Проблема происхождения славян (славянского этногенеза), и, в частности, проблема происхождения восточных славян, предков великого русского народа, уже давно является одной из основных проблем русской исторической науки, а также историографии других славянских народов. Можно сказать, что этот вопрос (то или иное его разрешение) стал своеобразным пробным камнем для всякого ученого, занимающегося воссозданием грандиозной исторической эпопеи славянства. То или иное разрешение этого вопроса обычно оказывает сильное влияние и на дальнейшие исторические построения ученого.

Жгучий вопрос: «Откуда есть пошла русская земля», поставленный еще первым киевским летописцем, интересовал многих историков, — и это вполне закономерно. Стремление познать происхождение родного народа, его начало, есть наиболее естественное стремление всякого мыслящего представителя этого народа. С того же времени, когда русская историография из периода собирания материалов или полубессознательного компилирования перешла к обобщениям, исследованию, критике источников, т. е. оформилась как наука, вопрос этот начал развиваться особенно интенсивно. Время это обычно начинают с В. Н. Татищева — первого русского историка.

Развитие проблемы происхождения славян уже вскоре вызвало яростные споры. Дело в том, что вопрос этот сразу же вышел за рамки «чистой науки» и стал одной из таких исторических проблем, которые становятся проблемами и политическими и разрешение которых двигается в значительной степени импульсами той политической борьбы, которая завязывается вокруг них. Поэтому вопрос этот был всегда актуальным.

Острота борьбы здесь углублялась наличием, начиная с XVIII века, значительного немецкого элемента в составе нашей науки (а также государственного аппарата монархии и дворянства). Этот немецкий элемент играл временами большую, но почти всегда отрицательную роль с точки зрения национальной государственности. Чем выше его представители поднимались по лестнице «счастья и чинов», тем их отрицательное влияние усиливалось, а презрение ко всему русскому увеличивалось. Эти немцы были полезны в качестве мастеров и специалистов, которые хотя и считались «учителями» Петра, но были послушными марионетками в его руках, и они были вредны в качестве государственных и военных деятелей типа Бирона и Пфуля, когда они делали русских государей своими орудиями или, когда русские государи были не только немцами по крови, но, что значительно хуже, немцами по убеждениям. В такой же степени это относится к весьма многочисленным немецким «ученым» — шарлатанам в России.

А поскольку «идея» превосходства германской расы в той или иной форме возникла давно и не на много моложе самой германской культуры, то она (эта «идея») получила свое отражение и в трудах немецких ученых в России и о России, и особенно в постановке и разрешении вопроса о происхождении славян. Это немецкое направление, начатое работами Байера, Миллера, Шлецера, получило свое полное воплощение в теориях «норманизма».

На первый взгляд норманизм слабо увязывается со славянским (или восточнославянским) этногенезом, так как у норманистов речь идет о возникновении государств у уже бесспорно славянских племен, а не о происхождении этих племен (ибо этот вопрос хронологически более древний).

Но это только на первый взгляд! Для обоснования необходимости, исторической неизбежности, пришествия варягов на предмет организации государства у восточных славян, норманистам было необходимо всячески принижать последних, изображать их дикими, отсталыми, наиболее варварскими племенами, отказывать в праве на исторические территории, отрицать автохтонность, не верить в историческую дееспособность славян, доказывать их сравнительно позднее историческое оформление и замалчивать их великую роль в истории раннего средневековья. Только таким способом норманисты доказывали «законность» прихода высококультурных носителей государственного начала.

В XVIII веке и в начале XIX-го вопросы славянской этногенетики ещё не выделялись из общей истории славянства, ибо для того не было ни теоретических, ни методологических предпосылок. Вопрос о происхождении славян тесно переплетался со всем остальным кругом вопросов славянской истории. Только в такой связи можно рассматривать взгляды историков того времени. Для многих ученых замечания о происхождении славян служили просто неразработанной отправной точкой для построения последующей истории. Более обстоятельная разработка вопросов славянского этногенеза началась в XIX веке в связи с развитием археологии (в качестве одной из фактических основ) и индоевропейской лингвистики (в качества основы и фактической и методологической). В тоже время немецкая историография и археология становились все более грубо националистическими, превращаясь в служанок германского империализма. Они всячески сознательно извращали историю славян.

Однако и патриотически настроенные историки славянских стран полностью находились в плену идеалистической методологии, не обладая ни нужным фактическим материалом, ни должным развитием смежных дисциплин, ни правильными методами исторического анализа, не смогли полностью разоблачить эти измышления, хотя многое сделали в этом направлении. Не смогли они также, в сколько-нибудь удовлетворительной форме поставить вопрос о славянском этногенезе, ни, тем более, разрешить его.

Эту сложнейшую историческую проблему можно было поставить и начать успешно разрешать только советским историкам, стоящим на позициях великого учения марксизма-ленинизма, высшего достояния всей мировой науки. Советская историческая наука достигла в разрешении этой проблемы огромных результатов, дав единственно верную постановку вопроса, начав изучать сам диалектический процесс этногенеза, отбросив ложно-эволюционные теории однолинейного развития высшего праплемени с определенной прародиной.

Советская историческая наука предложила и разрабатывает новые утонченные методы исследования, объединив в единый, качественно новый, комплекс все смежные науки: историю, археологию, лингвистику, антропологию, этнографию, историческую географию, создав таким образом, новую отрасль исторических наук этногенетику.

Являясь частью советского идеологического фронта, наши историки разгромили позорные измышления фашистской псевдонауки о славянах, не оставив камня на камне от их расовых, национально-шовинистических построений.

Еще далеко не все разрешено в этой великой исторической проблеме, еще много спорных вопросов, много и таких, разрешение которых еще фактически не начато. Но, несомненно, то что, советская историческая наука, находясь на правильном пути, идет к разрешению этих вопросов и придет, в конце концов, к завершению построения стройного и величественного здания истории происхождения славянства, происхождения той части населения земного шара, которая играет блистательную роль в человеческой истории.

Настоящий реферат, не претендуя на самостоятельную исследовательскую разработку отдельных вопросов, имеет своей целью дать историографический обзор проблемы восточнославянского этногенеза, осветить постановку и разрешение этой проблемы советской наукой, а также перспективы и направления дальнейших исследований.

Во времена Петра I Россия делает культурный скачок, обусловленный ее бурным экономическим и политическим развитием. Потребность в обширных исторических знаниях отечественной и мировой истории ощущалась образованными людьми. Созрела необходимость появления собственных исторических трудов. Еще в 1708 году Петр поручил дьяку Поликарпову написать историю России. Но попытка окончилась неудачей. Традиционные «дьяки» для этой цели уже не годились. Для написания истории в соответствии с запросами времени необходим был сбор и систематизация источников. Петр понимал это, чему свидетельствует целый ряд его указов о сборах и хранении исторических материалов.

Написать же историю России, на уровне современных тогда научных представлений, первому удалось В. Н. Татищеву (1686–1750), труд которого «История России» в пяти томах по праву дал ему почетное имя первого русского историка.

Татищев высказал мысль о том, что в течение тысячелетий народы, переходя с места на место, смешивались, размножаясь с другими народами, что вполне могло приводить к изменению и смене первоначальных языков.

Но мысль эта поражающая своей глубиной, была направлена на критику библейской легенды о происхождении народов и не явилась у Татищева основанием для построения теории происхождения славян. Татищев положил начало разработки славянской этнографии и утверждал этническое единство всех славянских племен. Большинство народов севера и востока Европейской России он относил к потомкам сарматов, а тюрков и татар к потомкам скифов.

Основанные на филологических изысканиях предположения Татищева о предках славян выглядят весьма наивно. (Через видоизменение имени амазонок легенд, рассказанных греческими авторами, они сводятся к племени алазонов). В вопросе о варягах Татищев остался последовательным норманистом, продолжая линию своего современника Байера.

Татищеву принадлежит ряд верных соображений о необоснованности смешивания различных древних племен (киммерийцев и германских кимров, геттов и готов и т. д.). Татищев, видимо, сознавая несостоятельность научной базы для решения нашего вопроса стремился, составить полный список племен, пребывавших на территории России.

Таким образом, Татищеву в вопросе славянского этногенеза принадлежит лишь ряд неразработанных высказываний, что объясняется тогдашним состоянием научных знаний.

Первым вопрос о славянском этногенезе поставил великий русский ученый М. В. Ломоносов. Он не был историком-специалистом, он был одним из величайших энциклопедистов своего времени. Горячий патриот России, Ломоносов не мог равнодушно отнестись к утверждениям романистов Байера, Миллера и их продолжателя Августа Шлецера, писавшего об экономической отсталости славян, о позднем возникновении у них земледелия, об их зверином образе жизни и т. д. Особенно взволновала Ломоносова речь Г. Ф. Миллера «Происхождение Руси», произнесенная в Академии Наук в 1749 году. Ломоносов был возмущен и протестовал. В теориях норманистов он видел сознательное унижение и оскорбление русского народа. Он не мог себе представить, чтобы великий русский народ, совершивший в истории столь многочисленные славные деяния, был ниже пришельцев скандинавов, и должен был дожидаться их пришествия, чтобы создать у себя государство.

В 1751 году по поручению царицы Елизаветы Петровны Ломоносов начал работу над своей «Древней российской историей». (Первый том вышел в 1766 году! Ломоносов также как и Татищев утверждал этническое единство славянских племен. Он отрицал наличие чистых рас и постоянство расовых делений.

Таково категорическое утверждение Ломоносова, на полтора столетия опередившее свое время. Ломоносов не сомневался в автохтонности славян, считая их древнейшим местным населением в восточной Европе. В отношении предков он отнес славян к сарматам.

Естественно, что в то время Ломоносов не мог обстоятельно аргументировать свои положения, и рассуждения о разных племенах… и об автохтонности славянства выглядят у него, как гениальные догадки. Но это, конечно, не умаляет его заслуг. К этим общим принципиальным положениям Ломоносова примыкает по своим воззрениям и другой историк XVIII века И. И. Болтин (1735–1799), также считавший славян автохтонами и отмечавший высокую культуру славяно-русских племен.[2]

Конкретные этногенетические построения Болтина в отношении русских славян схематичны и научно не обоснованы.

