<p>Дмитрий Старицкий</p> <p>НАПЕРЕГОНКИ СО СМЕРТЬЮ</p>

Очнулся я от громкого настойчивого стука в стекло, задребезжавшее в щелястой оконной раме. Стучали обстоятельно, но без хулиганства. Причем стучали со двора, так как с улицы все три окна были еще до заката прикрыты деревянными ставнями, и если бы стучали в них, то звук совсем другой по тональности был бы. Я откуда-то это знал, хотя глаз пока не открывал, кутаясь в мягкую перину с головой.

И с кровати не слезал. Думалось лениво и сонно: постучат и уйдут. Или кто другой им откроет.

«Фигвам. Индейская национальная изба». Стучать стали только сильнее. И уже не только в окно, но и чем-то твердым в дверь. Такие не уходят. Придется вставать.

Сна уже ни в одном глазу. А настойчивый стук все продолжался.

Пришлось, покряхтев, слезать с кровати, винтажной такой, с медными шишечками. Привычно (что меня не на шутку удивило) одним движением влезть босыми ногами в подшитые кожей войлочные опорки, накинуть на плечи старый романовский полушубок и, как был в бязевом исподнем, пойти в сени.

По дороге привычно хлопнул ладонью по выключателю, но того на своем месте около двери не оказалось.

Оглянувшись, посмотрел на потолок и не увидел там не только люстры, но даже примитивной «лампочки Ильича».

— Это где ж такая глушь, что даже электричества нет, — пробормотал себе под нос, нашаривая на простой дощатой столешнице коробок спичек и огарок свечи в низком медном подсвечнике с ручкой кольцом.

Вспыхнувший огонек осветил типичную деревенскую рубленую избу средней полосы России, сверкнув по серебряным окладам икон с погасшими лампадами и шарикам спинки медной кровати, по беленому боку большой печки и темным крышкам двух больших сундуков. Не бедную избу, но и не богатую. Так, серединка на половинку по зажиточности, даже гнутые «венские» стулья есть. И сам тут же удивился этим своим мыслям о зажиточности. По меркам начала двадцать первого века вокруг была жуткая убогость.

К тому же обстановка в избе свидетельствовала, что никто, кроме меня, в этом помещении не живет.

«А девочки где? Автобус? — не въехал я в ситуацию. — Где это я ваше?»

Потрогал нос — целый, но я хорошо помнил, что перед тем, как потерял сознание, была сильная боль от удара по носу. И домов там, в валлийских горах, рядом не было никаких.

Значит, мне это все приснилось? Новая Земля. Орденский город Порто-Франко. Путанабус. Чертова дюжина красавиц из эскорта. Бой с бандитами. Проводы полкового козла на пенсию. Однако какой реальной силы был этот сон! Какие цвета! Какие тактильные ощущения! Какая эротика! Тинто Брасс отдыхает и нервно курит в сторонке. Жаль, что это был только сон, пусть даже в конце этого сна меня убили.

Видать, хорошо я тут вчера нажрался с Вовиком на их корпоративной вечеринке, вот он меня и засунул сюда отсыпаться с глаз большого начальства подальше. Но пили явно что-то очень качественное, ибо никакого похмельного синдрома совсем не наблюдается.

Снова застучали в дверь, уже нетерпеливей. Увидали, гады, свет в окошке. Возбудились.

Пришлось шкандыбать в сени.

Там, приникнув ухом к входной двери, прислушался к бормотанию людей за дверью, но ничего не разобрал.

— Кого черти носят тут по ночам! — крикнул через дверь.

— Открывай давай! — требовательно заорали со двора. — Фершал нужон. Срочно.

Взяв в правую руку топор с лавки, левой скинул щеколду с двери и потянул ее на себя, не раскрывая полностью.

В сизом предрассветном мареве на крыльце стоял явно военный. По крайней мере, на его голове красовалась характерная такая фуранька, и шашка висела на боку. За ним, ниже крыльца, во дворе стояло еще трое с длинными винтовками за плечами. Отблески поздней луны посверкивали на тонких штыках.

— Ну я фершал. Чё надоть? — с удивлением услышал я хриплые звуки собственного голоса.

— Собирайся, поехали, — сказал тот, что с шашкой.

— С какого такого бодуна?

— Ранетые у нас, — пояснил он спокойным голосом.

Ага. Шнурки только поглажу и побегу.

— Так везите сюда, раз уж разбудили ни свет ни заря.

— Не доедут они. Сильно ранетые.

— Мил человек, так ведь я ни разу ни дохтур, — выдал ему свои резоны. — Им дохтур нужон, если они так сильно покоцанные, что до меня довезти их не могут. Не та у меня квалификация, чтобы операции делать. Зубы драть, мозоль вот вырезать, грыжу вправить, перевязать… Рану еще почистить, чтоб до дохтура жилец доехать мог, — это ко мне. А все что сложнее, — извини, на копейки учился.

— Да что с ним гутарить, с контрой. Иваныч, поставь его к стенке на хрен, а мы зараз, — крикнул один из тех, что с винтовками, однако, не снимая оружие с плеча.

— Ша! — дернул рукой в запретительном жесте тот, что с шашкой, кого Иванычем назвали. — Фершал вам не контра, а несознательный пока исчо, но трудовой елемент. Сами ноги бьете только потому, что сдуру доктора в расход пустили. Не понравилось вам, что тот из дворян был. А ранетых кто лечить будет? Вы, што ль?

Троица во дворе виновато потупилась на свои облезлые ботинки с обмотками.

«Бред какой-то», — думал я, смотря на весь этот спектакль.

— Вот это видел? — повернулся ко мне военный, доставая из рыжей кобуры австрийский револьвер и тыча его дулом мне под нос.

Память моментально выдала справку: «„Раст и Гассер“, калибр 8 миллиметров, в барабане 8 патронов. Год принятия на вооружение Австро-венгерской армии — 1898». Простой, как молоток, и такой же надежный. У самого точно такой же девайс с фронта привезен и надежно припрятан. Только патронов не густо.

— Не пужай, пуганые ужо. Я всю Великую войну на фронтах. Две Георгиевские медали за храбрость имею, — слышал я как со стороны собственную речь и ошизевал. Слова слетали с губ помимо моей воли. — Ну, шлепнешь ты меня тут, сильно тебе это поможет? В селе больше фершалов нету.

Военный недовольно засопел, но револьвер убрал. И тон сменил:

— Дорогой мой человек, если бы ты знал, какие люди сейчас страдают, то сам бы впереди меня побежал их лечить.

— Для меня все люди одинаковые — больные, — выдал ему следующий резон. — Других я почти не вижу. Где твои раненые?

— В соседнем селе.

— Не-э-э… — ушел в отрицалово. — Я туда не пойду, тем более ночью…

— Какая ночь, отец, окстись. Рассвет уже.

Интересно, почему это я ему «отец»? Парню этому где-то чуть больше двадцати на вид, мне тридцать пять. На отца вроде как не тяну совсем…

— Все равно пешком двенадцать верст не пойду. Давай транспорт.

— Да откуда я тебе его возьму? — удивляется тот совершенно натурально.

— Твои заботы. Село большое, — сказал равнодушно и, повернувшись, ушел в сени, бросив по дороге топор в угол. Из сеней — в комнату, где от оплывшей уже свечи запалил семилинейную керосиновую лампу с надраенным отражателем. Теперь хоть можно глаза не ломать.

Выехали уже со светом. По солнышку.

Пока военные добывали по селу подводу, я успел не только собраться, но даже побриться. Не только подбородок, но и голову. Собрать фельдшерский саквояж и накинуть поверх хорошо уже поношенной одежды рыжий брезентовый плащ. Длиной почти до земли и с капюшоном. На ноги пришлось надеть порыжелые сапоги из юфти, которые уже просили каши, но ничего более приличного в избе не нашлось. Не айс. Нанковая косоворотка и серый пиджачишко с брюками от разных пар. И кепка-восьмиклинка. Что-то подсказывало мне, что одежка получше есть в сундуке, но в то же время это же самое подсказывало, что не стоит при этих вроде как военных выделяться справным платьем.

Подвода, которую пригнали к моему дому, была собственностью знакомого мне мужика-односельчанина Трифона Евдокимова. Как и мерин — длинногривый соловый русский тяжеловоз, которого он привел с собой в село в семнадцатом году, когда дезертировал из артиллерии, где служил ездовым при пятидюймовых гаубицах в учебном полку. Гаубицы, правда, были 48-линейные,[1] но Трифону больше нравились круглые цифры.

Стянув с головы войлочный шляпок, Трифон с поклоном поздоровался со мной, когда я под конвоем солдат с винтовками выходил из избы.

— Доброго утречка вам, Егорий Митрич.

— И тебе, Трифон, не хворать, — ответил ему и уселся рядом с ним на облучок.

Поглядел на солдат, смолящих махорку в самокрутках, и сказал ехидно:

— Что тормозим, служивые, или у вас люди не так шибко раненые, как обсказывали?

Принадлежность этих, с позволения сказать, воинов была неясной. Никаких знаков различия они на своей форме — сильно потрепанной летней форме Русской императорской армии, — не несли. Ни кокард каких, ни лент на головных уборах не было. Как и погон.

— Трифон, — спросил тихонечко, — напомни мне: какое сегодня число?

— Так это… — вылупил на меня он белесые зенки, — сентябрь на дворе пятый день.

— А год?

— Год осьмнадцатый. Второй, как царя скинули. И второй год Республики, уже пять дён как.[2]

— Дела… — только и промолвил.

Пошарил по карманам, но сигарет не обнаружил. Ну да. Сигареты же в камуфле остались, а на мне сейчас не пойми что надето.

— Трифон, у тебя закурить не найдется?

— Так не смолишь ты, Митрич, и нам всегда пенял на то, что вредно это для организьмы.

— Что-то захотелось, — отвернулся я от мужика.

Военные в это время, поплевав на окурки, пригасили их о каблуки и полезли на телегу, в заботливо накиданное Трифоном сено.

— Кудыть ехоть-то? — спросил их Трифон, не оборачиваясь.

— В Лятошиновку, — ответил тот молодой, что с шашкой.

— Ну, хоть недалече, — с облегчением выдохнул Трифон и, набрав полную грудь воздуха, треснул вожжами по крупу своего мерина: — Но! Пошел, проклятый заклейменный!

Мерин невозмутимо и привычно застучал большими копытами по траве между колеями дороги, легко таща за собой телегу с шестью солдатами. Все же этот артиллерийский конь был привычен таскать в упряжке с еще пятью такими же две с половиной тонны походного веса гаубицы. С ездовыми. Что ему полдюжины не сильно откормленных человеческих тушек?

Я осмотрелся. Лес за селом действительно стал покрываться желтым листом. Но еще как-то робко. В низинах стоял жидкий туман. Убранные поля желтели стерней. Действительно осень уже.

Голода я не чувствовал, хотя изо всей еды выпил с утра только кружку колодезной воды из ведра в сенях. И конвоиры меня понукали, чтоб быстрей собирался. Этих дармоедов мне кормить совсем не хотелось. А пришлось бы, засвети я перед ними снедь.

— Господа военные, осветите темным селянам политический момент, — вдруг спросил Трифон, ёрничая.

— Господа все у прошлом году кончились, — спокойно, даже с некоторой ленцой, ответил один из солдат, — а те, кто не кончились, тех мы докончим. Всенепременно.

Последнее слово он сказал с какой-то мечтательной интонацией.

— Ну, так как насчет политического момента? — пропустил Трифон мимо ушей революционную сентенцию. — Продразверстку исчо не отменили?

Хохот был ему ответом.

— Кто ж тебе ее отменит, когда в Москве и Питере почитай что голод, — сказал молодой.

— Ну да, ну да… — скуксился Трифон, — оно понятно…

Но молодой, как оказалось, не все сказал.

— Три дня назад ВЦИК[3] постановил превратить Республику в военный лагерь. Создан Революционный военный совет, который возглавил товарищ Троцкий. Все красные партизанские отряды сводятся в единую регулярную Красную армию. — И уточнил, оттенив голосом: — Рабоче-крестьянскую Красную армию. Вашу армию. А ее тоже кормить надоть. Так что нескоро продразверстка ваша закончится. Скоро придут к тебе из Пензы товарищи рабочие. Жди. Мешки готовь.

И красные партизаны снова заржали.

Чувствовалось, что они как-то ощущают свое превосходство над сельскими жителями. И это превосходство, скорее всего, кроется не в идеологии, которой им промывают мозги, а просто в том потертом оружии, которые они держат в руках. «Винтовка рождает власть», — так, кажется, Мао сказал в сороковых годах. А сейчас восемнадцатый. Эти мужики в потрепанной униформе не могут так четко выразить свою мысль, как образованный китаец по имени Цзэдун, но чувствуют то же самое. И это чувство им нравится.

Анархистская революционная вольница, которую скоро «лев революции» Троцкий станет лечить расстрелами популярных партизанских командиров.

Угораздило же так попасть. Да что там попасть — вляпаться! Хуже, чем на эту Новую Землю, на которой меня убили. Долго я тут не протяну. Не с моим длинным языком жить при красных. «Прошел он коридорчиком и кончил стенкой, кажется».[4] У них сейчас одно наказание за все — расстрел.

Только мне уже все по фиг. Я, наверное, теперь Агасфер. Тот самый «вечный жид», только не в собственной мумии по свету шатаюсь, а так вот переселяюсь незнамо как из тела в тело, из времени во время. И это открытие что-то меня не радует. Хотя всяко лучше банального небытия.

Через час неспешной прогулки на трясучей телеге среди зеленеющих еще дубрав остановились перед двухэтажным домом волостной управы в соседнем селе.

Молодой партизан, придерживая шашку, тут же пташкой взлетел на крыльцо и пропал, хлопнув дверью.

Военные повылезали с телеги, тут же принявшись смолить махорку.

К телеге подошел мужик, одетый, несмотря на тепло, в справный армяк, поздоровался с нами и поинтересовался:

— Как там у вас, Трифон, Лятошинский сад ноне — с урожаем? — И выщербился довольной улыбкой из густой бороды.

— А тебе какое дело? — ответил Трифон, сворачивая цигарку.

— Да вот хотим княгинюшку пощипать на яблоки-груши. Сушки на зиму нарезать. Им все одно столько не сожрать, хошь в три раза кишку удлини. А продать столько нынче негде. Да и вывезти нечем.

— А че мальцов не пошлете? — спросил Трифон, заклеивая цигарку языком.

— Дык, сам знаш, сторож-то у княгинюшки дюже злой. И берданка у него солью заряжена. Жалко мальцов-то.

— А свою дупу тебе, знать, не жалко? — усмехнулся Трифон, чиркая колесиком фронтовой зажигалки — самодельной из латунного патрона — и с наслаждением прикуривая.

Эту занимательную беседу дослушать не удалось, так как молодой партизан выглянул из двери управы и крикнул:

— Фершал, пошли со мной! Товарищ Фактор требуют.

Товарищ Фактор оказался субтильным молодым еще человеком, которому на вид не было и тридцати. На его белобрысой голове, стриженной довольно смешно — вся под «ноль», а на лбу короткий чубчик; так любили стричь мальчишек-дошколят в дни моего детства, — резко выделялись нафабренные чем-то черным огромные «буденновские» усы. Одет он был в шевиотовую гимнастерку защитного цвета без погон, а щегольские синие диагоналевые галифе были заправлены в желтые сапоги со шнуровкой по всей голени. На обычном офицерском поясе висела порыжелая нагановская кобура. Холодного оружия товарищ Фактор не признавал.

— Вы врач? — спросил товарищ Фактор.

При этом он посчитал совершенно ненужным со мной здороваться. Но не преминул высверлить мой мозг белесыми глазами в рыжих ресницах и по-жандармски «прочитать у меня в сердце».[5]

— Нет. Фельдшер, — ответил я, решив не представляться, если со мной не здороваются.

Ибо не фиг.

— На вас выпала благородная задача вернуть к жизни великого революционера, который начинал бороться с проклятым царизмом еще в конце прошлого века в Бунде.[6] Проникнетесь этой ответственностью, ибо права на ошибку у вас нет. Товарищ Нахамкес должен жить и вести угнетенные трудящиеся массы к светлой социалистической будущности.

Товарищ Фактор заложил левую руку за пояс, а правой, сжав ее в кулак, стал неуемно жестикулировать. Чувствовалось, что в таком трансе, в который он себя сейчас загонял, он мог говорить часами.

— Вы только проникнитесь своей миссией и ответственностью — вылечить такого великого человека. Одного из отцов русской революции…

Тут мне вся эта комедия надоела, и я невежливо перебил увлекшегося оратора:

— Может, вы меня сразу расстреляете?

Товарищ Фактор замолчал и застыл, будто наткнувшись на неожиданное препятствие.

— Зачем? — удивился он недоуменно. Даже его мелкие круглые глазки стали еще круглей и похожи на оловянные пуговицы. — А кто вылечит товарища Нахамкеса?

А я нарывался уже не по-детски. Агасферу все расстрелы — до одной дверцы…

— Да тот доктор, которого вы уже поставили к стенке, и вылечит. Я же не Христос, и товарищ Нахамкес — не Лазарь. Воскрешать мертвых не умею. Но подозреваю, что, когда вы закончите читать мне проповедь, товарищ Нахамкес благополучно переселится в Могилевскую губернию, в штаб к Духонину.[7] Если вам так необходимо чудо, то не стоило беспокоить этим простого сельского фельдшера, а надо было выписать из Любавича цадика, чтобы тот это чудо совершил. Ему это не трудно. А мне так непосильно.

— Вы что себе позволяете? — взвизгнул товарищ Фактор. — Это контрреволюция! Вы подлый наймит буржуазии, призванный изничтожать верных сынов революции. Вы просто враг народа! Антисемит!!! Черносотенец!!!

— Нет, это что ВЫ себе позволяете! — Я тоже на горло брать умею. — Будите среди ночи единственного в селе фельдшера. Везете черт-те куда. И вместо того чтобы допустить его к больному, читаете проповеди на отвлеченные темы. Не говоря уже о том, чтобы приглашенного медика хотя бы чаем напоить, если накормить — жадность обуревает.

— Идите, — сказал Фактор, раздувая ноздри. — К раненым вас проводят. Кипяток принесут.

И отвернулся к окну, скрестив руки на плоской заднице. Прямо мисс Майлз какая-то.

Молоденький Михалыч, тот, который красуется драгунской шашкой, вывел меня из здания управы и решил проводить до импровизированного госпиталя.

Я его остановил на крыльце, сказав, что надо взять с телеги свой фельдшерский саквояж.

Неторопливо разрывая сено в кузове, тихонечко сказал Трифону:

— Триш, я сейчас пойду раненых пользовать, а ты потихонечку сматывайся отсюда, пока у тебя товарищи коня не реквизировали. Меня не жди, домой сам доберусь. За избой моей лучше присмотри, а то она так открытая и брошена. Ключ от дверей в сенях висит справа от косяка. Давай двигай, пока не поздно.

Трифон сдвинул шляпок на лоб, чеша активно затылок всей пятерней:

— Ой, еж ты… Егорий Митрич, как жа… А эта…

Но я уже махнул рукой и с саквояжем в руке двинулся вслед за Михалычем, который повел меня на задворки здания управы, где в каретном сарае красные устроили свой госпиталь. Нашли место… Одно слово — товарищи.

Товарищ Нахамкес в одном исподнем бился в горячке под скомканной простыней на принесенной из какой-то зажиточной избы железной кровати, выставив всем на обозрение грязные пятки. Сознанием товарищ был не обременен.

Его протирала водой с уксусом типичная сестра милосердия из благородных, каких много встречалось на Великой войне. Для многих — второй Отечественной. Было ей на вид не больше двадцати пяти лет, но возможно и меньше — война, как любая тяжелая работа, старит. Волосы убраны под сестринский платок до бровей, из-под которых смотрели пронзительные васильковые глаза мудрой женщины. Серо-бежевое платье до щиколоток было укрыто под белым сестринским передником. Когда-то белым. Но чистым, недавно стиранным.

Красивая женщина, хоть и пытается это скрыть.

Я поздоровался, представился.

— Волынский Георгий Дмитриевич, фельдшер четырнадцатого генерал-фельдмаршала Гурко стрелкового полка четвертой «Железной» стрелковой бригады. Кандидат на классный чин.[8]

Женщина улыбнулась. Кивнула. Представилась сама.

— Наталия Васильевна фон Зайтц. Сестра милосердия санитарного поезда общества Красного Креста. Полковница. — И тут же поинтересовалась: — Вы на каком фронте воевали?

— На Юго-Западном.

— А я — на Кавказском, — улыбнулась сестричка, показав очаровательные ямочки на щеках.

— Что ж вас в наши палестины-то занесло недобрым ветром?

— Так получилось. Кисмет,[9] — махнула она рукой.

— А здесь вы?..

Наталия Васильевна не дала мне договорить вопрос:

— Считайте, что пленная. — Она тяжело вздохнула. — Нас с доктором Болховым товарищи с поезда ссадили в Пензе и привезли сюда. Николай Христофорович, осмотрев раненых, заявил, что этот, — она показала на Нахамкеса, — обязательно умрет. Так они его вчера за это расстреляли. Предварительно спирт медицинский из его запасов весь выпили.

— А что с этим? — кивнул я на Нахамкеса.

— Сепсис, — ответила Наталия Васильевна. — Запущенный. Антонов огонь уже. Не жилец. У меня за три года глаз наметанный, кто выживет, а кто нет. Но они с ним носятся, как с куличом на Пасху. Вот сижу тут и жду, пока саму к стенке прислонят. Я же баронесса. Для них — классово чуждый элемент. Все, как в Великую Французскую революцию. Всех дворян — на гильотину!

— Да нет, — возразил я, — у вас, милая Наталия Васильевна, слишком оптимистичный взгляд на мир. Товарищи шире мыслят. Не только дворян, но еще и буржуев они хотят уничтожить. Всех поголовно. Купцов, заводчиков, фабрикантов, лавочников. Интеллигенции тоже достанется неслабо, потому как выглядит она по-господски. Говорит по-русски правильно. И мозолей на руках не имеет. А потом и за крепких крестьян возьмутся. Революция у них перманентная. Так что всегда найдется классовый враг, которого надо уничтожить. Не будет такого врага — придумают. Без врагов они жить не умеют.

Она мне не ответила, и пауза затянулась. Чтобы сбить неловкость, спросил про остальных раненых.

— Упокоились оба сегодня под утро. Без операции и надлежащего ухода. Николая Христофоровича товарищи расстреляли, не дав даже им помощь оказать. Мне же ничего товарищи не дают, ни лекарств, ни бинтов. Только требуют. Как в таких условиях людей лечить — я просто не представляю.

— Ну, это у них в заведении, — подтвердил я ее мысли, — требовать.

— Хотите чаю, Георгий Дмитриевич? — предложила баронесса.

Наверное, чтобы прекратить этот неприятный для себя разговор.

— Всенепременно, Наталия Васильевна. Из ваших нежных ручек я даже цикуту приму с удовольствием, — улыбнулся.

— А вы, Георгий Дмитриевич, — тонкий ловелас, как я посмотрю.

Улыбается хорошо так, приветливо, но совсем не обещающе. Не сексуально. И руки за спиной прячет. Совсем не барские у нее руки после трех лет тяжелой работы в санитарном поезде.

— Что еще остается делать под угрозой расстрела, не на луну же выть? — улыбаюсь в ответ.

Ее глаза тоже улыбнулись. Господи, как она на мою Наташку похожа! Прямо сестры…

— Вы литвинка? — спрашиваю.

— Да, я из Беларуси, с Гродно, — подтвердила она мою догадку. — Моя девичья фамилия — Синевич. А как вы догадались?

— По внешности, конечно. Самые красивые женщины у нас либо с Белоруссии, либо с Волги. Но на Волге абрис лиц другой.

В этом каретном сарае стараниями Наталии Васильевны в целом было не так уж и плохо. Дощатый пол выметен и вымыт. Стекла в маленьких окнах — чистые. Три железные койки тоже содержались в чистоте. И белье постельное под Нахамкесом было свежее. На остальных кроватях матрасы были скатаны в рулоны.

В дальнем углу, за ширмой — на удивление богатой такой китайской ширмы, шелковой, с вышитыми пляшущими аистами — стоял грубый топчан самой сестры милосердия, застеленный тонким солдатским одеялом. Стол. На столе примус, коробок шведских спичек и что-то еще накрытое чистой тряпицей.

Над столом лениво кружила запоздавшая муха и громко жужжала как тяжелый бомбардировщик.

У стола стоял грубо сколоченный трехногий табурет с овальной дыркой-хваталкой посередине сидушки. На нем я и утвердился. Наталия Васильевна пристроилась на свой топчан.

На стене над столом, привлекая к себе взгляд, висели старые потертые хомуты.

Загудел примус. На него поставили медный котелок с водой.

— Чай только морковный, — словно извиняясь, произнесла Наталия Васильевна.

— Это не страшно, — заверил я ее, улыбаясь, — у меня с собой, по случаю, пару щепоток настоящего байхового завалялось в саквояже.

Похоже, не только я сам, но еще и моя Наташка перенеслась сюда же и вселилась в эту героическую женщину. Глядя на милосердную сестру, мне постоянно хотелось улыбаться. Наташка и Наталия Васильевна стали для меня как бы единым целым. Смотрел я на нее как на подарок судьбы и ничего не мог с собой поделать, сознавая, что выгляжу все же немного глуповато. Это если еще мягко сказать.

Наверное, и Наталия Васильевна также себя ощущала не совсем в своей тарелке и потому тоже постоянно мне улыбалась. Несколько смущенно.

— А где ваш муж? — спросил, чтобы внести ясность в наши отношения, по крайней мере с моей стороны. Жена боевого офицера — это святое.

— Муж мой, — вздохнула Наталия Васильевна, — зауряд-полковник Александр фон Зайтц, командир армянской ополченческой дружины, погиб восьмого марта шестнадцатого года в Лазистане при штурме Ризе, предместья Трабзона.

— Простите, — пристыженно промолвил я, снимая закипевший котелок с примуса.

— Не надо извинений, дорогой Георгий Дмитриевич, все слезы по нему я уже выплакала. Больно мне только за то, что смерть его оказалась напрасной. Товарищи все его завоевания Кемалю[10]отдали. — А вы женаты? — в свою очередь поинтересовалась вдовая баронесса.

— Да вот как-то не сподобился, — пожал плечами.

На этом анкетная часть нашего знакомства закончилась. Мы молчали, приглядывая за наконец-то спокойно уснувшим Нахамкесом, иной раз чисто физически отталкиваясь взглядами друг от друга, при этом с наслаждением пили хороший китайский чай. Последний настоящий чай из моих запасов. Больше взять такую роскошь негде. Не те времена. Но я был рад доставить этой героической женщине гастрономическое наслаждение. Сидел и улыбался как дурак, любуясь, как она аккуратно ест и вкусно пьет.

Завтрак наш был вскладчину. Со стороны Наталии Васильевны была выставлена горбушка свежего подового серого хлеба фунта[11] на два, испеченного здесь же, в Лятошиновке. С моей стороны — сало, которое я прихватил из дома тайком от товарищей в фельдшерском саквояже вместе с чаем. Небольшой кусочек в четверть фунта — все, что было дома в пределах доступа без любопытных глаз товарищей.

Наше бытие, несмотря на принудительное пребывание в этом каретном сарае, пришло в умиротворение. Прямо «благорастворение в воздусях». Давно я так хорошо себя не чувствовал.

А операцию Нахамкесу мы все же сделали. Вот так вот: взяли и подвиглись. Даже с анестезией. В вещах, оставшихся от покойного доктора Болхова, хлороформа не оказалось, но, на счастье, случился пузырек с настойкой опия. Так что ранбольной не мешал мне делать с ним все, что мне заблагорассудится.

А заблагорассудилось мне отрезать ему ноги. Это была единственная возможность оставить ему жизнь. Но даже на это оставалось очень и очень мало времени. Гангрена уже раздувала ногу выше голеностопа.

Оба временных санитара, которых по нашей просьбе нам прислали из краснопартизанского отряда, дружно попадали в обморок как гимназистки, когда я стал пилить хирургической ножовкой кости комиссарских ног.

— Не отвлекайтесь на них, Наталия Васильевна, — прикрикнул я на сестру милосердия. — Пусть валяются. Сейчас они мне не нужны.

Баронесса кивнула в знак понимания и промокнула марлевой салфеткой мой покрытый испариной лоб.

Хотя мне часто приходилось на войне присутствовать при ампутациях и даже ассистировать врачам, своими руками я это делал первый раз в жизни. Но решился, так как смерть товарища Нахамкеса неизбежно означала и нашу с Наталией Васильевной смерть. Такова сложилась структура момента. А иначе… Помер бы этот Нахамкес, да и хрен с ним. Одним кровавым революционером меньше. Чем он лучше тех красноармейцев, которые уже умерли, потому что товарищ Фактор оставил их без врачебной помощи?

Меня другое больше занимало — я не понимал уже, где сознание гуманитария Жоры из двадцать первого века, а где сознание фельдшера Георгия из начала двадцатого. Самое интересное, что шизофрении, как двух центров управления одним телом, одним разумом, я за собой не наблюдал. Может, со стороны это было сильнее заметно? Но мне о том не сообщали.

Худо-бедно, но в целом я с задачей справился и даже культи под протезы были сделаны моими руками не совсем корявые. И я был собой весьма доволен. Тем более что Наталия Васильевна смотрела на меня просто влюбленным взглядом.

— Да вы кудесник, Георгий Дмитриевич! Вы случайно не катакомбный профессор хирургии? — сделала она неловкую попытку совместить шутку с комплиментом.

Слышать эту лесть мне было приятно. Особенно из ее уст, как от человека знающего и много повидавшего. Настроение от хорошо сделанной работы стало приподнятым, воспарившим.

А потом начался дурдом. Впрочем, дурдом как дурдом. Даже где-то образцово-показательный коммунистический дурдом имени Клары Цеткин. Одна из большевистских странностей для меня: если роддом, то имени Крупской, у которой детей не было, а если областная психбольница, то имени Цеткин…

К нам в каретный сарай прибежал сам товарищ Фактор. Лично. Очень сердитый. Орал, будто ему мошонку отдавили. Махал на нас наганом. Обзывал нас с Наталией Васильевной по-всякому, в том числе проявив незаурядное для интеллигента знание русского матерного. Кричал, что мы специально отрезали ноги выдающемуся революционеру ранга Ленина и Троцкого, за что должны понести заслуженную революционную кару. Что с нас с живых шкуру спустить мало. Больше всего его бесило, что мы отрезали товарищу Нахамкесу ноги, не спросив у него на это разрешения. Не у «овоща» Нахамкеса, а именно у комиссара Фактора. И даже тыканье ему в нос отрезанной ногой с явными следами газовой гангрены этого твердолобого дурака не убедили. Большевик, одним словом.

Короче, нас взяли под арест.

Сначала содержали в том же каретном сарае, вместе с товарищем Нахамкесом, которого надо было перевязывать, угощать «уткой», поить с ложечки и все такое прочее. Все как обычно, только часовых приставили.

Нас даже покормили обедом. Борщом с красной свеклой. Перловой кашей с тонкими волокнами мяса. И какой-то кисловатой бурдой, отдаленно напоминавшей взвар из дули.[12] Вот же загадка: на воле нас не кормили, а как арестовали, так сразу целый обед. Умом мне товарищей не понять.

А чай мы себе организовали сами. Морковный.

И долго разговаривали друг с другом обо всем на свете, не обращая внимания на кемаривших у входа наших то ли конвоиров, то ли охранников. Скорее конвоиров, так как в дощатый сортир на дворе нас водили по очереди, обязательно под винтовкой с примкнутым штыком.

Вечером товарищ Фактор привел какую-то бабу крестьянского вида, мне незнакомую. Как оказалось, для ухода за товарищем Нахамкесом.

А нас вывели во двор, поставили перед строем красных партизан и зачитали приказ о нашем расстреле за антисемитизм, вредительскую деятельность, саботаж и действия в пользу мировой буржуазии.

Расстрел был назначен на следующее утро. А пока нас заперли вдвоем на сеновале, у которого двери были крепче, чем у каретного сарая, и совсем не было окон.

В абсолютной темноте сарая, пытаясь на ощупь определиться в пространстве, я случайно коснулся рукой Наталии Васильевны и моментально был ею агрессивно зацелован и удушен в объятиях. Словно это легкое касание явилось сигналом к давно ожидаемому действию.

— Что это со мной было, Георгий Дмитриевич? — спросила через полчаса вдовая баронесса громким шепотом, с трудом усмиряя учащенное дыхание.

— Любовь, милая Наталия Васильевна, — ответил так же порывисто и отдышливо. — Может, даже страсть. Взаимная.

— С ума сойти. До сих пор голова кружится. Почему это так? Почему только сегодня? Почему у меня такого наслаждения не было никогда раньше? — вопрошала она даже не меня, а свою судьбу, причем с некоторой обидой за напрасно прожитые годы.

— Потому, милая моя, что сегодня вы отдавались мне без оглядки на что-либо, как последний раз в жизни.

— Но это же не в последний раз было? — спросила она с надеждой.

— До утра еще далеко, — успокоил я ее. — А там, как Бог рассудит.

Как только прошла торопливая отдышка от безумно страстного секса, которого я никак не ожидал от такой вот скромницы, я окончательно уверился, что нынешняя Наталия Васильевна и есть ипостась моей Наташки из видений про Новую Землю. А раз это все — сны, то почему ж не похулиганить? Во сне-то? И нашептал на ухо баронессе, что мы могли бы здорово разнообразить так понравившееся ей занятие, и даже предложил как.

— Георгий Дмитриевич, — возмущенно прошипела мне в ухо баронесса, — что вы такое мне предлагаете? Я порядочная женщина, а не кокотка. Я хоть и медичка, но все-таки не готова к таким половым экспериментам, на которые и не каждая кокотка-то согласится.

Пользуясь тем, что в темноте масленого выражения моего лица не видно, я без зазрения совести продолжил развращать молодую женщину отношением к сексу в третьем тысячелетии.

— Наталия Васильевна, завтра утром нас расстреляют, — привел я неубиваемый резон. — На какой период времени вы желаете отложить свое знакомство с этими, как вы выразились, «половыми экспериментами»?

— Где вы всему этому научились? — прошипела сестра милосердия все так же сердито, но уже заинтересованно.

— Да шатало меня по свету. Одно время у меня даже гарем был из очень развратных женщин. Недолго.

— Простой фельдшер, а какая загадка. — Она потянулась в сладкой истоме. — Тогда, Георгий Дмитриевич, поцелуйте меня… ТАМ. — И тоненько хихикнув, продолжила: — Всю жизнь мечтала о таком наслаждении с мужчиной, а сознаться в этом мужу было очень стыдно, вот и молчала. — И снова прыснула коротким застенчивым смешком.

— Значит, с женщинами такие половые эксперименты вы уже проводили? — не то спросил ее, не то утвердил.

— Экий вы… Все-то вам знать надо, Георгий Дмитриевич. Конечно, проводила. Я же курсистка. А все курсистки делятся на тех, кто вырвался из дома, чтобы пуститься в столице во все тяжкие, и тех, кто, несмотря ни на какие соблазны, сохраняют себя для мужа. Часто эти последние вскладчину снимают большую квартиру комнат на шесть-семь. Так, кстати, дешевле выходило, чем по отдельности комнаты снимать в меблирашках. И жили там общежитийным монастырем, куда мужчин не допускают ни под каким видом. Мебели вечно не хватало, так что приходилось с кем-то делить койку и… — Тут она замолчала, хмыкнув. Еще раз хмыкнула значительно и договорила: — В общем, сапфические игры в этой среде процветали.

— Вы бестужевка?

— Нет, высшие женские курсы Герье. В Москве, на Девичьем поле.

— Медичка?

— Медичка, только недоучившаяся. Замуж выскочила. А муж получил стипендию Академии наук и уехал в Армению ловить своих любимых жуков. Им к тому времени уже несколько таких коллекций было собрано в Зоологическом музее университета. А я… Где ты, Кай, там и я, твоя Кайя. Ловила жуков вместе с ним. Счастливое было время…

В тесноте сеновала повисла пауза.

— Потом началась война, — продолжила баронесса свое повествование. — Муж собрал окрестных маузеристов[13] в ополченческую дружину, ушел с ними на турецкий фронт и не вернулся.

Наталия Васильевна замолчала. Я обнял ее за плечи и пододвинул к своей груди. Она прижалась ко мне и продолжила:

— Чтобы не сидеть без дела, я занималась переселением армянских семей с турецкой стороны на Тамань, под Анапу и в Сочи. Они бежали из Турции толпами, бросая все и спасая только жизнь. И проще, как оказалось, переправлять их туда через Грузию и Абхазию или вообще напрямик морем. В личной жизни остались только письма от Саши. Радовалась, наверное, больше его самого, когда его наградили золотым Георгиевским оружием за освобождение Вана. И вообще полковницей жить гораздо приятнее, чем профессоршей, особенно когда идет война. А когда муж погиб, я сама ушла на фронт, но дальше армейского санитарного поезда меня не пустили. А когда Армения от России отделилась, прорвались санитарным поездом сюда через враждебную Грузию, спасибо абхазам — отбили. Но доехали только до Пензы…

Некоторое время на сеновале установилась такая тишина, что стало слышно, как скрипят сапоги нашего часового за стеной сеновала. Потом Наталия Васильевна возмущенно зашипела вполголоса:

— Вы это специально такой разговор завели, чтобы не выполнять мою просьбу?

После такого наезда мне только и осталось явить свой аспект и поднять атрибут.

А в тихом омуте Наталии Васильевны водилось целое стадо чертей. Их стоило только выпустить на волю.

Утром нас, как ни странно, никто не потревожил.

Даже принесли завтрак: хлеб и воду. Хлеба — фунт на двоих и котелок колодезной воды. Вот и все события, не считая оправки в дощатом сортире во дворе. Под прицелом.

Время на сеновале тянулось медленно и как-то тягуче.

Мы молчали, стараясь не говорить о неизбежном. Только Наталия Васильевна, встречаясь со мной взглядом, неожиданно рдела и отводила глаза.

Когда меня вконец достало это напряжение, я попытался развеселить ее армейскими байками. А когда и они не прошли, то откровенно антисоветскими анекдотами про Ленина, Крупскую и Дзержинского, которые выдумали потомки к столетнему юбилею вождя революции. Получилось. Смеялись над ними не только баронесса, но и конвоир за дверью. Тот просто угорал, хотя и понимал не все.

Часам к десяти — часы у меня не отобрали, даже не обыскивали — за нами наконец-то явились товарищи с винтовками числом в пять штук. И одной лопатой. Командовал ими Михалыч с шашкой.

Прямо во дворе управления волостью нас стрелять не стали — повели за околицу, через все село. Напоказ. Видимо в качестве дополнительного устрашения местных обывателей.

Обыватели ничем свое отношение к нашей скорбной процессии не выражали, разве что мне некоторые — из тех, кого я пользовал по медицинской части, — кланялись, прощаясь. Остальные только крестились вслед.

За околицей, недалеко от дороги, на лугу возле плакучей березки уже образовалось маленькое кладбище. Я насчитал восемь могильных холмиков без каких-либо обозначений.

Михалыч мне выдал лопату и приказал копать в этом рядке девятую яму.

— Одной на двоих хватит, — ухмыльнулся он при этом глумливо. — Вам не привыкать вместях лежать.

Да, сплетни по деревне разносятся быстрее скорости звука. Или это мы так ночью от страсти рычали, что все село переполошили? Наталия Васильевна, когда согласилась на «половые эксперименты», любила меня в полный голос, ничем не ограничиваясь в своих порывах. Вот и сейчас ее щеки стыдливо вспыхнули при словах Михалыча. А в глазах бесенята скачут.

Поплевал на ладони и взялся за отполированный черенок лопаты.

Лопата была тупая, и копать ею было трудно.

Да и не было стимула особо стараться на этой работе.

Пока копал, прокачал обстановку. Рядом с нами находился только Михалыч, как смотрящий за земляными работами. А расстрельная команда, пятеро бойцов, стояла в отдалении. Опытные.

Лопата в умелых руках — тоже оружие, но не всегда. До этих пятерых я отсюда и добежать не успею, как свинцом нашпигуют.

Вот тут и ляжем с тобой, ненаглядная Наталия Васильевна. В этот пензенский песочек. Жили с тобой мы недолго, но очень счастливо и умрем в один и тот же день. Как в сказке.

Только снял дерн с нашей двуспальной могилки и углубился в землю на штык, как за спиной сипло прогудел клаксон автомобиля.

Оглянувшись, увидел открытый «Руссо-Балт» с колесами на деревянных спицах. В нем в полный рост стоял невысокий, чисто выбритый человек в кожаной куртке, весь перечеркнутый ремнями. На голове его из-под маленькой кожаной фуражки во все стороны вырывались жесткие кудрявые волосы. На околыше фуражки ярко рдела новой эмалью звезда.

Убедившись, что все обратили на него внимание, этот человек выкрикнул:

— Я Лев Мехлис, комиссар запасной бригады, в которую входит ваш полк! Я желаю знать, что тут происходит.

— Расстрел контрреволюционеров и врагов народа, товарищ комиссар, — бойко ответил Михалыч, но воинского приветствия начальству не отдал, хотя и вытянулся в струнку.

— Дайте мне постановление трибунала, — приказал комиссар, требовательно протягивая ладонь.

— Нет никакого постановления, товарищ комиссар, — ответил Михалыч, впрочем, осознавая себя в полном праве, — расстрел производится по приказу товарища Фактора.

— Я отменяю расстрел до заседания Ревтрибунала, — отрезал Мехлис и опустился на сиденье. Потом, повернувшись, добавил: — Ведите этих задержанных в штаб, будем разбираться.

В селе Мехлис, не медля, машиной отправил очнувшегося Нахамкеса в Пензу.

Перед отъездом тот потребовал меня явить пред свои светлые очи. Оказывается, он узрел свои так и неубранные отрезанные ноги в медном тазу в каретном сарае и понял, что ему грозило.

Благодарил.

Вменяемый товарищ.

В ответ я ему не преминул наябедничать, что его ноги были бы совсем целые, если бы товарищ Фактор не расстрелял доктора Болхова. Мне же не оставалось ничего другого, как их ампутировать. Иначе — хана.

— Разберемся, — мрачно сказал Мехлис, стоящий у автомобиля рядом со мной.

— Ты уж разберись как следует, по-партийному, Лев Захарыч, — попросил его товарищ Нахамкес, — без сантиментов.

И подозвав меня к себе, вложил в мои руки кобуру с ремнем.

— Владей, — усмехнулся, — чтоб было чем от контры отстреливаться красному фельдшеру.

И откинулся на подушки заднего сиденья, подставив осеннему солнышку свой небритый подбородок.

Автомобиль взрыкнул мотором и, мешая тяжелую пыль с сизым выхлопом, укатил в сторону губернского центра.

Прошли в каретный сарай, в котором Наталия Васильевна проводила уборку, ведь после вчерашней операции это почему-то никому из товарищей не пришло в голову. Несмотря на то что в том же помещении находился сам товарищ Нахамкес, которого они все ужасно уважали.

Мехлис тут же спросил поднявшуюся с корточек баронессу:

— Вас как зовут?

— Наталия Васильевна Зайцева, — тут же за нее ответил я и сделал женщине страшные глаза из-за плеча комиссара.

Умница все поняла и сделала молчаливый книксен.

— Так вот, товарищи Зайцева и Волынский, — сказал комиссар бригады, — теперь вы мобилизованные бойцы Революционной Красной армии, доказавшие ей свою полезность. Но учтите: дезертиров у нас расстреливают.

После чего круто повернулся и ушел в здание волостного правления. Наверное, с Фактором общаться.

Я положил подаренную Нахамкесом кобуру на стол и, освободив руки, стал помогать сестре милосердия с приборкой, потихоньку ей выговаривая:

— Милая Наталия Васильевна, вопрос категорически серьезный…

Она посмотрела на меня внимательно, ничего не говоря, ожидая продолжения.

— Никогда и нигде не упоминайте того, что вы баронесса. Вы простая сестра милосердия из мещан, ваша фамилия теперь — Зайцева. Если кто и услышал ранее, что вы Зайтц, то посчитает, что попутал. Не так много внимания досталось вам от товарищей. Им в большом селе вдовушек и солдаток хватало. Не говорите никому, что были замужем, тем более — за полковником. Надеюсь, что все это ненадолго и скоро с товарищами мы расстанемся.

— Но ведь комиссар предупредил, что за дезертирство нас расстреляют, — напомнила мне баронесса.

— А сегодня с нами что хотели сделать? Не уживусь я с ними. И вас бросить у них не смогу.

Молодая женщина встала, убрала ведро с мусором к входной двери, вымыла ладони у рукомойника и лишь потом сказала:

— Давайте будем чай пить. Там все и обсудим… — И через паузу добавила, улыбнувшись: — Милый.

— С удовольствием, — ответил я, направляясь к рукомойнику.

Пока Наталия Васильевна готовила морковный чай, я рассмотрел гонорар за лечение от товарища Нахамкеса. Длинная кобура формованной рыжей кожи. Ее откидное крыло крепилось шлейкой, которая продевалась через нашитый кожаный штрипчик и закреплялась в прорезь на медную кобурную кнопку. Надежно закрывает, но, когда требуется скорость выхватывания ствола, может быть критично.

В кобуре был австрийский автоматический пистолет системы Манлихера,[14] изящный, как хортая.[15] С длинным стволом и неотъемным магазином на десяток патронов. Изогнутая рукоять в руке сидит удобно, как влитая. Дорогая, статусная машинка. Не у каждого австро-венгерского офицера такая была. Они больше с более дешевыми пистолетами «штайр» или револьверами Гассера бегали. Или с немецкими парабеллумами под гражданский патрон 7,65 миллиметра.

Оттянул затвор и попробовал продавить патрон в магазин — полный, не давится пружина.

На хорошем кожаном ремне с орленой латунной бляхой (орел тоже двуглавый, но несколько другой, чем российский) висело два кожаных длинных и узких подсумка, в которых оказалось по снаряженной обойме к пистолету. Патроны блестели ровненькими бочонками. В каждой обойме было по десять патронов калибра 7,63 миллиметра.

Тридцать патронов — негусто. И брать их тут негде. Может, оттого и подарил товарищ Нахамкес мне эту машинку с барского плеча. Куда ее девать, когда патроны кончатся? Но, как говорится, дареному коню…

Засунул все обратно по подсумкам и в кобуру и опоясался этим ремнем поверх пиджака.

Наталия Васильевна, увидев меня в этом парамилитаристском прикиде, неожиданно прыснула:

— Георгий Дмитриевич, вы сейчас небритый да с этим оружием очень похожи на армянского маузериста.

Я провел ладонью по подбородку. Бриться пора, однако.

— Вы правы, Наталия Васильевна, только с этими арестами да расстрелами и не о таком позабудешь.

И мы дружно засмеялись, радуясь тому, что, несмотря на все, остались живы. И тому, что мы взаимно очень нравимся друг другу.

Потом прикатила комиссарская машина из Пензы, та, что отвозила в госпиталь Нахамкеса. В ней, если не считать постоянного водителя Мехлиса, приехало трио новых персонажей. Все как один — в английских шоферских кожанках и справных хромовых сапогах. Громко протопав по крыльцу, они скрылись в здании волостной управы, хлопнув входной дверью.

Я их заценил, когда ходил мусор выкидывать на помойку. Под конвоем, естественно. Меня под конвоем теперь и гадить водят.

Потом по нашим охранникам пронесся шелест, которым они сразу же поделились с охраняемыми, то есть с нами:

— Ревтрибунал бригады приехал. В полном составе. Что-то будет…

Что будет? Что будет, то и будет. Нечего гадать понапрасну, когда нас снова перевели на отсидку на сеновал, отобрав оружие. Кстати, Наталия Васильевна была этим обстоятельством очень даже довольна.

— Господь нам еще ночку подарил, милый мой Георгий Васильевич, — мечтательно сказала она, укладывая голову на мои колени. — И это просто замечательно, — добавила сестра милосердия, глядя мне прямо в глаза. — Хоть умру удовлетворенной.

А когда я стал через ткань ласкать ее грудь и живот, то просто замурлыкала. На большее мы благоразумно не посягнули — все же в любой момент нас могли вызвать на судилище. Да и светлый день на дворе. Но нам и так было хорошо и радостно. И плевать на всю революцию, что кружила вокруг.

В трибунал нас выдергивали поодиночке.

Ненадолго.

Все действо разворачивалось в зале волостного правления. Судьи, сидя в ряд, как вороны на жердочке, задали по пятку дежурных вопросов и велели отвести обратно на сеновал.

Даже ужин принесли туда же. Пшенную кашу и плохо заваренный морковный чай.

Даже обидно как-то стало. Ожидал судилища. Инквизиции. Казуистики и пропаганды. Накала эмоций. Ужасных обвинений, наконец. Но все было очень и очень буднично и как-то серо. Никакого праздника. Так ведь и расстреляют нас товарищи между делом, походя, без эмоций.

Но несмотря ни на что, жизнь продолжалась. А темным вечером удалось у охраны выцыганить лишних два котелка теплой воды для гигиены мест совместного пользования. А там и ночь подошла.

Ох и оторвались мы «половыми экспериментами» с бешеным восторгом чувств…

Как в последний раз.

Утром, до самого завтрака, нас никто не будил.

Потом охранники принесли нам один на двоих котелок сарацинского пшена, сваренного на парном молоке. И голого кипятку вместо чая.

Не успели эту кашу съесть, как явился старый знакомец Михалыч. В его внешнем облике произошли перемены. На его ногах, сверкая втертым маслом, красовались шнурованные сапоги товарища Фактора.

Вот так вот.

Мы невольно подобрались, ожидая худшего. Но Михалыч пришел один и без лопаты.

— Так, фершал, на выход, к товарищу Мехлису, — лениво произнес красный воин, прислонившись к косяку входной двери.

За его спиной солнце ярко заливало осенним теплом двор волостного правления. Даже сумрак сеновала стал разреженным.

Поцеловав Наталию Васильевну в губы, я поднялся и пошел наружу.

По двору, кружась, летали первые желтые листочки этой осени.

— Товарищ Волынский, вы справитесь с передовым перевязочным пунктом полка?

Мехлис собран и деловит. И смотрит на меня не как солдат на вошь, а как человек на человека. В корне отличное от товарища Фактора отношение к людям. Однако и общее между ними есть. Эта фраза его прозвучала вместо извинений. Новая власть не извиняется. Или извиняется, предлагая должность. Коллежского асессора,[16] между прочим, должность.

— Это должность врача, — возразил я комиссару, — а я только фельдшер без классного чина.

— Нет у нас стольких врачей, — устало сказал Мехлис, усаживаясь за стол. — Фактор в расход вывел, сволочь.

— А с какой формулировкой вы самого Фактора в расход вывели? — задал я наглый вопрос.

Но Мехлис на него охотно ответил:

— За саботаж и вредительство делу Революции. У меня в бригадном госпитале нештат врачей, а он четверых в распыл. Докторов! С военным опытом! Вы понимаете, что это значит? Впрочем, именно вы и понимаете. И вел он себя совсем не по-большевистски. Нашел виновного — расстреляй, но унижать человеческое достоинство не смей! Не для того революцию делали, чтоб новые баре появились — с партбилетом.

Комиссар замолчал. Посопел еще, как породистый конь, и резко спросил:

— Беретесь?

— А товарищ Зайцева? — спросил я о главном.

— С вами, с вами будет ваша разлюбезная товарищ Зайцева, — заверил меня комиссар бригады, широко улыбаясь и задорно подмигивая.

— Тогда берусь, — сказал твердо.

— Вот и хорошо, товарищ Волынский, — констатировал Мехлис. — Вот и хорошо. Как в нашем гимне поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Это и про вас тоже, товарищ Волынский. Это про всех нас. — Он открыл ящик стола и вынул оттуда мою рыжую кобуру с «манлихером» и стукнул ею по столешнице. — Это ваше. Забирайте. — Потом пододвинул лист бумаги: — Вот записка к интенданту полка, чтобы вас нормально обмундировали. Все же вы теперь командир полкового уровня. Ну и прочее, что перевязочному пункту потребно, получите. — Потом пододвинул к себе еще один и лист с машинописным текстом и размашисто его подписал. — А это приказ о назначении вас начальником передового перевязочного пункта полка.

Надо же. Все просчитал комиссар и даже мандаты заранее заготовил. Организатор!

— Какие еще пожелания будут? — спросил Мехлис.

— Документы о мобилизации, — выдохнул я.

— У полкового писаря, — махнул комиссар большим пальцем за плечо в стенку.

А я продолжал выбивать из комиссара возможные ништяки, пока такая пруха:

— Домой бы съездить на несколько дней. Все же, когда меня принудительно забирали, даже избу не дали запереть. Да и законный брак оформить надо. Здесь-то церковь закрыли.

— Зачем вам церковь? — удивился Мехлис. — Распишут вас в отделе гражданских состояний волости и справку на руки дадут. Вот вам и законный революционный брак.

— Мне-то все равно, товарищ комиссар, но вот женщине… Сами понимаете. Отсталый элемент. Им аналой подавай и венчание. Чтоб красиво было.

— Да. — Комиссар слегка постучал кулаком по зеленому сукну стола. — Воспитывать и воспитывать нам еще население в коммунистическом духе. И за год-два эту глыбу нам с места не сдвинуть. Хорошо. Трех дней хватит? Пока я здесь, в Лятошиновке, задержусь. Потом отвезу вас в Пензу на автомобиле, там получите лошадей, ездовых, двуколку, телеги, несколько обученных санитаров и сестер милосердия от госпиталя. Из фармакопеи еще там по мелочи.

Мехлис смотрел мне прямо в глаза.

— Хватит трех дней, товарищ комиссар. — Я еле-еле сдержался, чтобы не зареветь от охватившей меня радости.

— Когда мы вне строя, зови меня по имени-отчеству: Лев Захарович. — И Мехлис протянул мне ладонь для пожатия.

Без проблем оформил у полкового писаря мобилизационные листки и на себя, и на Наталию Васильевну Зайцеву, мещанку города Гродно, девицу рождения 1893 года, православного вероисповедания. С Гродно это очень удачно вышло. Там сейчас после Брестского сепаратного мира немцы стоят. Даже если очень захотеть, ничего из наших палестин по архивам не проверить. Руки коротки. И врать нам не придется лишнего. Монах Оккам предупреждал, что не стоит множить сущности сверх меры. Вот и мы не будем. Тот же не к ночи помянутый Геббельс говаривал, что лучшая ложь делается из полуправды. А он в этом признанный мастер был.

Потом я потребовал у писаря мандат на новую должность согласно приказу. Типа приказ себе оставь, а мне удостоверение с полковой печатью выправь, что я начальник передового перевязочного пункта полка. Как оно вообще и полагается.

Но тут писарь повел себя странно. Поначалу категорически не хотел ничего мне выдавать, не объясняя причин. Потом выдвигал какие-то невнятные препоны. Но под моим напором сдался быстро. Все же они, пращуры наши, на предмет взять на горло слабоваты перед потомками будут. Квалификация не та. Не жили они при социализме. В итоге даже несколько униженно писарь попросил товарища начальника пепепупо — меня то бишь, так товарищи мою новую должность бюрократически сократили — «сей момент» обождать, пока он у комиссара справится насчет выдачи мандата.

— А то тут такие вещи творятся, что не знаешь, за что и хвататься, чтобы к стенке не встать. — И добавил тихо, доверительно так: — Ревтрибунал второй день лютует. Самого товарища Фактора расстреляли.

— Вот и метнулся мухой! Пока тебя самого за саботаж не привлекли, — прикрикнул я на него напоследок.

Писарь оторвал свой толстый зад от табуретки и довольно борзо для своей комплекции выскочил в коридор. Даже печать на столе забыл.

А вот это он зря сделал. Я тут же проштемпелевал пару стандартных машинописных листов и положил печать на место. А листочки попросил Наталию Васильевну быстро спрятать у себя. Думал, она просто их на грудь под передник засунет, а у нее там целый карман внутренний оказался. Весьма удачно для нас получилось.

— Георгий Дмитриевич, — тихо прошептала милосердная сестра, торопливо пряча в карман сложенные листки, — зачем они вам?

— Ну, мало ли? Лишними точно не будут. Для нас, — заверил ее в правильности своих действий.

А тут и писарь заглянул. Попросил «обождать еще минутку», пока машинист[17] мандат напечатает и новый командир полка его подпишет.

После получения мандата — мощной бумаги с угловым штампом и круглой печатью — я почувствовал себя намного уверенней и легкой трусцой потащил Наталию Васильевну на другой конец села к интенданту — прибарахляться. А то холода уже на носу, а «у тебя нет теплого платочка, у меня нет зимнего пальта».

Под хозяйство полкового интенданта приспособили на окраине села ригу и какие-то капитальные амбары, забитые разнообразным барахлом под стрехи. Что же у них красноармейцы-то ходят как нищеброды при таком богатстве?

Попытки полкового интенданта, толстого короткого и кривоногого мужичонки с фамилией Шапиро и роскошными гитлеровскими усами (вроде они пока тут английскими называются), втюхать мне, «как большому начальнику», тонкие генеральские сапоги со встроченным в шов китовым усом успехом не увенчались. Я вытребовал себе нормальные юфтевые сапоги нижнего чина, даже не по наряду, а на обмен. Оставил ему свои просящие каши дерьмодавы. Моя наглость, подкрепленная подписью «ужасного» Мехлиса, которого тут все начальство полка за сутки успело забояться до икоты, принесла обильные плоды. Так что жаба моя была довольна.

Кроме сапог я за полчаса стал обладателем хороших диагоналевых галифе по размеру, практически новых с высоким поясом под грудь. Синего цвета с малиновым кантом. И коричневого френча — русского самопала под фирменный бритиш, но приличного сукна и хорошего пошива. А также большой полевой фуражки казачьего образца, распяленной на деревянную пружину. Ее я брать не хотел, но ничего другого на мою большую голову не нашлось, даже папахи. Нашел он мне в своих закромах вместо генеральской шинели с «революционными» отворотами,[18] от которой я категорически отказался (шлепнут еще сторонние товарищи, не разобравшись), некое подобие двубортного шоферского бушлата серого касторового сукна. Чуть широковат бушлат оказался в плечах, но это несмертельно. Особенно по нашим дефицитным временам. Довершила мое преображение командирская планшетка с целлулоидным отделением под карту.

Напоследок Шапиро попытался мне всучить «в знак уважения» еще пехотный кортик с «клюквой».[19] Но это не для меня. Вместо холодного оружия заставил его найти у себя в глубинах амбара хирургический набор (шикарный набор оказался, немецкий, из нержавеющей стали в отдельном ранце-несессере) и разного перевязочного материала, йода и перекиси водорода, которых тут оказалось очень и очень богато. Что ж они его на товарища Нахамкеса-то пожадовали? Мы ж его чуть ли не стираными портянками бинтовали. Вот не пойму их логики, хоть убей!

Поиски подходящей одежды для Наталии Васильевны прошли намного дольше. Все же тут мужской гардероб в основном, и размеры совсем другие, хотя сестра милосердия — девушка высокая и видная. А вот ножка у нее маленькая.

Стремительный Шапиро молнией метался между штабелями, ящиками, сундуками и просто узлами; казалось, знал все, что и где у него лежит, но каждый раз это был кайф предпоследнего варианта решения.

В итоге этих метаний интенданта Наталия Васильевна оказалась обладательницей краповых «революционных» шаровар,[20] снятых с какого-то гусарского унтера. И гусарских же ботиков[21] с короткими серебряными шпорами. Защитного цвета шерстяной гимнастерки-косоворотки, которую милосердная сестра согласилась ушить сама, при обеспечении ее нитками и иголками (и этот дефицит ей тут же был интендантом выдан!). И шикарной темно-лиловой венгерки из французского драп-ратина с черными бранденбурами шелкового шнура. На черном каракуле в комплекте с каракулевым же картузом. Черная юбка тонкого сукна к этому костюму нашлась почему-то в соседнем амбаре. И одно хорошее шерстяное платье с глухим воротом. (Это все не иначе с какой-то барской усадьбы грабленое тряпье.)

— Вы совсем будете, барышня, как кавалерист-девица Дурова, — сделал интендант неловкий комплимент, принеся к охотничьему костюму юбку и кавказский тонкий пояс с серебряным набором.

Выдал он нам также нужных размеров исподнего мужского, нового, по две пары на нос, и льняной бязи на портянки. Мятного зубного порошка фабрики Маевского в жестяных банках. Хозяйственного и земляничного мыла. И медицинского спирта две ведерные бутыли в камышовой оплетке.

С последним интенданта расставаться мучила жаба. Крепко мучила. Но отказать бумаге с подписью Мехлиса он не осмелился.

— Моисей Шлемович, — предложил я ему вполголоса, — куда нам сейчас тащить обе бутыли? Да и на чем?

И внимательно посмотрел ему в глаза.

Интендант почесал за ухом, мотнул головой и согласился со мной, что в двуколку все не влезет.

— Вот и я о том же, — продолжал рассуждать. — Одну бутыль мы пока оставим у вас. Мало ли что случиться может в этом каретном сарае, в котором сейчас перевязочный пункт? Лучше вы нам саквояж подыщите под нашу старую одежку. И прикажите запрягать санитарную двуколку.

— Вы совершенно правы, Георгий Васильевич. — Интендант даже руки потер, как муха перед обедом. Никак в предвкушении удачных гешефтов со спиртом в период сухого закона. Я же ему сразу за две бутыли в складском талмуде расписался. — Сейчас распоряжусь насчет двуколки. Ее сразу к вашему подразделению приписать или с возвратом?

— Лучше сразу. Она же и так нам положена.

— Таки да, — согласился интендант.

Пока мы с Шапиро носились по амбарам, пока запрягали в нашу двуколку красивую рыжую кобылку с тонкими ногами, пока нам выделялся из личных закромов интенданта объемный американский сак, Наталия Васильевна успела пошить две нарукавные повязки белые с красным крестиком посередине. На завязках.

Переоделись в обновы мы там же, в амбаре. И повязки нацепили на левые руки. Наталия Васильевна лишь картуз надевать не стала, обошлась косынкой сестры милосердия. В неушитом вороте гимнастерки ее шейка стала похожа на гусенка, поэтому венгерку она на плечи накинула.

