и зачем молиться. Я прошу вас, кроме подготовки единой вероучительной книги, напечатать сборник молитв и служб. Когда и как проводятся шествия и праздники мацури, символическое очищение хараи, подношения, ритуальные пиры и храмовые танцы…

Санэнага задумался, еще раз тяжело вздохнул и согласно кивнул. Ура! Еще одно сражение выиграно. Я мысленно вытер пот со лба и настроился на следующую аудиенцию. В приемный зал вполз — по-другому не скажешь — не кто иной, как Микуни. Когда я вчера заявил главному церемониймейстеру дворца Аютигате Саи, что в киотском квартале Миягава живет семейство ассенизаторов и сын Неба желает лицезреть его главу, придворного чуть не хватил удар. Его тщательно выбеленное лицо сморщилось, как сухой лист, челюсть отвисла. Целый час Аютигата упорно убеждал меня, что никогда, ни при какой ситуации император не может снизойти до золотаря. Для этого есть чиновники, а вернее, даже помощники чиновников, так как ни один дворянин не вытерпит присутствия грязнули рядом с собой.

Сейчас Микуни никак не походил на грязнулю — причесан, благоухает духами, одет… бог ты мой… В мое красное кимоно с листьями клена. Ай, молодца! Взял в аренду одежду у аптекаря Китигоро — и не скажешь, что день назад мы с этим человеком вычерпывали дерьмо из выгребной ямы.

Разговора с Микуни не получилось. Золотарь дрожал, боялся на меня поднять глаза и прижимал лоб к лакированному полу так сильно, что я ожидал после его ухода увидеть вмятину. Сначала я хотел показать Микуни чертеж обыкновенных ласт. Дело в том, что сам золотарь происходил из провинциальной семьи ами — ныряльщиков за моллюсками и жемчугом из деревни Идзугава. Междоусобные феодальные войны не прошли мимо селения золотаря. В Идзугаву вошли войска соседнего даймё и сожгли все, что только могли. Микуни с родственниками вынужден был бежать в столицу. Но, даже работая ассенизатором, мужчина не забывал, чем его семья жила последние сто лет. Он интересно рассказывал о традициях ами, костюмах, приметах… И я подумал, что ныряльщикам в их труде вполне могут пригодиться банальные ласты. Да, вулканизированный каучук получить пока нереально. Но он и не нужен. Ласты можно сделать из прессованных пальмовых листьев или даже сплести из коры деревьев. Главное — правильно подобрать угол посадки на ступню и длину.

Но, посмотрев на трясущегося Микуни, я решил отложить вопрос с ластами до лучших времен. Вряд ли он сейчас способен осознать все достоинства изобретения. Поэтому я выдал золотарю указ о присвоении ранга Главного сантехника двора моего императорского величества и отпустил домой. Указ оградит Микуни от любых нападок за упущенного пленника, да и нормальный водопровод с туалетом в моих покоях появится, надеюсь, побыстрее. Надоело ходить в средневековые ватерклозеты — хоть и обшиты панелями из дорогих сортов лиственницы, снабжены расписными перегородками сёдзи, но запашок… А эти переносные туалеты?.. Когда я первый раз увидел компактные кабины с выдвижными деревянными ящиками, меня аж передернуло. Ну как прикажешь освобождать свой кишечник в лоток, посыпанный песком или хвоей? Я кошка, что ли?

Стиль жизни императорского двора все больше и больше меня раздражал. Постоянно вокруг тебя крутится армия аристократов, чиновников, высших жрецов. Просыпаешься — рядом уже сидит и кланяется дежурный камергер косё. Он тут же кричит: «Мо-о-о!» Это команда слугам начинать приготовление. Челядь вбегает, разворачивает меховой ковер, на него ставят таз с теплой водой, полотенцами… После посещения «кабинета задумчивости» и умывания меня облачают в парадное кимоно.

В первый же день после коронации мне пришлось выдержать целую битву с Аютигатой Саи за право одеваться как обычный самурай. Императору на людях полагается носить исключительно церемониальный костюм. Это длинные шаровары нагабаками, которые полностью скрывают ступни и волочатся вслед за ногами. Плюс широкая парадная накидка катагина с очень длинными рукавами, которые касаются пола. Не стоит забывать и о тяжелой ритуальной шапке китайского образца. Очевидно, что нормально существовать в подобной одежде невозможно, так что пришлось вернуться к кимоно.

Новый возглас «Мо-о-о!» — император идет на женскую половину. Тотоми еще не приехала, но это не значит, что покои пустуют. Тут обитают двадцать две фрейлины девяти различных рангов. Они выстраиваются в линию и отдают общий поклон. Пока я почитаю предков у семейного алтаря, воскуриваю ароматические палочки и молюсь, девушки стреляют в меня глазками, шуршат веерами и перешептываются. Церемония собурэ (общий сбор) заканчивается, и меня опять ждет мужская половина. Здесь уже сидят два косё. Они начинают меня брить и укладывать волосы в косичку. А я тем временем завтракаю. Бобовый бульон, мисо, рис, жареная рыба. На последнем опять настоял я — ностальгия дает о себе знать, так что приходится спасаться корюшкой, сайрой и угрем. Первые коровы уже добрались до Тибы, но бифштексов средней и малой прожарки ждать еще долго. До тех пор пока половина верующих в Японии принадлежит различным буддийским течениям, даже заикаться о мясе нельзя.

Некоторые блюда доходят остывшими, но я не в обиде. Это значит, что мацукэ Гэмбана работают и дегустаторы ищут в еде яд. А блюда тут же разогревают при мне на переносных жаровнях. После завтрака — обязательный осмотр лекарями. И опять без боя никак. От придворных «медиков» я отказался сразу же после первого обследования. Ну что это за процедура, когда четыре (!) лекаря подползают к тебе на коленях и не отрывая лба от пола начинают ощупывать. Ладно еще пульс, пальпация живота… Но как можно осматривать горло и язык, пялясь в пол, я не понимаю! Пришлось заменить шарлатанов на Акитори, что, конечно, тоже не прошло без интриг — доносы, кляузы посыпались на доктора как из рога изобилия. Пришлось подбодрить Акитори титулом хатамото и двумя мечами. Заодно таким образом наградил за его самоотверженную борьбу с чумой.

После осмотра меня ждут четыре государственных советника. Если с Ёсикуни Хатакэямой мы сработались и быстро решаем все накопившиеся за день вопросы, то трое остальных — это трэш и ад. Советники носят титул — родзю — старейшин. И это действительно старые, пожилые люди с одышкой, дрожащими руками и слезящимися глазами. Добиться от них чего-нибудь внятного невозможно. Память дырявая, настроения крайне консервативные. «Так жили наши предки — нам жить так же!» — вот их главный девиз. Жду как манны небесной приезда в Киото моих сторонников и вассалов. Тогда наконец можно будет сформировать нормальное правительство бакуфу и начать реформы. Дипломатия и торговля, земельная реформа, налоговая реформа, реорганизация армии и административного устройства — за что ни возьмись, везде работы непочатый край. Опять я упираюсь в кадровые ограничения.

Бессмысленные совещания с родзю затягиваются на три-четыре часа. Но всему приходит конец, и к полудню старички расходятся. Бьет колокол, косё за сёдзи опять кричит: «Мо-о-о!» — начинается обед. Слуги вносят кушанья, и в парадных покоях появляются фрейлины. Дамы прямо-таки выскакивают из кимоно, чтобы прислужить мне, обратить на себя внимание. Попасть из фрейлин в наложницы — большая удача. Ну а если еще умудришься родить ребенка мужского пола — считай, что жизнь удалась. Пришлось и тут наводить порядок. Второй мой указ (первый — о запрете торговли человеческими органами) накладывал вето на чернение зубов и беление лиц женщинами. А то, понимаешь, когда тебе улыбается красавица, а у нее вместо рта черный провал, меня лично бьет дрожь.

Обед заканчивается, а у императора стартует сиеста. Можно переодеться в легкое кимоно, выпить чаю, почитать исторические хроники, конфуцианские тексты. Не самому, конечно. Для этого при дворе есть специальная должность — Первый чтец. Вслед за сиестой приходит время работы с документами. Они делятся на два вида. Подаваемые для ознакомления с уже принятыми родзю решениями и требующие личной резолюции микадо. С последними выходит любопытно. Раньше подобными бумагами занимался сёгун или регенты. Теперь их все шлют во дворец. Вал грамот просто захлестывает меня — тут и одобрения приговоров удельных князей, и финансовая документация (отчеты, ревизии). Периодически попадаются различные прожекты, к примеру закладка новых крепостей, портов… Особое место занимают письма граждан. Предыдущее правительство развесило в Киото несколько жалобных ящиков, и теперь все доносы, жалобы идут напрямую в мой секретариат. Сабуро Хейко не справляется с потоком (в первую очередь потому, что проблемы, изложенные в письмах, некому делегировать), так что разбираться в бедах горожан приходится мне лично.

Вечер обычно заканчивается ужином и какой-нибудь синтоистской церемонией, на которой я вынужден исполнять роль «свадебного генерала». До постели добираюсь уже ползком и опять вынужден скрипеть зубами на косё, которые укладываются у меня в ногах на специальных футонах. Оно и понятно — один раз император сумел незаметно покинуть дворец, и аристократия не хочет повторения истории.

Как же мне не хватает жены! Скорее бы приехала Тотоми, по которой я так соскучился. Уже засыпая, вспоминаю про Саюки. Перед отъездом в чумной Киото я запретил ей сопровождать меня. Потом закрутился, про запрет забыл. И только сейчас вспомнил, что девушка все еще находится в землях Оми и ждет приказа. Пора ведьмочку вызвать во дворец. С этой мыслью я засыпаю окончательно.

Тридцать первое августа — день моего рождения. Самое удивительное, что и у Ёшихиро Сатоми тоже. Об этом помнит Хиро и на утренней аудиенции буквально продавливает своим авторитетом общенародный праздник. Я же, удивленный совпадением, покорно соглашаюсь. Получается, что мы с Сатоми родились в один день с разницей в четыреста семьдесят три года. Нет ли тут какой-то мистической закономерности, которая привела меня в тело средневекового даймё?

Кажется, первыми, кто начал видеть связь между цифрами и природными закономерностями, были Пифагор и его ученики. Напрягаю свою чудо-память. Так, уроки по философии, семинары… Что-то про мировую гармонию, в которой заключен закон мироздания. Про единство во множестве и множество в единстве. Перед внутренним взором всплывает фигура университетского препода: «…Учение Пифагора продолжает учение Орфея о бессмертии души, о перевоплощениях (sic!), о средствах спасения и очищения души, приводя его в стройную, обоснованную систему. Задачу земной жизни человека Пифагор определяет как внесение во внутренний мир порядка, „числа“, гармонии…» Ага, вот где собака порылась. Что там дальше? «Греки пришли к обожествлению числа через астрономические наблюдения. Ведь небесные явления, с которыми связаны все главнейшие изменения земной жизни и истории, наступают с математической правильностью, повторяясь в точно определенные циклы. Эти циклы можно вычислять, а значит, и прогнозировать, проверяя на практике гипотезы». Чем, собственно, и занимался Пифагор. Теперь все ясно.

Совершенно точно великий философ наделял сакральными функциями «тройку»: «…Ибо как человек состоит из тела, души и духа, так и Вселенная делится на три сферы: мир естественный, мир человеческий и мир божественный…» «Семерка» тоже фигурировала в его концепции не на последних ролях — отвечала за соединение в индивиде божественного и человеческого. Наконец, «четверка». А вот про «четверку» память моя молчала. Не обсуждалась эта цифра на занятиях. Однако это не значит, что нельзя все про нее выяснить. Например, достать сочинения Пифагора. С ними история мутная. Одни исследователи утверждают, что философ не оставил после себя письменных работ. Другой древнегреческий мыслитель — Диоген — спокойно перечисляет их названия: «О воспитании», «О государстве» и «О природе». Если ему верить, то «О природе» — главный, тайный труд философа — передается из поколения в поколение среди потомков Пифагорейского союза. Который, если верить историкам, в пятом веке до нашей эры перестал существовать, распавшись на акусматиков («слушателей») и математиков («учеников»), будучи в дальнейшем поглощенным платониками. Акусматики имели дело с мистическими сторонами учения, математики — с исследованиями четырех пифагорейских «матем»: арифметики, геометрии, гармоники и сферики. Вот оно! Мысленно отвешиваю своей памяти благодарственный поклон. Всплыла-таки «четверочка»! Аригато.[67]

Все, беру на вооружение нумерологию Пифагора. Тут явно проглядывает какая-то перспектива разобраться с подоплекой моего незапланированного визита в Японию шестнадцатого века. Если Пифагорейский союз до сих пор существует — а кого тогда сжигают на кострах инквизиции в нынешней Европе? — то… Мне срочно нужен посол. А точнее, целое посольство, которое отправится ко двору Папы римского и выбьет из кардиналов всю информацию об учении Пифагора. Не может быть, чтобы святая Конгрегация[68] не имела сведений об основных религиозных группах в той же Греции. Которая сейчас плотно лежит под османами. А это, в свою очередь, значит, что и ко двору Сулеймана Великолепного[69] необходимо посылать дипломатическую миссию.

Только вот где взять столько дипломатов? Опять я упираюсь в проклятый кадровый вопрос. Это начинает конкретно бесить. За что ни возьмись — нет людей. Управляющие провинций? Военные губернаторы, самураи. Коор-бугё городов? Опять же дворяне. Пора создавать полноценный чиновничий аппарат. Компетентный и самовоспроизводящийся. Не откладывая дело в долгий ящик, я велю закладывать кортеж к обеду и отправляюсь на инспекцию в киотские учебные заведения.

Первым у меня на очереди — Банду. Крупнейший университет Киото. А точнее, целый студенческий квартал. Тут и крупнейшая библиотека страны, и учебные корпуса, жилые дома преподавателей, своя полиция, состоящая из дружинников, и даже мемориальный комплекс, включающий мавзолеи основателя университета и продолжателей его дела. Студиозы и их учителя, предупрежденные о моем визите, сидят на коленях в шашечном порядке. Ряд учеников, ряд преподавателей, которых легко отличить по квадратным китайским шапочкам. После поклонов ниц я вытаскиваю в свою свиту местного ректора — седоволосого Хако Тосёгу, и мы начинаем обходить аудитории Банду. Первое впечатление — все учителя с палками. В университете активно используются телесные наказания. За любые провинности и невыученные уроки студентам дают батогов. Бамбуковыми тростями по пяткам — и обратно зубрить задание. Из предметов — конфуцианство, военное дело (стрельба из лука, кэндо), догматы буддизма и синтоизма, каллиграфия, китайский язык, азы математики, астрология… М-да, опять астрология. Хмурюсь, и вспотевший от страха Тосёгу тянет меня в местную гордость — библиотеку. Книгохранилище — второе сильное впечатление за день. Представьте огромный зал, в котором на полу сидят несколько сотен человек. Перед ними широкие рулоны бумаги, заправленные в специальные держатели. Прямо как в туалете, студенты вытягивают свитки из круглых свертков, изучают текст, после чего сворачивают обратно. Глядя на все это, я подумал, что вся наша жизнь очень смахивает на эти туалетные рулоны. Вроде длинная, а уходит на всякое дерьмо.

С моим багажом послезнания и памятью, что стоит написать учебники по физике, химии, биологии? Пока мы шли обратно на площадь, я даже взялся в уме составлять предварительную «рыбу» пособий. Ну, с физикой все понятно. Начинать надо с классической механики, законов Ньютона. Пространство, время, энергия, агрегатные состояния, движение, масса, гравитация, закон сохранения. Здесь же азы астрономии — телескопы, Солнечная система, движения планет. Понадобятся сразу основы оптики и математика. Дальше выжимка исследований по магнетизму и электричеству. Хоть банальный громоотвод будут ставить на легковоспламеняющиеся дома — и то хлеб. Термодинамика, газы, молекулярная теория — это все уже без меня, сами. Не будем отнимать хлеб у японских Ломоносовых.

Теперь химия. Сразу перескакиваем от флогистона к кислородной теории горения, даем список химических элементов. Периодическую систему Менделеева «изобретать» до открытия молекул и атомов нет смысла, зато можно пользоваться упрощенной классификацией Лавуазье. Туда же пихаем стехиометрию — соотношения реагентов в реакциях. Черт! Тут уже без уравнений — линейных, квадратных и прочих — никуда. Значит, опять на первое место вылезает математика. А где математика, там геометрия. Я еще раз чертыхнулся про себя.

Если давать геометрию (а куда без знаний о пространственных структурах и их закономерностях?), надо давать черчение. Я помню, что в советские времена этот предмет был обязателен для школ и технических институтов. Потом дебилизация населения, проводимая властями, выдавила из школьного курса черчение (как и астрономию, и еще ряд важных дисциплин), но я-то понимаю важность навыков построения перспективного изображения чего угодно. От двигателя паровоза до стены крепости. Кое-какими чертежными инструментами с моей подачи в Японии уже пользуются (тот же циркуль для измерения расстояний на карте), однако без чертежной доски, уголка, линейки мы далеко не уедем.

Ставлю в памяти галочку — обязательно послать письмо моему рудокопу, корейцу Чунгу. Пусть ищет графит для карандашей. Не найдет — будем использовать свинец для этих целей. Бумага тут дорогая, значит, нужны ластики. Голова начала конкретно болеть от всех этих забот. Получается, что одно тянет за собой другое. Так, чтобы научить японцев черчению, нужно заполучить растение под названием «гевея». Растет она, кажется, в Бразилии и Малайзии (что ближе). Достать вполне реально. Из гевеи добываем сок — источник натурального каучука. Дальше каучук нагреваем, смешиваем с серой, мелом — и на выходе получаем резину. Из которой уже можно делать хоть ластики, хоть плащи с галошами. Ставлю еще одну галку — связаться с моим вассалом Хондой Хосимой и обсудить возможность каучуковых плантаций в Японии.

Математика, геометрия, черчение, физика с химией — что еще остается? Биология? Медицинские исследования трудами Акитори уже сдвинулись с места. На днях я дал разрешение на создание в квартале неприкасаемых анатомического театра, совмещенного с моргом. Скоро у нас появятся первые патологоанатомы, которые наконец составят анатомический атлас, опишут систему кровообращения, органы, основные болезни. Ей-богу, тошно смотреть на какого-нибудь самурая из свиты, у которого завелся подкожный паразит и чесотка, а он вместо врача бежит в храм изгонять из ступни «злого ками». Теорию эволюции и микробиологию давать японцам не буду: рано. А вот зоологию с систематикой уже можно. Пусть островные линнеи[70] классифицируют животных, разделяют их на виды и таксоны, собирают гербарии. Подогнать им микроскоп — глядишь, откроют клетку, молекулы. А это уже помощь химикам и физикам.

Вернувшись на площадь, мы застаем всю ту же картину — ученики ровными рядами сидят не шелохнувшись на коленях. Пора привнести в этот пейзаж небольшой оживляж.

— Всем сиротам выйти вперед. — Я подхожу к первой шеренге и громко повторяю приказ.

Начинается броуновское движение, и ко мне протискивается человек пятьдесят-шестьдесят. Из полутысячи сидящих на площади это довольно небольшое число. В Японии отлично работает институт усыновления, и потерявшим родственников детям община тут же находит приемных родителей.

— Построиться друг за другом. — Новая команда, и студенты быстро собираются в колонну. — Видите стены императорского дворца? Первые тридцать, обежавшие вокруг Госё, станут моими личными вассалами — хатомото. Время пошло!

Парни во все глаза смотрят на меня, потом на дворец — и тут первый студент схватывает идею, скидывает шлепанцы и срывается с места. За ним еще один, и тут же вся толпа после небольшой давки выплескивается за ворота Банду.

— Э-э-э… — мекает Хако Тосёгу, явно ничего не понимая.

— После того как прибегут, потрудитесь устроить экзамен для победителей. Пусть каждый решит на скорость вот такую задачку. Есть бутылка…

Я щелкнул пальцами, и один из адъютантов подал мне стеклянный сосуд с узким горлышком, который перед моим отъездом в Киото отлили в химической лаборатории Хаяси. Я поставил бутылку на землю и бросил внутрь скорлупу от грецкого ореха.

— Бутылка стоит на земле. Трогать и перемещать ее нельзя. Задача — достать скорлупу. Касаться ее руками или каким-либо предметом, например клейкой палочкой, также не разрешается. Мои адъютанты проследят за соблюдением правил и составят таблицу победителей. Первые пятнадцать человек должны будут написать сочинение на тему «Как я прославлю императора Ёшихиро Сатоми в веках». Это все, господа.

Я поворачиваюсь и ухожу. А преподаватели бросаются к бутылке и начинают яростно спорить о том, как достать скорлупу.