В XVIII-м веке вопрос происхождения славян не мог быть поставлен из-за отсутствия достаточной научной базы. Спор завязался по общим исходным положениям, но уже тогда Ломоносов и Болтин выступили против извращений Байера, Миллера, Шлецера, Леклерка, в истории славян, передав следующим поколениям историков ряд верных глубоких мыслей.

В XVIII был поставлен вопрос о собрании и изучении исторических источников. Это дело усиленно продолжалось и в XIX веке, а это, в свою очередь, благотворно сказывалось и на изучении проблемы славянского этногенеза.

В первой половине XIX века в связи с начавшимся развитием капитализма и великой ролью сыгранной русским народом в сокрушении Наполеона темп общественной жизни в России повышается, и интерес к прошлому славянства усиливается. Но в то время археология еще не стала настоящей помощницей истории и критический анализ свидетельств древних авторов еще далеко не был завершен. Основной научной базой становится филология, особенно, получившее большее развитие сравнительное языкознание, нашедшее свое воплощение в так называемой индоевропейской школе. Под влиянием этой школы возникла получившая широкое распространение (особенно в трудах немецких ученых) весьма стройная теория азиатского происхождения европейских народов. Согласно этой теории некогда, в доисторические времена, в Азии существовал культурный очаг, возвышавшийся по своему развитию над всем остальным миром. Там зародилось и развилось единое проарийское племя с единым проарийским языком. Затем, в результате длительной миграции, этот культурный субстрат человечества переселился в Европу, подавив (если таковые были) туземцев своей высокой культурой (они принесли из Азии металлы), и, поселившись где-то на севере Европы, дали начало всем основным европейским народам. Это арийское племя первоначально распалось на две группы: североевропейскую (германославянскую) и южноевропейскую (греко-итало-кельтскую). От первой произошли германцы и славянолитовцы, которые в свою очередь разделились на славян и литовцев. Эта теория опиралась на детально разработанное генеалогическое дерево современных Европейских языков и огромный сравнительный лингвистический материал. Нужно заметить, что в то время отделы исторической науки, занимавшиеся древнейшими судьбами народов, не могли по своему состоянию идти ни в какое сравнение со столь тщательной разработкой и таким обилием материалов. Уже в первой половине XIX века ученые начали переходить на точку зрения европейского происхождения индоевропейцев, но теоретически, как легко заметить, это дела почти не меняло.

Вот от этой незыблемой в течение столетия индоевропейской теории, как от печки, танцевало подавляющее большинство историков, пытавшихся разгадать загадку происхождения славян. От этой печки танцуют буржуазные ученые кое-где и теперь.

Большое значение для развития исторических знаний о славянах имел блестящий расцвет славяноведения в Чехии, отмеченный такими именами как Павел Шафарик (1795–1861), И. Добровский (1753–1829), Францышек Палацкий (1798–1876) и др.

Работы великого чешского ученого Павла Шафарика оказали особенно большое влияние на дальнейшее развитие проблемы славянского этногенеза. Его основной труд «Славянские древности» создал эпоху изучения истории славян. Прежде всего Шафарик обрушивается на германских и других западноевропейских историков извращавших и искажавших славянскую историю, усматривая в этом не только отдельные эпизоды или рецидивы непонимания, но вполне установившуюся традицию.

Эту «застарелую неприязнь»‚ чувствовал еще Ломоносов, говоря, что‚ у Миллера на каждой странице их бьют и грабят.

Шафарик ставит своей целью поведать «О происхождении и старине славян, народа самого древнего, великого, в истории Европы знаменитого…»[5]

Шафарик считает славян исконными жителями Европы, старожильцами, если и пришедшими откуда-либо, то вместе с другими индоевропейскими племенами в составе индоевропейского праплемени еще в доисторические времена.

Шафарик, будучи сам индоевропеистом, тем не менее решительно опровергает тех историков, которые пытались доказать сравнительно позднее прибытие славян в Европу неизвестно откуда в числе гуннов, авар не ранее V века, или еще позднее в числе монголов, соединяя славянский язык с татарским. Шафарик, бичуя немецких шовинистически настроенных историков, пускающих в свет «чудовищные мнения и басни о происхождении славян» говорит, что

И Шафарик не устает повторять, что народ славянский уже задолго до н. э. был народом самобытным, великим, многолюдным, занимающими огромное пространство.[8] Свое мнение о старожильстве славян в Европе Шафарик доказывает сходством их языка с другими индоевропейскими современными языками, многочисленными свидетельствами древних авторов и топонимикой исторических славянских областей. Шафарик полагал, что первобытные названия славян винды и сербы (споры Прокопия). Позднейших обитателей восточной Европы антов (III–VI вв.) Шафарик относил к одной из групп славянских племен, живших в южной части междуречья Днестра и Днепра (т. е. предкам уличей и тиверцев). Шафарик замечает, что в древности множество названий для одного и того же народа вполне естественно.

Решив вопрос о древности славян в Европе, Шафарик пытался найти их европейскую прародину. Эту последнюю он видел в «огромной Сербской земле» (Белосербии у императора Константина Багрянородного или малая Скифия у Гвидона Ровенского). Это обширная область Подунавья, подступающая с Юга к Карпатским горам.

Чешский славист Добровский еще ранее (1788), возражая против созданной немецкими историками «азиацкой теории», считал древнейшим местожительством славян, которых он отождествлял с венедами, Балтийское Поморье, но впоследствии отказался от этого взгляда, причислив венедов к немцам (согласно Тациту). Шафарик доказывает неосновательность подобного отождествления.

Таковы основные положения Шафарика, которые для своего времени были большим шагом вперед. Свои взгляды Шафарик защищал не только от иностранцев, не расположенных к славянству, но «…и от единомышленников, слепых подражателей последних…»

В середине XIX века, в годы реформ историческое учение России все более активизируется. Большие работы проводятся по сбору и публикации археографических материалов. Начинаются обширные археологические исследования, которые при всем несовершенстве техники раскопок, все-таки, уже дают древнейшей истории славян фактическую материальную основу. Еще в 1846 году было организовано в Петербурге «Археолого-нумизматическое общество» (с 1866 года — «Русское археологическое общество»). В 1864 году было создано «Московское археологическое общество». Именно это общество занялось изучением собственно славянских, русских древностей (тогда как ранее археологи увлекались поисками античных кладов на юге России). В обществе работал ряд крупных ученых, таких как Самоквасов, Анучин и др. Начались раскопки украинских курганов. Проводились большие раскопки в Суздальской области, и, хотя историческая наука еще не дошла до органического синтеза археологических данных с историей, все же результаты этих археологических раскопок уже давали солидный материал и историку, занимавшемуся славянским этногенезом. В 1869 году состоялся первый археологический съезд. Затем такие съезды созываются регулярно. В многочисленных трудах съездов содержится весьма ценный материал по древнейшей истории славян. (Правда, дореволюционная археология занималась больше выявлением отдельных культур и не смогла дать единую археологическую картину доисторической Руси). Дальнейшее развитие получила и русская этнография, что позволяло яснее понимать исторический быт славянства и таким образом, устанавливать древние этнические связи.

И все-таки отсутствие правильной методологии и господство индоевропейской школы не позволяло еще историкам подойти к постановке вопроса о славянском этногенезе как таковом.

Крупнейший русский историк XIX века C. М. Соловьев в своей монументальной «Истории России с древнейших времен» по существу не внес ничего нового в этот вопрос удовлетворившись ранее полученными результатами. Молчаливо соглашаясь с азиатской прародиной европейцев, Соловьев, как и другие русские историки не считает возможным рассуждать на эту тему, за недостаточностью исторических данных.

Придерживаясь индоевропейской концепции, Соловьев, как мы видим, считает, однако, что она совершенно ничего не дает для решения вопроса о древнейших судьбах славянства. В Европе он видит прародину славян также как и Шафарик на берегах Дуная, откуда произошло их дальнейшее расселение на север и северо-восток. О других племенах населявших в древнейшие времена территорию России, Соловьев говорит на основании свидетельств римских и византийских авторов, но ни в какой степени не связывая их со славянами. Также не рассуждает он о происхождении этих народов.

В тоже время Соловьев отмечает шаткость оснований, по которым одно древнейшее племя причисляется к другому лишь по данным сравнительного изучения языков.

Соловьев отмечал старинную земледельческую культуру древнейшего населения Днепро-Днестровского бассейна. В венедах Тацита и других авторов он видел несомненных славян. Термин «Русь» (вопрос о котором имеет очень большое значение в нашей проблеме) Соловьев не связывает только с варягами и с севером.

Ученик Соловьева В. О. Ключевский не продвинулся ни на шаг дальше в этом вопросе. Деятельность Ключевского относится к периоду уже начавшегося и все более прогрессировавшего упадка буржуазной историографии. Историки замыкаются в рамки отдельных монографий по узким вопросам. Постановка же проблемы славянского этногенеза возможна лишь как часть цельного обобщающего взгляда на историю славянства. Слабая сторона концепции Ключевского заключается в том, что он отказывался видеть установившуюся этническую общность восточного славянства до оформления определенного общественного строя, отлившегося «в твердые политические формы». Поэтому он ищет, прежде всего, именно те формы, для того, чтобы сказать: восточные славяне, — наконец, восточные славяне. С этой точки зрения Ключевский отвергает наличие славян в Восточной Европе до нашей эры. Рассуждая о многочисленных народах Северного Причерноморья, Ключевский не находит ни этногенетических, ни социокультурных связей этих народов со славянами, позднее здесь появившимися.