Я же не преминул подпоясать френч австрийским ремнем с «манлихером».

Погрузили все в двуколку и, тепло простившись с испуганно-заботливым интендантом, не торопясь покатили к волостному управлению. К обжитыми уже нами каретному сараю и сеновалу.

Заезжая во двор волостного правления, мы неаккуратно столкнулись с Мехлисом, который ловко перехватил нашу лошадь под уздцы, слегка отскочив в сторону. А то бы мог не отделаться легким испугом при столкновении с гужевым транспортом. Лечи его потом. А отпуск?

— Вижу, обживаете свое подразделение, товарищ начальник пепепупо? Похвальная деловитость. — Комиссар нам задорно подмигнул.

— Лев Захарыч, хоть ты бы не смеялся над моей должностью, — с укоризной ответил ему с высоты двуколки.

— Все, больше не буду, — улыбнулся комиссар, ласково поглаживая лошадиную морду. — Хорошая кобылка, справная. Интересно, за что так полюбил вас Шапиро, что англизированного дончака вам в оглобли отдал?

Я сделал удивленное лицо и развел в стороны руки. Типа знать ничего не знаю и ведать не ведаю.

А Мехлис уже переменил тему:

— Чаем меня угостите в качестве компенсации за наезд?

— С удовольствием, — подмигнули Наталии Васильевне. — Только у нас чай особый, революционный — бээсбэзе.

— Не понял. — Мехлис действительно выглядел озадаченным. — Какое безе?

Тут я откровенно расхохотался:

— Это означает, что чай «без сахара и без заварки».

Вылез из двуколки сам и подал руку милосердной сестре, помогая той выбраться на твердый грунт. Потом, взяв лошадь за уздцы с другой стороны от комиссара, повел ее с повозкой к каретному сараю. Мехлис пошел со мной, так как все еще держался за недоуздок.

— Уел, трубка клистирная. Отомстил за пепепупо, — констатировал комиссар. — Веселый ты человек, Георгий Дмитриевич, как я посмотрю.

И не понять — то ли в похвалу это мне, то ли в упрек.

— А чего унывать, — поглядел я ему в глаза прямо, — уныние есть смертный грех, как попы учили. Что наши, что ваши.

— Наши попы называются раввинами, — возразил Мехлис, помогая мне открывать дверь в конюшню.

— Это мне монопенисуально.

Я сбил фуражку на затылок и стал выпрягать кобылу из двуколки.

— Георгий Дмитриевич, так кипяток ставить? — подала голос Наталия Васильевна из ворот каретного сарая.

— Всенепременно, — обернулся я к ней, — как же мы комиссара без чая оставим? Да еще в присутствии Ревтрибунала в расположении части. Это будет крайне неосмотрительно с нашей стороны. Могут заподозрить в контрреволюции.

Смеялись уже втроем. Здорово, когда начальство шутки понимает. Хуже, когда оно такое, как товарищ Фактор со всей революционной и очень серьезной тупостью.

А еще за это время я подумал, что можно так вот запросто спалиться лексиконом двадцать первого века. Как два пальца об асфальт. Ну, вот… Теперь за губой следить надо. И базар фильтровать. Как штандартенфюреру Штирлицу, который пока где-то в Красной армии на посылках бегает как Максимка Исаев.

Мехлис, обождав, пока сестра милосердия скроется в каретном сарае, задал вопрос:

— Так что за слово вы последним употребили про раввинов?

Ого! Начальство перешло с «ты» на «вы». Плохой признак. Посмотрел в светлые честные глаза комиссара и ответил:

— Я сказал, что мне, как свободному от религии человеку, что поп, что раввин — мо-но-пе-ни-суально, — последнее слова сказал по слогам, для особо одаренных.

— Погоди, сам догадаюсь, — сказал комиссар, закатывая зрачки под брови.

Красиво думает. Видать, наш комиссар головоломки любит: сканворды всякие, ребусы, ментаграммы. Тем временем Мехлис потер ладонью подбородок, пару раз кивнул кудрями и промолвил с некоторой растяжкой слов, как будто не совсем был уверен в сказанном:

— Моно — это по-гречески один. Помню. Или по-древнегречески… Могу и попутать: в классической гимназии не учился, а в коммерческом училище этот язык не преподавали. А пенис по-латыни будет… — Тут он весело расхохотался, не договорив фразы. Открыто так засмеялся, заливисто. — От, медицина… — В восторге комиссар, присев, ударил себя ладонями по ляжкам. — Даже мат у вас латинско-древнегреческий. Но и старого взводного фейерверкера[22] тебе с панталыку не сбить, — погрозил он мне пальцем.

Я в это время закончил выпрягать кобылу и стал заводить ее в конюшню.

— Ладно, Георгий Дмитриевич, обихаживай кобылу не торопясь, я скоро к вам загляну, — крикнул мне вслед комиссар. — Посмотрю, как устроились.

— Как это понимать? — спросила меня Наталия Васильевна, когда я вернулся в каретный сарай.

— Что понимать? — не понял я вопроса.

— Эти заигрывания комиссара с нами.

— Перетерпим, милая. Надо перетерпеть. Ты только помни, о чем ты не должна говорить. Ни при каких условиях.

— Я помню, — заверила она меня. — Я не баронесса. У меня не было мужа полковника. И вообще я мещанка необразованная со смешной фамилией Зайцева.

По ее щекам потекли невольные слезы.

Обняв расстроенную женщину, сказал:

— Любимая, так надо. Так надо для того, чтобы ты выжила в этой мясорубке, в которую превращается Россия. И все это очень и очень серьезно. Вопрос жизни или смерти. Я тоже обеспокоен поведением комиссара, но отказать ему от дома не можем. Здесь он наша единственная защита. ПОКА мы здесь.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказала она и спрятала лицо у меня на груди, когда я собрался губами осушить ее слезинки.

Потом мы молчали, стоя обнявшись, даря друг другу свое тепло.

Мехлис пришел в каретный сарай через двадцать минут, когда и кобыла была обхожена, напоена и угощена копной свежего сена, и кипяток был уже готов, и Наташа плакать перестала. Он принес с собой цибик[23] черного байхового чая. Цейлонского. В красивой жестяной коробочке Товарищества чайной торговли и складов «Медведев М. П. и наследники». И горсть мелко колотого сахару в синем бумажном фунтике.

— Это вам мой подарок на свадьбу, — сказал комиссар, вываливая это богатство на стол. — Чем богат…

Наталия Васильевна подняла на меня круглые, ничего не понимающие глаза, с трудом удержала готовую упасть на пол челюсть, но промолчала. Умница моя.

Надо было резко менять тему. Что я и сделал, ни секунды не медля.

— Вот сейчас, Лев Захарыч, мы ваши подарки с нашим удовольствием и опробуем, — постарался придать своему голосу торжественное выражение.

И тут же повернулся к Наталии Васильевне.

— Милая, возьмешь на себя труд по заварке этого божественного напитка?

— Конечно, милый, — ответила она немного странным голосом.

Хорошо хоть улыбается.

Мехлис, слава богу, нашего тихого скандала не заметил. Тем более что я тут же загрузил его другой проблемой:

— Лев Захарыч, что-то все же надо делать с названием моей должности. При нынешней революционной моде все вокруг сокращать до начальных слогов уж очень смешна она на слух.

— Согласен, — ответил комиссар, — но в штате полка именно так твоя должность и прописана. И в старой армии она так же называлась.

— А для чего мы революцию делали? — спросил я его в лоб. — Для чего пели «до основанья, а затем мы наш мы новый мир построим»?

— Вижу, у вас уже есть решение этого вопроса, — констатировал Мехлис.

— Есть, — ответил ему, — переименовать эту должность в начальника медицинской службы полка.

— И таким образом поднять ее в классе с коллежского асессора до надворного советника,[24] — засмеялся комиссар.

— При чем тут старые чины, которые уже почти год как отменили? — сделал я удивленное лицо. — Весь вопрос в том, что мне крайне не нравится, когда меня называют пепепупо.

— Ну вы еще не в худшем положении. Вон у Троцкого в Реввоенсовете появился в помощниках замкомпоморде, и то ничего. Не жалуется, — улыбнулся Мехлис.

— Кто-кто? — вмешалась в наш разговор Наталия Васильевна.

— Заместитель командующего по морскому делу, — ответил ей Мехлис, кивнув своими кудрями. — Сокращенно: замкомпоморде. Это еще что… Как вам, Наталия Васильевна, нравится такая организация, как Чеквалап?

Наташа удивленно открыла рот, потом сказала:

— Даже догадаться не могу, что может за этим скрываться.

— Не буду вас томить, — ответил Мехлис, — это всего лишь Чрезвычайная комиссия по заготовке валенок и лаптей при Совнаркоме.

— А лапти зачем? — пришел и мой черед удивляться.

— По новой военной форме Красной армии рядовым в пехоте положены кожаные лапти, по типу малороссийских чеботов. На сапоги кожи не хватает, на ботинки — квалифицированных сапожников, — удовлетворил комиссар мое любопытство. — Вот таким образом и вышли из положения. Как я сам уже понял: при любых потрясениях обувь — самое узкое место в снабжении.

Наталия Васильевна тем временем разлила по кружкам восхитительно ароматный чай, который и на вкус оказался дореволюционного качества. В двадцать первом веке секрет изготовления такого чая был уже утерян.

Пили по-крестьянски, вприкуску. Зажимаешь между зубами кусочек колотого сахара и протягиваешь сквозь него чай. Без странных звуков не обходилось. Чувствовалось, что все мы трое так чай с детства пить не привыкли. Что если и пили с сахаром, то внакладку. Но в данном случае это было бы слишком транжиристо.

— Только блюдечка нам не хватает для полного счастья, — заявила сестра милосердия, явно пытаясь пошутить.

— С блюдечка будет по-купечески, — возразил я ей. — В наше время такая манера пития чая может быть рассмотрена как контрреволюционная. Тем более в присутствии комиссара бригады и большевика.

Мехлис оторвался от кружки и заметил:

— Ехидный ты мужик, Георгий Дмитриевич. Тяжело тебе будет по жизни. Хорошо ты на меня нарвался — я шесть лет артиллеристами командовал. А многие, те, что из босяков в командиры вышли, относятся к своим должностям ох как серьезно, шуток не понимают, да и обидчивы чрезмерно. Ты это учти на будущее. Кстати, ты так и не сказал, зачем потребовалось перекрестить свою должность? Уже немного зная тебя, я подозреваю, что в этом предложении есть и второе дно.

С сожалением я поставил кружку на стол — там оставалось больше половины душистого напитка — и внес предложение:

— В первую очередь чтобы среди бойцов было уважение к должности. А какое уважение к пепепупо?

— А начмедслуп, по-твоему, уважения вызовет больше? — ехидно улыбнулся Мехлис.

— Нет, — возразил ему. — Сокращать надо просто и ясно: начмед полка, начмед бригады и тому подобное.

— В функциях тогда должны быть изменения, — предположил комиссар.

— Конечно, Лев Захарыч, — заверил его, — как же без изменений. Революция — это всегда изменения. И должны они быть только в лучшую сторону. Я предлагаю кроме руководства перевязочным пунктом взять на себя также санитарное состояние в ротах. Для чего отобрать по одному грамотному бойцу и обучить его на санитарного инструктора роты. А для того чтобы это эффективно продвинуть, то дать ему командирские полномочия наказывать нерадивых. Конечно, полномочия эти ограничены исполнениями обязанностей по санитарному надзору за ротной кухней, отхожими местами и гигиеной личного состава. Иначе мы все быстро завшивеем и скатимся к эпидемии тифа в ротах. А оно нам надо?

— Добро, — согласился комиссар. — После отпуска докладную записку мне на стол. Такое начинание надо распространить на всю армию. А пока держите, — Мехлис вынул из кармана два листка бумаги, — это ваши отпускные свидетельства. На четвертый день жду вас тут в полдень. Работы ты мне прибавил, товарищ начмед. Но справимся. Должны справиться. И полномочия тебе дадим драконовские. Вплоть до привлечения нерадивых командиров к суду Ревтрибунала. А то анархисты какие-то из этих красных партизан, а не большевики.

Когда наша двуколка неторопливо отъехала от Лятошиновки за версту, Наталия Васильевна, которая всю дорогу таинственно молчала, вдруг громко зашипела:

— И что это значит, Георгий Дмитриевич?

— Ты это о чем, милая? — улыбнулся ей.

Какая же она красивая. Особенно когда сердится. Век бы сердил и любовался, как она мурзится.

— О свадебных подарках комиссара. Может, объяснишь, что это значит?

Сделал морду ящиком и спокойно ответил:

— Три дня отпуска, милая Наталия Васильевна, нам даны командованием бригады на совершение обряда венчания, каковой и состоится в селе Зубриловка, в которое мы и едем.

— То-то я смотрю, ты с собой бутыль спирта прихватил. Мужиков на свадьбе поить?

— Не без этого, любимая. Не только мужиков, но и их баб. Традиции в мелочах нарушать не следует тому, кто собирается нарушить их глобально.

А вокруг осень уже властно вступала в свои права. Для средней полосы России начиналась самое живописное время года. Лишь дубы пока сохраняли зеленый лист. Все остальные древа и кусты радовали глаз желто-красной гаммой цвета от лимонного до темно-бордового оттенков увядания. К тому же погоды стояли изумительные. Солнечные и еще теплые. Бабье лето.

— Но как венчаться, если ты мне даже предложения не сделал? — обиженно заявила баронесса.

— Это и будет, любимая, первым нарушением отживших традиций. Свадьба без обручения. Кстати, ты баню топить умеешь?

— Баню? Какую баню? — не поняла меня Наталия Васильевна.

— Самую обыкновенную, деревенскую каменку.

— Зачем? — удивилась она.

— Ну, хоть перед свадьбой-то помыться надо. Не идти же к венцу с запашком каретного сарая. Батюшка не поймет-с, — ухмыльнулся я.

— Вот тебе, противный. — Баронесса стукнула меня по плечу кулачком, совсем как когда-то Наташка из «путанабуса».

Реинкарнация. Не иначе. Вон как ноздри раздулись. Точно как у Наташки перед нападением албанцев в «Ковчеге», когда девчата по жребию запихнули ее в мой номер.

— Так ты еще смеяться надо мной будешь? — взвизгнула милосердная сестра. — Тогда еще получи! — И снова мне кулаком по плечу. И по шее.

— Люблю, когда ты сердишься, — улыбнулся я женщине.

— Тогда обойдешься без сладкого. — Баронесса отодвинулась, надула губки и засунула ладони под мышки. — И никакой койки до свадьбы!

На что я только хмыкнул и подстегнул вожжами кобылку. Молодая еще Наталия. Отлучалка пока не выросла.

Кобыла, рванув повозку, пошла ровной широкой рысью, и скорость двуколки существенно приросла.

Наталия Васильевна, враз раздумав на меня сердиться, привалилась к моему плечу и восхищенно залепетала:

— Прелестная у вас тут природа. Почти как у нас в Черной Руси. «Короче становился день. Лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась». Любите Пушкина?

— А кто его не любит, — ответил ей серьезно. — Пушкин — это наше все.

— Как здорово это вы сказали. Действительно, он наше все. К сожалению, все, что осталось от старого мира…

— Я думаю, что товарищи еще попытаются «сбросить Пушкина с корабля современности». Но этого у них не выйдет. Не справятся товарищи с Пушкиным. Калибр не тот.

— А зачем они будут отказываться от Пушкина? — возразила мне Наталия Васильевна. — Какая глупость!

— Затем, что он аристократ, крепостник, помещик, камер-юнкер и ездил в гости к царю. Разве этого мало, чтобы объявить его врагом народа? И за меньшее сейчас товарищи к стенке ставят.

— А как же русская культура? — удивилась баронесса.

— Русская культура для товарищей — всего лишь орудие великодержавного русского шовинизма в угнетении национальных меньшинств. У них своя культура будет насаждаться — пролетарская. Пролеткульт, не к ночи будь помянут.

Но судьбы культуры милосердную сестру волновали гораздо меньше, чем ее собственная судьба.

— Георгий Дмитриевич, скажите правду: зачем вам нужна эта свадьба? Я же вдова. Свободная женщина. Все, что вы хотите от меня, вы и так имеете. Даже больше…

— Эта свадьба нужна для того, чтобы на вас, разлюбезная моя Наталия Васильевна, не упал топор этой кровавой революции при любом исходе моей судьбы, — пояснил я ей свои резоны. — Так мы уберем баронессу в туман войны. А замуж за разночинца Волынского пойдет мещанка Зайцева. О чем отец Мельхиседек вам выдаст выписку из метрической книги нашего прихода. На основании справки о мобилизации Наталии Зайцевой в Красную армию. Вместе с этой справкой такая метрика — это ваш мандатный базис на будущее, если судьба заставит остаться на территориях, подконтрольных товарищам. Бюрократию большевики разведут такую, что царским чиновникам даже не снилась. Все, что Салтыков-Щедрин писал как юмор, будет реальностью. И жизнь настанет такая, что без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек.

— А вам самому что это дает? — теребила она меня на какие-то особые признания.

Не стал ее разочаровывать и сказал правду:

— Я просто буду мужем красивой женщины. Любимой женщины! Разве этого мало? Так как насчет баньки?

— Все я умею, — пробурчала баронесса, — даже коров доить. Война всему научит…

А сама улыбается до ямочек на щеках, и глаза шалые.

Двенадцать верст дороги резвой рысью пролетели быстро. Хорошую кобылку нам сосватал интендант Шапиро.

Припомнив, что ключи от дома у Трифона, уже в селе сразу свернул на соседнюю улицу к его подворью.

На нашу удачу, хозяин был на своем дворе и с характерным хеканьем долбил колуном по свежим срезам березовых чурбаков. А его младшие сыновья, погодки десяти и одиннадцати лет, на подхвате таскали колотые дрова и укладывали их в большую поленницу. По виду поленницы дров для растопки Трифонову семейству должно хватить на две зимы. Не меньше.

Сам Трифон был одет в расхристанную, без опояски кумачовую косоворотку с закатанными рукавами, штаны заправлены в высокие шерстяные носки, на ногах — опорки от сапог. Из-под войлочного шляпка на его лоб обильно струился пот.

— Бог в помощь, Триш, — крикнул ему через забор. — Я смотрю, ты скоро Стоянова переплюнешь по количеству дров.

Неизвестно какими судьбами заброшенный в наше село болгарин Стоянов был притчей во языцех, как самый справный и запасливый хозяин в округе.

— Его переплюнешь, куркуля. — Трифон с облегчением положил колун на колоду — появился повод законно сачкануть — и пошел открывать нам ворота, по пути распинывая ногами пестрых кур. — У него вокруг двора уже крепость цельная из дров сложена: хошь из пушки его шибай!

Трифон потянул половинку ворот и натугой стал ее открывать. Ворота у справного хозяина не скрипели, петли были вовремя смазаны дегтем.

— Заезжай, — скомандовал он, открывая настежь вторую створку ворот.

Мы не преминули воспользоваться любезным приглашением и послали лошадь во двор. Не на улице же нам отсвечивать полковым богатством.

— Ну, здорова, Митрич, — широко распахнув объятия, залапал меня мужик, стуча по спине, как только я слез с двуколки. — Рад видеть целой тушкой. А то я уж тя похоронил грешным делом. И свечку за упокой в церкви поставил, и отпевание отцу Мельхиседеку заказал. Сказывали лятошиновские бабы, что стрельнули тебя товарищи в другой день.

— Нашел кому верить — лятошиновским бабам! — засмеялся я непроизвольно. — Не дождетесь! Вот, знакомьтесь. Это Трифон Кузьмич Евдокимов — суровый артиллерист, хозяин и надежный глава большого семейства. А это моя невеста — Наталия Васильевна.

Баронесса, сидя в двуколке, вежливо ему поклонилась одной головой.

— Доброго вам здравичка, — поклонился мужик в ответ и, повернувшись к крыльцу, громко гаркнул: — Жена, квас тащи! Гости у нас с дороги.

Младший Тришкин малец тут же подорвался со двора в избу — продублировать тятин приказ.

На крыльцо вышла беременная баба с торчащим уже на нос животом. В руках она держала обливную крынку.

Трифон, взяв у жены из рук крынку, протянул ее в двуколку баронессе:

— Не побрезгуйте, барыня, нашим угощением.

— Я не барыня, — улыбнулась ему Наталия Васильевна, да так, что Тришкина жена моментально потемневшим глазом взревновала своего мужика до смерти.

— Это нам товарищи от щедрот шмотья подкинули, — пояснил я наши обновки. — А так Наталия Васильевна — городская, с Западного края, с города Гродно. Совсем не барыня.

Жена Трифона поджала губы, завистливо глядя на венгерку баронессы.

А сам Трифон, собственнически облапив торчащий живот жены, похвастал мне:

— Смотри, Митрич, это уже послевоенное производство.

Жена Трифона перенесла такой парад стоически.

Баронесса, не слезая с двуколки, протянула мне крынку с остатками кваса.

Квас был хорош. Ядрен. На хрену настоян. И в меру холоден.

То, что надо с дороги.

Баня, в которой мы с баронессой отмыли до хруста свои телеса, и последующая ночь под собственной крышей после баньки с дубовым веничком стали последним спокойным времечком. Оттягом! Несмотря на бурные «половые эксперименты».

Тогда же я и увидел наконец-то всю красоту и богатство Наташиного тела, так сказать, «а натюрель», под мягким светом семилинейной лампы. А то все на ощупь, да в темноте… И то, что я увидел, мне до восхищения понравилось. А больше всего понравилось, что все это только для меня, скрытое от посторонних глаз не столько длинными юбками, сколько поведением самой баронессы. Даже попытки никакой нет у этой женщины кокетничать своим совершенным телом с посторонними мужчинами. Да, это вам не поголовное млятское воспитание девиц двадцать первого века. Это как раз и есть «Россия, которую мы потеряли». А вовсе не «хруст французской булки».

Утром осмотрел свою избу уже посторонним взглядом, словно не дом родной, вынул из сундука медали и тринадцать царских червонцев, сунул в карман и вышел вон. На крыльце вдохнул свежий утренний эфир первых заморозков. Водрузил на свежеобритую голову найденную в сундуке лекарскую фуражку и неторопливо вышел на улицу. И вот с этого момента все понеслось лобком по кочкам, как поезд под откос.

Договориться о венчании в неурочный день оказалось не самым хлопотным из дел. Отец Мельхиседек растрогался и даже за отцом диаконом гонца послал своего.

И праздничный стол собрать удалось с самих свадебных гостей. Те как узнали про выставляемое мною ведро спирта, так сами вызвались помочь красному фершалу с закусью. Да и чего там особого на стол метать — все харчи не покупные, а со своего огорода разносолы да квашения. Со своего же сада фруктаж. Куры и те свои, из-под ног под нож прыгнули. Даже козлы да лавки мне сколачивать не привелось — все сами односельчане за меня сделали, без просьб и понуканий. На всю длину двора. И доски недостающие сами притащили. Безвозмездно. Бесплатно, значит. Праздника людям захотелось. Для себя любимых. А свадьба моя — лишь повод.

Сложнее было в сельсовете оформить продажу моего дома. Развели бюрократию товарищи комбедовцы. А может, все проще: взятку с меня вымогали неумело. Пока еще робко, с непривычки к власти. Пришлось даже «манлихером» перед носом помахать и товарищем Мехлисом пригрозить. Последнее сработало. Про Мехлиса уже прошел боязливый слух по округе. Вот так вот: бей своих, чтобы чужие боялись! Сколько товарищ Фактор народа извел — никакого страха в селян не посеял. А стоило Мехлису Фактора расстрелять — враз в авторитет вышел по всей волости.

Дом я даже не продал, а обменял Трифону, который собрался старшего сына отделять, да все на постройку новой избы средства жадовал. А тут я с предложением, от которого невозможно отказаться. То есть по бумагам прошло как продажа, а на руки мне не деньги, а плетеная ивовая бричка и шестилетний игреневый мерин из-под гусарского трубача. Бричка-то — пароконная, и одной нашей кобылкой не обойтись. Конь сравнительно легко достался — Трифону держать трех лошадей в одном хозяйстве по наступившим временам стало боязно. Себе он артиллерийского тяжеловоза оставил, сыну кобылу выделил, а мне мерина сменял. От сердца оторвал, можно сказать. С кровью. Зато теперь он середняк-однолошадник, и от классовых претензий новых властей взятки гладки.

Овса мешок, сена пук, яиц с коровьим маслом, хлеба подового два каравая, сала шмат, картохи котомку, луку с чесноком. Английский карабин с одним магазином и сотней родных патронов. Чемодан фанерный, пустой, под наше барахло. Вот и вся сделка.

В откат «административному ресурсу» пошла лиловая венгерка на каракуле — Тришкиной бабе трепливый рот заткнуть. Пригрозили строго, что если вякнет что кому, так товарищи сразу же у нее эту венгерку и отберут, потому как казенная вещь. Впрочем, та и сама была рада сбагрить нас подальше от мужа даже и без полюбившейся ей венгерки. Очень уж сильно приревновала она мужа к Наталии Васильевне. На пустом месте. Ну, это у баб водится. Сама себя спросит. Сама за вас ответит. Ответ ей не понравится. И приходите вы домой в самый разгар скандала. Ни сном, ни духом даже — на какую тему.

В первый день отпуска помимо продажи дома пришлось решать параллельно с подготовкой к свадьбе кучу дел хотя и мелких, но обязательных. Отдать долги, забрать долги. Не стоит оставлять за спиной обиженных на тебя людей. Даже если сюда мне уже никогда не вернуться.

И конечно — пациенты. Куда от них деться сельскому медику? Разве что пользовать их пришлось практически на бегу.

Только к ночи и приткнулся, усталый, на свою медную кровать. Никак не ожидал, что будет столько дел, и все срочнее срочного.

Наталия Васильевна весь этот день провела дома за кройкой и шитьем, подгоняя по фигуре обновки от Шапиро и перетряхивая мои сундуки.

И стирку всю взяла на себя.

И ужин для меня приготовила, лапочка.

А вот в постели удивила, произнеся суровым голосом:

— Завтра ты перед Богом и людьми станешь моим мужем, и, как мне ни жаль, но «половые эксперименты» нам придется прекратить.

С меня весь сон слетел разом.

— Это с какого-такого бодуна?

— А ты разве не понимаешь? — Милосердная сестра сделала круглые глаза.

— Нет, — ответил ей искренно.

— Я, как хорошая христианка, обязана покаяться завтра на исповеди о наших «половых экспериментах». Отбыть епитимью, которую на меня наложит батюшка, и больше так не делать, ибо грех, который отпущен на исповеди, при повторе становится большим грехом, так как я уже покаялась в нем перед Богом и обещала больше так не грешить.

Редкие слезы покатились по ее щекам.

— Я же говорила, — продолжила она срывающимся голосом, — что и без свадьбы нам хорошо. Да, наши отношения — блуд. Но в нем покаяться можно будет когда-нибудь потом. А теперь придется уже утром.

Она такая разнесчастная сидела на кровати в одной ночной сорочке, что мне ее стало жалко. Но в то же время намного больше было жальче себя, которого грозились прямо завтра посадить на скудный любовный паек в миссионерской позе. И я отчаянно пытался найти выход из этой, казалось бы, безнадежной ситуации.

— С блудом мне все понятно, — ответил я, цепляясь за убегавшие мысли. — Но разве Христос предписывал заниматься сексом только в определенной позиции?

— Каким сексом? — не поняла Наталия Васильевна.

— Секс релейшнс, — ответил я ей на автомате. — Половые отношения по-английски. А коротко — секс.

— Не знала, — пожала красивыми плечами баронесса.

— Так что там о позициях в половых отношениях народа и церкви? — настаивал я на четкой терминологии.

— Предписана всего одна позиция для супругов: он — сверху, она — снизу, — выдавила из себя милосердная сестра.

— Кем предписано? — настаивал я.

— Церковью. Так меня перед первой свадьбой наставляли.

— Ага… — ухватился я за лучик света в темном царстве полового мракобесия. — То есть предписано это ЛЮДЬМИ, так?

— Выходит, так, — согласилась со мной моя невеста.

— А что по этому поводу сказал Бог Живой? — требовал я от нее ответа.

— Не помню, — ответила она и с отчаянием добавила, повысив голос: — Я действительно этого не помню.

— А мы вот проверим, — вскочил я с кровати, чмокнув невесту в податливую щеку.

— Как? — удивилась она.

— Просто. По Священному писанию.

Встал с кровати, дошел до буфета, вынул оттуда синодальное издание Нового Завета с молитвословом и протянул этот томик баронессе.

— Найди это здесь. В словах боговдохновенных, — подпустил в голос торжественности.

Знал бы, во что это выльется, хрен бы стал провоцировать баронессу на такую разводку. Полночи, вместо того чтобы наслаждаться друг другом в «половых экспериментах», в последнюю, как выяснилось, дозволенную для них ночь, сидели за столом у керосиновой лампы два дурных полуночника в исподнем и торопливо в четыре руки листали Библию в поисках православной Камасутры.

В этом времени никто, кроме нескольких продвинутых товарищей, не знает, что идеология важнее всего. Во всем. Вот и тратил я время на идеологическую обработку женщины начала XX века, а то действительно заставит меня Наталия Васильевна трахаться миссионерским бутербродом. Силы воли ей не занимать при определенном идеологическом настрое.

Перекопали мы весь Новый Завет, включая Апостольские послания, и ничего, кроме осуждения блуда, не нашли. Никаких рекомендаций по позе, в которой Бог велел «плодиться и размножаться».

Из Ветхого Завета пришли на ум только осуждения Онана и гомосексуализма. Больше ничего в наших памятях не отложилось.

Припомнив судьбу Содома и Гоморры, я вдруг ясно осознал, что Господь Бог — гомофоб. Таким образом, вся толерастия двадцать первого века дана нам от Антихриста.

Общий консенсус был найден с третьими петухами. Завтра каяться будем только в блуде, в котором мы прожили последние дни. Без какой-либо конкретизации. Нечего престарелому отцу Мельхиседеку устраивать эротическое радио в две программы.

Венчание в храме прошло как предписано. Не длинно, не коротко, в самый раз. Отец Мельхиседек, как тонкий психолог, чувствовал настроение паствы очень хорошо. А паства уже активно чесала носы в предвкушении дармовой выпивки.

Да и на исповеди не стал он устраивать мне инквизиции, удовлетворившись лишь именным перечислением повседневных грехов, среди которых мы с баронессой запрятали слово «блуд». Отпустил нам грехи и велел идти и больше не грешить. Даже без епитимьи.

Между исповедью и венчанием мы свезли все, что нам пригодится в дороге, на Тришкино подворье, где уже стояли наши лошади и плетеный тарантас.

По ходу пьесы уговорили Тришкину жену постелить нам на сеновале. Чтоб ночью не стеснять никого.

— Да не по-людски это как-то… — удивилась та, — в первую брачную ночь — и на сеновале? Будто у вас дома нет.

На что ей было с апломбом заявлено, что дома у нас уже нет — этот дом уже ее, а на сеновале нам нравится.

Пожав покатыми плечами, крестьянка понесла в руках свой большой живот в избу — подавать нам обед.

Венчался я в парадном мундире полкового фельдшера, с медалями и погонами кандидата на классный чин. Для селян и широкая «сопля»[25] вдоль погона — признак большого начальника. Отставных унтеров на все село — раз-два и обчелся.

Наталия Васильевна стояла перед аналоем в скромном платье с белым передником и косынке сестры милосердия. В том наряде, в котором я ее встретил здесь.

Шафером с моей стороны выступал Трифон. Над баронессой в реянии ладана венец держала попадья.

Не поскупились односельчане и на зерно, которым нас обсыпали при выходе на паперть — для лучшего плодородия чрева женщины, которая несколько минут назад перестала быть баронессой.

А звонарь даже в колокола ударил по такому случаю. В надежде на лишнюю чарку.

За столом праздничным мы чинно просидели до тех пор, пока гости не стали упиваться. Все же два с половиной ведра[26] водки для редко пьющих сельских тружеников — это очень много за один раз. Мужик русский — вынужденный трезвенник, иначе с голоду помрет. Пьет он на редких праздниках, да еще когда на ярмарке расторгуется. Зато сразу в умат. В лохмуты. И для достижения такого состояния много на грудь принимать ему не требуется. Нет той привычки к спиртному, как, к примеру, у городских холодных сапожников или хохлов, привычных к шинку, которых в великорусских деревнях отродясь не было.

Как только разговоры за столом потеряли четкость речи, так мы с женой и слиняли потихонечку на Тришкино подворье.

Золотых десяток в моем кармане осталось ровно восемь.

Ночь прошла уже не в таком безумном исступлении чувств, как раньше. Меньше тупой безудержной страсти, зато больше вкуса и познания оттенков любовной игры, в которой Наталия Васильевна стала обращаться ко мне не иначе, как «муж мой». Думаю, смаковалось ею больше слово «мой», нежели «муж».

Покинула Зубриловку счастливая пара молодоженов перед рассветом на третий день отпуска, чтобы иметь суточную фору от возможного преследования. Надеюсь, никто не видел, как мы покидали село. Вчера народу выборочно «по секрету» было объявлено, что собираемся мы в Нижний Новгород. На самом деле стремились мы на юг.

Заранее изготовил я командировочные предписания, согласно которым начальник пепепупо полка Волынский Г. Д. и сестра милосердия пепепупо полка Зайцева Н. В. командируются командованием в Нижегородскую, Саратовскую, Воронежскую, Харьковскую и Тамбовскую губернии для переговоров о снабжении госпиталя запасной бригады, как и перевязочных пунктов входящих в нее полков, медицинским оборудованием, перевязочными материалами и медикаментами. Как раз двух украденных мною у писаря листов с оттисками полковой печати и хватило нам. А подделать почерк писаря мне, как выпускнику Художественного интерната при Третьяковской галерее, не составило особого труда. Даже подпись Мехлиса невозможно отличить от той, что на моем мандате красовалась. Разве что чернила другие. Вместе с бумагами о мобилизации это было хорошее прикрытие от возможных проверяльщиков.

Перед поворотом к имению князей Голицыных-Прозоровских выехали на хорошую брусчатую дорогу, построенную покойным князем от усадьбы до железнодорожной станции Тамала. Чтоб, значит, не вязнуть в среднерусских направлениях, когда ему приспичит до столиц прокатиться. Наследники его продали имение в казну сразу после первой русской революции. После чего оно только хирело.

Проехали мы мимо княжеского имения и не знали, что в тот же день там высадился голодный десант рабочих Путиловского завода, чтобы основать в нем Третью Петроградскую коммуну рабочих.

До станции Тамала, хоть и по прекрасной дороге, добираться не стали, свернули на брод через Хопер. А там — на юг, проселками.

Путешествие наше шло ни шатко ни валко. И больше всего походило на свадебное. Наверное, романтикой костров, красотой зрелой осени и восхитительным звездным небом. И не подумаешь, что убегаем от кого.

Пару раз какие-то конные красноармейские разъезды проверяли у нас документы. Но моя липа прошла без сучка без задоринки.

Тришкина жена на радостях, что возможная разлучница уматывает ко всем чертям из села, усовестившись, подарила Наталии бараний кожушок-безрукавку. Из-под него в глаза торчала кобура австрийского револьвера, которым я вооружил жену. И мой «манлихер», вывешенный на виду, впечатлял прохожих размерами своей кобуры. А карабин ждал своего часа под сиденьем. С полным десятизарядным магазином.

На второй день вояжа въехали мы в Воронежскую губернию в районе Борисоглебска. Цель моя была — река Дон ниже города Воронежа, где можно было бы выгодно для крестьянина сменять пролетку с лошадьми на лодку и спокойно сплавиться до Новочеркасска, а лучше — совсем до Таганрога. А там нанять какого-либо контрабандиста на перегон в Болгарию. На оплату этого вояжа оставались у меня кое-какие цацки от родителей. Среди братушек, в Болгарии ли, в Сербии или Македонии, лекарь не пропадет. Потом и в Аргентину можно подаваться или Уругвай.

Не видел я себя на этой братоубийственной войне. Ни белые, ни красные не были мне близки настолько, чтобы я рисковал за них жизнью своей жены.

В общем — прощай, оружие!

Нас догнали на третий день дороги, ранним утром, практически при подъезде к Борисоглебску. На пустынном проселке. В очень неудобном месте. Когда сзади показались преследователи на двух фаэтонах, запряженных тройками, до ближайшего леса, в котором мы могли бы от них укрыться, было больше версты через поле и ручей.

Догоняли нас странные на вид люди, одетые в гражданскую одежду, а не в военную форму. Как оказалось, это и были те самые питерские коммунары, занявшие усадьбу Прозоровских в день нашего отъезда из Зубриловки.

Передал вожжи бывшей баронессе, надел ей на спину ранец с хирургическими инструментами — все же какая-никакая, а защита от пули — и сказал:

— Приготовься, милая, к гонке. Со стрельбой.

Поцеловал жену, после чего вынул из-под сиденья тарантаса английский карабин и смачно щелкнул затвором.

— Ты так спокойно об этом говоришь? — удивилась Наталия свет Васильевна.

— А чего трястись? От судьбы не уйдешь. Будет наша судьба, милая, будем живы, не помрем. Но как в русском народе говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Вот и я плошать не буду. — И через паузу признался. На всякий случай. Чтоб она это знала. — Я люблю тебя.

— А я тебя обожаю, — ответила мне жена, сияя синью глаз.

Преследователи, заметив нас, и особенно наше неторопливое передвижение, стали понукать коней, чтобы быстрее сократить разрыв между нами. И это хорошо. Потому как стрелять в невиновных людей мне бы не хотелось.

Коренным в первой тройке преследователей шел, высоко вскидывая передние ноги, красавец орловский рысак. Его было жальче, чем людей, но уж такова ему выпала планида. Кони на войне — самые невинные ее жертвы.

Прицелился и выстрелил я метров за четыреста.

Английский карабин лягнул прикладом в плечо как испуганный мерин копытом.

Однако и результат стал сразу виден. Коренник упал. Пристяжные, запутавшись в сбруе, попадали след за ним. Фаэтон, ломая оглобли, встал, задрав зад перпендикулярно дороге, ссыпая с себя седоков в пыль. Винтовки полетели на землю отдельно от преследователей.

Вторая тройка сбросила скорость, объезжая неудачников по обочине.

Тут я выстрелил второй раз. Коренной второго фаэтона — рослый караковый жеребец неизвестной мне породы, повалился на левую пристяжную. Однако катастрофы, как с первой пролеткой, не случилось. Вторая тройка просто встала. И с нее по нам стали тут же стрелять из винтовок.

— Гони, милая, — крикнул я, передергивая затвор.

Легкая плетеная пролетка быстро стала набирать скорость, влекомая двумя резвыми лошадьми, которых Наташа нахлестывала не жалея вожжей.

Удалось еще пару раз выстрелить, пока преследователей наших не скрыл лесной поворот.

Вынул из винтовки магазин. Добил его количеством расстрелянных патронов. Пусть будет в нем положенный десяток. Под огнем перезаряжаться мне как-то не климатит. Жаль, магазин всего один. Трифон, Триша… Мать твою через коромысло! Думал он, что тут как в трехлинейке, где магазин со стволом составляет единое целое, вот и не озаботился запасными, когда воровал этот карабин у себя в дивизионе. Лучше бы он пулемет «льюис» там украл. Тогда бы нам сам черт был бы не брат. Тачанку-то еще Нестор Иванович[27] не выдумал. Вот и была бы у нас тогда вундервафля.[28] Но, за неимением бумаги гербовой, придется писать на пипифаксе.[29]

Гнали долго, обходя Борисоглебск на восток по дуге, пока кони не покрылись мылом, которое стало хлопьями слетать с их боков.

Наконец, убедившись, что оторвались от погони, стали в лесочке на дневку у небольшого ручья, дать лошадкам роздых. Хотя бы на время.

Обтереть соломой.

Напоить, когда остынут от скачки.

Конь — не человек, устает быстро.

Да и самим поесть не помешает.

— Милый, я с тобой до самой смерти, — вдруг сказала жена. — В богатстве и бедности, болезни и здравии. Куда скажешь, туда и пойду. Ты только поведай мне: куда стопы направил? Не держи меня в неведении.

Вопрос в глазах жены был непраздным. Она хотела определенности. Хотя бы в направлении движения. Справедливое желание.

— В Америку, — ответил ей честно.

— В какую Америку?

Удивил, ничего не скажешь, удивил женщину. Америки она никак не ожидала.

— В Южную, дорогая. В Северной Америке скоро будет страшный кризис и голод. Умрут восемь миллионов человек только в САСШ. А в Мексике — такая же кровавая революция, как и у нас.

— А чем тебя не устраивает Европа?

— Европа лет тридцать еще будет воевать неизвестно за что. Друг с другом и сами с собой.

— А почему бы нам не остаться в России? — в ее голосе слышалась надежда.

— Потому, любимая, что не останется самой России. И это не наша война, в которой слепые — поводыри слепых. Скоро тут все вокруг сойдут с ума. То, что мы видели в Лятошиновке — это даже не первый акт пьесы, а всего лишь увертюра. Скоро красный террор станет официальным. Кровь прольется рекой. Одних священников православных убьют четверть миллиона человек. А еще голод, тиф, испанка.

— Откуда ты все это знаешь? Ты пророк?

— Не спрашивай. Просто знаю. Просто поверь в то, во что верить человеческая душа отказывается.

— Значит, Вандея, — тихо произнесла Наталия.

— На Дону Вандея уже началась. И уральские казаки поднялись. В Прибалтике Юденич. На юге Корнилов собирает Добровольческую армию. Одно название пока армия — три тысячи человек. Меньше бригады.

— За них ты тоже не хочешь воевать?

— Нет. Они ведут к развалу России на благо союзников по Антанте. Никто из них не будет возвращать монархию. А народ пойдет только за царем. Ему и красные и белые чужды.

— Господи, какие ужасы ты вещаешь! — Наталия кинулась ко мне в объятия, желая защиты от такого будущего. — Не хочу такого!

— Вот поэтому мы и поедем в Америку, — сказал я, гладя ее по голове.

Поели спокойно. Даже горячего. И чайком ароматным побаловались комиссарским. Всласть. С сахаром. И больше к мировым проблемам не обращались.

На полянке ощущалась безмятежность бытия наедине с природой. А всхрапывания лошадей только сгущали это чувство. Не хотелось думать ни о чем. Накатил откат после боя. Если можно боем назвать ту стычку на дороге.

Сидел, привалясь к молодому дубку, смотрел на хлопочущую у костра жену и умилялся своей любви к ней. При этом понимал, что главное сейчас — это сохранить ее, уберечь. А для этого надо ее увезти далеко отсюда. Туда, где нет войны и долго не будет. Разве что такая, как была у Британии с Аргентиной за Фолкленды-Мальвины.

— Георгий, — окликнула меня Наташа.

— Что, милая?

— Я вот что подумала. Если нам придется все это бросить, — она обвела рукой коней и повозку, — что мы должны взять с собой крайне необходимого?

— В первую очередь — хирургический набор, — откликнулся я. — Это то, что нас с тобой прокормит везде. И оружие. Затем только то, что будет посильно нести. Остальное — наживное. Остальное можно и бросить с чистой совестью.

— А может, тогда нам эту повозку бросить и уйти верхами? — предложила Наташа.

— Седел нет. А охлюпкой далеко не уйдем. Сами устанем, да коням спины собьем. Лучше тогда уж пешком. Только на лошадей у меня виды есть. Хочу сменять их на лодку и уйти вниз по Дону.

— Как скажешь, — то ли согласилась она со мной, то ли смирилась с моим мнением.

Так прошло два часа. Лошади отдохнули, и пора было их впрягать снова в повозку и трогаться в путь.

Но тут на нашу поляну влетел всадник на гнедом жеребце. И с криком: «А!.. Вот вы где прячетесь!» — стал вынимать из ножен шашку.

Я и очухаться не успел, как Наташа выхватила револьвер и выстрелила в него.

Моментально вскочив, я бросился к повозке вооружиться карабином.

Гнедой бился, пытаясь вырваться из запутавшегося повода, который твердо сжимал упавший с него мертвец.

Оглянувшись, я заметил, что довольно далеко еще — с полверсты будет, гай, в котором мы отдыхали, окружает редкая цепь красноармейцев в поле.

Крикнув Наташе: «Запрягай!» — сам занял позицию у крайних деревьев.

Патронами к винтовке я россыпью набил все карманы бушлата, и теперь они мешали удобно принять положение для стрельбы лежа. Пришлось стрелять с колена.

Первый мой выстрел был в молоко и не произвел впечатления на противника.

Второй пулей мне удалось кого-то достать. Цепь тут же залегла, и началась вялая перестрелка, растянувшаяся на целых четверть часа.

Вот непруха-то, а казалось, хорошо мы тут ото всех заныкались.

Я, изредка постреливая, не давал цепи подняться в атаку, одновременно следя за расходом патронов. И ждал, когда Наташа мне скажет о готовности нашего средства к передвижению. Сигнал к возможности быстрого бегства с этого незадачливого места.

Но дождался только шума за спиной и выстрелов.

Обернувшись, увидел, как из руки любимой жены падает на траву револьвер, а на ее груди, на белом фартуке, расцветает алая роза из артериальной крови.

Три вооруженных винтовками человека — по виду мастеровых, продирались через лес к поляне нашего отдохновения. Четвертый падал, схватившись рукой за тонкую березку и зажимая другой горстью себе грудь.

Я вскинул карабин. Трое поочередно упали как подломленные, приготовившись удобрить родную землю. Затем боек сухо щелкнул. Патроны в магазине кончились, а набить новый времени мне не оставили. Из леса на нас дружно пер вооруженный народ уже массой.

Бросил винтовку, подбежал к жене, услышав от нее последнее:

— Прости, любимый…

Потом на губах Наташи стала пузыриться красная пена, и глаза ее — синь небесная — застыли, подернувшись свинцовой окалиной.

Как в руке оказался «манлихер», я и не заметил.

Бил врагов на выбор, как в тире.

Семеро пали.

Потом патрон заклинило. И над телом убитой жены я сошелся с ними врукопашную, используя австрийский автоматический пистолет как примитивную дубинку, благо ствол у него длинный.

Ну, не Джеки Чан я, и не Чак Норис.

Подсекли ноги.

Навалились массой.

Ударили об землю.

Сели на руки на ноги вчетвером, а пятый с размаху плюхнулся на грудь, выбив из легких весь воздух.

Кто-то крикнул:

— Приказано его живым брать!!!

Но тот, кто сидел на моей груди, глумливо ухмыльнулся щербатым ртом и ответил невидимому командиру:

— Будет он вам живой, но некомплектный.

После чего выхватил с поясных ножен бебут и воткнул его мне в правый глаз.

Потом — в левый.

Дикая боль… Последнее, что я ощутил в этом мире.

Мутный молочный свет вместо ожидаемой черной темноты — это все, что я увидел, когда очнулся. Молочный такой сумрак. Матовый. Попробовал дернуться, но тело мое оказалось плотно упаковано.

«Плен, — первое, что пришло в голову. — Приехали. Максим Грек. Триптих темперой. „Слепой страстотерпец“, мля, как на иконе».

Как же пить-то хочется… Сушняк, как с хорошего такого похмела. Рот как наждачкой обработали. Да, да… Оно самое: вокруг ва-ва, во рту ка-ка, головка бо-бо, денежки тю-тю.

Но больше, чем пить, — хочется как раз наоборот.

А еще больше хочется определенности.

Дернулся еще раз — бесполезно. Скрутили на совесть за все отростки. Как же я теперь отлить-то смогу? Разве что под себя. От нерадостная перспективка…

— Мм… — только и смог произнести.

Язык опух и еле шевелился.

И никто, натурально никто не отозвался на мои потуги к общению.

Потом пронзило мыслью: «Плен!»

Наташа!!!

Суки рваные, всех унасекомлю! Дайте только руки отвязать — всех без яиц оставлю!

Внезапное буйство вскипело в душе, и я забился в ремнях, как эпилептик.

Всех на тряпочки порву, как фуфайку!!!

При этом я по-прежнему ничего не видел, кроме мутной белесой мглы вокруг. Но слух работал хорошо.

Стукнуло справа, похоже, как дверью об косяк.

Возле меня столпились неясные силуэты.

— Мм… — попробовал я ругнуться на них матом.

И тут мое тело вдруг обмякло, перестало биться в конвульсиях, а глаза вскоре снова накрыла черная мгла.

Все. «Пленка кончилась. Кина не будет…»

Кто-то меня робко тормошил за плечо.

Голова была чугунная и соображала плохо. Даже ориентация в пространстве куда-то пропала.

Нижней частью тела я на чем-то сидел, а верхней — лежал, как поручик Ржевский в салате. Меня приподняли и уложили спиной на какое-то мягкое на ощупь, но почти вертикальное ложе. Голову и лицо стали вытирать мокрой салфеткой. И вообще обращались со мной вопреки ожиданиям бережно и даже ласково.

Глаза промыли, и я УВИДЕЛ!!!

Увидел перед собой Торпедо автобуса, баранку рулевого колеса, лобовое стекло и желтый капот, упирающийся в огромный дуб.

Что за бред!

Пока пытался все это осмыслить, меня ворочали, как куклака какого. Осторожно раскрыли рот и сунули туда какую-то таблетку. И тут же поднесли к губам кружку воды.

— Жора, выпей это обязательно. Полегчает, — услышал заботливый голос.

Пришлось и пить, и глотать.

Повернул с трудом голову. Рядом со мной, справа, стояла натуральная пионерка, одетая как во времена Советского Союза на торжественный сбор. В синей юбочке, галстуке красном на белой сорочке и прической в два конских хвоста над ушами. Вот только сиськи были у нее совсем не пионерские. Номер четвертый где-то.

— Где Наташа? — спросил я эту пионерку о главном.

— Какая Наташа? — переспросила меня та удивленно.

— Синевич, — прохрипел этой непонятливой деве.

Говорить что-то мешало в гортани.

— Наташка! Синевич! — крикнула пионерка куда-то мне за спину. — Греби сюда, тебя Жора кличет.

— Зачем? — раздался сзади знакомый звонкий голос баронессы.

— Вот ты сама это у него и выясни. — А пионерка-то ехидная оказалась.

Секунд через тридцать рядом со мной, сменив пионерку, появилось красивое свежее лицо баронессы Наталии Васильевны фон Зайтц, моей венчанной жены. И соответственно бывшей баронессы.

Жива! Слава богу!

Сделал неловкую попытку улыбнуться.

В ответ Наташка тоже разлепила губы и показала замечательные ямочки на щеках. Но вела она себя совсем не как моя жена. Как чужая девушка на выданье.

Я протянул руку, и Наташа взяла ее в свои ладошки, для чего присела рядом со мной на корточки. Наши глаза оказались на одном уровне. Стало легче общаться. Только вот мысли дурацкие какие-то бегали в голове, щекоча мозги, как муха бархатными тапочками. Типа, а когда Наташа успела подстричься? У нее вроде шикарные такие волосы были, длинные. Но сказал другое:

— Наташа, я только тебе могу верить. Ты скажешь правду?

— Конечно, Жорик, ничего, кроме правды, — охотно откликнулась она на мой вопрос.

И смотрит заинтересованно синими брызгами. Как точен был поэт!

— Что со мной случилось? — Впился в ее глаза жестким взглядом, чтобы не пропустить, когда по ним станут врунчики бегать.

— Тебе просто стало плохо. Ты потерял сознание за рулем, но успел нажать на тормоз, и в дуб мы не врезались. Спасибо тебе за это. А потом Роза дернула ручной тормоз. Вот и все.

— С чего вдруг мне в обморок падать? — удивился я.

— Наверное, ты переутомился, — заявила Наташа, — пока шла вся эта бешеная подготовка к этому корпоративу. Я так думаю…

— А мы где?

— В подмосковном поместье «Сибнедр». Ворота проехали. Скоро площадка будет.

— Спасибо, милая.

Наташа на слова «милая» удивленно подняла брови.

— Спасибо, я все вспомнил. Сейчас поедем.

Наташа встала. Она оказалась также одета пионеркой.

— Кстати, как твое отчество? — уточнил я у нее.

— Васильевна, — ответила Синевич.

— Ты из Гродно?

— Да, — улыбнулась она. — А что?

— Судьба. Вот что, — ответил я ей, улыбнувшись. — Кисмет. Иди, садись на место. Спасибо тебе. За все. Еще увидимся сегодня.

И я озорно подмигнул ей.

Видно, таблетка подействовала, та, которой меня «пионерка» Роза пичкала, и мне стало намного лучше. По крайней мере довести автобус на маленькой скорости здоровья хватит. Пора деньги отрабатывать, а то больше не дадут.

Потыкавшись «тяпкой», задним ходом отъехал от дуба.

Передо мной виднелась развилка дороги, которую венчал сбитый мною столбик невысокого фонаря. Он-то и не дал врезаться в дерево. Плюс еще скорость была небольшой. Повезло, однако. Могло все быть намного хуже. Вокруг хоть и окультуренный, но все же лес.

Так, куда нам теперь? Вправо-влево? Вроде вправо. Поглядел на ладони, вспомнил, что точно вправо. Переключил передачу, выжал сцепление, тронул акселератор и вырулил на нужную дорожку.

Знакомая корпоративная площадка встретила веселым гамом. Оркестр разогрева уже лабал что-то веселенькое. А вокруг все было украшено согласно утвержденному проекту.

Празднично одетый офисный планктон хаотично перемещался по площади, оставляя свободной ее центральную часть, где стояла маленькая группа мужчин. Приглядевшись, увидел в центре этой группы САМОГО. Хозяина всея «Сибнедр». Странно, вроде Ругин говорил, что САМ только ожидается из Лондона. Ну, раз так, то пора нажимать на наш неприличный клаксон. Привлечь внимание начальства к сюрпризу. В наших палестинах главное — не как сделать, а как подать.

Автобус припарковал напротив начальственной группы.

По сигналу клаксона весь директорат как по команде повернулся в нашу сторону.

Я первым вышел из автобуса, нещадно дудя в мятый медный горн. Даже получилось что-то типа «Взвейтесь кострами…». Хреново, конечно, получилось, но лучше так, чем вообще никак. Стиль — это наше все!

Оркестр дисциплинированно смолк с первыми же нотами, выдавленными мной из горна.

За мной на площадку повыскакивали «пионерки», почему-то захватив с собой свои объемные кофры с косметикой. Хотел сказать им, чтобы бросили все в автобусе, но рот был занят горном. Потому плюнул мысленно на это. Главное — однообразно.

Пионерки выстроились перед автобусом, как экипаж боевой машины на параде, а я, помахивая горном, пошел к директорату докладывать о прибытии эскорта. Пора мордой торговать, раз уж я здесь.

САМ — лысоватый плюгавенький мужичонка маленького росточка, крючконосый, с остатками черной когда-то шевелюры, стоял, держа руки в карманах, отчего оба разреза его дорогого пиджака фасона «мечта пидараса» растопорщились в стороны, и смотрел он вокруг себя с долей высокомерного презрения адепта культа, знающего высшую истину, но обязанного играть роль записного демократа.

Не успел я подойти к нему и уважить — все же потенциальный клиент на услуги нашего агентства, — как скучающе-презрительное лицо САМОГО исказилось неприятной гримасой страха.

— Что ЭТО?! — визгливо закричал олигарх.

Я обернулся. Все девчонки стояли, держа свои кофры в руках, и только чеченка Сажи Радуева бросила его на мостовую, раскрыв створки в нашу сторону.

В обоих отделениях косметического кофра торчало по выпуклой зеленой плоскости, на каждой из которых было написано по трафарету черной краской: «К противнику».

Радуева, яростно сверкая красивыми глазами, с торжествующим видом закричала, ломая идеальную форму пухлых губ:

— Смерть предателю! Аллах акбар!

И тут же вдавила большой палец в красную кнопку черной коробочки, которую держала в руке.

Два снопа поражающих роликов с визгом снесли всю группку директората «Сибнедр» вместе с САМИМ и вонзились в меня.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 39 число 5 месяца, четверг, 10:42.

Вокруг опять муть. Правда, уже не такая молочная, а словно воды в глаза налили, и все вокруг двоится или троится с искажениями, но вполне прозрачно.

Опять связанный. Точнее, привязанный к кровати за запястья и лодыжки, да еще ремнями через грудь, живот и ноги перехвачен.

Теперь отлить совсем не хочется, что странно. Вывод — хожу под себя. Хорошо, хоть девочки меня таким не видят.

Девочки!

Наташа!!!

И все снова началось так же, как и в прошлый раз.

Я попробовал освободиться, ничего не добившись, кроме стука ножек кровати по полу. А вместо осмысленного мата из глотки невнятно хрипело:

— Мм…

Просто «День сурка» какой-то.

Снова стукнула распахнутая дверь. Застучали подошвы по полу. Несколько голосов заорали в отдалении на незнакомом языке. Похоже, на испанском. Говорила мне мама: учи испанский! А так ни хрена не понимаю, что они там балаболят.

Кто-то опять столпился возле меня неясными искаженными силуэтами.

Опять что-то вкололи в шею, отчего я как-то увял и откинулся на койку. От розетки отключили, сволочи.

Со лба тек холодный пот.

По щекам — слезы.

И даже ставшего традиционным «мм…» уже сказать не могу. Только и осталось, что плакать от бессилия.

Зрение стало резче. Какая-то кривая рожа в серо-салатовой шапочке таблеткой склонилась надо мной и стала махать никелированной палочкой около моих глаз. Потом выпрямилась и что-то сказала.

В шею опять кольнуло.

Здравствуй, небытие. Ненадолго расставались.

Новое пробуждение доставило удовольствие нормальным, даже приподнятым самочувствием. По крайней мере меня уже не привязывали, хотя кровать поменяли. Лежал я на чем-то анатомическом, потому как везде было удобно, нигде не жало и не давило. Но до чего тесное помещение вокруг! Прямо гробик, только круглый. Надет на мне какой-то оранжевый комбез, в каких американские зеки ходят. На голове тоже что-то нахлобучено, а вот что — не разобрать. Не видно.

И из этой халабуды на голове мне в ухо жужжало:

— Юра, ты там что, уснул? Не ко времени совсем расслабляться. Скоро начинаем.

Ничего не понимаю. На всякий случай решил уточнить:

— Какой Юра? Я не Юра, я — Жора. Если нужен Юра, то звоните ему, а не мне.

— Он там что, умом подвинулся? — раздался в ухе другой голос, жесткий, начальственный.

— Маршал, давайте я сам разберусь спокойно, без командирского мата. Все может быть, дело новое, неисследованное.

— Валяйте, время еще есть, — ответил жесткий голос. — Я пока перекурю.

— Юра, это Сергей Палыч говорит, ты меня хорошо слышишь?

— Слышу-то вас хорошо, — ответил я ему. — Только я не Юра. Я — Жора. Георгий Волынский. И вообще: где это я? И где моя Наташа?

— Старший лейтенант Гагарин, прекратить истерику! — крикнул прямо в ухо жесткий командный голос. — Вы советский офицер или где?

— Маршал, я бы вас попросил… — вмешался первый голос.

Но тут меня действительно пробило на самую настоящую истерику. Я заорал всей мощью своих легких, со всей силой ужаса представляя, что меня сейчас зашвырнут на сто километров от твердой поверхности в безвоздушное пространство:

— Я не Гагарин! Я не Гагарин! Я не Гагарин! Я не Гагарин!!!

— Отойдите, Сергей Палыч, тут не железки, как видите, тут проблемы личного состава. А это уже мое дело, — послышался в наушнике голос маршала. — Слышь ты, козелик?! Тот, который в банке? Лично мне похер: Гагарин ты, не Гагарин. Но в ТАСС ушла информация, что первый космонавт Земли — гражданин СССР и носит фамилию Гагарин. Даже если ты не Гагарин, партия прикажет — будешь Гагарин. Понял? Не слышу ответа?

— Понял… — ответил потухшим голосом.

— Ну, вот и хорошо. Сергей Палыч, начинаем обратный отсчет.

Третий голос забубнил:

— Девять.

— Восемь.

— Семь.

— Шесть.

— Пять.

— Четыре.

— Три.

— Два.

— Один.

— Пуск!

Ложе подо мной задрожало-завибрировало, и какая-то сила стала меня выталкивать вверх, одновременно вжимая в койку.

— От, млять, попал, — буркнул я в космическое пространство.

— Юра, — раздался в ухе голос Сергей Палыча, — скажи что-нибудь в камеру. Все же момент знаменательный. Исторический.

Мля… А тут еще и камера есть. Полный попандос!

— Поехали, — по традиции помахал я рукой.

Действительно, какая уже разница — Гагарин, не Гагарин…

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 40 число 5 месяца, пятница, 08:13.

В этот раз меня просто разбудили. По-домашнему так, потрясли за плечо. Молча. И даже как-то ласково.

Очень опасался, что снова увижу автобус в подмосковном лесу.

Но едва раскрыл глаза, как меня тут же чем-то укололи.

Потом напоили из длинного фарфорового носика чистой водой. Вкусной.

Потом стали обмывать, как покойника. Слегка поворачивая и приподнимая, как куклака какого, ловкими руками, нисколько не интересуясь моими желаниями и не обращая внимания на мою реакцию. К тому же руки и ноги не отвязывали. Легкий сквозняк холодил голое тело там, где его касались мокрыми тряпками.

Делали это все две женщины, глухо одетые во все белое. С вычурными белыми чепчиками, похожими на экзотических птиц.

— Где я?.. — прохрипел на этот раз вполне даже членораздельно.

Сам я, в той позе, в какой меня приковали к этой тяжелой кровати, видел только недавно побеленный потолок, от которого еще пахло купоросом.

В ответ раздались непонятные слова. И я понял, что сказал свою фразу по-русски и меня, скорее всего, не поняли. Также, как я сам не понял того, что мне сказали в ответ.

— Где я? — повторил на английском.

— Госпиталь, — ответила та «банщица», что была покрупнее телом, не переставая меня обмывать и даже не повернувшись.

Госпиталь.

Значит, не плен.

Уже хорошо.

— Наташа? — Во рту опять пересохло, но пить не просил потому, как ответ на этот вопрос был для меня важнее.

Но та санитарка, что телом худее, видимо, была телепаткой, и перед моим ртом моментом появился длинный фарфоровый носик, который принадлежал небольшому чайнику типа заварочного.

Я напился и снова повторил:

— Что с моими девочками?