Подобным экзаменом я хотел добиться нескольких целей сразу. Во-первых, мне нужны были губернаторы в завоеванные провинции. Восемь, десять, а лучше двадцать верных и сообразительных мужчин. И лучше, чтобы люди, которые займут эти высокие должности, были сиротами, то есть не связанными родственными чувствами с основными кланами и семьями. Губернаторы должны быть здоровыми и выносливыми — именно поэтому я устроил им пятикилометровый кросс вокруг дворца. Сообразительность легко проверить тестом с бутылкой. Догадаются налить воды внутрь, чтобы скорлупа всплыла, — честь им и хвала. Ну а если нет… То есть шанс попасть в число избранных на следующий год. Я планировал сделать экзамены ежегодными и победителей награждать прямо в приемном зале Госё. Сироты на всю жизнь запомнят эту церемонию и будут моими верными вассалами при любых обстоятельствах. Что касается сочинения, то это просто тест на грамотность и талант. Будущим губернаторам придется много работать с разными отчетами — пусть сразу привыкают внятно излагать мысли. На выпускном приеме в честь новых чиновников я собирался устроить последний экзамен — на честность. В ходе пира рядом сидящие адъютанты на глазах каждого из выпускников будут воровать фарфоровые пиалы. Доложит студент сразу о хищении — отлично, финальное испытание прошел. Не доложил — второго шанса не будет. Конечно, все это не гарантировало честности будущих управленцев. Но чистоплотность и преданность можно обеспечить и другими методами. Во-первых, постоянная ротация. Три года службы на одном месте, после чего добро пожаловать в другой город или провинцию. Во-вторых, ограничения по возрасту и физическому состоянию. Больные и старые не могут и не будут занимать высшие должности в государстве. В-третьих, институт выездных проверок и аудиторских ревизий. Чтобы не сговорились, аудиторы бросают жребий в моем присутствии. В-четвертых, система рангов. Каждый чиновник на выпускном экзамене получает десятый, девятый или, для совсем гениальных студентов, восьмой ранг. Каждые три года при переезде на новое место службы нужно подтвердить свой разряд. Курсы повышения квалификации, пара удачно сданных экзаменов — и можно карабкаться вверх по иерархической лестнице. Наконец, система заложников и регулярных визитов в столицу. Я совершенно не собирался отказываться от этой полезной инновации сёгуната Асикаги.

Пусть детки губернаторов учатся и живут под моим боком — так будет надежнее. А родители пусть колесят по стране. Глядишь, асфальт быстрее изобретут.

Через подобное сито я собирался провести воспитанников всех пяти университетов. После чего сформировать «золотую сотню» императора. Эта сотня и станет моим кадровым резервом на все случаи жизни.

День заканчивается грандиозным фейерверком, который устраивают на киотских речках люди Хиро. Я согласился на грандиозное пиротехническое шоу только при условии, что оно будет проводиться над водой и не приведет к пожарам. Глядя на красные, зеленые салюты, я понял, что моя жизнь не так уж и плоха. Да, опасна, местами отвратительна — перед глазами до сих пор стоит ужасная агония Го-Нары, но тем не менее, глядя на веселящихся киотцев, понимаешь, что жизнь не такая уж плохая штука. Эх, если бы еще жена была рядом…

Вот и пришла осень. А вместе с ней в столицу стали собираться мои сторонники. Первыми прибыл Цугара Гэмбан. И так покрытое складками лицо старика пробороздили новые морщины, но Цугара держался бодрячком. Шутил насчет нашего совместного сидения в клетке у синоби, свитка с тайными буквами из мочи, рассказывал о своих путевых приключениях. После того как мы выпили чаю и позавтракали, глава разведывательной сети Сатоми перешел к делу.

— С плохими новостями, Ёшихиро-сан, я приехал, — огладил рукой свою куцую бородку Гэмбан. — Мои шпионы наконец выяснили, почему медлит Такахиса. Ван Рюкю Сё Хаси вступил в союз с сацумцами, и две недели назад армада кораблей с Окинавы отправилась на соединение с войсками Симадзу. Удалось подслушать, что Сё Хаси поклялся отомстить тебе за смерть сына и везет тридцать тысяч вако. Собрал всех пиратов, до которых смог дотянуться.

— Так Ходзуми же жив! — вырвалось у меня невольно. — Сидит в подвалах Тибы. Должен был написать отцу…

— Не должен, — снисходительным взглядом посмотрел на меня Гэмбан. — Я не стал пересылать его письмо Сё Хаси. И даже распустил слухи, что он погиб.

— Так-так… — начал я соображать. — В самый последний момент, перед решающей битвой, ты его «воскресишь» и предъявишь доверенным лицам вана. А тот, глядишь, повернет оружие против Такахисы. Особенно если вместе с сыном ему пообещать… ну, что-то пообещать.

— Точно, — кивнул мацукэ. — Поэтому по пути в Киото я захватил парня с собой. Пусть поучаствует в нашей игре. Кстати, что будем делать с Токугавой и Хидэёси? Я попросил гэнинов Хандзо последить за обоими. Они явно замышляют предательство. В усадьбе Хидэёси уже семь дней, как живет личный представитель Такахисы, Хирухико Курода.

— Вот отрыжка кашалота! — ругнулся я. — Клялись мне в верности, обещали помощь против южан, а сами…

— Это же даймё, — пожал плечами Гэмбан. — Интриги, заговоры — это их жизнь. Кстати, на меня тайно вышел человек Токугавы. Даймё просит дать ему аудиенцию. Думаю, он хочет сдать подельника.

— Вор на воре шапку украл. Что ж… Если от этого будет польза…

— Вреда не будет. Пообещаете ему то же, что Такахиса, — и он с радостью вонзит нож в спины бывших союзников.

— Договорились. Есть еще что-то, что нам следует обсудить?

— Открытие отделений Палаты тайных дел идет по графику. Практически во всех крупных городах уже есть мацукэ Сатоми. Каждому мацукэ поставлены задачи по вербовке агентуры на своей территории — из числа слуг управляющих провинциями, гейш… Относительно оптического телеграфа. — Гэмбан с трудом, по слогам выговорил название. — Ваша идея передавать сигналы флажками от башни к башне, стоящих вдоль дорог, хороша. Я отписал Кико и Цунанари Ходзё в Китай. Попросил съездить к Великой стене и посмотреть, как в Поднебесной организована эта служба. Какие коды используются, как сигналят огнями ночью или в туман… Говорят, что солнечным днем можно использовать вогнутые зеркала. Один знакомый китаец сообщил по секрету, что зеркалами можно передавать сообщения на шестнадцать ри!

Ого! 65 километров. Не знал, что моя затея с гелиографом окажется такой скоростной. Хорошо, что я в детстве читал Дюма и запомнил, как граф Монте-Кристо разорил негодяя барона Данглара, подделав биржевое сообщение гелиографа.

— Голубиной почтой быстрее передавать сведения, — продолжал тем временем рассуждать Гэмбан. — Но телеграф полезен в тех местах, где нет городов, соответственно, нет и голубятен. Например, на побережье, на кораблях. Вот если бы у деревни Ава была башня быстрой связи, разве пираты смогли бы зайти так далеко в глубь территории клана?

Уже в дверях Гэмбан ударил себя рукой по лбу и, повернувшись, сказал:

— Что делать с этим священником Родригесом? Он умолял дать ему возможность поговорить с вами, и я захватил его с собой в столицу.

Теперь уже мысленно я стучу себя по голове. Тоже мне суперпамять… Как вулканизировать каучук, помню, а о пленнике, что уже полгода полирует нары, забыл. После того как христиане стали оказывать прямую поддержку моему врагу Симадзу, я распорядился закрыть все католические миссии на подконтрольной территории. Японцы-христиане были высланы на отдаленные острова без права возвращения. Португальцы, которые сопровождали пастыря, оказали сопротивление и были убиты. Сам Родригес заключен в тюрьму. Я хотел его использовать в переговорах с иезуитами, но священник уперся и отказался сотрудничать. А у меня не было времени его уговаривать. Потом навалились дела, эпидемия чумы, и я банально забыл об узнике. И только сейчас Гэмбан мне о нем напомнил. Интересно, повлияло полугодовое заключение на Родригеса или он по-прежнему все такой же фанатик?

— Помыть, накормить и к часу обезьяны привести ко мне, — распорядился я. — И вот что, Цугара-сан. Сводите-ка Филиппа на могилу его соотечественника Томаса Верде. Пусть помолится, отслужит мессу — в общем, не препятствуйте ему.

Родригес сильно сдал — поседел, похудел. Глаза у португальца запали, но по-прежнему я в них видел яркое, фанатичное пламя.

— Вы хотели меня видеть? — Я предложил Филиппу сесть на подушку и пристроился рядом.

Слуги внесли поднос с пиалами и красным китайским вином, что совсем недавно наконец начал поставлять торговый дом Нийо Джинья. Теперь дело за малым — показать торговцам, как крепить вино, добавляя туда спирт, и можно начать поставлять по всей Азии собственные хересы, мадеры и прочие портвейны.

— Да, ваше императорское величество, — поклонился Родригес. — Последние полгода у меня была масса времени на размышления. И я пришел к выводу, что ни я, ни мои новые убеждения больше не вступают в конфликт с императорской властью и ниппонскими традициями.

— Вот как? — Я с сомнением оглядел священника. — И что же с вами произошло в заключении? Прошу, угощайтесь вином. Не пино-нуар, конечно, но пить можно.

— Вы меня все больше и больше удивляете, — покачал головой Родригес, принимая от меня пиалу. — Ваша лекция о самоубийствах на островах. И это необычное сравнение Иисуса с самураем, который выполняет до конца свой долг… Теперь упоминание пино-нуара… Впрочем, извините, отвлекся. Я долго думал в заключении, видел неимоверные страдания, которым подвергаются японцы. Пытки, болезни, смертная казнь… Если бы Бог существовал, то как можно допустить одновременно его всеблагость и наличие в мире зла?

— Интересный поворот. Разве иезуиты в семинариях не проходят раздела теодицеи?[72]

— Разумеется, нас учат, как отвечать пастве на подобные вопросы. Собственно, ответа три. Для неграмотных крестьян годится указать на примат веры над разумом. Понять Бога невозможно. Хочешь спастись? Нужно просто верить. Более просвещенной публике мы говорим о том, что грядет второе пришествие Христа и Страшный суд, где зло будет наказано и грешники попадут в ад. Таким образом, состоится воздаяние. Наконец, среди теологов существует точка зрения, что существование зла — осознанное решение Бога. Он даровал людям свободу воли и ради этой свободы попускает наличие горя, скорби, болезней, войн — ведь это все продукт наших собственных поступков.

— Но последняя позиция, насколько я понимаю, входит в противоречие с догматом о всемогуществе Бога. Почему он не смог создать такой мир, где одновременно существовала бы свобода воли и отсутствовало зло?

— Совершенно верно. Более того, совершенно невозможно понять, зачем, еще до появления людей, Всевышний создал дьявола, призванного творить беды роду людскому? Господь должен был знать, чем обернется создание падшего ангела! Змей соблазнит Еву, Ева Адама, состоится грехопадение, рождение Христа, искупительная жертва — и вот уже священники полторы тысячи лет продают билеты в рай, ни разу там не побывав!

— Это вы про индульгенции?

— Индульгенции, инквизиция, Крестовые походы… Только в ниппонской тюрьме я смог со стороны взглянуть на наше вероучение и мать-Церковь. Взглянул и ужаснулся. Более противоречивых, лживых и лицемерных догматов нет ни в одной другой религии!

— Ну, это вы хватанули.

— Вовсе нет. Откройте Августина. Этот святой пытается оправдать Бога, заявляя, что он пребывает в особой вечности, где нет времени и изменений. И в этой вечности Бог видит всю человеческую историю — сразу от начала до самого конца. Видит, но не вглядывается.

— То есть потенциально он всеведущ, но на мелочи не разменивается?

— Именно. Но если допустить существование такой вечности, то зачем вообще творить мир? Должна быть потребность, незавершенность! А если Бог не завершен, то какой же он Бог? И есть ли он вообще или это только наши фантазии, призванные ответить на вопросы, на которые может и не быть ответов!

За окном раздался громкий крик и свист меча. Мы оба встали и заглянули в проем. Во дворе совершал сэппуку глава гвардейцев Го-Нары. Вернее, уже совершил, ибо его голова катилась по каменным плитам, а из перерубленной шеи бил фонтан крови. Помощник протирал меч, а вокруг циновки с телом толпились аристократы, жадно глядя на церемонию. Вот стервятники!

К моему удивлению, Родригес воспринял харакири вполне спокойно, без истерики. Ояпонился, видимо.

— Так на чем мы остановились… Вы перешли в лагерь атеистов? Отрицаете существование сверхъестественных сущностей?

— Скажем так, сомневаюсь. Без сильных, убедительных аргументов, которые я могу «пощупать», — увольте.

— Воздух тоже нельзя пощупать. Однако вы им дышите.

— То, что нельзя познать сегодня, не значит, что нельзя познать завтра.

— Браво!

— Перед своим отъездом в Азию я слышал, что в Европе уже проводились опыты по измерению упругости воздуха. Кажется, Блез Паскаль и его зять Флорен Перье во Франции померял давление воздуха с помощью торричеллиевской трубки, заполненной ртутью.

— Торричеллиевской?

— Да, по имени Эванджелиста Торричелли, ученика Галилея.

Опа! А ведь Галилей еще жив и проживет лет тридцать. Вот если бы великого ученого перехватить до того, как он переберется из спокойной Венеции во Флоренцию, где его начнет плющить инквизиция, и увезти в Японию. Погасить его огромные долги, дать возможность построить обсерваторию… Это же какая польза для мировой науки! Вместо того чтобы вторую половину жизни собачиться с кардиналами и папой (те даже создадут комиссию по вопросу — не грешно ли смотреть в телескоп?), сидеть в тюрьме под следствием, а потом под домашним арестом, Галилей откроет истинную природу комет,[73] напишет важные труды по кинематике и сопротивлению материалов…

Надо ускорить отправку японского посольства в Европу. Это же какие возможности по переманиванию ученых открываются! Галилей, Парацельс… Коперника, увы, уже не спасти — у него парализована правая половина тела, зато можно заполучить Герарда Меркатора — знаменитого географа и картографа, автора первых глобусов Земли и Луны, а также изобретателя проекции Меркатора.[74]

Кого-то можно просто перекупить — вроде Галилея, у которого огромные долги. Кого-то заинтересовать научными открытиями. Например, Парацельс, вместо того чтобы заниматься бесполезной гомеопатией, с удовольствием подключится к изобретению лекарств. Только намекни ему о бактериях, вирусах — не вытащишь из лаборатории Акитори. Решено! Отправляю великое посольство. Во главе поставлю брата Хайру, дам ему двух помощников — Фарлоу и Родригеса. Пусть откроют представительство в Англии. Морская держава, без религиозного экстремизма и инквизиции. С большим и относительно современным парусным флотом. И без каких-либо представлений о секретности. Бери и копируй изобретения. Со всей Европы! Значит, мне нужен португалец! Весь, с потрохами.

А тем временем Родригес что-то рассказывал, увлеченно размахивая руками. В его глазах горело то самое фанатичное пламя. Только теперь с обратным знаком. Усилием воли я вернулся в разговор.

— Я ведь перед посвящением в сан интересовался наукой, читал труды того же Галилея. А потом мне в семинарии вдолбили в голову, что учение — зло, наука — от дьявола. Если в книгах написано то, что есть в Библии, то они бесполезны. Ну а если то, чего там нет, — вредны и греховны. А ведь я был знаком с самим Торричелли! Был проездом во Флоренции, где ученик Галилея сооружал насосы для фонтанов дворца Алессандро Медичи. Так вот выяснилось, что засасываемая насосами вода не желает подниматься выше тридцати четырех футов. Строители обратились за помощью к пожилому Галилею, а он сострил, что, вероятно, природа перестает бояться пустоты на высоте более тридцати четырех футов. Послал во Флоренцию своих учеников — Вивиани и Торричелли. И представляете! Последний догадался, что высота поднятия жидкости за поршнем насоса должна быть тем меньше, чем больше ее плотность. После чего проверил эту гипотезу на ртути. Так как ртуть в тринадцать раз плотнее воды, высота ее поднятия за поршнем будет во столько же раз меньше.

Торричелли писал в своем труде «Академические лекции», что пространство над ртутью в трубке пусто, а ртуть не выливается из трубки обратно в сосуд потому, что атмосферный воздух давит на поверхность ртути в сосуде. Из этого следовало, что воздух имеет вес!

— Это все, конечно, интересно. Но давайте вернемся к вам. Как практически вы видите свою, если можно так выразиться, роль в нашем общем спектакле?

— Готов взять любое амплуа, которые мне предложат, — четко, по-военному ответил Родригес.

— Как вы смотрите на то, чтобы увести японских христиан под англиканскую церковь?

— Вы серьезно?! Папа подобного не простит!

— Раз уже Кюсю сильно христианизировано, а я не сторонник выкорчевывать эту сорную траву с корнем, так пусть хотя бы у этого сада будет порядочный садовник. Вы улавливаете аналогию?

— Разумеется. Однако вы понимаете, что парламентский Акт о супрематии провозгласил Генриха Восьмого (и его наследников) единственным верховным земным главой Церкви Англии? Таким образом, все епископы, назначенные на ваши острова, буде вам удастся договориться о переходе в англиканство…

— Останутся в подчинении Лондона?

— Совершенно верно. Не лучше ли уйти под юрисдикцию Восточной церкви? Схизматики сейчас набирают силу. Московитская Церковь управляется независимыми митрополитами. Константинопольский патриархат потерял власть над восточными христианами, и те поднимают голову.

— Да, Константинопольскому патриархату сейчас не до московитов. Им бы самим уцелеть под османами…

Хм… А идея-то неплохая. Пока Московская Церковь только поднимает голову, борется с нестяжателями и иосифлянами, вполне можно договориться по-хорошему. Они будут счастливы на халяву получить епархии на другом конце мира, не станут вмешиваться в политику, а… что получаю я? Ну, кроме морального удовлетворения от общения с бывшими соотечественниками? Ведь московиты сейчас ой какие ретрограды! В тех же догматах Московской Церкви, может быть, в этот самый момент записываются положения о «небритии брады» и «нестрижении усов». Театр — зло, женщины — сосуд греха. И так далее. Нужны ли мне эти мракобесы в Японии и смогут ли они вообще тут адаптироваться? Вон те же относительно просвещенные паписты сколько дров наломали… Надо подумать. Крепко подумать.

— Хорошо, вы меня убедили. Убедили в том, что нашей стране пора раскрыть себя всему остальному миру. Готовьтесь отправляться с посольством в Европу.

Вечером того же дня в Киото прибыли мои ключевые вассалы. Оба Абэ — отец и сын, Масаюки Хаяси с айном Амакуни, брат Хайра с Джоном Фарлоу, наконец, Танэда Цурумаки. Арима и Хонда приехали еще вчера, так что комплект полон.

Приемная тронного зала тут же наполнилась гомоном, хлопками по плечам и спинам. Каждый из вассалов привел своих хатамото и помощников, между ними снуют слуги с аперитивами. Красное китайское вино пошло на ура, и самураи явочным порядком устроили пирушку. Нет, обязательный поклон коутоу императору все сделали, причем смотрели на меня крайне восторженно, некоторые, вроде брата, даже экзальтированно, но тем не менее нет-нет да одним глазом обязательно косились на веселящихся в соседнем зале товарищей. Пришлось быстро сворачивать официоз, выходить в народ и присоединяться к вечеринке.

Первым делом подошел к Хаяси. И тут же первая удача. Химику-самоучке наконец удалось сделать капсюль. Растворив ртуть в азотной кислоте и вскипятив раствор с добавлением спирта, Масаюки получил осадок неизвестного вещества. Скоро он обнаружил, что, будучи высушенным, это вещество взрывается от малейшего удара. Дальше возникли проблемы. Латуни нет, поэтому люди Хаяси принялись аккуратно утрамбовывать взрывчатую смесь в медные стаканчики. Перепрессовка привела к тому, что гремучая ртуть не взрывается, а горит. В принципе этот недостаток вещества исправляется специальными добавками, но на их подбор требуется время. Так что кампания против Симадзу пройдет без капсюльных мушкетов, и уж тем более без барабанных ружей. Что ж, обойдемся кремневыми замками. Тем более что их производство уже налажено и завод в Хоккэ выдает по сто фузей ежемесячно. Хаяси клятвенно обещает через неделю вооружить целый полк самураев привезенными с собой новоманерными ружьями.

К нашему разговору присоединился Амакуни. И опять отличная новость. Кузнецу все-таки удалось сделать два рабочих образца пулемета Гатлинга. Более того, оба скорострельных орудия уже здесь, во дворце! За последний год я здорово натренировал терпелку и мощным усилием воли смог подавить импульс срочно бежать в арсенал, разглядывать «гатлинги». Двести выстрелов в минуту, время беспрерывной работы меньше получаса — потом нагар забивает стволы, и патроны заклинивает. Что ж. Это все лучше, чем я надеялся. Кроме того, вместе с Амакуни прибыл большой пороховой обоз, сорок чугунных орудий с двумястами артиллеристами, большой запас ядер и картечи. Мне уже не терпится повидаться с Такахисой!