Ключевский добавляет, что «и сами эти народы остаются этнографическими загадками».[14] Ключевский совершенно правильно критически замечает, что в поисках славян задолго до н. э. многие историки впадают в ту методологическую ошибку, что ищут те же самые «…племенные группы, на которые мы теперь делим европейское население», но это деление, «не суть какое либо первобытное деление человечества: они сложились исторически и обособились в свое время каждое».[15] Но высказав эту верную мысль, Ключевский не развил ее в применении к восточному славянству, т. е. не выяснил, как оно исторически сложилось и обособилось.

Первую прародину славян Ключевский видит на Дунае. Но это скорее были праславяне, так как здесь нет следов отлившихся твердых политических форм. Вторую прародину славян в Европе Ключевский находят на Карпатах (юго-западный угол Руси), откуда они затем расселились. Там на Карпатах впервые в VI веке возник военный союз славян, и, следовательно, там началась политическая история Руси. Там же (согласно концепции Ключевского) сложилась и этническая общность восточных славян приблизительно в это же время (IV–VI вв.)

Другие русские ученые: Д. И. Иловайский, И. Е. Забелин, Д. Я. Самоквасов, знаток скифских древностей Л. С. Лаппо-Данилевский, смотрели, однако, по-другому на древнейших обитателей северного Причерноморья. Они генетически связывали славян со скифами, утверждая полную самобытность славян в Европе. Теоретическая беспомощность концепции о происхождении славян, т. е. внезапное раннее или позднее появление славян в готовом виде, уже бросалась в глаза и не могла не смущать ученых. Но теория скифского происхождения славян не была принята большинством историков, ибо выглядела схематической и прямолинейной. Н. Загоскин в своей «Истории права русского народа» писал:

Следующим шагом в развитии проблемы явились работы выдающегося чешского слависта доктора Любора Нидерле, который начал пересмотр взглядов Шафарика в конце XIX века уже на основе имевшегося огромного археологического материала. В своем труде «Человечество в доисторические времена. Доисторическая археология Европы и в частности славянских земель» (1898 год.) Нидерле последовательно рассматривает доисторическую эпоху Восточной Европы, начиная с палеолита. Нидерле индоевропеист, хотя местами ему и тесно в этих рамках. Он ведет историю европейских народов прямолинейно эволюционным путем от человечества древнекаменного века, через единство индоевропейского праплемени к множеству европейских народов.

Не решая окончательно вопроса об этногенезе индоевропейского праплемени, Нидерле склоняется к его индоевропейскому происхождению.

Нидерле полностью разделяет и поддерживает мнение высказанное профессором Московского университета Богдановым на международном археологическом съезде в Москве в 1892 году о том, что русские славяне произошли от того же первобытного длинноголового племени, которому принадлежат и черепа рядовых германских могил, а также часть этнографически отличающихся племен скифов и финнов. Основные доказательства этого Нидерле черпает в сравнительном антропологическом материале могил. (Измерения и формы черепов и т. д.). На основании этого Нидерле приходит к выводу, что длинные головы, светлые глаза и светлые волосы — есть первоначальный физический тип славян. Заслугой Нидерле является то, что он считает, что и территория России (и не только европейской, но и за Уралом) последовательно сменялись те же археологические эпохи, что и на Западе (палеолит, неолит, эпоха бронзы, меди, железа), т. е., что на территории России человечество также развивалось, как и в других местах, отнюдь не испытывая каких либо замедлений. Что касается хронологических рамок складывания из доисторического населения Европы индоевропейского арийского праплемени и дальнейшего развития его на основные ветви (в том числе и славянскую), то Нидерле относит эти события к концу каменного века (к позднему неолиту).

Древнейшую археологическую культуру так называемых «полей погребальных урн» в Средней и Восточной Европе Нидерле считает принадлежащей славянам. Приблизительно там же где и Шафарик, в Закарпатье, он видит «настоящее европейское отечество славян» (прародину). Он считает, что здесь они жили еще в каменном веке, Нидерле справедливо замечает, что в составе тацитовской Германии были и, несомненно, славянские племена. В Восточной Европе славяне жили еще до начала нашей эры. Славяне появились первоначально под двумя общими именами: сербы (sеrai, spori ets) и венеты (venadi, venethi, venetae). Имя сербы было очень скоро вытеснено местным именем славяне. Для племен на восток от Днестра ненадолго появилось имя анты. Антов Нидерле отождествлял, так же как и Грушевский, с украинцами. Далее Нидерле отмечает, что вторая колыбель славян находилась между Доном и Днепром. Отсюда славяне распространились в эпоху великого переселения народов по всей Восточной Европе.

В своем позднейшем фундаментальном труде «Славянские древности» Нидерле допускает возможность расширения территории славянской прародины от Карпат до Могилева и от Вислы до Киева. С III по VII век славяне заселили Балканский полуостров. Уже задолго до начала нашей эры славяне разделились лингвистически на две группы: северо-восточно-южную и западную. (Это также утверждали Шафарик, Потебня, Куник и др.) От этих двух групп единого славянского корня в ходе дальнейшего исторического развития произошли все славянские племена. Причем, роль иных этнических элементов в историческом становлении славян здесь, как мы видим, выпадает. Хронологическая последовательность выделения отдельных славянских групп ясно тоже не указывается. Нидерле нигде не подчеркивает роль скрещиваний. Лишь вскользь, говоря о дальнейшем обособлении славянских племен, он замечает, что «существовали, несомненно, так же и физические отличия, происшедшие отчасти от смешения с соседними племенами».[20]

Еще одну теорию славянского этногенеза предложил выдающийся русский ученый академик Шахматов. Согласно его концепции трех славянских прародин, первая из них находилась в бассейне Западной Двины и нижнего Немана. Далее в бассейне среднего и верхнего течения Немана и северных притоков Днепра помещалась исконная родина литово-латышей. Прародина западных финнов — в бассейне Припяти (Минская и Гродненская область и Волынь). Славяне и Балтийцы некогда составляли одну семью. Прародина Мордвы находилась в бассейне верхнего течения Днепра и Десны (Могилевская, Смоленская и Черниговская области), иранских скифов-сарматов — в южнорусской степной полосе. Германцы сидели в Повислинье, славяне сменяют германцев на той территории не позже III века н. э., получая, таким образом, свою вторую прародину.

Объясняет это Шахматов следующим образом. Некогда (до пришествия в Повислинье германцев) многочисленные племена венедов, которых Шахматов отождествляет с кельтами, занимали все Повислинье, но затем были отодвинуты германцами на юго-запад в район Венгрии. Когда началось движение германцев (бастарнов, скиров и др.) на юг, то оно сообщило кельтам противоположное движение, с юго-запада, со стороны Венгрии, на север на освободившиеся места в Повислинье. Там они покорили финнов и подвергли их своему культурному воздействию. На северо-востоке венеды покорили себе славян. С этого времени германцы и финны называют славян венедами. Затем здесь появляются готы (из Скандинавии?), через которых проникает к местным народам (в том числе к славянам) средиземноморская культура. После ухода готов на юг (в конце II или начале III века н. э.) Восточная Германия начала заниматься на севере пруссами, а в остальном славянами. Так славяне заняли свою вторую прародину.[21] В Повислинье единство славянского племени прекращается: оно начинает распадаться на ряд ветвей. Предки западных славян продвигаются на запад, в Германию, предки южных и восточных славян идут вслед за готами в район нижнего Днестра и Дуная и делятся там на славян южных (словен) и восточных (антов). Так славяне заняли третью прародину. Шахматов говорит, что расселению восточнославянских русских племен должно предшествовать их длительное сожительство на одной ограниченной территории, ибо иначе нельзя объяснить, как мог сложиться общерусский праязык, существование которого полагают все современные русские наречия.[22] Шахматов одним из первых отрицал прикарпатскую прародину славян но, как видно даже на первый взгляд, его теория выглядит искусственным построением. Эта теория типична для всех историков индоевропеистов, занимавшихся поисками территориально славянской прародины и славянского праплемени.

Постараемся подвести итоги, к которым пришла дореволюционная историография в вопросе происхождения восточных славян.

В наследство советской науке остался ряд верных мыслей и наблюдений, начиная с Ломоносова, высказавшего соображения об этническом единстве славян и гениальную мысль о роли скрещиваний в славянском этногенезе и кончая мыслью Забелина, Самоквасова и Илавайского о генетических связях восточных славян со скифами. Заслугой русских и западнославянских ученых является то, что они отстаивали в борьбе с немецкой шовинистической историографией древности славян в Европе, их великую роль в истории, что они выдвинули теорию об автохтонности славянства. Но если дореволюционная наука оставила нам ряд верных положений, то она не оставила ни одной верной теории славянского этногенеза. Это произошло не потому, что в распоряжении ученых XIX и начала XX века не было достаточно материалов, но главным образом, потому что у них не было и не могло быть единственно верных методологических и теоретических основ для постановки и решения в целом этой грандиозной исторической задачи.

«Основным недостатком многочисленных теорий об этногенезе славян является то, что проблема этногенеза славян заменялась проблемой пранарода, праязыка и прародины. Во всех этих теориях славяне выступали, как уже сформировавшееся единство».[23]

Почти у всех западноевропейских и русских ученых-славистов сам процесс этногенеза оставался вне поля зрения, выпадал. Будучи антидиалектиками, они не изучали самого процесса происхождения, процесса превращения дославянского населения в славянское. Идея одновременного развития в разных местах компонентов будущего славянства была им совершенно недоступна. В результате этих непоправимых, органических недостатков русское дореволюционное и европейское славяноведение зашли в тупик, что прекрасно иллюстрируется многочисленными прямо противоположными теориями, возникавшими на одном и том же историческом материале.

И если в наследство советской науке достался большой поднятый, обработанный и введенный в научный обиход фактический материал, то начинать строить действительно научную теорию восточнославянского этногенеза ей пришлось буквально сначала.