Та, что потолще, пожала плечами и сказала длинную фразу, из которой я разобрал только слово «доктор».

Понятно.

Ждите ответа.

Ждите ответа…

Потом меня напоили теплым бульоном, не куриным, но вполне себе птичьим по вкусу.

И опять чем-то укололи в шею.

Здравствуй, опа, Новый год. Хотя на этот раз откидывался в бездны я не стремительно, а весьма неторопливо — так сказать, прогулочным шагом. И не совсем в темноту черную. Просто был выведен из действительности в покой. Наверное, чтобы глупых вопросов не задавал.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 40 число 5 месяца, пятница, 28:13.

В этот раз разбудили меня явно уже ночью, так как весь свет в кубрике исходил от настольной лампы-ночника на столе рядом с кроватью где-то у меня за головой.

Медсестра оказалась англоговорящей. Позвенев какими-то железками за пределами видимости, она ласково проворковала, протирая мне шею мокрой ваткой:

— Ну, вот и хорошо, больной, что вы проснулись. Теперь один маленький укольчик снотворного — и завтра будете как огурчик.

— Зеленый и в пупырышку? — попытался я пошутить.

— Нет, свеженький и ядреный, — улыбнулась она, обнажив ровные мелкие зубки, появляясь в пределах видимости. — Доктор Балестерос в восхищении. Говорит, что вы обязательно пойдете на поправку, если не будете брыкаться. С переломом шеи это очень опасно.

И снова убралась куда-то с моих глаз.

А я подумал, что своими виражами наперегонки со смертью я все-таки сломал себе шею, причем не фигурально, а натурально.

— Может, не надо уже снотворного? Я и так проспал, наверное, несколько суток! — взмолился я.

— Предписано доктором, — строго заверили меня, не оставляя никакой альтернативы.

— По крайней мере, скажите мне: где я?

— В госпитале, — ответили мне лаконично, но совершенно неинформативно.

— Это я понял уже. А где находится госпиталь? — настаивал я на определенности.

— В Виго, — ответили мне. — Вы в госпитале Рамбама.

— Что такое Рамбам?

— Не что, а кто, — строго поправили меня. — Рамбам — это акроним от раббену Моше бен Маймон. Еще он известен в Европе, как Маймонид. Это знаменитый врач из Кордовы. Жил в двенадцатом веке. А госпиталь принадлежит сефардской общине города. У нас очень хорошие хирурги. Так что не беспокойтесь, все у вас будет хорошо.

Я не видел ее лица, так как медсестра стояла практически у меня за затылком, а я по-прежнему был привязан к кровати. Понял, что укола мне не избежать, но до него решил выяснить главное:

— Где мои девочки?

— Спят, наверное. Не беспокойтесь за них, они сюда каждый день ходят, справляются о вашем здоровье. Даже удивительно. Первый раз вижу, чтобы столько красавиц одновременно бегало за мужчиной, который внешне не представляет собой ничего особенного. Вы певец или актер?

— Философ, — ответил ехидно, а в душе ликуя от того, что меня девчата не бросили тут одного.

— Вы давно со Старой Земли? — поменяла медсестра тему.

— Две недели.

— Значит, ТАМ что-то серьезно переменилось с момента моего убытия, раз стало модно бегать за философами. Куда катится мир?

С этими словами она вколола мне очередную дозу, и я поплыл на волнах препарата, вторгающегося в мою кровь. Но настроение было очень хорошее.

Я отходил почти счастливым.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 1 число 6 месяца, суббота, 10:04.

Очнулся и некоторое время лежал тихо, не привлекая к себе внимания. Надо было обдумать ситуацию, в которой оказался. Хотя при таком «обилии» информации хрен что удумаешь, кроме химеры. Однако… «Штирлиц, подумайте, — сказал Борман. — Штирлиц подумал, и ему это понравилось». Вот так и я: нравится мне сам процесс думанья после этой долгой тьмы без сознания и без думанья. Прав был Декарт: «Я мыслю, — значит, существую».

В конце концов, на философском факультете нас учили только одному — думать. Но это было раньше, во времена «исторического материализма». Сейчас со студентов тупо взятки берут. «Садитесь — пять. Профессор, может, все-таки четыре? Сказал: пять бутылок коньяка, значит — пять». Итак: я мыслю, значит, существую. Неоспоримая истина, и пофиг все основные вопросы философии. Тем, кто не мыслит, они не нужны уже. Совсем. Какая разница, существует этот мир только вместе со мной или существует так же и без меня? Мне в этом смысле все уже перпендикулярно и фиолетово, раз я это оценить не могу. Каждый человек в глубине души — солипсист.[30] Осознание того, что его не станет, а все вокруг так и останется, его пугает похлеще дантовского ада.

Но мне главное — разобраться, на каком я свете сейчас и почему привязанный?

Зрение, кстати, порадовало меня сегодня: видел даже самые мелкие пупырышки на потолке. Не все так плохо, как казалось. Стоило выгнать козу… Вот так вот, сломаешь пару раз шею — и станешь не только толстовцем, но и истовым поклонником Диогена Синопского, которому для жизни ничего не было нужно, кроме глиняной бочки.

Как-то знаменитый философ Платон увидел, что Диоген моет себе овощи на обед, и попенял ему: «Если бы ты служил Дионисию, то тебе не пришлось самому мыть овощи». В ответ Диоген только грустно выдохнул: «Если бы ты, Платон, умел мыть овощи, то тебе бы не пришлось служить Дионисию». Почему же я, тоже вроде как философ, по крайней мере по диплому, всю свою сознательную жизнь «служил Дионисию»?

Что-то паршиво я сегодня думаю. Мысль скачет, как та коза по веткам. Информация… Необходима информация, а ее нет.

К Диогену Синопскому, когда он стал уже знаменитостью Афин, как-то пришел один крендель и попросился в ученики. Диоген повел того на рынок, выпросил у торговцев большую рыбу, сунул ее в руки нового ученика и потребовал за собой носить. Новообретенный ученик два дня носил за Диогеном эту рыбу, пока она не протухла, потом выбросил ее, обругал философа матерно по-древнегречески и ушел. Через месяц Диоген столкнулся с этим человеком на агоре и сокрушенно воскликнул при этом: «Надо же, такая маленькая рыбка разрушила такую большую дружбу!»

К чему это я? А к тому, что у девочек, что идут за мной, в руках такая же рыба. Или эта рыба — сам я?

Дверь со стуком распахнулась. Потянуло легким сквозняком.

Надо мной склонился человек, очень похожий на Марчелло Мастроянни в молодости. Теперь стало понятно, почему медсестра вчера восприняла меня как ничего из себя не представляющего мужчину. Куда уж нам, лапотным, если у них тут доктора с такими мордами…

— Вы доктор Балестерос? — спросил я его по-английски.

— Нет, я Лусиано Веласко Купер, — ответил тот мне на том же языке. — И даже не доктор, а всего лишь ординатор. Магистр медицины.

— Но мне сказали, что мой лечащий врач — Балестерос.

— Правильно сказали. Доктор сейчас делает обход и скоро будет здесь. Тогда и сможете задать свои вопросы. А мое дело в настоящий момент — у вас реакции проверить, чтобы доктор, когда придет, видел полную картину вашего самочувствия. Визуально видно, что вам лучше, но процедура есть процедура. — При этом он отцепил от кровати жестянку и внимательно ее рассматривал, потом прицепил ее обратно на спинку кровати, улыбнулся и сказал: — Температура у вас в норме. Это очень хорошо.

Ага… Как же… Знаем. Врывается врач в ординаторскую и кричит: «Больной перед смертью потел?!» Ему отвечают: «Потел». «Очень хорошо», — довольно потирает руки врач и уходит, Ну что за дурь сегодня мне в голову лезет?.. Захотелось поделиться этим с врачом, но спросил его за другое:

— Знаете, Лукиан, — так проще его имя звучит для русского уха, — что вы очень похожи на Мастроянни?

— Знаю, — спокойно ответил магистр медицины, не отвлекаясь от позвякивающего раскладывания своих орудий на столе за моей головой, — меня из-за этого не приняли в театральный институт. А теперь поглядите сюда.

Врач помахал перед глазами никелированным молоточком.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 1 число 6 месяца, суббота, 11:25.

Доктор Балестерос оказалась приятной на вид женщиной лет тридцати. С крупными чертами лица, которые ее ничуть не портили. И очень пышными формами, утянутыми белоснежным халатом. Копна коротко остриженных черных волос не была покрыта ничем вопреки обыкновению этого госпиталя, где весь виденный мною персонал был либо в зеленых шапочках-таблетках, либо в белых головных уборах, похожих на угнездившихся птиц.

По тому, как магистр Купер приветствовал ее лишь небрежным кивком головы, я поначалу принял доктора Балестерос за очередную медсестру, пришедшую делать мне процедуру. Пока она ковырялась в бумагах, я спросил Купера:

— А когда же я наконец-то увижу своего лечащего врача?

Тот уставился на меня, округлив глаза, и попытался что-то сказать, но женщина его опередила:

— Я уже здесь.

Мне стало неловко.

— Простите, сеньора, — промямлил я, коря себя за такой косяк.

— Сеньорита, — машинально поправила меня доктор Балестерос. — Сеньорита Мария Балестерос. Ваш лечащий врач. Доктор медицины.

— Доктор, когда же вы наконец развяжете меня, мне в этой позе уже надоело лежать, — моментально нашел я время пожаловаться, — да и затек весь. Скоро пролежни появятся.

— Если не будете брыкаться, по своему обыкновению, то развяжем, — спокойно проговорила сеньорита Балестерос, не отрывая взгляда от бумаг. — Вам необходимы покой и фиксированная поза. Трещина во втором позвонке — вещь серьезная. Вы же не хотите ходить оставшуюся жизнь со скрюченной набок головой, на которой уже есть скрюченный набок нос? Хотите стать таким красавчиком?

— А у меня еще и нос соскрюченный? — озадачили они меня.

— Еще как, — ответила сеньорита доктор, — но мы его пока не трогали. Имелись более насущные моменты поправки вашего здоровья. — Она машинально поправила волосы грациозным движением правой руки и продолжила: — Вы должны быть благодарны тому бандиту, который ударил вас коленом по носу. Этим он изменил траекторию вашего падения из автобуса и сохранил вам жизнь, сам того не желая. Если бы вы упали, как падали, вертикально головой об землю, то перелом атланта вам был бы гарантирован с разрывами мозговой ткани. Летальный исход в течение суток, даже при самой мощной реанимации. И еще вам повезло, что вас очень быстро к нам доставили. Приходилось слышать о главном правиле полевой хирургии?

— Нет. — Я действительно о таком правиле ничего не слышал.

— Первая минута — бриллиант, первый час — золото, первые сутки — серебро. А дальше — дерево, — просветила меня доктор.

— Какое дерево? — переспросил я, не поняв юмора.

— То, из которого строгают гроб, — пояснил магистр Купер.

— Все равно непонятно: мы же были довольно далеко от города. На границе с Валлийским принципатом.

— Вас доставили сюда на санитарном вертолете, — улыбнулась доктор. — Вас и еще одну девушку с проникающим ранением груди.

— Какую девушку? — всполошился я.

— Успокойтесь, доктор Волынски, вам нельзя волноваться, поэтому пока мы вам ничего не скажем, — тут же вскинулся магистр Купер.

— Эскулапы… — сурово так протянул, но даже не матюгнувшись; тут же послушно принял предписанную позу, хотя хотелось очень грязно ругаться на всех знакомых языках. — Ничего вы не понимаете в людях. Если вы мне ничего не скажете сейчас, то я буду намного сильнее волноваться и уж накручу себя по-любому гораздо сильнее от неизвестности. К бабке не ходи.

— К какой бабке? — удивилась доктор.

Пришлось пояснить:

— Это присказка такая русская. Когда все предельно ясно, и гадалка уже не нужна.

— Вы русский? — удивился Купер.

— А что, не похож? Наверное, оттого, что нос набок. Как зовут эту девушку?

— Нет, просто вы очень чисто говорите по-английски, — отметила доктор, — как природный англичанин. Причем как англичанин из хорошей семьи.

— Я учился в Оксфорде в школе бизнеса, — пояснил им происхождение моего хорошего английского произношения.

Врачи переглянулись, потом Купер вынул из кармана блокнот и прочитал фамилию девушки:

— Синевиш.

— Наверное, Синевич? — поправил его.

— Да, вы правы. Ваши фамилии — очень трудные для произношения.

— Что с ней? — постарался, чтобы голос не выдавал моего волнения.

Наташа!!!

Моя Наташа!

Ранена!

Нет мне прощения!

— Проникающее ранение в грудь. Навылет. Ей сделали операцию, но состояние тяжелое. Пневмоторакс, — пояснила доктор.

— Слава богу, она жива. Руки связаны, а то бы перекрестился, — выговорил с заметным облегчением.

— Кто она вам? — спросил Купер.

— Жена, — ответил ему уверенно.

— А остальные девушки, которые нам каждый день надоедают, требуя от нас бюллетень состояния вашего здоровья, как будто вы — коронованная особа? — уточнила доктор заинтересованно.

— Тоже жены, но Наташа — любимая жена.

Наверное, дурацкая у меня сейчас улыбка.

— У вас гарем? — обалдело переспросил Купер.

Озадаченность на его лице перемежалась с неприкрытой завистью. А челюсть-то упала — Мастроянни, блин! Вид удрученного красавца-магистра резко повысил мне настроение. А может, и состояние.

— Гарем, а что такого? — попытался пожать плечами, но не вышло.

— Да… Такого у нас еще не было. Что делать будем, Лусиано? — спросила доктор магистра, задорно подмигнув мне правым глазом.

— Завидовать будем, — ответил магистр. — Что еще тут можно сделать?

— Чему завидовать? Ты, наверное, весь госпиталь уже перетоптать успел, — засмеялась доктор.

— Завидовать тому, что столько женщин при одном мужике еще не выцарапали друг другу глаза и не забили его скалками, — на полном серьезе ответил Лусиано.

— Они у меня дружные, — улыбнулся я, вспомнив своих девчат, и вернулся к более волнующему меня вопросу: — Наташа — как ее состояние?

— Стабильно тяжелое, но есть надежда, что все будет хорошо, — охотно ответила доктор. — Операция по крайней мере прошла удачно. На грудине даже шрам будет небольшой, не портящий красоту таких прелестных молочных желез, чего не сказать о спине. Хотя… Глубокое декольте ей больше не носить. Но чтоб это была ее самая большая печаль в жизни.

Чувствовалось, что доктор Балестерос гордится своей работой.

— Главное, она жива, — выдохнул я уже облегченно. — Я могу ее увидеть?

— Вы с ума сошли, — доктор даже всплеснула руками, под которыми колыхнулись ее большие тяжелые груди, — сами еще двигаться не можете! Да и она пока пластом лежит под капельницей. Думаете, ей приятно будет, что вы видели ее такой худой, бледной и изможденной? Она же крови потеряла много. Вот оба поправитесь — и милуйтесь, сколько вам влезет. — Она посмотрела на большие золотые часы, похожие на те, которые мы взяли в трофей у бандитов, только более плоские. — Скоро вас покормят завтраком и обмоют. А пока лежите. Завтра вам наденут воротник, и вы сможете осторожно ограниченно двигаться. Руки и ноги тогда отвяжем, если дадите честное слово, что не будете делать глупостей. Лучше спите, сон — хорошее лекарство в вашем случае. Не все же на вас паучий яд изводить. Он дорогой и редкий.

— Так это от него меня так плющит и колбасит? — сказал с обвинением в сторону медиков. — Или от какой другой наркоты, на которую меня тут подсадили?

— Не поняла? — переспросила доктор.

Видимо, свою фразу я в волнении сказал по-русски. Пришлось перевести, хотя перевод вышел довольно-таки корявым. Даже расширить формулировки нужно было раз так в восемь. Нет в английском языке емкости и образности русских определений.

— Не могли бы вы рассказать нам об этом подробней? — внимательно спросила доктор Балестерос.

— Легко.

— Лусиано, садитесь и берите блокнот, — приказала доктор, сама подтаскивая стул к моей кровати.

— Итак, доктор Волынски, расскажите нам поподробнее об этих своих галлюцинациях, — попросила доктор, закидывая ногу на ногу.

— Зовите меня просто Жора. А то наш диалог напоминает голливудский фильм «Шпионы, как мы».

— Спасибо. А меня тогда зовите просто Мария, — засмеялась доктор.

— Заметано, — улыбнулся я. — Как говорит моя жена Роза: «Из всех искусств для нас важнейшим является мексиканское кино».

— Все же нам лучше не терять времени и обсудить ваши галлюцинации, — вернул всех в рабочее состояние магистр Купер. — Они возникают у вас сразу после инъекции?

— Нет. Сразу после инъекции, если рассматривать в ее качестве легкое покалывание шеи…

Магистр Купер подтверждающе кивнул своим красивым лицом.

— Так вот. Сразу после укола наступала тьма. Я бы даже сказал абсолютная тьма. Вот только скорость погружения в нее была разной. А сама тьма всегда была одинаковой. Это то, что я успевал сознанием зацепить. А видения… Я бы не сказал, что они — галлюцинация. Это была реальность, «данная нам в ощущениях». Причем в ощущениях любого рода. И эти ощущения были четче и насыщенней нашей с вами реальности. Примерно как реальная натура и написанная с нее картина в стиле гиперреализма.[31] Я ясно излагаю?

— Да, да, — заверили меня медики дуэтом.

А доктор «Просто Мария» тут же поднесла к моему рту носик чайника — глотку сполоснуть, чтоб легче излагалось.

И действительно, излагаться стало легче.

— Давайте все же остановимся на термине «видения». Потому что в отличие от галлюцинаций имелось полное погружение в переживания и ощущения, даже запаховые, вкусовые и тактильные, и в то же время наблюдалась некоторая ментальная отстраненность, взгляд сверху-сбоку, как в ролевой компьютерной игре. Хотя не во всех, только в первом видении. В двух других такой отстраненности не было. Но самое интересное в том, что все эти видения воспринимались как возвращение в реальность после той наркотической тьмы.

И я рассказал им все. И про гражданскую войну, и про теракт, и про полет в космос вместо Гагарина.

Долго рассказывал. Подробно. И, похоже, местных эскулапов этой исповедью сильно впечатлил.

— Занятно. Нам такого еще никто не доводил до сведения. Про тьму говорили все испытуемые, а вот про видения — вы первый, — заметила доктор Балестерос. — Интересно то, что в большинстве ваших видений погибает ваша жена. Если это все разложить с точки зрения психоанализа…

— Вот только не надо мою психику брать на анализ, — запротестовал я. — Тем более по методикам этого венского шарлатана.

— Чем вам так не угодил Шломо Фройд? — удивился магистр Купер, догадавшись, кого я имею в виду под «венским шарлатаном».

Сам я это определение беззастенчиво стибрил у Набокова.

— А вы Сартра[32] читали?

— Не все, — ответила за Купера Балестерос.

— Только роман «Тошнота», — поддакнул магистр.

— А конкретно биографию Зигмунда Фрейда из-под его пера?[33]

Врачи отрицательно покачали головами.

— Сартру поначалу в Голливуде заказали сценарий биографического фильма про Фрейда. Но гений, как всегда, слишком глубоко копнул, и такой фильм американцы естественно ставить не стали. Тогда Сартр издал этот опус, существенно расширив его, в качестве биографического романа.

— Ну и что там такого впечатляющего? — спросила «Просто Мария».

— А то, что вся теория Фрейда, как доказано Сартром, основана всего на двух случаях! Его личной — самого Фрейда, сексуальной тяги к своей матери и такого же тяготения к собственному отцу ОДНОЙ его пациентки. И все! Никакого анкетирования, хотя бы примитивного, по закону больших чисел, он не проводил. Контрольных групп не вел. Не говоря уж о сборе статистики. Согласитесь со мной, что такой подход в корне ненаучен? Но зато был очень скандален для девятнадцатого века. И коммерчески успешен.

Я выдохся, и доктор Балестерос снова милосердно меня напоила из фарфорового носика.

— И все же психоанализ, особенно после того как в него ввели теорию архетипов Юнга,[34] — действенная методика, используемая во всем мире, — заявил магистр Купер.

— Это не методика, это ментальный наркотик, — возразил я, — существующий для того, чтобы пациент немного успокоился, а спустя некоторое время снова принес психиатру двести долларов за час легкого трепа. Проще в церковь на исповедь сходить, да и дешевле это намного.

— Ну а тем, у кого нет в религии института исповеди, или атеистам — что делать? — спросила Мария.

— Тем остается психоанализ. С той же терапевтической силой. То есть кратковременной.

— Но иногда человеку достаточно просто выговориться, — настаивал Купер, — чтобы сбросить с себя моральную тяжесть.

— За двести долларов в час? — засмеялся я им в лицо. — В нормальном традиционном обществе это стоит пять долларов на хорошую бутылку водки и бесплатный трехчасовой треп с другом. И как рукой сняло. А вот в обществе атомарном, да еще в таком, чтобы всегда и всем надо показывать «ч-и-и-из» и «о'кэй». Где только заикнись о проблемах, и на тебя тут же навесят ярлык «ламер» и будут шарахаться как от чумного. Потому что считается, что неудачник — это заразно. Там да, альтернативы нет — иди к психиатру и плати. Как за дозу наркотика. Деньги, деньги, деньги, и ничего, кроме денег. Кстати о деньгах: сколько нам будет стоить день содержания в вашей клинике? — озаботился я суровой прозой после возвышенной проповеди.

Вопрос далеко не праздный. Деньги имеют дурную привычку кончаться в самый неподходящий момент, а медицина в Европах очень дорогая, насколько помню. Операция полостная — так за сто тысяч евро тянет. А тут хоть и Новая Земля, но все же Европейский Союз. Привычки запретительной медицины, наверное, остались. Не настолько мы богатые, чтобы болеть в европейском анклаве.

— Об этом не беспокойтесь: и операции, и содержание ваше в госпитале оплачено городскими кортесами как жертвам дорожного разбоя.

— Вот как? — удивился я этому обстоятельству. — Никак эти кортесы Санта-Клаус под ручку поддержал?

— Это старая добрая традиция Новой Земли, — пояснил магистр Купер. — Идет еще с тех пор, когда на нашей дороге резвились многочисленные банды разных отморозков. Сейчас их намного меньше стало. Ваш случай — это вообще чрезвычайное обстоятельство за последние полтора года в испанских землях. Хотя дорога по-прежнему хорошо охраняется и нашими «милисианос», и валлийскими гвардейцами. И то последние случаи разбоя были не на дороге, а на реке — баржи с товаром захватывали. Выгоды так больше. Но кто бы мог вообще подумать на орденский патруль?

— А вот и ваш завтрак. Приятного аппетита, — пожелала доктор. — Еще увидимся.

И оба врача удалились из палаты.

Я восхитился видом доктора «Просто Марии» Балестерос сзади, который оказался ничем не хуже, чем спереди. Богатая женщина! При поразительно узкой талии обводы ее мощной кормы напоминали каравеллу, плывущую по неторопливым волнам. Я даже ее захотел. Зримо.

«Просто Мария» обернулась, заметила горкой вставшую простынь в районе моего паха и задорно подмигнула, скрываясь в дверях.

«Придурок со сломанной шеей», — вынес я себе диагноз.

На смену красивым докторам приперлись те же две корявые тетки в птичьих головных уборах, что меня обмывали. Но на этот раз они шли, толкая перед собой сервировочный столик на колесах.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 1 число 6 месяца, суббота, 13:12.

Вас никогда не кормили с ложечки холодными яйцами всмятку?

Нет?

Вам сильно повезло.

А вот эти две карги госпитальные просто издевались над моей тушкой как хотели. Сначала тепленьким больничным бульоном чуть ли не из шланга поили, потом этой соплеобразной гадостью с ложечки.

Одна кормит, вторая мне морду тряпкой вытирает после каждого глотка. И всю дорогу между собою тарахтят надо мной на незнакомом мне языке, что-то оживленно обсуждая. Бихевиоризм[35] в натуре. Руки у них сами по себе, мозги сами по себе. Не зря Ленин бихевиоризм с эмпириокритицизмом давил. Нельзя так с людьми обращаться, тем более с остепененными.[36]

Растянули мои мучительницы это сомнительное удовольствие чуть ли не на час, в конце которого для вящего издевательства обильно попоили меня холодной водой из носика. Ага… После холодных яиц всмятку! Вам смешно, а мне таки не очень. Зато, наверное, кошерно.

Как же я счастлив был, когда они, в очередной раз, после «утки»-судна, обмыв мою тушку, спокойно удалились со столиком, не прекращая своей беседы.

Я остался один со своими думами. Теперь уже о том, насколько придется тут якорь бросить. Получается, что практически на месяц. Плохо. Девчата все свои сбережения потратят на гостиницы-рестораны. И вообще они там без пригляда… А это не есть хорошо.

Наташку бы увидеть. Да хоть какую. Все равно уже она моя на всю оставшуюся жизнь. А болезненный вид — это же только на время, пока не поправится.

«Будешь вновь нарядна, листьями убрана…»

Тут снова зримо вспомнилась колыхающаяся задняя часть «Просто Марии».

Ну кобель я, кобель по жизни. Что уж тут поделать? Природу не переспоришь.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 1 число 6 месяца, суббота, 18:12.

Так и валяюсь пластом.

Про меня все забыли.

Бросили, как ненужную, сломанную вещь.

Привязали к кровати и… куда я денусь? Можно больше и не обращать на меня внимания.

Правда, приходили еще раз знакомые карги с «птицами» на головах. Кормили бульоном из шланга. Потом каким-то пресным мясным муссом с ложечки. И даже компотом — прогресс, однако.

Потом подсунули судно, угостили «уткой», обмыли и отчалили, а я валяйся. Хорошо, хоть простынкой укрыли.

Кстати, как это они тут без мух обходятся на такой жаре? Даже липучки с потолка не видно. Слово, что ли, волшебное знают?

Как надоело все это. Когда видения переживал, то жизнь как-то интереснее тащилась.

И ваще…

Я больной?

Больной! Мало того — тяжелораненый.

А где тогда сиделки? Чтоб книжку почитали, подушку поправили, слово ласковое сказали, лобик потрогали? Или это все в русской традиции осталось? Про Великую Отечественную войну. «Здравствуйте, товарищи, легко- и тяжелораненые…»

Ну и порядочки у них тут. Раз за нас платит муниципалитет, так можно и раны через край зашивать?

Уроды!

Мне скучно!

Попробовал сам себя развлекать. Чем? Песнями, естественно. Руки-то привязаны… Так что от воспоминаний обводов кормы «Просто Марии» никакого интереса.

Вот и горланю после «Орленка» и «Варяга»:

А на параде конница идет, И за тачанкой тянут бронепоезд. А тетя Надя, тетя Надя, тетя Надя не дает Снять комиссару свой широкий пояс.

Или вот еще:

Это школа танцив Соломона Скляр-р-ра, Школа бальных танцив, вам говор-р-рат. Две шаги налево, две шаги напр-р-раво, Шаг впир-р-род и две назад. Кава-кавалеры пр-р-риглашают дамов. Там, где бр-р-рошка, — там пир-р-род… Две шаги налево, две шаги напр-р-раво, Шаг назад, наобор-р-рот.

Все это хрипло, с бесподобным одесским акцентом…

А кто оценит?

Кто оценит, когда рядом никого нет вообще!

Одиночка, мля.

Тюремная больничка.

И вижу я только потолок, ну и кубрик этот, крашенный масляной краской зеленой, вижу, если глаза скосить. Двери белые. Вот и вся развлекуха. Кубрик большой, кровать по центру. Театр анатомический. Только зрителей нет.

Когда я уже совсем взвыл от одиночества и дошел до полной кондиции озверения, дверь открылась, и медсестра, которая меня все это время колола, вошла, держа в руке на отлете какую-то розовую хрень. А за ней ввалились в кубрик мои девчата. В полном составе всем автобусом. Но не в саму палату, а толпятся в дверях, будто дальше им путь заказан.

Наверное, никогда я не был так им рад, как сейчас.

Особенно меня умилила, просто до слез, пузатая сетка больших оранжевых апельсинов, которую держала в руках Роза. Как это знаково — по-нашему, по-северному, где апельсины десятилетиями были в страшном дефиците!

Медсестра, молча улыбаясь, подошла к кровати, что-то там покрутила, где я не вижу, нажала с силой на какой-то рычаг, и я вдруг оказался во вполне комфортной позе. Практически сидя, да еще с поддержкой под колени.

Потом она взяла это розовое, что принесла с собой, и стала осторожно прицеплять мне на шею. С такой чашкой пластиковой, в которую укладывают подбородок. В итоге вес головы стал приходиться на плечи, а не на шею. Неприятно где-то, но все лучше, чем вообще пластом с зафиксированной головой.

Все это время девчата тоже молчали, только строили мне рожицы, хихикая под сурдинку, и помахивали ладошками приветливо из дверей, отпихивая друг друга с прохода.

— Все, — сказала медсестра, — теперь вам с этим филадельфийским воротником придется какое-то время пожить. Кстати за ним аж в Кадис машину гоняли. И если вы мне обещаете, что не будете резко двигаться, то я развяжу вам руки.

— Все что прикажете, сеньорита, — заверил ее с самыми честными глазами. — Выполню любые инструкции. Филадельфийский воротник лучше, чем испанский сапог.

Шутка юмора не прошла. Ноль реакции.

— Вы можете войти, — сказала медсестра девчатам, развязав меня. — Только больного не теребить и руками не трогать.

Красавицы моментально все оказались рядом, рассредоточившись вокруг кровати. Таня, Дюля, Аля, Буля, Фиса, Инга, Роза, Сажи, Галя… Милые мои…

— Где Наташа? — спросил я их, тревожно переглядывая по их лицам.

— Она тут, в другой палате госпиталя, можно сказать, за стенкой, — поторопилась ответить Ингеборге. — Мы у нее только что были. Ей уже лучше. Она спрашивала про тебя.

Вот так вот. Предел лаконизма. Три фразы — и вся доступная информация в одном пакете. Уметь надо. Особенно женщине.

А то, что Наташка в таком состоянии про меня спрашивала, отдалось теплой волной во всем теле. Приятной такой.

— А ты-то сам как себя чувствуешь, мой господин? — интересуется Булька.

— Как выгляжу, так и чувствую, — отвечаю, усмехаясь. — Красавец, да? Мне для полного счастья в жизни только внезапной пластической хирургии носа в полевых условиях и не хватало.

Шутка юмора опять не прошла. Хоть и улыбаются, а взгляды грустные.

— Нос для мужика не главное, — тоном академического эксперта произнесла Альфия и подмигнула, — главное, чтоб член стоял и деньги были.

— Мужик чуть страшнее обезьяны — уже красавец, — добавила Антоненкова, — но мы тебя и таким любим. Даже больше, чем раньше.

— А то, что укатали Сивку крутые горки, мы и так видим, — сокрушенно добавила Анфиса, поправляя на мне махровую простыню и целуя в лоб.

Стоят вокруг, улыбаются широко и радостно, как родному. А может, действительно так чувствуют? Я же чувствую. Родные они мне стали, хотя всего две недели прошло. Всего две недели…

— Да, — соглашаюсь с Фисой, — крутые валлийские горки…

Я успокоил дыхание. Это надо было сделать, так как нетерпение мое стало просто чудовищным.

— Рассказывайте. Все рассказывайте. С самого начала.

— Ну… если с самого начала, то… — протянула Сажи, а потом выпалила: — «В начале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было Бог»…

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 1 число 6 месяца, суббота, 21:18.

Оттеснив от меня местных «птиц-падальщиков», девчата сами меня покормили ужином с ложечки, а до этого все апельсинки чистили и дольками мне в рот вкладывали. Мне показалось, что они от этого кайф ловят. На самом деле меня сковывала некоторая неловкость. Я же для них был мачо, большой начальник и «муж». А теперь…

Потом девочки ушли, потому что в госпитале «караул устал», и около меня осталась одна Роза, которая кроме апельсинов принесла с собой какой-то женский роман и сейчас читала его мне вслух.

Ингеборге, узнав, что сиделок в госпитале не хватает, тут же подсуетилась договориться со старшей медсестрой, что девочки будут дежурить около меня по очереди, ухаживать за мной и не давать мне вести себя «неподобающе».

Роза сама вызвалась первой на дежурство около меня, сказав, что в еврейском госпитале она быстрее других обо всем дотрындится без лишних терок, хотя сама она не сефардка, а ашкенази.

Вот теперь сидит рядом на стуле и с выражением читает мне какую-то розовую хрень, про которую было заявлено, что это «женская боевая фантастика». Ну да, ну да… Видел как-то по зомбоящику такой мерисьюшный апофеоз. «Зина — королева воинов» назывался вроде.

Слушал я Розину мелодекламацию (мне девчонки еще и проигрыватель с парой флешек подогнали, чтоб не скучно было, вот он тихонечко и журчал фоном), а сам, делая вид, что чутко внимаю Розе, собирал в единую картину все то, что они вывалили на меня тут сумбуром в девятой степени. Их же девять — девочек-то, и у каждой свой сумбур, свои острые впечатления и не менее острые переживания от инцидента. И все это было вывалено на меня со всех сторон практически одновременно. С оханьями, аханьями, перебиваниями друг друга, деланиями больших глаз и стыдливым умалчиванием об описанных труселях.

Только героини этого конфликта на границе были малословны, все больше отделываясь междометиями и односложными переложениями. Стеснялись они повышенного внимания к себе.

Если же перевести весь этот девичий сумбур на классическое повествование, то после того, как меня вывели из активного обращения, произошло следующее.

Как только моя тушка исчезла с водительского сиденья автобуса и заменилась на фигуру орденского офицера с моим же автоматом в руках, что характерно, никто их девочек еще ничего не понял. Офицер патруля открыл рычагом пассажирскую дверь и резко скомандовал по-английски:

— Руки вверх. Выходи по одной.

Потом повторил ту же команду, но уже по-немецки.

У выхода нарисовался второй патрульный с длинной винтовкой в руках.

Первой, естественно, поманили Розу, так как та сидела сразу за водительским сиденьем. Она сняла наушники и, как под гипнозом, медленно вылезла с рабочего места радиста. Патрульный офицер вынул у нее из кобуры наган и подтолкнул к выходной двери, не убирая направленный на салон автобуса «бизон».

Наган он, хмыкнув, бросил на водительское сиденье.

В дверях Розу переняли остальные налетчики и усадили на корточки у борта автобуса ближе к заднему колесу. И еще один патрульный тут же взял ее на прицел.

Потом та же манипуляция по очереди была проведена по очереди с Сажи, Анфисой, Галей, Наташей, Ингеборге и Альфией.

Девчонки, пребывая в ступоре, вели себя чисто как зомби. Никакого сопротивления не оказали вообще, несмотря на то что были вооружены до зубов и уже обстреляны в бою. Им казалось, что все это происходит не с ними. И что все это не взаправду, а понарошку. Что сейчас джентльмены в форме предложат им пройти к месту пикника и там развлечься едой и напитками.

На активные действия не было моей отмашки. Вот они и растерялись.

Организован налет был четко. Один держит всех под прицелом автомата с водительского сиденья, другой принимает в дверях, разоружает и усаживает у борта. Еще двое держат под прицелом винтовок посаженных на корточки девушек уже на свежем воздухе.

Когда патрульные разоружали Бульку, то в торце салона около немецкого пулемета от всего отряда остались только Бисянка и Комлева.

Перед Дюлей на обрезиненных трубах заднего сиденья был закреплен РПК, но она понимала, что времени для того, чтобы нагнуться, схватить пулемет, навести и передернуть затвор, у нее не хватит. Патрульному офицеру достаточно полмгновения, чтобы спустить курок «бизона» и нашпиговать ее с Таней свинцом. А потому даже не дергалась. Самоубийство, даже изощренное, в ее планы не входило. Подняла руки, так и стояла.

Таня также стояла столбом в позе пленного фрица за противоположным сиденьем, около биотуалета, и только искоса переглядывалась с Дюлей. В ее глазах читалась полная безнадега.

Но тут за бортом автобуса неожиданно резко раздался выстрел, за ним другой.

Офицер повернул голову к двери, и в это время Таня Бисянка выхватила из кобуры свой нагановский укорот и уложила тупую пулю точно в висок орденца.

А Дюля, неестественным образом запрыгнув задом на столешницу около пулемета, дважды выстрелила в открытую форточку из своего нагана, и упала, сломав своей красивой попкой хрупкую кофемашину.

Только тут остальные девчата очнулись от столбняка, вскочили на ноги и стали остервенело пинать берцами трупы орденских патрульных. Правда, тот, в кого стреляла Наташа, еще дышал.

На саму раненую Наташу поначалу никто не обратил внимания — валяется около колеса и валяется, может отдыхает в отключке, пока Дюля не выглянула в окно и не накричала на всех.

Восстановила порядок Ингеборге, прекратив избиение трупов, связав раненого налетчика и приказав ни в коем случае не трогать меня с места падения, а вот Синевич, наоборот — разоблачить и перевязать.

Антоненкову с Шицгал послала на перевал вызывать по радио помощь.

Роза орала по всем доступным каналам, что произошло бандитское нападение на автобус «Звезд Зорана» и что есть тяжелораненые, которым срочно требуется реанимация.

Первыми откликнулись валлийские кирасиры, потом ответил радист из Кадиса, нудно уточняя место, где они находятся, пока в разговор не вмешались валлийцы и потребовали сразу высылать санитарный вертолет вдоль дороги, а координаты они ему дадут сами, им недолго подъехать.

— Откуда у Наташки взялся пистолет? — спросила Роза, когда девчата уже ушли.

Ответил правду:

— Я подарил, на выезде из Портсмута. «Байкал» из трофеев. Она его сразу засунула в правый бедерный карман шаровар. А в левый — запасные магазины. Вот партизанка!

— Не ругай ее, — строго сказала Роза, — она нас всех спасла. Если бы этот офицер не обернулся на ее выстрел, то у таежниц не было бы даже шанса.

— Дальше-то что было?

— Дальше приехали кирасиры, и Антоненкова взасос целовалась с лейтенантом.

— Сплетничаешь? — поднял я правую бровь.

— Нет, просто рассказываю, что было дальше. По твоей же просьбе, между прочим, — надулась Роза.

— И?..

— Потом прилетел вертолет, забрал тебя с Наташкой и улетел. Очень хвалили, что тебя с места на место не переносили. Так что ты у Ингеборге опять в должниках.

Роза немного помолчала.

— Ну? — подбодрил ее.

— Потом кирасиры все вокруг сняли на камеру, собрали трофеи в их шведскую «буханку» и отдали от нее ключи Бисянке. Теперь это их с Ингеборге трофей, по местным правилам. Их и Синевич, на троих. Потом привязали на свой броневик раненого бандита, дали нам в автобус водителя и все поехали в Виго. А этих орденцев дохлых прямо там, на обочине, и бросили. Только ботинки с них сняли. Мрак.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 1 число 6 месяца, суббота, 25:14.

Наши тихие посиделки прервала все та же, так и не представленная мне медсестра. Вслед за ней ввалились в кубрик и хорошо знакомые, но также безымянные для меня карги. Они, тяжко пыхтя, тащили длинную узкую банкетку. Деревянную такую, узенькую и, что характерно, — сверху бордовым винилом крытую. Приставив банкетку к стене, карги торопливо ушли, а медсестра осталась.

— Ну-с… — привлекла медсестра наше внимание.

— Слушаю вас, — откликнулась Роза.

— Как я понимаю, вы остаетесь тут дежурить в ночь, — констатировала медичка, — тогда это сиротское ложе — для вас. Постельное белье и подушка — в шкафу.

Она указала рукой на банкетку и еще куда-то мне за голову.

Роза понимающе кивнула. С достоинством так. Просто пай-девочка.

Перекатившись ко мне, медсестра предупредила:

— Больной, прижмите голову к матрасу.

После чего с металлическим лязгом нажала на невидимый мною рычаг, и кровать резко переместила мою тушку снова в горизонтальное положение.

— Не дергайтесь, — это уже мне персонально сказано. — Придется вас снова зафиксировать. На всякий случай. Но только на эту ночь. Будете себя хорошо вести, больше связывать не будем. А пока без возражений, пожалуйста. Это для вашей же пользы.

Она быстро и умело зафиксировала мне запястья и лодыжки специально для этого предназначенными захватами. Заботливо поправила на мне махровую простыню и удалилась, пожелав всем спокойной ночи.

— Надеюсь, — посмотрела она на Розу, обернувшись в дверях, — вы меня ночью беспокоить не будете.

— Ни в коем разе, — ответила ей Роза, потупив глазки, как примерная ученица в монастырской школе.

— В крайнем случае, кнопка вызова — на стене перед столиком, — вздохнула медсестра обреченно — не верила она в спокойную ночь.

И ушла.

Роза встала и закрыла за медсестрой дверь.

Повернулась ко мне вместо сладенькой Розы уже фурия с раздувающимися ноздрями. Глаза ее просто искрили от сладострастного предвкушения. Красивые губы разъезжались в улыбке хищника, осознавшего, что жертва от него уже никуда не денется.

Двинувшись к моей кровати мягким кошачьим шагом, Роза многозначительно улыбалась.

Я даже притрухал слегка от такой картинки.

— Роза, — постарался сказать твердым голосом, — ты это чего?

— Давно вот о таком мечтала, — протянула Роза, показывая в улыбке все свои ровные зубы. — Жорик Волынский в полной моей власти. Но торопиться не будем…

С этими словами она присела на стульчик около кровати и сквозь простыню сгребла в горсть мою мошонку. Впрочем, не сильно, скорее ласково. Второй рукой стала расстегивать на себе медицинский халатик.

— Роза! — грозно прикрикнул я на нее. — Отставить садо-мазо. Вырвем с корнем половую распущенность!

— Как скажешь, милый. — Роза слегка сжала свой кулачок. — Корень у меня в руке. Рвать будем или ласкать?

Ее рука переместилась с мошонки на ствол возбужденного приапа, который независимо от моей воли приподнял простыню.

— Роза, что ты сейчас делаешь с раненым человеком, у которого шея сломана?

— А мне твоя шея не нужна, не бойся. Ты, главное, соблюдай данные местной медициной предписания — не дергайся. — С этими словами Роза стала сдвигать простыню с моих ног мне же на грудь.

— Во-во. Ты еще лицо мне тряпкой закрой, — возмутился я.

Больше всего меня раздражало, что я тут привязанный намертво. Пассивная роль мне вообще не по характеру.

— А что, это мысль, — засмеялась Роза и действительно накрыла меня простыней с головой, оголив снизу.

— Сейчас будет так вкусно… — услышал я сквозь ткань, как тихо прошептала Шицгал, перебегая ласковыми пальчиками по нетерпеливо взбычившемуся и настырно требующего продолжения органу, который уже жил собственной жизнью отдельно от моей головы.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 2 число 6 месяца, воскресенье, 9:26.

Роза уже закончила кормить меня тощим госпитальным завтраком, когда в кубрик ввалился на предмет обхода страждущих целый медицинский магистр. Тот самый, с лицом Мастроянни. Согнав от меня Шицгал, он походя воткнул мне в анус термометр, заставил показать язык, оттянул веко, будто собрался натянуть его на ягодицу, и прочими врачебными действиями мучил минуты полторы. Внимания на меня обращалось не больше, чем на манекен для учебных манипуляций.

— Неплохо, неплохо… — промурлыкал Купер себе под нос, занося показания моей температуры на пришпандоренный к кровати лист. — Кто бы мог подумать, что будет такой эффект! Однако рентген не помешает для фиксации результата.

— Что вы там бормочете, магистр, — подал я сигнал о том, что я, между прочим, тоже здесь нахожусь.

Роза, что удивительно, стояла, молчала и никак не комментировала то, что происходит. Потом все же вмешалась, пытаясь вытянуть из Лусиано Купера информацию.

— Люська, давай колись, что происходит? — приступила девушка к допросу несколько панибратским тоном.

— Мне это тоже любопытно, глядя на ваш таинственный вид, — поддакнул я ей.

А сам слегка задумался о причине таких амикошонских отношений Шицгал с Купером, который, как заявила доктор Балестерос, тут «весь госпиталь перетоптал».

Но магистр медицины оказался крепким орешком.

— Будет обход, там все и узнаете, — и подмигнул при этом Розе.

С намеком так подмигнул, дон Жуан местечковый. И я тут же успокоился. Так подмигивают женщине, которой добиваются, а не той, которую уже поимели.

— Кстати, ваше дежурство уже кончилось, — добавил врач уже персонально Розе.

Я понял, что при ней Лусиано ничего говорить не намерен, и тоже поддакнул:

— Да, Роза, не мешает тебе отдохнуть после вчерашнего.

Роза собрала свою сумку и примирительно сказала:

— Ладно. Покантуйся тут немного один. Я тебе Антоненкову пришлю сразу, как до дома доберусь.

Наклонившись, поцеловала меня в губы и вышла в коридор, сказав на пороге нам обоим:

— Чао.

— Так, доктор, колись, что на самом деле произошло, — наехал я на Купера, льстиво повысив его в научном звании.

— Немного терпения, доктор Волынски, — невозмутимо ответил врач. — Скоро тут будет доктор Балестерос, посмотрит результаты, тогда она вас и просветит о том, что именно произошло. А пока пошли на рентген, — сказал врач, деловито расстегивая захваты на моих лодыжках.

— Как пошли? — удивился я.

— Ножками.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 2 число 6 месяца, воскресенье, 10:30.

Доктор Балестерос явилась не одна, а с высокой красивой девушкой лет двадцати пяти — двадцати семи, карибской внешности, но без примеси индейской или негритянской крови. Креолка. С темно-каштановыми крупно вьющимися локонами чуть ниже плеч, на макушке прихваченными серо-зеленой шапочкой-таблеткой. Туго подпоясанный дежурный халат с чужого плеча не скрывал ни отличной фигуры, ни стройных ног. Большой лоб, высокие скулы, узкий подбородок, чувственные губы; немного длиннее, чем нужно нос, и глаза цвета спелой маслины под соболиными бровями. На ее руках не было маникюра, а на лице — косметики. Куда еще краситься, имея такие шикарные черные как смоль длинные ресницы и такой прекрасный цвет лица!

— Доброе утро, — сказала Мария Балестерос по-английски, входя в кубрик. — Познакомьтесь: это наш пациент доктор Волынски, а это наш прикомандированный ординатор доктор Вероника де Охеда Лопес из Нью-Рино. Она фармаколог-исследователь. Именно ее новый препарат мы и применили вам, Георги.

— Так я еще до кучи и подопытная морская свинка у вас, доктор Мария. — Но поднимающееся раздражение разбилось об очаровательную улыбку нового доктора Вероники.

— Вы не правы, — заявила она по-английски, — период испытаний на животных я закончила еще во время последнего мокрого сезона.

— Что это за препарат? — поинтересовался я. — И какие побочные эффекты у него? К чему мне готовиться? Уши мхом не обрастут?

Доктор де Охеда ответила, не отрываясь от рассматривания моих снимков на просвет, которые ей услужливо подал Купер:

— Это вытяжка из местного эндемика. Довольно редкого здесь вьющегося растения типа земной омелы. Собирать его можно только на северных склонах Сьерра-Гранде и только в мокрый сезон. В остальное время те вещества, которые оно вырабатывает, не так активны, как бы нам того хотелось.

— Как хоть называется этот препарат? — полюбопытствовал я.

— Охедин, — скромно просветила меня Вероника де Охеда.

Доктор Балестерос, водя пальчиком по рентгеновским снимкам, что-то затарахтела по-испански. Видимо для того, чтобы я ничего не понял. Но я догадался, что другие рентгеновские снимки мне делали, когда я был «овощем» и общался со Львом Мехлисом.

— Да, вы правы, — покивала ей доктор де Охеда, переходя на английский, — это просто феноменально. Я никак не ожидала такого быстрого результата.

— А уж как мы не ожидали, — вставил свои пять копеек магистр Купер, поедая доктора де Охеда маслеными глазками. — Кстати, сегодня до рентгена доктор Волынски дошел сам, без каких-либо трудностей. Можно сказать, что он уже здоров, но я бы подержал его в госпитале еще пару недель под наблюдением до полного выздоровления. Мало ли что?

— Вы меня просто обескуражили своими результатами, — сказала доктор де Охеда. — Придется мне поставить еще серию опытов на животных, уже совмещая с охедином яд амазонского паука, чтобы точно знать, что эффект такого быстрого заращивания костной ткани связан именно с ним. Заодно и дозировку точнее просчитать.

— Значит, я все же был морской свинкой, — проговорил я в потолок, но достаточно громко, чтобы меня слышали врачи.

— Что вы сказали? — повернулась ко мне Мария Балестерос.

— Просто я хотел бы узнать: я вам тут не мешаю? — Ехидству моему не было предела.

Слава богу, магистр Купер, прежде чем тащить меня на рентген, выдал мне госпитальную пижаму и тапочки фасона «ни шагу назад». Веселенькую такую пижамку: желтенькую и всю в коричневых мишках Тедди. Для девочки-подростка самое то. Вот в этой пижаме я и вылез из-под простыни и пошел в коридор.

— Вы куда? — требовательно спросил меня магистр Купер.

— В сортир, — ответил я всему консилиуму. — Раз я практически здоров, то и похезать сам смогу на унитазе, как человек. А не как привязанный к кровати трупик, из которого дерьмецо санитарки выковыривают.

И не обращая больше никакого внимания на докторов, вышел в госпитальный коридор. Как помню по походу в рентгеновский кабинет, там по правую сторону от кубрика третья дверь как раз и был докторский индивидуальный гальюн.

Ибо не фиг.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 2 число 6 месяца, воскресенье, 10:55.

Под громкий шум переглатывания воды в глубинах унитаза, выйдя облегченным из кабинки санузла, у раскрытого окна умывальни застал парочку небритых хомбре в веселеньких больничных пижамах, розовеньких таких, которые о чем-то увлеченно друг другу трындели, не забывая при этом вкусно курить.

Вдруг почувствовал, что у меня уши опухли от долгого отсутствия никотина в организме. Странно. То вообще не замечал ничего такого, а тут как плотину прорвало. Пришлось идти клянчить у мужиков чинарик. Жестами, естественно, потому как местные ранбольные ни английского, ни русского языков не знали. А я так совсем не разбирал их мовы.

Но ничего, поняли друг друга. Угостили они меня моей любимой новоземельной «Конкистой». Даже с фильтром. Беленьким таким, бумажным, как на французском «Житане». Не видел еще таких здесь.

От первой затяжки даже закружилась голова…

Не-е-е… Это я сюда удачно зашел.

Докторский гальюн, куда я поначалу намылился, по закону подлости оказался заперт на ключ. Впрочем, это не расходилось с моими ожиданиями. Это я так, из вредности туда ломился. А в общем, все понятно. Все сделано для того, чтобы такие, как я, в нем не шарились. Не писали мимо унитаза и не писали разную похабень на стенах.

Пришлось срочно все бросить и искать общественный гальюн, тот, что для больных.

Ворвался в искомый кабинет, найденный в конце коридора по запаху застарелого сигаретного дыма, уже на пределе давления в клапанах.

В помещении с крашенными масляной краской стенами и тривиально беленым потолком были в наличии умывальники из нержавейки и кабинки с унитазами, закрывающиеся легкими пластиковыми дверками, как в «Макдоналдсе». Все свободные, на мое счастье. И чистые, в смысле — мытые, так как стены ожидаемо оказались все в надписях и рисунках сортирного содержания, единого для всего мира стиля. Теперь уже двух миров.

Даже бумага туалетная тут была в наличии. Плохонькая, похожая на серый советский рулон, но все же это признак цивилизации, когда бумагу из сортира не тырят.

Вот и сейчас после облегчения кайфую с сигаретой. Только во вкус вошел, как меня обломала медсестра: нагло ввалившись в мужской туалет и выделив меня из группы курильщиков, погнала в кубрик, даже не дав докурить. Стерва такая. Видать, диктатура медсестер в лечебных учреждениях — общечеловеческая ценность во всех мирах, вне зависимости от политического строя.

В кубрике медсестра быстро перевела кровать в положение «сидя».

Заставила меня туда взгромоздиться и приказала ждать.

— Чего ждать? — не выдержал я этих торопливых непоняток.

— Просто ждать, — ответила мне сурово.

— Ждать так ждать, — сдался я.

Кто ее маму знает, возьмут и опять к кровати привяжут, а мне уже до смерти надоело изображать из себя Прометея.

Ждать пришлось недолго. В сопровождении доктора Балестерос в кубрик вошла весьма занимательная троица, напомнившая мне Никулина, Моргунова и Вицина из «Кавказской пленницы».

Доктор «Просто Мария» представила мне посетителей по очереди.

Высокий толстяк, которого я отождествил с Моргуновым, оказался городским алькальдом.[37] Звали его Эдуардо Рамос Месонера. Шестидесятилетний седой представительный старик, одетый в чесучовый костюм терракотового цвета, белую рубашку и полосатый галстук — и это в такую-то жару! На манжетах его рубашки отсверкивали золотом вычурные запонки. На указательном пальце левой руки пускал солнечные зайчики большой красный камень золотого перстня. А запястье правой оттягивали массивные золотые часы. Лицо его было полностью выбрито, из растительности остались лишь густые седые брови над желтыми глазами и короткий седой ежик на черепе. Вопреки жесткому взгляду лицо главы городской власти имело вид весьма добродушный и даже участливый. Просто Санчо Панса — переросток валуевских кондиций. Хотя если вспомнить классика, то Санчо Панса всю жизнь мечтал стать губернатором на острове. Этот — дорвался. И еще от него настолько сильно разило дорогим парфюмом, что даже медсестра морщилась украдкой.

Персонаж, похожий на Вицина, — Мануэль Гутьеррес Мельядо, исправлял должность городского коррехидора[38] и был полной противоположностью алькальду. Небольшого роста худой жгучий брюнет-живчик с маленькими черными глазками. С длинными волосами, забранными на затылке в косу, и щегольской эспаньолкой он смахивал бы скорее на мафиози, если бы не пренебрегал статусными для бандитов украшениями. Одет местный глава полиции был весьма легкомысленно: канареечного цвета расстегнутая рубашка-поло и хлопковые голубые шорты чуть ниже колена. На волосатых ногах — веревочные сандалии на босу ногу. На впалом животе — черная сумка-«кенгуру».

Третьего посетителя, Никулина, по моей классификации, доктор Балестерос представила как генерал-капитана[39] «милисианос рэкете казадорес»[40] Паулино-Эрменхильдо Теодуло Баамонде. Генерал был одет по полной военной форме. Холщовый френч поверх майки, подпоясанный широким ремнем, большая револьверная кобура на нем почти под левым локтем, бриджи — все цвета хаки, и коричневые ботинки с аккуратными обмотками (эти обмотки меня озадачили и чуть не рассмешили — вовремя спохватился, что смех в данной ситуации неуместен). На рукавах его френча чуть выше обшлагов были вышиты желтой нитью скрещенные шпаги, и вокруг них пирамидой располагались три четырехугольные звезды сантиметрового размера. Жгучий брюнет лет тридцати пяти, высок, в меру сухощав, гладко выбрит, щеки вертикально прорезали две глубокие морщины от густых усов, и неожиданно на контрасте — серые глаза. Левая рука была затянута в перчатку и не гнулась (потом просветили, что это у него протез). В правой руке он одновременно держал стек и широкополую шляпу, одно из полей которой прикреплено к тулье желто-красной кокардой.

Весьма представительная делегация. Для полного комплекта местной высшей власти не хватало только президента кортесов[41] города Виго. И это все ко мне?

Как оказалось — таки да. И не просто так ко мне, но ко мне с извинениями.

Однако алькальд, или по привычному для нас названию — мэр, начал свою речь не с извинений, а с той радости, которую он испытывает оттого, что печальный инцидент на границе обошелся без невозвратных потерь. Похвалил спасательные службы за оперативность. И только потом выразил свои извинения и сожаления о том, что такой инцидент имел место быть вообще на территории их анклава. Высказал пожелание мне и Наташе быстрее выздоравливать, особо отметив, что лечение наше будет в его городе бесплатным согласно решению властей (тонкий намек на себя любимого, чтобы мы не забыли, кого надо благодарить). И на собственно лечение, и на медикаменты, и на госпитальный уход, и конечно же на питание (отель «все включено», черт бы его побрал с такой кухней и анимацией).

— Ну, а в высокой квалификации наших врачей вы уже убедились, — улыбнулся алькальд, заканчивая официальную часть. — Про принятые меры по инциденту вам подробно расскажут наши силовики. — Небрежный взмах рукой на других двоих. — Вопросы, какие-либо пожелания у вас ко мне есть?

— Есть, — сказал я. — У меня вместе с одеждой отобрали сигареты. А от отсутствия табака уже уши пухнут.

— Да, непорядок, — согласилась со мной власть, доставая из кармана золотой портсигар.

Алькальд вытряхнул из него полтора десятка сигарет — все, что там было, и положил их на тумбочку.

— Вы какой табак предпочитаете? — поинтересовался сеньор Эдуардо у меня.

— «Конкисту», — охотно отозвался я на этот вопрос.

— Нашу «Конкисту»? — удивился алькальд.

— Да. Я к ней еще в Порто-Франко пристрастился.

— Хорошо. Будет вам «Конкиста», — заверил он меня. — И если других вопросов к городским властям у вас нет, то позвольте мне откланяться. Увы, дела.

Крепко пожал мне руку и ушел. Политик, ёшкин кот.

Доктор Балестерос факт исторического рукопожатия зафиксировала на плоский цифровой фотоаппарат. Ни шагу без пиара даже в этом мире.

Как только мэр ушел, медсестра с докторшей борзо подтащили к моей кровати банкетку, на которую тут же уселись оставшиеся мужчины, и дальнейшее общение с официальными лицами протекло, говоря формулами протокола, в более теплой обстановке.

Инициативу в беседе моментально перехватил коррехидор, едва коснувшись банкетки своими худыми ягодицами.

— Сеньор Волынски, как только об инциденте с вашим автобусом стало известно в Порто-Франко, сеньора Ширмер поставила на уши весь Европейский Союз. На это потребовалось всего три часа от первой радиограммы валлийских кирасир. Все вооруженные силы Евросоюза вместе с батальоном патрульных сил Ордена прочесали территорию ЕС с острым желанием порвать на тряпочки обидчиков «Звезд Зорана».

— Неужели всю территорию? — удивился я, припоминая, что это почти треть континента.

— Всю по линиям основных дорог. По всем предполагаемым лежкам дорожных бандитов. По подозрительным фермам. Зачистку провели практически сплошную. В операции участвовало девятнадцать самолетов, три ударных вертолета Ордена и восемь биплов[42] с автомобилей. Были бы у нас спутники — и спутник бы применили.

Коррехидор на секунду замолк, устраиваясь на банкетке поудобней.

— Главной нашей удачей, — продолжил он свой доклад, — стало то, что операция началась одновременно по всем анклавам. Ну, может быть, разница в два-четыре часа у некоторых анклавов. Но первые отряды вышли разом. Потом другие подтягивались за ними волнами. Что, кстати, оказалось оправданным, потому как большинство банд было поймано или уничтожено второй и третьей волной прочесывания местности. Всего под раздачу попали двадцать четыре банды численностью от четырех до двадцати участников. И это только в сельской местности. В городах также идут определенные оперативные мероприятия, но пока они не закончатся, говорить о них преждевременно.

— Ну, если этой операцией в городах руководит Бригитта Ширмер, то я спокоен, хотя бы за Порто-Франко, — улыбнулся я своим гостям.

Генерал-капитан на мою сентенцию утвердительно кивнул.

— Неужели всех дорожных бандитов на Новой Земле зачистили? — задал им вежливый вопрос.

— Нет. Только на территории Евросоюза, — ответил коррехидор. — Американцев мы даже не информировали. Любых американцев. Боялись утечки информации. Поэтому и давили на скорость. Даже патрульные силы Ордена подключили, когда территория Ордена была полностью блокирована по всем проходным направлениям. Кстати, она и дала основной урожай — тринадцать банд.

— И все по нашу душу?

— У вас мания величия, доктор, — засмеялся коррехидор. — Хотя на территории Ордена из тринадцати банд за вами охотилось восемь. На других направлениях — только три. И все разные по этническому составу.

Нормально так, да? Половина всех бандитов континента охотится персонально за нами. И мне еще вменяют, что у меня «манечка». Но спросил другое:

— Украинцы были?

— Да, — подтвердил главный испанский полицейский. — И об этом я с вами хотел поговорить. Взяли одну украинскую банду на лежке в заброшенной румынской ферме около Южной дороги, в тридцати километрах от Порто-Франко. Восемь мужчин и две женщины. Так вот женщины заявляют, что они у бандитов пленницы и ваши жены.

Тут начальник полиции принял позу записного фокусника, вынувшего кролика из цилиндра: типа, что ты на это теперь скажешь?

— Как их зовут? — ответил я вопросом на вопрос.

Коррехидор полез в поясную «кенгуру», достал оттуда маленький блокнотик, полистал немного и прочитал:

— Окса фон Штирлиц и Ярина Бандера.

— Фигасе, — только и вырвалось у меня. — А где московский конвой с прошлого четверга?

— Нашли от него только машины, укрытые в оврагах под маскировочной сетью. Подбитый броневик и оружие московских омоновцев изъяли у одной из дорожных банд. Броневик они, кстати, чинили активно. А вот людей из конвоя не было. И судьба их неизвестна. Можно только предполагать, да и то ничего хорошего.

— Вот, млять, началось в колхозе утро… — пробормотал я по-русски.

— Простите, мы не поняли, — переспросил меня генерал-капитан по-английски.

— Так, русская присказка, — перешел я снова на мелкобританскую мову, заменяющую тут язык межнационального общения, — когда случается что-то нехорошее, ее используют вместо крепкого ругательства в приличной компании, — пояснил я им. — Этим конвоем должны были ехать и мы. По крайней мере я на него записывался.

— Это второй вопрос к вам от наших детективов. Но вы нам еще не прояснили первый.

— Окса фон Штирлиц, или по староземельному Оксана Кончиц, и Ярина Бандера, по староземельному Урыльник, были в нашем автобусе на Старой Земле и переместились на Новую Землю вместе с нами всеми. Но в первый же день по приезде в Порто-Франко, несмотря на то что они обладали суммой в шесть тысяч экю каждая, они отправились промышлять на панель, где влипли в историю с похищением их румынскими цыганами из банды Флориана. Освободила их в тот же вечер Русская армия. Вы должны, наверное, помнить тот инцидент две недели назад в «Живой розе».