Поблагодарив вассалов за ударный труд, перехожу к другой группе самураев. Хонда Хосима хвастается перед толстяком Аримой и его помощниками выросшими уловами. Бывший крестьянин все-таки смог выбить у Самазы один галиот, переоборудовал его под выпуск трала и теперь планировал распространить новую практику рыболовства на всю Японию. Планы наполеоновские, но я не стал подрезать Хонде крылья. Пусть старается.

У самого Аримы все замечательно. Верфь в Аве функционирует на полную мощь — уже пять торговых кораблей бороздят воды Южно-Китайского моря. Еще три находятся в финальной стадии готовности. Самаза аккуратно зондирует меня насчет возможности поставить под контроль торговые дома Джинья и Таиша, а также парочку самых крупных киотских негоциантов. Обороты растут, поставляемая номенклатура товаров тоже увеличивается скачкообразно, но вот по доходам, отчисляемым в казну, об этом не скажешь. Хитрый Арима поднял важную тему: пора торговцам делать новый втык. Совсем страх божий потеряли. Договариваемся обсудить вопросы внешней торговли отдельно.

Третья группа вассалов — генералы. К Хиро, обоим Абэ, Танэде Цурумаки присоединился родной брат Хотты Абэ — тайсё Асакура Абэ. Военачальники оживленно обсуждают численность войск, планы на военную кампанию. В этот разговор я не встреваю — лишь грею уши. С меня хватило двух битв — у Хиросимы и форта Киёсу, — чтобы понять свою несостоятельность как стратега. Пусть профессионалы решают вопросы логистики, снабжения, рекрутского набора и обучения. Судя по репликам, у нас не все так плохо. Со всех старых и новых провинций Сатоми удалось мобилизовать около ста тысяч самураев, половина из которых мечники, около трети — конница, остальные — копейщики. Пять тысяч солдат вооружены аркебузами и мушкетами. По последним разведданным Гэмбана, у нас преимущество по ружьям, паритет по пушкам, но Такахиса значительно превосходит императорскую армию по численности.

Только вспомнил о главе Тайной палаты — и вот он тут как тут. Да еще и не один, а в компании двух молодых парней. В одном я узнаю Такамото Мори, в другом — Канэ Тесокабэ. Два наследника двух в прошлом могущественных кланов. Тесокабэ владели целым островом Сикоку, Мори контролировали весь юг Хонсю. Оба дома были уничтожены Симадзу — так что у обоих юношей огромный зуб на князя Такахису. После официальных приветствий и поклонов беседуем в неформальной обстановке. Такамото мне нравится больше — хоть его лицо и украшает длинный шрам, но из парня так и прет энергия. Он постоянно размахивает руками, теребит отворот кимоно, вертит головой, с удовольствием рассматривая дворец. Канэ — совсем иной типаж. Весь такой томный, медлительный, с узкими чертами лица, выступающим носогубным треугольником и торчащими зубами.

— Ваше императорское величество, — начал разговор Гэмбан. — Мы можем переговорить приватно?

— Разумеется. — Я махнул рукой в сторону личного кабинета. — Располагайтесь вот на этих стульях. И давайте без церемоний.

— Я предварительно побеседовал с двумя молодыми людьми. — Главный шпион кивнул в сторону Мори и Тесокабэ. — Как вы помните, они оба присягнули Сатоми на верность. И теперь хотят делом подтвердить свою клятву.

— И как же?

— Поднять восстание в землях Симадзу! — рубанул рукой бойкий Такамото.

— У меня остались верные люди на Сикоку, — присоединился к Мори Канэ Тесокабэ. — Крестьяне стонут от налогов и бесчинств Такахисы. Если поджечь этот стог сена, он заполыхает вовсю!

— И что же вы хотите от меня за эту помощь? Денег, оружия?

— Самураям стыдно говорить о деньгах, солнцеликий. — Канэ весь подобрался и пошел с козырей: — Оружие, людей в наши дружины, но главное — восстановление кланов после победы, гарантии возвращения наших земель…

— Это невозможно. — У парней тут же вытянулись лица и прорезались жесткие складки на лбу. — Я поклялся вести японцев по новому пути Неба и Земли. Старые обычаи, прежняя феодальная вольница будет ликвидирована. Страной будут управлять самые достойные, а не те, чья заслуга только в том, чтобы родиться в нужной семье. Дворяне будут учиться в университетах, служить в армии, развивать науки. Доменами же будут управлять гражданские губернаторы. Если кого-то это не устраивает — я никого не заставляю: мир огромен.

В кабинете повисло тяжелое молчание. Юноши переваривали услышанное, я разбирал документы на столе, а о чем думал Гэмбан — сказать невозможно. Уж больно загадочного склада ума мужчина.

— Хорошо. Если мы согласимся, — пошел в атаку Такамото Мори, — на что мы можем рассчитывать?

— Место в «золотой сотне» микадо. Провинциями вы владеть не сможете, но управлять… Почему бы нет? Проявите себя с лучшей стороны, помогите мне разобраться с Такахисой — и я обещаю, что не оставлю вас и ваших людей, найду место в новой Японии.

Дальше разговор вошел в деловое русло, и спустя полчаса мы обо всем договорились.

А уже на следующее утро императорский глашатай зачитывал на площади Госё указ о создании бакуфу — правительства Японии. Ему внимали с полусотни наряженных аристократов, сидящих ровными рядами. За дворянами в положении ниц находился простой люд. Мне пришлось выдержать очередное сражение с церемониймейстером и свитой, но настоять на том, чтобы на такое знаменательное событие, как учреждение правительства, пустили простых горожан.

Высший исполнительный орган состоял из одиннадцати министерств и возглавлялся канрэем, или премьер-министром. На эту должность я назначил Симодзумо Хиро — моего самого верного и надежного вассала. Главой военного ведомства (дайдзином) стал Хотта Абэ. Он хоть и немолод, но сможет держать в жесткой узде всех генералов армии Сатоми. А там, глядишь, и смена подрастет. У старика был еще один весомый плюс — опыт руководства школой воинов-псов. Стране крайне нужны качественные военные академии, и кому, как не Абэ, их строить. Кроме того, на нового министра возлагалась задача реорганизации и перевооружения армии на новый манер. Как подумаешь, сколько артиллеристов, мушкетеров, саперов нам нужно подготовить, — волосы встают дыбом от неподъемности задач.

Вторым дайдзином Министерства по делам чиновников и государственных земель стал Ёсикуни Хатакэяма. Этот сорокалетний даймё проявил себя с самой лучшей стороны в деле управления Киото, и я решил его повысить до министра по административным делам. Назначение и снятие чиновников, губернаторов, коор-бугё городов, вопросы землеустройства, межевания — вот чем придется заниматься Ёсикуни. Должность явно расстрельная, так как за посты и чины уже сейчас началась негласная борьба. Хатакэяме придется строить властную вертикаль, приводить в чувство феодалов.

И в этом ему должна помочь Палата тайных дел во главе с Цугарой Гэмбаном. Без специальных служб защитить государство от посягательств внешних и внутренних врагов не получится, а значит, роль ведомства Гэмбана будет возрастать с каждым годом. Ему же я поручил сформировать службу по охране высших лиц государства. Естественно, при обсуждении структуры палаты встал вопрос о синоби. Цугара встал на дыбы, когда я предложил включить департамент внешней разведки и сформировать его из ниндзя Хандзо и наиболее лояльных кланов синоби. Мы спорили около часа, и в итоге я был вынужден уступить.

Так что Палата внешней разведки осталась пока на бумаге. Как только Хандзо объявится (а он, как и моя жена, здорово задерживался), тут же с ним переговорю относительно создания структуры, занимающейся шпионажем и контршпионажем. Таким образом, у кланов синоби появится способ легализоваться и служить на благо родине. Ну а те, кто предпочтет прежнюю вольницу, будут вынуждены уйти с подмостков истории.

Четвертое министерство — налогов и сборов. Его глава Сабуро Хейко будет ведать всеми финансами страны, сбором налогов и податей, чеканкой денег. Сюда же я отнес таможню, бюджетирование расходов и доходов.

Над названием пятого органа государственного управления я долго думал и не придумал ничего лучшего, чем «Министерство науки, общественных работ и казенных заводов». В функцию этой многоголовой структуры я отнес все то, чем занимаются Амакуни, Хаяси, мой главный дорожный строитель Мики Хиратэ, кореец Чунг. И с назначением министра на эту должность возникли трудности. Сначала от нее отказался айн. Аргументировал необходимостью лично присутствовать на плавках в монастыре Хоккэ. Дескать, иначе не отвечает за результат. Все, что удалось выбить, — обещание заложить еще несколько домен. Затем в отказ пошел Хаяси. Этот увлеченный наукой аристократ умолял меня не занимать его чиновничьими делами в тот момент, когда почти получена гремучая ртуть, а на очереди еще несколько важных опытов и открытий. Хиратэ и Чунг себя еще не успели проявить, поэтому пришлось оставить должность вакантной и объявить конкурс на ее замещение.

А вот с шестым министерством — здоровья и аптек — проблем не возникло. Акитори был счастлив заняться открытием больниц, фельдшерских пунктов, производством лекарств в масштабах всей страны.

Глашатай выкрикнул название седьмого министерства, и я увидел с помоста удивление на лицах аристократии. А как вы, друзья, хотели без сельского хозяйства и рыболовства? Хонда Хосима должен кровь из носу обеспечить продовольственную безопасность страны — без этого все реформы обречены на провал из-за голодных бунтов и нищеты. Стоит взорваться какому-нибудь вулкану, выдав в атмосферу пирокластический выброс, — как нас ждут неурожайные годы. Недавно моя память опять «удружила» — выхватила из закромов документальный фильм, который я смотрел в девятнадцать лет по телеканалу «Культура». Фильм был посвящен Смутному времени в России. Ученые, выступавшие на камеру, утверждали, что великий голод, охвативший большую часть европейской территории Русского царства в правление Бориса Годунова, был вызван гигантским извержением вулкана Уайнапутина в испанском Перу в феврале 1600 года. Это привело к накоплению пепла в атмосфере Земли, что в свою очередь вызвало малый ледниковый период, характеризовавшийся десятинедельными проливными дождями и тремя годами без лета (пепел отражал солнечные лучи обратно в космос). Конкретно для России все это обернулось концом династии Годуновых, массовой гибелью крестьян, появлением Лжедмитрия и, наконец, вторжением поляков.

Мне сейчас двадцать четыре года. В одна тысяча шестисотом году, если история повторится, мне будет восемьдесят пять лет. Для японских долгожителей это еще вполне работоспособный возраст. Значит, я имею все шансы застать извержение Уайнапутины и начало малого ледникового периода. У меня в запасе шестьдесят лет, чтобы подготовить страну к стихийным бедствиям. И именно поэтому нужны такие люди, как Хонда Хосима.

Восьмое министерство — торговли — пролоббировал себе Самаза Арима. Я с легкостью отдал ему полномочия под обещания увеличить закладку кораблей на верфях Сатоми. Судостроение должно было потянуть за собой все остальные отрасли — производство железа, лесозаготовки, легкую промышленность. Зная деловой характер Аримы, я был уверен, что отдаю торговлю, как внешнюю, так и внутреннюю, в правильные руки.

Министерство иностранных дел я создавал с прицелом на будущее. Да, сейчас его возглавил недотепа брат — как же быть во власти и не подтянуть родственников? Не по-японски! Но я все более четко понимал, что Хайре пора сменить обстановку. Зазнался парень, потерял связь с реальностью. Как перебрался в столицу, опять девки, выпивка. Гейши его уже не устраивают — подавай девственниц-унэмэ.[75] И ведь паршивец не поленился, объездил несколько соседних с Киото деревень, которые пощадила чума, переговорил со старостами, выбрал себе самых привлекательных и молоденьких девушек. Обзавелся, так сказать, гаремом. Впрочем, это ненадолго. Следующей весной отправлю Хайру в Лондон. А на его место возьму кого-то из «золотой» сотни.

Предпоследний, десятый орган государственного управления я обозвал Министерством наказаний. Оно должно ведать судопроизводством, контролировать соблюдение законности, поддерживать общественный порядок. К нему же я отнес пограничную службу и почту. Должность дайдзина опять вакантна, и я склонялся к тому, чтобы взять на нее кого-то из действующих ёрики.

И как говорят англичане, last but not least (последнее по счету, но не по значению) — Министерство синтоизма. С Набой Санэнагой во главе. Фронт работы огромен, планы согласованы, ресурсы выделены — жду результата. Энергичный Наба уже успел набросать черновик единой вероучительной книги, провести предварительный аудит религиозных организаций и их недвижимого имущества, но я продолжаю подстегивать и подгонять священника. У Японии не так много времени, чтобы успеть создать конкурентоспособное вероучение, сцементировать им общество и встретить вызовы времени во всеоружии.

Глашатай закончил обнародование указа, и началась церемония ввода в должность. Под удары барабанов вадайко дайдзины подходят к моему помосту, отдают поклон и произносят клятву. После чего следует обязательная чашка разведенного в воде пепла сожженного текста присяги. И наконец получают малый жезл министра. Праздничный обед плавно перетекает в ужин, и заканчивается все очередным фейерверком. Торжество меня совершенно не радует — отсутствие жены беспокоит все больше и больше. Не пора ли начинать розыск?

Аютигата Саи сильно потел. За день он успел сменить два нижних кимоно, и вот уже под вечер третье — хоть отжимай. А потел главный церемониймейстер Госё по одной-единственной причине. Он боялся. Так боялся, что на рассвете поднялся на холм Куса-мусуби и завязал на счастье стебли священной травы. Долго стоял и молился о благополучном исходе дела. Можно сказать, главного дела жизни.

Родился Аютигата в семье обнищавшего аристократа, дальнего родственника императора. Вроде бы и знать, а утром встань, сам убери футоны, помойся у колодца, купи у бродячих торговцев еды, приготовь на всю семью… Саи очень рано понял, почем кин инжира. Матери у него не было (умерла родами), отец редко баловал сыновей, так что крутиться приходилось от рассвета до заката.

И когда на одном из приемов, на который Аютигата чудом прорвался, размахивая своей родовой грамотой, на молодого парня положил глаз прежний церемониймейстер, Саи был готов на все. Пятнадцать лет непрерывных издевательств, позы «чего изволите», наконец к тридцати пяти годам Аютигата с помощью не особо хитрой интриги свалил своего благодетеля и сам занял желанный пост. А всего-то нужно было подкинуть краденую драгоценность в комнату старому церемониймейстеру — и вот уже казалось, перед тобой все сёдзи открыты. Но началась смута среди даймё страны, регенты вдруг оказались не так сильны, как все думали, император Го-Нара умирает от чумы, и его трон занимает какой-то выскочка с севера, чьи предки наверняка сеяли рис.

Вся налаженная жизнь пошла под откос. Во-первых, новый микадо резко изменил уклад двора. Теперь в приемных покоях сидят секретари, по всему дворцу бегают курьеры и чиновники, толпятся вассалы. Никакого благолепия и порядка. Во-вторых, Ёшихиро Сатоми во все вникает сам. Что и почем закупает Госё (прощайте милые приработки и «благодарности» от торговцев), зачем нужно столько наложниц и фрейлин (дамы резко охладели к Аютигате, который так и не смог внятно объяснить, чем занимаются девушки на женской половине дворца)… Наконец, эта позорная сцена с выпроваживанием из кабинета пинком! Все это переполнило чашу терпения Саи, и он решил избавить страну от недостойного сына Неба. Один визит к Тоётоми Хидэёси, и… все должно решиться сегодня. Ему приказано в полночь открыть заднюю калитку дворца, у которой дежурят всего два самурая. В награду Хидэёси пообещал отдать Саи две провинции клана Сатоми — Кадзусу и Симосу. Титул даймё, собственный замок с подвалами, наполненными золотом, — что еще надо человеку, чтобы достойно встретить собственную старость?

— Богиня Аматэрасу, помоги! — взмолился Аютигата и взял в руки поднос с двумя дымящимися пиалами.

Саи быстро прошел сквозь пустую правительственную палату, где днем министры ожидали выхода микадо, обошел императорский дом для приемов, миновал святилище. Первый пост охраны, второй, садовая пагода Сато-даири, и вот уже видна крепостная стена, а в ней заветная дверь из железа. Рядом, вытянувшись, стоят истуканами два самурая. Оба словно братья — длинные усы, борода, высокие косички.

— А ну стой! — крикнул один из них. — Что ты тут делаешь?!

— Ах, прошу прощения, господа! — изобразил поклон Саи. — Шел из садовой пагоды, где сын Неба с фрейлиной изволили вкушать коф, и немного в темноте заблудился.

— Коф? — оживился второй самурай. — Это тот новый напиток из коричневых зерен?

— Да, вот извольте посмотреть, — приблизился вплотную к охранникам Аютигата. — В пиалах еще осталось немного кофа. Говорят, что зерна нашему сыну Неба послал лично император Китая! Они повышают мужскую силу, делают ум ясным и просветленным.

— А когда же простые люди смогут попробовать напиток? — Левый самурай наклонился над подносом и стал принюхиваться.

— Не могу знать, доблестные воины. В сопроводительном письме говорилось, что зерна выращивают в султанате Йифат[76] на севере Африки. Один из монахов заметил, что козы, наевшись темно-красных плодов, становятся возбужденными. Он рассказал об этом настоятелю, и тот решил попробовать действие зерен на себе. Сделал отвар, выпил и был поражен его возбуждающими свойствами. После чего велел пить напиток монахам, дабы не засыпать во время ночных молебнов. А уж обжаривать плоды и перетирать их в мелкий порошок придумали индийские раджи. Наш же сын Неба пошел еще дальше. Сегодня вечером повелел сделать и разогреть жаровню с песком. После чего засыпал в медную чашку коф, добавил тростникового сахара, имбиря и корицы, после чего залил все водой и варил напиток в жаровне до кипения.

Самураи сглотнули слюну, переглянулись, и уже левый охранник тихим голосом произнес:

— Саи-сама, а нам можно попробовать коф?

Уже «сама», злорадно подумал Аютигата.

— Ну, не знаю… — протянул главный церемониймейстер. — Урожай с кустов кофа весьма мал и весь идет на стол царям. Но если только по чуть-чуть и незаметно…

— Конечно, по чуть-чуть, — засуетились охранники. — Мы быстро.

Оба самурая схватили по пиале, сделали несколько быстрых глотков, смакуя вкус, и вдруг, захрипев, схватились за горло. Сначала на землю, дергаясь, упал левый дворянин, правый же смог вытащить меч, но его глаза закатились, он рухнул на колени, после чего повалился на своего товарища.

— Хороший яд у Хидэёси, — пробормотал Саи, обыскивая охранников. — А теперь быстро, пока не пришла смена, надо найти ключ. Вот он!

Церемониймейстер отпер замок, открыл дверь, и тут же из темноты в него уперлось копье.

— Сарута-хико! — быстро произнес пароль Аютигата. Сарута-хико был божеством-хранителем дорог, духом перекрестков и преодоления препятствий. А еще ему приписывали обязанности проводника из царства мертвых в мир живых. Назначая пароль, Хидэёси пошутил, что в этот раз Сарута-хико поработает в обратном направлении. Отправит Ёшихиро Сатоми из мира живых в царство мертвых.

Из темноты, почти сливаясь с ней, выдвинулась затянутая в черное фигура ниндзя.

— Мы так не договаривались, — заикаясь, произнес Саи.

— В сторону! — прошипел синоби.

Аютигата сделал шаг вправо и стал вытирать платком лоб. Его опять прошиб пот, страх парализовал тело. Тем временем главарь, не обращая внимания на чиновника, вошел во двор, пнул для верности тела охранников и застрекотал цикадой. После первой же трели в дверь начали проскальзывать новые ниндзя. Они несли в руках цепные ножи, мечи, копья и даже аркебузы с горящими фитилями. Посредине их черных капюшонов был нашит белый череп с костями. Вожак, не спуская глаз с Саи, быстро считал по пальцам рук подчиненных:

— Один… два… три…

Вслед за сорока двумя ниндзя во двор начали заходить самураи Хидэёси. Они были одеты в темные плащи, под которыми виднелись красные доспехи. Сам даймё зашел в дверь, неся в одной руке меч, в другой — рогатый шлем.

— Тоётоми-сан, — все еще запинаясь, попытался привлечь к себе внимание Саи. — Зачем здесь ниндзя? Мы же договаривались…

— Я помню наше соглашение, — грубо оборвал церемониймейстера Хидэёси. — Синоби снимут охрану и уйдут. Дальше мы сами. Не трясись! Я сказал, не трясись! Со мной четыреста лучших бойцов плюс воины-тени. Ты говорил, что в Госё около двухсот самураев.

Тем временем сборный отряд, позвякивая железом, двинулся в глубь дворцового комплекса. Света луны хватало, чтобы разглядеть дорогу, которая виляла между хозяйственными постройками. Вдруг из-за угла очередного здания навстречу людям Хидэёси вышли самураи с факелами. «Смена караула!» — мелькнула и исчезла паническая мысль в голове Саи. Но наемники в черном не растерялись. Тут же свистнули сюрикены, отравленные звездочки вонзились в лица и шеи дворян, и те беззвучно попадали. Никто из шестерых солдат не успел схватиться за оружие.