Общими вопросами этногенеза славян у нас начали заниматься вплотную последние 10–12 лет. Уже сейчас мы имеем возможность говорить об оформлении в системе советских исторических наук новой научной дисциплины этногенетики — науки о происхождении народов. Всё предшествующее развитие славяноведения ясно и определенно показало, что попытка решить вопрос о происхождении славян, отталкиваясь от одной какой-либо группы источников, используя все остальные лишь в качестве вспомогательных, иллюстративных, успехом не увенчалась. Действительно, на прямые вопросы: когда возникли славяне, из чего они возникли, где возникли, когда произошло разделение единого славянского этнического корня на известные исторические ветви современного славянства, каким образом оформилась восточная ветвь славянства, ветвь предков русского народа — вся предшествующая наука ответов не дала, или дала совершенно туманные, мало обоснованные и путанные. В самом деле, время возникновения славянства никем никогда не указывалось. Оно объявлялось просто уже существующим (а, следовательно, и существовавшим) в таком-то веке, и все. Причем, время это колебалось в радиусе 800 — 1000 лет (V век до нашей эры — V век нашей эры), а если принять точку зрения историков, утверждавших существование готовых славян еще в каменном веке, или пришедших в числе праиндоевропейцев из Азии, то понятие этого времени просто растворяется в густом хронологическом тумане. Из чего возникли славяне? На этот вопрос не только не отвечали, но его даже прямо и конкретно не ставили. Где возникли славяне? — Ответом печальная картина бесплодных поисков локальной прародины, и т. д. и т. п.

Отсюда ясно, с каких жалких завоеванных позиций должна была начинать советская наука. При той скудости, мизерном количестве и неполноценности письменных источников, какие у нас имеются, получить плодотворные результаты в разрешении проблемы славянского этногенеза можно было только объединив все исторические дисциплины в единый органический научный комплекс, в котором нет преобладающих дисциплин, а все они в равной степени и в силу своих возможностей служат единой цели. Такой комплекс неизбежно превращается в новую историческую науку — этногенетику. Но для того чтобы это превращение стало возможным необходимо было все исторические науки поставить на новую единую методологическую основу. Такой основой явился диалектический и исторический материализм, великое учение Маркса-Энгелъса-Ленина-Сталина. Поэтому первой методологической и теоретической основой советской этногенетики является МАРКСИЗМ-ЛЕНИНИЗМ.

Марксизм-Ленинизм учит, что историю любого народа нельзя рассматривать, как нечто обособленное, оторванное от истории других народов, от поступательного развития человечества в целом. Историческое взаимодействие и взаимовлияние народов проявляется в эпоху цивилизации на каждом шагу. Тем более оно должно было проявляться на стадии первобытного общества, когда, конечно, отсутствовали столь тесные связи первобытных племен, но отсутствовали также и ограничительные перегородки между отдельными этническими группами, установившиеся в эпоху цивилизации.

А «примитивность средств сообщения и экономическая замкнутость отдельных племен и этнических групп компенсировалась длительностью периода первобытной истории (несколько десятков тысячелетий существования современного вида человека, если не говорить о сотнях тысяч лет истории питекантропов) давшей возможность ощутительно проявиться результатам даже самых слабых связей между ними».[24] Народ[25] — есть продукт истории, а движущей силой человеческой истории является развитие производительных сил общества. Это непреложный закон исторического материализма, впервые превращающий историю людей в точную науку. Следовательно, каковы производительные силы общества таково и само общество. (Только на этой основе археология, например, превращается в подлинно историческую науку, способную осмыслить вещественные памятники. Без этого она просто беспорядочное коллекционирование остатков старины, чем она и являлась в значительной степени раньше).

Историческая диалектика пронизывает всю этногенетику. Только с точки зрения исторической диалектики можно было осознать, что предшествующая наука не занималась этногенезом как таковым. Только на основе исторической диалектики его можно было начать изучать. Теоретической основой изучения вопросов этногенеза для советской науки являются положения, обоснованные товарищем Сталиным в его блестящей работе «Марксизм и национальный вопрос», написанной в 1913 году. Товарищ Сталин отрицает наличие чистых рас, указывая на чрезвычайную важность этногенеза современных европейских народов.

Это полностью относится и к славянам, хотя они и не составили единой нации.[27] Товарищ Сталин, обобщая всю историю человечества, пришел к тому выводу, что оно развивается от множественности к единству, от многочисленных наций к единой мировой нации, от национальных языков к единому мировому языку. Это произойдет в едином мировом коммунистическом обществе, и нация эта будет качественно новой нацией, а язык — качественно новым языком. К таким же выводам на основе изучения огромного лингвистического материала пришел позднее гениальный советский ученый академик Н. Я. Марр, создавший новое учение о языке. Это учение составляет одну из основных теоретических основ советской этногенетики.

Новое учение о языке, разработанное академиком Марром на основе марксистских положений, впервые в истории лингвистики рассматривает языкотворчество народов, как единый мировой процесс, как развитие одной из идеологических надстроек над производственной базой человеческого общества, на ранних своих этапах синтетически связанно с орудиями производства. Этот взгляд соответствует высказыванию Маркса о том, что мышление и язык являются прямым порождением материальной практики людей, вплетаясь на первичных ступенях их развития непосредственно в материальную деятельность и материальные сношения людей.

При таком взгляде на язык, последний превращается в могучий исторический источник, способный помочь ликвидации многих белых пятен в человеческой истории. Сам Марр дал примеры блестящего диалектического применения данных языка в археологии. На всесоюзном археологическом совещании в 1945 году академик В. П. Волгин сказал, что советские археологи с благодарностью чтут имя и продолжают дело гениального ученого-революционера академика Н. Я. Марра, который, следуя методу марксизма-ленинизма, перевооружил археологию, связав изучение вещественного источника с показаниями других видов источников и в первую очередь языка.[29]

Доведенный Марром до высокого совершенства палеонтологический анализ речи дал возможность, анализируя отдельные термины и лингвистические конструкции, восстанавливать их историческое происхождение, а, следовательно, и те древние общественные формы, в которых они возникли. Палеонтологический анализ Марра позволяет устанавливать последовательность этнических слоев, отражающую историческую последовательность стадий в процессе происхождения народов. Комплексное изучение Марром современных языков и их истории убедительно показало всю мифологическую искусственность индоевропейской лингвистики и продемонстрировало полное несоответствие ее с действительной историей происхождения и развития языка. Учение Марра нанесло смертельный удар индоевропейской школе, одновременно выведя из тупика все языкознание. Н. Я. Марр наметил также общую схему этногенеза.

Схему Марра кладут в основу своих исследований советские этногенетики. Учение Марра выбило почву из-под ног расовых теорий, которые строились на основе ложных индоевропейских лингвистических построений с их «праплеменем», «праязыком», «пранародом», являвшимся якобы исторической культурной закваской человечества и тем самым автоматически обеспечившим своим своевременным потомкам право господства над «низшими» расами. Н. Я. Марр доказал, что так называемые индоевропейские языки, объединяемые лишь по языковому строю есть просто определенная историческая стадия развития языков, что до этого мировые языки прошли одну общую стадию — яфетическую,[31] которая конструируясь далее в глубины доистории сводится при всем многообразии племенных диалектов к четырем первичным типам.[32]

Учение Н. Я. Марра показало великую и основную роль скрещиваний в процессе образования любого языка. Скрещивание вступает у Марра, как закон глотогонического процесса. Эти выводы учения Марра являются общими принципами любых этногенических исследований. Но кроме того Марр, занимаясь палеолингвистическими исследованиями русского языка оставил в своих работах множество ценнейших наблюдений и бесспорных положений по древнейшей истории восточного славянства и его этногенезу.

Таково мнение Марра о всех индоевропейских теориях происхождения славян. Оно перекликается с когда-то высказанным положением Ломоносова.

Справедливость требует отметить, что в нашей науке среди филологов и историков к исследованиям Н. Я. Марра долгое время, было двойственное отношение. С одной стороны признавалась его огромная заслуга в совершении целой революции в языкознании, в первом опыте построение марксистской лингвистики, но вместе с тем его выводы и идеи совершенно не использовались ни историками, ни филологами (за исключением его учеников, разумеется). С другой стороны многие ученые, продолжая заниматься филологическими исследованиями на основе устаревшей, консервативной индоевропейской школы, упорно замалчивали учение Марра, делая вид, что его вовсе не существует. Но в последние 10–15 лет учение Марра пробило себе путь и в языкознании и в истории. Историки, особенно занимающиеся проблемой этногенеза, во все более широких масштабах обращаются к этому живительному источнику идей, мыслей и наблюдений.

Методика исследований, применяемая этногенетикой, специфическая, комплексная. Как указывает профессор А. Д. Удальцов, этногенетика не совпадает с простой совокупностью археологии, антропологии, лингвистики, этнографии, собственно истории,[34] но дает нам качественно новый комплекс и выводы ее могут не совпадать с простой суммой выводов отдельных элементов этого комплекса.

В связи с большим размахом, который приняли у нас за последнее время этногенетические исследования, появилась необходимость уточнить и систематизировать отдельные понятия, исходные пункты, стандартизировать терминологию, в которой все еще наблюдается значительная разноголосица.[35] Только при такой систематизации и стандартизации этногенетика приобретёт качества полноценной науки. Удачная работа в этом направлении проделана А. Д. Удальцовым в его статье «Теоретические основы этногенетических исследований». Основное положение этой работы сводится к следующему. Прежде всего необходимо устранить разнобой в понимании и определении основных терминов: племя, народность, национальность.

ПЛЕМЯ — категория этнографическая, противоположность нации, категории исторической. Племя в этнических категориях это нечто первичное, исходное, характеризуемое низким уровнем производительных сил с племенным тотемом и оформленным племенным диалектом.

НАРОДНОСТЬ — более крупная этническая общность, ряд родственных племен со сливающимися диалектами, менее устойчива, чем нация (народность можно приравнять к национальности, но первый термин удобнее, ибо национальность смешивают с нацией).[36] «Народность» в эпоху рабовладельческих и ранних дофеодальных государств — более крупная этническая единица.