Испанские правоохранители синхронно закивали головами, подтверждая, что такая информация у них есть.

— За этот проступок они были коллективом изгнаны и ждали орденского автобуса в переселенческом кемпинге Порто-Франко. Больше о них известий мы не получали. Ни Оксана, ни Ярина никогда не были моими женами, — продолжил я. — Более того, могу поклясться на Библии, что я с ними даже не спал. Кстати, по национальности они украинки.

— Да? — скосил на меня вопросительный глаз коррехидор. Посмотрев в свой блокнотик, как нерадивый студент в шпаргалку, он выдал: — На допросе Окса фон Штирлиц заявила, что она этническая немка из Казахстана, а Ярина Бандера назвалась русской. Я вам даже точно скажу ее фразу: «moskalika ja» и заявила, что перенеслась сюда из Москвы. Староземельной Москвы.

— По поводу Москвы она не врет. Они там обе занимались проституцией. Но этнически они украинки обе. И гражданки государства Украина. Причем Ярина — западная украинка, из тех земель, что раньше, до вхождения в СССР, были под Австро-Венгрией и Польшей, там, где русских активно не любят.

— Я правильно понимаю, что вы не рветесь стать их представителем?

— Правильно. Допросите их как следует, ибо врать под протокол им не впервой. У меня есть подозрение, что они входили в эту этническую банду и были наводчицами. Дело все в том, что они убыли из Порто-Франко орденским автобусом в конвое из Московского протектората.

— Это в корне меняет дело, — произнес коррехидор. — Если у вас ко мне нет больше вопросов, то я поспешу. А то как бы их не отпустили в Порто-Франко как потерпевших.

— Не смею задерживать, — пробормотал я.

Коррехидор запрятал свой блокнотик обратно в «кенгуру», потом достал оттуда слегка початую пачку классической «Конкисты» и, приподнявшись, положил ее на тумбочку. Слегка задумался и вынул оттуда же металлическую зажигалку-турбо и присоединил ее к сигаретам.

— Салуд, — показал он мне приветствие республиканцев, приложив правый кулак к плечу, и торопливо ушел в сопровождении доктора Балестерос.

Я даже «спасибо» сказать ему в спину не успел.

— Ну что, вернемся к нашим баранам? — спросил я. — Как понимаю, допрос еще не закончен.

— Ну что вы сразу так, доктор, — усмехнулся в усы генерал-капитан, — это у коррехидора — допрос. А со мной — так, просто дружеская беседа.

И подмигнул мне правым глазом.

Мы оба рассмеялись, и атмосфера непринужденности возникла как бы сама по себе.

— Сеньора, — обратился генерал-капитан к медсестре, которая так и торчала все это время молчаливым соглядатаем в кубрике, — куда бы мы могли тут уединиться, для того чтобы с доктором Волынски просто перекурить. А то я не могу смотреть, как молодой человек мучается от никотинового голода.

— Курить вредно, — отрезала медсестра.

— Жить вредно — от этого умирают, — вставил я возражение в борьбе за свои права человека и гражданина. — И вообще вы отстали от последних веяний мировой медицины. Сейчас даже после операции на легкие первым делом после вывода из наркоза больному дают пару раз затянуться, чтобы не вызывать у его организма не просто стресс, а сильнейший дистресс.

Медсестра стояла как партизан на допросе в гестапо.

Повернулся к генералу и развел руками:

— Придется нам, как кадетам, смолить в общественном сортире.

— Вот еще, — возразил глава местной милиции, — мне это не по чину.

При этом выразительно посмотрел на медсестру, сощурив правый глаз.

Возникла пауза, в которой нахмурившаяся медсестра сдалась первой.

— Разве что в патио внутреннего дворика… — выдавила она из себя.

— Идет, — согласился мой собеседник. — Но желательно, чтобы там была тень.

— Да хоть на уличном солнцепеке, — добавил я. — Курительного салона нам не требуется. Можем и просто так пройтись.

Сигареты, которые мне пожертвовал алькальд, оказались староземельным «Винстоном». Неплохо. Прихватив пару штук, я воткнул их в початую мягкую пачку «Конкисты», подаренную коррехидором. Уместил все это вместе с зажигалкой в карман больничной пижамы и сказал, натягивая больничные тапки:

— Я готов.

— Сеньор Волынски, — наставительно заявила медсестра, — помните, что вам нельзя резко наклоняться и вертеть головой по сторонам.

— Всенепременно, сеньора. Никакого нарушения режима. На том и стоим.

Медсестра провела нас широкой лестницей на первый этаж, где мы в облаке камбузных запахов прошли мимо пищеблока во двор, огороженный с трех сторон госпитальными корпусами. Посередине двора стояла деревянная беседка в стиле китайской пагоды, оборудованная не только столом с лавками, но и ящиком с песком в качестве пепельницы. Видать, это сооружение активно использовалось в качестве курилки госпитальным персоналом. Но сейчас там никого не было.

— Можно мне с вами покурить? — вдруг заявила медсестра, когда мы с капитаном расселись на теневой стороне беседки.

— Курить вредно, — вернул я этой стерве ее же сентенцию, — особенно для женского организма.

— Тем более что мы курим очень крепкий табак, — подмигнул ей генерал.

Фыркнув, медсестра ушла, недовольно вертя задом, как кошка хвостом. Скорее всего, жаловаться на нас докторам побежала.

— Продолжим наши прения, как говаривал один профессор в бытность мою студентом университета Овьедо в Астурии.

Мой собеседник вынул из бокового кармана френча трубку и кисет красной ткани. Забавный кисет — такой, какие в советскую древность солдаты пользовали с махоркой. Кисет был даже с вышивкой бисером — синий крест в белой окантовке.

Генерал, пристроив на столе кисет, развязал его горло и, засунув внутрь трубку, быстро и ловко одной рукой набил ее табаком. Я еще удивиться не успел, как он уже держал трубку в зубах, поджигая ее дорогой зажигалкой — трубочной, специальной, у которой огонь вырывается вбок, а не вверх, и таким образом, пальцы не обжигает. Красивый винтажный запальник из тяжелого серебра и, судя по расходу драгоценного металла, не позже Первой мировой войны сделан. Это уже потом на всем экономить принялись, как золотой стандарт пролетел.

По беседке медленно расползался ароматный дым. Забытый запах нормального табака без химии, после которого даже настоящий американский «Винстон», не тот, что делается «только для продажи за пределами США», а тот, что для самих американцев, пахнет только паленой синтетикой, и на вкус дрянь дрянью. Воткнул «королевский» бычок от подарка алькальда в песок «пепельницы» и достал «Конкисту». Она тоже из нормального табака тут делается, без химии. Только боюсь, что это просто по бедности. Химикаты тут все заленточные, и цены на них конские.

Сделав две большие затяжки и раскочегарив трубку, генерал словно нехотя спросил:

— Так что там у вас случилось с конвоем? Почему вы с ним не поехали?

— Собирались мы ехать с конвоем. Только Бригитта Ширмер предупредила меня, что на нас началась массовая охота. И я рванул запасным маршрутом, про который никто подумать не мог. В Портсмуте, когда мне сообщили, что между Базами Ордена и Порто-Франко накрыли бандитскую засаду, устроенную на нас, я понял, что интуиция меня не подвела. Жаль конвой. Из-за нас они пострадали.

— Кто из-за кого пострадал — дело темное, все это только Богу судить на Страшном суде, — спокойно сказал мой визави, выпуская под потолок пагоды цепочку дымных колец. — Не надо брать на свою душу груз чужих грехов. Захват этого конвоя не выбивается из общей статистики. Тем более что проводка конвоя была слабой и неграмотной. Жадность еще никого до добра не доводила. Не ваш случай, так другой. Этот конвой изначально был обречен. Всего один колесный броневик… Даже не бронетранспортер. А вот людей, которых они взялись защищать, действительно жалко. Но тут тоже палка о двух концах: глаза есть — смотри внимательно, кому доверяешься. Не компьютерная игра, перезагрузиться не получится.

Мы немного помолчали, отдавая предпочтение табаку, дым которого медленно уплывал под крышу пагоды.

— Это действительно был офицер Ордена? Ну тот, который меня чуть не убил? — поинтересовался я для разнообразия.

Не все же ментам вопросы задавать.

Генерал посмотрел на меня оценивающе, словно прикидывал, достоин ли я такой информации или меня так, гулять отпустить в неведении. Потом сказал:

— Да. Это действительно был офицер Ордена. Работал здесь, в Кадисе. Бумажки перебирал при орденском Банке, вел учет и статистику, утверждал премии за бандитов. Ни в чем таком замечен никогда не был. И вот тебе раз… Только от Ордена мы получили официальный ответ, что он был из структур Ордена уволен за сутки до совершения преступления, и его преступления мы должны рассматривать исключительно как деяния частного лица.

— Как это знакомо, — усмехнулся я, — у нас так же в России: ни один милиционер не предстал перед судом как сотрудник правоохранительных органов. Они все без исключения были уволены из органов… Угадайте с трех раз когда? — я сделал паузу.

Генерал промолчал, поощрительно глядя на меня.

— Правильно, — сделал я вид, что он мне ответил, — ровно за день до совершения ими преступления. И это наводит на определенные мысли.

— Какие именно мысли? — Генерал проявил недюжинный интерес.

— Вот если бы его живым да с поличным взяли, но об этом можно только мечтать. — Я затянулся и продолжил свою мысль. — Вот и гадай теперь: сам ли он оборотень в погонах или действовал по команде сверху?

— Что такое «oboroten v pogonah»? Я правильно произнес? — переспросил меня собеседник.

— Я что, по-русски это сказал? — удивился сам себе.

Да-а-а… Это, наверное, нервное у меня после контузии коленом. Впрочем, все болезни от нервов, один сифилис от удовольствия.

— Возможно. Мне русский язык не знаком, — заверил меня генерал.

Пришлось пояснять:

— Так у нас называют офицера милиции или вообще чиновника из правоохранительных органов, который работает на криминалитет, а не на правопорядок. Вервольф.

— Теперь понятно. — Он принялся выбивать трубку о бортик ящика с песком. — Но как вы правильно заметили, это из области гадания на кофейной гуще. Фактов нет. Как и нет у меня фактов, объясняющих, почему вы оказались у северных ворот Портсмута, если никто не помнит, что вы вообще в тот день проезжали Южной дорогой от Порто-Франко на всем ее протяжении до Портсмута? Даже смена патруля на северном КПП Порто-Франко вас не помнит, и записей вашего проезда нет. А ваш автобус очень приметный.

— А с какой целью интересуетесь? — Я пристально посмотрел в глаза собеседника.

— Да вот с целью расследования бандитского нападения на вас на нашей территории, — усмехнулся генерал.

— Этот маршрут не пролегает по вашей территории. Этот вопрос даже на суде принца Уэльского не поднимался, — ушел я в глухую оборону.

— Просто у суда тогда не было всех фактов. А факты таковы: на заброшенной Орденом дороге недалеко от старого лагеря Чамберса… — Он сделал паузу и посмотрел на мою реакцию, но, не дождавшись таковой, продолжил: — Не совсем на дороге, но сбоку от нее обнаружены две недавно сгоревших машины. В них было семь обугленных трупов. — Тут генерал поднял руку, предупреждая меня, что он еще не закончил. — На холмах вокруг сгоревших машин найдены шесть россыпей гильз подковой. Гильзы русского калибра, произведенные за ленточкой в СССР в тысяча девятьсот семьдесят пятом году от Рождества Христова. Семь шестьдесят две на тридцать девять миллиметров. Еще в двух местах там же найдены единичные гильзы от русской винтовки Мосина-Нагана и от японской винтовки «арисака». Если мы прямо сейчас пойдем и проверим ваши оружейные сумки, мы найдем там набор такого оружия? А если найдем, то нам нужно будет проводить его баллистическую экспертизу?

— Ну что ж, сеньор генерал… — собирался я с мыслью, оттягивая неизбежное.

И все никак не мог решить, что мне делать в этой ситуации: сдаваться или еще погодить. Типа ты — контора, ты и доказывай.

— Паулино, просто Паулино, — перебил меня главный испанский милиционер.

— Тогда для вас я просто Жора, — проявил вежливость со своей стороны, тем более что такие церемонии позволяли протянуть время.

— По-испански это будет Хорхе, — улыбнулся мой собеседник.

— Хорхе так Хорхе, — сказал я вслух, а про себя подумал: да хоть горшком назови, только в печь не сажай. Никуда не сажай… — Так вот, Паулино, мой ответ зависит от того, с какой целью вы это спрашиваете.

— Я уже говорил: с целью составить себе непротиворечивую картину событий, что поможет мне выявить тайные нити, которые ведут к покушению на вас. Меня интересуют не исполнители, а заказчик. Лицо, обладающее такой властью в криминалитете Новой Земли, что может в короткий срок мобилизовать столь серьезные силы.

— Это не первое покушение на нас. — Надо было что-то говорить, и говорить по делу, но в сторону, несколько сбивая курс. — Первое покушение состоялось неделю назад в отеле «Ковчег» в Порто-Франко. Отметилась тогда банда албанцев. Второй раз нас пыталась захватить банда украинцев на дороге, но нас отбили валлийские гвардейцы. Орденский патруль захватил банду португальцев, которая приготовила для нас засаду на дороге к Порто-Франко. Все три раза вопрос о заказчике просто провисал либо за смертью главаря банды, который знал заказчика, либо за отсутствием жесткого допроса, как в случае с украинцами. Так что тут я вам ничем помочь не могу. Самому интересно.

— И все-таки непонятно мне, — высказался Паулино, видя, что сам я о «погорельцах» ничего вещать не намереваюсь, — почему вы не спешите получить семь тысяч экю премии за ликвидацию банды? Большие деньги, между прочим.

Ху-у-у… Сто кило с плеч долой. Или это просто такой полицейский трюк? Я сейчас сознаюсь, а меня как виновного в дорожном разбое возьмут мягко за нежные жабры и после скорого военно-полевого суда отправят пожизненно строить плотины в болотах дельты Большой реки, что в Конфедерации. Или нет? На фиг, на фиг, как любит приговаривать Альфия.

— А почему вы решили, что это мы уничтожили ту банду? Мало ли среди самих бандитов случается разборок? — лепил горбатого уже просто внаглую.

— Хорошо, — кивнул головой генерал Паулино, — я озвучу вам официальную версию, а вы мне тогда, «антр ну», расскажете, как было на самом деле. Мне это просто любопытно.

— Мне тоже любопытно послушать, — ответил я.

— Э-э-э… нет, — засмеялся генерал, — так не пойдет. Я предлагаю вам сделку, Хорхе.

— Сделку с правосудием?

— Можно сказать и так.

— Хорошо, я внимательно слушаю официальную версию, которая вошла в протоколы.

— Она проста. — Генерал поправил пальцами усы. — Две конкурирующие банды не поделили маршрут вашего захвата. Итог известен. Известны даже персональные данные тех бандитов, которых сожгли. У них была захваченная нами группа поддержки в старом лагере Чамберса, которой они оставили свои Ай-Ди, деньги и лишние вещи, когда рванулись за вами в погоню. Но по дороге наткнулись на «конкурентов». Итог налицо. Семь трупов, ободранных до того, что с них сняли даже ботинки. Все как-то дружно пришли к мнению, что вашим девочкам эти ботинки без надобности. К тому же путь отхода победившей стороны был очень профессионально отсечен от возможной погони лесной засекой. Причем засека сделана инженерно грамотно, с применением взрывчатки. Что тоже не вяжется со «Звездами Зорана», даже если они и умудрились как-то расстрелять из засады два оснащенных экипажа. Вы сами имеете саперную подготовку?

— Нет. Я служил в радиоэлектронной разведке. А потом вся моя карьера крутилась вокруг избирательных технологий. Какая уж тут взрывчатка…

Про братьев-буров я разумно умолчал. Да и можно ли пару советов считать за «подготовку»? Если по гамбургскому счету?

— Это также вошло в официальный отчет, — генерал хмыкнул иронично, — и легло лишней гирькой на чашу весов, где лежала официальная версия.

— А что лежало на другой чаше весов? — спросил я.

— То, что «Звезды Зорана» — это тщательно залегендированное русское специальное подразделение киллеров, подготовленное для ликвидации определенных лиц на Новой Земле и с этой целью сюда заброшенное.

От смеха я свалился под лавку. Уж больно та короткой оказалась. Давно уже мне не было так весело. Как говаривал Вова Ругин: «Я стоню!»

А вот генерал не на шутку всполошился за мое здоровье и стал аккуратно меня поднимать из-под стола, стараясь не прикасаться к филадельфийскому воротнику, сковывающего мою многострадальную шею.

А у меня уже смех перешел в икоту. Совсем не представляю, как могут мои девчата быть наемными киллерами? Разве что клиента засосать вусмерть. Эта мысль вновь вызвала пароксизм даже не смеха, а какого-то утробного воя.

Генерал достал из нагрудного кармана плоский мобильник и что-то гневно затрындел в него по-испански, искоса поглядывая за мной.

В скором времени бегом примчалась медсестра. За ней смешно подпрыгивал магистр Купер. Совместными усилиями они меня слегка успокоили. Хотя я еще порывался подвывать.

Потом прибежал какой-то военный в красном берете; с макушки берета свисал зеленый шнур с массивной кистью на конце. Этот головной убор снова ввел меня в состояние ритмичного содрогания организма, потому что смеяться я уже больше не мог. Никак. Даже выть.

Военный принес с собой пластиковую «полторашку» минеральной воды «Перье» и бумажные стаканчики на всю компанию.

Врачи пытались меня этой водой отпоить.

Вода была теплой и слабо газированной, должного эффекта не давала. Лишь заливалась за пластиковую чашку филадельфийского воротника. Но мне уже было все равно. Давно меня так никто не веселил. С тех пор как в археологической экспедиции мы с Лебедевым-Зиновьевым договаривались о терминах.

Успокоить меня им удалось где-то на пятой минуте. Спасли, в общем, от сладкой смерти. Еще бы чуть-чуть — и все. Аллесс. Что у них тут на Новой Земле вместо рая?

Но медсестра все равно метнулась в корпус и притащила оттуда горсть таблеток, которые они с Купером скормили мне, практически изнасиловав мою тушку.

Отдышался я и смотрю, как местная медицина вокруг меня квохчет, шестеря перед большим начальником, и снова меня стало на «хи-хи» пробивать. Уже от самой ситуации. То эти медики меня всячески третируют, то сами же стелятся до полной потери самоуважения. Да, городская власть тут, наверное, не хухры-мухры. И госпиталь, судя по всему, несколько зависим от кортесов в финансировании, несмотря на частный статус.

Пора успокаиваться и доить генерала на информацию, раз устроил он мне такой «разрыв шаблона», что сам в изумлении.

Налил себе в «экологический» стаканчик «дрессированной» водички и накатил.

И повторил.

И закрепил третьей порцией. Или рацией. Вроде как для людей положен рацион, а для лошадей — порцион. Или наоборот?

Когда организм пришел в относительный порядок, то первым делом я закурил испанскую сигаретку и попросил медперсонал оставить нас одних, так как для того, чтобы присутствовать при нашей беседе, у них нет соответствующей подписки.

— Какой подписки? — искренне возмутился Лусиано.

Медсестра благоразумно промолчала.

— Вот именно, — поддержал меня генерал, — если вы даже не знаете о существовании подписки о неразглашении на такую информацию, то вам тут, извините, не место. А мы еще с доктором Волынски не договорили.

— Никогда не думала, что государственные секреты могут быть такими смешными, — уронила медсестра.

— Секреты бывают разными, — ответил я ей с апломбом.

Когда недовольные медики удалились в корпус, я сказал, глядя в честные глаза генерала:

— Предупреждать же надо! Или подготавливать человека к такой новости. Что бы вы делали, Паулино, если бы я тут от смеха помер?

Генерал только развел руками. То есть рукой. Но жест ему был привычный еще до потери левой конечности. Сразу видно.

— Вы, генерал, поступили как в старом еврейском анекдоте. Попал Абрамович в Одессе под поезд. Насмерть. Послали Мойшу рассказать об этом жене погибшего, но предупредили, чтобы он не сразу ей об этом объявлял — у женщины больное сердце, — а к этой новости ее плавно подготовил. Стучит Мойша в дверь и кричит: «Здесь живет вдова Абрамович?» — Та открывает с возмущением: «Какая вдова? У меня муж есть!» Тут Мойша сует ей под нос комбинацию из трех пальцев, — я для наглядности продемонстрировал фигу, — и радостно заявляет: «Вот твой муж! Иди на вокзал куски собирать».

Вроде в пересказе на английский язык у меня получилось донести смак одесского юмора.

— Какой умник изобрел такую формулировку про гламурных киллеров? — спросил я, когда генерал, в свою очередь, отсмеялся.

— Кажется, это была инициатива какого-то офицера из Французского легиона. А его поддержал англичанин, который со своими «томми» явился к шапочному разбору, когда уже все закончилось. Вот и вставили под их напором эту формулировку в итоговый документ. Но вам же лучше, так как появилась отвлекающая альтернатива обвинению вас в дорожном разбое.

Генерал снова стал набивать трубку.

— Давайте угадаю с трех раз, что Орден именно на это и повелся.

— А вот и не угадали, — произнес Паулино, зажимая трубку зубами, — Орден как раз в это не поверил. Со стороны Ордена как раз прозвучала версия, что это вы сами напали на бандитов. Причем оба раза. Со стороны орденских представителей сквозило желание вас самих объявить дорожными бандитами и примерно наказать. Мисс Майлз с русской базы Ордена, когда докладывала о вашем поведении в день прибытия на Новую Землю, прямо это не заявляла, но пару толстых намеков на это в аудиторию вбросила.

— Это они своего офицера так отмазывали. Давайте угадаю?

Генерал разрешающе кивнул.

— Они еще не знали, что один из напавших на нас в горах остался жив. И не имели его показаний, — предположил я.

— Почти угадали. — Генерал пыхнул ароматным дымом. — Но это не главное. Дело все в том, что Ордену очень не понравилось, что Европейский Союз спланировал всю операцию без привлечения орденских структур. И патрульному батальону Ордена задача была поставлена императивно, без согласований: ваше место — от сих до сих, исполнять. Диспозиция такая-то. Подчиняетесь координатору Бригитте Ширмер. Их просто приперли к стенке, и они не смогли отказаться от участия в этой операции без потери лица. Тем более что их же территорию наиболее активно обшаривали.

— А то, что их не допустили к планированию конкретных действий, им объяснили участием в нападении действующего орденского офицера? — предположил я.

— Именно так. Вы хорошо просчитываете варианты, — похвалил меня генерал.

— Поработали бы вы с мое на выборах, — усмехнулся я покровительственно.

Некоторое время мы курили молча.

Потом генерал выбил трубку и спросил:

— Хотите знать, когда окончательно отказались от идеи, что ваши девочки — глубоко законспирированные киллеры?

— Тоже мне секрет Полишинеля, — усмехнулся я. — Сержанта Доннермана допросили, как он давал им военную подготовку частным образом. Так?

— Да, — не стал отпираться Паулино. — Только вот случилось это только на четвертый день, потому как он был со своей группой в пампасах — банды гонял. А до того много копий было сломано по этому поводу.

— Просмотр фильма «Ее звали Никита» не устраивали? — съехидничал я.

— Нет, до этого не дошло. Хотя французы с орденцами успели сцепиться на предмет — какой именно вариант смотреть нужно: голливудский или французский.

— Весело у вас операция проходила.

— Это в штабе было весело, — генерал резко посуровел, — а на местах правоохранительные силы Евросоюза потеряли пять человек тяжелоранеными и Орден одного патрульного убитым. Как понимаете, царапины и ушибы в статистику не входят. И один «хамви» у Ордена бандиты гранатой подорвали.

— Паулино, вот как на духу скажите, что бы было, если бы мы этих орденских псевдопатрульных первыми застрелили? До того, как они ворвались в автобус?

— Думаю, Орден бы долго и тягомотно расследовал убийство своего офицера. С давлением на кортесы и алькальдов обоих городов. Непременно требовал бы вашей крови. И офицер этот оказался бы действующим и на службе. А на дороге он просто хотел передать вам привет и указать нужное направление.

— И в итоге плясать бы мне с пеньковой тетушкой?

— Отнюдь, — возразил Паулино. — Все решал бы городской суд присяжных. А Орден тут не очень любят. Так что возможны были бы самые разнообразные варианты.

Тут снова притащилась медсестра с заявкой, что секреты секретами, а обед для больных — по расписанию.

— И это даже не обсуждается, — рявкнула она напоследок.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 2 число 6 месяца, воскресенье, 15:05.

Пообедать по-человечески в госпитальном камбузе с другими ходячими больными медики мне так и не дали. Скорее всего, из вредности и мелкой мстительности. Даже Антоненкову, «дежурную по мне» на сегодня, они ко мне не допустили, пока меня лежащим на кровати с ложечки кормили все те же госпитальные карги с птицеподобными головными уборами. Те самые любительницы промокать мои губы мокрой тряпкой после каждой ложечки. Брр…

После обеда карги усиленно настаивали на угощении меня «уткой», но тут я окончательно взбунтовался и, пользуясь тем, что привязать к кровати меня забыли, убежал в общественный гальюн. Подумать спокойно и покурить не торопясь, с наслаждением.

Гребаная жизнь! Никакой самостоятельности. Мотают меня все кому не лень, как дерьмо в проруби. Пора ломать этот график. Не фига меня тут втемную разыгрывать и в свои шпионские игры вплетать. Мне всего-то надо спокойно с девчатами доехать до Одессы. И все остальное побоку.

Когда сидишь в позе роденовского «Мыслителя», то и мысли приходят правильные. Пусть даже сидишь на унитазе.

Вернулся в кубрик, правда, все такой же злой.

Лег на шконку и буркнул Гале:

— Чем развлекать меня будешь, ненаглядная?

— Так еще же не ночь, — обернулась девушка на дверь, — и персонал постоянно бегает.

— Кто о чем, а путана — о секасе. Как вшивый про баню, — констатировал с тоской создавшуюся ситуацию.

— Что-то ты сегодня, Жора, больно ласковый… — промолвила девушка.

Смотрю, а Антоненкова-то обиделась.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 2 число 6 месяца, воскресенье, 15:14.

Сияющая доктор Балестерос заскочила меня проведать перед уходом из госпиталя. Кивнув Антоненковой — «сеньорита», она тут же совершила рутинный медическо-магический ритуал с оттягиванием мне века, осмотром вытянутого языка, втыкания в многострадальный анус градусника; эт сетера, эт сетера, эт сетера…

— В общем, неплохо, — вынесла вердикт медицина, когда закончила надо мной издеваться. — На ужин пойдешь своими ножками. Главное, ложку мимо рта не пронеси, — смеется.

— С алькальдом все хорошо? — подмигиваю.

Мария улыбается загадочно, потом слегка кивает головой, не произнеся ни слова. Что ж, умному — достаточно.

Напоследок, окинув ревнивым глазом Антоненкову, поправила на мне филадельфийский воротник, незаметно ласково погладив мне щеку.

— Когда я увижу Наташу Синевич? — поинтересовался, пока есть такая возможность. — Ведь я уже ходячий.

С доктора благостность как рукой сняли.

— Она еще лежачая, — возразила мне посуровевшая Мария. — Ей свидания противопоказаны.

— Но девочки же ее навещают? — спалил я свой гарем.

— Свидание с ними не приведет к такому резкому эмоциональному скачку у раненой, как с тобой, — отрезала Мария. — Рано еще, Хорхе. Когда будет можно, я скажу.

И ушла, раздраженно подергивая своим роскошным задом, как недовольная кошка хвостом. Впрочем, по имени она меня впервые назвала.

Проводив Балестерос взглядом до двери, перевел зенки на Галю.

А та мне показала язык и обозвала:

— Кобель.

— Ты сама сегодня у Наташки была? — спросил Антоненкову, не обращая внимания на ее ревнивый наезд.

— Была.

— И что там?

— Нормально все для ее состояния.

И опять замолкла.

— Галь, с тебя что, клещами сведения тянуть? — стал я раздражаться.

Ну и денек. Мало меня сегодня допрашивали, теперь сам вот как гестаповец партизанку раскалываю. На пустом месте, блин.

— Привет тебе передавала, — буркнула Галя. — Спрашивает о твоем здоровье, заботится о тебе, а ты тут амуры с докторицами крутишь. — И смотрит осуждающе.

— Это не я с ней, а она со мной крутит, — попробовал я оправдаться.

— Прям! — воскликнула Антоненкова. — А то я не видела, как ты на ее зад пялишься.

— Как пялюсь?

— С вожделением. Вот.

Обвинительный вердикт, однако. Пора тему менять.

— Ты так и не ответила: как там Наташа?

Дожать ее надо обязательно, а то так на шею сядут, не скинешь.

— Не достоин ты такой хорошей девчонки, — неожиданно выдала Галина осуждающе.

— Накажу! — пригрозил.

— А что ты мне сделаешь? — Голос девушки стал решительным. — В Виго оставишь? Так я сама с твоего автобуса тут соскочу с превеликим удовольствием. Меня тут в обиду не дадут. А на твою защиту, Жорик, надежды мало. Сам еле живой остался. Да и видала я в гробу эту Одессу. — Тут Галя осеклась и добавила другим тоном: — Кстати, это вполне реальная перспектива — увидеть эту Одессу из гроба. — И отвернулась от меня к окну.

Помолчали взачутке, штампуя новорожденных милиционеров. Этих самых, которые «казадорес» местные.

— Понятно все… — протянул я фразу, нарушив молчание. — Ты там с кирасирами целуешься, а тебя около меня сидеть заставляют. Облом-с.

И хихикнул так подленько.

— Роза… сука! — воскликнула вскочившая на ноги Антоненкова, обманутая в лучших чувствах.

— Брось. Просто Роза была первой из гарема у меня на дежурстве.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 2 число 6 месяца, воскресенье, 21:04.

— Жора, после того как ты организовал свадьбу Кати с Биллом, ты нам всем подарил сказку и надежду. Даже не так: Надежду, с большой буквы. Мы путаны, Жорик, и у нас свой фольклор имеется. Из уст в уста поколениями пересказываем мы байки, как еще в советские времена европейские санитары[43] женились на наших товарках и увозили их в Европу. В красивую и сытую жизнь с кучей колбасы и доступных модных шмоток. И красивые образованные девушки с хорошим знанием иностранных языков добровольно шли на панель, потому что больше просто негде было познакомиться с иностранцем из свободного мира. Это была единственная для них возможность свалить из совка в край своей мечты. Где можно быть женщиной, а не товарищем. Но те времена закончились с крушением коммунизма, как раз тогда, когда я пошла в школу. Теперь это только легенды и мифы ночной Москвы. А жизнь совсем другая пошла.

Галя вынула из кармана пачку тонких сигарет неизвестного мне сорта и прикурила от одноразовой зажигалки, которые я оптом закупил на китайской Базе Ордена.

— Ты вроде не куришь? — удивился я.

— Закуришь тут. — Она выпустила кверху тонкую струйку табачного дыма.

— Окно тогда открой, а то завтра мне за запах в кубрике прилетит нехило.

Галина встала и открыла окно. В кубрик моментально ворвался ласковый бриз с Залива. Антоненкова осталась курить у окна. Через несколько затяжек она продолжила «дозволенные речи»:

— А теперь — никакой романтики и никаких перспектив. Да и клиент с Европы пошел совсем другой. Европейские санитары перевелись как класс, остались только сексуальные туристы. Ни одна из нас… Ни одна! Понимаешь? Ни одна не верила, что есть на свете нормальные мужики. Что кого-то из них можно просто любить — без денег, без расчета, что он вытащит тебя из этой грязи! Ты пообещал нам второй шанс. Мы все равно тебе не поверили. Свадьба Кати нас потрясла. Больше всего тем, что это была свадьба по большой любви, а не продажа живого товара. Это чудо Господне. Преображение души. Вот тогда мы все уверовали в то, что второй шанс — не мифический, а реальный. Когда ты в Портсмуте отказался обслужить Дюлекан в ее гаремную очередь только потому, что выбрал Наташку, она ревела всю ночь, а мы радовались, потому что увидели перспективу свою не только на панели.

— Не пойму, о какой панели ты говоришь?

— О той, что ждала каждую из нас через год-два-три. Эскорт гребет всех, кто подходит по внешним данным, но не все в нем задерживаются. Стать гетерой так же тяжело, как и доктором наук. Большинство из нас — просто путаны. А у тех карьера одна: сверху — вниз. Ты Кончиц вспомни. Ее с панели подняли в наш бизнес, но она так и осталась в душе дешевой проституткой. Так что в эскорте ей время оставалось до первой жалобы клиента. Потом опять на Ленинградку.

Я тоже достал сигареты, но пока не прикуривал.

Слушал.

Думал.

— Мы все ждали, — продолжала Галина, вминая бычок в импровизированную из бумажного стаканчика пепельницу, — когда ты из нас свой бордель сформируешь.

Я попытался возразить, но Антоненкова только взмахнула рукой, типа — увянь.

— Знаю. Слышала, что ты говорил. Все слышали, но никто… Никто! Никто из нас тебе не верил. Особенно когда разобрались, что на этой гребаной Новой Земле бордельный бизнес — это четверть экономики. Поэтому и к гаремной очереди тебя приучили, чтобы хоть так отдалить жуткую перспективу.

— Не пойму я тебя, — наконец-то я вставил свои пять копеек, — зачем ты мне все это рассказываешь? Наташку я ни на кого менять не собираюсь. Приедем в Одессу, и мы там поженимся. Это уже решено.

— Вот, вот… — покачала головой Галя. — Но ты один, а нас много. Женишься ты на Наташке — и бросишь нас, как кутят на одесском бульваре. Сами, мол, зарабатывайте свой полтинник экю на обед и ужин. А чем мы умеем зарабатывать? Только передком. Не на завод же нам идти, в самом деле. Пахать там за орден Сутулого третьей степени с закруткой на спине…

— Вы все девочки взрослые, половозрелые, юридически дееспособные. — Я смотрел Антоненковой прямо в ее красивые глаза. — Мое дело — довезти вас до места, где все говорят на родном языке, а дальше все сами решите и сами за себя в ответе. Захотите на панель — никто препятствовать не будет. Но это будет ВАШЕ желание и ВАШ выбор. Так что не надо мне тут Сонечку Мармеладову изображать. Ты сама в эскорт пошла не потому, что тебе жрать было нечего при папе-олигархе.

— Да не олигарх мой отец, — возмутилась Антоненкова, — он на заводе инженером хрячит на настоящих олигархов. Это по сравнению с другими он зарабатывает много, но он далеко не богач, и у него еще дети есть. Маленькие. И выкинуть с завода его могут в любую секунду.

Галина снова закурила тонкую сигарету, больше похожую на соломинку.

— Отпусти меня, — наконец она подобралась к главной теме разговора.

— Куда?

— На завод, млять! — в сердцах крикнула девушка.

— На какой завод? — не понял я таких переходов.

— На валлийский.

— Чем он лучше демидовского?

— Там нет Тристана, — выдохнула девушка слова пополам с сигаретным дымом.

Я сначала не понял, про кого это она талдычит, а потом осенило: это же лэрд, лейтенант кирасир, с которым она, как насплетничала Роза, целовалась взасос на перевале.

— Влюбилась?

— Влюбилась. Я что, не человек? Уже и влюбиться не могу?

— А он?

— Хрен его знает. Но хочет он меня как из пушки. Когда бандитов гоняли на броневике, то я из пулемета стреляла, а он мне в это время титьки мял в башне броневика. А потом в той же башне целовались, как гимназисты.

— Так ты ему еще не дала? — изумился я своей догадке, захохотав.

— Дашь тут, — с обидой произнесла Галина, — как же. В поле негде, да и солдаты вокруг, а в доме, где нас поселили, нам отвели просто гинекей[44] на втором этаже, а кирасир поселили на первом.

— А ему подняться к тебе по лестнице влом? — улыбнулся я ехидно.

— Не влом, да гоняют с нее, — ответила Галя. — На лестнице дежурят местные седые дедки с двустволками и никого к нам наверх не пропускают. Блюдут, так сказать, нашу мораль, раз уж нравственности не осталось.

— Ладно, — засмеялся я, — женю я тебя на кирасире. Только с двумя условиями. Надо сделать так, чтобы они нас сопроводили со всей бронетехникой хотя бы до Нью-Рино. И… — поднял я палец вверх, — до свадьбы ему не давать. Он должен жениться на «Звезде Зорана», а не на инструментальщице с завода ферросплавов.

— На инженере, — обиделась Антоненкова, поправляя меня.

— Какая разница, — отбрил я ее, — тут важен статус. Статус в ЕГО окружении. Как «Звезда Зорана», ты принята при дворе князя наравне с лэрдом, чего никогда не будет, стань ты хоть главным инженером металлургического завода.

— Какие ты дашь гарантии? — вспыхнула девушка глазами.

— Никаких гарантий, только возможности и вероятность. Но в случае с заводом в Портсмуте и таких-то нет. Договорились? — протянул я ей ладонь.

— Договорились. — Галя схватила мою руку. — Жорик, что тебе сделать? Ты же только шею сломал, но не член…

— Проводи меня к Наташе.

— Значит, отпускаешь, — улыбнулась девушка.

Просто сияет чему-то такому внутренне своему.

— А кто вас не отпускает? — Это я уже зло ворчу. — Я что-то об этом говорил? Условия ставил? Или кого-то уже не отпустил куда?

— А зачем говорить, Жора. Все по умолчанию и так знают, что вход в блатную компанию рубль, а выход — десять. Я готова тебе заплатить за выход.

— Вот и отведи меня ночью к Наташке. Это и будет твоя плата.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 1:25.

Специального отделения реанимации со зверской охраной в этом сефардском госпитале не было. Просто отдельное помещение на первом этаже. И мы с Антоненковой вполне свободно спустились по лестнице и проскользнули гулким коридором. Ночная смена медичек, как водится, спала на дежурстве, но не на постах в коридоре, как на нашей родине, а где-то зашхерились так, что ни одной карги не видно.

Ночной госпиталь казался пустым и несколько зловещим.

Я и Галя — как два привидения, бесшумно летящие в ночи. Она в белом халате, а я в светлой пижамке смешной с дурацким филадельфийским воротником на голове.

Так и добрались до помещения, в котором содержали любимую, никого не перепугав.

Сквозь тюль штор полная луна неплохо освещала просторный кубрик, в котором посередине на одинокой кровати лежала в забытьи Наташа. Вид у нее был — краше в гроб кладут. Сердце моментально свело судорогой от жалости и любви. Встал у кровати на колени, но так и не решился нарушить ее сон, хотя очень хотелось прикоснуться к любимой. Но сон — лекарство. Это я уже на себе понял. И отдернул руку.

Понятливая Антоненкова сказала на ухо шепотом:

— Ладно, ты тут побудь, а я в коридоре на шухере постою.

И исчезла.

А я в это время осознавал, какой глубокий смысл скрывается в простом русском слове «ненаглядная». Это действительно та женщина, на которую наглядеться не можешь. Сколько ни смотри. В любом виде.

А выглядела Синевич даже не болезненно, а очень плохо. За несколько суток успела исхудать до фарфорового лица с огромными тенями под веками. Ее красиво очерченные губы были обметаны коркой. В левую руку воткнута капельница. На правой — локоть забинтован. От тех же капельниц, наверное. Грудь и плечи — в бинтах.

На шее трогательно билась жилка.

Так и стоял на коленях и любовался Наташей в неверном лунном свете, словно подглядывал. А по щеке покатилась слезинка счастья, что жива она, и это главное. Остальное вылечим. Доктора тут хорошие, слава богу. Мне осталось только тихо помолиться за здравие любимой, но я ни одной молитвы, кроме «Отче наш», не помнил до конца, а у многих и начала не ведал. Просто попросил Всевышнего сохранить ее мне. Пространно так просил, сбиваясь и путаясь в словах. Что-то обещал ему даже в обмен.

И еще увидел, что Наташка моя и баронесса Наталия Васильевна из моих видений — просто сестры-близнецы.

А тут…

Колонна шла, нещадно пыля по сухой грунтовке. Грунтозацепы «студебеккеров» перемолотили песок не в пыль даже, а в пудру, прах земной настолько, что дымка белесая висела над степной дорогой.

Бойцы сидели в кузове тесно, сжимая в руках судаевские автоматы. Сидоры поскидывали под лавки. Каски сняли, подставив потные головы набегающему теплому потоку воздуха, который хоть как-то охлаждал их распаренные тела.

Мы с Наташкой стояли в самом начале кузова, подставив свои тела набегающему ветру. Одной рукой я облокотился на кабину американского грузовика, а другой обнимал ее за плечи. Думал, что в головной машине нам еще неплохо, а вот последующим в колонне этой пылью на зубах только и скрипеть. Вообще-то мое командирское место — в кабине. Но тогда бы я не смог обниматься с этой красивой девчонкой.

Заметил, что у Наташки пилотка к волосам прикреплена парой «невидимок». «Хитро, — подумал, — не сдует». Хотя мне на бритый череп никакие заколки не помогут. Только и осталось, что распялить пилотку на голове до состояния и вида «женский половой член», как ругает бойцов за такое ношение пилоток мой старшина Хидербеков.

Наташка запрокинула головку на мой мятый погон и потребовала.

— Поцелуй!

— Неудобно как-то. Бойцы смотрят.

— А пусть завидуют, — мстительно произнесла девушка.

— Наташ, они и так уже все на зависть изошли, — попробовал я ее урезонить. — Дразнить-то зачем? Нам с ними в бой идти.

— Трус, — заявила девушка, отворачиваясь.

Однако и не сбрасывает мою руку со своего плеча. Не все потеряно.

Я скосил взгляд на левую сторону груди, где позвякивали две мои медали «За отвагу».

Вроде нет, не трус.

Мимо колонны, подняв высокий шлейф пыли, промчался бежевый «мерседес»-кабриолет и остановился, обогнав нас на полкилометра.

Из легковушки вышел офицер и остановил колонну. Приказал вывезти нашу машину на обочину, а остальным продолжать движение. Я узнал этого офицера. Да и кто в бригаде не знает начальника особого отдела…

В «мерседесе» кроме водителя остались сидеть автоматчик с ППШ в руках и очкастый майор — начальник штаба бригады.

Начальник особого отдела кричать с земли не стал, а самолично влез к нам в кузов «студера».

Я представился, приложив ладонь к пилотке:

— Командир разведроты старший лейтенант Волынский.

Услышал ответ:

— Начальник особого отдела бригады капитан Носатов.

Ритуал. Хотя мы прекрасно друг друга знали. После каждого поиска за линией фронта он каждого моего бойца лично допрашивал: что да как.

Мазнул, скотина, липким взглядом по Наташкиной фигуре, которую не портила ушитая ею военная форма.

— Слушай приказ, старлей, — перевел на меня взгляд особист. — Откомандировать бойца…

Он повернулся к Наташке и спросил, понизив голос:

— Как твоя фамилия?

— Ефрейтор Синевич, — звонко ответила девушка.

— Откомандировать ефрейтора Синевич в распоряжение штаба бригады, — это уже он мне.

Я человек военный. Приказ этой суки рваной выполнить обязан. Устав! Потом хоть Сталину жалуйся. Хоть Берии.

Вскинул руку к пилотке.

— Слушаюсь.

— Ты так, да? — тихо прошипела девушка, внезапно на меня обидевшись. — И пойду…

Капитан спрыгнул на дорогу. Помог соскочить Наташке, подхватив ее под ребра.

Бойцы подали ей сверху ее автомат и сидор.

А я стоял и смотрел, как особист умелым ловеласом открывает перед Наташкой дверь «мерседеса» и усаживает ее рядом с майором.

И такая тоска поселилась в груди: зачем мы тогда революцию делали, если все на свете осталось по-старому? Тягает барин крестьянку — так у него на то право первой ночи. И нет на земле справедливости. Тогда почему именно мне стыдно сейчас смотреть в глаза бойцам?

С досады громко стукнул рукояткой автомата по крыше кабины и крикнул с надрывом шоферу:

— Что стоишь, как контуженая вошь?! Догоняй колонну!

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 6:22.

Проснулся в холодном поту и перекрестился лежа. Слава богу, это всего лишь ночной кошмар.

И снова упал в объятия Морфея. Какие-то некачественные объятия. Не сон, а так — забытье тревожное.

Потому что я очень боялся увидеть снова этот кошмар.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 10:00.

— Не ожидала от тебя, Хорхе, такого наглого нарушения режима, — упрекнула доктор Мария Балестерос, снова облачая меня в филадельфийский воротник после осмотра. Еще раз посмотрела на просвет новый рентгеновский снимок моей шеи, хмыкнула и добавила: — Ты здоров, как бык перед корридой. Все. Собирайся. В госпитале тебе больше делать нечего. Разве что чужое место занимать.

Встала и пошла к выходу.

В дверях обернулась и сказала уже мягче:

— Не забудь заглянуть в мой кабинет за выпиской из истории болезни. Пригодится.

Обижена на меня доктор Мария за то, что ночью к Наташке бегал. А что на завтраке бузу устроил, отказавшись от навязчивого сервиса местных санитарок, это уже довесок. Ибо не фиг.

Когда я ночью молился около Наташи, откуда-то прискакала Анфиса, которая дежурила у нее:

— А че, Жора, ты без света-то тут сидишь?

И включила настольную лампу, сдвинув ее так, чтобы яркий свет не попадал на Наташкины веки, но было уже поздно.

Наташка неожиданно проснулась. Распахнула свои длиннющие ресницы. Увидела меня — и глаза сразу засияли звездчатыми сапфирами. И губы ее, непроизвольно распялившись в глупой улыбке, хрипло прошептали:

— Жорик, любый мой…

Приподняла руку, которую я тут же схватил в свои ладони.

— Все хорошо уже, милая. Я же рядом с тобой, — сказал я, целуя ее ладонь.

По Наташкиным вискам покатились горошины крупных слез.

Она всхлипнула и сказала:

— Не смотри на меня. Я страшная. Ты разлюбишь меня такую. — И повторила, возвысив голос почти до истерического крика. — Не смотри на меня! Не смотри на меня!! Не смотри на меня!!!

На ее крик мигом набежали госпитальные карги и незнакомая мне медсестра, которые пинками выпихнули меня из Наташкиного кубрика, что-то раздраженно крича в полный голос на языке, которого я не знаю.

А потом мне приснился кошмар.

Сейчас вообще гонят из госпиталя, и свиданок с Наташкой не дают.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 12:00.

Собрался на выписку я достаточно быстро. Сестра-хозяйка в подвальном помещении госпиталя выдала мне под роспись, что у нее значилось в перечне моего имущества. Беглая проверка показала, что все вроде бы на месте, в том числе и лламовский кольт с запасными магазинами в подсумках. И патроны все на месте. Впрочем, меня сюда и доставили вертолетом только с тем, что было на мне. Все остальное в автобусе осталось.

Там же в подвале я и переоделся, сдав обратно веселенькую пижамку и тапочки. Противно было надевать нестираные заскорузлые носки, но что поделать — стиркой моего тряпья тут никто не озадачился. Как засунули их в ботинки, так они там все это время и лежали, ароматизируя окружающее пространство.

Документы и деньги, что нашли в моих карманах врачи, выдали по отдельному списку. Не стал даже вспоминать, сколько наличности у меня тогда с собой было. Все равно основная касса у Ингеборге на руках. А мои личные деньги за самой малостью — это электронная запись на айдишке. Рассовал, что выдали, снова по карманам вместе с золотой зажигалкой трофейной, носовыми платками, сигаретами и медицинским жгутом с индпакетом.

— Оружие наденьте так, чтобы все его видели, — посоветовала сестра-хозяйка, подавая мне мой маленький «шмайсер» в кобуре для ношения на щиколотке. Эк, это я про него забыл. Незачет.

Низенькая, худенькая, жгуче чернявая женщина лет сорока пяти, с бледной кожей, в белом халате и простой косынке, завязанной узлом на затылке. Совсем не похожа она на сестер-хозяек из русских больниц. Там они все больше тучностью берут. И повышенными тонами голоса при общении с больными и их родственниками.

— На скрытое ношение оружия в Виго требуется особая лицензия от оружейной комиссии кортесов, — добавила она, видя мое некоторое недоумение.

Что ж, будем хвастаться окружающим костяной рукоятью кольта, а «шмайсер» придется нести в руках. Иначе не получается. Даже сумки никакой нет.

— Спасибо, что предупредили.

— Не за что. Вот еще бумага. Распишитесь в ней, что ознакомлены с тем, что ваша сумка изъята коррехидором без досмотра и описи.

Расписываясь, спросил:

— Как эта сумка выглядела?

— Небольшая такая, плоская, с ремнем через плечо. Кожаная. Коричневая.

Понятно. Полевую сумку с меня коррехидор слямзил вместе со всеми бумагами от «погорельцев». Так я с ними и не ознакомился.

Видя мою озадаченную рожу, сестра-хозяйка извинилась, оправдываясь:

— Кто я, чтобы препятствовать коррехидору? Все, что смогла, — так это заставить его написать такую бумагу.

— Спасибо, — на автомате проговорил я, думая…

Впрочем, ни о чем не думая. Слишком мало информации, чтобы о чем-либо продуктивно думать.

— Если хотите хороший совет, — снова высказалась женщина, — то сходите в церковь, поставьте свечу своему ангелу-хранителю. За чудесное спасение.

И она перекрестилась ладонью по-католически.

— А как у вас решается вопрос подчинения католиков Новой Земли папе римскому со Старой Земли? — Мне это действительно стало интересно, как они это делают, если отсюда обратного хода нет.

— Пока никак, — охотно ответила сестра-хозяйка. — Идут долгие споры. Но, как говорят, все равно никакой связи с Ватиканом никто не имеет. Поэтому живем, как первые христиане — общинами, сами выбирая себе епископов.

Она снова перекрестилась.

— А апостольское правило о том, что в граде должен быть только один епископ, соблюдается?

— Неуклонно. Всеми сестринскими церквями.

Важная информация. Надо расширить знания.

— А кто входит в список сестринских церквей?

— Апостольская католическая церковь, англиканская, ортодоксальная и греко-католическая. Последних очень мало, зато они самые буйные. Через месяц в Кадисе собирается второй сестринский собор Новой Земли. Святые отцы будут вырабатывать общий канон для христиан Новой Земли. На первом соборе в Паланге этого не получилось. До драки между святыми отцами дошло, — женщина снова перекрестилась, — прости, Господи, им этот грех. Ножками от стульев дрались. На улице. Стыд-то какой… святые отцы… — Женщина горестно покачала головой.

— А что постановил первый собор? Или вообще никаких решений не было принято?

— На первом сестринском соборе утвердили общий для всех Никейский Символ Веры и решили, что каждый добрый христианин может принимать требы, исповедоваться и причащаться у любого священника сестринских церквей. И молиться в любом их храме. Но дальше не пошло.

— Давно это было?

— Пять лет назад.

— Русские земли принимали участие в соборе?

— Только священники из Московского протектората. Протекторат Русской армии больше с протестантами путается.

Вот это интересный штришок. Надо зарубочку на памяти сделать, потому что «это „ж-ж-ж“ — неспроста». Но я подумаю об этом потом. Сейчас же спросил другое:

— Много храмов в Виго?

— Пока один, возле городского кладбища. Базилика Санта Марии де ла Крус.

Она снова перекрестилась, потом перекрестила меня. На это раз — даже поцеловав свою руку, которой являла знамение.

Простившись с этой милой женщиной, я устремился на выход из подвала, где под сводчатыми потолками гулко отдавался стук моих грубых ботинок по каменной плитке.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 12:51.

— Вот выписка из истории болезни. Храни ее. Если у тебя будут ухудшения, она поможет врачам разобрать что к чему и не исследовать твой организм с самого начала.

Доктор Мария положила на стол довольно пухлую папку, из которой торчали углы рентгеновских снимков.

— Спасибо вам всем, что не дали мне умереть, — посмотрел я в черные глаза доктора Балестерос. — Я этого никогда не забуду. Хотя не скажу, что пребывание в вашем госпитале было для меня приятным.

— Спасибо, это так эфемерно, — произнесла Мария, лукаво улыбаясь и добавляя к папке пластиковый пакет с ручками.

— Вроде как за наше лечение уже заплатили городские кортесы? Я не ошибся? — Это я про эфемерность намекнул: типа, что взяток давать не буду.

— Нет, не ошибся. Заплатили даже де Охеда за ее препараты. Дорого.

— «Поляну» готов накрыть в любом ресторане по вашему выбору. Рад буду видеть там вас, сеньора Купера и сеньориту де Охеда.

— Что такое «polyana»? — переспросила врачиха.

— Стол с угощениями по-русски. На ваш выбор, — пояснил я.

— Хорошо. Завтра в двадцать часов в ресторане «Ладино». Легко найдешь его в районе рыбного порта. В этом городе каждый знает, где он. Это самое старинное заведение тут. Еще с пятого года, когда Виго больше напоминал бандитский шалман, нежели цивилизованное место.

— Столик заранее заказывать нужно?

— Это я возьму на себя.

— Спасибо.

— Нет. Одной орально-акустической благодарностью ты не обойдешься. Я — материалистка.

Тут вот даже я со своим философским образованием уперся в терминологический тупик.

— Подойди ко мне и поцелуй своего доктора, несносный мальчишка, — строго сказала «Просто Мария».

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 13:45.

Жара вокруг растекалась уже ощутимая. На солнце — так вообще ужас. Хорошо, что в этом городишке по средиземноморской традиции много мест отведено для искусственной тени. Галереи вдоль тротуаров, портики в маленьких скверах, да и просто натянутые тряпичные маркизы над окнами первых этажей. Иначе бы я сдох по дороге от теплового удара. Как сидел я за рулем «путанабуса» без головного убора, так и привезли мою тушку в госпиталь.

Магазинчик, где можно было купить что-то типа малороссийского брыля из соломы, нашелся только через полчаса пешего хода. Где меня сначала отпоили соком со льдом. Потом предложили на выбор массу головных уборов. Я выбрал что подешевле из того, что налезло на этот дурацкий филадельфийский воротник. Вот уж идиотская конструкция: вокруг головы и шеи жестко закреплено, а макушка оставлена голой для вентиляции. И это для моей-то лысины? Прямо под полуденное солнце? Наверное, поэтому с меня и за сок денег не взяли. Пожалели болезного, вынужденного носить такую дрянь на голове.

Та же добродушная тетушка, что торговалась со мной на ломаном английском по шляпному вопросу, и объяснила мне, дураку, что я ушел совсем в другую сторону от нужного адреса. Никогда не страдал географическим кретинизмом, а тут — на тебе. Но раньше меня и головой об каменную дорогу не роняли.

Так что придется привыкать к себе новому. Точнее — апгрейдному. Не человек, а перс[45] какой-то. Знать бы еще, кто меня играет?

Дали мне еще апельсинового сока со льдом, посадили под потолочный вентилятор и вызвали для меня по телефону моторикшу, отдельно спросив, есть ли у меня пять экю на него или мне их одолжить.

Хорошие тут люди живут. Душевные. Почти как русские. Хотя на прилавке «хауду»[46] держат. Вполне себе открыто.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 14:12.

Город я особо не разглядел, точнее — даже не рассматривал его внимательно оттого, что состояние мое после кондиционированного госпиталя на этой жаре было такое, что не до любопытства совсем. Хотя общее впечатление вынес. Отличается он и от Порто-Франко, и от Портсмута. В лучшую сторону. Особенно чистотой. И разнообразием архитектуры. Ничего типового. Но рассмотрим все это потом. Нам не к спеху.

Местный моторикша — это просто трехколесный итальянский мотороллер типа советского «Муравья», только с тентом на тонких стойках и комфортабельным двухместным сиденьем позади таксиста. И небольшой грузовой площадкой позади сидений. Водитель оказался вовсе даже не азиатом, а вполне себе блондинистым парнем североевропейской внешности; правда, с растаманской прической. И хорошим английским языком. Он попытался по ходу подработать еще и гидом, но я обломал это его намерение, так как особого любопытства не ощущал.

Хотелось быстрее попасть под крышу от этого злого солнца и залезть под холодный душ. А потом попить холодного пива. С рыбкой от мамаши Фишен. Чтобы не думать вообще ни о чем. Иначе буду до бесконечности строить варианты, как выворачиваться из ситуации с докторицей.

С одной стороны, я на Наташке вроде как женат и должен блюсти верность ей.

С другой стороны, та же Наташка никакой ревности к гарему, по крайней мере пока, не проявляла.

Доктор Мария, конечно, очень знойная, да и как женщина просто роскошная, и вызывает во мне совершенно определенную физиологическую реакцию; но и только. И вообще — если женщина хочет, то мужчина обязан. Что мне и продемонстрировали недавно. Императивно.

А в принципе какая разница, чем врачам взятку давать: деньгами или членом? Чтобы они Наташку нормально на ноги поставили.

Ой, а что будет, если весь гарем разом разревнуется и на дерьмо изойдет?..

Мама, роди меня обратно!

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 15:00.

Холодный душ — это такое счастье в здешнем климате, что себе и представить в другое время трудно. Хотя пришлось ждать пяток минут, пока потеплевшая вода с труб пробежит.

Просто стоял, а с меня вода стекала. Без этого идиотского филадельфийского воротника.

Пока теплая водичка шла, она весь шампунь с меня смыла.

А потом холодненькая. Уже просто для кайфа.

Но для того, чтобы испытать это кайф, пришлось как следует прободаться.

Для начала меня не пускал дальше калитки тупой кирасир с коротким автоматом в руках, заявив, что за доктором Волынски машина давно ушла и пешком он явиться сам никак не мог. Даже айдишка моя не помогла. Отбились они тут у меня от рук, пока я в больничках прохлаждался. Совсем нюх потеряли.

Потребовал поставить предо мной Тристана, хоть из-под земли.

Но лэрд, оказывается, также уехал за мной. Той же машиной.

— Связь с лейтенантом, — приказал командирским голосом, — иначе ваши действия буду рассматривать как захват чужого имущества.

— Какого имущества? — неподдельно возмутился кирасир.

— За твоей спиной во дворе стоит МОЙ автобус. Этого достаточно, чтобы обратить внимание коррехидора, который, в отличие от тебя, знает меня в лицо.

На мой крик вышел капрал, у которого с собой был мобильник. Он любезно согласился позвонить лейтенанту.

Все эти валлийские красные рожи в воротах были мне незнакомы. Но судя по тому, что лэрд, командующий ими, остался тот же самый, сменился только рядовой состав. Охрана называется, твою маман!

В общем, во двор пробился.

Кирасир построил.

Обширный двор. Машин шесть спокойно поставить можно. Кроме моего автобуса, на этом дворе стоял еще четырехколесный пулеметный броневик, похожий на французский «Панар», но меньше по размеру. С несоизмеримо большой башней по отношению к пропорциям корпуса.

— Это чье производство? — спросил я капрала, который так и ходил за мной как приклеенный, кивнув на броник.

— Наше, — ответил он с гордостью. — Валлийское. Платформа — «Унимог» четыреста одиннадцатый. Четыре на четыре. Из-за ленточки. А бронекапсула и башня уже в Портсмуте склепаны вручную. В башне — авиационная пушка двадцать миллиметров и пулемет Калашникова танковый. Экипаж — четыре человека. Можно еще курсовой пулемет ставить при надобности.

— А что такой кургузенький?

— Так горы у нас. Квадратная платформа лучше всего будет.

— И как он в бою?

— Пока никто не жалуется.

— А если по нему крупняком садануть?

— Да по любому бронику крупняком садануть — развалится. Не танк. Но для патрулирования — самое оно.

Дом, к которому мы подошли, поражал капитальностью. Сложили его из крупных известняковых кубиков, по цвету и фактуре напоминающих альменский камень из Крыма. Штукатурить стены даже не пытались: видимо, сам камень строителям нравился, судя по тому, как аккуратно были промазаны растворные швы между блоками.

Два этажа, поражающих высотой. Каждый не меньше трех с половиной метров. Окна, как повсеместно водится на Новой Земле, забраны в деревянные жалюзи, окрашенные в синий цвет.

Крыша черепичная, рыжая.

Вокруг дома — галерея гульбищем на деревянных столбах, которые поддерживали балконы второго этажа. Крыльцо, точнее просто вход в дом, утоплено за линию стен, и на этом месте устроено что-то типа веранды. По крайней мере плетеная мебель наличествовала. Гульбище и веранда выложены грубой каменной плиткой из песчаника.

Подойдя к веранде, капрал сказал, вынимая сигареты:

— Ваша комната — на втором этаже направо, дальняя. Дверь торцом в коридор. По крайней мере именно туда сносили ваши вещи и оружие.

И смотрит на меня с какой-то хитринкой в глазах.

— Ванна, душ? — спросил я об актуальном и насущном.

— На первом этаже целый комплекс рядом с кухней. На втором ничего такого нет. Устраивайтесь. Не буду вам мешать.

Сказав это, капрал оккупировал кресло-качалку, одновременно прикуривая сигару.

— Хорошо здесь. Мне нравится такая служба. Жаль что только всего на три дня.

— А потом что? — спросил я, оборачиваясь от дверей.

— Потом нас сменят. Один лейтенант тут на постоянной вахте. Хорошо быть аристократом, — подмигнул мне капрал.

За входной дверью, солидной такой, дубовой, с филенками, сразу располагался холл, напомнивший мне австралийский сериал про магнатов майнинга. Он простирался до окон на противоположной стене. Большой длинный стол на коротких ножках по центру. И вокруг него три дивана бежевой кожи. По краям — удлиненные. С торца — укороченные. На стыках диванов квадратные столики с лампами, стилизованными под вазы с абажурами. Над столом низко висела красивая люстра цветного стекла.

Направо шли двери, такие же капитальные, как и входная.

Слева — лестница на второй этаж темного дерева. И за ней также двери.

На лестнице, на площадке между пролетами, опустив ноги на ступеньки, сидели два небритых дедка. Один совсем седой, второй — соль с перцем. Оба были заняты очень увлекательным делом. Передавая друг другу козий мех, они на вытянутых руках сжимали его и пускали себе в рот струю темно-красной жидкости. Судя по аромату, это было вино.

На меня они не обращали никакого внимания, до тех пор пока я не вступил на лестницу.