Аютигата приободрился. С такими бойцами дело, считай, сделано. Интересно, как синоби будут ликвидировать большой пост возле Окурумайосэ — крыльца императорского тронного зала? Там ведь человек двадцать дежурит. Аютигата сам не заметил, как произнес вопрос вслух.

— Сейчас увидишь.

Хидэёси махнул рукой, и вперед вышли шесть бойцов, облаченных в фиолетовые доспехи Сатоми. Церемониймейстер удивился тому, как быстро синоби натянули на себя вражескую амуницию. Взяв в руки по факелу и построившись в колонну, они зашагали прямиком к крыльцу. Авангард отряда даймё рассредоточился позади светлого круга, создаваемого фальшивыми самураями, и принялся доставать луки.

Липовые бойцы, не вызывая подозрений, подошли к посту, десятник о чем-то пошутил с охранниками, те засмеялись, еще мгновение — и синоби синхронно перечеркнули кинжалами шеи весельчаков. Тут же из-за кустов, окружающих крыльцо, засвистели стрелы, пронзая насквозь императорских самураев. Лишь один громко застонал, пытаясь вырвать из плеча древко, но ему в голову и тело сразу попало еще несколько стрел. Досталось и синоби. Двое из шестерых были убиты. Но цель была достигнута: тревоги никто не поднял.

Хидэёси принялся раздавать команды. Половину нападавших отправил поджигать казармы, несколько человек должны были захватить и блокировать арсенал, а остальные готовились к штурму тронного зала, позади которого находились личные покои микадо.

Пока даймё командовал, синоби вскрывали ворота. Один из наемников поддел створку коротким стальным ломиком с крючком на одном конце и лопаточкой на другом. Еще трое навалились на металлический стержень, и ворота, хрустнув, распахнулись. Ниндзя тут же устремились внутрь.

За воротами начинался широкий коридор, но уже на первом повороте лазутчикам пришлось остановиться. Идущий впереди осмотрелся, выставил впереди себя крошечное зеркало и сделал знак рукой всем замереть. В дальнем конце через специальное отверстие в плотной деревянной панели, скрывавшей дверь, просачивался свет. Ниндзя подполз к двери, приложил глаз к щели и увидел широкую комнату для приемов. А также четырех самураев, охраняющих вход в жилые помещения.

Главарь синоби, а именно он рассматривал приемные покои, вернулся обратно к воротам и, поклонившись, доложил Хидэёси:

— Дальше придется шуметь. «Поющие полы», охрана в дальнем конце зала, дверь заперта на засов изнутри.

— Ставьте мину — и вперед.

Синоби притащили к двери бочонок с порохом, подожгли фитиль и спрятались за поворотом коридора.

Мне снится ВВДНХ — Всеяпонская выставка достижений народного хозяйства. Играет какая-то бравурная музыка вроде марша про «не кочегаров и не плотников»…

Под руку с Тотоми, раскланиваясь с посетителями, мы гуляем по тенистым аллеям ВВДНХ. Проходим мимо монумента «Рабочий и колхозница». Гигантская узкоглазая селянка держит в вытянутой руке серп, а не менее огромный плосколицый гегемон — молот. Глядя на них, я понимаю, что Японии нужен свой собственный символ. Все-таки императорская хризантема — это эмблема двора. Красное восходящее солнце на белом фоне? Слишком банально. Может быть, позаимствовать герб Страны Советов? Наложим серп на молот или кирку, обрамим снопом риса…

— Дорогой, я хочу мороженого! — капризным тоном говорит Тотоми.

— Конечно, любимая.

Мы встаем в очередь к мороженщику. Люди узнают нас, пытаются пропустить вперед, но я грозно одергиваю очередь. Правила — они для всех правила. Берем по порции фруктового льда, идем дальше, посасывая холодное лакомство.

Ах, как приятно в жару подойти к фонтану «Дружба народов»! Десять золотых фигур девушек, символизирующих дружбу стран Юго-Восточной Азии, окружают каменный цветок, из которого бьет вода. Сколько намучился айн, пока сделал насосы, работающие на каскаде подземных вод, текущих с гор, — не передать. Да и художники японской Академии искусств, два года отливавшие из золота тела женщин, вымотали все нервы и мне, и художественному совету выставки. Ну скажите на милость, почему китайская девушка стоит в боевой стойке кунг-фу, а сиамская дама так вообще сидит на миниатюрном слоне?!

Подходим к павильонам провинций. Вот здание провинции Мино — она славится свиным животноводством. На входе в павильон толпится очередь желающих купить молочного поросенка по сниженной цене. Следующая постройка посвящена промышленному центру Симоса. Монументальную колоннаду украшает красивый гипсовый барельеф, рассказывающий о битве при Хиросиме. Заглядываю внутрь. Народ ходит среди сеялок, веялок и прочего сельхоз-инвентаря. Лектор на возвышении объясняет кучкующимся вокруг него крестьянам что-то про удобрения, заодно демонстрируя разноцветные этоки — инструкции по использованию подкормок. Что у нас там дальше? Павильоны «Юный натуралист», «Лесное хозяйство», «Кондитерская промышленность», «Табак». Сколько я ни пытался бороться с вредной привычкой, табакокурение все-таки просочилось в страну из Китая.

Бип-бип! — нас просит посторониться небольшой поезд, тянущий за собой по рельсам пассажирские вагоны с посетителями выставки. Из коротенькой трубы валит дым, из-под колес бьют струи пара, задирающие у прохожих полы кимоно. У молодежи появилась мода специально подбегать к этим струям и показывать окружающим свои ноги. Старшее поколение смотрит на это осуждающе, и недавно в утренней газете даже была обличающая статья.

— Ёшихиро! — дергает меня за рукав жена. — Ёшихиро!

И тут я слышу, как меня кто-то зовет, и просыпаюсь. За рукава спального кимоно меня дергает вовсе не жена, а Хандзо. Он одет в черный костюм синоби, без маски и капюшона. Его рябое лицо тревожно.

— Ёшихиро, да вставай же! — Я хватаюсь за меч в изголовье и натыкаюсь на насмешливый взгляд синоби, как бы говорящий мне: «Если бы хотел убить, уже убил бы».

— Что случилось? Где адъютанты?! Ах да, я же сам запретил им спать в ногах. Как ты сюда попал?

— Некогда объяснять. Одевайся скорее! Во дворце враги.

В подтверждение его слов внизу, на первом этаже раздается громкий взрыв. Со стен вниз летят деревянные панели, с потолка сыплется пыль. Раздаются крики боли и выстрелы. Я быстро натягиваю одежду, выскакиваю на балкон, который доминирует над приемным покоем, и вижу, как первые ниндзя, выбравшиеся из дымящегося разлома, бросаются в атаку.

— Ты! — бешено кричу в лицо присоединившемуся ко мне Хандзо.

— Это наемники Янахи Сэйко из Вакасы, — телеграфным стилем затараторил Хандзо. — Траурные синоби. Их нанял Хидэёси. Он здесь со своими людьми. Около полутысячи его солдат штурмуют Госё. Я только ночью приехал в Киото и узнал о заговоре. Сразу к тебе. Нам не устоять. Надо бежать, скорее! Потом вернемся с полками и отобьем Госё.

— Да как он смог собрать столько своих людей в городе?!

— Праздники! — Хандзо тянет меня за рукав во внутренние покои, но я упираюсь.

Меня охватывает какой-то ступор. Я смотрю вниз и вижу, как воины-псы предпринимают контратаку и даже закалывают мечами нескольких синоби. Но те перегруппировываются, раскручивают цепи с грузом, обматывая их вокруг клинков и вырывая клинки из рук самураев. Сюрикены летят по всему тронному залу, моментально выводя из строя уцелевших «псов», — пост быстро уничтожают. Среди синоби много раненых, и их товарищи тут же добивают самых безнадежных.

В покои начинают забегать самураи в красных доспехах. В центре порядков идет Хидэёси. Я узнаю его по огромному шлему с вычурными оленьими рогами. Он смотрит вверх и видит меня. Личина поднята, и я замечаю, как он улыбается. Проводит рукой по горлу, после чего рявкает приказ. В меня летит несколько стрел, но Хандзо крутит мельницу и легко отбивает их мечом.

Тем временем из караулки в зал вбегает еще один отряд «псов». С яростным криком они врубаются в порядки нападающих. Один из ниндзя открывает заплечную сумку, достает оттуда тыквенную фляжку с порохом, поджигает фитиль, и… Хандзо бросает в него сюрикен. Наемник хватается за щеку, роняет флягу, раздается громкий взрыв. Самураев Хидэёси разбрасывает в стороны, зал заполняется огнем и дымом. «Псы» давят, отбрасывая «красных» в самый огонь, пытаясь добраться до военачальника, но к врагам подходит новое подкрепление, и ситуация застывает в шатком равновесии. Ее нарушают солдаты с аркебузами. Они заскакивают в зал и с ходу открывают огонь. Мои самураи падают, как скошенная трава. Паралич проходит, и я чувствую, как изнутри поднимается боевое бешенство.

Хандзо уже силой затягивает меня обратно в спальню и толкает в сторону лестницы. Мы быстро спускаемся на первый этаж и мчимся к черному ходу. По пути перепрыгиваем через трупы слуг, огибаем горящие драпировки и мебель. Из-за дыма трудно дышать и кое-где приходится двигаться на ощупь.

Выскакиваем из здания и нос к носу сталкиваемся с группой из шести самураев-хидэёси. Хандзо мгновенно сносит голову первому, взрезает шею второму, да так, что нас всех окатывает кровью, и прорывается сквозь отряд. Я парирую выпад слева, бью локтем в лицо растерявшемуся бойцу справа и тоже вырываюсь из схватки. Мы бежим с синоби во все лопатки, а за нами с криками бешенства несутся «красные». Проскакиваем парк насквозь за несколько минут, направляясь к казармам, как вдруг замечаем зарево огня, что охватил нужные нам здания.

— Есть другой план? — кричу в спину Хандзо. — Давай к подземному ходу!

— Там люди Хидэёси! — в ответ орет синоби. — Придумай еще что-нибудь!

Погоня продолжается, одоспешенные самураи отстают, но не теряют нас из виду. Мы забегаем в восточную часть Госё, огибаем библиотеку, оранжерею, и я вижу приземистое здание с узкими бойницами.

— Туда, — машу рукой синоби и вырываюсь вперед. — Это арсенал.

Дверь открыта, на крыльце лежит с десяток тел солдат — вперемешку фиолетовые и красные. Мы заскакиваем внутрь и натыкаемся на трех самураев Хидэёси. Один перематывает раненую руку, два других пытаются вскрыть дверь, ведущую в коридор. Быстрая схватка, мгновенный обмен ударами, и «фиолетовые» валятся на пол. Взломщиков рубит в фарш Хандзо, я тоже трачу несколько секунд на раненого. Он оказывается вертлявым, скоростным бойцом. Но это его не спасает, и после обманного финта мой меч Мурасамэ протыкает его насквозь вместе с доспехами.

Синоби в это время успевает запереть на засов входную дверь и придвинуть к ней тяжелый стол.

— Что дальше? — Хандзо даже не запыхался. Собран, деловит и готов сражаться дальше.

Я же испытываю отходняк после адреналинового шторма. Сажусь на пол, перевожу дух и начинаю соображать.

— В городе уже наверняка знают о нападении, — вслух проговариваю свои мысли. — Сейчас Хиро соберет войска и выбьет Хидэёси из дворца.

— Это займет час или два. За это время нас отсюда выкурят.

— Попробуй открыть вход в арсенал.

В это время в здание начинают ломиться «красные». В бойницы залетают стрелы, деревянные ставни вспухают от бьющих пуль.

— Открывайте или мы взорвем дверь!

— Хандзо, кажется, я им нужен живым…

— Сразу убить и уйти не получилось — значит, надо торговаться, — пыхтя с отмычками над замком, ответил синоби. — А для этого нужен товар. Готово!

Мы вваливаемся во внутренние помещения арсенала. Еще один широкий коридор, в который выходит несколько комнат. Заглядываю в одну — тут стоят стеллажи с разнообразным режуще-колющим оружием. Мечи, копья, нагинаты. Следующая каморка — с порохом и мешочками со свинцовыми пулями Не то. Мне нужен… «Вулкан»! Вот он, стоит красавец. Пулемет системы Гатлинг. Точнее, многоствольная картечница. Шедевр японской оружейной мысли в исполнении Амакуни. «Гатлинг» размещен на деревянном лафете с огромными колесами. Есть железный щиток, прикрывающий пулеметчика. Рядом примостился его брат. У него длиннее ствол и нет щитка.

Выкатываем в коридор тот, который стоит ближе ко входу. Тяжелый, гад. Только успеваем развернуть «Вулкан» дулами в нужную сторону, как раздается сильный взрыв. До нас докатывает ударная волна, летят доски и осколки железа. Самураи Хидэёси подрывают дверь и врываются внутрь.

— Держи проход! — кричу Хандзо, бросаясь обратно в оружейную комнату. Судорожно переворачиваю ящики. Неужели… Нет, слава Аматэрасу! Коробки с патронами и горелка лежат рядом со вторым пулеметом. Хватаю, тащу все в коридор. А там Хандзо, вертясь ужом, уже сдерживает сразу трех «красных».

Лихорадочно пытаюсь сообразить, куда вставлять ацетиленовую горелку. Эх! Надо было вчера не бухать на приеме, а изучить машинку под руководством кузнеца. Беру себя в руки и еще раз осматриваю казенник «гатлинга». Ага, вот подходящая выемка. Сую туда нагревательный прибор. Встает со щелчком. Теперь патроны. С ними легче. Короб с бумажными гильзами должен находиться над стволом. И такое место есть. Несколько секунд соображаю, как пристроить ящик к ложу. Пробую и так и сяк, а Хандзо уже почти перед стволами — в коридор набилось с десяток самураев, и синоби вынужден отступать.

— Ложись! — ору Хандзо в спину и проворачиваю рукоять «гатлинга».

Ниндзя послушно падает на пол, о него спотыкаются самураи и валятся сверху. Но «Вулкан», зараза, молчит! Еще раз дергаю рукоять. Опять ноль. Душа у меня проваливается в пятки, и я начинаю прощаться с жизнью. Опускаю глаза вниз и бью себя по лбу. Идиот! Горелку же зажечь надо! А для этого в ее бачок нужно налить воды. Она вступит в реакцию с карбидом, и появится пламя. Где же взять воду?

— Хандзо, нужна фляга! — Что-то сомневаюсь, что в этой куча-мала синоби меня расслышит. Но происходит чудо. Каким-то неописуемым движением Хандзо вырывается из груды дергающихся самураев, делает кувырок под колеса «гатлинга» и прямо в руки бросает мне флягу из тыквы. Я заливаю воду в верхнюю емкость лампы, начинается реакция, вспыхивает пламя. Хандзо уже почти под лафетом, в проем щитка бьет копье, только чудом не задевая меня.

От испуга я инстинктивно тяну на себя рукоять. Раскаленный боёк протыкает бумагу первой гильзы, и порох воспламеняется. Следует выстрел, еще один. Ура!!! Новый поворот рукояти — следующий ствол встает напротив бойка, а из предыдущего ствола через второе отверстие вываливается гильза. Пулемет начинает стрелять. Сумасшедший треск рвущихся патронов нарастает, комнату тут же заволакивает плотными клубами дыма. Становится трудно дышать.

А в коридоре начинается ад. Пули прошивают насквозь доспехи самураев, отбрасывая тела ко входу. Огневой полуметровый сноп сметает всех со своего пути, но количество самоубийц не уменьшается. В дверь заскакивают все новые и новые «красные». Некоторым под прикрытием умирающих товарищей удается по трупам добежать до середины коридора, но плюющаяся свинцом карусель смерти не дает им ни единого шанса.

Рука, вращающая привод, устает, темп стрельбы снижается. Это становится поводом к новой атаке камикадзе. На сей раз в проход заскакивают аркебузиры. Первые, как снопья травы под косилкой, тут же ложатся на землю, но вторым номерам удается сделать жидкий залп. Пули бьют по щитку, не принося мне никакого ущерба. В клубах дыма трудно целиться, но упорные самураи раз за разом пытаются меня достать. Налегаю на рукоять, и стрекот усиливается. Мне уже не видно результатов стрельбы, но, судя по крикам, пули продолжают дырявить чьи-то тела.

Приходит время менять магазин, и я прекращаю огонь. Хандзо уже вылез из-под лафета, и мы быстро, в четыре руки ставим сверху новый ящик. Если не считать стонов раненых, наступает странное затишье. Никто из клубов дыма с воплями не бросается на нас. Пока напряженно ждем, тихонько расспрашиваю синоби о нападении.

— Мой человек следил за поместьем Хидэёси. Как только увидел, что в усадьбе собираются люди, дал сигнал. А тут как раз я приехал в Киото. Уже ночь, пока доберусь до фельдмаршала…

— Он теперь канрэй. Первый министр правительства.

— Ух ты, растут люди! Ну так вот. Пока прорвусь к Хиро-сану, пока он протрет глаза, да поднимет по тревоге полки…

— Меня бы уже порезали на куски.

— Именно! Так что я ноги в руки — и в Госё. Во дворце меня в лицо не знают — опять потеря времени. Вот я и пошел через тайный ход.

— Тоже мне тайный. Пол-Киото знает уже.

— Пойду-ка я наружу, разведаю. Что-то слишком тихо.

— Только аккуратно.

Хандзо ушел, а я продолжал побелевшими пальцами сжимать рукоять «гатлинга». Через полчаса во дворец вошли правительственные войска. Им осталось только собрать триста трупов самураев Хидэёси, две дюжины тел людей в черном и, увы, полторы сотни воинов-псов. Фиолетовые бились до конца, несколько раз прорывались в горящий тронный зал за мной, но, не обнаружив, отступали обратно в хозяйственные постройки. Прошляпивший нападение Цугара Гэмбан развил бурную деятельность — перекрыл въезды и выезды из Киото, блокировал усадьбу Хидэёси. Как оказалось, в нападении участвовало немало столичных аристократов. Аресты шли по всему городу. Впрочем, простой народ только приветствовал прополку, что устроил Цугара знати. Горожане провели целый митинг в мою поддержку. С флагами и речами от наиболее уважаемых представителей сословий. Что касается главы заговора, то, как только Тоётоми понял, что уйти ему не удастся, он, не вступая в переговоры, совершил сэппуку. Мне передали его голову и последнюю хокку.

На дворе Нагацуки — месяц красных листьев. В сентябре жара спадает, прекращаются ливни. Появляются первые сезонные деликатесы. Одним из них являются грибы. Королем грибов в Японии считается мацутакэ. По вкусу он очень похож на среднерусские опята. Эх, засолить бы — и под холодную водочку, да в теплой компании! Наваливается иногда на меня вот такая депрессивная ностальгия. Тоска по Родине, по белым лицам с голубыми глазами, по огромным открытым пространствам…

Впрочем, жизнь не дает мне расслабиться и затосковать. То чума, то восстание, то переезд, который, как верно утверждают, равен трем пожарам.[77] Тронный зал Госё сгорел — пришлось всей гоп-компанией отправляться в Золотой павильон. Испуганные Хиро с Гэмбаном нагнали видимо-невидимо охраны. Новые самураи-псы — первое кольцо стражи, синоби Хандзо — второе кольцо телохранителей. Плюс еще обыкновенные солдаты, перекрывшие все подходы к павильону.

Военачальники внимательно рассмотрели залежи трупов возле арсенала, дымящиеся стволы «Вулкана» — и впечатлились. Следующим утром устроили тестовые стрельбы. Фронтальный огонь, стрельба во фланг, из засады… Сначала долго спорили, как именно следует применять пулеметы, потом еще дольше сокрушались и хоронили бусидо. Один слегка обученный солдат влегкую кладет полк прославленных мечников. Честь, родословная, самурайские принципы — все идет коту под хвост. Генералы на полном серьезе начали говорить, что с появлением «вулканов» война теряет всякий смысл. Дескать, потери столь ужасны и скоротечны, что кланы перестанут вовсе браться за оружие. Какой смысл учиться кэндо, стрельбе из лука, если на поле боя ты даже не успеешь применить свои умения?

Пришлось терпеливо объяснять, что новые технологии влекут за собой новые умения. Солдаты научатся окапываться, атаковать цепью, то есть разреженным строем. Пулеметы вполне можно уничтожать, например расстреливая их из пушек или подползая на бросок гранаты. Новый взрыв негодования. Чтобы благородные дворяне ползали по грязи, как черноногие крестьяне?! Это что же? Самураи станут синоби?! Тайком подобраться, внезапно напасть…

Нервы и так на взводе, не выдержал — накричал. Нам вот-вот отправляться на битву с Такахисой. Все висит на тонкой ниточке — одно сражение должно решить судьбу Японии, да и всего мира, а эти ретрограды кочевряжатся, морщат носы. В жесткой форме потребовал составить в недельный срок черновик боевого устава для офицеров. Куда включить разделы о том, как должна вести себя пехота в разрезе сотни (ре) и тысячи (тайдан) в наступлении, в обороне, на марше, походном охранении. Обязательно описать взаимодействие с пулеметными командами, артиллерией, конницей, саперами. Для новых родов войск также составить уставы. Организация тыла, выход из окружения, внезапный встречный бой или засада, управление войсками — все должно быть прописано и наизусть выучено рёсуями-лейтенантами. Посоветовал отказаться от рогов и барабанов. Для подачи сигналов на дальние расстояния использовать разноцветные фейерверки, на близких — свистки или дудки в нескольких тонах. Разрешил реквизировать соответствующий инвентарь в синтоистских храмах.