НАРОД — При переходе от первобытной общины к классическому обществу (стадия военной демократии) — союз родственных племен и их слияние называется народом. Категория «народа», как классовая, более сложная, чем племя, ибо процесс интеграции (слияния) осложняется здесь внутренней дифференциацией (расслоением) на классовой основе в отношении языка и уровня культуры. В феодальный период на первый план выступают уже не племенные связи, а связи личного и территориального порядка. Это в свою очередь подготавливает полное отрицание всех предшествующих этнических категорий и образование на основе уже капиталистических отношений новых, исторически устойчивых общностей наций (образующихся на основе предшествующих скрещиваний). Все эти этнические категории ничего общего не имеют с расой. «Раса» — категория антропологическая, а передовая антропология учит, что каждый народ в физическом отношении есть продукт скрещивания нескольких рас, а не развития одной из них в чистом виде. Степени и формы скрещиваний бывают различны. Скрещивание племен с более низкой культурой с племенами более высокой культуры (например, готы в алано-сарматской среде северного Причерноморья). Бывают скрещивания обратного порядка. Например, славянская миграция на Дунай, на Балканы. Известны взаимодействия равностадиональных народов (наиболее трудные для изучения). В этом случае большое значение приобретает выяснение путей их передвижения.

Основой процесс этногенеза идет от множества к единству. Но наряду с ним (не отменяя его!) идет побочный процесс этнической дифференциации. В тот или иной период времени одна из этих тенденций может преобладать, но в историческом аспекте первая всегда остается решающей. Диалектика обоих процессов в их общей связи и создает своими противоречиями конкретную для каждой данной эпохи этническую многообразную действительность, составляющую предмет изучения этногенетики.[37] В общем этногенетическом процессе мы отмечаем переломные моменты (критические периоды) перехода в новое этническое качество. Эти переломные моменты необходимо улавливать и тщательно изучать, иначе выпадет самое главное — результат, появление на исторической арене нового народа. Некоторые компоненты, участвующие в создании того или иного народа (народности) могут войти затем в состав нескольких этнических образований. Это весьма распространенное явление. Но в этой массе всегда есть предки с основной ролью и предки с ролью побочной в образовании данной этнической единицы. Нужно помнить, что ни один народ (как бы мал он ни был) не исчезает бесследно, а продолжает жить в культуре последующих народов сменивших его на этой же территории. Из всего выше изложенного легко заключить, что наше понимание этногенеза категорически исключает понятия «пранарод», «праязык», «прарелигия» и т. д., как исходные моменты, которые лежат в основе буржуазных построений. Наконец, советская наука пересмотрела вопрос о роли миграции в этногенезе народов. В то время как буржуазная наука придает миграциям решающую роль, мы считаем их второстепенным фактором, придавая решающее значение историческому развитию насельников данной территории. Мы, конечно, не отрицаем миграций особенно внутренних (внутри исторических территорий), но масштабы исторически засвидетельствованных миграций сильно преувеличены (модернизированы) буржуазной наукой, а степень охвата миграцией на стадии военной демократии всего народа нуждается в тщательной проверке и исследовании.

В заключение необходимо подчеркнуть, что в этногенезе славян (как и других народов) есть периоды, есть моменты, которые не удается пока фактически обосновать, так как у всего комплекса этногенетики для обоснования их не хватает данных. Тогда нам на помощь придут гипотезы, которые будут вполне закономерны, ибо исходят из правильных теоретических предпосылок, и целый ряд гипотез, безусловно, ляжет камнем в фундамент всего здания, ибо известно, что без гипотез нет науки!

Таковы теоретические основы советской этногенетики.

Современная геологическая эпоха согласно периодизации, предложенной академиком Ферсманом, насчитывает 25000 лет, но уже значительно раньше в Европе появился человек древнекаменного века, начавший осваивать послеледниковые пространства. Давно канули в Лету теории буржуазных «рассоведов», согласно которым первобытный человек возник в определенных локальных жизненных очагах с особо благоприятным субтропическим климатом и оттуда уже расселился повсюду, (конструируя, таким образом, первобытную историю «великого переселение народов»). Останки первобытного человека находят во всех частях света. Территория Восточной Европы, т. е. то место, где образовалось когда-то восточное славянство, не является исключением. Огромный материал, предоставляемый нам археологией, свидетельствует о том, что человек уже среднего палеолита обитал и здесь. Более того на территории СССР, как известно, найдены останки неандертальца, т. е. одного из переходных типов человека. Работы советских археологов П. Фоменко, Ю. Готье, С. Киселева и др. дали возможность обобщения всей доисторической культуры восточноевропейской части территории СССР. Не вдаваясь в подробности палеолитического времени, так как это интересует нас лишь как база дальнейшего развития человечества на этой территории, мы хотим подчеркнуть, что теперь стало возможным говорить о единстве древней палеолитической культуры этой территории. Население ее также проходило все остальные стадии развития: среднюю ступень дикости (в период верхнего палеолита) и высшую ступень дикости (эпоха неолита), а затем переход энеолита, представляющий переход к низшей ступени варварства, когда появились уже коллективные деревенские поселения.

Археологические исследования на территории Восточной Европы дали нам картину непрерывного существования и развития человека начиная с эпохи первобытного общества, с низшей ступени дикости. Установлена связь и преемственность сменяющих друг друга в определенной хронологической последовательности «культур». Археология нащупала связи и взаимодействия различных археологических культур одного и того же периода. В свете общей картины не может быть и речи о замедленном темпе развития первобытного общества в Восточной Европе, или вообще о более позднем появлении его по сравнению с Западной Европой. Наглядно показывая преемственность следующих одна за другой культур, археология отрицает миграцию откуда-то доисторического более культурного субстрата позднейшего славянства на якобы пустые или полупустые места.

Высшая ступень дикости и переход к низшей ступени варварства, эпоха позднего неолита (энеолит) на пространстве омываемом реками Дунаем, Днестром, Бугом и Днепром получила яркое освещение, благодаря открытию так называемой Трипольской культуры, в конце XIX века киевским археологом В. В. Хвойко, который, на основании антропологических данных и характера находимых предметов, считал эту культуру прямой преемницей предшествующей палеолитической культуры той же территории.

Эта культура, датируемая приблизительно III тысячелетием до н. э., отличается высоким производственным уровнем. Памятники ее найдены под Киевом, в Подолии, Бессарабии, Галиции, Семиградии, Молдавии, Фракии, Фессалии. Трипольские племена были оседлыми, земледельческими племенами с развитым мотыжным земледелием.

Земля обрабатывалась вручную. Наиболее распространенные орудия: мотыги, серпы, зернотерки, кремневые ножи, скребки, плоские и сверленные каменные топоры — в общем все типичные неолитические орудия. При раскопках многочисленных городищ были найдены остатки хлебных злаков: твердой пшеницы, ячменя, проса. Занимались трипольцы и скотоводством. Разводились быки, овцы, козы, свиньи, собаки (лошадь появилась позднее). Скотоводство носило пастушеский характер (т. е. отсутствовала заготовка сена). В первый период существования трипольской культуры рыболовство занимало незначительное место в хозяйственной жизни. Гончарные изделия трипольцев отличались большим совершенством. Характерна ленточная расписная («крашеная») керамика. Раскопанные остатки трипольских жилищ дают возможность их реконструкции. Дома были большие (от 6 до 160 кв.м.) с двускатной крышей. Жилища предназначались как для одной парной семьи, так и для нескольких семейств. Стены делались из ветвей и обмазывались глиной. В большом числе найдены и произведения трипольского искусства. Это, главным образом, глиняные статуэтки, изображающие женщин и реже мужчин. В ранне-трипольском обществе господствовал матриархат.

В поздне-трипольское время происходят значительные изменения. Уходит в прошлое мотыжное земледелие. Скотоводство и охота начинают играть большую роль, а следовательно, усиливаются передвижки населения. Изменяется форма и украшение гончарных изделий. Появляется так называемая «веревочная» (шнуровая) керамика. Форма жилищ изменяется, и на месте сравнительно больших домов появляются землянки, предназначенные для одной семьи. Но в то же время осваиваются металлы — бронза и медь, украшения из которых находят в остатках поздне-трипольских поселений. Наступает эпоха господства патриархата, консолидации племен и межплеменных отношений. Тогда и появляются значительные по размерам городища — укрепленные поселения, предназначенные для обороны.

Археологи считают, что в трипольской культуре встретились два течения. Одно из них связывает Триполье с придунайским Западом, с культурой ленточной керамики, распространенной до территории Франции. Другое — увязывает Триполье с Балканами, с древней Грецией, с племенами «крашеной» керамики. Эта двойственность обнаруживается и в двух типах погребений: трупосожжении и трупоположении. Западные связи трипольцев связывали Приднепровье с предками иллирийцев, южные — с предками фракийцев и через них с другими цивилизациями Средиземного Востока. Прослеживая дальше преемственность трипольской культуры, мы замечаем ее элементы в земледельческой культуре скифов, в их украшениях и одежде. Отголоски Триполья звучат и у позднейших обитателей Поднестровья. Поэтому нет никаких сомнений в том, что трипольские племена (языка и названий которых мы не знаем) являются одним из элементов доисторического субстрата восточного славянства, особенно, если учесть продолжающуюся от трипольцев непрерывную земледельческую культуру Поднепровья. Это мнение поддерживают сейчас все ученые, занимающиеся вопросами славянского этногенеза. Некоторые историки (например профессор Мавродин) говорят о трипольцах, как о «протославянах».[38] Мы считаем, что этот термин неудачен. Так можно обозначать те этнические единицы, которые непосредственно ведут к историческому, т. е. собственно, славянству. Хронологически, этот период, более поздний. Протославяне — это новое этническое качество, возникшее в результате длительного (почти 2000-летнего) развития насельников данной территории.