На втором шаге я увидел в их руках вместо бурдюка неведомо откуда взявшиеся лупары.[47]

Сразу четыре ствола не менее десятого калибра смотрели мне в лицо.

И дедки что-то лопочут при этом гневно на неведомом мне языке, из которого я понял только слово «коррехидор».

На угрожающий ор дедков со второго этажа спустилась Ингеборге.

Увидела меня и с радостным криком: «Жорик, тебя уже выпустили!» растолкала престарелых баярдов лестницы и, буквально пролетев на лестничным маршем, повисла у меня на шее.

— Осторожно! — прикрикнул я, подхватывая девушку под ребра. — Шея только-только срослась.

— Ой, извини, — отпрянула Инга, впрочем, не снимая рук с моих плеч. — Ты, наверное, голодный? И как тебя теперь целовать с такой штукой на голове? Фу! Пошли лучше, присядем. Тут такие удобные диваны!

И повела меня за руку.

Когда мы умастились на диванах в холле, я поинтересовался:

— А это что за дедки с ружьями?

— О-о-о… — Ингеборге закатила глаза под брови. — Ты не поверишь, но эта наша охрана из местной Гражданской гвардии, которая нас охраняет от охраняющих нас валлийских кирасир. Вот как-то так. — И заливисто засмеялась, откидываясь на спинку дивана.

— Как у вас тут все сложно.

— Лучше бы им спасибо сказал, что оберегают твой гарем от сексуальных посягательств кирасирского спермотоксикоза. Они вообще как жеребцы стоялые. Видишь на потолке черные точки? Это дедки стреляли, когда в первую ночь кирасиры попытались на второй этаж попасть.

— Эти алконавты? — показал я пальцем на старичье, которое, попрятав ружья, снова принялось за бурдюк с вином.

— Ну, не эти, но такие же, — пожала плечами Ингеборге. — Впрочем, кирасирам хватило одного раза. Больше на второй этаж они не лезут. Вот и тебя не пустили, потому как у них строгий приказ не пускать туда никого из мужчин. Сами-то они давно гладиаторы.

— Какие гладиаторы?

Ингеборге лукаво улыбнулась, проверяя, действительно ли я этого не знаю или опять прикалываюсь.

— Ну-у-у… такие, которые баб только гладить могут, — смеется. — Ты так и не сказал насчет еды. Готовить? Чего самому хочется?

— А где все? Что-то дом пустой, — оглядел я внутреннее пространство.

— Все кто где. Анфиса и Галя в госпитале дежурят. Альфия с Булькой спят перед дежурством. У остальных — шопинг под охраной кирасир. А я сегодня по дому отдыхаю.

— Кирасир много?

— Где-то десяток, не считая лейтенанта, который тут уже «прописался». Остальных не запомнить, они часто меняются. Ты так и не сказал: что будешь есть?

— Я бы сначала помылся, — признался я в страстном желании.

— Душ, джакузи? — осведомилась девушка.

— Душ. Только вот чистые вещи мои — не знаю где. А наверх эти мафиози не пускают. Вроде там моя комната, как капрал сказал.

— Капрал устроил тебе сюрприз с нашей охраной и теперь втихомолку хихикает над тобой. А на стариков только слово коррехидора действует. Даже я невластна над ними, хотя они и признали мое старшинство в доме.

— Умный человек тут коррехидор, — оценил я.

— Да. Не откажешь ему в оригинальности мышления, — поддержала меня Ингеборге.

— Так как с чистым бельем? — спросил я о насущном.

— Я тебе халат дам махровый, — ответила бравая баталерша. — Есть тут один большой-большой. И полотенца махровые. Пока будешь мыться, я вызвоню коррехидора — он оставил нам свою визитку. Там и разберемся с твоими вещами.

— Ну, хоть так, — согласился я с ней. — Где тут душ?

Ингеборге отвела меня к душевым кабинкам за ручку, как маленького.

Помогла снять этот чертов филадельфийский воротник, надоевший уже хуже горькой редьки.

Раздела, намылила и, поставив под струи воды в одной из трех кабинок, ушла. Даже не приставала.

Хорошо-то как под холодной водичкой.

Наслаждение.

Кайф.

Плежа!

Но пора выходить и посылать кого-то за пивом. Чтоб совсем…

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 16:10.

К приезду коррехидора Ингеборге разобралась с моими шмотками, даже погладить успела, и встречал я его одетый, как в первый день своего пребывания на Новой Земле. То есть скромно, но фирменно и дорого.

Пиво, как оказалось, запасено валлийскими кирасирами в должном количестве и ассортименте, как и копченая рыба от мамаши Фишен. Это все они с собой привезли в количестве даже большем, чем требовалось для их собственного потребления. Так что моя мечта на сегодня сбылась. Всегда бы так.

Коррехидор охотно разделил со мной и Ингеборге плебейскую трапезу. Но чую, что не столько в пиве и рыбе было дело, сколько в том, чтобы показать охранному старичью, что он со мной на короткой ноге. Забегая вперед, скажу, что меня после его короткой речи эти баярды сразу стали пускать наверх.

К этому времени и Тристан подъехал, привезя Антоненкову из госпиталя. А капрал, в свою очередь, увез туда Бульку с Альфией менять Анфису на дежурстве около Наташки.

В общем, жизнь кипела, и рыба кончалась. В основном это я оторвался после больничной диеты.

Коррехидор ничего нового про бандитов, которые по наши души, нам не сообщил, кроме того, что он упустил Кончиц с Урыльник. Слишком поздно ушел запрос. Их уже отпустили. И из Порто-Франко они исчезли. Причем как «потерпевшим» им снова выдали по тысяче экю и новые айдишки. Коррехидору же обещали выслать копии всех материалов ближайшим почтовым самолетом.

Случайно в разговоре выяснилось, что сам сеньор Мануэль Гутьеррес Мельядо — сын эмигрантов в Советский Союз во время гражданской войны в Испании, из так называемых испанских детей. И родился в столице СССР. Но увезли его обратно в Барселону из Москвы, когда он был еще в нежном возрасте, вскоре после смерти Франко. Поэтому русским языком он не владеет, не то что его старший брат, который успел побывать в советских пионерах и прославиться на всю Таганку как отвязный хулиган. Но все равно он нам земляк, чем гордится. И старый Новый год в его семье всегда справляли.

Душевно посидели.

Под отбытие коррехидора задал я ему насущные вопросы:

— Сеньор Мануэль, у меня оружие нечищеное, но запечатанное в сумках. Как мне быть?

— Есть два выхода. Первый — съездить на стрельбище к «милисианос рэкете казадорес». Второй — попросить пломбир у лейтенанта кирасир. У него всегда с собой. Я это знаю.

— И еще, сеньор: сколько мне готовить денег за аренду этого дома и за охрану?

— Нисколько, — пожал плечами коррехидор, — вы проходите по программе защиты свидетелей. В первую очередь от Ордена.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 3 число 6 месяца, понедельник, 26:13.

Остатний день прошел в хлопотах по перебиранию всего накопившегося барахла. Как отрядного, так и своего. Быстро, однако, человек им обрастает. Меня взять, к примеру. Три недели назад попал только с тем, что на мне, а вот поди ж ты — без автобуса уже и передвигаться не могу.

Отобрал оружие на завтрашнюю пристрелку. Все же я решил посетить местное стрельбище — навыки восстановить. Ага, которых не было. Но надо стремиться к большему, чем то, что дала природа. Тут это вам не там. Тут это как зубы чистить.

Заодно и сравнить пукалки между собой. Тоже занятие, раз уж тут надолго тормознулись.

К тому же оружия у меня прибавилось. Вернувшиеся с шопинга таежницы отозвали меня в сторонку и втихую всучили мне никелированный люгер. Приятный такой гражданский парабеллум калибра 7,65 мм. Выпуска 1932 года. И щечки у него необычные — из серебра. С чернением и гравированными дубовыми листьями. В дорогой коробке полированного палисандра, выложенной изнутри темно-красным бархатом. А на нем — сам пистолет, два магазина к нему, принадлежность для чистки, масленка и шестнадцать патронов.

— Ты у нас такое любишь, — улыбаются, — а нам, снайперам, блескучее вредно иметь.

— Где взяли-то такой раритет?

— Там уже нет, — ответила Дюлекан, намекая на загадочность.

— В бардачке «Лапландера» лежал, в полевой сумке, — добавила Бисянка, обламывая кокетку Комлеву в лучших чувствах.

Вот же характер у девчонок — мало того что они мне жизнь спасли, так еще мне же и подарки делают. Теперь надо думать, чем отдариваться.

— А сами-то как?

— У нас наганы есть, проверенные в деле, — гордо заявила Дюлекан.

— И попка крепче любой кофемолки, — засмеялась Таня.

— А если серьезно, — Дюля выпятила нижнюю губу, — помог бы ты нам, Жорик, трофеи сбыть.

— Все?

— Не-э-э… Машину мы себе обязательно оставим — она классная, как специально для охоты сделанная. Но у нас там еще три винтовки немецких и четыре пистолета больших и тяжелых. Совсем ненужных.

Пришлось пообещать выделить для этого время. Заодно и у себя пересмотреть в трофеях, что там есть ненужного.

Спать отбился рано, на всякий пожарный заперев дверь в комнату.

Думаете, помогло?

Щаз-з-з!

Ингеборге на правах домоправительницы имела у себя запасные ключи от всех дверей.

Разбудила, спросив:

— Еще помнишь, что ты мой должник, милый?

— Ну… — промычал я спросонья, — даже два раза.

— Вот я пришла стребовать с тебя этот долг.

И стала неторопливо расстегивать пуговички на халате.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 9:25.

Утро начали с посещения оружейного магазина в центре города.

Один кирасир остался при машине. Второй вошел вместе с нами в торговую точку и, не отсвечивая, скромно ошивался возле выхода. Впрочем, следя именно за нами, не глазея на железки. Охранял, не баклуши бил.

Что вам об этом магазине сказать? Если видели один оружейный магазин, то вы видели их все во всем мире. Разница только в размерах и уровне дополнительного сервиса. Этот по размеру был средним, но два зала в нем имелись: «Зал стволов» и «Зал боеприпасов». И мастерская по тюнингу оружия. Называлось все это великолепие «У Франко», если верить вывеске на улице. На мой вкус, такое название больше подходит пивному залу, чем оружейному лабазу.

К тому же эта торговая точка была оборудована очень морозоустойчивым хозяином — температура стараниями активно жрущего электричество кондиционера не поднималась выше семнадцати градусов Цельсия. Это при том, что на улице — все тридцать. А вот хозяин магазина в этой холодрыге просто цвел махровым цветом и отлично себя чувствовал. Сразу припомнился «Паспорт» Данелии, где еврей из Омска в Израиловке жил в промышленном холодильнике.

Вот и ошарашил я его первым вопросом: часом, не из Сибири ли он родом?

Оказался сеньор Франко уроженцем Балеарских островов, но жару все равно не любит. С детства.

Все в мире одинаково, что в том, что в этом. В Москве владельцы магазинов зимой устраивают глобальное потепление климата, заставляя персонал ходить в тонких корпоративных майках. А то, что покупатели при этом обливаются потом в шубах и дубленках, то их это не колышет, как и то, что такой покупатель и лишний раз в их магазин нос не сунет, а значит, и не купит что-то. И если он все же сдуру придет, то пробудет в магазине минимально возможное время, что тоже не отражается положительно на росте продаж. Странные люди: теряют прибыль на продажах телевизоров, а на майках экономят.

Я быстро спихнул владельцу лабаза, практически не торгуясь, трофейные немецкие винтовки по четыреста пятьдесят экю, а пистолеты «Беретта-92F» — по триста двадцать. Нормальная цена за секонд-хенд. Без патронов, естественно, их я заранее выгреб еще дома. Патроны тут — вторая валюта. А выручку пусть таежницы сами между собой делят. Я ее в отдельный карман положу.

Прежде чем продать пистолеты, предложил Ингеборге выбрать себе один из них.

— Не пожалеешь, американцы из-за «беретты» даже от легендарного кольта отказались.

Но та в ответ вынула из кобуры большой «радом», покачала на ладони, похвалилась и спрятала обратно.

— Откуда дровишки?

— Доннерман презентовал. Сказал, что это мой боевой трофей с албанца, — гордо ответила девушка. — Так что менять я его ни на что не буду.

— Ну как хочешь.

А сам подумал: надо же, «а мы и не знали!».

Но этот польский пистолет навел меня на мысль по поводу отдарка таежницам за парабеллум. Да такая клевая идея родилась, что они просто не смогут отказаться. Ни в каком случае.

— Сеньор Франко, — обратил я на себя внимание продавца, — в вашей мастерской можно сделать накладную табличку на рукоятку пистолета?

— Подарочную?

— Наградную.

— Серебряную?

— Обязательно.

— Какой пистолет?

— А вот это вы мне сами и посоветуйте. Нужно два пистолета. Одинаковых. Требования: малый вес, большая емкость магазина, надежность и калибр с хорошим останавливающим действием.

— Для женщины? — переспросил меня Франко.

— Почему вы подумали про женщин?

— Малый вес? Кстати, не хотите советский «Макаров»? Правда, там емкость магазина всего восемь патронов, но зато надежность выше всяческих похвал и вес небольшой. Я недорого отдам. По сотне всего: — И добавил, подняв палец к потолку: — Новые.

— Нет, сеньор, хоть я и русский, но предпочту что-то более пафосное по дизайну. Тем более для подарка.

— С какой суммой вы готовы расстаться? — откровенно проявил Франко свой интерес.

— Думаю, что по пять сотен за одну штуку не будет много, — озвучил я минимальную цену.

Мне и большей суммы для Тани и Дюли не жалко, но если я не поторгуюсь, то потеряю лицо в глазах продавца.

— Вы походите пока, посмотрите по витринам, может, что еще приобретете, — выдал Франко. — А я отлучусь в подсобку, поищу там, что вам может подойти.

Отсутствовал он минут двенадцать-пятнадцать, а мы это время убили на исследование патронного предложения. Демидовск и тут рулит. Бьет всех ценой.

Франко появился в торговом зале, просто лучась от счастья.

— Вот, сеньор, то, что вам нужно, и рукоятки деревянные. На резину очень трудно было бы прикреплять таблички. А тут прямо на щечки получится. И смотреться будет красиво. На какую щечку будем табличку ставить?

— На левую, — ответил я, беря в руки один из вороненых близнецов, подкидывая его на ладони, проверяя на вес.

Неплохо. Очень неплохо. Не тяжелее «макарки».

— Почему на левую? Ее же не будет видно при ношении, — озадачился продавец.

— Зато не будет демаскировать блеском на задании, — выдал я ему свой резон, припомнив, что мне таежницы трындели про «блескучее».

Продавец взял второй пистолет и, выщелкнув магазин, показал мне, какой тот толстый, рассчитанный на двухрядное расположение патронов.

— Тринадцать зарядов, — проговорил Франко с придыханием. — Патрон девять миллиметров. «Браунинг курц». Вес всего шестьсот сорок грамм. Это точно то, что вам нужно. Пистолет, который будет легче, при таком боекомплекте вы нигде не найдете.

Я внимательно рассмотрел оружие. Размером с ладонь, не более семнадцати сантиметров длиной. Щечки деревянные — гладкие, без рифления, закрепленные двумя винтами.

— Накладки на рукоять выполнены из груши, — подсказал услужливо продавец, глядя, на что именно я обращаю внимание. — Серебряная пластинка на них будет смотреться очень нарядно. Кстати, вам пластинка нужна овальная или прямоугольником?

— Призмой. Косым прямоугольником, если так можно. У нас традиция такая, — выдал я свои предпочтения.

— Все можно, — ответил Франко, скосив глаз на Ингеборге.

Та с интересом вертела в руках второго «близнеца».

— «Пьетро Беретта M-84FS», — прочитал я надпись на затворе. — Калибр девять миллиметров. Сделано в Италии.

— Обратите внимание, сеньор, что при рамке из легких сплавов отдача и подброс у этой модели очень небольшие, и попадать из него в цель легко. В Европе многие полицейские выбирают этот пистолет для скрытого ношения.

— Уговорили. Сколько?

— Восемьсот тридцать экю вместе с двумя запасными магазинами и набором для чистки. За один, — и смотрит тихо, боясь спугнуть.

— Прибавьте к этому тактическую кобуру «плечо-бедро», почи к запасным магазинам и по сотне фирменных патронов. И гравировку табличек не забудьте сюда приплюсовать. — Вот так вот, знай наших.

Франко потыкал пальцем по большому офисному калькулятору и вывел итог:

— Тысяча двадцать три экю за один в вашем комплекте. — Посмотрел в мои глаза и добавил: — Но я вам дам скидку. Две тысячи за все. Если условия вам подходят, то пишите на бумаге, что именно мы должны гравировать на табличках.

Я взял у него листок бумаги и ручку и тут же на прилавке, высунув от усердия кончик языка, придерживаясь строгого шрифта для штихеля, начертал крупными буквами:

«Снайперу Татьяне Бисянке за спасение отряда „Факел“ от рук дорожных бандитов 35.05.22.

Старшина Г. Д. Волынский».

И тут же сотворил копию, но с именем Дюлекан Комлевой. Осмотрел еще раз оба листочка и остался доволен своей работой. Все же неплохо нас учили в интернате при Третьяковской галерее.

— Это какой язык? — спросил Франко.

— Русский, — ответил я. — Буквы — кириллица.

— Что здесь написано? — полюбопытствовал хозяин оружейного лабаза.

Я перевел на английский.

— Так это именно те девочки, которые в горах на ноль помножили банду во главе с офицером Ордена? — восхищенно вопрошал оружейник, широко раскрыв карие глаза.

— Они самые, — гордо ответила Ингеборге, догадавшись уже обо всем, — «Звезды Зорана». Эти пистолеты — им награда.

— Тогда с вас, сеньор, всего тысяча шестьсот экю. — Франко покачал головой как китайский болванчик. — Все остальное — в подарок им от старины Франко. Только покажите мне их. Я порву календарь и повешу их фото здесь над кассой.

С этими словами он вытащил из-под прилавка почтовую бандероль с календарем, разрывая ее обертку из крафта прямо на ходу.

Мы указали ему фотографии Дюлекан и Тани.

Ингеборге обуял приступ скромности, и на свою страницу в календаре она не стала обращать внимание владельца оружейного лабаза.

— Когда будет все готово? — спросил я о своем, насущном.

— Сегодня в шестнадцать часов можете забирать свой заказ, — заверил нас Франко.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 10:42.

Стрельбище «милисианос рэкете казадорес» располагалось за городской чертой Виго, совсем неподалеку от КПП — в пределах прямой видимости караула, и напоминало вытянутый прямоугольник, по периметру озелененный тремя рядами широколиственных деревьев. Вряд ли для безопасности гуляющих по окрестным полям, скорее всего — для шумопоглощения звуков стрельбы.

Дальней от города узкой стороной стрельбище утыкалось в небольшую горку. Именно там и соорудили пулеуловители для стрельбы на большие дистанции.

Окопы для постановщиков мишеней зигзагом перечеркивали это поле поперек через каждые сто метров.

А с другого торца расчетного километра для удобства стреляющей публики соорудили столы со столбами и навесом, крытым камышом. Или чем-то типа камыша. Стульями желающих обеспечили. А с правого края этого ряда для любителей были устроены лежки. Также под тенью. Все для удобства и комфорта.

А как же иначе? Для всех, кроме самих «милисианос», стрельбище было платным, хотя и небольно било по карману: три экю за вход — и можешь развлекаться стрельбой хоть целый день. Но вот если вышел за ворота, то вход обратно снова стоил также три экю. А большая бесплатная стоянка для автомобилей находилась как раз за оплаченным периметром.

Все остальные платные услуги шли по графе «дополнительный сервис». Прокат разнообразного оружия, очков и наушников. Услуги инструктора, кому необходимо. Процветала также продажа патронов всех доступных калибров, с наценкой в десять процентов по сравнению с магазином в городе.

Даже бар с напитками и пиццей функционировал. И столики под большими зонтами с рекламой сигарет «Конкиста» не пустовали.

Справа, ближе к дороге, в углу периметра буквой «Г» стояло одноэтажное административное здание.

Слева от основного полигона, в отдельной выгородке и за отдельные деньги «милисианос» устроили пистолетный тир длиной полста метров. С обеих сторон его огораживал двухметровый забор из толстых досок, а с торца — мощная стена склада с песочной засыпкой. Все пространство до цейхгауза было уставлено и увешано на разных расстояниях круглыми или квадратными, совершенно разного размера металлическими пластинами, и никаких тебе бумажных мишеней. Попал — услышал мелодичный звон. Не попал — не услышал.

В начале пистолетного тира, как и положено в жарких странах, — обязательный навес со столами и перегородками.

А вот отдельного бара там не было.

Буквально в воротах стрельбища мы столкнулись с генерал-капитаном «милисианос рэкете казадорес» Паулино-Эрменхильдо Теодуло Баамонде. Во, запомнил я, однако, с первого раза! Тот радушно меня поприветствовал, чинно поцеловал руку Ингеборге, поинтересовался целью визита в его хозяйство и лично повел нас в пистолетный тир, куда нас пустили совершенно бесплатно. Еще бы, с таким-то блатом!

Как только на крытом рубеже я вывалил на столик из оструганных некрашеных досок свою коллекцию пистолетов, так сразу удостоился поощрительного присвиста генерала:

— Сеньор Хорхе, этот арсенал вы со Старой Земли притащили? Наверное, военный музей ограбили, прежде чем сигануть за «ленточку»?

— Что я, маньяк железячный, что ли? — ответил я невозмутимо. — Это все, кроме наганов, — трофеи местные. Частью — с албанцев, частью — с дорожных бандитов. А этот — с офицера Ордена, — показал я парабеллум.

— Вы страшный человек, Хорхе. Вам этого еще не говорили?

— Нет. Всегда только указывали, что нельзя быть таким красивым и обаятельным.

— Подтверждаю, — втерлась в наш разговор Ингеборге, посмеиваясь.

Сеньор Паулино только головой покачал:

— Вы, русские, похожи на басков. Те тоже очень милые в быту люди, но попробуй встань поперек их пути…

Да, коллекция короткоствола, которая началась у меня с никелированного нагана, купленного мною три недели назад на русской Базе Ордена за двадцать экю, уже поражала воображение. Даже мое.

Первым с поясной кобуры переместился на стол лламовский никелированный кольт.[48]

Затем из сумки я вытащил его удлиненного собрата — закастомизированный вусмерть трофей с «копченого» Вахи.

Укладывая все в аккуратный рядок, положил на стол ГШ-18,[49] снятый с вора в законе.

Вслед за ним явил народу блеск никелированных поверхностей «маузера С-712».[50]

Потом уложил оба албанских «глока».[51] Которые я просто забыл толкнуть оружейнику вместе с 92-ми «береттами».[52] Смотрелись они на фоне блеска никеля просто бедными родственниками.

Следующими девайсами этой выставки стали оба моих нагана.

«Лахти».[53]

«Вальтер ППК».[54]

Никелированный парабеллум.[55]

И напоследок — маленький «шмайсер».[56]

Позорный ТТ, снятый с грузина, доставать не стал. А «Байкал-441»[57] остался у Наташи.

Ингеборге глядела, глядела на мои манипуляции, потом не удержалась, и вынула из кобуры свой «радом»[58] и положила рядом на стол.

— Внушает, — констатировал генерал. — Это все ваши трофеи?

— Кроме наганов и испанского кольта. Еще четыре «беретты» мы сегодня сдали в оружейный магазин «У Франко». А так это еще не все наши трофеи с трех банд.

— Солидно, — оценил генерал наши трофеи. Потом попросил: — Выщелкни мне один патрончик из магазина, — и протянул ГШ-18, который перед этим с любопытством повертел в руке.

Я выполнил его просьбу.

Тот внимательно рассмотрел патрон, похмыкал и наконец сказал:

— Ты собираешься этим стрелять в тире?

— Ну да…

В принципе патронов у меня достаточно. Да и здесь они не дефицит, насколько я знаю. Любых калибров.

— Тогда тебе проще будет кидаться золотыми монетами в унитаз, — покачал головой главный «милисианос». — Ты когда-нибудь слышал про такую вещь, как практические патроны?

— Нет.

— Откуда ты такой здесь взялся?

— Из агентства паблик релейшнз «АйвиЛи» в староземельной Москве, где трудился креативным директором. Хорошо жил и неплохо зарабатывал, — пробило меня на ностальгию.

— Это оттуда у тебя такие привычки стрелять дорогими патронами вместо дешевых? Понты такие русские?

— Да нет у меня никаких привычек, не сформировались еще, — попытался я оправдаться от непонятного для меня наезда. — Если не считать последних трех недель, то я пятнадцать лет оружия в руки не брал.

— Тем более тренироваться тебе надо регулярно, — наставительно заявил генерал. — И не боевые же патроны на тренировки тратить. Особенно такие, — подбросил он патрон в руке.

— А чем отличается практический патрон от боевого? — Это опять Ингеборге влезла в мужской разговор.

— Пулей, — просветил нас генерал. — Пуля — самое технологически сложное изделие в патроне и самое дорогое. Особенно такая, — продемонстрировал он нам головку пули того патрона, который держал в руке.

— Иголка какая-то торчит из нее, — пожала плечами Ингеборге.

— Это сердечник, который пробивает любой бронежилет, — наставительно сказал генерал. — Такими пулями вы мне все гонги тут продырявите. Они даже не для армии делаются, а для спецслужб. И стоит такая пуля по деньгам в десять раз дороже практической, которая из прессованных железных опилок сделана. В этой же и сердечник из особого ферросплава, и тело свинцовое, и оболочка из цветного металла. И все это надо было сделать точно, на специальных станках, чтобы никуда ничего не косило и не влияло на баллистику. Это не опилки штамповать, где самая сложная операция — это плакировка. В общем, Хорхе, если хочешь быстро разориться, то стреляй спецбоеприпасом и ни о чем не думай.

И видя мой «разрыв шаблона», скомандовал:

— Быстро — по одному патрону каждого вида вот сюда клади, — поднял он с земли пустую картонную коробку из-под патронов, ставя ее на стол.

Затем оглянулся, кого-то выискивая. Нашел и замаячил рукой.

К нам рысцой подбежал молодой «казадор», вставая по стойке смирно перед генералом.

Сеньор Паулино принял у меня коробочку, куда я положил по одному патрончику каждого имеющегося у нас калибра, и приказал молодому «казадору»:

— Игнасио, принеси нам по коробке практических патронов каждого вида, который здесь есть. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Пока он бегает, ты, Хорхе, освободи нам по одному магазину для каждого пистолета.

И вот тут Ингеборге затеребила меня за рукав, клянча по-русски:

— Жорик, спроси этого Пашку, пожалста, что эти его испанские менты делают с козой, а то я от любопытства уже сейчас просто лопну.

— Какой козой? — не понял я.

А у нее, видимо, уже засвербило.

— Но они же «Козудорес» называются. Коз они, что ли, дерут? Как «альпинисты» с Кавказа?

— Сама спроси.

— Мне неудобно как-то, — замялась литовка, — все же я женщина где-то.

— Хорошо, — согласился я. — Но потом ты его спросишь: как он умудряется управляться с пистолетом одной рукой? Мне такое спрашивать точно неудобно.

— О чем вы там так увлеченно шепчетесь? — вклинился в наш разговор генерал, улыбаясь одним усом.

— Да вот, Паулино, сеньорита очень заинтересовалась, что вы там такое делаете с козой?

— Какой козой? — не понял меня собеседник.

— Вы же называетесь «Los Cazadores». А по-русски слово «Coza» означает животное козу. А вот «дорес» несколько созвучно с русским словом «drat». Вот Ингеборге и интересуется, что вы такое интересное с этой козой делаете, что вас так дразнят.

Я ожидал, что меня сейчас покроют позором и нехорошими словами, однако генерал всего лишь рассмеялся.

— Странные лингвистические выверты приходят в хорошенькие молоденькие головки, — он даже набежавшую от смеха слезинку смахнул пальцем из уголков глаз, — спасибо, порадовали. Я теперь проштрафившихся подчиненных именно так журить буду. А вообще испанское слово «казадорес» по-английски означает охотника, меткого стрелка, егеря, если хотите. В девятнадцатом веке в испанской армии было восемнадцать отдельных батальонов «казадорес», и они считались элитными частями. А в Гражданскую войну так назывались особые группы милиции «рэкете» в Стране басков и Наварре, которые воевали на стороне Франко, потому что все они были «карлистами»[59] и надеялись, что каудильо вернет в страну короля. А тут… — он слегка задумался, видимо, прикидывая, как лучше перевести все это нам на английский язык, — поначалу это звучало как «охотники за головами». Группы, которые работали по поиску бандитов за вознаграждение от наших городов или Ордена.

Слегка озадаченная Ингеборге тут же выбила свое смущение новым вопросом; клин, как говорится, клином…

— А как вам удается стрелять с одной рукой?

— Элементарно, — ответил ей генерал. — Беру револьвер и стреляю.

— Нет, это понятно, — Ингеборге закусила от досады уголок губы, — а вот как вы при этом перезаряжаетесь?

Ни слова не говоря, генерал вышел на позицию. Слегка сдвинул кобуру к пряжке пояса. Быстро выхватил из нее здоровенный револьвер и без остановки произвел шесть выстрелов.

В ответ ему откликнулось мелодичным металлическим звоном шесть гонгов-мишеней.

Потом, придерживая большим пальцем защелку рамы револьвера, он просто стукнул стволом оружия себе по ляжке. Рамка преломилась, и автоматический экстрактор выкинул на землю пустые гильзы.

Переломленный револьвер генерал привычно засунул себе стволом за пояс и по одному патрону с патронташа на том же поясе зарядил опустевший барабан.

Затем вынул револьвер и резко вздернул кистью так, что рамка револьвера со вкусным щелчком встала на место.

И снова генерал сделал шесть выстрелов.

И снова генералу мелодично откликнулось шесть гонгов.

— Вот так где-то… — пояснил генерал свои действия девушке. — Но с другими системами так не получается.

Было заметно, что он горд собой.

Ингеборге стояла в восхищении, чуть челюсть не уронив.

Я тоже пребывал в некотором ступоре. Большинство инвалидов могут только скулить по поводу утраченных возможностей. А тут…

— Это у вас русский «смит-вессон»? — кивнул я на большой никелированный револьвер в его руке.

— Нет, — отрицательно мотнул головой генерал, — это испанское производство, фирмы «Орбера», модель тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года. Калибр — одиннадцать миллиметров. Сделал паузу и сознался: — Новодел, конечно. Иначе бы я не смог использовать патроны с бездымным порохом. Но изначально эти револьверы делались по точно такой же американской лицензии, как и русский «смит-вессон» калибром в четыре линии дюйма.

Тут и молодой «казадор», которого за патронами посылали, резво подскочил с кучей картонных коробочек в руках. Патроны прибыли. Как там Льву Толстому слуга докладывал? «Ваше сиятельство, пахать подано!»

Да, еще штришок: пока мы с генералом развлекались стрельбой, нас в тире никто не потревожил, хотя свободных мест на рубеже было достаточно.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 12:12.

— Нет, сеньорита, столица нашего анклава находится вообще в горах, выше Кадиса, в городке под названием Мадрид. Все по традиции. — Генерал отставил полупустой бокал со слабеньким белым вином типа рислинга, которым он нас угощал в баре стрельбища после двухчасовой разминки в пистолетном тире, и стал набивать свою трубку. — Хотя «город» — это очень громко сказано. Там и двух тысяч населения не наберется. Но это тоже имеет свою положительную окраску — меньше бюрократии. Больше забот о собственном огороде у жен чиновников. Да и климат там лучше, гораздо прохладней и комфортней, чем внизу у моря; ближе к средиземноморскому, как на Старой Земле.

Генерал прикурил от своей винтажной зажигалки. Погонял пару раз воздух в трубке, раскурил и продолжил рассказ, весь окутавшись клубами ароматного дыма:

— Вот потому там и президент испанского анклава обретается, и правительство, и департамент финансов. Остальные департаменты правительства раскиданы по Виго и Кадису. В принципе от правительства зависит только бюджет анклава и финансово-кредитная политика. Все остальное общины делают сами.

— Сколько у вас человек в подчинении? — задал давно мучивший меня вопрос.

Генерал тут же ответил:

— Две центурии[60] и отдельный взвод разведки.

— А я-то думал, что у вас в подчинении как минимум корпус, раз уж вы генерал-капитан.

Я был несколько разочарован. Но мой собеседник не унывал. И вполне себе комфортно сидел на любимом коньке.

— «Милисианос», как я уже сказал, у нас всего две роты, поэтому давать мне чин команданте[61] посчитали будет жирно. Целого батальона не набирается. Вот и придумали для этой должности звание генерал-капитан, то есть «объединяющий капитан», так как центуриями командуют просто капитаны и их командир должен быть все же хоть на полранга, но старше по званию. При этом не учли специфику «рэкете», которые специально были созданы для борьбы с дорожными бандитами и поддержания благочиния вне городов. Так что работать группами больше взвода нам приходится очень редко. Я вас разочаровал, что я ненастоящий генерал? Увы, свыше лейтенанта всех нас ждет только канцелярия центурии или командования. Я вот еще и тиром руковожу.

Приехала еще одна группа «милисианос», на входе демократично помахали руками начальнику и прошли на рубежи.

Генерал-капитан также помахал им своей единственной рукой, и вскоре из-за бара раздались частые выстрелы серьезных винтовок.

Затем он подвел черту под темой о генералах:

— Наш единственный настоящий бригадный генерал сидит в Мадриде — коз пасет особой породы, а в перерывах бумажки с места на место перекладывает. Но обзывается целым директором Департамента Испанской обороны. Ему все подчинено: и армия, и флот, и военно-воздушные силы — все два самолета.

И Паулино первый же засмеялся брошенной им шутке юмора.

Мы его поддержали. Нам сейчас палец покажи — засмеемся. Винишко уж больно вкусное.

— А чем вообще располагает испанский анклав? Из военной силы.

— Наша регулярная армия — это батальон «аутоблиндаинфантери»,[62] базируется в Кадисе. «Милисианос», подчиняющееся гражданской власти анклава, — в Виго. Гражданская гвардия подчинена коррехидорам городов, как и полиция. В Кадисе есть еще и батальон запаса для инфантерии, который по выходным регулярно проходит обязательные сборы, как национальная гвардия в США. И в случае войны их призывают, и они несут службу дома, когда постоянный батальон со всей бронетехникой отправляется на войну в составе общих военных сил ЕС. Вот этим-то батальоном и командует целый команданте.

Генерал-капитана несло. Не каждый день он, наверное, мог выступать перед такой красивой девушкой, как Ингеборге. С полным раскрытием роскошного павлиньего хвоста «латинского любовника». Да еще чтобы тебя ТАК слушали, как это умеет делать прекрасная литовка.

— Есть у нас и военно-морской флот из двух сторожевиков, гордо называемых корветами, пара речных мониторов и десантная баржа класса «река-море». И скоростные катера береговой охраны. С десяток. Баржа большая, может разом перевезти центурию с приданной техникой. Кораблями командуют «капитаны моря». А всем испанским флотом — капитан-командор «Большого залива», который есть заместитель бригадного генерала. Базируется флот в Кадисе. В Виго, точнее в акватории около Виго, только один сторожевик несет вахту посменно. А в Кадисе — и база флота мощная. А вот верфи — в Виго, где и строятся суда на сторону по заказам. В основном каботажники класса «река-море» до двух тысяч тонн. Или речные пароходы — те уже колесные. Как правило, металлический каркас, обшитый деревом. По нашему развитию пока технологии девятнадцатого века более востребованы. Правда, с современной аппаратурой навигации.

Нет, я еле сдержался, чтобы не хрюкнуть. Понимаю, что у «каждой Машки свои замашки», а у каждой страны свои традиции. Тот же Колумб назывался в Испании «адмиралом моря-океана». Но адмирал «Большого залива» — это очень по-русски слышится. Слишком сильные алкогольные аллюзии.

— А что на том берегу Рио-Бланко? — спросила Ингеборге, поощряя однорукого вояку (вот уж точно: «Я старый солдат и не знаю слов любви») на откровенность, граничащую с выдачей военной тайны.

— Здесь в Виго ходит паром через реку для колесной техники. На другом берегу — литовский анклав, а вот выше литовского анклава, севернее Южной дороги, в горах и долинах на большой территории живут басконы, васконы, гасконы, васкогадосы, эсгасконы, наваррцы и прочие эскалдунаки — Басконская федерация называется. Народ очень добродушный и гостеприимный, если только ими не командовать. Числятся они в Ордене за нашим анклавом, но с очень большой автономией. Вплоть до собственной роты горных стрелков с бронетехникой по штату, включая легкие танки «Шеридан». Держат при бригадном генерале в Мадриде в качестве офицера связи своего особого адъютанта в чине гранд-майора. Равно как и своего государственного секретаря в чине федерального гранда — при нашем президенте. Живут в основном животноводством, виноградарством и табак сажают. Скоро традиционная ярмарка в Кадисе будет, и они на нее привезут изумительные по вкусу сыры: и из козьего молока, и из овечьего, и из коровьего. Разве что из птичьего молока они сыр не делают, сеньорита.

И повернувшись ко мне, продолжил тему:

— Кстати, Хорхе, и табак для вашей любимой «Конкисты» именно они выращивают, как и мой трубочный. У всех других на Новой Земле так хорошо это пока не получается. А баски через пару лет обещают еще один сорт запустить в коммерческий оборот — «Хуан Элькано» называется.

— Кто такой Хуан Элькано? — нахмурила лобик Ингеборге.

— Сеньорита, мне стыдно за вас. — Паулино уже слегка лицедействовал в брачной игре бабуинов. — Как можно не знать того капитана, который довел до дому первую кругосветную экспедицию Магеллана после его смерти? Это все равно что Колумба не знать. Кстати, Элькано был баском. Впрочем, как и все капитаны каравелл Колумба.

— А где фасуют этот табак в сигареты? — вмешался я, спасая Ингеборге от запрессования в комплекс неполноценности интеллектом главного местного мента.

— Здесь, в Виго, — тут же откликнулся Паулино.

— А запастись ими можно? — выдал я свое затаенное еще в Порто-Франко желание. — Желательно по оптовым ценам. Не для продажи. Тильки для сэбэ. — И тут же поправился по-английски. — Исключительно для собственного потребления.

— А много надо?

— Да так… блоков сто.

— Ну вы и курите, Хорхе! Это же на два года хватит одному человеку, если считать по блоку в неделю. Здоровье надо беречь.

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Дай бог мне бы на год хватило. Ну так как?

— Надо подумать. — Генерал-капитан обхватил своей единственной ладонью свой единственный подбородок.

— Если подумаете, то я вам продам из трофеев несколько радиостанций «Харрис». Тоже по льготной цене, — начал я торг.

— «Харрис» — это интересно, — сказал Паулино. — Я дам вам записку к генеральному директору табачной фабрики. Обычно мы не продаем «Конкисту» на сторону, пока не насытим внутренний рынок, но он сделает для вас исключение. А вы подарите ему «Календарь Зорана». Он же не получал его бесплатно, как я, — смеется.

— Легко, — ответил я.

— Вот видите, как все хорошо устраивается, когда люди понимают друг друга, — многозначительно улыбнулся генерал в усы.

— А вы тут, как я посмотрю, очень влиятельный человек, — подпустил я немножко лести.

— Не совсем. Просто в табачной фабрике у меня четырнадцать процентов капитала. И я там председатель совета директоров как самый крупный акционер.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 14:30.

Наконец-то я навестил Наташу в госпитале. Правда, прорваться туда смог, только запустив вперед Ингеборге, которая все и разрулила.

Мне дали на свиданку десять минут, и ни секундой больше. Под надзором. И то хлеб.

И вот я наконец-то весь в белом гостевом халатике рассекаю по коридору первого этажа сефардского госпиталя, выдерживая направление на Наташкин кубрик. В одной руке у меня корзинка со свежими фруктами, по дороге закупленными на рынке. В другой — большая чайная роза, которую я без зазрения совести срезал через кованую решетку одного симпатичного особнячка. Также по дороге со стрельбища.

А на лице — дурацкая улыбка ребенка, который наконец-то сделал, что хотел и чего ему давно не разрешали.

Наташку о моем приходе своевременно предупредили и, думаю, держали-то меня столько времени на улице непременно для того, чтобы дать девчатам ей на лицо марафет навести. «Боевая раскраска» получилась несколько вульгарной, на мой вкус, но Наташка хоть не истерила оттого, что плохо выглядит в моих глазах.

И стул заранее поставили мне возле ее кровати.

Позаботились.

Лучше бы удалились, а то встали парадом вдоль стеночки: медсестра, очередная карга-санитарка, Ингеборге, Буля и Альфия. Ну, и фиг с вами, золотые рыбки. Это вам всем развлечение, а мне — жизнь.

Сел, улыбаясь и глядя в огромные Наташкины глаза, подсунул чайную розу ей под нос, слегка поводя цветком под ноздрями, приговаривая:

— Понюхай, чем пахнет. Узнаешь запах?

Наташа втянула воздух ноздрями и ответила неопределенно:

— Цветком и свежестью.

— Дурочка, — засмеялся я, — тобой пахнет.

Дурацкая шутка, конечно, но настроение девушке я поднял. Вон как заулыбалась во все тридцать два зуба.

— Чего пришел?

Ты гляди, на комплименты девушка нарывается, видать, действительно на поправку пошла.

Вздохнул и сказал, что думал, несмотря на зрителей у стены:

— Пришел сказать, милая, что люблю тебя. Что жду не дождусь, пока тебя отсюда выпишут. Что скучаю по тебе до того, что ты мне постоянно снишься. И еще — сказать тебе спасибо от всех нас за твой подвиг, который всех спас. Мы все твои должники.

Наташка взяла мою руку с цветком в ладошку:

— Спасибо тебе, Жорик, что не бросили меня тут одну.

— Разве можно тебя тут бросить? Окстись. Тем более одну. Ты со мной, милая, пока смерть не разлучит нас. В болезни и здравии, в богатстве и бедности.

— Что вы тут будете делать, пока я в госпитале валяюсь? — проявила Наташа интерес к нашему бытию.

— Ждать, пока ты не выздоровеешь. Без тебя никто никуда не поедет.

И смотрим друг другу в глаза.

И млеем от близости.

И хорошо нам.

Наверное, про такие минуты и говорят, что это счастье.

— Все, время, — вторглась в наше приватное пространство медсестра.

Я поднялся со стула, наклонился над девушкой и поцеловал ее в заскорузлые губы. Такие родные губы. Правда, излишне напомаженные.

И пообещал:

— Жди, завтра я снова приду.

— Буду ждать, — ответила мне Наташа, улыбаясь и с надеждой глядя мне в глаза. — Знай, я люблю тебя.

Мы снова поцеловались, и я под мрачными взглядами медперсонала вышел в коридор.

Убил бы, на фиг, кайфоломовых.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 15:15.

Обедали в симпатичном семейном ресторанчике в самом центре Виго, недалеко от госпиталя. «Gitano's radjah» назывался. Небольшом, столиков на пять, среднеевропейском семейном кабачке, без какого-либо национального колорита в интерьере. Но кормили в нем весьма прилично. И вина типа Риохи мы также усугубили по бокальчику, чтоб вкуснее было. Хорошее вино попалось, забыл только спросить официантку, местное оно уже или все же из-за «ленточки». Ну да ладно, по чеку узнаю, по выставленной цене.

Официантка была одета на контрасте со скучным интерьером оперной цыганкой. В пестрой широкой юбке до полу, белой рубахе с широкими рукавами до запястий и жилете-корсете на шнуровке спереди, кокетливо завязанной на уровне груди ослабленным узлом. С шелковой шалью на бедрах вместо передника. В черных волосах была закреплена небольшая красная роза над левым ухом. Живая. Кажется, такой сорт называется Мерседес. И толстый слой ярко-красной губной помады на губах в тон цветку. В ушах — массивные золотые серьги без камней. На обоих запястьях — куча тонких, мелодично звенящих золотых браслетов.

Однако в ее поведении никакой цыганщины не было замечено. Спокойно взяла у нас заказ и быстро обслужила, без «выходов».

Припомнилась тут сценка из студенческой жизни. Как возвратившись из геологической экспедиции, после получения окончательного расчета в Москве, ввалились мы всей студенческой братией в ресторан «Славянский базар». И когда халдей соизволил взять у нас заказ, кто-то из компашки взял и выпендрился:

— А поросенка!

Официант невозмутимо уточнил:

— С выходом?

— А с выходом! — только что шапку на землю не бросили.

Сидели.

Ели.

Пили.

А поросенка все нет.

Приблизительно через час, не раньше, видать, ждали хитрые, чтобы мы водочки поднабрались, вываливается с кухни в зал пестрая толпа цыган с гитарами. А с ними цыганки с подносами, на которых по четверти молочного порося с гречневой кашей. И на ходу слабали они нам что-то непонятное на языке ромэлов, юбками тряся, браслетами звеня, гитарами мурча, заливисто при этом всем табором визжа и подпрыгивая… Вот такой вот поросенок «с выходом» оказался.

Потом я счет из ресторана долго хранил и всем показывал. «Выход» стоил в семнадцать раз дороже самого блюда, тоже не дешевого. Но это еще честное московское разводилово.

Все успели проголодаться, и обед прошел в строгом соответствии с пионерским принципом: «когда я ем — я глух и нем». Только приборы постукивали по тарелкам.

Мы не стали заморачиваться с ожиданием приготовления блюд и выбрали «дежурную котлету». И вино. Однако кормили нас довольно вкусно. Острым супом из красной свеклы с капустой — что-то среднее между щами и борщом. На второе значились зразы из овощей, картофеля и «баранины». Картофель был местный, дикий и мелкий. Подозреваю, что и «баранина» тоже недавно бегала в пампасах за городом. Тут, на Новой Земле, в отличие от Старой, дичь стоит намного дешевле мяса домашних животных. Мало еще их тут, и к ним труд приложить надо. А дикое само растет. Всех трудов — удачно выстрелить по месту.

Когда трапеза плавно докатилась до кофе, Ингеборге, несмотря на присутствие за столом кирасир, вдруг выпалила по-русски:

— Теперь я за тебя спокойна, Жорик. Ты в надежных руках.

— Спасибо, — ответил ей по-английски, намекая на то, что мы тут не одни в компании.

— Плевать, — отмахнулась девушка в ответ на мой намек и продолжила вещать на языке моих осин: — Перетопчутся. Тем более у нас с тобой больше не будет такой возможности серьезно поговорить. Я и так со вчерашнего вечера этот разговор все откладываю.

— Ладно, излагай. — Я также перешел на русскую мову.

Сумела заинтриговать.

— Если ты помнишь, то ты мой должник дважды, — выпалила литовка. — Первый твой долг я реализовала ночью. А второй твой долг покроется тем, что ты не будешь препятствовать тому, что я от вас уйду.

— Куда уйдешь? — Нет, это просто пыльным мешком по голове!

— В Палангу. Я не хочу в Одессу. Пока ты валялся тут без сознания, я не удержалась и съездила на экскурсию в литовский анклав и там поняла, что хочу жить среди звуков родной речи. Тем более что по вечерам они там поют по-литовски на набережной, хором, очень тихо и красиво, а мне этого, как оказалось, так не хватало все эти годы. Я больше не хочу быть эмигранткой. Я хочу жить среди СВОЕГО народа. Прости меня, но я тебя не бросаю, а оставляю на Наташу, которая будет тебе очень хорошей женой, поверь. Когда ты с ней, я спокойна за тебя, милый.

— Что ты будешь там делать?

— Шпроты коптить, — и улыбнулась мне очень мило; если бы я ее не знал, то сказал бы — наивно.

— Значит, ты все-таки шпротная, — усмехнулся я, припомнив гаремные баталии трехнедельной давности.

— Выходит так, что шпротная, — засмеялась девушка в голос, — только уже не млять, а порядочная женщина, бизнес-вумен, входящая в сливки местного истеблишмента по статусу владелицы стекольного завода. Надо будет соответствовать. Наверное, даже замуж выходить. — Последнюю фразу она произнесла просто горестным тоном.

— Неужели двести экю за час не дают? Ну, и жмоты эти твои жмудины, — не удержался я от подколки.

— Я теперь сама намного больше заработаю, даже не раздвигая ног, — глаза у девчушки сузились, а речь стала жестче, — и мужики у меня теперь будут только такие, кто мне самой нравится. Вот как ты, например. Но ты не останешься со мной кильку коптить.

Я только головой покивал, подтверждая, что кильку коптить — это не мое.

— А тебе так резко менять жизнь не влом? — на всякий случай спросил, понимая, что решение ею уже принято. — Как же твоя тяга к красивой жизни?

— Ты забыл? Я рабочая девочка с рыбачьего поселка. Я люблю запах моря, гниющих водорослей, мокрых сетей и копченой рыбы. Я в этих запахах выросла. Я сбежала оттуда только потому, что там не стало работы после независимости. Вообще никакой работы. Вот увидишь, я тут еще баркас куплю и сама буду в море ходить на промысел.

— Что делает твой стекольный завод?

— Все. Очень универсальное оборудование и производительность на вырост. Хорошее оборудование. Испанское. Рассчитанное на минимум обслуживающего персонала. Мне просто повезло купить недорого такое предприятие.

— Наверное, все свои деньги, полученные за квартиру, туда вбухала?

— Почти, но орденский банк мне дает льготный кредит за то, что я поднимаю разорившееся предприятие перерабатывающей промышленности. О как! Всего за семь процентов годовых он обеспечивает меня оборотными средствами. И даже за три процента, если я не буду выходить за лимит. Пятнадцать процентов всевозможных налогов, остальное — все мое, и я его не упущу.

— А с крышками как? Помню, это всегда было проблемой для консервов в стеклянной таре.

— Первое время можно обойтись стеклянными крышками с проволочным зажимом. К тому же рядом, в Портсмуте, тонкую жесть уже катают, даже с оловянным покрытием, но делать целиком жестяную банку сейчас невыгодно. Стекло дешевле выходит. Да и аппарат для вакуумной винтовой закрутки вместе с заводом достался, так что и на резинки затрат не будет. Все подготовил мой предшественник как надо. Только вот не бизнесмен он. Решил консервному заводу конкуренцию составить с эксклюзивным товаром. Понадеялся на местное оливковое масло от первого местного урожая… Кстати, ты знаешь, что олива плодоносит только на восемнадцатый год?

Я кивнул в подтверждение:

— Еще со школы. С курса истории Древней Греции.

Ингеборге мой ответ, видимо, удовлетворил полностью. И она продолжила рассказ с того места, где закончила:

— Так вот, это время тут наступило в прошлом году. И облом. Первый новоземельный урожай оливок был очень маленький, и повадился этот жмудский кретин из-за «ленточки» оливковое масло таскать, и скоро ему нечем стало отдавать кредиты. А заменить оливу на другое растительное масло у него тяму не хватило. Как же — эксклюзив! Я даже не у него завод покупала, а у банка выкупила. За полцены, если не меньше.

— И где он сейчас этот деятель? Уехал?

— Я ему уеду! Я ему так уеду! — В голосе девушки прозвучал металл. — Где я еще такого технолога по стеклу найду? У меня будет на производстве пахать как миленький.

— А консервный завод твои банки-то брать будет?

— Куда он денется, я там тоже двадцать пять процентов капитала выкупила и в совет директоров вошла. Так что у меня уже, считай, холдинг.

— Кредит на это брала?

— Кредит.

— Не прогоришь, так широко шагая?

— Не прогорю. Ты меня знаешь, я хозяйственная, расчетливая и осторожная. Как и положено европейской путане, — и, не удержавшись, прыснула. Потом засмеялась в голос. А отсмеявшись, продолжила: — Тут еще икра есть у одной рыбы, которая на красную похожа; икра похожа, а сама рыба — на морскую форель, только крупнее раза в два. Если правильно засолить — как думаешь, русские такую икру есть будут?

— Если как закуска к пиву пойдет, то будут. Главное, чтобы на этой жаре нормально хранилась и не портилась.

— Это хорошо, а то ее тут пока обратно в море выбрасывают. Не знают, что с ней делать. А я красную икру сама никогда не солила.

— Попробуй посоли ее, как икру щуки. Это же тебе знакомо? Посмотри, что получится. Главное, чтобы народ от этой твоей икры ласты не склеил. Когда уезжаешь?

— Сегодня. За мной Вилкас, бывший владелец завода, должен заехать, пока у меня своей машины нет.

Вилкас — Ложкас. Какая разница, кто уводит девушку «из стойла». Главное, что увели.

Ингеборге еще что-то вещала про свои деловые перспективы, но я уже не слушал. Мне хотелось наглядеться на ее красоту в остатний раз. Где я еще такую девушку найду, такую красивую, такую душевную. Хотя… Это все до брака, а как будет в браке — тайна великая есть. Никогда не угадать. А у Ингеборге к тому же не один скелет в шкафу живет.

Тут все как в старом анекдоте про политтехнологов. Помирает мужик, ему предлагают на выбор рай или ад, так как все у него всего пополам: и грехов, и пороков, и благодеяний.

Сходил он в рай — там ему скучно стало. Из жратвы — только яблоки. Из развлечений — только хоровое пение ограниченного репертуара. Славословия Всевышнему — и все. Даже баб нет — все бесполые, аки ангелы. Так что и у самого между ног ничего нет. А это отсутствие ему на самооценку давило.

Сходил на экскурсию в ад. А там… Пьянка-гулянка с красивыми шалавами. Вино рекой. Дым коромыслом. Оркестр зажигает. Весело.

Вернулся к святому Петру. В ад, говорит, хочу.

Скинули его в ад. А там черти сразу его на раскаленную сковородку нежной попой сажают и давай помешивать вилами.

— А где бабы, водка, оркестр?! — орет истошно новоявленный грешник.

— А это был наш агитпункт, — гордо вещают ему черти. Так что до свадьбы у любой бабы агитпункт в наличии, но вот штамп в паспорте его закрывает на замок, за ненадобностью уже. Баба перестает притворяться и становится сама собой. А такие резкие перевертыши мало кому из мужиков нравятся.

Да что я о браке со мной Ингеборге рассуждаю, когда у меня невеста рядом в госпитале лежит. Совсем с катушек съезжаю. Привык, панимаш, к многоженству. К хорошему быстро привыкаешь. И отказываться тяжело, даже по большой любви.

А вино все же, как оказалось, из-за «ленточки».

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 16:02.

То, что сотворил гравер в оружейном магазине «У Франко», мне совсем не понравилось. Только серебро пластин испортил. Ведь написано ему было четче четкого, осталось только скопировать, как орнамент. Тупо один в один. А тут… Просто зла не хватает. Гравировано-то красиво, но ошибка на ошибке, и главное — в именах! Ладно еще — «Татиане», а вот «Дюлекан» куда девать? Имя же для человека хоть и эфемерная, но очень значимая вещь. Имя — это и есть человек. Сколько скандалов на своем веку я видел только из-за перевирания имен…

Огорчился я.

А, видя, как я огорчился, огорчился уже и Франко, как хороший продавец. Двойное огорчение: и клиент недоволен, и прибыль уплывает. Да еще антиреклама заведению очень и очень даже вероятна.

Франко только виновато разводил руками, пряча глаза.

— Переделывать надо, — решительно пошел я в атаку, — и срочно, потому как вы мне мероприятие по награждению срываете, которое должно состояться именно сегодня.

Франко проблеял тоном кающегося грешника:

— Штихелями так быстро переделать невозможно. Не работает гравер так быстро. Вот если бы использовать другие методы…

— А какие методы есть?

— Бормашина, к примеру…

— Оставь это для дешевых подарков ко дню святого Валентина, — он что, решил меня и дальше раздражать?

— …лазер еще есть.

— С компьютером?

— С компьютером.

— И программа соответствующая есть? С кириллицей?

Франко радостно закивал:

— Есть. Есть, сеньор, все есть. Не в Дагомее живем.

— Веди.

Хозяин охотно провел меня в заднее помещение магазина узким коридором мимо подсобок. Довольно большая комната, уставленная верстаками, заваленными разными оружейными железками и слесарным инструментом. На одном верстаке стоял лазер, выглядя в таком окружении просто футуристически.

— Это моя мастерская, — с гордостью поведал Франко, — тут я занимаюсь кастомизацией и тюнингом любого оружия. А также тривиальным ремонтом.

— Ты лазер настраивай, не тяни время, — подхлестнул я его энтузиазм.

— Одну минуту, сеньор, всего лишь минуту… — Франко защелкал тумблерами питания на станке и на компе, одновременно прессуя меня новыми предложениями. — Тут мне пришла мысль, что на лазере серебро будет плохо смотреться, все же мягкий металл.

— И что ты предлагаешь?

— Никелевую пластину. Ее гравируем лазером, потом полируем до зеркального блеска и вставляет в щечку рукоятки. И все. Много времени не займет, а пластинки никелевого сплава у меня есть. И по размеру подходящие. Только с прямыми углами.

«Да и черт с ними, с углами», — подумал я, но вслух сказал другое:

— Показывай.

Он показал. Хорошие пластинки. Только вот щечки пистолетные уже проточены были под старые косые параллелепипеды из серебра. На что я и указал Франко.

— Это не страшно, — отмахнулся тот. — Так как виновата моя фирма, то щечки будут даже лучше — из махагони. Вам понравится.

Он оторвался от компьютера, В два шага вышел в коридор и там громко крикнул что-то на испанской мове, прямо в пространство. Довольно длинной тирадой с матерными оттенками и обертонами.

— А где гравер? — спросил я Франко, когда он вернулся к технике, что на грани фантастики.

— Он сделал свою работу и уже ушел. Он у меня приходящий. Не каждый день есть заказы на гравировку штихелями. — Франко снова возбудился.

Южный человек. Вспыхивает быстро. Я его попробовал успокоить, опустить слегка на землю грешную.

— Влетишь ты с ним когда-нибудь, как английские фальшивомонетчики, которые подделали все: и бумагу, и краски, и даже степени защиты, а вот в слове «кассир» на банкноте сделали две ошибки.

— Когда это такое было?

— В конце шестидесятых, в двадцатом веке.

Франко хмыкнул, задумавшись. А мне вдруг показалось, что он внезапно прикинул, как ловчее подделать орденский денежный пластик. В смысле — если с умом подойти при соответствующей аппаратуре, то не сложнее, чем пластиковые игральные карты копировать. Телефонные карточки и то сложней будут.

Наконец программа была настроена. Станок приведен в готовность. А дородная женщина с некрасивым лицом принесла в плоской картонной коробке щечки из красного дерева. Положила их на верстак, поклонилась мне и ушла, не проронив ни слова.

Судя по этому явлению, такие щечки Франко держит в недоступном для работников месте. Видать, и в самом деле дорогие они.

Франко пригласил меня за компьютер и попросил самому набрать текст в окошке, чтобы никаких ошибок больше не было.

Я набрал.

Потом Франко вставил в станок никелевую пластину, закрыл кожух и попросил меня освободить ему место.

Сев за комп, он сотворил несколько вариантов надписи с разными шрифтами.

Я ткнул в понравившийся, отметив про себя, что компьютер грамматических ошибок не сделал. Не сглючил, однако.

Франко ткнул на борде Enter, и станок тихо зажужжал.

Через минуту пластина была готова. Правда, еще не полированная, но вполне годная и так.

Затем я снова набирал вторую надпись в окошке на мониторе компа.

А Франко снова проделал с ней ту же операцию, что и с первой.

После моего одобрения попросил меня обождать в торговом зале, пока он будет завершать так нужную мне работу. К тому же срочную.

— Э, нет, — злорадно сказал я Франко, — так просто ты от меня не отвертишься. Нужно еще одну надпись будет сделать. На золоте.

В торговом зале заскучавшая Ингеборге только подняла на меня брови, вопрошая.

— Намана, — ответил я, — все пучком, на этот раз.

Через двадцать минут появился лучащийся Франко и вынес нам наш заказ.

Пистолеты в кобурах.

Запасные магазины в почах.

Коробочки с патронами и причиндалами.

И пакет из крафт-бумаги с веревочными ручками, чтобы все это сложить. На пакете красовался логотип магазина.

На это раз все было очень красиво и даже пафосно. Отполированные до зеркального блеска металлические таблички с наградными надписями были утоплены в щечку рукоятки заподлицо, а лазерная надпись поражала совершенством линий. Получилось даже красивее, чем на серебре.

Рассчитываясь, я сказал Франко, что буду его магазин рекомендовать всем знакомым, и мы — каждый счастливый по-своему — наконец-то разошлись.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 18:44.

В доме, арендованном, точнее, предоставленном нам городскими кортесами по программе защиты свидетелей, как приехал я туда из города, так и закрутил вокруг себя всех и разом. И кого можно, и кого нельзя.

И в строй поставил во дворе в две шеренги углом.

Одной стороной угла выстроил всех наличных валлийских кирасир.

И дедков из Гражданской гвардии Виго построил. Ибо не фиг. Хотя и смешно они смотрелись со своими лупарами и домашними тапочками рядом с бравыми валлийцами в самом соку молодости. Подпольный обком в действии.

Другой стороной угла — моих девчат в «парадке»,[63] в нашем случае — в американской «цифре» и черных беретах. Отсутствовали только Наташа по причине ранения и Булька с Алькой, которые возле нее дежурили. О чем мне и доложила баталер после торжественного построения.

Ну, раз построил, то и командовать пора.

— Смир-на! Равнение на середину!

Дожидаюсь, пока валлийцы, интуитивно опознав команду, утихомирятся и сделают как надо, затем приступаю к главному действу:

— Боец Комлева.

— Я, — моментально откликается Дюля.

— Боец Бисянка.

— Я.

— Выйти из строя.

Не пропала пока еще у девчат выучка доннермановская. Четко вышли. С поворотом. Молодцы. Не опозорили наш партизанский отряд перед кадровыми вояками.

Показал им, где встать, так чтобы их видели хорошо с любого места строя, и объявил:

— За спасение личного состава отряда «Факел» — всех нас то есть — от дорожных бандитов, смерти и плена, который тут хуже смерти, и проявленную при этом храбрость и отвагу бойцы отряда «Факел» Татьяна Бисянка и Дюлекан Комлева награждаются именным оружием — пистолетами «Беретта-84» с памятными знаками об их подвиге, каковое им будет вручено немедленно.

После перевел весь этот короткий спич на английский язык специалитетом для понимания валлийцев, и приступил к вручению.