Со стрельбища вернулся в Золотой павильон злой как черт. Не выспался, пропах гарью, а еще приходится убеждать упертых военных, что дважды два — четыре. Временный дворец встретил меня тишиной. В залах и коридорах — пусто, хоть шаром покати. Охрана осталась у дверей, все мои денщики, адъютанты куда-то рассосались, слуг тоже не видно… Удивительное дело! От такой пустоты я, честно сказать, уже порядочно отвык. Пооглядывался и списал все на Хидэёси: его люди убили много слуг.

Подавив тревогу, добрался до кабинета и попытался заставить себя поработать. На сегодня у меня была запланирована встреча с ведущими преподавателями университетов. Выдам им наброски учебников и сопутствующих материалов вроде таблицы умножения, объясню новый план занятий с учениками — никакой астрологии и гаданий, больше времени математике, иностранным языкам, черчению и другим предметам. В качестве морковки — дополнительное финансирование. После учителей — совещание с Сабуро Хейко. Будем сводить бюджет тридцать девятого года и планировать сороковой. Чувствую, светит нам серьезный дефицит. Сокровища Черного корабля уже потрачены, сейчас в дело идет добыча, взятая в Киото и в бывших провинциях регентов. Война пожирает деньги со страшной силой. Кроме того, Хаяси с Амакуни уже подали мне свои расчеты по запуску нескольких химических и металлургических предприятий. Пришли письма от Чунга и Мики Хиратэ — этим тоже нужны средства. Кореец нашел месторождение каменного угля в Исикари. Это на севере Хонсю. Хиратэ тоже развернулся с дорожным строительством. Хочет строить мост через реку Эдогава. Приходится опять чесать в затылке.

С одной стороны, не нужно мудрить — пусть строит обыкновенный арочный мост из дерева. Если его снесет ледоход весной — легко сделать заново. Да и дешевле получается. С другой стороны, дорожное строительство — это мощный стимул прогресса. Взять хотя бы бетон или даже что попроще — цемент. Нагреваем смесь гашеной извести и глины, добавляем затвердевшие отложения вулканического пепла (чего на островах — завались). Получаются гранулы промежуточного вещества под названием «клинкер». Соединяем его с гипсом, перемалываем — и вот уже у нас есть цемент. Понадобится шахтная печь для обжига, но это решаемо. Можно взять специалистов Амакуни. Делаю себе пометку заняться вплотную строительной отраслью. Мне же еще Госё чинить. Раз уж сгорел дворец, нужно на его месте построить что-то… мм… монументальное! Чтобы на века и ахов на весь мир. Невольно вспомнил кладбищенский костел Всех Святых в Кутна-Горке. После семинара биржевых брокеров в Праге, куда меня послали как самого перспективного сотрудника, решил пощекотать нервы. Купил тур в самую знаменитую готическую часовню Европы. А знаменита она тем, что полностью снаружи и изнутри отделана человеческими черепами и костями. На украшение часовни ушло около сорока тысяч человеческих скелетов! Алтарь, люстры, гирлянды на стенах, в некоторых местах сами стены — все сделано из останков людей. Впечатление производит мощное.

Мысль о сталинских высотках, украшенных черепами, меня немного развеселила (ага, до первого землетрясения), но на душе все равно было тяжело. Я попытался проанализировать причины плохого настроения. Восстание? Обычное дело в местных реалиях. Странно было бы, если аристократы не попытались проверить меня на зуб. Да и масштаб — четыреста человек на миллионный город — сущая ерунда. Остальные, включая крупняк вроде Токугавы, тут же прибежали изъявлять покорность. Без колебаний отдали в заложники старших сыновей, как только я заявил о возврате системы, которая была при сёгунате Асикаги.

Провал службы безопасности? Вот это уже серьезнее. Хандзо рыщет по городу в поисках явок клана траурных ниндзя. Кровь из носу нужно узнать, почему синоби, которые выбрали мою сторону, вдруг предали, да еще так легко нашли лазейку во дворец. Цугара получил нагоняй (сначала все рвался вскрыть живот, но я запретил) и теперь роет землю — опрашивает выживших слуг, охранников. Пытается понять, где у нас оказалась брешь в системе безопасности. Вроде бы и следили плотно за Хидэёси, и имели информаторов в его окружении, но с прохождением сигнала возникла проблема. Гэнины Хандзо только формально подчиняются Гэмбану, а собственную полноценную разведывательную сеть в столице мой мацукэ создать еще не успел. Опять упираемся в вопрос с кадрами. Надо открывать специальные школы или хотя бы ускоренные курсы для будущих безопасников — основы слежки, тайнопись, силовые операции… В принципе тут тоже все понятно, и меня этот провал не очень тревожит. Что же тогда?

Вот оно! Уже месяц я не имею никаких сведений о жене. Письма, курьеры — все уходит в… Звоню в колокольчик. Ноль реакции. Выглядываю из комнаты, где у меня временный кабинет. Никого. Да что же это такое? Сейчас я им покажу кузькину мать. Прохожу насквозь несколько помещений, захожу в зал, где складированы спасенные из Госё императорские регалии и трон. И нос к носу сталкиваюсь с… Саюки. Девушка одета во все белое, глаза заплаканные. Вместо обычного поклона и приветствия куноити падает мне в ноги и начинает плакать навзрыд:

— Я виновата, господин! Очень виновата. — Слезы так и льются из Саюки. — Мне нет прощения!

— Да скажи толком, что случилось? — Я растерянно пытаюсь поднять девушку на ноги, а у самого внутри все сжалось от плохого предчувствия.

— Ваша жена… она…

— Да говори же ты! Что с Тотоми?!

— Она погибла.

Я пытаюсь вдохнуть и не могу. Тело начинает бить дрожь, и с каждой минутой все сильнее. Открываю рот, чтобы что-то сказать, спросить, но для этого нужен воздух в легких, а грудь словно великан сдавил. Саюки что-то еще говорит, заламывает руки, но это все проходит мимо меня. Мозг буквально отключается. Но длится это состояние недолго. Пять-десять минут. Вслед за этим на меня наваливается всепоглощающее горе. С трудом вдохнув воздух, я могу наконец выговорить один-единственный вопрос:

— Как?!

Куноити, вытирая слезы рукавом, начинает повторно рассказывать о смерти жены. До меня доходит с пятого на десятое. Тотоми со свитой догнала Саюки спустя две недели после моего отъезда в чумной Киото. Нарушила приказ, поехала по тракту Токайдо. Во время движения ее растрясло. Случился выкидыш. Вместо того чтобы вернуться в То кё, поехала дальше. Добралась до карантинного лагеря, где жила Саюки. Тайсё Асакуры Абэ там уже не было — он выдвинулся с войсками в столицу. Тотоми стало хуже. Открылось кровотечение. Лейтенант охраны пытался найти доктора — безуспешно. Саюки пыталась давать ей кровоостанавливающие корешки… Бесполезно. Спустя три дня Тотоми скончалась. Лейтенант с самураями по очереди разрезали себе животы. Последнему отрубила голову сама куноити. После чего сожгла трупы.

— Вот прощальное письмо от Тотоми-сан. — Саюки подала мне свиток и серебряную коробку. — А вот здесь ее прах после сожжения. Слуги испугались вашего гнева и попрятались. Я сама накрою для поминок. Кого вы хотели бы пригласить?

— Никого, — прохрипел я. — Оставь меня одного.

Заплетающимся шагом я вернулся обратно в кабинет и буквально рухнул на стул. В голове звенящая пустота. Дышать все еще тяжело. Каждый вдох дается с трудом, как будто в меня вставили затычку и плохая энергия скапливается внутри, не давая покоя. У меня мог быть сын. Или дочь. У меня была семья… Любимая женщина. Любимая ли? Я прислушался к себе и понял, что да, Тотоми стала для меня самым настоящим якорем в этом безжалостном и беспощадном мире.

— Какое горе, ваше императорское величество! — Я и не заметил, как в кабинет просочился Аютигата Саи. — Большая потеря, настоящая утрата. Боги забрали к себе вашу солнцеподобную супругу, и…

— Поди прочь! — У меня не было сил выслушивать эти фальшивые соболезнования.

— Сей же час. Только извольте взглянуть на портреты вот этих трех красавиц, которые вполне достойны стать наложницами вашего императорского величества. Каждая из них готова утешить сына Неба в его горе.

Саи протянул цветные рисунки, изображающие дам на природе, у пруда. Я автоматически взял их и начал рассматривать. Внутри меня бил набат, горел огонь, требуя выхода.

— Художник Кано Нинга из монастыря Шококу-Джи. Какие красотки, не правда ли? — Аютигата облизал толстые губы. — Каждая из них благородных кровей. Обучена постельному искусству.

Мне очень хотелось заплакать, чтобы выпустить из себя все то горе, что копилось и копилось в глубине сердца. Но слезам нужен толчок. Иначе я умру от невыносимой тяжести. И я понял, что должен сделать.

— Красотки, говоришь? Аютигата-сан, ты вот что… Собери-ка знать во дворе и приходи обратно.

— Сейчас же исполню.

Радостный церемониймейстер убежал. Наверняка подумал, что я хочу сделать какое-то объявление. Вообще для этого существуют глашатаи, но своими выходками я здорово расшатал систему. То лично награждаю кандидатов в «золотую сотню», то собственноручно ввожу в должность.

Саи вернулся, и мы стали подниматься на четвертый этаж пагоды. Какая же красота тут! Прозрачный пруд, в котором отражается Золотой павильон, вокруг зеленые сосны и пихты, обрамляющие архитектурный ансамбль. Сёгуны явно знали толк в том, как и где жить. Мы вышли на сквозной балкон, который опоясывал здание, и вышли по нему на южную сторону. Внизу уже собралось с полсотни кугэ — придворная киотская аристократия. Чиновники, фрейлины и их родственники… Я обещал себе, что прорежу эту бесполезную и вредную братию? Обещал! Пора начинать держать собственное слово.

— Аютигата-сан, а где вы были во время нападения на дворец? — Я резко повернулся и взглянул в глаза Саи.

На утреннем докладе Гэмбан обмолвился, что церемониймейстер — один из трех человек, чьего местоположения во время атаки на Госё он так и не смог установить.

— Это… в спальне своей… нет, постойте… — Глаза церемониймейстера забегали, руки начали жить своей жизнью. — Я гулял по парку. Да, точно. По парку.

— Ночью?!

— Да, любовался луной.

— Вчера было новолуние.

— То есть звездами! Точно, звездами.

Те, кто думает, что детектор лжи изобрели в двадцатом веке, глубоко заблуждаются. Уже в античные времена было замечено, что у людей, совершивших преступление, из-за страха перед разоблачением происходят различные изменения физиологических реакций. Усиленное потоотделение, расширенные зрачки, учащенное дыхание. Тут же были изобретены примитивные полиграфы. В Древней Индии подозреваемому называли нейтральные и обвинительные слова, связанные с деталями преступления, он должен был давать первый пришедший в голову ответ и одновременно тихо ударять в гонг. Как правило, ответ преступников на обвинительное слово сопровождался более сильным ударом. В Африке колдун предлагал подозреваемому взять в руки небольшое птичье яйцо, с нежной скорлупой. Точно так же, как и в Индии, человеку задавались острые вопросы. Тот, кто при ответе раздавливал яйцо, изобличал сам себя. Наконец, в Японии был свой способ. Его я подсмотрел у одного ёрики. Подозреваемый в преступлении подвергался испытанию рисом — он должен был набрать в рот горсть сухих зерен и выслушать обвинение. Если рис во рту оставался сухим — от страха разоблачения приостанавливалось слюноотделение, — то вина человека считалась доказанной.

Мне не нужно было кормить Аютигату Саи рисом, чтобы понять, что он предатель, замешанный в нападении на Госё. А раз так, то…

— Что это там происходит?! — Я подошел к перилам и уставился вниз.

Вслед за мной к ограждению балкона подался церемониймейстер. Вот на этом движении я его и подловил. Резко подсел, разворачиваясь боком, и сделал классическую мельницу — одной рукой подхватил Саи между ног, другой схватил за кисть и рванул его тело на свои плечи. А уже с них предатель отправился в свободный полет вниз, на плиты двора. Раздался громкий шлепок, женский крик и всеобщий вздох, который я смог расслышать даже на четвертом этаже пагоды. Обруч, что сжимал мою грудь, исчез, и я наконец тоже смог вздохнуть полной грудью.

Десятый день Нагацуки седьмого года Тэнмона, пещера Красного Дракона.

Говорят, что при сильном стрессе или горе любой человек проходит пять обязательных стадий. Первая — отрицание. «Нет, только не со мной», «нет, с ним это не могло случиться» — существует масса форм неприятия травмирующей ситуации. От физического — закрыть глаза и уши руками — до эмоционального — смеха и улыбок. Известны случаи, когда матери, потерявшие ребенка, продолжали нянчить куклу. Одевать ее, мыть… Так наше сознание защищается от разрушительной силы стресса. Первый этап я проскочил довольно быстро. Поверить в смерть жены оказалось просто: в Средневековье каждая третья женщина умирает родами или во время выкидыша. Родовая горячка вплоть до девятнадцатого века, когда научились мыть руки до врачебных процедур, — одна из основных причин смертей женщин и младенцев.

Вторая стадия — гнев. Когда человек уже не в силах отрицать очевидное, его начинают переполнять ярость и гнев. Из года в год мы видим, что мир логичен. За восходом следует закат, за рождением — смерть. Но как быть с преждевременной смертью? В чем ее логика? В сознании бьется одна-единственная мысль: «Почему именно Тотоми?» Здоровая, уже рожавшая женщина — и вдруг такая трагедия. Это воздаяние за ее или мои грехи? Или просто бессмысленная случайность, каких много вокруг? Переполняющее бешенство еще сильнее влияет на организм, чем отрицание. В моем случае гнев душил и сжимал тисками грудь. Мне было тяжело дышать и говорить. Хорошо, что я сразу понял: злость может меня убить. Надо ее выплеснуть. Тут вовремя под руку подвернулся Аютигата Саи, и мне удалось перейти на третий этап.

Он называется «торговля». Пациент пытается договориться с неизлечимой болезнью, заложник уговаривает отморозков-террористов подарить ему жизнь. Опять же примеров масса. По существу, подобные «сделки» представляют собой попытку отсрочить неизбежное или вернуть навсегда ушедшее. И разумеется, большая часть подобных сделок заключается с богом или богами. Не стал исключением и я. Сразу после убийства церемониймейстера (давайте уж эту внесудебную расправу называть своим именем) я отправился в храм Тайсэкидзи. Мне нужно было выговориться, а точнее — «купить» прощение. И лучшей кандидатуры для этого дела, чем Наба Санэнага, у меня не было. Впрочем, я зря надеялся. Нормального разговора не получилось. Священник был сама любезность, отменил ради меня все свои встречи (как раз начался съезд священнослужителей синто), внимательно слушал, перебирая четки. Но разве мог человек шестнадцатого века понять душевные терзания жителя двадцатого? По понятным причинам я не мог рассказать правду о себе, поэтому разговор получился сумбурным. Перескакивая с третьего на пятое, я обещал все исправить, вернуть все в прежнее русло — только пусть высшие силы перестанут отвешивать мне удар за ударом. Тяжела и неказиста жизнь простого атеиста. Как только прижмет посильнее, сразу бежим за помощью к потусторонним силам. Наба, конечно, от лица японских богов пообещал мне максимальную помощь.

Он организовал специальный молебен, совмещенный с символическим очищением хараи, после которого пытался успокоить меня храмовыми медитациями. Во-вторых, предложил устроить пышные похороны праха Тотоми. Дабы ее перерождение случилось как можно скорее и как можно в лучшем виде. По обычаю, когда человек умирает вне дома, его сжигают. Урну с пеплом привозят родственникам. И хранят сосуд в том же месте, где стоит домашний алтарь. Я же при поддержке Набы решил пойти дальше и устроить рядом с Тайсэкидзи красивый колумбарий, который станет отличной памятью первому близкому мне в этом времени человеку. Погребальный комплекс должен включать в себя высокую пирамиду, каждый камень которой будет иметь полукруглые ниши для хранения урн с прахом почивших. А на вершину я планировал поставить мраморную статую жены, обращенную в сторону востока. Тотоми будет первая встречать лучи восходящего солнца. Может ли скульптуру разрушить землетрясение? Вполне. Но меня это не останавливало.

Визит в Тайсэкидзи все-таки сделал свое дело. Я перешел на четвертую стадию переживания горя — депрессию. Мир стал серым и неинтересным. Я стал больше времени проводить, валяясь в постели, разглядывая потолок. Разогнал адъютантов и денщиков, прекратил утренние тренировки, запретил слугам заходить без разрешения в спальню. После смерти церемониймейстера меня стали бояться, и только Саюки умудрялась выводить меня из оцепенения. То принесет икебану из цветов, то новую расписную ширму. Девушка с моего разрешения дала расчет старым фрейлинам, отправила на покой Суку (пришлось даже специальный указ подмахнуть на эту тему), после чего набрала новых наложниц. Дамы, дабы меня расшевелить, пошили себе мужские штаны хакама (это вызвало целый скандал в Киото, который, впрочем, прошел мимо меня), научились играть в футбол и устроили целое соревнование. Разбились на две команды, выбрали судью из мужчин-самураев и два часа подряд гоняли мяч из бычьего пузыря, набитого травами. Получился турнир по мини-футболу, но мне было приятно. Я даже на некоторое время отвлекся от горьких мыслей и поболел за одну из команд. Впрочем, хандра быстро вернулась обратно.

Саюки не отставала от меня и в один из дней добилась осмотра у врача.

Акитори Кусуриури был вежлив, внимателен и настойчив. Исследовал мое горло, уши, прослушал сердце и легкие. Измерил пульс, проверил коленный рефлекс. До последнего додумался сам, впрочем, как и до аппарата измерения давления. Зная мою любовь к новинкам, начал рассказывать, как дошел до жизни такой. Наверное, думал, что новый виток прогресса в медицине встряхнет меня. Поначалу так и было. Я с интересом послушал о том, как Акитори вставлял в артерию лошади стеклянную трубку, в которой удалось зафиксировать подъем крови на один сяку выше уровня левого желудочка сердца. Но это еще не все. Оказывается, доктор изобрел специальный прибор, состоящий из стеклянного цилиндра, суживающегося на одном конце и переходящего в трубку на другом.

Акитори вытащил из рукава чертеж и, близоруко щурясь, начал увлеченно объяснять:

— Вот тут, как видите, трубка цилиндра соединяется с резервуаром воды, а вот это отверстие служит для выливания воды из устройства. В свободное отверстие цилиндра, снабженное матерчатым рукавом, обхватывающим плечо, вставляется рука человека. По установке руки в цилиндре в него вливается из резервуара вода при закрытом правом отверстии и открытом до полного вытеснения воздуха из цилиндра левом. Вот тут будет запирающий кран…

Насколько я понял из его сумбурных комментариев, рука человека оказывается заключенной в воде в герметически замкнутое пространство цилиндра, сообщающегося с колеблющимся на бумаге пером. Как только объем руки увеличится вследствие расширения сосудов и прилива в нее крови, вода вытесняется из цилиндра в одном единственно доступном направлении. В сторону устройства записи. Которое, в свою очередь, начинает чертить пером на шкалированной бумаге кривую изменения давления.

Все это было очень любопытно, но сомнительно с точки зрения герметичности. О чем я не преминул сообщить доктору. Мне показалась маловероятной постройка подобного аппарата без резиновых прокладок и рукавов. Впрочем, я не стал на корню убивать надежды Акитори на измерение давления. Хонда Хосима уже начал поиски гевеи, а значит, есть все шансы на то, что рано или поздно у нас будет каучук. Кроме того, я посоветовал использовать в медицинских опытах белых мышей и обезьян. Раз уж на островах полно мартышек и макак, то грех не задействовать животных при тестировании новых лекарств и лечебных приборов.

— Сын Неба телесно здоров, — виновато глядя на Саюки, заключил доктор. — Его ум, судя по затее с обезьянами, по-прежнему острый. Могу посоветовать прогулки на воздухе, усиленное питание и молотый корень женьшеня. И разумеется, не стоит забывать об удовлетворении полового влечения!

— Меня очень беспокоит, что наш господин давно не был с женщиной, — тут же закивала в ответ Саюки.

— Эй, а ничего, что я тут?

Моя вялая попытка вмешаться в разговор была проигнорирована, и вассалы продолжили обсуждать половые потребности императора.