Неолитические памятники лесной полосы СССР, начиная от Кольского полуострова до лесостепи, и от Урала до Балтийского моря сильно отличаются в описываемый период от памятников Триполья. Археологическую культуру лесной полосы характеризует керамика с ямочно-гребенчатым орнаментом, значительно более грубым, чем расписная керамика трипольцев. Неолитические племена лесной полосы — это племена охотников и рыболовов. В то время, когда жители Триполья переходили к использованию металлов и к налаживанию обмена с южными и юго-западными соседями, жители лесов оставались людьми каменного века. Это объясняется не только природными условиями, но и близостью районов трипольских поселений к очагам культуры Средиземноморского Востока и влиянием последних. В дальнейшем (в I-ом тысячелетии до н. э.) лесные племена ямочно-гребенчатой керамики начинают проникать на юг в области земледельческих племен Триполья (идет и обратный процесс). Взаимодействие, взаимопоглощение и аккультурация этих двух больших групп доисторического населения Восточной Европы и привели к дальнейшему изменению культуры Поднепровья в сторону повышения роли скотоводства и изменения (ухудшения) трипольской керамики. Но несравненно более высокая культура трипольцев поглотила культуру жителей лесов и после некоторой задержки продолжила свое поступательное развитие уже на основе меди и бронзы. Развитие трипольских племен Поднепровья шло впереди не только населения лесной полосы, но также и обитателей Приазовских степей.

На основании всего сказанного можно сделать вывод, что уже в III-ем тысячелетии до н. э. в среднем Поднепровьи, начиная от излучины Днепра и далее на Запад, существовал большой культурный очаг неолитических племен со старой земледельческой культурой и высоким уровнем гончарного производства.

В течение III–I тысячелетий до н. э. трипольское общество окончательно переходит от матриархата к патриархальным родовым отношениям, переживая уже среднюю ступень варварства, т. е. эпоху меди и бронзы. Тип поздних трипольских поселков показывает существование семейно-родовой общины. Археологические и палеолингвистические исследования говорят о том, что в течение длительного развития, начиная с древнекаменного века и до наступления железного (середина I-го тысячелетия до н. э.) на данной территории «…жил один и тот же в основном ядре, народ,… вырабатывавший тот комплекс характерных соматических, материальных и социально-бытовых особенностей, которые в целом дает определенный этнографический тип».[39] Вполне справедливо и логично видеть в этом типе доисторический субстрат славянства, появившегося позднее на тех же территориях.

Но замечания о доисторическом субстрате славянства будут неполны, если не остановиться на так называемой «Лужицкой культуре». Время ее возникновения датируется от 2500 до 1800 г.г. до н. э. Её территория охватывает земли от Эльбы до верхнего Дуная и на Востоке от Балтики до Карпат, т. е. соприкасается с районами позднего Триполья (а следовательно, взаимодействовала с ними). По признанию германской националистической археологии «Лужицкая культура» представляет собой одно из высших достижений в доисторической истории Европы. Попытка германских археологов отождествить «Лужицкую культуру» с германской (вандальской) или иллирийской, не выдержала критики. «Лужицкая культура», характеризуемая большими городищами с валами и деревянными стенами, большими деревянными домами, высокоразвитым земледелием и ремеслом, есть, несомненно, один из элементов (именно западный) доисторического субстрата славянства и прибалтийских народов. Польский ученый Т. Леер-Сплавинский называет эту культуру венетской, (хотя и не отождествляет венетов с праславянами, не отрицая участие венетов в славянском этногенезе).[40] Он считает, что «Лужицкая культура» была общей основой для трех племенных групп: праславянской, иллирийской и кельтской. Она возникла в результате миграции. Для индоевропеиста Леер-Сплавинского такой взгляд естественен.

Готский историк Иордан (552 г.) в начале своей истории готов пишет: «За Дунаем лежит Дакия, огражденная, как венцом, высокими горами, по левой, к северу обращенной стране которых, начиная от самых вершин Вислы, живет на неизмеримом пространстве многолюдный народ Винды. Хотя имена их изменяются теперь по различию родов и жилищ, однако, они большей частью называются славянами и антами». Эта выдержка из сочинения Иордана показывает, что писатели VI века не сомневались в родстве славян и антов с венедами и в происхождении первых от вторых. Поэтому венеды представляют особый интерес для нашей проблемы. Первые известия о венедах содержатся у римских писателей. Автор «Естественной истории» Плиний (23–79 гг.) перечисляет венедов наряду с сарматами, скифами и гиррами и говорит о том, что венеды живут по среднему и нижнему течению Вислы. Тацит (55 — 120 гг.) в своей «Германии» также упоминает венедов, но, не зная о них никаких подробностей, причисляет их к германцам, правда после колебаний. Современник Марка Аврелия знаменитый географ Клавдий Птолемей (конец II века) в своем «географическом руководстве» пишет: «Заселяют Карпатию (т. е. Закарпатскую область — А.С.) очень многочисленные племена: венеды — по всему Венедскому заливу, выше Дакии…» Птолемей говорит о венедах, как о великом народе. С давних времен грекам и римлянам было известно Балтийское побережье — область расселения венедов. Это был знаменитый «янтарный берег», откуда привозили в Грецию янтарь еще во времена Микенской культуры. На географических картах римлян, так называемых Пейтингеровых таблицах, составленных во II или III веке по картам эпохи Августа, венеды отмечены на дальнем севере между лугиями, сарматами и гетами. Следовательно, венеды Иордана — это уже оформившиеся славяне. В этом никто из исследователей не сомневается. Но куда отнести венедов V века до н. э. и позже по своему положению и происхождению? По этому вопросу высказывались самые различные предположения. Л. Нидерле считал слово венед кельтским, увязывая его с кельтским словом vindos — белый (славяне были русыми). Делались попытки связать это слово с северогерманским vand (вода), т. е. венеды жители воды, с немецким wenden — пастухи, со славянами — вятичами (Гильфердинг) и т. д. Не будем углубляться в анализ племенного термина венед, который как название древнейшего автохтонного населения, жившего на пространстве от Карпат до Балтики, есть термин не кельтский, не германский и не славянский, а доиндоевропейский, т. е. яфетический. Нас больше интересует историческая судьба венедов. Венеды — автохтонное население карпато-балтийского пространства, являются наследниками как высокой лужицкой культуры, так и менее развитой прибалтийской. Археологические данные показывают родство их с завислянскими лугиями, жившими между Вислой и Одером, а также племенами так называемыми «Дьявольских городищ», живших в верховьях Оки и Волги. Венеды времен Геродота и первых веков до н. э. это не только предки славян, но также и предки прибалтийских ливов, эстов, пруссов и т. д. Венедские племена были земледельческими, но в своем развитии они отставали от сколотов — паралатов. Но, именно, взаимодействие этих двух крупнейших этнических дославянских группировок привело к образованию восточного славянства. Венеды в тоже время явились одним из компонентов формирования западного славянства. Огромная роль венедов в восточнославянском этногенезе несомненна. Но в то же время венеды участвовали и в образовании ряда других народов. Венедская проблема еще никак не может считаться решенной, так же как и не решена, тесно с ней связанная, славяно-кельтская проблема.

Рассмотрев роль венедов, мы наметили второе, западное и северо-западное ядро восточнославянского этногенеза. Но в формировании восточного славянства приняла участие еще северо-восточная группа племен, так называемых «Дьявольских городищ», распространенная в районе междуречья Оки и Волги. В период формирования непосредственно восточного славянства население этого района отнюдь не было безнадежно отсталым, живущим «звериным образом», как принято было смотреть на него в дореволюционной науке. Конечно, население Окско-Волжского бассейна в эпоху позднего неолита отставало от трипольцев, оно также как и венеды отставали в своем развитии от сколотско-паралатского центра, но это не исключает их роли в восточнославянском этногенезе. Уже во втором тысячелетии до н. э. здесь распространяется скотоводство, медь и бронза.[60]

Здесь возникла своеобразная, относительно высокая, «фатьяновская» культура, которую археологи пытались отнести к германской, хотя памятники ее становятся беднее по мере удаления с востока на запад, а не наоборот. Фатьяновская культура принадлежит к эпохе выделения из массы охотников и рыболовов скотоводческих племен, т. е. эпоха «первого крупного разделения труда». Культура Дьяковых городищ, которую датируют от середины первого тысячелетия до н. э. до середины первого тысячелетия н. э., есть культура уже земледельческо-скотоводческих племен, взаимодействующих со скифским (сколотским) югом. Племена Дьяковых городищ — наследники древней фатьяновской культуры, т. е. автохтонное население этого района. Племена Окско-Волжского бассейна первых веков н. э. — это третье большое ядро восточно — славянского этногенеза.

Мы рассмотрели лишь основные этнические группы, принявшие главное участие в этногенезе восточного славянства. Но в течение этого длительного процесса в него включались еще десятки племен, входивших в различные этнические группы. Роль их часто была очень велика, но и они оставили свой след. Это относится к кельтам, лугиям, фракийцам, иллирийцам, к угро-финским и долитовским племенам. Детальное выяснение той роли, которую сыграло в становлении восточного славянства каждое из них, представляет собой одну из основных задач нашей этногенетики.