Как ни старался я, чтобы все вышло чинно, торжественно и внушительно, не получилось. Все испортили эти жеребцы — валлийские кирасиры, которые, моментально смяв строй, нашли удобный повод безнаказанно зацеловать таежниц, якобы их поздравляя. А под этот шумок и других девчат.

А потому смена баталера в отряде прошла в рабочем режиме. Просто объявили Ивановой, что теперь она не просто Фиса, а «ответственная за все» с «соплей» на погонах. И пошла она с Прускайте дела сдавать-принимать: деньги, шмотки, лишнее оружие и прочее, чем разбогатели сообща. Без меня уже.

Естественно, праздник закончился импровизированным банкетом типа «шведско-еврейский стол». Немного закуски и еще меньше вина. Не хватало мне еще кирасир напоить. Они и без спиртного дурные и озабоченные. А как напьются, то никакие дедки с двустволками их не удержат. А оно мне надо?

К тому же мне самому в этот вечер еще врачей поить, а печень не казенная.

Ингин Вилкас (или все же Ложкас?) просочился по отмашке мимо привратного кирасира, в холле цапнул всех по очереди холодной потной ладошкой, и с тюками частного имущества литовки убежал обратно в свой обшарпанный грузовик. Неприятный тип вообще-то. В глаза не смотрит. Я бы с таким дел иметь не стал. Но вот советовать другим? Тоже не стал. Могут не так понять.

Ингеборге, попрощавшись со всеми в холле, вышла к воротам со своими вещами и оружием. Туда, где уже давно топтался я сам, прикуривая одну сигарету от другой.

Одарила меня напоследок сладким фирменным поцелуем, от которого зашумело в голове и обострился хватательный рефлекс. И как ни хотелось мне продлить этот болезненно-сладкий миг, когда девушка еще со мной и на моей территории, но пришлось прощаться.

Тонкие и самые изящные золотые трофейные часы вручил я Ингеборге «за заслуги» уже совсем приватно, пока этот мутноватый Вилкас-Ложкас на улице нетерпеливо стучал по клаксону своей корейской полуторки.

Да и надпись на тыльной крышке часов была не торжественная совсем: «Ингеборге. Из России с любовью. Жорик».

Браслет оказался широковат. Но лишние золотые звенья вынуть — это не новые вставить. Не та проблема.

Был одарен последним прощальным поцелуем со слезинкой с уголке блескучего девичьего глаза.

На прощание мы не сказали друг другу ни слова. Зачем? И так слишком хорошо мы понимаем друг друга.

Выходить за ворота я не стал. Уткнулся лбом в доски забора и замер. Вроде и отношения наши были из разряда «легких», а вот поди ж ты… Укатила Ингеборге — и вместе с ней уехала какая-то часть моей жизни. Что-то в душе потерялось, когда я осознал, что расстался с ней навсегда.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 20:07.

К ресторану «Ladino» моторикша привез меня практически вовремя. Здоровенному вышибале с неожиданно хорошей стрижкой, курящему в дверях, я сказал все слова по теме, которые знал по-испански:

— Салуд. Доктор Балестерос май фейс об тейбл. Но пасаран?

На что получил недоумевающий ответ на хорошем английском:

— Вы что-то хотели, сэр?

И стою в ступоре. Пытаюсь в голове связать что-то путное из слов трех языков, но получается только на русском, и то все какое-то матерное. Перепутать джентльмена с вышибалой — для меня непростительная ошибка.

Потом все же я напрягся и включил свой «оксбридж».

— Простите, сэр, — легкий поклон собеседнику, — меня сюда пригласили и дали только адрес, и мне надо найти пригласивших. Извиняюсь, но я никак не подозревал, что найду тут хоть кого-нибудь говорящего по-человечески.

Надо же, как мелкобритты могут очаровательно улыбаться, когда что-то греет их превосходство над всеми остальными живущими на Земле.

— Позвольте помочь вам, сэр?

— Вы меня обяжете, сэр.

— Сэр?

— Сэр.

И этот детина легким движением руки раскрыл тяжелую ресторанную дверь и что-то защебетал внутрь по-испански неожиданно с несколько просящей интонацией.

На его призыв в дверях показался метрдотель. Эту фигуру ни с чем не спутать нигде и никогда. Порой мне казалось, что их по всему миру отбирают по строго раз и навсегда определенным критериям.

— Чем могу быть вам полезен, сеньор? — спросил он меня по-английски.

— Доктор Балестерос заказывала столик здесь на двадцать часов.

— Да, сеньор, она уже здесь, и ее гости тоже.

— Я ее гость.

— А я подумал, что пациент, — осклабился англоязычный верзила, имея в виду мой филадельфийский воротник.

И тут же скукожился под строгим взглядом «метра».

Когда мы с «метром» появились в зале, то магистр Купер тут же призывно замаячил рукой в нашу сторону.

— Похоже, вас ждут, сеньор, — констатировал метрдотель.

— А вы сомневались?

— Обычно в таком наряде по ресторанам не ходят, — кивнул он на мой филадельфийский воротник, будь тот неладен.

— Не подскажете, а кто это стоит у вас в дверях с сигаретой? — Я все-таки решил ублажить свое любопытство.

— Это наш вышибала, сеньор. Могучий человек. Но не всегда тактичный.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 4 число 6 месяца, вторник, 23:55.

Ужин удался, еда и напитки были выше всяческих похвал, компания также была хорошей. Так что вроде деньги я потратил не зря.

Местные врачи заранее распределились со своими сексуальными предпочтениями. Веронику де Охеда Лопес «окучивал» Купер, Балестерос была конкретно настроена на мою тушку.

Вспыхнувшая было между мной и Вероникой неожиданная симпатия была моментально замечена, и местные нас старательно разводили «по разным углам ринга». Чувствовалось, что в данном варианте заемная от Мастроянни внешность Лусиано не очень-то помогает, а вот на мои староземельные байки о нравах на выборах в России Вероника, наверное, даже билет бы купила. И это раздражало не только Купера, который давно отвык от женских отказов, но и «Просто Марию», которая и подавно считала меня своим призом. Тот еще клубок целующихся змей образовался.

Впрочем, я быстро взял себя в руки, потому что данное «нужное» мероприятие собиралось не для моего удовольствия, а всего лишь как средство стимуляции госпитальных врачей улучшить содержание и лечение моей Наташки. И это с жабой не обсуждалось. Но дай мне свободный выбор между Балестерос и де Охедой, победила бы в этом конкурсе Вероника. С большим отрывом.

Купер попробовал последнее средство и предложил вслух устроить всей компанией групповую оргию, как «продолжение банкета». На что моментально женской частью компании был покрыт позором и нехорошими словами. И советом устроить оргию между госпитальными санитарками. Те просто счастливы будут. Но госпитальные карги не вызвали у Лусиано никакого энтузиазма.

Мы даже танцевать не стали по умолчанию, чтобы не накалять страсти. Хотя оркестр тут был замечательный. Чувствовалось, что это не профессиональные ресторанные лабухи, а мастера.

— Надеюсь, что мы еще встретимся, — сказала Вероника, вставая из-за стола и пристально глядя мне в глаза. — Спасибо за такой приятный вечер.

Потом повернула свою очаровательную головку к магистру и попросила с интонациями приказа:

— Вызови мне такси. Завтра очень рано утром у меня конвой в Америку.

А когда Купер поднялся, чтобы выполнить просьбу девушки, подала голос доктор Балестерос:

— И НАМ тоже машину вызови, — выделив интонацией слово «нам».

Не для него, а для нее и меня. «Просто Мария» решила напоследок показать всем, кто тут «царь горы».

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 5 число 6 месяца, среда, 06:05.

Разбудил звонок городского телефона, чересчур резкий — как школьный, на перемену. Аппарат стоял в прихожей, и «тюкнуть» его не представлялось возможным.

Пришлось просыпаться и расталкивать глубоко запахнувшуюся в объятия Морфея «Просто Марию».

Та спросонья никак не могла понять: что тут от нее все хотят?

Потом конкретно, что именно я от нее хочу. Она все, что могла, уже дала.

Осознав телефонный звонок, она сонно вылезла из кровати… нет, не из кровати, и не вылезла, а сошла с алтаря чувственной любви. Так будет точнее.

И вскоре что-то быстро залопотала в трубку на испанском, переминаясь голыми ступнями на холодном полу.

Я ничего не понял, откровенно говоря, хотя из прихожей было все отлично слышно. Ясно было: что-то случилось. Но ведь на то она и больничка, чтобы иногда в ней что-то случалось. Обязательно надо вынимать при этом из-под мужика главного врача? Дежурным обойтись не смогли?

Потом доктор Балестерос оделась со скоростью электровеника, даже не дав мне насладиться созерцанием своих выдающихся форм. И с удивлением посмотрела на меня, сидящего развалясь на койке в костюме Адама.

— Ты еще не готов, несносный мальчишка, — с укоризной выговорила она мне и посмотрела на часы. — Нет, я тебя ждать не могу. Бананы, яйца — в холодильнике, обслужи себя сам. Будешь уходить, входную дверь просто захлопни. Буду нужна — я в госпитале. Только мне, милый, будет сегодня не до тебя. Салуд. Посуду можешь не мыть.

Воздушный поцелуй на прощание — и вот я один в этой роскошной спальне.

Спать больше не хотелось.

Стало скучно.

С нечего делать пошел к холодильнику докторицы — «чесать» яйца с бананом. Кофе заваривать. И домой убираться из этого богатого дома; не желаю я тут задерживаться, тем более навеки поселяться. Даже завтракать.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 5 число 6 месяца, четверг, 19:44.

Три сухих залпа из задранных в небо наганов разорвали сонную тишину вечернего кладбища, когда коренастые кладбищенские служители на толстых веревках медленно опускали оббитый червонным бархатом гроб в выдолбленную в скале аккуратную могилу. Последние воинские почести от нас — той, которая нас спасла от участи, что хуже смерти.

Греческий попик в смешной цилиндрической шапке, похожей на гвоздь, что-то еще бормотал на языке древних эллинов, раскидывая серебряным кадилом густые клубы ладана на окружающих, когда я, засунув в кобуру наган, первым взял полной горстью сухую землю пополам с мелкими камешками и бросил ее сверху на бархатную крышку гроба. И звук этот, глухой и равнодушный, разорвал мое сердце.

Генерал-капитан, подхватил меня за локоть своей единственной рукой и оттащил от Наташкиной могилы в сторону соседнего склепа, где усадил на каменную скамейку, шипя вполголоса:

— Нельзя так вглядываться в бездну, потому что тогда бездна начнет вглядываться в тебя, и она поглотит тебя, Хорхе. Бездна всегда будет сильнее.

Сглотнув комок в горле, ответил этому тертому жизнью мудрому мужчине:

— Я жить не хочу, Паша. Это все из-за меня. Это все потому, что я такой мудак, который уверен в том, что он умнее всех. Господи, почему я так неправильно расшифровал видения?

— Жизнь, Хорхе, всегда продолжается, и тем жизнь сильнее смерти. Смотри, сколько у тебя девочек на руках, за которых ты несешь ответственность! Не все замыкается только на твою боль. — Паулино присел рядом и стал набивать свою трубку.

— Ага… — горько хмыкнул я в ответ. — «Отряд не заметил потери бойца». Да что бы ты понимал, ментяра тупой…

Это все я высказал на русском, чтобы Паулино не понял того, что я сказал, потому что мне очень хотелось его обозвать нехорошими словами за его тривиальные нотации и одновременно не обидеть ненароком этого хорошего человека.

— Утешься тем, что она умерла счастливой. — Он не обратил внимания на мою ругань.

— Зато я остался жить несчастным, — прикусил я нижнюю губу чуть ли не до крови. — Была у меня мечта — прожить остаток жизни на Новой Земле с любимой женщиной — и нет ее. Ни мечты, ни женщины. Эта Новая Земля просто какая-то Земля Утрат. Лишний я на ней.

— Ты прав. Это Земля Утрат. Но это не отменяет жизни. Прервать самому свою жизнь — это плевок в лицо Господа. На, мол, забери свой дар никчемный. Просто ты должен жить дальше. Так жить, чтобы быть достойным ее смерти. Как я живу после разгрома того конвоя, в котором потерял жену, детей и руку. Живу и грызу глотки дорожным бандитам. И ты живи. А мы, «казадорес», возьмем на себя труд ухаживать за местом ее упокоения. Ее могила не будет заброшенной. И память о ней не пропадет.

К нам подошла Анфиса:

— Господа, нам пора. Жорик, пригласи своего друга на поминки.

Утром я еще пребывал в хорошем расположении духа. Доктора ублажил — должна постараться с лечением Наташки, не дура же она. И надеялся, что все-все у меня теперь будет хорошо.

По дороге «домой» с аппетитом позавтракал в открытой кафешке около рынка. Креветками в чесночном соусе и красными перцами, запеченными с козьим сыром на угольном гриле. С серым деревенским хлебом. И кофе, конечно, почти ведро употребил, так как даже за эту очень длительную новоземельную ночь я совсем не выспался. Не дали.

Откушав же, позаботился о девочках — приобрел у хозяина заведения залитый воском большой круг понравившегося мне на вкус козьего сыра и фляжку местного коньяка на четверть литра, уже только для себя.

И только потом поймал моторикшу и поехал в место нашей временной дислокации — сон добирать. Однако обломился.

Не успел я на кухню пройти, как Анфиса мне выпалила:

— Жорик, горе-то какое… — и заплакала навзрыд, повиснув на моем плече.

Но даже в таком состоянии она сначала усадила меня на ближайший стул и только потом проинформировала, что сегодняшней ночью умерла Наташа.

И тут небо упало на землю, больно меня ударив, но ничего вокруг не изменилось, только душа скукожилась.

Сорвавшись в госпиталь на валлийском «хамви», благо в нем ключей не было — просто флажок зажигания, я меньше всего думал о дорожных правилах. Как только никого не задавил по пути…

И ворота оказались открыты, как специально для меня.

И улицы пустынны.

И даже электрички навстречу мне не было, как ни жаль.

В госпиталь меня, естественно, не пустили.

Точнее — из него выпихнули.

Втроем — два полицейских и магистр Купер — меня утихомиривали.

Влили в рот песятик медицинского ректификата.

И увели-усадили в ту же пагоду-курилку, которую я еще совсем недавно обживал с генерал-капитаном.

Рядом сел Купер и, отослав полицейских, прикурил сразу две сигареты. Одну тут же отдал мне, точнее — сам мне в губы сунул.

Я затянулся, успокаиваясь. Потом буркнул:

— Ты чего такой злой, Лукиан, Охеда не дала?

— Злой я на себя всегда, когда у меня умирает пациент. Тем более такой, что уже на поправку пошел, — ответил Купер, стараясь говорить спокойно. — Все уже нормально было с твоей Наташей. Все анализы в порядке, ну сообразно ее состоянию. И…

— Что «и»?

— Что «и», окончательно скажет патологоанатом, который из Кадиса утром прилетел. Он сейчас вскрытие делает. — Лусиано вытащил из кармана фляжку и снова наполнил мензурку спиртом. — Будешь еще?

— Нет, — отказался я. — Чую, у меня сегодня тяжелый день будет. Когда это случилось?

— Где-то в два-три ночи. Точнее не скажу. Меня в три вызвонили. Мне оставалось только констатировать смерть. В реанимацию ее везти было поздно. Расслабились медсестры, уснули рядом. Скажи спасибо, что я не дал среди ночи Марию поднять. Утра дождался.

Он глубоко затянулся, выдохнул табачный дым и просто по-русски опрокинул мензурку в свою глотку.

А я подумал, что Наташа умерла как раз в то время, когда я ей изменял с докторицей. Когда доктор Балестерос кричала во весь голос от наслаждения, подпрыгивая на мне в порывах страсти. Наврали все сны и видения. Не Наташа от меня уходила, а я от нее ушел.

— А Охеда действительно не дала, динамистка, — вдруг неожиданно признался Купер. — Красавчиков она, видите ли, не любит. А я виноват, что родился таким красивым? Вот тебя за что бабы любят? А?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Как-то не думал на эту тему. А почему патологоанатом — из Кадиса?

— У нас так принято. Для независимости экспертизы, — ответил магистр. — Чтоб кумовства не было и врачи не покрывали друг друга.

— Где у вас тут церковь?

— Рядом с кладбищем. А тебе зачем? — удивился Лусиано.

— Отпевание заказать. Крещеный человек преставился. Свечку за упокой поставить, раз за здравие не вышло.

Из корпуса вышли Буля и Альфия. Уже без больничных халатов.

Лусиано, забычарив в песке окурок, сказал мечтательно, кивнув на девчат:

— А вот эту твою пепельноволосую я бы даже в жены взял.

— Зачем ей муж, когда у нее жена есть, — мстительно высказал я то, что давно подозревал в Альфие.

— И кто у нее жена? — поднял брови Лусиано.

— Рядом идет, — кивнул я на Бульку.

— Тогда мне понятно, куда они отлучались из палаты больной, — констатировал Купер. — Но все равно это не их вина, а медсестер из персонала госпиталя. Тем спать на дежурстве не положено.

Когда девушки подошли к беседке, Буля спросила вместо приветствия:

— Жора, ты в курсе?

— В курсе, — ответил я, не желая произносить слово «смерть» рядом с именем Наташи.

— Что делать будем? — подала голос Альфия.

— Поминки готовить, — ответил я ей. — Траурную церемонию с воинскими почестями.

— Почему с воинскими почестями? — не понял Купер.

— Наташа умерла от раны, полученной в бою, — твердо сказал я, все же совместив ее имя со смертью. — Кстати, красивый катафалк у вас в городе есть?

Купер понял, что вопрос к нему.

— Даже некрасивого нет, — ответил он моментально. — Пока мы гробы с покойниками на кладбище возим на грузовиках. На крайний случай — в пикапах. Не так еще много народа в городе мрет, чтобы создавать ритуальную фирму. — Он посмотрел на часы и добавил: — Кстати, пошли в корпус. Патологоанатом должен был уже закончить работу.

Патологоанатом оказался неожиданно высоким и крупным мужчиной среднего возраста. Брюнет. В больших роговых очках. Уставший. Невыбритый. В мятом докторском халате. У ног его скособоченно хвалился потертой на углах кожей винтажный докторский саквояж.

Он стоял на крыльце парадной двери, держа сигарету между указательным и безымянным пальцами, огоньком к ладони, но про то, что ее надо курить, казалось, забыл.

— Что показало вскрытие? — спросил его Купер по-английски.

Это, скорее всего, для нас, могли же они и по-испански свободно пообщаться…

— Тривиально, — ответил патологоанатом на том же языке неожиданно тонким голосом. — Тромб оторвался в легочной артерии. Дошел до сердца — и… все. — Тут он опытным взглядом вычислил меня как «близкого» и добавил: — Она совсем не мучилась. Моментальная смерть. Хотел бы и я когда-нибудь так умереть. Раз… и все. Лучше всего на бегу.

Тут к крыльцу подкатила машина — белая «Тойота Ленд Крузер 80».

— Это за мной, — сказал «мортус» нам на прощание. — Нужен буду — телеграфируйте. Заключение в морге. Полиция в курсе. Можете хоронить, — пожал всем нам руки и, подхватив со ступеней саквояж, поторопился сесть в это старое изделие японского автопрома.

— Когда хоронить? — переспросил я, когда пыль от «тойоты» стала оседать в воротах.

— Лучше сегодня, — ответил Купер. — Жара. Холодильник в морге старый. Работает на пределе. Тем более что его только ночью включили, и он как следует выхолодить помещение еще не успел.

— Тогда я поехал, — протянул ладонь Куперу, — дел выше крыши. Сам на похороны придешь? Или у тебя для пациентов персональное кладбище?

— Погоди тут, — наставительно сказал магистр, пропуская мимо ушей мою колкость, — я сейчас.

Как всегда в экстремальной ситуации, я не раскис, не впал в ступор, а четко собрал все свои возможности в кулак. Но держать их так мог только в действии. Никак не в ожидании. На мое счастье, Лусиано вышел обратно на крыльцо быстро. В сопровождении полицейского.

— Вот, — сказал он. — Знакомься: Айтор де Бискайя. Будет сегодня у тебя водителем. А то и тебя хоронить придется. Понимаю, что так дешевле выйдет, но не хотелось бы.

Уел, Пилюлькин, уел — ничего не скажу.

Церковь оказалась маленькой — я, откровенно говоря, ожидал большего размаха. Но, видать, даже испанцев, этот последний оплот католицизма, покинуло рвение к вере. Просто на Старой Земле с ее многочисленными памятниками культовой архитектуры это не так заметно.

Внутри было пусто и тихо настолько, что гулко под потолком отзывались мои шаги по каменным плитам.

Прямо напротив входа стояла большая каменная чаша со святой водой. Опустив в нее правую руку, я перекрестился по-православному.

Свечи никто не продавал. Они сразу за чашей на столе у стены лежали невысоким штабелем и походили на поленницу дров около деревенского сарая. Сбоку со стены на цепочке свисала большая церковная кружка с прорезью под замком. Бери — сколько хочешь, плати — насколько совесть позволяет.

И свечку взял, и купюру опустил первую попавшуюся в кармане, не посмотрев даже на номинал.

Затеплил свечу на тетраподе перед распятием.

— Упокой, Господи, рабу твою Наталию и укрой ее в райских кущах своих, — произнес, крестясь, ритуальную фразу. И тихонько запел: — Со святыми упокой… — и осекся, не вспомнив дальше слов молитвы песенной, и заплакал неожиданно от собственного умственного бессилия. Даже этот последний долг я Наташке отдать не смог. Да что я за урод такой? И слезы стыда покатились обильно из глаз. Не столько от стыда даже, сколько от острой жалости к себе самому, сирым оставшемуся на чужой земле.

— Что тебя так беспокоит, сын мой? — Ладонь, наполовину скрытая фиолетовым рукавом, легла мне на плечо.

— Молитву забыл, — всхлипнул я, еще не осознав, что ко мне обратились по-русски.

— Не страшно это, — утешил меня священник. — Господу нашему не сухой формуляр требуется, а искреннее слово твое, как бы оно ни было сказано. Формуляры — они людьми придуманы, для людей же, чтобы легче было вместе молиться. Пройдем в исповедальню, облегчи душу свою. Нельзя нести непосильный груз, хотя Господь в мудрости своей никогда не дает человеку креста не по силам его. Но взывать о малых силах своих свойственно нестойкой душе.

И меня прорвало. Исповедоваться я начал сразу, не отходя от тетрапода. Просто «как на духу» рассказал священнику про все, что произошло со мной за последний месяц. В том числе и про гарем, и про войну, и про видения свои в госпитале, и про то, как спал сегодня с докторицей. Ничего не утаил.

Священник был стар. Очень стар. Лет, наверное, восьмидесяти. Сухой очень. С желтоватым пушком вокруг тонзуры, пергаментной морщинистой кожей на лице, но удивительно пронзительными черными глазами, в которых чуялась немалая духовная сила.

— Нехорошо это, сын мой, — взял слово падре, когда я закончил исповедоваться, — взяв на себя благородную миссию — вернуть блудниц к нормальной жизни, самому же при этом блудить с ними. Осознай это. А вот что замуж их отдаешь — это благо. Греха же убийства на тебе нет, так как защищал ты пасомых своих от дорожных бандитов — пособников диавола на этой земле, ибо они уже не люди. Люди, даже заблудшие, такого не творят. Именем Отца и Сына и Духа Святого отпускаю тебе все грехи твои. Иди, сын мой, и больше не греши, по возможности.

Я сделал три шага к отрытым дверям церкви, но тут же обернулся:

— А как же заупокойная служба, святой отец? Треба на похоронах?

— Не беспокойся ни о чем, сын мой. Епископ Коринфский Феодул гостит у меня для подготовки Собора сестринских церквей, он и проведет все службы по ортодоксальному обряду, не откажет.

— Сколько это будет стоить?

— Господь сказал: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно», — и улыбнулся глазами.

А я подумал: как эти слова Господа Живого идут вразрез с принципами паблик релейшнз протестантской этики, которые требуют любое действие оборачивать в публичную обертку незатейливой рекламы.

Место было на зависть. Самому бы на таком лежать, окончив дни свои.

На освященную территорию кладбища втиснулся скальный «язык». Его все прошедшее время старательно обходили — землю все же копать легче, чем скалу долбить. Так и оказалось пустое место почти на середине кладбища. Но в прошлом году кто-то из пришлых и богатеньких заказал могилку именно на этом месте. Ее выдолбили, а заказчик, заплативший только небольшой аванс, исчез и более полугода уже не появлялся. Весь мокрый сезон мортусы старательно могилку укрывали от затопления. Поэтому епископ решил передать это место мне, если понравится. А коли появится прежний заказчик, то вернуть ему аванс за вычетом амортизации расходов.

Мне понравилось.

С мортусами местными договорился обо всем быстро и с большим удивлением осознал, что они меня ни на чем не пытаются разводить, как копатели российских кладбищ, давно из своей профессии устроившие криминальную кормушку на вымогательстве денег у безутешных родственников.

Каменщики и скульпторы находились рядом, их беленые ложи сверкали рыжей черепицей через ограду с местом упокоения горожан Виго. Там тоже все решилось быстро — вопрос только в цене. За срочность — дороже. И тоже никакого разводилова.

Для начала предлагали мне готовые памятники типа мраморного скорбящего ангела над урной с прахом. Красиво, профессионально, под антик, но не в тему.

Нарисовал им обычную позднесоветскую стелу из вертикально стоящей плиты черного камня, на которую просто перенести скарпелью Наташкину фотографию в берете, «комке» и тельняшке. С ее неподражаемой улыбкой. В стиле гиперреализма. И надписи. На трех языках.

Нарисовал я им, что от них хочу. Они поняли. И свои предложения внесли. Так даже лучше стало. Не только памятник, но и территория вокруг него будет благоустроена.

Скульптор сразу заслал человечка обмеры делать на месте, и мы с хозяином мастерской прошлись по двору подходящий камень выбирать. Лабрадорита из-за «ленточки», конечно же, не было. Дурных тут нема, еще камни со Старой Земли таскать, когда тут все не хуже и совсем не тронуто. Правда, добывают пока поделочный камень только по берегам судоходных рек. Но и так выбор был великолепный.

Нашли кусок черного камня два метра тридцать сантиметров длиной и в сечении семьдесят сантиметров на шестьдесят.

Тут же мне показали маленькую плитку, которая демонстрировала, как этот камень выглядит под полировкой. Благородный теплый оттенок черного с едва различимым зерном. Нормально.

Ударили по рукам.

Когда уходил с каменного двора, в спину мне уже ударили визги скульптурных пил, отсекающих от выбранного мною камня все лишнее.

Чурочники, как и ожидалось, располагались рядом с каменщиками, через забор.

Кроме гробов, они там еще и мебель делали, как на заказ, так и на холодную — самые расхожие предметы. Хорошую мебель. Из местного аналога красного дерева, впрочем, скорее розового. С резьбой.

А вот готовых гробов там не было, но на этот товар у них, как в лучших домах, существовал фотокаталог. Осталось только ткнуть пальцем и размер сказать.

Обговорить заказ с цветочницей они также брали на себя. Ей я написал тексты для веночных лент.

И по срокам успевали.

Капитан-генерала нашел на стрельбище. Заехал пригласить его на похороны, заодно попросить шестерых «казадорес» — гроб нести.

Отказа не получил.

Уходя, случайно увидел в бурьяне лесополосы за периметром колеса с единственной широкой станиной.

Вернулся — узнал, что это лафет от старой 105-мм полевой гаубицы, качающуюся часть которой поставили на самодельную канонерскую лодку. Давно уже.

Поделился своей идеей, которая дону Паулино сразу пришлась по душе.

Дальше завертелись хлопоты калейдоскопом. Не успел появиться я в нашем пункте временной дислокации, как всем сразу я стал нужен. Как будто без моего «мудрого» совета ничего не могло с места сдвинуться. Я понимаю, что вопрос о количестве присутствующих на поминках они не могли решить сами. Но что купить и что на стол поставить… Не маленькие уже.

Валлийцев я припахал на всякий случай сколотить козлы, столешницы и лавки из досок, найденных в сарае. Лишнее — это лучше, чем «не хватает».

Вроде все успели — и в назначенное время я, мои девочки и охраняющие их валлийцы стояли строем перед входом в госпиталь.

Мы с девчатами для последнего салюта Синевич все взяли наганы. Пусть он прозвучит для нее из отечественного оружия. Она тоже не с импортным пистолетом вступила в свой последний бой.

Гроб из госпитальных дверей вынесли шесть «казадорес» в парадной форме и аккуратно опустили на станину пушечного лафета, который прицепили к колесному броневику. И накрыли российским триколором, оставив только Наташино лицо открытым. Не нашлось ни у нас, ни у испанцев белорусского флага.

По бокам шли «казадорес», держа винтовки со штыками в последнем карауле.

За лафетом несли склоненное знамя «милисианос рэкете». Полной знаменной группой. Ассистенты с саблями наголо.

Потом шел я с большим портретом Наташи в руках.

За мной — девчата мои с венками.

Валлийский кирасиры с автоматами на груди.

Замыкали процессию остальные «казадорес» с крышкой от гроба.

Даже кто-то из госпитальных в хвост пристроился, так и не сняв белых халатов.

И вся траурная процессия медленно в полном молчании шествовала в сторону кладбища. Броневик ехал, не превышая скорости пешехода.

Вскоре улица по обеим сторонам дорожного полотна была плотно забита зеваками и прохожими, провожающими нас хоть и скорбными, но весьма любопытными взглядами.

Неожиданно на перекрестке, выехав с боковой улицы, впереди процессии пристроился небольшой пикап «JMC» с однорядной кабиной, в его кузове как-то умудрился расположится скрипичный квартет — три скрипки и виолончель, и музыканты как бы возглавили нашу колонну.

Через минуту, выбивая слезы у всего города, выматывая душу, грянул «Третий Бранденбургский концерт» Баха. Иоганн Себастьян который.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 5 число 6 месяца, четверг, 22:27.

Держался я долго. Весь этот длинный день. Но вечером, на поминках, когда официальные гости уже ушли, набрался разного спиртного выше бровей.

До изумления.

До забытья.

Только чтобы быстрее отключиться и избавить себя от этой нестерпимой боли, что весь день давит мое сердце.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 01:55.

Ночью мне девчата вызвали врача из католической больнички, потому как я не подавал никаких признаков жизни, а сефардскому госпиталю они решили больше не доверять. Вот и расстарались.

Врач из неотложки, поколдовав надо мной пару минут и приведя меня в квазисознание, выматерил девчат по-испански, заявив:

— Глупые бабы, дайте хоть проспаться мужчине, если позволили ему так напиться!

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 07:16.

Проснулся я у себя в комнате весь разбитый, уставший, похмельный и в постели с Розой. Одетой Розой. В смысле не я был одет Розой, а Роза спала в одежде.

Девушка тихонечко похрапывала во сне, и от нее выхлоп перегарный шел очень даже неслабый.

Что же мы вчера такого сотворили непоправимого?

Ах да… Наташку мою схоронили.

Зарыли такую красу неописуемую в чужую планету на новоиспанской сторонушке.

И помянули.

По-русски.

Точнее, по-новорусски. С размахом. Анфиса процессом рулила так, что приглашенные испанцы только удивлялись. Стол был больше под стать свадебному, нежели поминальному. И вино рекой. Бочонками закупали.

От осознания того, что Наташки больше нет, крупные слезы покатились непроизвольно по моему небритому подбородку.

От ощущения горечи утраты.

Непоправимой утраты.

Невосполнимой утраты.

Да как же я дальше жить-то буду, когда жить совсем не хочется?

И сушняк этот чертов привязался…

Но если поискать, то все можно найти. Фляжка плохого местного коньяка была там, куда я ее и положил вчера.

Четверть литра в одно рыло вошло без препятствий, только вот снова развезло и в сон кинуло со страшной силой. А я тому и рад. Может, во сне я снова с Наташкой встречусь? Да хоть на австралийской каторге, если все сюжеты с Россией кончились.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 12:23.

Анфиса с Розой к моей действительной побудке подошли обстоятельно. Наверное, у Бульки консультировались как у самого опытного в нашем отряде врача-похметолога. Но саму ее до моей тушки они не пустили. Допуск к телу теперь только для старших жен, оказывается. Началась, блин, бабовщина в гареме.

Так хотелось выматериться забористо и заковыристо.

Послать всех к…

И даже в…

И направить на… тоже.

Объявить, что у меня траур и я никого не хочу видеть. Но слаб человек, и отказаться от лечения мучившей меня абстиненции было выше моих сил. Тем более что они в этой Испанщине даже капустный рассол где-то достали! Старались.

Потом холодная водочка русская из Новой Москвы. Без фанатизма — два песятика. Больше не дали. Сказали, что им для полного счастья только моего запоя не хватает.

Потом был горячий острый томатный суп местной кухни.

И что-то мясное типа грузинских купат, но вкуснее, хотя и острое до жути. До слез из глаз. Но огонь во рту благотворительницы дали мне залить холодным пивом.

Потом выдали халат и погнали на первый этаж — отмокать в джакузи. Пузырьками лечиться. И контрастным душем.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 17:32.

Кладбищенским скульпторам кроме щедрой оплаты заказа надо еще и пузырь поставить, если уж совсем по-людски. За сутки все успели сделать. Вчера только земляной холмик над могилой был, а сейчас вон — целый обелиск стоит, черными гранями на солнце отсверкивая. Нужно спросить их, как они догадались сделать Наташе Синевич памятник в форме нашей фронтовой фанерной пирамидки. Только звезды сверху не хватает. А так все правильно. Как павшему русскому бойцу и положено.

И ступенька в основании пирамидки есть, куда цветы положить и стакан поставить.

Лавочку каменную рядом соорудили для нас, безутешных.

И крошкой мраморной вокруг посыпано, как гравием.

Черное с белым на фоне сизого неба. Лишь холмик могильный венками покрыт в разноцветье.

И Наташка как живая смотрит с обелиска на меня. Улыбается счастливо, навсегда оставшись молодой и красивой.

Что ж, приступим, как русские люди. Вынул пару прозрачных пластмассовых стаканов. Заленточных. В которых на всяких презентациях плохое шампанское подают. Налил каждый до половины водкой. Свой стакан на лавочку поставил, а Наташкин — на приступочку обелиска. И покрыл ломтем серого хлеба. Ну нет тут на этой испанщине ржаной черняшки, что поделаешь. Надеюсь, Наташка за это на меня не обидится.

— Пусть эта земля тебе будет пухом, любимая, — помянул ее успевшей нагреться водкой.

Хорошо тут мне с ней. Спокойно. Никуда отсюда уходить не хочется. Никого видеть.

— Сын мой, зачем вы пришли в эту юдоль упокоения с оружием? Вы же не хотите его применить к себе? Господь это очень не одобряет. А главное, вас не похоронят тогда рядом с ней, а закопают где-нибудь за городом. Вы же не хотите себе такой участи? Это все же освященная земля, и в ней самоубийцам не место.

— И вам не хворать, падре, — поприветствовал я священника. — Присаживайтесь. Помяните по русскому обычаю новопреставившуюся рабу божию Наталию.

И достал из пакета третий стакан. Их только по полудюжине продавали в целлофан запечатанными. Я еще ругаться начал тогда с продавцом, что мне всего два стакана надо… А вот гляди ж ты — пригодились.

Падре пытался протестовать руками, но под моим напором сдался.

— Разве что на самое донышко. Все же у меня уже не то здоровье, чтобы на такой жаре водку пить.

Я расстелил между нами на лавочке платок, выложил из пакета на него парочку помидорин. Порубил их пополам «кабаром».[64] Отрезал хлеба. Потом налил водки. Падре — на палец и себе — на два.

Молча выпили.

Закусили помидоркой без соли.

— Какая она была? — спросил священник.

— Удивительная, светлая и правильная, — ответил я, улыбнувшись. — Вся какая-то утренняя. Ее нельзя было не любить. И без нее я не представляю, как мне жить дальше. Что делать?

— Жить и помнить, — наставительно сказал падре, — чтобы быть достойным ее жертвы, которую она положила на алтарь любви и дружбы.

А-а-а… Все мне сейчас одно и то же говорят. И нет в этих словах мне утешения. Ни в каких словах сейчас не будет утешения. Рана душевная также требует времени на заживление, как и рана телесная. Но все равно надо поблагодарить этого неравнодушного ко мне человека.

— Спасибо вам, святой отец, за участие. А я ведь даже не знаю, как вас зовут. Кого в молитвах поминать.

— Когда я монашеский постриг принимал, меня Ингацио нарекли. А здесь я настоятель этого маленького храма и епископ этого большого города. Окормляю по мере сил свою паству.

— Святой отец, что с нами происходит? Куда мы катимся? В кого превращаемся? Со времен Древнего Рима над покойником должны были сказать похвальное слово ему. А вчера? Я — ладно, у меня горло перехватило от горя, и то себя корю. Но остальные так стояли и молчали как отара ягнят. Никто даже слова о ней не сказал над ее могилкой. И я не потому это сейчас говорю, что мне за мою Наташку обидно, а потому, что в последние годы это повсеместное явление у нас на Старой Земле. Словно мы не от своих родителей произошли.

— Каждой темпоре — свой морес. — Отец Игнацио слегка улыбнулся собственной шутке юмора. — Лишь только слова Бога Живого остаются неизменными.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 19:44.

Сегодня стрелял долго и так, будто все мишени — мои личные враги, убившие мою любимую девушку. И это остервенение мое не осталось без внимания.

— Да ты, Хорхе, никак решил обогатить мое стрельбище? — раздался за плечом голос генерал-капитана.

Он своей единственной рукой как раз смахивал со стола дюжину пустых коробок от практических патронов.

— Тебе разве плохо? — ответил я, не поворачиваясь, всаживая пулю за пулей из «лахти» в один и тот же гонг, мне тон его звука очень нравился.

— Дай стрельнуть из этого чуда, — попросил Паулино.

— На, не жалко.

Я заменил магазин на снаряженный, передернул затвор и положил пистолет на стол.

Генерал-капитан повертел в руке блескучую машинку для убийства, приноравливаясь. Оценил.

— Удобно. Почти как «люгер». Только тяжелее.

Вскинул пистолет и выбил звук из восьми гонгов на разном расстоянии.

Потом поцокал языком в восхищении:

— Точный аппарат.

— Только не для этого климата делан, — вставил я свою реплику. — Арктический девайс. На холоде нет отказов, а вот как он поведет себя в джунглях — кто его знает?

— Все равно приятно в руке подержать. Удобно. Тоже трофей?

— Он самый, с натурального финна.

— Почему ты решил, что с финна?

В ответ я просто достал из кармана и продемонстрировал Паулино зажигалку со свастикой. Типичной финской свастикой с «обкусанными» концами.

Заодно и сигареты оттуда вытянул и прикурил, раз сам не стреляю.

А вот сказал совсем другое:

— Почему у тебя в лавке нет практических патронов семь шестьдесят пять на двадцать два миллиметра?

— Редкий калибр. Демидовск не делает. А за «ленточкой» они и по тем деньгам дорогие. Смысла нет. За последние четыре года ты первый, кто о них спросил. — И он кивнул на семьсот двенадцатый «маузер». — А из этого дашь шмальнуть?

— Одиночными или очередями?

— Одиночными. Куда мне, однорукому, очередями…

Вставил в пистолет магазин на десять патронов. Перевел флажок на одиночный огонь — сам только что очередями стрелять из него тренировался, и положил «маузер» рядом с «лахти».

— Мечта, — восхищенно произнес Паулино, прицеливаясь. Я дождался, пока «генерал капитанский» отстреляется, и спросил:

— Ты радиостанции покупать будешь?

— Посмотреть бы… — процедил Паулино, — пощупать.

Торгаш прям, а не мент.

— Не проблема. Только уговор: покупаешь как целые, так и разбитые — на запчасти.

— Разбитые, как я понимаю, это совсем другие деньги? — начал торг генерал-капитан.

— Сторгуемся, — ответил я неопределенно. — Только это не мое, а отрядное имущество, так что приготовь наличные. У отряда счета в банке нет.

— Если куплю, то за этим дело не встанет, — кивнул он, подтверждая свои слова. — Что еще у тебя на продажу?

— Автоматы советские калибра пять сорок пять миллиметра — четыре штуки и патроны к ним с бакелитовыми рожками.

— Нет. У нас, сам видел, все вооружены «Сетме эл си»[65] или ее немецким клоном от «Хеклер унд Кох» под натовский патрон пять пятьдесят шесть миллиметра. Так что стандарт мы разбивать не будем. Даже хорошими советскими автоматами.

— Тогда чего тянуть кота за яйца, — внес я новое предложение. — Поехали, все сам руками пощупаешь. Заодно и поужинаем.

И стал собирать свои пистолеты в оружейную сумку. Дома их почищу, после бизнеса.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 6 число 6 месяца, пятница, 22:19.

Сидели в номере с Анфисой, подбивали отрядные бабки после всех трат последнего времени. Деньги утекали как песок сквозь пальцы, со страшной силой. Около трехсот экю вообще не вспомнились, куда и как они ушли. Все потому, что вовремя не были эти траты записаны. Забыли мы закон бизнеса: купил карандаш за три копейки — запиши, иначе таких мелочей набежит за отчетный период на сумму «мама не горюй». И, конечно же, на поминки выкинули денег неоправданно немерено, да так, что и вина, и еды осталось очень-очень много. Нам с валлийцами все эти остатки не съесть и не выпить. Однако жаба моя молчала, ей тоже для Наташки ничего не жалко, но это не по-хозяйски как-то. Не рассчитала Фиса. Лишний раз пожалел, что ушла от нас аккуратистка Ингеборге. И это при том, что все кладбищенские траты я оплатил из своего кармана.

Но что делать? Управляться приходится с тем человеческим ресурсом, который есть.

Рации «Харрис» генерал-капитан ментовской забрал у нас оптом, даже разбитые. И записку мне на табачную фабрику написал. А деньги завтра с утра подвезет. Фиса примет.

По-доброму надо бы перетряхнуть все наши трофеи и отрядное барахло на предмет избавиться от лишнего и перевести в звонкую монету. Только золото решили оставить. За него в Нью-Рино больше орденского банка дают. Это Анфисе валлийцы подсказали.

Когда считать закончили, Анфиса попросила с жалостливой интонацией:

— Жорик, возьми меня.

— Куда? С собой? Ты и так со мной едешь.

— Нет, просто возьми. Прямо сейчас.

Дошло до меня наконец что девочка желает. Как до жирафа.

— Фис, у меня траур. Прости.

— Понимаю, но хочется же…

И смотрит на меня, как Кот в сапогах из «Шрека».

— Сорок дней, Фиска, сорок дней, — покачал я головой. — Без обид?

— Куда я денусь? — вымученно улыбнулась девушка.

— Ты мне лучше расскажи, откуда у тебя такая привычка — кричать при оргазме: «Кончаю!!!»

— Жор, ну ты нашел ваще, что спрашивать, — даже смутилась чувашка наша, красавица.

— А ты расскажи. Мне просто понять хочется.

— Ох-х-х… В деревне нашей это было. Тринадцать лет мне стукнуло. Нас, девчонок, парни сажали на свои мотоциклы сзади, и мы катались, обхватив их руками. Соответственно прижавшись к его спине грудью. Хотя какая тогда у меня была грудь — так, прыщики. А кататься я любила. Где-то минут через десять покатушек приходило восхитительное ощущение от всего, от скорости, близости парня, недоступной мне иначе и, особенно, от вибрации сиденья между ног. Через полчаса я уже обвисала на парне, растекалась по сиденью и старалась изо всех сил прижаться лобком к этому источнику наслаждения. Через полчаса таких покатушек я была уже готова на все. Только они считали меня еще маленькой. Даже катали редко, только чтобы отвязаться от меня. Очень сильно приходилось канючить, чтобы прокатили. У нас многие девчонки испытывали на мотоцикле даже оргазмы. А одна подруга, постарше, как-то призналась, что секс по наслаждению — это просто жалкая пародия на мотоцикл. И свой первый оргазм я словила именно на мотоцикле, раньше, чем невинность потеряла. Тогда и заорала неожиданно для себя на всю округу, делясь своей радостью. А потом, когда уже я стала женщиной… получилось так, что если я не закричу это слово, то и не кончу. Вот такой я урод.

И засмеялась. Трудно разобрать, с какой интонацией. Но видать, прилетало Анфисе по жизни за этот задорный крик во время секса. Мужики вообще-то любят баб «с радиоточкой», но не до такого же фанатизма, от которого и упасть может в самый ответственный момент.

— Скажи спасибо провидению, что тебя на вибрацию не пробило, а только на слово, — посочувствовал я ей.

— А то что? — Девушка округлила глаза.

— А то могла бы кончать только на мотоцикле и только в движении. Была у меня как-то любовница, которая оргазм испытывала только на ковре. Я поначалу понять не мог, почему она у меня не ночует, а всегда к себе зазывает. Потом заметил, что, как только так сразу, она с постели прыг и давай по ковру вышагивать, приставным шагом. Оказалось, что у нее пресловутая «точка Же» образовалась на ступне, ближе к пятке. И больше оргазм у нее не вызывался никак. Только ступней по ковру поелозить. В принципе ей даже мужик для этого не нужен был.

— Правда, что ль? — Глупая улыбка озарила красивое лицо Фисы.

— Правда, правда. Еще и не такое бывает, — заложил я руки на затылок и запел, что твоя Шехерезада: — В шестидесятые годы прошлого века самыми бешеными пусси считались стюардессы с авиалиний. После полета они просто бросались на мужиков. Причем, как заметили, не с каждого самолета, а именно с Ил-восемнадцать. На реактивных лайнерах такого совсем не наблюдалось. Стали изучать явление, и оказалось, во всем виновата вибрация от винтовых моторов, причем в определенном месте самолета. Передвинули в салоне пост бортпроводниц на метр в сторону — и все как рукой сняло. Но вот те из них, кто на вибрацию уже «подсел», те оргазм без нее получить уже не могли. Вплоть до того, что на пылесосе катались. Тему эту, конечно, в хрущевском СССР засекретили, но утечка информации, естественно, произошла среди авиаторов — кто ж о таком не посплетничает, да и не военная тайна, по большому счету. И вскоре на Западе стали делать фаллоимитаторы с электровибратором. Спрос на них до сих пор бешеный. Так что ты еще легко отделалась психологическим кольцом без участия соматики.

Тут открылась дверь нараспашку, и в номер вперлась Роза Шицгал с заявой, что она, как «любимая жена» гарема, пришла исполнить свой супружеский долг, который вчера не случился по причине острой алкогольной интоксикации у меня.

— Ну-ну… — ответствовал я со всей серьезностью, — а от кого тогда утром таким перегаром разило, что спичку поднеси — огнеметом полыхнет? И вообще, девки, у меня траур. Раньше сорока дней даже не подкатывайтесь.

И выпер всех из номера.

И ключ провернул на все три оборота. Ибо не фиг.

Погасил свет.

Сел за стол.

Подумал и решительно убрал спиртное. Страдать надо на сухую, иначе это уже не страдания, а пьяный эрзац.

Качается вагон, стучат колеса глухо, Так хочется сойти, но остановок нет. От станции Любовь до станции Разлука У нас с тобой билет…[66]

Вот именно такой «у нас с тобой билет», Наташка, выпал в этой лотерее.

Но почему тебе?

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 7 число 6 месяца, пятница, 9:12.

Утром в умывальнике столкнулся с Розой.

Та имела такой вид, как будто вчера между нами совсем ничего не произошло. Мило пожелала доброго утра, отдала мыльницу, но, слегка задержав мою руку, напомнила:

— Жорик, ты все же не забудь, что я тебе в первый же день на Новой Земле сказала. Я с тобой до конца.

— Я помню, — буркнул в ответ.

— Вот и хорошо. Как закончишь носить траур — скажи.

И довольная собой Шицгал удалилась в холл, тихо закрыв дверь.

А я вошел в кабинку и устроил себе контрастный душ.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 7 число 6 месяца, пятница, 9:45.

В холле застал только аппетитно завтракающую Дюлекан. Точнее, заканчивающую свой завтрак. На столе перед ней стояла неубранная грязная посуда со всего автобуса, как я понял, в то время как она неторопливо помешивала сахар в кофе.

— А где остальные? — спросил я ее.

— Уже поели. Я как дежурная по кухне жду только тебя, чтобы все убрать и помыть.

— Чем кормить будешь? Манной кашей?

— Нет. Тостами с джемом. Сливочным маслом. Сыром трех сортов. Сметаной. Блинчики с мясом сейчас принесу — они на кухне завернуты, чтобы не остыли.

Блинчики были вкусны. Особенно начинка, которая состояла из мелко нарубленной разнообразной нарезки, оставшейся с поминок, с острым соусом и ломтиком сыра. В московской подземке такую снедь гордо называли «буррито». Правда, там в качестве начинки был фарш из не известных в природе зверушек.

Дождавшись, когда я поем, Дюлекан стала собирать со стола грязную посуду, по ходу дела интересуясь:

— Жора, теперь, когда твоя койка освободилась, я могу узнать: когда наступит моя очередь по гарему?

Я чуть кофе не подавился. Но справился с раздражением и вполне вежливо ответил:

— Как только траур кончится.

— То-то, смотрю, ты во все черное вырядился, — сделала девушка умозаключение, сообразное своей наблюдательности. — Сколько у вас траур?

— Сорок дней. Сорок ночей.

После чего взял в холодильнике полдюжины бутылок местного пива и ушел во двор. Не в патио, которое перед входом, а за угол дома, куда кирасиры составили столешницы с лавками, сколоченные к Наташиным поминкам.

Выбрал там тенек и отдался холодному пиву. Тут я собирался сидеть долго, так как никого не хотел видеть. И прямо под мое такое настроение все куда-то подевались со двора: и девки, и кирасиры.

Отпил я пивасика и грустно продекламировал сам себе:

Зачем с подругой разлучила, Скажи мне, Смерть? На что ты зла? Зачем безжалостна была? Ты ярости не утолила? Ты и меня лишила силы, Когда невинную свела В могилу.[67]

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 7 число 6 месяца, пятница, 10:51.

Хлопнули створки ворот, и во двор вкатился «хамви», из которого резко повыпрыгивали Антоненкова, Бисянка и кирасирский лейтенант.

Разобрали какую-то поклажу в машине и понесли ее в дом.

Водитель этого чуда американского автопрома остался при машине, поднял капот и что-то там высматривал с видом колхозного тракториста: «Сейчас выкинуть или все же еще чинить будем?»

Увидев меня, Бисянка резко поменяла траекторию движения и направилась под ту же тень, где я неспешно оттягивался пивом.

— Жорик, я хочу высказать… — положила она к ногам свой баул.

Я аж подпрыгнул на лавке. Сколько можно: совесть у них есть или вся на работе истерлась?

— Да жеваный крот! — выговорил я, предельно жестко глядя в ее фиолетовые глаза. — Я вам вибратор, что ли? От Наташки постель моя еще не остыла, а вы тут сразу устроили социалистическое соревнование: кто быстрее в нее запрыгнет. Стервятницы!

Красивый Танин ротик приоткрылся в удивленной гримасе.

Большие фиолетовые глаза округлились, стали еще больше и темнее.

Прозрачная горошина выкатилась по щеке и сорвалась с острого подбородка.

Девушка резко развернулась и убежала в дом.

А ее баул так и остался стоять на земле.

Некоторое время меня никто не беспокоил. Потом пришел с довольным всем окружающим миром выражением лица этот валлийский Тристан, лэрд ап чего-то там, радостно восклицая:

— А вот он где, а мы уже обыскались! — и слегка поддел ногой Бисянкин баул.

И без всяких соединительных фраз попросил:

— Пивом поделишься?

Мне уже все было фиолетово.

— Бери, не жалко.

Лейтенант своими крепкими зубами ловко скусил пробку с бутылки, сделал глоток, сел рядом на лавку и спросил снова:

— Что у вас тут случилось? Татьяна убежала наверх сама не своя.

— Извини, но это наши внутренние разборки, — ушел я в несознанку. — Лучше ты мне скажи: с какой целью вокруг Галины крутишься?

— Нравится она мне, — не стал запираться лейтенант.

— Нравится — женись. Не нравится — эмигрируй. А просто так девчонке голову крутить нечего.

— Как это — женись? — удивился лэрд.

— В церкви, с попом, — ответил я, — иначе я вынужден буду отказаться от вашей защиты и отослать всех кирасир обратно в Портсмут.

— Но я только сегодня договорился с князем, что мы будем вас сопровождать до Нью-Рино. И к тому же тут нет пресвитерианской церкви.

— Твои проблемы, — грубо оборвал я его и, не прощаясь, встал и пошел к автобусу.

Пора продавать излишки. А для этого сначала их надо перебрать. Да и себя занять надо чем-нибудь таким. Лучше всего полезным.

Новая Земля. Европейский Союз. Город Виго.

22 год, 8 число 6 месяца, суббота, 8:13.

Паром громко стукнулся о причал, загудели винты, подруливая, и вот уже морячки резво и привычно накручивают швартовы на тумбы. И всех накрыло сизое облако отработанной солярки.

Паром тут, оказывается, к испанскому военному флоту приписан. И вся команда парома, самого настоящего, не паллиатива какого-нибудь, и обе береговые команды — флотские. Даже на весах и пулеметных точках народ в тельниках под гюйсами и в бейсболках с удлиненными козырьками. Только на кассе вполне себе гражданская девушка в цветастом крепдешине деньги принимает и билеты выдает. Ну да, говорили мне, что служба и бизнес тут не совместимы, вот и создается видимость такого положения.

Территория паромной переправы располагалась на север от города километрах в пяти и начиналась сразу от трассы на Кадис в сторону реки большим огороженным отстойником. Это чтобы желающие воспользоваться переправой не мешали движению по трассе, ожидая своей очереди. Ну и для ночного сидения в этом отстойнике было оборудовано все, что требуется для жизнедеятельности белкового организма. Комфорта минимум, но ночь перекантоваться можно вполне сносно. В темное время суток переправа не работала.

Сама Южная дорога упиралась в трассу Кадис — Виго севернее, образуя Т-образный перекресток. И на переправу надо было еще проехать двенадцать километров на юг в сторону Виго.

На дальнем конце отстойника — КПП с проверкой айдишек и одновременной регистрацией «пассажиров» по средствам передвижения.

За ним — большие автомобильные весы, как на элеваторе. С этого агрегата было два пути — на сам паром и обратно на трассу, если вес зашкаливал разрешенное количество.

Километровый отрезок дороги, отданный под очередь на погрузку.

И сам деревянный причал.

На всем пути стояли молоденькие девочки-регулировщицы в морской форме, но с красными гюйсами и бейсболками с желтым козырьком; указания этих юных фурий тут считались законом. Неисполнение каралось вплоть до ареста наглого водятла и скидывания его транспорта в кювет, чтобы не мешал другим. Для этой цели постоянно дежурило на переправе отделение «милисианос рэкете» с соответствующей техникой.

Нашу колонну возглавлял сам генерал-капитан, которому совсем не понадобились ни «люстры», ни «крякалки». Небольшую очередь регулировщицы быстро распихали по обочинам, предоставляя нам свободный путь к весам, на которых вопреки установленному порядку проверяли и наши айдишки. Для скорости, наверное.

Но вот на сам паром пришлось постоять, подождать уже загружающуюся партию.

Всего по реке одновременно ходили два парома: сине-белый и красно-желтый. И это были не танковые раскладушки-самоходки, как в Портсмуте, а добротные плавсредства, специально построенные для этой цели, бравшие на борт зараз до шести больших грузовых автомобилей или десяток легковушек. Широкое судно, основная палуба отдана под автотранспорт, сверху перекрывалась еще одной палубой, на которой находились мостик управления и четыре спаренные зенитки примерно 20-миллиметрового калибра для обороны. Калибры посерьезней укрыты на береговых батареях, очень хорошо замаскированных. Если бы мне о них не сказали, то и не заметил бы.

Очень удивился тому, что эти корабли были деревянными. Дон Паулино объяснил, что это местное производство, с верфей Виго. Металл в дефиците — он пошел только на каркас, а вся обшивка — дерево. На Новой Земле его много, хорошего и прочного. За десять лет эксплуатации такое решение себя оправдало, хотя поначалу были бурные дебаты в городских кортесах, какие именно паромы строить. Возобладала позиция «экономистов» по одной простой причине — лишних денег в бюджете на листовой металл из-за «ленточки» не было. Большинством голосов было решено сделать переправу государственным предприятием, хотя Орден, который финансово помогал на первоначальной стадии этого проекта, настаивал на частной структуре. Но отдавать такую стратегическую позицию на откуп частнику заранее никто не желал. Дураки, верящие в «тэтчеризм», еще на Старой Земле кончились.

— Окупает себя переправа?

Генерал-капитан почесал своей единственной рукой бровь и вздохнул:

— Сейчас — да. А восемь лет она в минус работала. Всем анклавом дотировали. Повышать цену на перевоз можно только до определенного уровня. Иначе фрахт судна по заливу дешевле выйдет. Эту ценовую позицию не нащупали, пока не договорились, какие дотации с оборонного бюджета будут необходимой крайностью. Все же оба парома считаются еще и резервными десантными судами нашего флота. Так что сто десять экю за машино-место на пароме не с потолка взялись.

Посмотрел я, как на паром затягивается последний «хамви» кирасир, и сказал:

— Спасибо тебе, Паулино, за участие в нашем безнадежном предприятии. Просто не представляю, как бы я тут без тебя выкрутился.

— Не за что, Хорхе. Мы же не кальвинисты какие, чтобы каждый был сам за себя и один другому — волк. О Наташиной могилке не беспокойся, мы за ней присмотрим. Мало того, мы на ней будем принимать кандидатов в «казадорес», чтоб они прониклись важностью своей будущей службы. Тебе пора, кстати.

И неожиданно мы обнялись с ним.

— Не устроишься там, приезжай к нам, — на прощание предложил главный испанский мент. — Не говори ничего сейчас — жизнь покажет. Но знай — есть место на Новой Земле, где тебе всегда будут рады.

А потом я поднялся по трапу в небольшую толпу кирасир, «казадорес» и своих девчат, которые уже «махали платочками» сопровождавшему нас от Виго конвою.

Глядя на медленно отходившие берега испанского анклава, мысленно перебрал неотложные дела и удовлетворился тем, что было сделано за последние сутки.

Сто блоков «Конкисты» купил всего по 0,65 экюцента за пачку, так что года на два дешевым куревом я обеспечен, а там «будет день — будет пища».

«Калаши» трофейные я скинул в знакомый ормаг по вполне приемлемой цене — выше, чем на русской Базе Ордена, но ниже, чем бы на них поставил свой ценник хитромудрый Билл Ирвайн.

И патроны трофейные поменял. Частью — на снайперские, матчевые, пополам от финской фирмы «Sako» и шведской «Norma», это для Бисянки — у той их совсем мало. Частью — на пистолетные 7,65x22 мм от «DWM», так что мог уже хвастаться навороченным люгером в полуоткрытой кобуре на поясе. И четверть тысячи пулеметных — пополнил истраченный боезапас ретирадной МГшки. Остаток добрал «демидовскими» 7,62x39 мм для наших американских карабинов.

Службу заупокойную по Наташке отстоял в церкви Марии де ла Крус, что при кладбище. Отстоял — это по привычке сказано, католики же присели перед Богом. Запад во всем находит комфорт и ненавидит аскезу, даже в религии. А исключения только подтверждают правило.

Остатний раз на могилку к любимой сходил с помином вместе с епископом Игнацио и генерал-капитаном.

Местной власти всем автобусом прощальный визит благодарности нанесли. С фотосессией, естественно. Она уже в традицию входит.

Зато дали нам небольшой конвой «казадорес» проводить нас до границ американского анклава, хотя я об этом и не просил. Тристан вечером мне заявил, что он согласен на официальный брак с Антоненковой и она тоже согласна, но ближайшая пресвитерианская церковь будет только в Нью-Рино. Так что конвой из кирасир у меня был, а в Нью-Рино я надеялся перехватить до Одессы какой-либо конвой Русской армии.

Я еще ободрил тогда слегка пришибленного своей решимостью лэрда:

— Ты, кроме красоты, в Галине ничего не видишь, глупый. А она девочка умная, хорошо воспитанная и очень образованная. Практически закончила один из самых престижных институтов страны. Из хорошей фамилии и, что немаловажно, совсем без родственников, даже без тещи. Хотя тещи разными бывают. Хорошая теща у сына отрежет, а зятю надставит.

Ну вот, настроение Тристану я поднял. Дело за Галкой. Впрочем, мы с лейтенантом решили пока ничего остальным не объявлять, а свадьбу сыграть в Нью-Рино. Потом, если захочет, может еще раз отпраздновать дома.

Переночевали без происшествий и сегодня с рассветом двинулись в путь. Нечего на месте сидеть. Расхолаживает это коллектив — безделье без цели.

Новая Земля. Европейский Союз. Южная дорога.

22 год, 8 число 6 месяца, суббота, 21:17.

Дорога как дорога. Ничего особо интересного. Южный тракт был выстроен по схеме автобана и шел мимо всех крупных населенных пунктов на приличном удалении. Дорожное полотно для Новой Земли было выше всяческих похвал — руки к нему приложили. И руки умелые.

Крупных рек больше не встречалось, а мелкие перекрывались деревянными мостами самых причудливых конструкций.

На самой дороге стояли только форты-заправки и фермы, которые их обслуживали. Более крупные форты, которые уверенно разрастались в торговые поселки, находились на перекрестках, которые вели к столицам анклавов. Так что все, что необходимо в дороге, можно было получить по сходной цене прямо на трассе.

Путевые виды уже исчерпали свою новизну и остроту для восприятия. Да и были они вполне однообразны. Сухие субтропики. Мелкие различия между ними выискивать было лень.

Под охраной трех броневиков чувствовал себя в безопасности, что тоже не стимулировало вертеть головой по сторонам. Хотелось быстрее добраться до своих, но если мы будем торчать в каждом городе по две недели, то рекорд Моисея, я так думаю, мы многократно перекроем.

Заезд в Палангу, который был озвучен девчатами, вдруг воспылавшими к Ингеборге лучшими чувствами, я пресек в зародыше. Не для того она от нас уходила, чтобы снова видеть наши рожи. А соскучиться по нам за несколько дней она вряд ли успела. Да и незачем нам мешать ей устраивать новую жизнь — у нее сейчас самая страда идет — не только утоптаться на новом месте, но и поставить себя в городе.