Пришлось ретироваться и продолжить давить щекой спальный валик. На этом медицинские попытки вдохнуть в меня жизнь были прекращены.

Тогда Саюки поменяла тактику и решила взять меня измором. На следующий день я с удивлением обнаружил в приемной кучу высших чиновников. Как оказалось, им всем были разосланы письма с предложением явиться во дворец и отчитаться о первых десяти днях работы в должности министра. Послания были разосланы моей канцелярией, но концов найти не удалось. Да и не очень-то я искал, так как понимал, что все это проделки куноити.

Первыми в мой кабинет входят Хандзо и Гэмбан. И это показательно. Ведь в приемной сидят генералы во главе с Хиро, но Палата тайных дел в местной иерархии кроет армейских, как бык корову. Синоби радостно улыбается, и спустя минуту я понимаю причины подобного оживления. В руках у Хандзо мешок, а внутри мешка голова пожилого японца.

— Янаха Сэйко, глава траурных ниндзя, — бодро отрапортовал Хандзо. — Это они участвовали в нападении на дворец.

Поди проверь, чья это голова и кто там на самом деле замешан в атаке на Госё. Со спецслужбами всегда так. Кто контролирует контролера? В развитых обществах для этого есть специальные институты — независимые СМИ, общественные организации… В Средневековье ничего подобного нет, а значит, государственная безопасность — вещь в себе. Сегодня она тебя поддерживает, а завтра — здравствуй, шелковый шарф и табакерка. Как бы мне так построить систему сдержек и противовесов, чтобы и рыбку съесть — снять все угрозы своей власти, — и косточкой не подавиться — не стать жертвой заговора спецслужб? Начнем для начала с дублирования — пусть безопасники следят друг за другом, конкурируют.

— Хандзо-сан, вы уже в курсе моих планов относительно Палаты внешней разведки? — поинтересовался я, рассматривая голову Янахи.

— Да, ваше императорское величество. Очень разумные планы. Я готов…

— Вы-то готовы, а готов ли Иттэцу Единая Сталь? — Тут очень кстати пришлись материалы, которые я получил от Цугары.

Ответом мне было красноречивое молчание.

— В общем, на следующей неделе жду Иттэцу в гости. Предупреждаю сразу: я знаю его в лицо и подставить другого человека вместо него не получится. — Пришлось немного соврать, но история мне это простит. — По итогам нашей встречи решим, создавать ли Палату внешней разведки и кто ее возглавит.

Гэмбан одобрительно прикрыл глаза и тут же подал мне большой, сложенный вчетверо лист бумаги. Ага, план мероприятий по зачистке Киото и подконтрольных провинций от враждебной агентуры в период военной кампании. Фильтрационные пункты, облавы, превентивное взятие заложников… На первый взгляд недостаточное внимание уделено провокациям. У Симадзу наверняка в столице есть свои шпионы — надо бы их вынудить действовать под нашим контролем. Двойные агенты, различные приманки вроде пирующих в чайных домиках подставных генералов — годится все. Объясняю обоим мужчинам азы оперативной игры, вброса дезинформации. У Хандзо и Гэмбана сразу загораются глаза. Люди явно на своем месте и будут землю рыть, чтобы попробовать новые методы разведывательной работы.

В кабинет заходят военачальники. Аж шесть генералов начинают по очереди выражать мне свои соболезнования. Приходится терпеть и вежливо благодарить.

— Готов ли план военной кампании против Такахисы? — интересуюсь, дабы прервать этот поток сочувствия.

Мне подают еще один листок, прикрепленный к карте центральных областей Хонсю. Названия полков, схемы развертывания войск… Негусто.

— Насколько я понял, вы собираетесь дать одно генеральное сражение на узком перешейке между озерами Бива и Ёго? А дальше что?

— Гнать врага.

— До самых до окраин, — закончил я за Симодзумо Хиро мысль. — Хорошо. Представим, что сражение мы выиграли. А как вы собираетесь брать штурмом двенадцать замков в северной части Хонсю?

— Пушками, — браво выкатил грудь вперед Хиро.

— Сейчас уже осень. Начнутся дожди, дороги развезет. Как будете доставлять огневой припас и ядра?

— По морю, — уже менее уверенно ответил фельдмаршал.

— На море господствуют пираты-вако и португальцы. И кстати, я не вижу в планах описания десанта на острова Сикоку и Кюсю. Наши полки перенесутся туда по воздуху?

Генералы сдулись. Глазки отводят, тяжело вздыхают. Да, друзья. Это вам не на коне мечом махать. Тут нужно думать, планировать. Война — это менеджмент и логистика. А Хиро это понимает плохо. А еще хуже до него доходит, что должность канрэя — главы правительства — подразумевает не только военные дела! Симодзумо должен был присутствовать на докладе безопасников, вникая во все тонкости, да и руководить другими министрами мой заместитель просто обязан. Не сделал ли я ошибку, повысив Хиро? Это ведь классический принцип Питера: «В иерархической системе любой работник поднимается до уровня своей некомпетентности». Хороший секретарь становится плохим менеджером, боевой генерал становится некомпетентным министром и так далее и тому подобное.

Причем это правило работает в любой иерархической системе — армии, больнице, торговом доме. При появлении вакансии начальство подбирает кандидата из тех служащих, к которым нет претензий на их нынешнем месте работы. Пока сотрудник проявляет компетентность, он растет в должности. Но рано или поздно он оказывается на посту, с обязанностями которого ему справиться не под силу. Казалось бы, какая проблема? Сними его с должности и верни обратно. Однако его предыдущий пост уже кем-то занят. Надо понижать преемника. А если он-то как раз компетентен?

В моем случае получается, что, во-первых, нельзя ставить лояльность выше профессионализма. Во-вторых, текущая компетентность не гарантирует будущей. Это еще если не учитывать низкой эффективности бюрократических систем как таковых. Достаточно вслед за принципом Питера вспомнить законы Сирила Паркинсона. Чиновник стремится множить подчиненных, а не соперников, и чиновники создают друг другу работу. Кажется, Паркинсон открыл свои законы, изучая рост зарплатных смет английского Адмиралтейства. За двенадцать лет наблюдений количество боевых кораблей, матросов и докеров сократилось вдвое, но при этом «могучий сухопутный флот» чиновников вырос в полтора раза. Так что, судя по всему, мне придется следить за эффективностью госаппарата очень и очень внимательно.

— Сражение возле озера Бива утверждаю. — Я решаю не распылять войска и переломить хребет Такахисе в ходе одной битвы. — Остальное доработать в недельный срок. Кто там следующий в приемной?

В очереди сидит весь наш финансово-экономический блок правительства. Сабуро Хейко, Самаза Арима и Хонда Хосима. По тому, как чиновники сгруппировались и вместе рванули ко мне в кабинет, я понял: дела плохи. Только не земельно-налоговая реформа! Я скрестил пальцы, но, увы, зря. Это она и была. Чиновники притащили мне объемный документ, озаглавленный «Тайко-но кэнти». И включал он в себя… Да чего только не включал! Землевладение и землепользование, обмер участков и создание единого кадастра, установление податных выплат. Проведение кэнти поручал специальным чиновникам при министерстве Хонды Хосимы. Они должны были разделить все земли на орошаемые, суходольные и приусадебные. Кроме того, вводились категории качества — лучшие, средние, плохие и худшие. Для каждой категории устанавливались свои нормы налоговых выплат рисом как всеобщим денежным эквивалентом. Реформа подразумевала введение единых унифицированных мер измерения площади и новой единицы измерения урожая.

Так, что у нас тут за единицы… Новый тан, состоящий из трехсот цубо, — это примерно одна десятая гектара. Есть еще тё, равный десяти танам, или гектару. Логика привязки земельной реформы к тану была обоснована вполне четко — с одного стандартного тана можно собрать примерно один коку риса, или тот объем еды, которым может кормиться целый год среднестатистический японец.

Средняя ставка рисового налога по стране составляет пятьдесят процентов. В завоеванных провинциях моим указом уровень податей был понижен в два раза, до одной четверти. Это, судя по выкладкам, привело и к росту рождаемости, и к увеличению товарооборота. Министры предлагали установить единый уровень натурального налога в одну треть и корректировать его по урожайности от году к году, усредняя цифры урожая за последние пять лет. В принципе подобный подход показался мне разумным. Реализация кэнти должна привести к серьезному увеличению документированного фонда сельхоз-земель и росту доходной части бюджета на двадцать-тридцать процентов. И это без особого возрастания налогового гнета на черноногих. Кстати, последних было предложено также проклассифицировать и разделить на две категории. Хадзурэ — безземельные крестьяне, имеющие право передвижения по стране и на работу по найму. И хомбякусё — податные крестьяне, прикрепленные к земле. Территориально-административной единицей хомбякусё становилась община, разделенная на пятидворки. Община же должна владеть землями общественного пользования — лугами, лесами — и выступать гарантом выплаты налогов.

Рисовый налог — это только половина доходной части бюджета. Есть еще торговые сборы, таможенные пошлины, платежи с ремесленных союзов дза, сеньораж, то есть эмиссионная прибыль от добычи драгоценных металлов и чеканки монет… Все это тоже было приведено в соответствующих разделах. В общем, весь оставшийся день с перерывом на обед я провел за расчетами и обсуждением с министрами реформ и бюджета. Наше совещание плавно перетекло в небольшую попойку — ведь, как говорится, в некоторых финансовых вопросах без пузыря не разберешься!

У японцев есть один любопытный термин — «сики канкаку». Означает он примерно следующее: у каждого сезона в году есть собственное, особое ощущение и переживание.

Зимой — это любование падающим снегом (юкими). Весной — это наслаждение от появляющихся цветов (ханами) и цветущей сакуры. Летом японцы радуются фейерверкам (ханаби). Ну а за осенью закреплены два особых ощущения — любование луной (цукими) и «охота за красными листьями». В конце октября — начале ноября природа расцветает всеми оттенками охры и багрянца, после чего начинаются момидзи мацури — праздники осенней листвы. Самые красивые виды на пламенеющие клены, конечно, открываются со склонов горы Арасияма в Киото. Столичные жители собирают корзинку с продуктами, бутылочками саке и отправляются на пикник.

Не стал исключением и я. Моя новая главная фрейлина Саюки развила бурную деятельность — составила списки приглашенных, сформировала кортеж из придворных и охраны, накрутила поваров, дабы те приготовили кулинарные шедевры, ну и наконец, несколько дней подряд пинала меня, побуждая почтить своим священным присутствием пирушку на свежем воздухе. Все мои вялые возражения, что Сатоми находятся в состоянии войны с Симадзу, войска уже начали свое выдвижение к рубежам, а вокруг моей сакральной персоны так и шныряют синоби, на нее не подействовали. На каждый мой аргумент у нее находился контраргумент. Сражение с Такахисой? Я еще вполне успеваю догнать полки и этим вдохновить оные на ратный подвиг. Ниндзя? Вот, кстати, хороший повод повстречаться с Иттэцу Единая Сталь. Уж его-то персона будет охраняться по высшему разряду.

Намек понял — делать было нечего, пришлось ехать. Точнее, трястись, так как сына Неба было решено во избежание покушений транспортировать в специальном паланкине, обшитом железными пластинами. Еще два подобных закрытых портшеза должны были выполнять роль приманки и в случае опасности отвести от меня удар.

Вся наша процессия заняла метров двести дороги. Причем, как в самых лучших традициях постсоветской России, весь путь от Золотого павильона до Арасиямы был перекрыт охраной, а сама гора окружена двумя кольцами оцепления. Вот она, цена власти — невозможность жить обычной жизнью, радоваться простым вещам. Я все чаще вспоминаю свой первый разговор с владельцем московской брокерской компании (а заодно и банка, строительной фирмы плюс агентства недвижимости), где мне довелось работать. Звали его Виктор Семенович, и буквально через два месяца после нашей беседы он резко стартанул вверх, заняв должность руководителя федерального агентства силового характера. Точнее, назвать это разговором было нельзя. На финальное собеседование со мной Виктор Семенович пришел прилично пьяным, и я был вынужден выслушать его исповедь:

«Ты думаешь, кто я? А? Владелец заводов, пароходов? Не-а! Я — альфа. Да не пугайся ты! Не инопланетянин Альф из сериала, а альфа. Это первая буква греческого алфавита. Не слышал о такой? Я тоже. Недавно узнал, что ученые используют греческие буквы для нумерации доминирующих самцов в стаде или стае. Моя стая — это финансовая группа. Компании, ооо'шки, банк, и я тут главный доминант. Да, вот так-то вот. Есть тут у нас и беты с гаммами — это мои замы и начальники отделов. Ну а низкоранговых самцов и самок (всякие эпсилоны и омеги), само собой, тоже полным-полно. Кофейку? Эй, как там тебя! Марина? Чай, кофе, потанцевать! Шучу, тащи кофейку, надо мозги прочистить. О чем это я? А… о субдоминантах. Прикинь, все, что любопытно, хотят занять мое большое кожаное кресло. Самые опасные, конечно, замы. Интриги, иерархические схватки, нагибание всех налево и направо — моя ежедневная работа. Или призвание? Этологи (те самые ученые, что занимаются наблюдениями за животными) утверждают, что доминантами не становятся, а рождаются. Но я для себя вывел стройную формулу: на семьдесят процентов своим высоким статусом я обязан генам (привет папе с мамой!), а на тридцать — обстоятельствам. Суди сам. Во-первых, тестостерон и адреналин. Без них мужчина не мужчина. Высокий уровень гормонов (как у меня) означает высокую агрессивность и стрессоустойчивость. Конфликт, будь то с подчиненным сотрудником или вышестоящей особью, для меня не проблема, а наслаждение. Ах, как я люблю зарубиться с кем-нибудь! Недавно ехал на своем „хаммере“ по дороге, и тут вылезает впереди какой-то мелкотравчатый „Форд-Фокус“. Ну, типа крутой! Я по газам — и сминаю его жестяной зад в лепешку. Моему стальному танку хоть бы хны, а товарищ, любитель обгонять „Хаммеры“, разом на три штуки баксов попадает. Выскакивает водила из помятого авто и давай наскакивать на меня: „Да я тебя… да ты кто такой…“ Там еще нецензурно было. Я тоже вылезаю, значит, из машины — прикинь, под два метра ростом, вес сто двадцать кэгэ. Один мой кулак — как его голова! Достаю мобилу свою позолоченную и набираю при нем начальнику ГАИ, генералу Федорову. „Саныч, — говорю, — пришли по-быстрому на двадцатый километр Рублевки парней — тут терпила один выеживается“. Прилетели через десять минут ребятки на „бэхе“ с мигалками, водителя „Фокуса“ в наручники — и в машину. Только я его и видел. А „Фокус“ я скинул своим „хаммером“ в кювет — будет знать, как дорогу загораживать хорошим людям.

Таких историй у меня не сосчитать. Вот еще. Паркуюсь однажды на Красной площади, ко мне подбегает полкач из охраны фэсэошной — мол, тут нельзя, быстро отсюда свалил… Я ему в морду свою ксиву-вездеход — друзья-чиновники подогнали на день рождения — и как заору: „Молчать, сука! Сейчас отправлю лейтенантом в Урюпинск прописку у бомжей проверять!“ Полковник читает мою фамилию, смотрит подпись на пропуске и резко сдувается, как шарик. Глазки опустил, потупил, посиневшими губками воздух ловит. Мне потом рассказывали, что в больничку попал, типа приступ с ним случился. А чего ты хотел? Проиграл иерархический конфликт, уровень кортизола в крови скакнул — и привет, инфаркт микарда. Или миокарда. Не помню, короче.

Приятная сторона высокого уровня гормонов — это либидо! К женщинам меня влечет, не устоять. Что любопытно, и их ко мне тоже! Скольких за свою жизнь я перепробовал — и блондинок, и брюнеток, и азиаток с африканками. По-научному это называется „большой репродуктивный успех“. В жизни ведь как? Если ты смог стать доминантом, ездишь на „хаммере“, с ксивой-вездеходом, то твои гены — ого-ого! Такие гены хочет отхватить себе любая телка. Нет, сначала они, конечно, все невинность изображают: я не такая, я не сякая. Проверяют твои качества. Напористость там, от поклонников и других мужиков ее отбить — а вдруг ты маскируешься под альфу? Но тут у меня есть два испытанных способа (раскидать ее парней — это само собой). Первый — это дорогой подарок. Нет, реально дорогой подарок. Тысяч на пятнадцать долларов. Кольцо с брильянтом, машина — все годится. Второй способ — это второй подарок. Еще тысяч на десять. И все — любая чикса твоя.

Нет, ты не подумай. У меня и жена есть, и постоянная любовница в Кузьминках. Опять же секретарша мне моя всякие услуги оказывает. Но это не то! Хочется разнообразия. Инстинкт, понимаешь? В конце концов, я всю жизнь, можно сказать, к этому шел, по головам карабкался — что ж мне теперь, в монахи податься? Не… Я свои гены по популяции распространять буду. И кстати, уже распространил. Жена родила мне двух парней, секретарша одного, и любовница сейчас беременная ходит. Надеюсь, тоже пацан будет. Недавно читал про это, как его… а, вспомнил: „родительский фаворитизм“. Типа почему доминанты от своих женщин пацанов требуют, как будто те могут решать, кого родить. Опять гены! Родится у тебя дочка, например. Ну, сколько она за свою жизнь сможет родить? Ну, максимум по современным нормам трех. А пацан, если в папу пойдет? Десятерых без проблем заделает! Это минимум. В три раза быстрее твои ДНК по миру разбегутся. Чуешь разницу? Геометрическая прогрессия! Считай, личное бессмертие, но в три-пять раз больше, чем у какого-нибудь терпилы на „Фокусе“. И так в каждом поколении!

Что еще можно сказать о плюсах? Быть доминантом в эволюционном, так сказать, смысле — очень даже неплохо. Территория у меня огромная. Две дачи по пять тысяч квадратов каждая на Рублевке, пентхауз в Москве и вилла на Лазурном берегу. Девки тащутся. Впрочем, про свою сексуальную стратегию — по-научному промискуитет — я уже тебе описал. Я сейчас за другое базарю. Без территории своей — ты эпсилон паршивый. Никому не нужен. Купил трешку в Москве? Молодца — быть тебе начальником отдела. Жениться пора, за такого любая окрестная девчонка мигом замуж выйдет. Дом отгрохал из красного кирпича? Уже кандидат в директора. Любовницу заводи. Чуешь? Личное пространство, желательно помеченное бетонным забором и камерами слежения, коррелирует с иерархическим ростом и репродуктивным успехом! Даже тупые раки это понимают. На днях жена рассказала про крабов-скрипачей. У них самки, бегающие по песку после отлива моря в поисках партнера, предпочитают именно тех самцов, которые потрудились построить для них укрытие. Потому что тогда при появлении птицы самка всегда может спрятаться в песчаный замок, а когда опасность минует — быстро добежать до норки своего избранника. Когда исследователи искусственно привлекали к пляжу большое количество береговых птиц, склонность самки к выбору партнера с дополнительной жилплощадью возрастала чуть ли не в десять раз! Как говорится, учись, студент. Любовь за жилплощадь. Сама природа нам дает советы, как жить.

Одно омрачает жизнь нашу высокоранговую. Нет, я не про венерические заболевания сейчас говорю — сам пять раз сифилисом и хламидиозом болел. И не про высокую смертность нашего брата-доминанта (на днях товарищ заживо сгорел в „Альфа-Ромео“, врезавшись по пьяному делу в фонарный столб). Я про субдоминантов. Как же они меня достали! Ни дня покоя. То тут, то там пытаются что-то откусить. Ночью практически не сплю, охрану меняю каждый месяц (а вдруг предадут!), друзей и товарищей у меня давно нет. А как ты с ним будешь дружить, если низкоранговый тебя боится и поддакивает, а выскорангового ты сам опасаешься? Ну, друзья — черт с ними! Подчиненных тоже можно выстроить — хотя девяносто процентов жизни занимает гонять их с утра до ночи, — иначе жди неприятностей.

Девки мои меня убивают! Так и норовят налево гульнуть. И с кем! С эпсилонами паршивыми. Спрашиваю знакомого этолога: в чем, мол, дело? Чем я их не устраиваю? Выясняется, что неверность — это тоже такая сексуальная стратегия. Дескать, альфы — они непредсказуемые. Сегодня с одной, завтра с другой. Вот и предпочитают самки, не дожидаясь измены, найти себе стабильненького субдоминанта, который ее будет обеспечивать, и жить с ним поживать, добра наживать. До чего дошел. Я уже не уверен, что мои дети — мои. Вчера у старшего тайком ночью отрезал прядь волос, чтобы отдать в лабораторию, где проводят генетический анализ. Теперь сижу трясусь, жду результатов. Я так не трясся даже в позапрошлом году, когда ждал своих анализов на СПИД.