Складыванию субстрата восточного славянства способствовали значительные передвижения военно-племенных объединений через интересующую нас территорию. Они начались еще в III–II тысячелетии до н. э. Движение бастарнов[61] с верховьев Одера и Вислы на Черноморском побережье, нанесшее сильный удар скифскому господству, затем приход во II веке до н. э. сарматов, вызвавших новую переформировку военно-племенных объединений — все это содействовало сближению венедского и скифского — ядра. Археологически это выражалось в распространении на север культуры «полей погребальных урн». П. Н. Третьяков устанавливает, что на севере захоронения приобретают миниатюрный характер. Они похожи на могильники двигающегося населения. «Культура полей…» появляется в Поднестровье в последние века до нашей эры. Само название показывает, что отличительным признаком является способ захоронений. Ей сопутствует и свой тип керамических изделий. Археологи установили в «культуре полей» значительные следы местных традиций, как в керамике, так и в самих захоронениях. (Сочетание как трупосожжений, трупоположений, переживание курганной насыпи). В своем развитии «культура полей» ведет к антам. Ее появление как раз и является признаком слагающегося нового этнического качества, т. е. превращения дославянского населения в собственно славянство. В этом определении «культуры полей» может возникнуть одно кажущееся препятствие. По археологическим данным историческая славянская культура с городищами, курганами и трупосожжениями примитивнее «полей». Уже в V веке н. э. «поля» погребений прекращаются. Исчезают предметы знаменитой выемчатой эмали, резко падает гончарное производство, нет более притока римских монет и т. п. Это может служить препятствием для признания «полей» культурой образующегося славянства. Это было бы невозможно с точки зрения прямолинейного эволюционизма, поэтому многие археологи не считают культуру «полей» славянской, но корней ее найти не могут. Дело здесь вовсе не в пришествии какого-то нового этнического элемента и не в передвижении отсталых северных «праславян» на юг, а как правильно указывает М. И. Артамонов и П. Н. Третьяков, в тех новых условиях раннего средневековья, которые вызвали общий упадок (общую варваризацию) европейской культуры в эпоху падения Рима и гуннского нашествия.[62] И действительно, стоит мало-мальски внимательно вглядеться в состояние культуры германцев, франков, особенно народов подвергшихся гунскому нашествию, чтобы заметить это явление.

Таким образом, в начале нашей эры в результате тесного сближения южных и северных предков славян имело место образование раннеславянской народности, первоначально сильно дифференцированной, но с ходом истории все более и более консолидирующейся и расширявшей территорию своего распространения.[63]

Это был уже сложившийся дославянский этнический субстрат, предпоследний этап в этногенезе восточного славянства.

Академик Греков в своем фундаментальном труде «Киевская Русь» пишет: что Русь до сих пор представляется загадкой, не разгаданной до конца. Это верно. Но сейчас мы значительно ближе к разгадке, чем тридцать лет назад, Кое-кто, например, М. П. Погодин, хотел убедить, что вопрос о происхождении термина Русь — простое любопытство, не имеющее реального исторического значения. Это не верно! Название великого народа тесно связано с самим народом. Выясняя происхождение названия, мы вместе с тем уясним многие темные места происхождения самого народа.

Во времена гегемонии норманистов в русской исторической науке традиционно считалось, что термин Русь также норманнского происхождения. Полагали, что термин этот скандинавский. Или это название одного из варяжских племен, как утверждал автор «Повести пламенных лет», или это название какого-то острова или берега на Балтике (Рослаган?), или, может быть, это слово произошло от финского ruots, как называли финны шведов.

Несмотря на то, что каждое из норманистских положений, защищавших северное, норманское, происхождение Руси вызывало ряд законных острых вопросов, на которые было трудно ответить, но от которых нельзя было отвернуться, все же долгое время северное происхождение Руси считалось общепризнанным.

Но и в III веке знали о существовании южной Руси, но ничего не знали, как и сейчас не знают, о существовании какого-либо источника, подтверждающего показание нашей летописи о скандинавском племени Русь. На юге Русь была задолго до варягов. Арабские и византийские источники локализуют ее где-то на берегу Черного и Азовского морей. (Может быть это была Тмутаракань?)

Арабские источники указывают на «остров Руссов».

И он был, конечно, на юге. Некоторые исследователи (Шахматов и др.), стремясь любые факты втиснуть в прокрустово ложе своей схемы, искали этот остров на севере. Но это было совсем нелогично. При всей осведомленности некоторых арабских географов, как например Аль-Массуди, сведения их о Прибалтийской области были мизерны, а зачастую просто фантастическими.

По мере изучения топонимики исторических областей восточного славянства выяснилось гигантское распространение корня рос — рус — рюс на юге. (Преобладает огласовка рюс — рус).

Факты распространенности этого корня на юге и вдумчивого анализа самой летописи были настолько значительны, что исключительная теория северного происхождения Руси дала непоправимую трещину.

Тогда, как это бывает часто в науке, появилась компромиссная, примиренческая теория согласно которой термин Русь имеет двойное происхождение. Южное рюс и северное рос волею исторических судеб встретились в Киеве в период завоевания его варягами. От слияния двух терминов произошла Русь. Поэтому и Киевская область преимущественно называлась Русью.

Наиболее ярким представителем этой теории был В. Брим.[75]

Не нужно доказывать искусственность этой теории — она бросается в глаза. До последнего времени ее отчасти разделял и академик Греков. Были еще и теории византийского происхождения Руси (В. Пархоменко), разбирать которые не входит в нашу задачу.

Новый свет пролили на загадку Руси наследники Н. Я. Марра. Согласно его учению происхождение названия народа надо искать в глубинах доистории в яфетические и дояфетические времена. С этим сейчас никто не спорит. Это положение настолько прочно опирается на все новое учение о языке, что не соглашаться с ним, значило бы, соглашаясь с предпосылками оспаривать вывод. Но нельзя же искать на севере доисторию народа, основное ядро которого сложилось на юге! Поэтому компромиссная теория, даже со всеми оговорками, не годится, так же, как не годится и норманская теория вообще.

Происхождение термина Русь неотделимо от восточного славянства и ничего общего не имеет с варягами. Искать разгадку Руси следует только на юге. С этим выводом соглашается сейчас большинство исследователей. Это и есть положительный вклад нашей науки в разгадку Руси. Конкретное выяснение происхождения термина Русь все еще проблема, которая ждет больших исследований. Н. Я. Марр поставил вопрос о доисторическом этрусском субстрате на обширных территориях Средиземноморья и Причерноморья, об этрусцизмах в русском языке, о происхождении термина Русь от этрусков расенов. Это гипотеза. Пока что никто не предложил другой, но никто прямо ее и не опроверг. Н. С. Державин в своей книге «Происхождение русского народа», повторил эту гипотезу Марра, взяв ее за основу. Рецензенты этой работы члены-корреспонденты АН СССР Удальцов и покойный Пичета резко критиковали эти положения, правда приписав их всецело Державину, хотя он их только повторил. Рецензенты утверждали, что этруски никогда не жили не юге нашей страны, и поэтому никаких этрусцизмов в русском языке нет. Таким образом, светская наука пришла к выводу о южном происхождении Руси. На этой основе должны строиться дальнейшие исследования. Конкретное же происхождение Руси, не смотря на большое число высказанных толкований, остается пока что, действительно, еще ждущей своего решения.

Ту этногенетическую схему восточного славянства, которую мы кратко изложили, наиболее последовательно проводит в своих работах член-корреспондент АН СССР А. Д. Удальцов, который безусловно является сейчас главой исследований по славянской этногенетике. В изучении восточнославянского этногенеза многое сделали академик Н. С. Державин, проф. М. И. Артамонов, проф. П. Н. Третьяков, проф. А. Б. Рыбаков, проф. В. В. Мавродин и др.

Соединенными усилиями всего коллектива советских историков шаг за шагом продвигается вперед изучение этой великой проблемы.

Мы не разделяем пессимизма тех, кто говорит, что и сейчас проблема этногенеза восточного славянства не только не решена, но даже не поставлена в удовлетворительной форме. Мы не разделяем и оптимизма тех, кто утверждает, что эта проблема уже полностью решена. Это не так. В каждой главе мы стремились подчеркнуть те вопросы, которые ждут еще своего исследования, и без ответа на которые нельзя решить проблему до конца. Но та этногенетическая схема, которую мы излагали и те теоретические и методологические предпосылки, на которых она обосновывается, говорят о том, что советская наука добилась больших успехов. Создать правильную методологию не менее трудно, чем собрать факты.

Без правильной методологии факты, особенно если их мало, могут превратиться в своеобразные шары, которыми можно жонглировать по-всякому. История вопроса о происхождении славян наглядно это демонстрирует.

Изложенная в настоящем реферате этногенетическая схема признается сейчас большинством исследователей. Сейчас речь идет о том, чтобы выяснить все детали, в отношении которых существуют разногласия; речь идет о том, чтобы костяк этой схемы оброс фактами там, где пока что одни гипотезы. Правильность нашей методологии убеждает в том, что и эта задача будет успешно разрешена.

Уже вполне назрела необходимость появление большого сводного труда по общеславянскому этногенезу. Такой труд подвел бы итоги всей проделанной работе. Эта проблема интересует широкие массы студентов, преподавателей и научных работников, да и не только их!

Написать такой труд — долг наших ученых-историков.

1. Шафарик. Славянские древности. СПб., 1848.

2. Л.Нидерле. Человечество в доисторические времена. Доисторическая археология Европы и в частности славянских земель. СПб., 1898.

3. В.В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. СП.б., 1893.

4. А.А. Шахматов. К вопросу о финско-кельтских финско-славянских отношениях. Известия Императорской АН. 1911. №№ 9, 10.

5. А.А. Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени. СПБ., 1919.

6. Н.Я. Марр. Избранные работы. Этногенетика глоттогоний Восточной Европы. М., 1935.

7. Н.С. Державин. Происхождение русского народа. М., 1944.

8. Н.С. Державин. Об этногенезе древнейших народов Днепро-Дунайского бассейна. Вестник древней истории. 1939. № 1.

9. Н.С. Державин. Славяне в древности. М., 1946.

10. Н.С. Державин. К истории древнеславянских города. Вестник древней истории. 1940. №№ 3, 4.

11. А.Д. Удальцов. Начальный период восточнославянского этногенеза. Исторический журнал. 1943. №№ 11, 12.

12. А.Д. Удальцов. Теоретические основы этногенетических исследований. Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1944. № 4.

13. А.Д. Удальцов. Основные вопросы происхождения славян. Сборник. Общее собрание АН СССР. 1944. 14–17 октября.

14. А.Д. Удальцов. Происхождение славян. Вопросы истории. 1947. № 7.

15. Мищулин. Источники о скифах и изучение культуры дославянского населения в истории СССР. Вестник древней истории. 1947. № 1.

16. В.В. Мавродин. Древняя Русь. Л., 1946.