Также мимо проскочили столицу новоземельных аккумуляторов — итальянский город Наполи (Неаполь, если уж совсем по-русски — Новгород). Тормознулись там только на обед в форте-заправке на перекрестке. Покормились настоящей пастой, как на Старой Земле. И снова в путь.

Ночевать остановились в аналогичном поселке с фортом на перекрестке с Варной. В аскетичном отеле получили по койке в двухместных номерах за пять экю. С туалетом и душем в торце этажа.

Ужинали в отдельно стоящей кафешке, расхваленной нам хозяйкой отеля. Шопским салатом, мусакой, овечьей брынзой, салямом трех сортов и ароматным хлебом, который пекли тут же. Запили все неплохим местным вином типа «гымзы». Мастер-готвач[68] Георги оказался действительно кулинарным кудесником: сотворить такое чудо из простой мусаки — это надо особый талант иметь. Он и на Старой Земле держал загородное кафе «Сини извари» под Кюстендилом. И единственное, чего тут ему не хватало, — это источника воды, текущей с гор. А охота, по его мнению, тут даже лучше, чем в горах Осогово. Ну а я рад был немного попрактиковаться в основательно подзабытом мной болгарском.

Галя, собирая со стола грязную посуду, благодарно шепнула мне мимоходом:

— Жорик, ты — чудо.

Что ж, приятно, когда твои усилия ценят.

В этом безымянном пока поселке оказался даже открытый кинотеатр, в котором с наступлением темноты крутили фильм «Индиана Джонс и последний крестовый поход». С закадровым переводом на болгарский язык поверх английского. Смотрел эту ленту я, наверное, раз седьмой. Но все равно получил удовольствие, заодно избавился от очередных бабских притязаний.

В дороге постоянно вспоминалось, как мы с Наташкой тискались на последнем ряду сидений, когда катили по валлийскому анклаву. И от этого становилось безнадежно грустно.

Новая Земля. Европейский Союз. Южная дорога.

22 год, 10 число 6 месяца, понедельник, 21:55.

Обедали по графику в Коринфе, точнее — в форте-заправке на перекрестке к нему, километрах с двадцати от самого города. Обедали после того, как штурмом оккупировали все возможные туалеты в нем. Все же нас разом оказалось много, и всем нужно сразу и надолго. Надо же: и собственный биотуалет в автобусе — не помеха этому стадному чувству…

В этом форте ярко проявился греческий национальный колорит. Все дома — оштукатуренные и беленые, синие деревянные жалюзи на окнах, по углам меандр припущен для красоты синей краской. И вообще все вывески были сделаны краской прямо по побелке стены около дверей. Хорошо, что еще они все мелким шрифтом дублировались по-английски. А то бы мы поблукали.

Крыши — грубая терракотовая черепица. Явно нефабричная.

Вся мебель — деревянная и крашенная маслом.

Вся посуда — из глазурованной коричневой глины, с разными орнаментами.

Но вот кухня в общепите разнообразна. На все вкусы проезжающих. Даже типичная американская бигмачная там была, и не простаивала, хотя большинство предпочитало попробовать национальный колорит, которого, впрочем, было в избытке не только в еде, но и в интерьере и даже в одеяниях официанток.

Цены были не сказать что умеренные, но и не сильно кусачие. По крайней мере семнадцать долларов за гамбургер, как в московской забегаловке «Планета Голливуд», никто не спрашивал.

Долго мы там не задержались. Ноги размяли, поели, облегчились — и снова в путь. Мы и так много времени потеряли, пока я по госпиталям валялся.

Впереди колонны гордо катил валлийский пушечный броневик в качестве передового дозора.

За ним, отступя сотню метров, броневик испанских «рэкете» со спаркой «браунингов» М2.[69]

Потом телепал «хамви» кирасир с крупнокалиберным пулеметом — чуть ли не ДШКМ,[70] за ним — наш автобус, испанский «лендровер 109», который отзывается и на имя «Сантана», со спаркой «пулемет-гранатомет», трофейный «лапландер» таежниц и снова «хамви» кирасир со спаркой «пулемет — автоматический гранатомет».

Замыкал колонну еще один броневик «рэкете» со спаренными «браунингами». Этот шел ретирадно, развернув башню назад.

В автобусе ретирадный пулемет был заправлен новой лентой и торчал из окна, как ему и положено было. На ствол презерватив натянут. Пыль можно потом и замести веничком, а вот безопасность — на первом месте.

Из-за этой безопасности минут двадцать до хрипоты спорил с лэрдом и сержантом-казадором перед выездом: брать или не брать с собой семью пожилого француза-провансальца с шестью дочками-погодками от тринадцати до семнадцати лет весьма ординарной внешности. Не повезло мужику, до своих южных французов он так и не доехал, как жене стало плохо, и через месяц она скончалась в Коринфе, в больничке. Диагноз — укус насекомого с непроизносимым названием, которого здесь попросту называют сколопендрой, и не столько яд этого инсекта вызвал смерть, сколько аллергическая реакция организма цветущей женщины на этот яд.

Мужик, чтобы с врачами расплатиться, свой микроавтобус продал и теперь тут застрял. Проходили-то они на Новую Землю как неимущие беженцы, по плану «Б». Всей наличности — семь тысяч экю, часть которых была уже потрачена на оружие, патроны и топливо.

К иным подсаживаться (в том числе и на корабли) он сам боится — вернее, боится за дочерей, а другие его не берут даже за деньги. А автобуса уже неделю не было — нет пока регулярного тут сообщения, и когда будет — неизвестно, а деньги утекают как сквозь пальцы уже сейчас. Как я его понимаю…

Продавил я все же вояк, уступили они мне (после проверки сведений в местной полиции, естественно). Молодые они еще. Им не понять, каково это — любимого человека оставить в чужой земле. Но выставили они мне суровое по местным меркам условие — поедут французы в автобусе только с оружием, опечатанном в сумках. Папаша Пиаже, усмотрев, что в автобусе едут практически одни девчата, махнул рукой и согласился. Доверился мне.

Уложили их потертые ФАМАСы[71] в сумки по три штуки. И один — отдельно с их пистолетами — древними браунингами модели 1922 года.[72] Такие до Второй мировой войны на вооружении у французской полиции стояли. Оружие красноречиво вещало, что передо мной либо очень бедные люди, либо очень и очень экономные. Но вполне возможно, что они и те и другие одновременно.

Забегая вперед, скажу, что ничего страшного от моей благотворительности не случилось. Довезли мы папашу-героя со всем семейством до форта-заправки на перекрестке к Массилии (Марсель, если по-русски) и оставили там. Дальше уже сам, сам, сам… Среди своих уже, все легче.

И денег я с него за проезд не взял, хоть он и порывался отслюнить мне орденский пластик. Просто представил я, как он сейчас начнет торговаться в лучших традициях французской деревни, так и поплохело сразу — мне в гальюн нужно было как из пушки, а биотуалет автобусный кто-то плотно оккупировал уже.

Первый раз, со староземельной Москвы, мой автобус был набит под завязку. Водителя мне кирасиры выделили, так что сел я рядом с Розой, которая коротала свой досуг на рабочем месте радиста.

— Я рада, что ты наконец-то обратил на меня внимание, Жорик, — проворковала Шицгал.

— А на кого мне еще обращать внимание, как не на любимую жену, — отшутился я.

Но шутка юмора была явно неудачной. Роза все восприняла всерьез:

— И когда я буду исполнять свой супружеский долг?

— После траура, — объявил я ей и поощрительно погладил по коленке.

Роза, умная девочка, сразу переключила тему:

— А что эти француженки такие корявые? Ведь молоденькие совсем. Я о них лучше думала.

— Грустное наследство католической инквизиции и особенно протестантского гугенотства, — просветил я красотку. — Всех красивых баб они жгли все Средние века — до восемнадцатого века, как ведьм. Тебя бы тоже сожгли, потому как красивая. И умная. Ведьмачье сочетание. Эти вот девицы и настучали бы куда следует.

Все равно делать было нечего, и я прочитал Розе целую лекцию про забавную книжонку «Молот ведьм» и многовековые европейские гонения на баб. А с тем, что у них в женском фенотипе к нашим дням осталось, только в гомики и подаваться. Массово.

— Жор, мне так жалко Наташку, — неожиданно проговорила Роза. — Она же рядом со мной сидела на корточках, когда стрелять начала. А я просто описалась от страха. А до того как в ступоре была.

Я обнял девушку за плечи, прижал к себе и ответил:

— Все уже в прошлом. — А сам подумал, что и эту психотерапией лечить придется, но сказал другое: — Мне Наташку тоже жалко до слез.

— Давай вместе поплачем, — предложила девушка.

Автобус как раз въезжал в ворота форта-заправки на дороге к Массилии.

Новая Земля. Европейский Союз. Южная дорога.

22 год, 10 число 6 месяца, понедельник, 29:70.

Это какая-то неправильная Франция. Даже вообще не Франция. Это Окситания. Страна Ок. Французская Франция тут на севере рядом с Германией, почти на границе с Китаем. Местный люд подчеркивает это на каждом шагу, и ко всему французскому относятся как западенские галицаи ко всему русскому на Украине.

За время ужина мне несколько раз сказали: «Тут вам не Франция». Так что из спиртного на выбор только пастис[73] и граппа[74] за отдельные деньги. Но как-то не впечатлило меня пить местный виноградный самогон, ничем не отличающийся от грузинской чачи. А пастис я уже пробовал разок в московском ресторане — «Тройной» одеколон имеет, по-моему, более приятные органолептические свойства.

Зато тут выращивают подсолнухи и давят из обжаренных семечек ароматное масло, которое и у нас до революции называлось «прованским», до того как в советской борьбе против космополитизма приказали именовать не иначе, как «подсолнечным». У каждого кабачка над дверью подсолнух прибит, иногда настоящий, но чаще искусно вырезанный из дерева и раскрашенный. Культ, однако.

Кормили тут просто и сытно, без разносолов и особого разнообразия. Сегодня в меню была только вареная баранина с кукурузной кашей и разнообразные салаты. На запивку — молодой слабенький сидр. Зато все невероятно дешево, а сидра вообще хоть залейся, без ограничений.

Гурманам же указали путь в город — там есть рестораны для богатых и привередливых, и они утихли. Тащиться в город на ночь глядя никому не хотелось.

Но ничего, все остались довольны, кроме Сажи, которой совершенно не понравился деревенский сидр, и ей отдельно сварили кофе с молоком.

А на вопрос язвы Альфии:

— Ты как спать будешь, подруга, у Жоры же траур?

Сажи парировала:

— Не боись, на меня кофе действует как снотворное.

После ужина я незаметно улизнул от всех и в укромном уголке двора смотрел на звездное небо этого мира, периодически заслоняя себе обзор клубами табачного дыма. Гадал: в какую звездочку на небе превратилась Наташка? И на моральный климат «гарема» просто махнул рукой. Пусть делают что хотят. Не сторож я сестре своей.

Но и тут меня нашли. Шицгал, сев рядом со мной на эту импровизированную завалинку из трех бревен, скрепленную железными скобами, передала мне бутылку сидра, из которой сама до того немного отхлебнула.

— Жёра, сэмачек хошь? — спросила ехидно с одесской акцентуацией.

Я протянул ладонь, в которую упало с десяток зернышек.

Хмыкнул:

— Еврейская пайка для гоя?

— Жорик, хочешь, я расскажу тебе все про Наташку? — в свою очередь задала вопрос Роза уже нормальным тоном, пропустив мимо ушей мою подколку.

Лица ее не видно в темноте, а по голосу не определить, что это — подлянка или выворот души наизнанку?

— Нет, Роза, не хочу, — твердо ответил я. — Хочу запомнить ее такой, которую знал. А что там плохого было на Старой Земле — было давно и неправда. В совсем другой жизни, в которой не было меня.

— Нет, про Наташку что-то плохого можно рассказать, только если клеветать на нее, — откликнулась Шицгал. — Она не шлюха, как я. Хотя и я когда-то была чистой и наивной девочкой. Не веришь? Думаешь, я такой стервой сразу родилась? Дай сигарету.

— Ты же не куришь.

— С тобой закуришь…

Огонек зажигалки осветил ее лицо с втянутыми щеками в процессе затяжки.

Она выдохнула струю дыма и сказала:

— Жорик, если ты со мной спать не можешь по чисто идеологическим причинам, то тогда просто поговори со мной. Это тоже общение. Я прилепилась к тебе, терплю от тебя все и дальше готова терпеть, лишь бы только быть рядом с тобой. Я не скажу, что это безумная страсть к тебе. Скорее это какое-то семейное чувство того, что ты мне родной.

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Южная дорога.

22 год, 11 число 6 месяца, вторник, 18:09.

Море и горы, видимые с дороги, закончились, и по направлению к Форту Линкольн подъезжали мы почти по голой равнине еще засветло.

Во все стороны видна местная Америка во всей красе. «Приходи, кума, любоваться»: «Империя бабла, издание второе». На вид так вообще наш родимый Казахстан, разве что дороги чуток приличней. Но до староземельных хайвеев Калифорнии с Аризоной местные пиндосы явно не дотягивают, вот уж где был по виду благоустроенный Казахстан! Просто выставочный. А тут — так, кое-где щебенка, асфальтовым катком укатанная, но надо отметить — укатана на совесть и очень грамотно. Практически не трясет. А в основном — примитивный грейдер.

Вокруг все как и везде тут. Словно на войну попал. Или на контртеррористическую операцию против «Аль-Каиды», по крайней мере.

Каждая ферма напоминала блокгауз на вражеской границе. Крупнокалиберный пулемет или автоматический гранатомет — такая же обязательная принадлежность местного крестьянина, как и ветряк, который качает ему воду из скважины. Разве что тут этих ферм было на порядок гуще, чем где бы то ни было на нашем пути.

Испанские «казадорес» даже перевыполнили свое задание и не бросили нас на границе Окситании с АСШ, а довезли до прямой видимости с городом. И только потом развернулись обратно.

Погудели друг другу на прощание и разъехались. Дальше покатили только под конвоем кирасир. Антоненкова, кстати, в «путанабусе» отсутствовала и торила дорогу в башне броневика впереди всей колонны. Якобы пулемет изучая. Ну да, с лэрдом в качестве учителя… Это у них медовый месяц такой. Туда и обратно в бронебашне. Будет что вспомнить к старости.

В этот раз автобус наш вел испанец. И я сам занял освободившееся место водителя, аккуратно устроив спящую Розу с моего плеча на спинку сиденья.

Роза действительно сдержала свое слово и ночью ко мне, кроме как с разговорами, не приставала. Зато проговорили мы с ней обо всем на свете. Всласть. Интересный она собеседник, когда из себя прожженную гулящую девку не изображает. Но и я прекрасно понимал, что это у нее все та же отчаянная конкурентная борьба за мужика, только другими средствами. Боится тут Роза остаться одна. До смерти боится.

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 11 число 6 месяца, вторник, 18:50.

На въезде у форта — блокпост, скорее блокгауз целый, большой очень, из обсыпанных землей бетонных блоков, опутанных на фасах «егозой». Явно не зарытый в землю укрепрайон, а как еще в Крымскую войну при бароне Тотлебене строили, прямо на грунт насыпная фортеция типа люнета. Что там по бокам — особенно не видно, но спереди, на скатах, в чахлой траве отблескивают в лучах вечернего солнца металлом кольца, как бы не спирали Бруно. Страшная вещь. Я ее еще по флоту помню. Там она вокруг наших бункеров между кольями колючки всегда рассыпана была против диверсантов, но попадались в нее только наши самовольщики. Видать, диверсантам заранее известно было, что из этой тонкой проволоки самостоятельно ни за что не только не выбраться, но даже и не выпутаться.

Перед блокпостом на ровной местности забиты в землю металлические колья в три ряда из толстого стального уголка, опять-таки с колючей проволокой внатяг, как на фронтах Первой мировой войны. На проволоке гроздьями висят пустые консервные банки в качестве примитивной сигнализации. И по сторонам блокпоста эти колья с колючкой уходят далеко в стороны, образуя как бы стены города, потому как дома не дома, а какие-то сараи ясно видны за полосой отчуждения. Не удивлюсь, если эта «городская стена» еще и заминирована, как американская база Гуантанамо на Кубе.

Дорога перед шлагбаумом с обеих сторон зажата коридором из такой же колючей проволоки на кольях. На самой дороге навалены бетонные блоки вразброс. Проехать можно только «змейкой» на самой малой скорости.

С верхотуры блокпоста дорогу контролирует счетверенная зенитная установка, явно снятая с какого-то корабля. Даже окраска шаровая сохранилась. Мелкая, двадцати — двадцати пяти миллиметров калибром, не больше. Ну, думается мне, что не хуже «Шилки»[75] будет, если им пострелять захочется. Такая дура далеко бьет.

На самом КПП мается дурью целый взвод местных вояк из патрульных сил. Возможно, даже орденских. Все в пустынном камуфляже и желтых кевларовых берцах. Знаки различия — американские, староземельные. Кто не дежурит за тяжелым оружием, те кучкуются внизу на дороге. Курят. Байки травят. Несмотря на жару, все в брониках и обтянутых «комком» касках. Увешаны пистолетами, штурмовыми винтовками с подствольниками и многочисленными приблудами, у некоторых за спиной трубы одноразовых гранатометов, типа русской «Мухи».[76] Солидная банда.

У трети вояк — разной степени черноты рожи афроамериканцев, или как они тут на Новой Земле толерастно обзываются? Афроамероновоземельцы? Хрен его мама знает, как толерасты еще извратиться могут. В этом они давно советских коммунистов переплюнули. В общем, по-русски: в наличии негры в ассортименте расовой помеси.

Ну, и броняха присутствует, куда без нее тут на блокпостах. Парочка похожих на большие ящики, поставленные на гусеницы, бронетранспортеров М113,[77] с большими пулеметами врастопырку. Плюс, как и на Базе «Северная Америка», немного в стороне от блокпоста притаился за колючкой американский алюминиевый «противопехотный» танк «Шеридан»,[78] вооруженный шестидюймовым «окурком» низкой баллистики, который, как помнится мне из армейских штудий, и ракетой «Шилелла»[79] может довольно точно пулять километров на пять по инфракрасному лучу. И картечью по пехоте палить, но недалеко и довольно медленно. Хорошо тренированный экипаж в минуту делает не более четырех выстрелов. Но для любой колесной техники этого за глаза хватит. Ну, еще и пулемет там, спаренный, винтовочного калибра, в башне точно есть.

В самой Америке, которая староземельная, это танковое недоразумение осталось на вооружении только у воздушного десанта, и то после «Бури в пустыне» было решено их окончательно списать. Но для Новой Земли это еще та вундервафля. Главное — легкая, плавающая, достаточно быстроходная и с умеренным аппетитом на горючку. На этом экземпляре еще торчит на башне большая цилиндрическая фара, как бы не инфракрасный прожектор ночного прицела. В дополнение к тому обычному большому прожектору, что на самом блокпосте стоит.

Скинув скорость до минимума и пропетляв между бетонными блоками на дороге, останавливаемся перед шлагбаумом.

Видно в боковое зеркало, как валлийский броневик совершает те же манипуляции по слалому с бетонными блоками, какие и я только что. А за ним и «хамви» кирасир, прикрывающий «лапландер».

Потянувшись затекшим телом, вылезаю с водительского сиденья, одновременно рычагом открывая пассажирскую дверь, и вижу в лобовое стекло, как, поднырнув под шлагбаумом, выходит вперед высокий сержант с терминалом для контроля айдишек в руках. Предупреждаю девочек:

— Вещи оставляем на месте, все выходим для проверки Ай-Ди.

Остатки «пионерского отряда», потягиваясь, с ленцой выбираются с бордовой кожи сидений, которые они покрыли плотными льняными покрывалами, чтобы не прилипать к ней на жаре нежными частями тела, и подаются на выход.

Я был последним в этой очереди, после Розы, которую, неожиданно для себя даже, не удержавшись, ущипнул за тугую попку.

Роза фыркнула, как породистая кошка и, наполовину обернувшись, сказала мне с ехидной улыбочкой:

— Дождись гостиницы, злыдень писюкатый. Вот там-то я тебя загребу-замучаю, как Пол Пот Кампучию, — сверкнула довольным млятским взглядом и выскочила из автобуса.

Когда я вышел за ней в вечернюю жару, то понял, что уже ничего не понимаю вообще из того, что происходит; что и происходить не должно вроде бы в принципе.

С диким восторженным криком: «Рейзел!!!» один из патрульных, отдав свою винтовку товарищам, ловко перескочил через шлагбаум и, оттолкнув сержанта, который в это время проверял айдишку у Були, громко топоча берцами, раздвигая девчат, как скоростной ледокол шугу на реке, подбежал к Розе, протянул к ней правую руку, левой схватившись за броник в том месте, где должно быть сердце, и опять громко закричал, хотя был совсем уже рядом с девушкой:

— Рейзел, это я ТЕБЯ вижу?! Это не сон?! Не глюки?

И Роза повела себя, на мой взгляд, крайне неадекватно воспринимаемому мною образу плохой московской девочки.

На ее взвизг: «Саша!!!» обернулись уже все.

И маленькая Роза, с места, без разбега вспрыгнув на высоченного патрульного и обняв его руками и ногами, запричитала взахлеб:

— Сашка! Сашенька, любимый!

Не забывая при этом осыпать его лицо короткими, частыми поцелуями.

Потом они зависли в долгом сладострастном засосе, вызвав как радостные крики и свист всех патрульных, так и завистливое обалдение всего коллектива моего гарема.

Про себя я уже не говорю. Я просто впал в ступор из-за «разрыва шаблона». В голове валеты королей гоняют, а периферией сознания уже вырисовывается понимание, что обещанная мне «Кампучия» отчего-то накрывается сегодня медным тазом. А я уже было настроился…

Не успел я эту мысль додумать, как Роза, оторвавшись наконец-то от опухших губ солдатика, откинулась, держась за его талию ногами и обнимая за шею одной левой рукой, правой же хорошо так замахнувшись, неожиданно засветила ему точно в глаз.

— Хороший фуфляк будет, — констатировал я по-английски, — качественный.

— Да, долго сходить будет, — поддакнул мне валлийский лейтенант, протискиваясь в «первые ряды партера» в обнимку с Антоненковой.

Солдат, не ждавший от девушки такой подлянки, сразу упал. Как поц. И, естественно, повалил на себя Розу. Барахтаясь в дорожной пыли, патрульный безуспешно пытался защититься от избивающей его фурии, в которую превратилась миленькая Шицгал. И жалобно кричал:

— За что?! За что?!

А Роза, уже сидя на нем скачущей амазонкой, все била его по морде — уже с двух рук, умудряясь при этом не промахиваться, ни разу не ударив по каске, и, брызгая крупными слезами, громко выговаривала ему при этом:

— За что? Ты сволочь, еще хочешь знать, за что?! А сам не догадываешься?! Козел!!! Соблазнил четырнадцатилетнюю девочку, наобещал безумную любовь до гроба и сбежал ровно через пять недель. Шлемазл! Твою мать, да я чуть с ума не сошла! Не зря мой папа говорил…

— Твой папа! Твой папа! — кричал солдатик, пытаясь ставить блоки против маленьких, но злых девичьих кулачков. — Это твой папа во всем виноват. Он меня хотел за тебя в тюрьму посадить. Даже заяву в ментовку накатал. Меня! В тюрьму! По козлиной статье! ЕВРЕЯ!!!

Тут Роза остановилась и прекратила его бить.

Да и мы все, враз очнувшись, растащили их «по разным углам ринга».

— Я не виноват в том, что по прихоти твоего папы не хотел быть изнасилованным этим быдлом на лесоповале! — визжал Саша, отбиваясь от своих сослуживцев, которые его пытались удержать.

Роза одним волнообразным движением вырвалась из моих рук и снова подбежала к ревущему патрульному.

На это раз — обниматься.

— Бедный, — Роза прижалась к нему и, подтянувшись, ласково погладила пальчиком по веку, — тебе очень больно?

— Да, мне больно, — из глаз его текли слезы, оставляя ручейки на пыльных щеках, левый глаз уже зримо набухал, — но гораздо больнее мне было уехать навсегда в этот мир без возврата. Без тебя! Не попрощавшись. Даже без твоей фотографии! Наш адвокат знал вербовщиков отсюда и после безуспешного похода в райотдел милиции схватил меня за шкирку и отправил сюда всего с пригоршней долларов. Иначе мне грозила статья за «совращение несовершеннолетней». И еще статья за «вступление в связь с лицом, не достигшим половой зрелости». И еще статья за какие-то «развратные действия». Нашли педофила! Хотели еще изнасилование пришить, да только у них твоего заявления не было. А без него такое дело не возбудить, как его ни дрочи.

Он замолчал, горько всхлипывая.

Двое среди людей — они стояли, обнявшись, и наперегонки плакали. А нас, вокруг, как будто бы и не было для них.

Епишкина мама, началось в колхозе утро. Где моя стерва Роза? Этот развратный ребенок. Вечно ёрничающий, циничный «коверный» нашего гарема. Элитная московская проститутка.

Век живи, век учись, а женщин никогда не поймешь.

Я взял себя в руки, решив, что эта сова сама себя разъяснит, и стал аплодировать. А что еще оставалось мне делать? Свои права на Розу качать? Я вас умоляю!

Вскоре рукоплескали уже все, прям как товарищу Сталину на юбилее ВЦСПС.

А эти, как оказалось, насильно разлученные влюбленные смотрели на нас ошарашенными глазами, будто в первый раз видели.

И плакали.

Но и улыбались при этом вполне счастливо.

И это их чувство огромного счастья волшебным образом передалось всем вокруг.

Да и что такое счастье?

Всего лишь ощущение.

Хочешь быть счастливым?

Ощущай.

И весь рецепт.

Колокольчиками зазвенела замечательная идея, как из этого любовного мордобоя сделать настоящий праздник для всех. Раз уж у меня продолжается сезон утрат, то пора превращать его в сезон свадеб.

Я подозвал гориллообразного носатого сержанта с терминалом, представился по-английски. Тот в ответ на хорошем русском языке назвал себя:

— Мастер-сержант Исраэль Бен Гурион,[80] — и смотрит на меня большими грустными глазами цвета спелой маслины.

Вот так вот. Ни много ни мало. Тогда почему только сержант? Ладно, проехали, не ко времени это выяснять.

— Коротко меня зовут Жорой, — добавил я, — а тебя? Изя или Сруль?

— Зови Изя.

— Так вот, Изя, в этом богоспасаемом местечке найдутся четыре крашеных столбика и тряпочка от солнца?

Изя все понял влет, просветлел лицом, глаза его заговорщицки засияли.

— Конечно, найдутся. И не только хула. У нас тут целая хоральная синагога с раввином есть. Даже с кантором и резником. Миква и та есть. Все как у людей.

— Тогда зови всех сюда. Теперь Саше уже не отвертеться. И на Старую Землю не сбежать.

Сержант довольно заржал и уточнил:

— Я и не знал, что его зовут Саша. У нас этот шлемазл зовется Аарон.

Ничего удивительного для меня не прозвучало. Давно уже знаю, что на Новой Земле каждый имеет право на новое имя и новую биографию. Но сержанту ответил другое:

— Я тоже не знал, что Розу на самом деле зовут Рейзел.

А сам мстительно подумал, что не один, так другой орденский патрульный у меня от уз Гименея не отвертится.

Сержант позвал всех патрульных от шлагбаума. Я — своих девчат и валлийцев.

Окружили не видящих никого, кроме друг друга, Розу с Сашей.

Отвлекли их от поцелуев.

Ну и рожи у них были! Неужели все влюбленные так глупо выглядят в глазах окружающих?

— Саша, — строго спросил я, — или все же Аарон?

Он в ответ уставился на меня, как телок титешный на бадейку с молоком.

А Роза тут же заявила свои женские права.

— Жорик, не надо. Только я одна имею право его бить! — И загородила этого амбала своим маленьким стройным телом.

— С тобой потом поговорим, — погрозил я ей пальцем.

И снова обратился к парню с предельно серьезными интонациями:

— Итак, Сашарон, ты ПОПАЛ. — И видя в его глазах прежнее непонимание ситуации, пояснил: — За руку брал?.. Брал! В глаза смотрел?.. Смотрел! Женись!

— Как «женись»? — не понял парень.

Откровенно не понял. По глазам видно. Видимо, всю свою мыслительную деятельность он сосредоточил исключительно вокруг слова «попал».

А у Розы отпала челюсть.

Вот черт, надо срочно спасать парню второй глаз.

— Как, как… Кверху каком, — придал я своему голосу торжественности. — Я спрашиваю тебя, Александр-Аарон, официально как опекун Розы Шицгал на Новой Земле: согласен ли ты, как честный человек, взять Розу-Рейзел Шицгал в жены по закону Моисея и Израиля?

— О-о-о… — загудела толпа патрульных почти на инфразвуке.

А Роза открыла рот и не смогла его закрыть, хотя и пыталась.

Кто-то из их толпы завистливо выкрикнул, узнавая Розу:

— Да это же «Мисс первый месяц» из нового календаря Русской армии! Везет же некоторым. Ну почему не мне!

Роза, умная девочка, сориентировалась быстро и, влет поняв всю мою интригу, не оставила своему бывшему парню даже намека на маневр. Повисла у него руками на шее и пиявочкой на губах. Подвизгивая от удовольствия и болтая в воздухе ногами в кедах.

В то же время кто-то из солдат рядом подставил приклад автомата, а сержант с диким радостным воплем разбил об него простую фаянсовую тарелку с голубой каемкой. Где только взял?

Сержант взревел.

— Тноим!!!

Все местные солдаты его дружно поддержали. В том числе и негры.

— Тноим!

Роза, оторвавшись от Саши, вынула из кобуры наган (на что жених заметно дернулся, как будто Роза все же решила его расстрелять на месте) и с поклоном, двумя руками, поднесла револьвер жениху.

— Теперь он твой, — положила она оружие к ногам парня.

Сержант рядом с Сашей выдохнул, вполголоса подсказывая парню:

— Киньян.

Саша поднял револьвер левой рукой, взяв поперек барабана, прижал к груди. Встал на одно колено и довольно выспренно даже не спросил, а заявил, протягивая к девушке правую руку:

— Рейзел, ты будешь моей женой по закону Моше и Израиля.

— Буду, — скромно ответила Роза, потупив глазки, — и не только по закону Моше и Израиля, но и по законам этой страны.

Умная девочка. Умеет из любой ситуации выкачивать максимум.

Сержант взревел:

— Видит бог, все вы свидетели, что состоялась официальная помолвка Аарона и Рейзел, по всем установленным правилам: с поцелуями и битьем тарелки! Ну разве что без шампанского.

Но что тут началось…

Все кричали.

Махали руками.

Танцевали парами «семь-сорок» под музыку, извлекаемую из губ.

И стреляли в воздух.

Даже из зенитки.

Как будто это было их личное счастье.

Шуму наделали столько, что из города примчалась мотоманевренная группа на четырех «хамви» с тяжелыми пулеметами и безоткатным орудием.

Однако командовавший ею чернокожий офицер, разобравшись, что тут вовсе не нападение на пост, а всего лишь еврейская помолвка, чертыхнувшись по-английски про «этих сумасшедших жидов», приказал сменить с блокпоста весь наряд до срока. Все равно от них сейчас на службе толку — ноль.

Отметив все свои айдишки, запечатав оружие в сумках — нас отдельно предупредили, что если мы задержимся в городе больше чем на трое суток, то должны будем сдать все оружие в городской арсенал, — таким вот образом мы погнали в город большим кортежем из разнообразных милитаристских машин вокруг нашего милого бывшего школьного автобуса.

И все это орало и гудело клаксонами, пугая прохожих на пути через город до хоральной синагоги Форта Линкольн. Разве что стрелять было не из чего.

А мне отчего-то стало грустно расставаться с Розой, даже вздохнул украдкой. И эту девушку уводят прямо «из стойла». Можно сказать — жену отбили. Любимую притом. Любимую жену гарема.

Опять вакансия освободилась.

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 12 число 6 месяца, среда, 16:00.

Свадьба Розы и Саши была прекрасно организована для столь короткого времени и сыграна с чисто нэпмановским размахом всем еврейским фортом. По крайней мере я так подумал, когда увидел огромную нарядную толпу, тусящуюся у синагоги. Правда, как оказалось, это было не все население города, но по крайней мере все население его еврейского «квартала», которое в совокупности по своему богатству и численности не уступало кварталу кораблестроителей, которые тут были элитой элит.

Когда подъехал наш автобус, то под приветственные крики толпа, запрудившая улицу у синагоги, разделилась на две половины, оставив нам длинный коридор до портала с белыми колоннами и голубым могендовидом на фронтоне.

Дежавю!

Как и было заранее оговорено, я, как надо понимать — опекун, повел Розу торжественной сарабандой сквозь этот живой коридор до дверей синагоги, взяв ее под руку. А мои нарядные девочки, изображая, как в голливудских фильмах, подружек невесты, всем автобусом телепались за нами.

Роза была неотразима в своих фижмах, хотя лицо ее до груди прикрывала фата из лиловатого муслина, удерживаемая на вычурной прическе тонкой позолоченной диадемой и двумя длинными шпильками со стразами на концах. Поверх диадемы был еще надет венок из живых цветов.

Надо отметить, что весь день мы провели в предсвадебных хлопотах, отвозя Розу то в синагогу на ритуальное омовение, то снова на примерку к портнихе, в перерывах мотаясь по магазинам и лавкам.

Я не стал жмотничать и, не торгуясь, оплатил пошив свадебного платья для Розы у лучшей портнихи в городе, что встало мне почти в семь сотен экю, да еще в пару сотен за срочность. И это при том, как сказала эта разменявшая полвека тучная усатая еврейка в рыжем парике, что все это с большой скидкой на ее работу, амортизацию швейной машинки, оверлока и прочего оборудования.

— А стоимость ниток и электроэнергии я вообще не считала. Все это ради счастливого завершения страданий несчастной девочки Рейзел, о которой уже говорит весь город. Но сама материя для платья очень дорогая и на Старой Земле, а тут она еще из-за «ленточки». Стразы и гарус на вышитом лифе хоть и не от Сваровски, но тоже оттуда, — вываливала она на меня эту информацию, как профессиональная «казанская сиротка».

Я не возражал: все же не первый раз выдаю замуж собственную жену на ЭТОЙ земле. Имею опыт. Хотя «любимую жену» — впервые. Не тот повод, чтобы торговаться, да еще в присутствии невесты, славящейся острым язычком. Хотя, черт ее знает, может быть именно сейчас я в ее глазах выгляжу как последний лох. Шлемазл, как тут говорят. Но серебряная купонная парча действительно выглядела дорогой, а само платье было не просто роскошной тряпкой, а настоящим произведением искусства, на которое и денег не жалко по определению.

А уж сама Роза в нем была куколкой. Лучше Барби. И даже казалась выше ростом. Впрочем, белые туфли на высоченных шпильках у нее остались еще со Старой Земли, она в них на корпоратив ехала.

Остальные девочки обошлись прокатом, который, к моему удивлению, был здесь отменно развит. Как пояснил мелкий суетливый ребе в длиннополом лапсердаке и с длиннющими завитыми пейсами из-под широкополой шляпы, большинству переселенцев не по карману строить дорогие, согласно традиции, свадебные наряды, вот для них и существует такой прокат при синагоге, куда более состоятельные евреи отдают свои старые свадебные наряды в виде благотворительности.

Сам я был в том же прикиде, в котором ехал на корпоратив, только вычищенном и тщательно выглаженном моим гаремом в мотеле. Так что на фоне местных модников я неплохо смотрелся. Только вот кипу на мой слегка отросший ежик (Ингеборге нет, и некому стало меня брить) пришлось лепить скотчем. Иначе никак не получалось. То еще удовольствие.

Так вот, пока я вел Розу (или все же Рейзел?) в ее роскошном наряде к брачному алтарю, было время вспомнить последние суматошные сутки.

Вчера вечером, у синагоги я, Саша, сержант Бен-Гурион и ребе довольно долго увлеченно торговались на тему, кто и сколько экю должен внести в синагогу за ритуал бракосочетания. Кто и в какой пропорции должен оплатить свадебный пир, лабухов и прочие обязательные на любой нормальной свадьбе прибамбасы.

Я, соответственно взятых на себя обязательств опекуна невесты.

Сержант, как представитель «семьи» жениха.

Моложавый бритый раввин в роговых очках и лицом Зеэва Жаботинского,[81] в роскошных пейсах, казавшихся пришитыми прямо к полям его широкополой шляпы, разводил нас на бабки в качестве заинтересованной стороны. Но не просто так, а согласно древней освященной традиции.

Пока торговались, стемнело.

Со списком гостей все было уже проще. Я вписал весь «пионерский отряд» и охранявших нас валлийцев и оставил их уточнять список гостей со стороны жениха.

Чуя, что это дело у них затянется надолго, попросил дать мне провожатого, а то в темноте я никакую гостиницу не найду. Тем более именно ту, в которую мне нужно попасть.

Роза рассталась с Сашей, агрессивно процеловавшись с ним не менее пяти минут на ступенях синагоги, так как оказалось, что по их религиозным законам он теперь не может ее видеть до самого момента бракосочетания, и уехала с нами на автобусе.

«Подосиновик», посланный сержантом быть нашим Вергилием, уточнив наши запросы и притязания, привез нас в некую помесь американского мотеля с одесским двориком на Молдаванке.

Большой квадратный двор, он же стоянка автомобилей, окруженный по периметру белым двухэтажным зданием из сэндвич-панелей с синей металлической галереей и синей же двускатной крышей из алюминиевого профнастила. Халупа типа тех, что на солидных стройках под бытовки возводят. Номера дверями и окнами, прикрытыми синими жалюзи, выходили на галереи. Они все были одинаковые, с душевой кабинкой и кондиционером, стоимостью десять экю за ночь, так что мы в этот раз все разместились поодиночке.

Поужинали в небольшом баре при мотеле, точнее — примитивной бигмачной. Фаст-фуд голимый, от которого мы уже стали на Новой Земле как-то отвыкать, как и от дрянного американского кофе, который пиндосы умудряются целый день перекипячивать в больших стеклянных емкостях, превращая хороший продукт в бурду. Даже советский «бочковой» кофе в студенческих столовых был вкуснее.

Сожрали там наскоро что-то типа филе-о-фиш и жареную картошку соломкой с кетчупом. Выбор еды, впрочем, был невелик — не «Вайт кастл» даже. А вот выбор алкоголя, наоборот, поражал разнообразием. Правда, бутылки на верхних полках явно староземельные, все стояли, покрытые хорошим слоем пыли. Народ тут все больше по местному пойлу ударял, как более щадящему к кошельку.

Девчонки остались там же на Розин девичник, выпить чего-нибудь алкогольного за ее счастье, даже валлийских кирасир прогнали. Я же, сославшись на усталость от целого дня за рулем, объявив для себя выходной по гарему, ушел, захватив с собой полторашку минералки.

Некоторое время я курил в темноте двора вместе с лэрдом, разглядывая с ним на пару местное небо с незнакомыми звездами. И думал о том, что раздать всех девочек в хорошие руки — да вот Тристану тому же Антоненкову сбагрить, — это все же хорошая идея. Хотя за такое решение проблемы гарема мне прапорщик Быхов все же намылит шею, за то, что транжирю элитный русский генофонд по чужим народам.

Глядел на небо и гадал: где там наша Земля? Заметишь ее тут, сплюнул я на окурок, когда все ночи бабами расписаны на месяц вперед. И кто из нас теперь путана? Вот так-то…

Сказав напоследок друг другу ничего не значащие слова, разошлись мы с кирасирским лейтенантом по номерам.

Войдя в свой номер, с удивлением услышал, как кто-то довольным голосом напевает в душе.

Открыл дверь душевой кабинки, а там Роза смывает с себя мыльную пену.

— Роза, — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал строго, — а у тебя что, своего номера нет?

— Ой, Жорик, та не будь таким меркантильным. Тебе моей десятки жалко? Не тормози, раздевайся, мойся и бегом ко мне, а то я уже вся в предвкушении.

Минут через сорок, едва отдышавшись, я ее спросил:

— А как же свадьба?

— А что свадьба? — традиционно ответила Роза вопросом на вопрос. — Свадьба состоится в тот час, как ребе назначил. Завтра я искупаюсь в микве и стану для Бога и людей телом чиста как девственница, готовая предстать перед новым мужем и повелителем. А сегодня… — Роза стала нарочито растягивать слова, — сегодня я еще твоя любимая жена в гареме, если ты помнишь. И это моя законная ночь. Утром ты мне трижды скажешь свое «талах», мой гойский господин, и я спокойно и уверенно уйду к своему еврею. Мне с тобой очень хорошо, правда, но Саша — это все же первая любовь, — произнесла Роза извиняющимся тоном и потянулась, широко раскинув руки и продемонстрировав мне лишний раз свой роскошный бюст. — И я счастлива, что выхожу за него замуж. Я когда-то об этом столько мечтала, но меня обломали. А для полного счастья мне надо хорошо проститься с тобой. Ты мне очень помог, милый. Я бы без тебя тут пропала, если не в первый же день, так на второй уж точно, как Кончиц на Урыльнике. И за все это я тебе благодарна. После моей свадьбы вы поедете дальше и будете петь: «Отряд не заметил потери бойца…» А у меня останутся хорошие воспоминания, чтобы нормально жить тут, среди этих гребанутых религиозных фанатиков.

— Тогда езжай с нами туда, где живут нормальные люди. Что мешает? И Сашу своего с собой бери, — вот какой я благородный, оказывается.

С ума сойти.

— Господь нам нарезал Новую Землю, которую мы обязаны заселить, — Роза сделала паузу и понизила голос, как будто выдает мне самую секретную тайну, — евреями, мой милый, евреями. Он заповедал нам плодиться и размножаться. Кстати, если ты сейчас заделаешь мне ребенка, чему я нисколько не возражаю, то он тоже, согласно Галахе,[82] будет евреем. И фамилия у него будет Ослендер. Вот так-то. — А рожа у нее при этом такая довольная, как украла что-то нужное и давно желаемое.

Я расслабился, надеясь, что все отношения уже выяснены и сейчас мне наконец-то дадут как следует выспаться.

Не тут-то было. Роза возжелала немедленно выразить мне свою женскую благодарность за ее «спасение».

Потом благодарила снова.

И напоследок, перекурив и попив минералки, она устроила мне «Кампучию», в полный рост, во все дыры.

Вот и пойми этих женщин.

Я ввел Розу под колонны синагоги и, пройдя холл, мы оказались в большом атриуме, в центре которого стояла голубая шелковая хула на витых золоченых столбиках.

Двор за нами стал быстро заполняться многочисленными гостями.

Перед хулой стоял Саша с густо припудренным синяком на счастливой роже. В безвкусном белом костюме с люрексом, вышедшем явно из-под иглы грузинского портного этак в самый разгар эпохи застоя в СССР. И уж точно с чужого плеча. Без галстука, просто в белой гипюровой рубашке, застегнутой на верхнюю пуговицу. Белая кипа была прицеплена шпилькой на кувшинообразной прическе солдата. На плечи накинуто какое-то полосатое полотенце с бахромой. Простое, хэбэшное.

Он поднял с лица Розы фату, держа ткань на вытянутых руках, и, убедившись, что никто его не надул, подсунув под покрывалом постороннюю уродину, как это уже бывало в их истории, довольно улыбнулся и снова опустил муслин.

Я передал ему Розину ладошку, и он повел ее под балдахин.

Дальше был сам ритуал.

Саша надел Розе на указательный палец кольцо, точнее — перстень с пирамидкой вместо печатки, и сказал:

— Вот ты и посвящаешься мне этим кольцом по закону Моше и Израиля.

Все вокруг радостно заорали, словно бийское «Динамо» забило гол бразильской сборной по футболу.

Какой-то мужик явно славянской наружности, но в тщательно завитых пегих пейсах, в глухом черном пиджаке-«битловке» и шляпе с вислыми полями противно запел на незнакомом мне языке.

Ребе, не забывая командовать действом, периодически неразборчиво что-то бубнил. Видимо, молитвы.

Роза, активно вертя попкой, хороводом крутилась вокруг Саши.

Потом раввин гортанно зачитывал на незнакомом мне языке какой-то свиток.

Прочитав, отдал его Саше.

А Саша передал его Розе.

Как мне потом объяснили, это было что-то вроде типового брачного контракта.

Потом Саше подали красивый хрустальный бокал с резными гранями. Он завернул его в матерчатую салфетку, положил на пол под хулой и с каким-то остервенением хряпнул его каблуком вдребезги.

И все опять громко заорали: «Мазл тов!», если я точно разобрал их крики.

Среди этого гвалта два бородатых мужика в шапочках, похожих на чеченские, одетых в серые хламиды и пончо из полосатых полотенец, затрубили в витые рога неизвестного мне животного, и новобрачные, взявшись за руки, пошли к выходу из синагоги.

У ступеней синагоги их встречал, выстроившись в ряд, весь мой гарем. Роза сняла с головы венок и, отвернувшись к зданию, кинула его за спину.

Поймали венок одновременно сразу двое: Таня и Дюлекан.

— А что? Хорошая лесбийская пара будет, — громко хихикнула Альфия.

— Дура, — хором ей ответили таежные дивы.

Вот и все. Можно дальше всем просто гулять, как на любой свадьбе.

Радостным для меня известием стало то, что эта свадьба оказалась для моего кошелька менее затратной, чем ожидалось. Деньги на торжество собирали всем городом по подписке, так всех впечатлила печальная история любви этих молодых евреев, разделенных судьбой не просто расстоянием, а МИРАМИ. Но, скорее всего, таковой была сила убеждения бойцов Сашиного взвода, таким пиаром постаравшихся уменьшить нагрузку на собственные карманы.

Ресторатор Исраэль Козак не стал брать деньги за предоставление им в аренду самого большого зала в городе, согласившись, чтобы ему оплатили только свадебный стол, и, что уж совсем невероятно, разрешил приносить выпивку с собой, узнав, что виноторговец Абрам Айсман пожертвовал на мероприятие две бочки вина из Виго (белого и красного соответственно).

Взвод патрульных скинулся на прокат белого костюма для Саши-Аарона, фамилия которого оказалась Ослендер.

А музыканты вызвались играть бесплатно, за что их на все лады авансом расхваливал весь город.

Дальше я все помню очень плохо.

Помню, что-то пил.

Что-то произносил.

С кем-то танцевал.

Кого-то обнимал.

Даже целовал.

А потом картинка исчезла. Как говорят киношники, пленка кончилась.

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 13 число 6 месяца, четверг, 9:23.

К сознательной жизни восстал из небытия уже светлым утром в своем номере, раздетый и вымытый, с двумя голенькими татарочками по бокам.

А вот что было этой ночью, не помню — хоть убей.

Обидно, да!

Альфия, проснувшись одновременно со мной, перегнулась через мою тушку и, растормошив Сюембюль, сказала ей, совершенно не обращая на меня внимания:

— Булька, вставай, субботник кончился.

Буля потянулась и сонно произнесла:

— Ты иди, а мне надо Жорика в чувство привести. Не впервой.

И, упав обратно в кровать, снова уткнулась в мою подмышку, досыпать.

Альфия постояла немного, с нежностью глядя на сонную подружку, потом махнула рукой и стала одеваться.

А я подглядывал за ней из-под прикрытых ресниц. Альфия — самая красивая из девушек моего гарема. Жаль, что она такая «снежная королева».

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 12 число 6 месяца, среда, 12:08.

Маячный мыс поражал воображение. Казалось, это длиннющий сказочный серо-зеленый дракон припал к источнику воды и все никак не может напиться, а сам маяк казался белым рогом на голове этого дракона. Но это мы потом оценили, а пока нам был виден только мыс с самого его тыла, куда по нему петляла грунтовка, обходя «драконьи» хребтины.

Мы — я, Саша и Роза, — вышли из Сашиной машины полюбоваться на это чудо природы, которое ушлые американцы поставили себе на службу. И активно обменивались впечатлениями. По-русски.

Не прошло и трех минут, как около нас образовался чернявый пацанчик лет двенадцати, который, подскочив к нам, по-русски же выстрелил в нас свою тираду с бешеной скоростью:

— Здравствуйте, я — Беня Кацнельсон, лучший экскурсовод в городе. Хотите, я покажу вам маяк? Всего за три экю.

Саша повернулся ко мне и с выражением продекламировал:

— Жора, видишь этого поца? Такой маленький, а уже еврей!

— Да ладно тебе, любой труд должен быть оплачен, — ответил я новобрачному, доставая эти смешные пластиковые купюры.

Мальчишка, получив испрашиваемое, отвел нас на двадцать метров в сторону и показал пальцем на оконечность мыса:

— Вон маяк наш.

На конце мыса, сразу за двухэтажным домом маячного смотрителя, высилась высокая белая «свечка». По светлому времени там ничего не горело.

— А днем как корабли находят путь сюда? — спросил я мальчишку.

Тот отскочил метров на шесть и солидно так произнес, как нотариус:

— Я подряжался только показать вам маяк, а не рассказывать о нем. За рассказ десять экю отдельно.

— Вот я тебя сейчас поймаю и ремнем высеку, — пригрозил я юному аферисту.

Тот отбежал от нас еще дальше и радостно закричал с безопасного расстояния:

— Моржи пархатые, за малую денежку зажидились. Я что, нарушил наш договор? Обещал показать вам маяк — и показал. Какие ко мне претензии?

— Я же тебя предупреждал, — пожал плечами Саша.

Роза всю дорогу с нас угорала. Молча. Хотя ржать ей хотелось в голос.

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 12 число 6 месяца, среда, 14:11.

Эта традиция на Новой Земле, наверное, давно сложилась: рядом с верфью и портом ставить обзорный ресторанчик. В третьем городе такое встречаю. В обществе, где развлечений мало и зритель неизбалован, под зрелище можно приспособить практически все. А смотреть, как течет вода, горит огонь и работает другой человек — всякий знает, можно очень долго. Заодно и закусить плотненько.

Вон в Тулузе местной, говорят, стекло льют прямо в ванну с расплавленным оловом, чтобы лист стекла имел очень ровную поверхность. Так вот и на этом стекольном заводе ресторан сделали на балконе такого цеха. И не пустует же.

С веранды ресторана «Миллион» хорошо было видно и судоверфь, и сам морской порт, и даже аэродром с бетонным покрытием, который располагался сразу за портом. Как раз сейчас на него самолет садится. Маленький, типа «сессны»-парасольки с «лаптями» обтекателей шасси.

Сразу под нами хорошо была видна верфь в один стапель, на котором строили большой военный корабль, тысяч на пять водоизмещения. Его уже заканчивали перекрывать верхней палубой. Учитывая, как тут говорят, что ракетного вооружения у этого эсминца нет, а вот артиллерии в четыре раза больше — это уже легкий артиллерийский крейсер. По определению.

Второй такой же систершип, практически готовый, достраивался у стенки морского завода. Хорошо были видны не только его надстройки от борта до борта, но и сферические башни с длинными орудиями среднего калибра — не больше 130 миллиметров, скорее всего — пять дюймов; насколько помню я армейские штудии, это базовый для американцев калибр. Башен было три: две на носу и одна на корме. По продольно-возвышенной схеме. Бортом могли стрелять все три пушки разом.

И вертолетная площадка в наличии — выше кормовой башни, ближе к миделю.

Мелкокалиберные многоствольные зенитки типа «Вулкан» в ассортименте разбросаны по мостикам и эллингам корабля.

Пока это самые крупные военные корабли на Новой Земле.

— Официально они принадлежат АСШ, — просвещал меня Саша, — но на деле там пока вся команда — орденская.

— С кем пиндосы воевать собрались? — спросил я. — Просто для демонстрации флага тут достаточно и корвета. Пиратов гонять — нужны небольшие хорошо вооруженные быстроходные корабли. Что-то типа больших бронекатеров с танковыми башнями, а не эти монстры, где, наверное, полтыщи человек экипажа.

— Нефть, Жорик, нефть, — отозвался Саша. — Все дело в нефти. Орден и Зион хотят контролировать всю нефть Большого залива. На Старой Земле эту роль играли АУГ,[83] а здесь — эти эсминцы. Каждый из них может еще взять на борт по роте маринз.[84]

— Ничего себе эсминцы — они по размеру больше «Авроры» будут, — подала голос Роза. — А та — крейсер.

Наверное, она это заявила просто для поддержания разговора. Флот ее совсем не интересовал. Тем более флотские «заклепки», которые мы с Сашароном усиленно «полировали», не отвлекаясь от еды. Причем обедали при этом на сухую (в этой новоземельной Америке за езду в нетрезвом состоянии конфисковывают автомобиль, а они тут дороги). А вот «Аврору» Роза сама видела, когда их в школе на экскурсию в Питер возили.

— Торпедное вооружение им оставили, — заявил Саша.

— В начале двадцатого века был такой класс кораблей — минный крейсер. То, что вы тут наворотили, — это все что угодно, только не эсминец. Это я как моряк говорю.

— Но в состав американского флота первый корабль этой серии вошел именно как эсминец.

— Как окрестили?

— «Тамохавк».

— Как? Как?

— Ну, томагавк по-русски. Топор такой индейский.

— Интересно страдают пиндосы латентным комплексом вины за геноцид индейцев: вертолеты у них тоже — «Чинук» да «Апач».

— Индейцы были не лучше ваших чечен, — парировал Саша. — Заколбасил бы Ермолов вайнахов в позапрошлом веке, вы бы тоже крейсера «Шамилями» называли.

— Скорость какая у этих ваших эсминцев заявлена?

— Тридцать два узла.

— Знать, максимум на двадцати пяти ходить будет, чтобы машины не перегревать, — вставил я свою реплику. — Но реально монстры. Вундервафля.

Дальше по берегу шла гражданская верфь на два средненьких по размеру стапеля. Один пустовал, а на втором неспешно собирали ребра шпангоута колесного парохода класса «река-море», или, как шутят матросы, «ни река, ни море».

И сам порт с деревянными пирсами. Непустующими. Погрузка-разгрузка шла полным ходом. Даже очередь из «коробочек» на рейде выстроилась.

У входа в бухту торчал военный корвет, аналогичный тому, что у Порто-Франко чалится. Только флаг у этого корвета матрацно-полосатый.

— Саш, а сколько звезд на вашем флаге?

— В прошлом году Сенат утвердил пять, хотя штатов, если считать с Новым Израилем, осталось всего четыре. Техас и Конфедерация окончательно порвали все отношения с АСШ, кроме торговых и консульских. Наверное, надеются отцы на то, что Автономная территория Невада и Аризона вернется обратно, так сказать, в лоно. Не, ща бы похмелиться… спасу нет.

— А ты Розу за руль посади.

— А она умеет? — недоверчиво посмотрел Саша на жену.

— Не хуже тебя, Сашенька, — подпустила Роза яду. — У меня в Москве и машина своя была. «Мини Купер». Слышал про такую легенду?

Но Саша ее не дослушал, крича официанту через весь кабак про четыре больших кружки пива.

На его крик подошел сам хозяин заведения — уточнить, какого именно пива мы жаждем.

— Боря?.. — вырвалось у меня. — Борька!!! Моб твою ять! Ты-то тут какими судьбами?

Пред нами стоял немного постаревший, уже с сединой на висках, мой старый московский приятель Боря Галбмиллион.

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 12 число 6 месяца, среда, 20:22.

Боря — забавный крендель. Познакомились мы с ним в Тропареве на собачьей площадке, когда меня другие мои хорошие знакомые убедили добермана передержать вместе с квартирой, пока хозяева кобеля на югах отдохнут в бархатный сезон. Я еще студентом был.

Боря свою суку выгуливал, а мой кобель к ней стал грязно домогаться, совсем не вовремя.

Потом Боря отрекомендовал меня остальной собачьей компашке. А в те времена, не так как сейчас, собачники составляли в Москве что-то вроде масонской ложи. Иной раз такие аферы через собачье родство или свойство проворачивались, что нынешние олигархи ровно детки несмышленые.

И понеслась. Хвост кометы «застольного периода» отечественной истории.

Боря при всей своей житейской расхлябанности и разгульности не без тараканов в голове. У него, к примеру, не только отдельные полотенца были «для лица и для яйца», но даже кусочки мыла для этого разные.

Боря высокий — на полголовы выше меня, — стройный, чернявый, с наглым черным глазом и в меру носатый. В самый раз для выставки достижений скрытого хозяйства. В то время среди баб предрассудок такой пробегал, что длина полового члена у мужика точно соответствует длине его носа.

Боря меня старше лет на шесть. Его жена — Люся, мне ровесница, девка веселая и компаний не чуралась, как некоторые замужние бабы. А Боря хорошую компанию очень даже уважал. Она и фамилию себе Борину по замужеству взяла — народ эпатировать. Сама же светлей светлого и даже ресницы белесые. И внешность имела самую что ни на есть деревенскую, хотя и очень симпатичную.

Я потом с этой собачьей компанией даже без собаки уже долго тусовался, даже после того, как Боря с Люсей в Израиловку скипнули после неудачного мятежа главы чеченской мафии в 1993 году. Когда все всех пугали, что вот-вот, ну прямо вот-вот начнутся еврейские погромы. А они все не начинались. Боря к этому вопросу вообще индифферентный был. Но вот Люся не на шутку возбудилась и заявила, что хочет кайфа в Хайфе. А то ее — ЕЕ — на работе уже мордой жидовской уборщица обозвала.

И в следующий раз я повстречался с Борей в Москве в год перед дефолтом. Они в Израиль смотали, и как шкуру занесли. А тут звонит, в гости набивается, как будто на прошлой неделе расстались.

В общем, не прижился чистопородный еврей Боря в Израиле. Чего не сказать о Люсе — она там расцвела и очень неплохо устроилась со своей специальностью технолога газированных напитков. И в общество местное вписалась как ключ в замочную скважину. Боря вернулся, и теперь он «дважды еврей Советского Союза», как сам шутит, а Люся осталась — вплоть до развода.

Пока Боря в Палестине чалился, на неметчине успели пройти знаковые перемены. Продавили дойчлибералы в бундестаге в качестве национального покаяния за объединение страны закон о восстановлении в стране количества евреев до состояния на 1933 год. Но хитро так: кто с израильским паспортом — те в пролете. На то в законе отдельная сноска была. Сплетничали, что ее само израильское лобби и инициировало.

И то ли по природному разгильдяйству своему, то ли от благоприобретенной советской хитрости, но Боря остался в Москве прописанным в квартире родителей, которые в Израиль ехать категорически отказались. И провернули тогда мы очень простой, но очень хитрый финт, до которого Боря сам не догадался. Внаглую подали в милицию по месту Бориной прописки заявление об утере паспорта.

Через две недели, уплатив положенные штрафы и пени, стал Боря обладателем новенькой российской краснокорой паспортины, пахнущей еще типографской краской.

Потом он и в бундос свалил вполне удачно на волне этой хитрой репатриации.

И вот я сталкиваюсь с ним нос к носу тут, на Новой Земле, где застать его никак не представлял возможным.

И как такое не отметить загульным цунами и сексуальным ураганом!

Ну и отметили.

Хорошо отметили.

Даже ресторан закрыли раньше положенного, а вот официанток хорошеньких тормознули — нас обслуживать.

Я ночевать у Бори остался, попросив Розу с Сашей, которые наш загул переносили уже с трудом, оповестить личный состав, что сегодня меня не будет.

Ночевали даже не в Борином коттедже у моря, а прямо в ресторане. Куда-либо еще двигаться сил уже не было никаких. Ни у кого. Официантки отрубились намного раньше нас, воспитанных советской властью.

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 14 число 6 месяца, четверг, 8:14.

Весь прошлый день мы шатались с Борей по городу — он знакомил меня со своими приятелями, среди которых, как всегда, было очень мало евреев и много симпатичных покладистых девчат.

Погуляшки наши плавно переросли в новую грандиозную пьянку, что характерно — вне Бориного кабака, закрытого сегодня на «санитарный день». Шатались с переменной компанией по чужим ресторациям и шалманам.

— Да ну, еще на собственной работе пить, — гундосил Галбмиллион, — никакого удовольствия не будет. А душа, Жорик, праздника хочет.

Кстати, официантки его куда-то поутру потерялись по пьяни. Жалко стало, я бы с той мулаточкой повторил с удовольствием все экзерсисы.

Но грех жаловаться — хорошо гульнули, как в молодости, когда казалось, что будешь жить вечно.

Город этот я так и не запомнил особо. Кроме разве что серого кирпича, в который везде утыкался мордой.

И все разнообразные злачные места, по которым меня таскал неутомимый Аид моего прошлого, слились для меня в один бесконечно длинный кабак. Этакий Мариенгоф.

Денег с меня — долю в расходах — Боря брать категорически отказался. Но вот «бизон» в подарок принял. Я же не халявщик. Но и он мне не спонсор.

И сейчас Галбмиллион, тяжко похмельный, провожал меня такого же тяжко похмельного, но крепко держащего в руках подарочный пятилитровый кэг с пивом, за городскими воротами. Потому как в этот город пронести автомат в подарок было просто нереально. Требовалось нотариальное уведомление о передаче, осмотр в арсенале и там же оставить его на хранение. А это и время, и деньги. А за городом никто и ничто не регламентировал. Внесет как свой.

Кстати, сам я сильно рисковал нарваться в Форт-Линкольне на неприятности, постоянно рассекая со «шмайсером» в кобуре на лодыжке. Но пронесло. Пьяным везет. А мы за сутки как интеллигентные люди даже ни в одну драку не ввязались. Странно…

Новая Земля. Американские Соединенные Штаты.

Город Форт-Линкольн.

22 год, 14 число 6 месяца, четверг, 8:38.

— Георгий, время — подскочил ко мне лейтенант кирасир.

— Обожди, Тристан, дай с другом попрощаться. Когда еще увидимся, — отмахнулся я от него.

— Пять минут. — Лэрд был неумолим.

Но от нас отошел шагов на пять. Проявил вежливость.

— Ну, ты, брат, хоть пиши мне, — улыбнулся Боря грустными глазами, приобнимая меня одной рукой.

Второй рукой он под мышкой удерживал сумку с автоматом.

— Обязательно напишу. Ты же мне теперь как родня тут.

— Это точно, — согласился со мной Галбмиллион, — тут все не так, как там. — И тут же предложил: — А лучше сам приезжай — оттопыримся во весь рост. Покажем этим пиндосам, как нужно жить!