Еще одно заблуждение хочу развеять. Дескать, богатство — это свобода. Богатенькие буратины по Куршевелям разъезжают, на горных лыжах катаются. Ну, и все такое. Сказать, чем мы там занимаемся? Честно сказать? Ритуалы! Доминирования и подчинения. Целые сутки даришь подарки, сидишь в приемных, выпиваешь с нужными людьми, демонстрируешь свою верность и ценность вышестоящим особям. Причем каждый раз как по лезвию бритвы идешь. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. И никогда не угадаешь, под какой каток можешь попасть. Несколько лет назад я чуть не попал под каток под названием „Ходорковский“. Этот поц тогда в силе был, „семья“ его любила — они на пару с Абрамовичем кошельками работали. А я на взлете был, помощь мне нужна была сильно. Скорешился я с Ходором, продемонстрировал ему свою лояльность, а когда его чекисты под откос пустили — вот страху натерпелся! Думал, все, конец мне. Пойду с ним за компанию по этапу — и будут мне зэки лицо резать! Все висело на волоске, так измучился, что хоть сам в петлю лезь. А что? Лучше уж ужасный конец, чем ужас без конца. Мой сосед, владелец банка, спланировал с пятнадцатого этажа. На него уголовное дело завели за черный обнал, и светила ему десятка. А он предпочел выйти в окно. Страх, липкий ужас — вот что сопровождает нашу жизнь доминантов.

Мы, альфы, не только рабы наших ритуалов и иерархической борьбы. Нет, все еще хуже. Мы лишены простых житейских радостей: проявить заботу и альтруизм — это не для нас. Окажешь внимание ближнему, поможешь кому просто так — значит, слабину дал, решат твои соратники, век бы рожи их подхалимские не видать. И начнут рвать тебя с удвоенной силой. А я уже не железный — и сердце болит вечерами, и простатит с геморроем.

Одиночество. Старость приближается — кто воды подаст? Слуги? Завтра все отберут вышестоящие — и не будет у меня ни денег, ни слуг. Женщины мои? Не любят они меня, да и я их тоже. Дети мои? Мои ли они…»

Как победить депрессию? Во-первых, надо перестать себя жалеть. Когда вы жалуетесь на жизнь, плачетесь своим друзьям и соратникам, они, конечно, проявляют внимание и сочувствие. К сожалению, именно понимание и сочувствие близких поощряет выделение гормона окситоцина (он дает кратковременное удовольствие, но не лечит), а значит, депрессивное поведение продолжается и усугубляется. Во-вторых, физическая активность. Прогулки, тренировки, даже игры в снежки — пускайте в ход все, что можно. Наконец, как ни странно, вкус и запах цитрусовых. Если по первому пункту у меня было все отлично (самураи не плачут), по второму я худо-бедно вернулся к занятиям джиу-джитсу с одним из инструкторов синоби, то третий пункт стал настоящим открытием. Японские мандарины и апельсины оказались жестковаты, кисловаты, но я на них реально подсел. Ел тоннами, раскладывая кожуру в форме лепестков, цветков и еще с десяток различных конфигураций.

Оказывается, апельсиновую кожуру можно использовать как формочки для чего угодно — хоть салата из морепродуктов, хоть сладкого десерта. Все, что для этого требуется, — это вынуть из кожуры мякоть, вырезать ножом фигурные отверстия по бокам, и можно наполнять. Прямо хоть Хеллоуин устраивай. Вот такое необычное хобби а-ля оригами.

Но окончательно хандра прошла только после смены обстановки. В середине ноября ударили первые морозы, и сразу стало ясно: финал истории с Симадзу не за горами. Обычно зима приходит на острова только в декабре, но в этот раз как будто сама природа подталкивала нас всех вперед, к развязке. Либо он, либо я. Дороги стали вполне проходимыми, князь Такахиса перестал маневрировать, соединился с окинавскими вако и устремился вперед. Пришлось срочно выезжать в войска и мне.

Перешеек между озерами Бива и Ёго — самый короткий путь к столице. Слева от Ёго начинались предгорья скалистого массива Фубанаки. Быстро обойти Бива справа тоже не представлялось возможным — это крупнейший пресноводный водоем Японии. Так что если Такахиса хочет до того, как снег завалит дороги, войти на зимние квартиры в Киото, ему придется пробиваться на этой полоске суши между озерами.

А полоска эта изобиловала пересеченной местностью — оврагами, кипарисовыми рощами. Японцы называют кипарис солнечным деревом из-за его стремления вытянуться как можно выше вверх, к солнцу. Я оценить этого стремления не мог, так как в нашем случае рощи закрывали собой обзор десятикилометрового квадрата, где уже неделю шли стычки между авангардом Симадзу и передовыми отрядами Сатоми.

Две большие деревни — Джиха и Такоэ — почти каждый день переходили из рук в руки. К моему приезду первое сельцо принадлежало императорским войскам, второе — южанам. Все дома Джихи были заняты самураями в фиолетовых доспехах. Пешие мечники, конница, пушки и ящики с порохом, палатки виднелись со всех сторон. Наши силы вместе с союзниками составляли сто сорок тысяч человек. У Такахисы, по донесениям разведки, было двести тридцать тысяч солдат. Большая часть из них — насильно мобилизованные крестьяне, но мне от этого не легче. Намечается натуральная битва народов, самое масштабное сражение за все Средневековье. Насколько я помнил, предыдущий рекорд принадлежал Тимуру с Тотхамышем — от двухсот до трехсот тысяч человек. Мы же этот рекорд собирались побить.

Сразу по приезде прошелся по деревне. В центре Джихи обнаружил закрытое специальной крышей засохшее и обугленное дерево. Как мне тут же рассказали, этому дереву пятьсот лет, в свое время в него попала молния. Дерево погибло, зато поселок не загорелся и уцелел. Потому жители считают, что в дереве обитает ками, охраняющее Джихи. Ками соответствующим образом почитается, вокруг дерева натянута веревка с бумажными лентами сидэ, рядом стоит алтарь для приношений.

Мне выделили самый лучший дом — старосты. Он был построен из дерева, соломы и местной грязи, по ошибке названной глиной. У дома не было фундамента — крестьяне просто положили несколько камней в основание, после чего соорудили дом на ножках, как табуретку. Тонкие стены сделаны из соломы и обмазаны все той же грязью. Все отличие жилища старосты от соседей — что глины не один слой, а несколько. Пол из рисовой соломы, крыша из нее же. Любопытно, в Киото есть целая гильдия специальных парикмахеров, которые ползают по крышам с ножницами и делают дому модную прическу. В каждой провинции Японии своя мода на домовые прически. В самых стильных зданиях садовник высаживал прямо на крыше цветы. Солома быстро гниет, от дождей образуется компост, и цветы хорошо растут. Только надо не забывать пропалывать.

А зимой не стоит забывать очищать кровлю от снега — иначе она рискует провалиться. В доме старосты в крыше было специальное окно — оно работало зимним выходом, когда вся оставшаяся часть жилища уже завалена снегом. Это окно стало отличным наблюдательным пунктом, откуда открывался хороший вид на перешеек, рощи и берега обоих озер.

После экскурсии по деревне я собрал генералов. Стоя на чердаке, я взял в руки карту местности и начал изучать ориентиры, связывая в одно целое то, что я видел на бумаге, и то, что я видел в окне. Все дефиле Хиро с военачальниками решили перекрыть пятью насыпными редутами по одному на каждые два километра. Между редутами саперные сотни начали рыть укрепленные деревом переходы. В итоге получался эдакий вытянутый гуляй-город. Третий раз мы играем «от обороны», и сейчас я вовсе не уверен в благоприятном исходе. Ведь численность неприятеля превышает нашу в два раза!

— На каждый редут мы ставим по десять орудий, — тем временем пояснял мне Симодзумо. — Во втором и четвертом бастионах дополнительно стоят по «Вулкану» с пулеметными командами. Пороховые погреба сделаны возле третьего и пятого бастионов.

— Когда будут завершены все работы? — поинтересовался я.

— Завтра к вечеру.

— Если враг даст нам отсрочку, пусть саперы потрудятся заминировать подходы к нашим позициям.

Тут же пришлось проводить инструктаж по основам минирования для рёсуев саперов. Показал чертеж простейшего фугаса со щебенкой и доской с гвоздем. Вражеский солдат наступает на качающуюся доску, вбитый гвоздь упирается в кресало, огниво дает искру, бочонок с порохом взрывается. Поражающие элементы — каменные осколки — убивают и калечат всех вокруг.

Саперы все внимательно выслушали, записали и отправились работать. Сколько живу на островах — до сих пор поражаюсь японской послушности и исполнительности. Партия сказала «надо» — комсомол ответил «есть!». Сказали воевать с американцами во Вторую мировую — будем воевать. Император подписал капитуляцию? Штык в землю, возвращаемся к мирной жизни. Казалось бы, твою страну оккупировал враг, иди в партизаны, воюй. Ан нет. Микадо не велел. И эта нация дала миру пилотов-камикадзе! Парадокс.

Перед сном успокаивал себя каллиграфией. Рисовал число «четыре» — в иероглифической записи оно считается несчастливым, потому что в общепринятых китайских правилах чтения звучит как «си» — «смерть». Вот такое развлечение. Ночь прошла спокойно, а утром я отправился на инспекцию.

Первым делом осмотрел полевые кухни. Заодно позавтракал рисовой кашей. Скромно, но питательно. После кухонь обошел три госпиталя на две тысячи мест. Раскланялся с Акитори и его врачами. Осмотрел новое изобретение — тампоны для остановки кровотечения при пулевых ранениях. Не успел дойти до редутов, как услышал громкое жужжание и пушечный залп. Вся свита во главе со мной сорвалась на бег и мигом оказалась на бруствере первого, самого левого редута. Вокруг него валялось несколько необычных стрел с наконечником в виде луковицы. Именно они издавали то ужасное жужжание, которое я слышал перед началом канонады.

— Пугают, — ко мне подошел младший Абэ. — Подскачут в утреннем тумане, выпустят несколько стрел — и обратно.

Туман внезапно окрасился в красный цвет — это встало солнце — и стал рассеиваться. Впереди, километрах в пяти от нашего импровизированного «гуляй-поля», была видна зеленая, изломанная линия войск Такахисы. Холмики и впадины перешейка сияли всеми цветами радуги — разноцветные флаги, бесчисленное количество шлемов, наконечников копий заполняли их. Ряды армии Симадзу выстроились в неровную цепь — от одного берега озера до другого. Куда ни кинь взгляд — везде массы людей, лошадей… Свист сигнальных рожков, рев труб, бряцание доспехов. Впрочем, последнее относилось большей частью к нашим полкам.

Аркебузиры Сатоми уже выстраивались перед джутовыми мешками с песком, снимали мешки с порохом и припасами, готовясь к бою. За ними стояли лучники и мечники, готовые заткнуть собой любой прорыв. А позади пехоты ровными рядами были построены полки конницы.

— Сегодня битвы не будет, — к нам незаметно присоединился Хиро.

— Это почему же? — поинтересовался я.

— Синоби сообщают, что сацумцы еще не успели доставить на поле боя свои пушки.

— А что у них за орудия?

— Пятифунтовки, если брать за основу гайдзинский стандарт.

А наши чугунные десятифунтовки помощнее будут. Пустячок, а приятно.

Как выяснилось, канрэй ошибался. Из зеленых рядов Симадзу на правом фланге выскочил одинокий всадник. На нем были золотые доспехи и личный флаг-сисамоно. Поднятое забрало не скрывало молодого красивого лица. Копье всадника оставалось в чехле позади тела, оба меча покоились в ножнах. Слегка пришпоренный конь перешел сначала на рысь, а потом и на галоп. Выехав на середину разделявшего две армии пространства, он резко остановил лошадь, да так, что та поднялась на дыбы. Замерев на несколько секунд прямо перед первым редутом, самурай вытащил из чехла копье и поднял его высоко над головой.

— Слушайте меня, люди Сатоми! Я — младший сын князя Такахисы Симадзу, Ёсихиса Симадзу из Сацумы. Мой отец и братья — величайшие из когда-либо живших полководцев Ямато! Мои предки первыми встретили монголов и доказали, что они являются непобедимыми самураями. Теперь я пришел сюда на битву с тобой, Ёшихиро Сатоми, предатель бусидо и богов, узурпатор трона! Готовься к смерти. И вы готовьтесь к встрече с вечностью, буси!

Боевые барабаны взорвались грохотом за его спиной, и Ёсихиса, пришпорив коня, поскакал обратно к своим войскам.

— Смелый парень! — Хиро стащил с головы шлем и посмотрел вверх. Там уже вовсю палило солнце, превращая прохладное осеннее утро в жаркий полдень. — Смелый, но глупый.

Зеленые знамена качнулись и двинулись вперед. «Бумм» — рявкнула первая пушка бастиона, высунув свое жерло между валами редута. «Пуфф» — к ней присоединилась соседка. На батарее началась суета, забегали подносчики пороховых картузов и ядер.

К первому редуту присоединился второй. По всему перешейку поднялась стрельба, поле тут же заволокло белым дымом.

Я сел на лошадь и двинулся на свой наблюдательный пункт в доме старосты. Все самураи, мимо которых я проезжал, напряженно смотрели на поле боя. Их лица светились внутренней силой и кое у кого даже восторгом. На всем пути обратно в деревню я не встретил ни одной побелевшей от страха физиономии — солдаты всем своим видом демонстрировали желание драться до победного конца. Это значит, что боевой дух на высоте и мне нет смысла скакать перед войсками с рыцарскими призывами. Да и сколько человек меня сможет услышать при таком большом количестве полков и отрядов?

Проехав в дыму мимо второго и третьего редутов, позади артиллерии, которая, выдвинутая вперед, стреляла, оглушая своими залпами всех вокруг, я со свитой оказался в небольшой кипарисовой роще. В лесу было прохладно, тихо, сумрачно и пахло осенью. Тишину то и дело нарушали вестовые, которые догоняли нашу группу с отчетами полковников и тут же разворачивали лошадей обратно, увозя новые приказы. Уже на подъезде к Джихе стали попадаться носилки с ранеными. Ручеек увечных был невелик и тут же обрабатывался на стационарных медицинских пунктах. Все работало как часы, и мои указания никому не требовались.

Взобравшись на чердак наблюдательного пункта, я понял, что нам как воздух нужна большая штабная карта с флажочками, где можно было бы отмечать расположение войск.

Поле боя по-прежнему было скрыто пороховым дымом. Пальба пушек и ружей то усиливалась, то ослабевала, а общая картина боя никак не складывалась. Где-то, по донесениям адъютантов, врагу не удалось прорваться, и через час пальбы он отступил с большими потерями. У третьего редута мечникам симадзу почти удалось дойти до валов и вступить врукопашную. Об этом можно было судить по крикам «банзай!», с которыми самураи бросаются в атаку. Однако сразу вслед за дружным ревом раздался громкий взрыв, и тут же еще несколько — сработали мины. В небо поднялся столб пыли.

Недостаток информации начинал сильно нервировать. Пришлось сбрасывать стресс, нарезая круги сначала по чердаку, потом по двору дома. Заодно ознакомился с устройством кладовой для риса старосты деревни — удивительное строение на семиметровых сваях со скользкими железными оконцовками. По идее, на них должна поскальзываться и падать с высоты мышь. Никаких кошек не нужно. Крестьянское коварство в действии.

Ближе к вечеру стало понятно, что первая атака противника отражена, и отражена с большим уроном. Перед нашими позициями зеленеют многочисленные трупы сацумцев. Особенно густо лежат тела около редутов, где дошло дело до картечи и мин. Пулеметы «гатлинги» я приказал приберечь на черный день — как в той юморной миниатюре Винокура «Пусть сюрприз будет». Военачальники соревнуются в подсчетах трупов. Кто-то говорит о двух тысячах погибших, кто-то о трех. Наши потери — триста раненых и двести убитых. Вроде бы цифры в нашу пользу, но на душе почему-то тяжело.

Двадцатый день Дзюитигацу седьмого года Тэнмона, ставка даймё Такахисы Симадзу в деревне Такоэ.

Мало кто может похвастаться, что видел зомби и апокалипсис. А я видел! И даже в нем участвовал. Еще вечером двадцатого ноября ничто не предвещало подобного развития событий. После дневной атаки я поужинал, помылся в бане и даже подвергся массажным процедурам. Расслабленный и умиротворенный, засел за документы. Как говорится, у императоров ненормированный рабочий день. На повестке дня у меня опять были финансы. Чем дольше я размышлял о денежном обращении в стране, тем больше понимал, что от золотого стандарта рано или поздно придется уходить. Промышленное производство будет развиваться, количество товаров в обороте неизбежно увеличится, а вот объем золота и серебра вряд ли сильно изменится. Даже если Японию охватит золотая лихорадка и удастся захватить золотоносные шахты за рубежом, ничего хорошего ждать не стоит. Желтого металла много — цены инфлируют. Мало — экономику ждет дефляция. И зачем нужны эти непредсказуемые качели?

Нельзя строить базис государства на мокром песке. Правительство должно иметь возможность напрямую влиять на несколько важнейших факторов. Первое — это инвестиционная активность. Если фабрикант видит, что каждая новая единица товара падает в цене только потому, что количество золота ограниченно, он теряет мотивацию что-либо производить. Если владелец капитала знает заранее, что его желтый металл будет гарантированно дорожать из года в год, то зачем ему связываться с рисками производства? Завод со станками может сгореть, а вот драгоценные слитки — вряд ли. У самых богатых торговцев сейчас в домах есть даже специальные пожароустойчивые подземные сейфы. Только где полыхнет или ворвутся налетчики, толстосум хватает первым делом учетные долговые книги с расписками, бросает их в сейф, выбивает подпорку под железным люком — и все, капиталы спасены. Поди вырви из них так нужные экономике средства!

Во-вторых, фиатные деньги, то есть платежные средства, обеспеченные только налоговой базой страны и обязательствами правительства, позволят ускорить товарооборот. Особенно во внешней торговле. Это только поначалу кажется, что те же китайцы или корейцы не примут бумажные деньги. Если Япония докажет, что исполняет свои обязательства по обмену купюр на золото или товары, то в дальнейшем подобные запросы на конвертацию будут из года в год снижаться. Для этого всего-то нужно создать Государственный банк, наделить его правом эмиссии, запретить любую эмиссию золотых монет или бумажных денег кем-либо еще, то есть установить монополию, и тщательно следить за ростом денежной базы. Она должна соответствовать темпам роста экономики. Не опережая ее, но и не отставая. Обязательно дать несколько морковок. Например, параллельное обращение золота и бумажных купюр с постепенным вытеснением вторыми первых. Или депозиты с кредитами на длительные сроки, гарантированные государством.

Год назад вместе с владельцами торговых домов Нийо Джинья и Самуёши Таиша мы уже создали императорский банк. Его капитал составил двести сорок тысяч коку. Сейчас эти цифры мне кажутся смешными, но даже подобные средства позволили резко оживить торговлю между моими провинциями и снарядить несколько коммерческих галиотов. Теперь этот опыт надо масштабировать на всю страну. Государство должно оказаться в основе финансовой пирамиды и по цепочке стать кредитором последней инстанции. Кто производит деньги, тот их ссужает всем остальным. Сначала коммерческим банкам, а те в свою очередь производителям, простым гражданам. Обратно деньги также идут через механизм депозитов. Чем надежнее институт — тем ниже ставка.

Только я начал описывать эффект мультипликатора[79] на бумаге, как со стороны редутов раздалось несколько тревожных криков, выстрелов, а затем в ночное небо взмыли сигнальные ракеты.

Засуетилась охрана, в лагере зажглись огни. Я забрался на чердак и схватил подзорную трубу. Из темноты на нас ползла светящаяся стена. Приглядевшись, я понял, что это войска Симадзу, вооружившись факелами, идут в психическую атаку. Десятки тысяч огоньков медленно, но верно ползли вперед по полю. Наша артиллерия начала стрелять, но результаты не впечатляли. То тут, то там в порядках появлялись просеки из тел, выкошенных ядрами, — впрочем, это никак не сказывалось на противнике. От упавших на землю факелов занялось несколько кипарисов, придавая полю боя вид филиала ада.

Слуги на моем наблюдательном пункте зажгли фонари, и я мог разглядеть время на водяных часах. Было четверть третьего ночи. Спустя десять минут передовые пикеты Сатоми, бывшие впереди батареи в кустах, сделав залп из аркебуз, по специальным мостикам отступили на редуты. После чего деревянные настилы были втащены на валы.

До того как поле сражения успело опять покрыться дымом, я успел разглядеть в подзорную трубу, что передовые порядки Симадзу состоят в основном из крестьян-копейщиков. Простенькие бамбуковые доспехи, которые плохо спасают от стрел, не говоря уже о пулях, вытаращенные и застывшие глаза, пергаментная кожа, шатающаяся походка — складывалось впечатление, что на наши позиции идут японские зомби. После того как начала бить картечь и первые ряды солдат повалились на землю, следующие шеренги просто переступили через убитых и раненых и продолжили свое движение.

Я вышел из дома и в сопровождении свиты двинулся на центральный редут. Тут царила деловая суета. Генералы отдавали приказы, вестовые мотались по соседним укреплениям, орудия рявкали, откатываясь назад. Заработал первый «Вулкан». Затем второй. Их стрекот нельзя было ни с чем перепутать. Солдаты по цепочке передавали мешки с порохом, ядра.