17. В.В. Мавродин. К вопросу о складывании великорусской народности и русской нации. Журнал «Советская этнография». 1947. № 4.

18. П.Н. Третьяков. Анты и Русь. Журнал «Советская этнография». 1947. № 4.

19. М.И. Артамонов. Венеды, невры и будины в славянском этногенезе. Л.Г.У. 1946. № 2, 1947. № 2.

20. Б.Д. Греков. Древнейшие судьбы славянства в Прикарпатских областях. Вестник АН СССР. 1946. №№ 11, 12.

21. Б.И. Пичета. Академия наук и славяноведение. Вестник АН СССР. 1945. №№ 5,6.

22. Б.И. Пичета. Рецензия на кн. Державина «Происхождение русского народа». Вопросы истории. 1945. № 1.

23. Б.И. Пичета. Основные проблемы советского славяноведения. АН СССР. М., — Л., Юбилейный сборник. 1947. Часть 2.

24. А.Б. Рыбаков. Анты и Киевская Русь. Вестник древней истории. 1939. № 2.

25. А.Б. Рыбаков. Ранняя культура восточных славян. Исторический журнал. 1943. №№ 11, 12.

26. Богаевский. Орудия производства и домашние животные Триполья. М., 1937.

27. В.И. Равдоникас. История первобытного общества. Л., 1947.

28. П.Ефименко. Первобытное общество. М., 1937.

29. А.Д. Удальцов. Рецензия на книгу Н. С. Державина «Происхождение русского народа». Большевик. 1945. № 22.

30. М.И. Артамонов. Обзор археологических источников эпохи возникновения феодализма в Восточной Европе. Журнал «Проблемы истории капиталистических обществ». 1935. №№ 9, 10.

31. М.И. Артамонов. Археология и ее роль в развитии советской исторической науки. Вестник древней истории. 1946. № 1.

32. М.И. Артамонов.

33. М.И. Артамонов Об итогах археологического изучения древнерусских городов. Журнал «Историк-марксист». 1941. № 6.

34. Л.С. Тевериадский. К вопросу о происхождении Руси всвязи с этногенезом славян. Исторические записки. 1942. № 13.

35. В.Б. Аптекарь. К вопросу об этрусках в работах Н. Я. Марра. Проблемы истории докапиталистических обществ. 1935. №№ 9, 10.

Ломоносов. Древняя российская история. СПб., 1766. Стр. 6, 7.

В. И. Пичета. Академия Наук и славяноведение. Вестник Академии Наук СССР. № 5–6. 1945. Стр. 158.

Шафарик. Славянские древности. М., 1848. Т. I.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Это мнение Шафарика полностью разделял польский историк и знаменитый общественный деятель И. Лелевель, писавший: «Уже за 2000 лет, и гораздо прежде, обитал между сказанными реками (Одрой, Вислой, Неманом, Бугом, Припятью, Днепром, Днестром и Дунаем) тот же самый народ, который и теперь живет, который и теперь называют славянским. Народ этот многочисленен, но тогда носил совсем иные названия…» (Польские дела. 1830. Стр. 14.)

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. I.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. I.

Там же.

Там же.

В. О. Ключевский. Курс русской истории. Т. I. М., 1937. Стр. 99.

Там же.

Там же.

Н. Загоскин. История права русского народа. Т. I. Казань, 1890. Стр. 311.

Л. Нидерле. Человечество в доисторические времена. СПб., 1898. Стр. 181.

Л. Нидерле. Человечество в доисторические времена. СПб., 1898. Стр. 589.

Л. Нидерле. Человечество в доисторические времена. СПб., 1898. Стр. 187.

Л. Нидерле. Человечество в доисторические времена. СПб., 1898. Стр. 528.

А. А. Шахматов. К вопросу о финско-кельтских и финско-славянских отношениях. Известия Императорской А.Н… № 9 и № 10. 1911.

А. А. Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени. СПб., 1919.

В. В. Пичета. Рецензия на книгу Т. Лавр-Сплавинского о происхождении и прародине славян. Вопросы истории. 1947. № 1.

С. П. Толстов. Проблема происхождения индоевропейцев и современная этнография и этнографическая лингвистика. А. Н. СССР. Институт этнографии. Краткие сообщения. 1946. Т. 1. Стр. 5.

Мы употребляем здесь термин «народ» не в этногенетической, а в исторической терминологии.

И. Сталин. Марксизм и национальный вопрос. 1946. Стр. 6.

А. Д. Удальцов. Происхождение славян. Вопросы истории. 1947. № 7. Стр. 96.

Н. Я. Марр. К семантической палеонтологии в языках неяфетических систем.

Вестник АН СССР. 1945. № 4. Всесоюзное археологическое совещание.

Н. Я. Марр. Избранные сочинения. Т. 5. Стр. 13.

В настоящее время нет единства мнений о том, является ли яфетическая стадия Марра стадией, этапом, в развитии вообще человеческих языков (как думает, например, профессор Артамонов) см.: Вестник Ленинградского Университета. 1947. № 2. Археологические теории происхождения индоевропейцев в свете учения Н. Я. Марра), или это этап в развитии только индоевропейских языков, как полагает профессор С. П. Толстов (см. Проблема происхождения индоевропейцев и современная этнография и этнографическая лингвистика). Мы думаем, что яфетическая стадия (конечно, не конкретно-яфетическая современных яфетических языков) является общей для всех языковых систем, хотя бы только из тех соображений, что отбросив ее как таковую (т. е. как общую), мы нарушим диалектическое единство мирового глоттогонического процесса и таким образом лишим яфетическую теорию одной из самых революционных ее сторон.

Учение о четырех первичных племенных элементах Марр отбросил в последние годы своей жизни. Действительно, с точки зрения исторической диалектики, можно говорить только о четырех типах, но не о первичных элементах.

Н. Я. Марр. Книжные легенды об основании Куара в Армении и Киева на Руси.

А. Д. Удальцов. Теоретические основы этнографических исследований. Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1944. № 6. Стр. 252.

Примером небрежности в основной терминологии может служить следующее место из книги Н. С. Державина «происхождение русского народа». На стр.8 читаем: «Мы видели ряд культур, преемственно сменявших одна другую, но не встретили пока ни одного народа, как группу людей, объединенную „исторически сложившейся общностью языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры“». Речь идет о времени до н. э. Приводя известное сталинское определение нации, Державин приписывает это определение народу и говорит, что до н. э. мы «пока» не встретили сложившуюся нацию, которая, как известно, является «категорией эпохи подымающегося капитализма» (Сталин. Марксизм и национальный вопрос. Стр. 16).

Нам кажется, «народность» удобнее еще и потому, что в наше время национальностью обозначают исторически сравнительно устойчивые группы, не имеющие общности территории и экономики.

А. Д. Удальцов. Теоретические основы этнографических исследований. Известия АН СССР. Серия истории и философии. 1944. № 6.

В. В. Мавродин. Древняя Русь. М., 1946.

Н. С. Державин. Происхождение русского народа. М., 1944. Стр. 7.

Т. Леер-Сплавинский. О происхождении и прародине славян. Вопросы истории. 1946. № 10. Стр. 84.

Термин «выше», как справедливо указывает профессор Артамонов, не значит — еще севернее, но может быть и просто — вверх по течению.

Геродот. Кн. IV. В. В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. СПб., 1803.

Геродот. Кн. IV.

Там же.

В. И. Равдоникас. История первобытного общества. Л., 1947. Стр. 368.

Геродот. Кн. IV. Гл. 5–7.

А. Д. Удальцов. Начальный период восточнославянского этногенеза. Исторический журнал. 1943. № 11–12. Стр.68.

Н. С. Державин. Происхождение русского народа. Стр. 16.

А. Д. Удальцов. Начальный период восточнославянского этногенеза. Исторический журнал. 1943 г. № 11–12. Стр. 69.

Б. А. Рыбаков. Ранняя культура восточных славян. Исторический журнал. 1943 г. № 11, 12.

Б. А. Рыбаков. Цит. Соч. Стр. 74.

М. И. Артамонов. Венеды, невры и будины в славянском этногенезе. Вестник Ленинградского Гос. Университета. 1946 г. № 2.

Там же.

См. Происхождение русского народа. Стр. 17.

Цит. соч. Стр. 19.

Артамонов. Цит. соч.

Цит. соч. Стр. 13.

А. Д. Удальцов. О книге Н. С. Державина «Происхождение русского народа». Большевик. 1945. № 22.

Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. М., 1945. Стр. 172.

Равдоникас. Цит. соч. Стр. 379.

До сих пор не решен вопрос об этнической принадлежности бастарнов. Удальцов считает их иллирийцами или кельто-иллирийцами, другие — кельтами или кельто-фракийцами.

М. И. Артамонов. Цит. соч.

А. Д. Удальцов. Происхождение славян. Вопросы истории. 1947. № 7. Стр. 97.

Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М., 1938. Стр. 156, 157.

Б. А. Рыбаков. Ранняя культура восточных славян. Исторический журнал. 1943. № 11,12.

Б. А. Рыбаков. Ранняя культура восточных славян.

Н. С. Державин. Цит. соч. Стр. 37–45.

См. рецензии на цит. соч. Н. С. Державина. Вопросы истории.1945. № 1. А. Д. Удальцов. Большевик. 1945. № 22.

Б. А. Рыбаков. Анты и Киевская Русь. Вестник древней истории.1939. № 1.

См. Сравнительную таблицу подвесок, бляшек, бус, височных колец у Б. А. Рыбакова (Цит. соч.) и у Нидерле (Цит. соч.).

Б. А. Рыбаков. Анты и киевская Русь.

П. Н. Третьяков. Анты и Русь. Советская этнография. 1947. № 4. Стр. 71.

О термине Русь см. следующую статью.

Б. А. Рыбаков. Анты и Киевская Русь.

В. Брим. Происхождение термина «Русь». Сборник «Россия и Запад». 1923. Том I, II.