Взглянув еще раз на передовые порядки зеленых, бредущих огнями в пороховом дыму, я понял, что сражения нет. Есть массовое самоубийство южан. Те симадзу, которые все-таки по трупам товарищей доходили до редутов, просто падали в ров, заполняя своими телами ямы перед укреплением. Не было никакой попытки забраться наверх, рывка вперед, криков ярости… В нас не стреляли из луков или ружей, не кидали копий. Зомби просто шли и шли, будто колонна муравьев в половодье, которые своей плотью мостят переправу через ручеек для рабочих особей, уносящих из дома куколок. Это было настолько кошмарно и ужасно, что сознание отказывалось воспринимать сюрреалистичную картинку. Горы трупов продолжали увеличиваться, пулеметы-«гатлинги», пушки раскалились от чудовищной работы. Оружие не выдерживало — его приходилось охлаждать уксусом, — но самураи казались крепче железа.

Нация биороботов не давала осечки. Хиро с бесстрастным лицом командовал генералами, те — полковниками. Рядовые солдаты спокойно наводили орудия, отталкивали копьями от валов самых везучих южан (таких было немного). И все это без тени колебания или моральных терзаний. Благодаря своему небольшому военному опыту я знал, что руководить десятками тысяч человек, борющихся со смертью, нельзя одному человеку. Участь сражения решают не распоряжения главнокомандующего или штаба, не маневры войск и даже не количество пушек или пулеметов, а та незаметная сила, которая называется духом армии. И сегодня ночью дух наших войск был на высоте.

В то же время тот механицизм, с которым северяне убивали южан, реально пугал. Я читал, что даже во время Второй мировой войны стойкие арийские пулеметчики в Мясном Бору,[80] когда на них цепями перли и перли практически безоружные советские солдаты, сходили с ума и стрелялись. А тут ни у кого даже глаз не моргнет, рука не дрогнет…

Пока я рефлексировал, ситуация на поле боя изменилась. Крестьяне-асигару выполнили свою задачу — пробили бреши в минных полях, измотали артиллеристов, и их сменили аркебузиры Симадзу и окинавские вако. Последние с громкими воплями стали целыми штурмовыми отрядами прямо по трупам бросаться на валы редутов. Вако прикрывали стрелки и даже кое-где гренадеры. Появились первые раненые и погибшие у нас. Несколько человек упало рядом со мной, и охрана тут же загородила меня своими телами.

— Убит Асакура Абэ! — ломающимся голосом прокричал молоденький самурай-вестовой.

Горестный стон вырвался у свиты. Все, и я в том числе, очень любили этого жизнерадостного толстяка. Хиро, не отвлекаясь от боя, тут же послал на четвертый редут одного из полковников заменить Абэ. Наши пушки били уже практически в упор, сметая картечью все в радиусе полусотни шагов. На помощь артиллеристам подошли новые полки аркебузиров, а также мушкетеров с новыми ружьями с ударно-кремниевыми замками. Темп стрельбы сразу увеличился, и враг на время был отброшен от оборонительной линии.

Но я рано обрадовался. Симадзу стали подтаскивать ко рву большие деревянные щиты, в которых вязли и пули, и стрелы. Несколько укрытий удалось разбить ядрами и тут же расстрелять самураев в зеленых доспехах из пулеметов. Однако южане не сдавались, вновь и вновь буквально из ничего сооружая полевые укрепления. При этом натиск штурмовых групп ни на минуту не снижался. Наш главный артиллерист Хосе Ксавьер, размахивая культей, вынужден был распределить, каким пушкам стрелять ядрами, каким — картечью.

Внезапно из заслонов симадзу начали выскакивать одинокие всадники. На них мало кто сразу обратил внимание — стрельба велась в первую очередь по организованным отрядам плюс дым от пороха и темнота, освещаемая лишь кострами и горящими кипарисами, мешали рёсуям правильно указывать цели. И мы тут же за это поплатились. Один из наездников, тяжело груженный странными бочками на крупе лошади, маневрируя между горами трупов, подъехал к самому брустверу и, прокричав «банзай!», дернул за шнур, уходящий в одну из емкостей.

Яркая вспышка, грохот — и всех нас наверху повалило на землю взрывной волной. Хоть в голове гудело, я, отряхнувшись, первым вскочил на ноги. Вслед за мной начали вставать воины-псы и артиллеристы. От всадника-камикадзе осталась лишь одна большая воронка. Тем не менее свое черное дело он сделал — насыпь бруствера в одном месте оказалась разрушена, открывая путь в наши укрепления. Не успел я осознать это, в то же место направился новый наездник.

— Стреляйте! — только успел я крикнуть, как камикадзе, утыканный стрелами, но еще живой, дернул веревку на бочке с порохом.

Еще один взрыв, более мощный. Опять мы все лежим на земле, выплевывая песок изо рта. К горлу подступает тошнота, в глазах двоится — похоже, у меня контузия. Говорят, что в таких ситуациях надо вести себя тише воды, ниже травы, но я не сдаюсь. Телохранители поднимают меня и пытаются унести прочь. Хрен вам! Приказываю принести стул и, уже сидя на нем, пробую разобраться в ситуации. Симодзумо Хиро жив, Хосе Ксавьер тоже, генералы — пересчитываю военачальников — вроде бы все тоже целы. Несколько десятков убитых у пролома, две перевернутые и разбитые пушки — вот и весь ущерб от камикадзе. Но если подобное будет продолжаться… Пушек у нас мало, пулеметов так вообще две штуки.

— К «Вулканам» заканчиваются патроны! — появляется еще один вестовой с выпученными глазами. — Что делать?!

Эх, родной! Если бы я знал, что делать… Слава Аматэрасу, Хиро не растерялся.

— Мечников с но-дачи сюда и к четвертому редуту! — громко командует канрэй. — Скачи к тайсё Цурумаки-сану: пусть ведет свои тысячи в бой. Нам надо выгадать время, — обращаясь уже ко мне, начал разъяснять Симодзумо, — пока крестьяне заделают проломы в укреплениях.

Я ничего не ответил. Ясно было, что наши элитные полки мечников обречены сгинуть в многочисленных порядках южан. Я взглянул на небосклон. Светало. Из-за края земли вставало солнце. Кроваво-красный круг красиво подсвечивал курганы трупов, которые громоздились возле позиций. В некоторых местах горы тел достигали в высоту два-три метра, создавая причудливый и сюрреалистичный лабиринт из еще живой плоти. Стоны и крики висели над полем боя, кровь лилась ручьями. Но равнодушное восходящее солнце миллионы раз видело подобную картину. Страны и континенты, города и села, моря и реки, империи и королевства, появление новых видов, исчезновение старых видов, борьба за выживание — пред вечностью все ничто.

Видела желтая звезда и меня — крошечную фигурку, сидящую на рукотворном холме возле небольшой японской деревушки.

Названия дней недели

понедельник — гэцуё-би

вторник — каё-би

среда — суйё-би

четверг — мокуё-би

пятница — кинъё-би

суббота — доё-би

воскресенье — нитиё-би

Сделано в Японии (англ.).

Тоже, что быстрое питание (фастфуд).

Et cetera — и так далее (фр.).

Синоним императора Японии.

Фордевинд (нидерл.) — курс, при котором ветер направлен в корму корабля. Бейдевинд (нидерл.) — курс, при котором угол между направлением ветра и направлением движения судна составляет менее 90 градусов (меньше 8 румбов). Поворот оверштаг (нидерл.). При этом маневре нос парусного судна пересекает линию ветра. Бакштаг (нидерл.) — курс, образующий с направлением ветра угол больше 8, но меньше 16 румбов, то есть ветер по отношению к кораблю дует сзади-сбоку.

Восточная столица — Токио, бывшая Эдо.

Рангоут — совокупность надпалубных частей судового оборудования для размещения судовых огней, сигналов, наблюдательных постов и пр. Такелаж — совокупность снастей для крепления рангоута, грузоподъемных механизмов и управления парусами.

Коор-бугё — управляющий городом или провинцией.

Бак (нидерл.) — надстройка в носовой части палубы, доходящая до форштевня. Баком называют также и всю переднюю часть палубы (спереди от фок-мачты или носовой надстройки). Ют (нидерл.) — кормовая надстройка судна или кормовая часть верхней палубы.

Суйсэй — Меркурий, Кинсэй — Венера, Мокусэй — Юпитер и Досэй — Сатурн. В астрологических картах асцендент — это одна из важнейших точек гороскопа. Второй по важности фактор после положения Солнца.

Префекция (или быстрая прогрессия) — это символическое движение всех планет, элементов гороскопа.

Стеньга (нидерл. букв. — шест, штанга) — рангоутное дерево, первое удлинение нижних мачт.

Кливер (нидерл.) — косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к концу бушприта (выступающего за форштевень наклонного или горизонтального бруса). Форштевень — брус, образующий переднюю оконечность судна и являющийся продолжением киля.

Фок — прямой парус, самый нижний на передней мачте (фок-мачте) корабля. Привязывается к фока-рею (фок-рею).

Шпринг (нидерл.) — трос, заведенный в скобу станового якоря или взятый за якорь-цепь, другим концом проведенный на корму, для удержания корабля (судна) в заданном положении. В парусном флоте заводился для наиболее эффективного использования бортовой артиллерии на якоре.

Шкафут на кораблях и судах — средняя часть верхней палубы от фок-мачты до грот-мачты либо от носовой надстройки (бак) до кормовой (ют).

Создать собственный фарфор в Европе смогли только в 1708 году. Технология не повторяла китайскую, но давала практически тот же результат. Всего несколько десятилетий назад сами китайцы наконец нашли источник и раскрыли тайну: оказывается, глиняную смесь требовалось постоянно месить ногами не одному поколению мастеров, то есть в течение примерно трехсот лет. Понятно, отчего требовалось хранить этот секрет его монополистам.

Гайдзин — чужой, иностранец.

Здравствуйте (яп.).

Самоубийство посредством перерезания собственного горла (дзигай) исполнялось женами самураев специальным кинжалом (кайкэн), свадебным подарком мужа, или коротким мечом, вручаемым каждой дочери самурая во время обряда совершеннолетия.

Ямчужное дело, ямчужный стан — производство пороха.

См. дополнение «Некоторые сведения из эпохи Воюющих провинций».

Пиролиз — термическое разложение органических и многих неорганических соединений. В узком смысле — разложение органических природных соединений при недостатке воздуха.

Прозелитизм — стремление распространить свою веру, обратить в свою веру других.

Центральной фигурой в иерархии якудза является оябун, который примерно соответствует российскому вору в законе. Кабунакама — разновидность купеческих и ремесленных монополистических объединений в Японии конца шестнадцатого века, по форме кабунакамы напоминали средневековые цеха и гильдии или картели нового времени.

В нашей реальности Алессандро Фарнезе в 1539 году всего 19 лет и вся его жизнь еще впереди. Бог приберет его в 1589 г.

Тиара — тройная корона, отличительный высокий яйцеобразный головной убор, увенчанный небольшим крестом и тремя венцами и имеющий сзади две ниспадающие ленты, который носили папы римские с начала XIV века по 1965 г.

По преданиям, боги заколдовали Миноса. Греческий царь испускал при совокуплении змей, скорпионов и сколопендр, и все его женщины погибали страшной смертью.

Габсбурги — одна из наиболее могущественных монарших династий Европы на протяжении Средневековья и Нового времени. Представители династии известны как правители Австрии (с 1282 года), трансформировавшейся позднее в многонациональную Австро-Венгерскую империю (до 1918 года), являвшуюся одной из ведущих европейских держав, а также как императоры Священной Римской империи, чей престол Габсбурги занимали с 1438 по 1806 г.

Историческое название Нидерландов.

Папский посох символизирует пастуха (главу Церкви) и стадо (паству).

Реконкиста — длительный процесс отвоевания пиренейскими христианами — в основном испанцами, каталонцами и португальцами — земель на Пиренейском полуострове, занятых маврскими эмиратами.

Александр VI Борджиа — второй папа римский из испанского рода Борджиа (Борха). Значительно расширил пределы Папской области, превратив ее в одно из крупнейших государств Италии. В то же время скандалы, сопровождавшие его 11-летнее господство в Ватикане, капитально подорвали моральный авторитет папства и приблизили начало Реформации. Еще при жизни Александр VI был заклеймен как «чудовище разврата» — якобы сожительствовал с собственной дочерью, родившей ему сына. Недоброжелатели создали ему репутацию маниакального отравителя, «аптекаря сатаны».

Ависская династия — династия португальских королей (1385–1580).

Чосон — древнее имя корейского государства.

Хонсон — название Сеула времен государства Чосон.

Высшей фигурой в государственном аппарате Кореи был монарх, носивший титул вана. Сам этот титул китайского происхождения, некогда его носили правители Китая из династии Чжоу (XI–III вв. до н. э.), но в более поздние времена ванами стали называть правителей более низкого по сравнению с китайским императором статуса, в частности владетелей удельных княжеств в самом Китае и монархов сопредельных стран.

Чхампхан — аналог заместителя министра.

Стихи автора.

Сэнгоку бунэ — большие и дешевые гребные суда, изначально перевозившие рис и сакэ. В дальнейшем пираты, вако, ставили на них прямые паруса и использовали в качестве абордажных кораблей. Кобай с хороку — деревянное легкое судно, команда которого вооружена метательным оружием — обычно зажигательными снарядами в виде набитых порохом керамических горшков, которые пращой перекидывались на корабли противника.

Сама — самый уважительный суффикс. Употребляется по отношению к людям, старшим по возрасту, должности и так далее; сан — уважительное нейтральное обращение; кун — суффикс для более близких знакомых мужского пола, обычно употребляется среди одноклассников или коллег по работе равного ранга; тян — самый мягкий суффикс, используется при очень близком знакомстве, в основном при обращении к девушкам и детям.

Сэнто — японская общественная баня. Особенностью сэнто является обязательная последовательность процедур: посетители бани предварительно моются в отдельном помещении и только после этого переходят в бассейн с горячей водой.

Мэттью Кэлбрейт Перри — военный и политический деятель США, офицер и коммодор Военно-морских сил США. Успешно провел дипломатическую миссию в Японии (1852–1854), которая завершилась подписанием Канагавского договора, первого соглашения между изоляционистской Японией и США. В американской историографии традиционно оценивается как лицо, открывшее Японию западному миру.

Дрейф генов, или генетико-автоматические процессы, — явление ненаправленного изменения частот аллельных вариантов генов в популяции, обусловленное случайными статистическими причинами.

Малый ледниковый период — период глобального относительного похолодания, имевший место на Земле в течение XIV–XIX веков. Исследователи полагают, что наступление малого ледникового периода было связано с замедлением течения Гольфстрима около 1300 года, а также с катастрофическим взрывом в 1600 году вулкана Уайнапутина, расположенного в Южном Перу. Считается, что это извержение, пепел от которого попал в атмосферу и снизил проницаемость воздушных масс для солнечных лучей, вызвало великий голод в России 1601–1603 годов, который способствовал народным брожениям Смутного времени.

См. дополнение «Некоторые сведения из эпохи Воюющих провинций».

Кёто Госё — императорский дворец в Японии, находится на территории современного района Камигё города Киото.

Рёсуй — лейтенант сотни (рё).

Переводится с японского как «высокопочитаемое место».

Буси — военно-феодальное сословие, господствовавшее в Японии с X до второй половины XIX века в классе феодалов, включавшем, помимо буси, придворную аристократию (кугэ) и духовенство.

Минамото — группа родов древней и средневековой Японии, происходивших от детей императоров, которым было отказано в статусе принцев, и переведенных в разряд подданных путем предоставления фамилии Минамото («слуга династии»).

Сацумцы — пренебрежительное название жителей острова Кюсю, где располагалось княжество Сацума.

Обон, или Бон — японский трехдневный праздник поминовения усопших 13–15 августа.

Покерное лицо — непроницаемое лицо, хорошая мина при плохой игре.

Охагуро, или «черные зубы» — традиция чернения зубов, популярная в Японии до периода Мэйдзи. У данного обычая было и утилитарное назначение: лак восполнял недостаток железа и помогал сохранить зубы здоровыми, а кроме того, маскировал выпавшие зубы.

Хатамото обычно переводится как «знаменосец», этот титул традиционно присваивали личным телохранителям военачальника, которые всегда сопровождали своего командира и защищали его на поле боя. Он также присваивался потомкам семей выдающегося происхождения, а также людям, обладающим исключительным мастерством. Хатамото составляли своего рода «мелкопоместное дворянство».

Цугцванг («принуждение к ходу») — положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции.

Мати-бугё — городской наместник.

Хинин — социальная прослойка японцев вне системы феодальных отношений.

Ансокуи — «шабаш» по-японски.

Онсэн — название горячих источников в Японии, а также зачастую и название сопутствующей им инфраструктуры — отелей, постоялых дворов, ресторанов, расположенных вблизи источника.

Дзигоку — название преисподней в японском языке, которое обычно подразумевает концепцию буддийского ада, где правит бог Эмма. От мира живых его отделяет река Сандзу.

Пусан — крупнейший порт и второй после Сеула город в Корее. Чунджон — король (ван) Чосона.

Макао до XVII века действительно был островом.

Так именуется с древности императорский дворец в Пекине.

Кодзики («Записи о деяниях древности») — крупнейший памятник древнеяпонской литературы, один из первых письменных памятников, основная священная книга синтоистского троекнижия, включающего в себя, помимо Кодзики, Нихонги («Анналы Японии») и не дошедшую до нас Кудзики («Записи о минувших делах»).

Спасибо (яп.).

Конгрегация доктрины веры, или Конгрегация вероучения — старейшая и главная из девяти конгрегаций Римской курии, в компетенции которой находится наблюдение за ортодоксальностью и чистотой вероучения и морали проповедуемого в Римско-католической церкви учения.

Сулейман I Великолепный (6 ноября 1494 — 5/6 сентября 1566) — десятый султан Османской империи, правивший с 22 сентября 1520 года, халиф с 1538 года. Сулейман считается величайшим султаном из династии Османов; при нем Оттоманская Порта достигла апогея своего развития.

Карл Линней — шведский естествоиспытатель и врач; создатель единой системы классификации растительного и животного мира, еще при жизни принесшей ему всемирную известность.

Jus publicum. Публичное право — нормы права, которые охраняют интересы общества в целом, определяют правовое положение государства и его органов. Для него характерен принцип, что нормы римского публичного права не могут быть изменены соглашением частных лиц, поэтому нормы публичного права являются императивными (обязательными). Jus рrivatum. Право собственности. Базируется на отношениях по поводу частной собственности. Jus gentium (право народов) — право, составленное исходя из обнаруженных мировых правовых принципов, для решения споров между жителями зависимых земель и иностранцев.

Теодицея — совокупность религиозно-философских доктрин, призванных оправдать управление Вселенной добрым Божеством, несмотря на наличие зла в мире.

Галилей полагал: кометы не космические тела, а оптические явления в атмосфере Земли.

Равноугольная цилиндрическая проекция Меркатора — одна из основных картографических проекций. Разработана Герардом Меркатором для применения в его «Атласе». «Равноугольная» в названии проекции подчеркивает то, что проекция сохраняет углы между направлениями. Все локсодромы в ней изображаются прямыми линиями. Меридианы в проекции Меркатора представляются параллельными равноотстоящими линиями. Параллели же представляют собой параллельные линии, расстояние между которыми равно расстоянию между меридианами вблизи экватора и быстро увеличивается при приближении к полюсам.

Унэмэ — придворные красавицы, прислуживавшие на пирах. Из различных деревень для двора отбирались самые красивые и талантливые; их обучали танцам и песням, они развлекали гостей на пирах, и после пира тоже.

Султанат Йифат — часть средневековой Эфиопии.

Вообще-то три переезда равносильны одному пожару.

Дзёнин — высший (главный) ниндзя, руководитель агентурной сети. В обязанности дзёнина входило заключение договоров с нанимателями, разработка стратегических и тактических планов работ секретной сети и т. п. Дзёнин обязан был хранить традиции школы (рю) нин-дзюцу, быть в курсе всех тонкостей шпионской деятельности. Тюнины — «средние ниндзя» — являлись средним звеном иерархии ниндзя. Это были военачальники небольших «спецотрядов» (30–40 человек). Тюнины занимались решением непосредственных задач, поставленных дзёнином, руководили операциями «в поле», организовывали явки, вербовали агентов, следили за рядовыми синоби. Внизу находились рядовые лазутчики — гэнины (нижние ниндзя). Именно эти анонимные дарования шпионажа снискали своими подвигами славу и известность нин-дзюцу.

Денежный мультипликатор (лат. — множить, приумножать, увеличивать) — экономический коэффициент, равный отношению денежной массы к денежной базе и демонстрирующий, в частности, степень роста денежной массы за счет кредитно-депозитных банковских операций.

Долина смерти — место к северо-западу от деревни Мясной Бор Новгородской области. Во время Великой Отечественной войны здесь на относительно небольшом по площади участке всего за несколько месяцев погибли десятки тысяч советских солдат.

Стихи автора.