Мы опять обнялись, похлопали друг друга по плечам.

— Долгие проводы — лишние слезы, — сказал Борис. — Удачи тебе.

И, резко повернувшись, ушел.

— Победы. Только победы! — кричал я уже в его спину.

Конечно, грустно было расставаться с неожиданно обретенным старым приятелем, но все равно после этой встречи что-то посветлело в душе. Впервые со смерти Наташки.

Оказывается, на обнимашки со мной тут уже целая очередь выстроилась.

Роза с Сашей.

Саша с оружейной сумкой в руках.

Роза с тараторками.

— Жорик, тут такое дело, что желательно иметь что-то под общий со всеми патрон. Помнишь, в трофеях что-то такое было? А мой «ругер» забрал бы ты себе, а? Тут в сумке все, и винтовка, и патроны, и принадлежности всякие. Полный комплект.

Сашарон при этом молча протянул мне сумку.

— Подожди, — остановил его я, — мне еще на крышу лезть.

Стреляющая машинка от бандитствующего латиноса в верхнем багажнике нашлась быстро, так как ее я давно уложил в отдельную сумку вместе с патронами и магазинами. ВОГов только к ней не было.

Потом махнули, не глядя, сумку на сумку.

Заодно, поманив Розу в салон автобуса, из ящика под водительским сиденьем вынул «Глок-17» с зеленой рамкой и запасной магазин.

— На. Держи, — протянул я Розе австрийский пистолет. — Ты же без короткоствола осталась.

— Ай, Жорик, куда Саша денется? Отдаст он мне наган обратно.

— Держи, держи… Не дай бог пригодиться.

— Ты — няшка. — Роза залепила мне жаркий поцелуй, из фирменных, пользуясь тем, что оставшийся на улице Саша нас за затемненными стеклами не видит.

— Кстати, о нагане, — почесал я затылок, только Роза от меня отлипла, — опять придется на крышу лезть.

— Зачем? — удивилась Роза.

— Там патроны к твоему нагану. Ящик, однако. Все нам легче будет в пути.

Полез на крышу во второй раз.

Снял ящик с нагановскими патронами.

Нагрузил его на Сашу, который вертел в руках обмененную стрелялку.

— Жора, а тебе не жалко такое нам отдавать?

— Совсем.

— Просто ты, наверное, не знаешь, что махнул «не глядя».

— «На фиг, на фиг!» — кричали пьяные пионерки, — встряла Роза со своим мнением. — Не жадничай, Саша. Что дали, то и бери.

— Дорогая, в том-то и дело, что Жора нам выдал вещь, лучшую, чем «ругер», — ответил ей Саша.

Снова подошел лэрд, и я жестом попросил его уйти в сексуально-эротическое путешествие. Хоть на время.

— Да это же автомат Грязева! — взвизгнул Саша, не обращая внимания на мои пантомимы.

И так же не обращая никакого внимания на лэрда, начал мне читать лекцию, что я им отдал редкую вещь вообще-то. Русский булл-пап. Нечто под названием «Автоматно-гранатометный комплекс А-91»[85] в экспортном исполнении под патрон НАТО с интегрированным глушителем, играющим одновременно роль цевья…

Но я его перебил, довольно грубо. По-русски, чтобы лэрд не понял.

— Сашарон, пора тебе с этого комплекса начать спиливать мушку, иначе сейчас эта валлийская морда аристократическая засунет поочередно его нам в задницу и будет крутить до тех пор, пока не спилит мушку. А она тут большая. Андестенд?

Саша махнул на всех рукой и обиженно стал засовывать автоматно-гранатометный комплекс в сумку. Ботаник-заклепочник!

Я повернулся к Розе и ехидно сказал:

— Поняла, кто теперь из вас будет бегать с его винтовкой Стоунера?

Роза только плечами пожала, улыбаясь. Как умная женщина, она была согласна на компромиссы.

Потом уставший нас подгонять лэрд сделал ход конем и подогнал к нам стайкой весь гарем, и начались активные обнимашки-целовашки-попрощашки. По очереди и скопом. И тема оружия как-то сама собой скисла.

Валлийский водятел, усевшись за руль «путанабуса», запиликал его неприличным клаксоном, подгоняя всех к посадке.

Я натянул шемах и стал считать заходящих в автобус отъезжающих.

Антоненкова, вполне ожидаемо, в это число не попала и самостоятельно утягивалась в башню валлийского броневика.

— Скажите, вы сейчас в Главестон или в Нью-Рино? — раздался за спиной мягкий голос, говорящий по-русски довольно чисто, но с акцентом.

Отцепив шемах, я повернулся.

— Хорхе, какое счастье, что я встретила именно вас. Мне срочно нужно в Нью-Рино, а мой транспорт, как на грех, в ремонте. И никто не берет с собой уже второй день. Ни за какие деньги.

Передо мной стояла Вероника де Охеда Лопес собственной персоной. С трудом узнаваемая за зеркальными стеклами солнцезащитных очков. В походном одеянии «солдата удачи» вместо изысканного платья или белого докторского халата. И с американским автоматом М-4,[86] небрежно свисающим с узкого плеча.

Видя мою некоторую оторопь, Вероника с ходу предложила сделку:

— Вы меня довезете до Нью-Рино, а я вас там устрою в комфортабельный отель. Бесплатно. С охраной.

— Вы имеете в виду «зиндан»?[87] — переспросил я красавицу.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Южная дорога по направлению к Нью-Рино.

22 год, 14 число 6 месяца, среда, 15:50.

Наша небольшая колонна катит снова по саванне, снося клубы пыли по ветру. Я вот никак понять не могу: все вокруг тут камуфлируются, чтобы их незаметно на дороге было, а столбы этой мельчайшей пыли любого так демаскируют на десятки километров вокруг, что хоть весь хромированный катайся с проблесковыми маячками — хуже не будет. Не иначе, развел меня Олег на покраску.

Как горки кончились, так «приходи кума, радоваться»: будто снова около Порто-Франко вертимся, а не полконтинента проскочили. Разве что трава пониже. Что тоже понятно — от моря все же далече уже.

Пейзаж — однообразнее некуда. Разве что зверья вокруг резко прибавилось, особенно птиц и насекомых. Последние просто с пулеметной частотой бьют в лобовое стекло. Иные жуки тут со спичечный коробок размером. В лоб попадет — точно контузит. Опять появились стада рогачей. Знать, и гиены со свинками на подходе.

А кто-то джунглями, помнится, стращал. Или они тут только в России?

Хочу уже обратно в Европу местную, там как-то все поцивильней. Пусть не везде, но все же, все же; как-то ближе к привычному мне образу жизни.

Сижу рядом с Охедой на освободившемся посту радиста. Эфир одним ухом сканирую, другое ухо к девушке оттопырил.

Девушка будто обязалась в счет оплаты проезда меня развлекать беседой и все мне рассказывает про Нью-Рино и про себя в нем, чтобы я не скучал. По-русски, что характерно. Говорит чисто, но с несмываемым кубинским говором, который, кстати, отличается от испанского. Букву «б», к примеру, они не могут выговорить. Кува, кувинцы, куванита, рувеж вместо рубежа, соврание вместо собрания. Также, как украинцы вместо буквы «в» все норовят сказать букву «у».

Работает Вероника в католическом госпитале святого Камилла де Леллиса, который спонсируют все местные бандиты, что изначально принадлежали к католической культуре, если можно так выразиться. И располагается госпиталь на красивом мысе, образованном слиянием рек Мормонской и Рио-Гранде в большом парке, который обильно разросся за шестнадцать лет. А его энтузиасты все подсаживают разными эндемиками. Иные издалека привозят. Со временем будет тут первый на Новой Земле Ботанический сад. И Аптекарский огород есть как подразделение госпиталя. Высаживают там и земные, и местные лекарственные растения для фитотерапии и исследований. Мафиози на своем здоровье не экономят.

Вот в лаборатории при этом Аптекарском огороде Вероника и трудится над местными эндемиками.

— Не страшно в таком бандитском городе работать?

— Совсем не страшно. Так сложилось по местным понятиям исторически, что эта территория для всех табуирована. На ней могут встретиться даже самые злобные враги и только поскрежещут зубами, но друг друга даже пальцем не тронут. Всех, кто нарушил это негласное правило, давно из общественной жизни города выпилили. Часто свои же. У нас в саду даже специальная беседка есть для таких встреч. И все медицинские работники в городе также неприкосновенны при условии, что носят на себе опознавательные знаки медиков. Носить их, не имея на это права, также строго запрещается. Кстати, в городе не один госпиталь, а целых пять. Но наш — самый крупный. По лечебной территории он не меньше вашей Первой Градской больницы в Москве.

— Ты была в Москве? — удивился я.

— Я там училась в Сеченовке.[88] И защищала PhD[89] по медицине. А докторскую по биологии, по лекарственным растениям, защитила уже дома, в Гаване. А ты доктор чего?

— Политологии. Бесполезная тут специальность.

— Ну, не скажи. Я знаю места, где такие аналитики очень даже ценятся.

— В орденской разведке? — позволил я себе усмехнуться.

— Не только. Тут если поскрести, то у каждого серьезного анклава есть своя разведка.

— Нет, — отрекся я от такой перспективы, — мне хочется заниматься чем-то нейтральным. И так у меня тут не жизнь, а сплошные бега наперегонки со смертью. Напрягает это.

Общение с доктором Вероникой меня даже успокаивало. По крайней мере она мне не напоминала своим видом так остро утрату Наташки, как остальные девчата из моего гарема. Тем более рассказчицей она была хорошей. Шехерезада карибского разлива. И про Новую Землю многое знала. Побольше других, которые зачастую, кроме окрестностей своего городка, и носа никуда не высовывают.

Скорость колонны замедлилась. По радио передали готовность к боестолкновению.

Перегнувшись через Охеду, увидел в лобовом стекле, как к нам навстречу приближается колонна автомобилей.

И вот уже «хамви» кирасир выскочили по флангам, занимая господствующие позиции.

Встречная колонна остановилась.

Остановились и мы, разбирая оружие.

Вероника де Охеда ловко щелкнула затвором своего американского карабина. Подняла с пола разгрузку с запасными магазинами и накинула себе на плечи. Потом из кобуры вынула и проверила, заряжен ли ее «Вальтер-99».[90] Опытная девушка. Все сделала без суеты, точно выверенными движениями. Не то, что мои овцы.

Между колоннами осталось километра полтора, когда от наших визави отделился внедорожник неизвестной мне конструкции и остановился ровно посередине этого пространства. Один «хамвик» кирасир прибавил скорости и быстро подъехал к парламентеру.

Что-то они там недолго перетерли, не вылезая из машин. Потом, развернувшись, разъехались, каждый к своим.

Нам по радио кирасиры передали, что все в порядке — конфедератский конвой. Знакомый.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Южная дорога по направлению к Нью-Рино.

22 год, 14 число 6 месяца, среда, 19:50.

В форте-заправке сегодня мы были первыми. Все же маленькая группа автомобилей быстрее идет, чем большая колонна тяжелогруженых траков. Так что среднюю скорость в полста километров в час мы выдерживали.

А кто первый встал — того и тапки. Гостиницу местную мы заняли всю, под завязку. Кто не успел — тот опоздал. Большая колонна из Главестона подкатила уже ближе к полуночи. Тем пришлось ночевать в машинах.

Ничего, побухтели для очистки совести и успокоились. Им, наверное, такое не в первый раз.

Вечер мы все провели в баре с местными, жадными до новостей и новых лиц. Даже танцев им не надо — роман тискай: где, кто и как живет. Хоть у них тут и очень выгодный бизнес, но все же они тут как в ссылке. И поселка вокруг форта не образуется, как в субтропиках Европейского Союза — бандиты активнее шалят. Хотя трафик тут не слабый. Большой город Нью-Рино много чего поглощает тоннами и ежедневно.

Периодически тут поднимается вопрос о строительстве от берега до Нью-Рино железной дороги, которую полностью готовы профинансировать в любую сторону местные мафиози — им тогда в мокрый сезон не простаивать, но постоянно этот вопрос засасывают зыбучие пески бюрократии окрестных анклавов. Тем очень не хочется ни доходы терять, ни делать свободнее транзит бандитов через свои земли.

Сошлись в обсуждении на том, что если «железку» синдикаты из Нью-Рино и построят, то только по Северной дороге в Порто-Франко. Если, конечно, об Аламо не обломаются. Тем в Техасе «железка» параллельно их дороге — торговая смерть. А это такой городок… Пять тысяч взрослых жителей, и все не только поголовно вооружены, но и половина из них — снайперы. Там просто культ оружия, в том числе среди женщин. Свой кусок хлеба они без боя не отдадут. И остальной Техас их поддержит активно. Все прекрасно помнят, как Рокфеллер в позапрошлом веке развалил хорошо работающую транспортную артерию по Великим озерам в США, построив параллельно железную дорогу.

Однако сенсорный голод никак не вредил их бизнесу, пивом нас не угощали, а продавали за деньги.

Но, несмотря ни на что, вечер вышел неплохой. Спать я ложился в приподнятом настроении.

Только у Вероники де Охеды вечер этот был не праздным, как у нас, а рабочим — проконсультировать и попользовать двух местных болящих хроников. Мозоль на большом пальце у одного кренделя прооперировать. Клятва властителю лошадей[91] обязывала и остальных ипохондриков[92] хотя бы выслушать.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Южная дорога по направлению к Нью-Рино.

22 год, 15 число 6 месяца, среда 14:46.

Редкое явление для меня на Новой земле — выспался. И никто спать не мешал. А выехали практически с рассветом.

Вокруг пейзаж — как будто никуда и не уезжали. «Степь да степь кругом». Хоть «Ямщика» пой. Однако песенное настроение девиц моих покинуло. Может, ревнуют меня к Охеде, с которой я сидушку автобусную делю? Как бы не зарезали девушку ненароком. Шутка!

Обедали в степи на небольшой возвышенности, позволяющей просматривать подходы на десяток километров вокруг. На специально обустроенной площадке, оборудованной, судя по виду, не одним поколением конвойщиков. По крайней мере собранных дров тут на пять таких, как наш, конвоев хватит. Кто-то же подкладывает эти деревяшки сюда, раз мы этим совсем не озаботились (везем с собой только пяток «таежных керогазов»), Вокруг же голая степь, разве что колючий кустарник есть, который также сгребли и уложили на опасных направлениях вероятной атаки.

И жара тут сильнее, чем у моря, хотя здесь намного севернее.

Скучную нашу поездку ничто не прерывает. Пару раз засекали каких-то наблюдателей на высотах, но все на расстоянии, запредельном даже для пушки лэрдова броневика. Он как раз попробовал такого наблюдателя снести. Фигушки.

С Охедой по-прежнему разговоры ведем. Без сексуального подтекста. Этим-то и отличается взрослая, зрелая женщина от малолеток — всех подряд вокруг не кадрит «на всякий случай», часто только для того, чтобы просто коготки своих женских чар попробовать «и на таком еще перце». Взрослая если и кадрит кого, то целенаправленно — уложить в койку, а не «как там потом покажет».

А у меня — траур.

Вот и общаемся чисто по-человечески.

А вот и обед поспел. Анфиса половником по крышке котла стучит.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Южная дорога по направлению к Нью-Рино.

22 год, 15 число 6 месяца, среда 24:06.

Во второй форт-заправку на этой дороге также прибыли быстрее всех, хотя главестонский конвой и ушел раньше нас. Но мы его по дороге обогнали.

Но здесь гостиница была больше. И вообще их здесь было две. Так что не поругались.

Вероника сразу пошла выкликивать среди местных страждущих и больных, чтобы не растягивать это удовольствие до полуночи.

А у нас все та же программа — треп ради трепа и пиво. На этот раз еще и танцы.

И меня танцевать вытащили, несмотря на все мои уверения о трауре.

— Мы станцуем медленно и печально, — заявила Дюлекан.

Потом все по очереди — на медленные танцы.

Даже Охеда, когда освободилась от пациентов, потанцевала со мной.

Спал опять один. В отдельном номере. Никто в дверь не скребся.

Засыпая, понял, почему жители фортов-заправок так на нас кидаются. В наших развлечениях водители-дальнобойщики участия не принимали. Те, поев, сразу спать завалились. Что сами, что их конвой.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Окрестности города Нью-Рино.

22 год, 16 число 6 месяца, четверг, 11:09.

Окрестности Нью-Рино показались в сизой дымке задолго до обеда. Что порадовало. В фортах-заправках кормят, прямо скажу, не очень. Монополия! А монополия всегда снижает качество, особенно в сфере обслуживания. Простейший пример: у меня в староземельной Москве было два табачных киоска около дома. Причем один — круглосуточный. И цены держались чуть ниже, чем дальше по Кутузовскому проспекту, не говоря уже о Киевском вокзале. Потом круглосуточный киоск снесли. И в оставшемся киоске тут же поднялись цены, и незаметно, но неуклонно стал сокращаться ассортимент. Так-то вот.

А от завтрака в последнем форте даже легкая изжога появилась.

Так что понятно, почему тут без особой надобности народ по этой Новой Земле не бегает. Накладно по деньгам, да и для здоровья вредно.

С пригорка стало видно город за мостом через реку Мормонскую — как написано на карте. Мост капитальный. Хоть и деревянный, но на каменных «быках».

Перед мостом, перекрывая движение, большая куча людей валяла в перьях человека, предварительно раздетого догола и вымазанного дегтем. А обваляв, погнала его пинками прочь от города по дороге. В местных условиях это верная смерть, только отложенная во времени.

«Пернатый» это также хорошо понимал, потому что, отбежав от своих преследователей метров пятьдесят, встал на колени прямо в дорожной пыли и жалостно завыл.

Нам его даже объезжать пришлось. Самое интересное было в том, что потерпевший к нам за помощью не взывал совсем.

Охеда пояснила:

— Суд Линча. Мошенника поймали. Или карточного шулера. Традиционное англосаксонское наказание для такой категории лиц. Особенно в протестантской среде. Не вздумайте оказать ему помощь — в этом случае вы будете квалифицированы как его пособники. Со всеми вытекающими…

Бисянка спросила:

— А не гуманнее его было бы просто убить?

— Тут такое дело… — протянула Вероника. — К смертной казни его никто не приговаривал. Суда в городе нет. Главы синдикатов такой приказ не отдавали, а наказать надо. Даже с той целью, чтоб другим неповадно было. Город живет с развлечений, которые предоставляет приезжим. Как Лас-Вегас или Рино в староземельной Америке до расцвета «индейских казино» или как Монако в Европе. Поэтому тут практически нет уличной преступности и мелких мошенников. За этим очень строго следят мошенники крупные — синдикаты мафии, которым принадлежит практически все в этом городе. Каждый в своем районе города сам наводит порядок. Так что приезжих тут облизывают и пылинки сдувают — они же в городе деньги оставляют. Большие деньги. А уличные хулиганы и мелкие мошенники могут отпугнуть от города клиентуру.

— Как все у вас лицемерно, — заключила Бисянка.

— Запад весь стоит на лицемерии, — спокойно ответил я за Охеду. — Особенно протестантский.

Перед нашей колонной линчеватели расступились и, отойдя к своим автомобилям, что стояли запаркованными на обеих обочинах дороги, пропустили нас.

Что меня удивило до глубины души, так это то, что ни перед мостом, ни за ним не было никакой охраны вообще. Не то чтобы блокпоста, даже символического шлагбаума не было. И айдишки никто не регистрировал. Таких городов я здесь еще не видел.

На наше удивление таким явлением Вероника пояснила:

— Здесь нет нужды в войсках или наемниках. Город охраняет его репутация.

— А кроме репутации? — поинтересовалась Анфиса Иванова.

— Его необходимость для Новой Земли.

— Необходимость? — выдохнули девчата хором.

— Да, необходимость, — подтвердила Охеда. — В первую очередь для всех, кто хоть каким-либо образом связан с криминалом. Продать краденое, сбыть бандитские трофеи, продать и закупить наркотики, набрать проституток в бордель и продать рабынь — все происходит здесь. Во-вторых, уничтожь этот город — и практически все преступники Новой Земли растекутся по ее городам и уже там заново отстроят все криминальные связи, которые естественным образом образуются в Нью-Рино. И всем это встанет намного дороже, чем пока они кучкуются здесь. Сюда можно привезти рабов на продажу, но никого из свободных нельзя сделать рабом в пределах города. Все же основной заработок тут не рабы, а развлечения.

Мы въехали в город. По бокам были серые двухэтажные дома, скорее что-то промышленное, нежели жилое. Дорога без покрытия. По краям узкие деревянные тротуары на лагах, как временные обходы вокруг строек в Москве. Разве что без крыш.

Оставив нас вкуривать озвученную информацию, Вероника наклонилась к водителю и спросила:

— Где ипподром, знаешь?

Тот утвердительно ответил.

— Вот и кати пока к нему, — дала она указание.

Потом повернулась ко мне.

— Как тебе Нью-Рино?

Я подумал и выдал ей цитату из Вийона:

Когда за деньги любят нас И всех подряд, то это значит, Что вся любовь всего на час: Смеются девки, деньги плачут. Все норовят поймать удачу, Но рыцарь, — упаси Господь, — Он к благородной даме скачет, А не в кабак, где тешат плоть.[93]

— Не думала об этом месте с такой стороны, — почесала Вероника свой нос и как-то странно посмотрела на меня.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Город Нью-Рино.

22 год, 16 число 6 месяца, четверг, 12:00.

До ипподрома пришлось покрутиться по узким улочкам — двум машинам только-только разъехаться. Даже свой госпиталь Вероника показала мне издали, мелькнувшим в просвете между домами. Зато сам ипподром впечатлил. Фасад его был грандиознее даже, чем сталинское великолепие в Москве на Беговой улице. Над дюжиной проходов красовалось мозаичное панно в духе Самокиша. Три качалки рысаков в стремительном беге наперегонки. Перед ипподромом была немаленькая площадь с ухоженным сквером. Пешеходная зона. Афишные тумбы. Скамейки. Питьевые фонтанчики. И кучки игроков около уличных букмекеров, которые тут же принимали ставки «по маленькой», дробя минимальную ставку ипподрома еще на десяток долей, таким образом распределяя риски.

А вообще дома в Нью-Рино были очень разнообразны по архитектуре, хотя преобладали деревянные постройки, оштукатуренные по фасаду под краску, как в дореволюционной Москве или Петербурге, где такой стиль родился после петровского запрета на деревянное строительство в столице. Типа, мы — каменные.

Ларчик, как всегда, открывался просто. Камень добывать можно, хватало на это и сил и средств, но — далеко. Автомобильное транспортное плечо проигрывало в рентабельности Мормонской реке, по которой плотами сплавляли древесину в город из верховий. В сочетании с большими яркими деревянными вывесками все вокруг напоминало города американского Дикого Запада в голливудском исполнении. Немощеные улицы и приподнятые над ними деревянные тротуары-гульбища только добавляли ощущений. Город как город. Ничто не указывало на его бандитскую ипостась.

А вот заборы часто были каменными. Просто крепостные стены, из-за которых видны были только крыши, как в мусульманских аулах южного Азербайджана.

Публики было много, и она толпами шастала во все стороны, презирая какие-либо правила дорожного движения, поэтому скорость нашей колонны существенно замедлилась. Особенно после того, как между нами и пешеходами стали вклиниваться моторикши, ведомые типичными сикхами в характерных черных тюрбанах с тряпичными «кукишами» надо лбом.

Наконец, пропетляв по указаниям де Охеды на задах ипподрома, наша колонна остановилась у крашенных суриком металлических ворот в высоком бетонном заборе. Перед воротами лениво слонялись четверо мордоворотов в полувоенном прикиде с автоматическими винтовками на плече.

Не снимая с плеч винтовок, они уставились на нас сквозь солнцезащитные очки.

— Что-то слабенькая охрана, — съязвил я как бы в пространство.

— Она и не должна быть сильной, — спокойно ответила Вероника, вставая с сиденья. — Это знак «к нам не лезь». Местная традиция. Они все равно не заменят ни камер слежения, ни тревожной группы караула.

Водитель открыл дверь, и Охеда грациозно вышла на улицу, сразу вступив в оживленное общение со скучающими на посту охранниками.

Один из них тут же скрылся в воротной калитке. И через пару минут ворота стали открываться внутрь двора.

Вероника, встав в проеме, приветливо замахала рукой в приглашающем жесте.

Я мысленно перекрестился и сказал водителю:

— Давай помалу туда, куда врачиха показывает.

И на всякий случай снял «ругер» с предохранителя.

Автобус первым въехал в ворота. За ним броневик, «лапландер» и оба «хамви». И почти сразу остановились на большой гравийной площадке, используемой как автостоянка. Судя по обилию аляповатых машин с претензией на шик, причем шик такой — новорусский, но оказалось, что он просто сутенерский, если смотреть по-западному. Окрас яркий металлик, хром везде, где только может быть: на дугах с «люстрами» дополнительных фар, кенгурятниках, колесных дисках и даже подножках. Салоны в коже, дорогом дереве и полированном алюминии. «Рэнглеры», «сабербены», «додж», «линкольн-навигатор» и пяток «хаммеров» третьей модели, которые только выглядят как военные «хамви» в парадной форме одной из банановых республик, а на самом деле это тривиальный «шеви-блейзер», который в родном кузове стоит в десять раз дешевле. «Рэнглеры» еще и аэрографией размалеваны довольно безвкусно. Вот нас всех и поставили рядом со всем этим великолепием. Таких скромненьких. Камуфляжных.

Все моментально высыпали на улицу размять мышцы. Но — молодца, все с оружием в руках. И настороженные. Все же место, куда мы прибыли, имеет очень плохую в наших глазах репутацию.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Город Нью-Рино.

22 год, 16 число 6 месяца, четверг, 12:20.

— Вы все не так поняли! — воскликнула Вероника по-русски.

— Всё мы правильно поняли, — ответил ей по-английски лэрд Тристан. — Эти девушки — под моей зашитой. И пока я живой, с них волос не упадет. А чтобы меня убить, со мной воевать надо!

Он не понимал русского, но интуитивно догадался, о чем кричит эта смазливая баба. И уже понял, что его хотят разлучить с Антоненковой, и от этого медленно зверел, наливая лицо краской.

— Опустите оружие, — Охеда перешла на английский и убавила тон, — вам никто не причинит тут зла.

В эту минуту я возненавидел эту красивую докторицу. Надо же, сука какая… Заманила все же в ловушку. А Бригитта Ширмер предупреждала меня о возможности такого сценария. Опять попался, как лох педальный.

— Русские не сдаются! — крикнул я на английском, чтобы поняли все. — Лучше смерть, чем рабство! Свобода или смерть!

— Свобода или смерть! — громким криком поддержал меня гарем в общем порыве.

Даже птички какие-то с возмущенным граем поднялись над крышами. Девчата уже всех видимых окрестных мафиози держали на прицеле, укрывшись за своими и чужими автомобилями, и я уже понимал, что наступает наш «последний и решительный бой». Жалел только о том, что в руках у меня «ругер», а не МГ-2 с полной лентой.

В наступившей тишине стало слышно, как жужжат и щелкают какие-то насекомые.

Охранники с винтовками остались за воротами. Те, кто находился во дворе, кажется, были безоружными. Возможно, пистолеты у них были, но я не видел. Только у Охеды в руках был карабин М-4. Но она его на нас не направляла.

— Не стрелять! — крикнул я по-русски и по-английски.

Все же лучше разойтись без крови. Больше всего я боялся, что начнут палить мои девчата: во все, что видят. Все же кирасиры были более опытны, с тренированной выдержкой.

Патовая ситуация.

Пока патовая.

Скоро налетит от караулки тревожная группа с пулеметами и — пипец котенку, гадить не будет.

А началось все с того, что пришел какой-то худой крендель среднего возраста со специфической внешностью латинского бандита: бородка эспаньолкой, прическа зализана, на затылке хвост. В пестрой гавайке, навыпуск. Мокасины из змеиной кожи и золотая «голда» на шее грамм на пятьсот. В ухе серьга с крупным бриллиантом. На руках золотые часы, точно такие же, какие мы с бандосов снимали после засады.

Он по-родственному, без секса, поцеловался с Вероникой, потрындел с ней пару минут вполголоса, а потом громко заявил нам на английском:

— «Звезды Зорана» — наши почетные гости. А сейчас упакуйте оружие, оставьте его в машинах и следуйте за мной на заселение.

Мне даже команды на «алярм» подавать не пришлось.

Не допустила до боестолкновения только Охеда своей самоотверженностью. Увидев, что мы серьезно готовы открыть огонь по всему, что вокруг шевелится, она медленно положила свой автомат на гравий под ногами. Потом, двумя пальчиками, вынула из кобуры «вальтер» и так же медленно положила его на землю. Затем выпрямилась и спокойно что-то сказала худому «лос бандидос».

Тот тут же развернулся и ушел, не обращая внимания на нацеленные на него стволы.

А Вероника сказала нам по-английски:

— Не стреляйте. Видимо, произошло какое-то недоразумение. Пабло сейчас пригласит сюда «эль хефе», который тут самый главный. И думаю, что все непонятные вопросы будут к общему удовлетворению решены.

«Пабло — это худой», — догадался я.

— Ждем, — ответил я ей за всех. — Но в случае подставы ты — первая жертва.

И демонстративно взял ее на прицел.

Тем временем Антоненкова змеей просочилась в броневик, и башня бронемашины тут же довернула свою автоматическую пушку на Охеду.

Кирасиры, воспользовавшись паузой, также заняли штатные места у крупнокалиберных пулеметов на машинах.

Время тянулась удушающее медленно. Это для меня, а каково докторице стоять под прицелом?

Минут через десять на площади появился Пабло в сопровождении еще одного человека средних лет, совсем не похожего на бандита. Внешне не похожего. Лет сорока, среднего роста, черноволосый, коротко стриженный и скромно одетый, внешне непривлекательный, он больше походил на военного в отпуске, чем на «крестного отца» мафии.

Мужчины подошли к Веронике и о чем-то ее спросили. Она ответила. Старший кивнул, соглашаясь.

Охеда, переступив через свое оружие, сделала два шага вперед.

Мужчины также на два шага от него отошли в сторону.

Вероника глубоко вздохнула, аж ее и так красивая грудь приподнялась, очень сексуально обтянувшись майкой. Потом сказала, показав рукой на пришедшего:

— Это Родриго Лопес. «Эль хефе» всего, что вы видите вокруг. Его слово тут последнее и имеет силу приказа. Я предлагаю Волынскому выйти с ним на личные переговоры, а я сама отдаюсь в ваши руки как заложница. Важная заложница, так как я его племянница.

И, показав, что руки ее свободны, она, слегка разведя их в стороны, медленно пошла прямо на меня. И шла так до тех пор, пока ствол моего карабина не уперся в ложбинку между ее грудей.

— Хорхе, я понимаю, чего ты боишься, но ты можешь взять с собой на переговоры любое оружие. — Вероника смотрела мне прямо в глаза. — Дон Родриго безоружен. Никаких лишних охранников вокруг нет. И не будет. Если тебя не устроят наши условия, вы вольны уехать от нас в любой момент. На вашу свободу никто не покушался. Вам показалось.

Все это время ствол моего карабина упирался ей в грудь, а мой палец лежал на спусковом крючке.

— Хорошо, — сказал, — я пойду с ним переговорю.

Закинул карабин на плечо, проверил, как вынимается из кобуры ГШ-18.

Взглянул в лицо Вероники и сказал:

— А ты не только красавица.

И медленно, не делая резких движений, пошел к стоящим на площади мужчинам.

— Здравствуйте, я Георгий Волынский, опекун этих дам, а остальные — их охрана, предоставленная валлийским принцем.

— Пабло, — представился младший, впрочем, руки не протягивая.

— Родриго, — коротко кивнул головой старший.

Точно, военный. По крайней мере был им.

— Георгий, какие у вас к нам есть претензии? — спросил старший на очень чистом русском языке, без какого-либо акцента.

— Нас хотели разоружить. Следовательно — пленить.

Старший посмотрел на Пабло, тот под его взглядом лишь пожал плечами.

— Я сказал обычные слова, как для своих, — его русский был намного хуже.

«Хефе» покачал головой.

Пабло был готов провалиться сквозь землю.

— Ходите у нас хоть с минометом под мышкой, если вам так нравится, — заявил «эль хефе», — никаких ограничений по ношению оружия на нашей территории у вас не будет. Я понимаю ваше состояние и ваши опасения. Поверьте, они напрасны. Ваш статус здесь — гости. Свободные гости, которые могу нас покинуть в любое удобное для них время. Мы же предоставляем вам стол и кров. И помогаем организовать свадьбу.

— И что с нас за это? — спросил я настороженно.

— Ничего. Вы гости моей племянницы, — ответил Родриго и, улыбнувшись, подмигнул: — Разве что «календарь Зорана» с автографами девчат.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Город Нью-Рино.

22 год, 16 число 6 месяца, четверг, 14:25.

Обед был выше всяческих похвал. Даже показалось, что лучше, чем у Саркиса приготовлено. Правда, кухня совсем другая, попроще, пообыденнее, но — объедение. Я и так всегда любил «повеселиться, особенно пожрать», а тут просто в гурманий рай попал. Для простого человека, не избранного. Впрочем, учитывая ограниченное количество развлечений на Новой Земле, культ вкусной еды должен был тут образоваться сам собой. Все же мы не в престижном ресторане сидим, а в тривиальной столовке типа студенческой, которая после шикарной гостиницы выглядела внешне совсем убого. Тем приятнее было убедиться в качестве местной кухни.

Получал я удовольствие от хорошей еды и одновременно сгорал от стыда, сталкиваясь взглядами с обедающими кубинцами.

Нервы у нас совсем стали ни к черту. К концу поездки можно вполне записываться на прием в «желтый дом» к доброму доктору с галоперидолом. С диагнозом паранойя обыкновенная.

А заселили нас кубинцы просто в шикарный отель. На удивление. Шесть звезд, не меньше. «Хилтон» точно отдыхает в сторонке, нервно покуривая. Правда, у этой гостиницы названия не было совсем. Да и зачем? Такие отельчики делают исключительно для своих, и они в рекламе не нуждаются.

Войдя в совсем неприметную дверь со двора, где стоянка машин, мы неожиданно оказались в ярко освещенном зимнем саду под стеклянным куполом. Из декорированных кадок вверх, к свету, тянулись разнообразные тропические растения, радуя глаз сочной, насыщенной зеленью после голого двора с темно-серыми стенами и светло-серым гравием. Среди кадок в этом лобби стояла стильная и дорогая мягкая мебель красной кожи. Одна стена этого великолепия от пола и выше роста человека отдана под огромный аквариум с большими яркими рыбами совершенно незнакомых мне пород.

Зимний сад окружен с трех сторон галереей, из которой ярко-красные двери вели в номера. Такие же двери окружали зимний сад и на первом этаже.

И перед аквариумом стояла большая, слегка изогнутая стойка ресепшн из полированного черного дерева с синеватым отливом. За ней азартно играла на компьютере симпатичная смуглая брюнетка с иссиня-черными волосами, убранными на затылке в большой пучок. Одета она была в обтягивающем фигуру платье цвета «электрик». Декольте этого одеяния больше открывало любопытному взору, чем скрывало. А посмотреть там было на что. Из украшений на ней — только большие серьги кольцами и яркая помада на губах.

Увидев дона Родриго, девушка заполошно закрыла ноутбук и разлепила губы в дежурной улыбке.

— Исабель, — сказал ей «эль хефе», как бы не замечая ее занятия, — размести этих людей как самых дорогих наших гостей. Военных на первый этаж, остальных — наверх.

Потом повернулся к нам:

— Располагайтесь, отдыхайте с дороги. Исабель скажет вам, когда будет обед. Я, с вашего позволения, откланяюсь. Дела. Вашу культурную программу потом согласуете с Вероникой.

И ушел.

Исабель попросила подойти к ней сначала «военных», которым раздала ключи от номеров на первом этаже, и, показав жестами, какие от каких дверей, отправила тех заселяться самостоятельно.

Потом с улыбкой окинула взглядом меня с гаремом и попросила нас следовать за ней.

Мы поднялись по широкой винтовой лестнице на галерею, где Исабель открывала двери подряд и жестом приглашала входить очередную пару.

Да, надо особо отметить, что, идя перед нами в своем коротком платье в обтяжку, эта великолепная Исабель просто сразила меня. Ее походка в сочетании с осиной талией, большими, но идеальными ягодицами под обтягивающим платьем настраивала на брутальность. Не будь я так пресыщен женским вниманием, она могла бы быстро довести меня до неконтролируемой сексуальной агрессии, а продлись это представление чуть подольше… Даже мои девочки расширили ноздри, глядя во все глаза на всю эту плавно покачивающуюся красоту. А Булька, судя по тому, как взвизгнула Альфия, ревниво ущипнула ту за задницу, чтоб не глазела куда ни попадя. А посему общение с этой сравнимой разве что с действующим вулканом красотой я постарался свести к минимуму.

А вот с первого взгляда ничего такого об этой Исабель даже не скажешь. Девушка и девушка за компьютером. Эта красота особая, не статичная. Она в динамике. Походя припомнил, как где-то вычитал, что римский император Тит после взятия Иерусалима пылко влюбился именно в походку иудейской принцессы Вероники. И когда та, после перелома ноги, стала ходить несколько по-другому, любовь императора улетучилась неизвестно куда.

Вопреки моему ожиданию большой по площади номер был оформлен не в карибском тропическом стиле, а в некой смеси хай-тека с японскими мотивами. Дорогое дерево в сочетании с кожей цвета яичной скорлупы и темно-красными, кожаными же, вставками. Огромная низкая кровать, почти тахта. Шкаф-купе во всю стену с дверцами, набранными из пергаментных квадратов. Такая же «пергаментная» ширма, которой при желании можно оградить спальное место от остального номера. Мягкая мебель в той же стилистике вокруг чайного столика со столешницей из толстого стекла. Много зелени в кадках, что, на мой взгляд, уже лишнее. И хромированные светильники. Но во всем чувствовалась умелая и талантливая дизайнерская рука.

И новый для меня предмет гостиничного интерьера — оружейная стойка, сделанная из того же дерева, что и остальная мебель в номере. И скорее всего, заказывалась она со стойкой одновременно, в гарнитуре. Этак ненавязчиво, вместо вешалки с отделением для зонтов.

Пожал плечами и поставил в нее «ругер», предварительно отсоединив магазин и положив его на специальную полку.

Санузел был общим. Две раковины под большим зеркалом с подсветкой, унитаз, биде и огромная, яйцеобразной формы ванна-джакузи. На пару человек одновременно. Сантехника вся ослепительно белая, при черной плитке стен. Очень стильно при минимуме цветового решения.

Прежде чем выйти, пустил воду в джакузи. Пусть набирается, пока разденусь. После местных пыльных дорог водные процедуры — первое, чего просит душа. Все остальное — потом.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Город Нью-Рино.

22 год, 16 число 6 месяца, четверг, 19:15.

Вторую половину дня до темноты провели на ипподроме, в качестве культурной программы.

Смотрели заезды американских рысаков из директорской ложи, где нас рассадили за столиками и тут же подали прохладительные коктейли.

Ложа — этакий большой балкон под маркизой, нависающий над основными трибунами, с отдельным входом и совмещающий в себе солярий с рестораном.

— От всей нашей семьи желаю вам хорошо провести вечер на нашем ипподроме, — сказала Вероника де Охеда, когда мы все расселись кому где нравится.

— Вашем ипподроме? — переспросил Тристан, не отпуская руки Антоненковой.

— Нашем, нашем… — улыбнулась ему докторица. — Этот ипподром — собственность семьи Лопес. — Потом обвела взглядом всю компанию и добавила: — Если кто захочет чего-то посущественней, чем «мохито», то может сам приватно сказать об этом официанту, и тот принесет, что пожелаете.

Села за столик около меня и сказала вполголоса:

— Уф…

Не привыкла, видно, она работать массовиком-затейником.

Вот с этой верхотуры мы и смотрели, как лошади соревнуются друг с дружкой в таскании по кругу на скорость двухколесной тележки с недомерком, вцепившимся в вожжи.

— Вероника, а почему эти водители кобыл такие маленькие: дети, что ли? — поинтересовался я.

— Нет, что ты, Хорхе, — мило улыбнулась докторица, — просто подбирают на эту работу тех, кто легче по весу, чтобы лошади было легче бежать. На скачках то же самое. Вес жокея — не больше сорока шести килограмм. Ты на кого поставил?

Ниже нас, на трибунах, свистели и орали лохи в переживании за свои деньги, которые они поставили на заезд, как будто от их громкого ора именно «их» лошадь прибежит как надо. Мне это было чуждо. Выигрывает всегда только устроитель таких мероприятий. Я же вообще человек неазартный. Даже в карты играю только в хорошо знакомой компании, для удовольствия. В преферанс по маленькой. Просто без денег играть совсем неинтересно. А вот по копейке за вист — деньги в проигрыш совсем смешные, а вот, поди ж ты, дисциплинируют игрока.

Бега и прочие петушиные и собачьи бои меня тоже как-то совсем не прельщали. Там без ставок больше десяти минут и смотреть не на что. Это как игра в кости. А я люблю действо, сюжет.

— Пока ни на кого, — ответил я ей. — Я вообще в азартные игры не играю. В детстве был пример одного дальнего родственника, который спустил в Москве на бегах все, что имел. А петушиные бои тут у вас есть?

— Есть. За ипподромом. Но они будут завтра, во время свадьбы. Так что в другой раз, — развела она руками, как бы оправдываясь.

— А коррида?

— Пока нет. Коррида — это очень большое хозяйство. Намного сложнее, чем скачки или бега. Коррида требует не только арены, но и больших площадей для выпаса быков и сложной охраны, чтобы быка заранее никто не смог напугать. Держать быков как лошадей в конюшне нельзя. Бык выходит на бой с человеком только один раз, даже если выиграет. Потом его уже ничем не заставить.

Про корриду девушка, оказывается, знала много, а мне эта тема была интересней, чем бега рысаков. От корриды веяло чем-то совсем древним, настоящим, хтоническим. Состязанием воли и духа. Жертвоприношением. Не зря придумавшие ее баски являются самым древним в Европе народом. Тем, кто еще сотни тысяч лет назад разрисовал в Пиренеях все пещеры. А бега — голимая коммерция эпохи капитализма. И больше ничего.

Так что я в этот вечер больше я с Вероникой общался, чем на бегах играл. На бегах я лишь присутствовал. А вот девчата мои ставили по маленькой на простую комбинацию в ординаре. Потому, как и им оказалось скучно просто так смотреть несколько часов, как лошадки с тележками бегают по большому кругу. Перед носом пролетели — и на дальнем конце поля их уже еле-еле видно.

Неожиданно Сажи выиграла две тысячи экю.

Поздравляли.

Целовали.

Спросили, как ей это удалось. Откуда узнала, что на эту лошадь ставки 1 к 200?

— Ну… эта… — засмущалась красивая чеченка. — Я поставила десятку на самую красивую лошадь. И вот… — улыбнулась застенчиво.

Старт-финиш находился прямо под директорской ложей, и рассмотреть лошадей мы успевали.

Охеда подозвала официанта, и вскоре на наших столах появилось шампанское. Выигрыш отметить. Староземельное, кстати, шампанское. Французское «Canard-Duchene».

Нам и в кассы к народу ходить не пришлось, выигрыш принесли в ложу на серебряном подносе, как ранее — заказанные билеты на заезды.

Валлийские кирасиры в игре на тотализаторе оказались активнее нас, но никто ничего не выиграл. Не угадали.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Город Нью-Рино.

22 год, 16 число 6 месяца, четверг, 21:04.

После бегов ужинали не в столовой, а в ночном клубе «La Palomita».

С концертной программой.

Клуб, как я заранее догадался, также находился в собственности семьи Лопес. О чем Вероника не постеснялась нас просветить. Единственно в целях моего успокоения по поводу надлежащей охраны.

Даже закралось подозрение, что де Охеда мне ненавязчиво свое приданое демонстрирует. Девка-то — на последнем подходе к замужеству. Тридцатник ей точно есть. А местные «лос бандитос» ее в качестве спутников жизни не устраивают. Это сразу видно. Большие у девочки претензии к мужскому интеллекту.

Все прошло бы чинно. Покушали бы, посмотрели выступления в смеси фестиваля латинских народных песен пополам с хореографией типа «Крези хорс». Но вот тут, неожиданно для всех, приняв на грудь грамм двести рома, на сцену прямо через оркестровую яму полезла поддатая Сажи. Подбодренная смешками и улюлюканием публики.

Охранники было дернулись, но по знаку Охеды вернулись на место.

Сажи, больше руками, чем словами быстро объяснила оркестру, что от него требуется, и ее подсадили на рампу.

А дальше произошла сенсация.

Сажи исполнила песенку про любовь, которую написала шестнадцатилетняя девочка из Мексики по имени Консуэло Веласкес, когда еще сама ни с кем не целовалась, и мелодия этой песни вот уже больше полувека является мировым хитом.

Besame, besame mucho como si fuera esta noche la ultima vez. Besame, besame mucho que tengo miedo a perderte despues.

И зал разом затих.

Сильный, богатый обертонами голос Сажи вознесся над залом и моментально покорил его с первых звуков, вводя публику в прострацию. В катарсис.

Я слышал, как Сажи пела раньше с девчатами, и знал что у нее хороший голос, но чтобы вот так… Среди живущих певиц ее и сравнить-то не с кем. А Мария Каллас умерла. А у Сажи голос, надо отдать должное, лучше, чем у Каллас, богаче и пронзительней.

Надо ли говорить, что публика ее со сцены не отпустила.

Сажи бисировала «Бесаме мучо».

Потом спела «Калинку» с мощнейшим голосовым выходом — все, что знал оркестр из русского репертуара.

Потом уже без оркестра по требованию публики спела еще несколько песен.

Да так, что уходить нам пришлось через черный ход.

На вопрос, зачем она это сделала, шалая Сажи ответила:

— Всю жизнь, Жора, об этом мечтала. Именно в таком шикарном зале. Так что я дальше никуда не поеду.

Новая Земля. Автономная территория Невада и Аризона.

Город Нью-Рино.

22 год, 16 число 6 месяца, четверг, 22:54.

Вечером вызвал меня в свой кондиционированный кабинет «эль хефе» Лопес. Усадил в кресло, налил водки и только после того, как я ее выпил, сообщил, что люди большого мафиозного босса по кличке Биг Бой или Томми Дабл Би, одного из самых крупных мафиози в этом городе, в полдень казнили трех людей из своей банды, вроде как русских.

— Их вывезли за город. Прострелили им ноги и оставили хищникам на обед. «Свинки» не заставили себя долго упрашивать. Сожрали всех троих. Живьем. — «Хефе» покачал головой и нашел среди бумаг на столе нужный ему лист. — Вы знаете таких?

На протянутом мне листке офисной бумаги было струйным принтером жирно напечатано три фамилии:

Schtepa-Cholovik

Bandera

Von Schtirlitz

Хоть хохлушки по большому счету и суками оказались, но мне их откровенно жалко стало. Такая жестокая судьба — и все по собственной их дурости и лютой зависти. А ведь могли бы неплохо тут устроиться, будь в их головах хоть немного «масла для смазывания „шариков“». Чувство собственной вины за их судьбу остро дало себя знать: может быть, не выгони я их тогда из «пионерского отряда», то остались бы девки живы, замуж тут вышли — красавицы же, — детей нарожали… И как теперь с этим дальше жить? Женщин в моем персональном кладбище еще не было. И хотя не я их казнил таким противоестественным, особо извращенным способом, но именно от меня начался их скорбный путь в хищные челюсти местных «свинок».

— Да, я их знаю, — ответил я «хефе». — Девчата попали на Новую Землю вместе со мной, но наши дороги разошлись еще в Порто-Франко, на второй день. А с этим перцем, который первым числится, я судился в Портсмуте за перестрелку на дороге. За что их так?

— Трудно сказать, — задумался Лопес. — Возможно, тут есть и моя вина. Я утром распространил по городу информацию, что все «Звезды Зорана» — под моей рукой. Теперь никто в городе не посмеет к ним даже пальцем прикоснуться. С этим у нас строго. Даже албанцы с чеченцами тут у нас на цырлах ходят.

— Значит, точно именно они наводчицами на нас были, — протянул я «хефе» стакан за второй порцией, хоть водка в такую жару и не самое лучшее пойло. — Евросоюз двадцать четыре банды разом накрыл месяц назад. Тех, кто по наши души круги нарезали. Девки эти были шлюхи-оторвы, что пробу ставить негде, и по характеру стервы, но помянуть христианские души — обязанность наша.

Мы выпили за упокой их грешных душ. «Хефе» перед этим перекрестился, пробормотав короткую молитву.

— Вынужден вас, Хорхе, еще раз огорчить. Русского конвоя в Одессу или Москву от нас не будет еще месяц. Наш месяц, новоземельный, — сорок дней как минимум.

— И что мне делать? Здесь сидеть, на вашей шее?

— Скоро будет конфедератский конвой в ту сторону. Я постараюсь вас в него устроить. Но на всякий случай мы подготовили еще один вариант. Запасной.

Лопес встал, подошел к столу и выдвинул ящик, содержимое которого мне с моего места не было видно.

— И еще я хочу сделать вам, как это русские говорят — отдарок.

— Я вам ничего не дарил пока, — пожал плечами.

— Хорхе, вы нам подарили божественный голос Сажи. Над ее будущей концертной программой уже работают. Завтра прилетит из Зиона учитель вокала. Персонально для нее. А оркестр сопровождения мы и сами соберем, из своих талантов. Увидите еще, как она будет гастролировать по всей Новой Земле с аншлагом. Все звезды старого мира будут ей завидовать в гробу.

С этими словами Лопес вынул из ящика и положил на стол хромированный кольт «Питон»[94] с шестидюймовым стволом и рукояткой из мамонтовой кости с малахитовой вставкой.

— Кажется, в вашей коллекции такого нет, — подмигнул он.

— Спасибо. Такого револьвера точно не было в моей коллекции, — поблагодарил я щедрого кубинца. — Очень красивая машинка.

Но думал я совсем о другом. В голове все вертелась жуткая картинка, как красивые тела Ярины и Оксаны живьем раздирают и жрут новоземельные твари…

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Город Нью-Рино.

22 год, 17 число 6 месяца, пятница, 12:13.

Меня еле добудились. И видно, не с первой попытки.

Вчера, чтобы избавиться от мук совести и не видеть перед собой жуткую картину гибели хохлушек, я ничтоже сумняшеся надрался в лохмуты в своем номере и выпал из реальности, наплевав на все вокруг.

Слабый я человек оказался.

Интеллигентный.

Впечатлительный.

После того как я стал подавать признаки жизни, Булька выперла всех из номера, попутно надавав кучу мелких поручений Исабель Великолепной, которая с видом рассерженной графини взирала на весь этот беспорядок, творящийся на ее «подмандатной территории».

— Нельзя, Жорик, воспринимать все так близко к сердцу, каждое недоразумение, — сказала Айзатуллина, закрыв за всеми дверь.

У меня опять в глазах замельтешили визжащие от нестерпимой боли, живьем поедаемые хохлушки. Воображение у меня богатое, художник все же, хоть и недоделанный. «Ничего себе, — думаю, — недоразумение…» А потом вспомнил, что девчатам о судьбе их товарок я так ничего вчера и не рассказал.

И не расскажу. Не всякое знание — во благо.

Столик у кровати как по волшебству сервировался бутылкой «Новомосковской» водки, острой горячей закуской на трех тарелках. Большой таблеткой «алказельцера» и полторашкой газированной минералки неизвестной мне фирмы в стеклянной бутылке.

Я даже видеть еду не мог. Не то что есть.

Только на «алказельцер» с минералкой меня и хватило.

Упав обратно на кровать и повернувшись на бок, заметил, как Анфиса мокрой тряпкой подтирает с наборного паркета мою пьяную тошнотину.

Стало стыдно.

— Как ты умудрился столько спиртного в одно рыло употребить? — подала голос Иванова. — Там же на пятерых в мини-баре стояло.

Я не ответил. Раз там нет ничего, значит, как-то умудрился. Что зря спрашивать? Я сам не знаю как.

— Ты давай, Жорик, быстрее оклемывайся. Иначе свадьбу Галкину пропустишь. Она в шесть вечера будет. Ой… — запнулась Булька, — то есть в восемнадцать часов. Кто ее к алтарю поведет? Кроме тебя, некому.

Какая свадьба? О чем это она?

Тут в номере появился Тристан, и я вспомнил, что Антоненкова скоро превратится в леди.

Лейтенант оглядел площадку и вынес решение.

— Так, все на хрен с пляжа. Это, — показал рукой на столик, — убрать. А вот тазик — оставить.

Хоть он говорил по-английски, но чувашка с татаркой его прекрасно поняли. Скорее всего, по красноречивым жестам и энергетике выражения.

Пока девчата собирались, Тристан вынул рацию и приказал:

— Джонни, давай быстро спецбоеукладку в двести второй номер тащи из броневика.

И придержал рукой бутылку водки, которую Сюембюль собралась засунуть в мини-бар.

— Это оставь.

Ушли девчата, столкнувшись в дверях с кирасиром.

Кирасир принес две полуторалитровые пластиковые «соски» с красным элем.

Тристан вынул из буфета большие хрустальные стаканы с алмазной резьбой.

Кирасир тут же наполнил их элем.

— Давай, заправляй организм, — практически приказал лейтенант.

Я послушался.

Кирасиры выпили синхронно со мной.

Потом Джонни по кивку лэрда испарился из номера, и Тристан спросил:

— Что случилось, Джордж?

— А что? Для того чтобы человеку напиться, обязательно должно было что-то случиться? — ответил я вопросом на вопрос.

От Розы я, наверное, набрался таких манер.

— Не обязательно, — согласился со мной лейтенант. — Но чтобы ТАК надраться — прости, нужна причина.

Мысленно махнув рукой, я рассказал ему все про хохлушек.

— Единственное, что меня в этой истории греет, так это то, что больше нас ловить не будут, — завершил я рассказ.

— Я бы на твоем месте на это не надеялся, — покачал головой лэрд. — В этом городе вас ловить точно не будут. А за то, что случится за городской чертой, никто уже ответственности не несет. Такие тут порядки.

— Умеешь ты утешить.

— А вот сарказм твой сейчас как раз неуместен. Ты лучше эля хлебни — хорошее похмельное средство. От предков нам осталось.

И Тристан снова разлил красную слабо пенистую жидкость по стаканам.

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Город Нью-Рино.

22 год, 17 число 6 месяца, пятница, 14:01.

Мы уже допили весь эль, когда в номер ворвалась Вероника де Охеда. На шпильках, в голубом платье, которое составило бы реальную конкуренцию одеяниям Исабель Великолепной, и с кофром в руках, похожим на косметический.

— Так, — воскликнула она, забыв поздороваться, — что кроме пива принимали внутрь?

— Водку, — откликнулся лейтенант.

— «Алказельцер», — эхом отозвался я.

— А вчера? — повернулась она к Тристану, красиво крутанув распущенными волосами по плечам.

— А вчера он один выпил весь мини-бар, — наябедничал на меня лейтенант.

У Охеды челюсть отпала.

— И как ты еще жив? — Она уперлась в меня своими глазами цвета спелой маслины.

— Он же русский, — ответил ей за меня валлийский лэрд, как будто бы этим все можно было объяснить. — Кстати, доктор, он будет в состоянии вечером повести мою невесту к алтарю?

— Если и дальше будете пить водку, то нет, — откликнулась Вероника, одновременно оттягивая мне веки.

Тристан тут же убрал со стола бутылку, которую я проводил тоскливым взглядом.

Лейтенант посмотрел на Веронику и последовательно очистил стол от пустых «сосок» из-под эля, стаканов и набитой окурками пепельницы.

— Умный мальчик, — похвалила юношу Охеда. — Принеси мой кофр.

Кофр водрузили на стол.

— Теперь раздень его и отволоки в ванную под контрастный душ, — приказала лейтенанту докторица, раскрывая кофр.

Блин, общаются, как будто меня тут вообще рядом нет.

Будто я неодушевленный предмет.

Впрочем, как еще воспринимать человека, который похмельный валяется на кремового цвета шелковых простынях не только в берцах, но еще и с винтовкой, не считая прочей амуниции.

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Город Нью-Рино.

22 год, 17 число 6 месяца, пятница, 24:11.

Эта свадьба для меня прошла как-то обыденно и несколько отстраненно. То ли я привык уже отдавать своих жен замуж, то ли не совсем оправился с похмелья.

Что у методистов, что у пресвитериан брачные обряды ничем не отличались. Торжественно, но скучно.

Провел я Галку сарабандой между рядами сидений с публикой к алтарю и отдал там Тристану — пусть с ней он дальше сам мучается.

На ступеньках церкви Антоненкова кидала по местной традиции букет через плечо, и опять его разом поймали таежницы.

Ловкие бестии.

А потом всем автобусом повалили в ночной клуб семьи Лопес, который по поводу свадьбы гостей был для всех остальных закрыт на спецобслуживание. Только мы, валлийцы и представители клана Лопес, которых было намного больше как нас, так и валлийцев, вместе взятых. Причем женщины и девушки в кубинской части гостей преобладали.

В огнях рампы пела счастливая до оргазма Сажи Радуева, которая уже себе выбрала сценический псевдоним — Карменсита.

Купалась в восхищении кубинской публики, которая закидывала ее на сцене букетами.

Потом были танцы.

Даже без драки свадьба обошлась, хотя молодые кубинцы и валлийцы по пьяни несколько раз пытались задираться. Но кубинцев быстро успокаивали начальственными окриками, а у валлийцев было мало куражу без активного сопротивления.

Глядя на пьяных вдрабадан кирасир, я чуть в ужас не пришел от такой охраны моего «гарема», но чуйка беды не предрекала — кубинцы вели себя корректно и доброжелательно. А в конце празднества они даже с шутками погрузили кирасир в автобус. Пьяны были валлийцы до изумления и самостоятельно передвигаться были не в состоянии. Кроме Тристана. Но у того сегодня Галка — свет в окошке и мечта в лукошке, так что он себя в области потребления горячительного героически сдерживал.

Антоненкова, глядя на своих будущих подданных, весело улыбалась. Она с Урала, ей такое видеть не впервой.

Уже в гостинице, где Антоненкову с Тристаном переселяли в номер для новобрачных — тут оказывается и такой есть, — я впервые назвал ее «леди Галина». Антоненкова вспыхнула румянцем и озорно сказала:

— «Мечты сбываются. Газпром».

И с веселым визгом потащила пьяненького мужа отрабатывать супружеский долг.

После того как все разошлись, я пьяно приставал к Веронике с сексуальными потугами, но она меня продинамила. Впрочем, кто я такой? Она даже «Мастроянни» Куперу не дала. Красавчику всея Виго.

А может, она, как Альфия, сама мужик?

Не похоже.

С этой мыслью я и заснул один на необъятной кровати.

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Город Нью-Рино.

22 год, 18 число 6 месяца, вторник, 14:11.

Перед обедом я вызвал к себе Сажи Радуеву и спросил про ее дальнейшие планы. Определяться пора. Она действительно хочет тут остаться или просто так тогда в клубе ляпнула?

— Планы как планы, — пожала узкими плечами красивая чеченка. — Многое уже не от меня зависит. Я подписала с Инесс Лопес — это жена «эль хефе» пятилетний контракт на выступления в ее клубе. Кстати, клуб «La Palomita», где мы гуляли, принадлежит не клану Лопес целиком, а именно ей лично. На сто процентов.

— Не поторопилась? Могла бы и проконсультироваться с опытными людьми. Не?

Естественно я имел в виду себя.

— Чего там консультироваться, условия просто райские. — Сажи широко улыбнулась и стала загибать пальцы. — За каждое сольное выступление я получаю тысячу триста экю. Еда, жилье — бесплатно, и мне сразу двухкомнатную квартиру тут выделяют в доме руководящего состава, где и сам «эль хефе» живет. Завтра пойду смотреть. Охрана — бесплатно. Обучение — бесплатно. Медицина — бесплатно. Еще и оркестр спецом под меня создают. Администратора прикрепили. Машину с водятлом — аццкий красный «хаммер» стрейчиком. Длинный. Так что программу надо ваять и работать. В будущем еще и гастроли по всему северному берегу…

— Я рад, что все у тебя так неплохо устроилось.

Я действительно был рад за нее. Какие у такого таланта перспективы в пункте постоянной дислокации русских военных? Клуб части и Дом офицеров. И то в качестве самодеятельности. В промышленном поселке Демидовск стартовые условия подняться не многим лучше. А тут Лопесы золотую жилу почуяли. Сажи, конечно, заработает намного больше, чем тут в среднем получают за труд, но и Лопесы обогатятся на ней нехило. Именно этот их меркантильный интерес к ее голосу меня и делал спокойным за дальнейшую судьбу Радуевой. Простите, уже Карменситы.

Сажи закатила глаза. Поцокала язычком. Потом поманила меня к себе пальчиком.

Я пригнулся, и она шепотом на ухо прошелестела:

— Еще ко мне клинья бьет дон Алехандро, правая рука «хефе». Влюбился как мальчишка. А он не старый еще. Такой, как ты.

— Уже переспала? — спросил я таким же заговорщическим шепотом.

— Ты че? — Радуева махнула рукой. — Он меня еще и пальчиком не тронул, только комплименты расточает. Витиеватые такие. Хотя я и не против. Жора, они тут такие странные… Им надо кругами ходить долго, серенады петь, чтобы удовольствие настоящее получить. Просто перепихнуться у них тут баб навалом. На любой вкус и цвет. А вот чтобы душа у мачо радовалась, тут надо некие ритуалы соблюсти. Они же серенады не для нас, а для себя поют.

— Нравится?

— Да я просто от них тащусь.

Действительно балдеет, как посмотрю. Спиртного не надо. Эндорфины сама вырабатывает.

— А на сцене как?

— Этого не описать словами. Это круче любого секса. Это как с Богом общаться.

И сама словно фаворским светом лучится.

— Ну, тогда закончим наши меркантильные дела, — переменил я тему, — и на обед пойдем. Сейчас Анфиса принесет тебе твою долю нашего «общака». А от меня тебе прощальный подарок — «Глок-17». С того самого албанца, которого ты палкой в «Ковчеге» лупила. Не с наганом же тебе по такому пафосному городу рассекать?

И я выложил на столик заранее приготовленный пистолет, запасной магазин к нему и пачку фирменных патронов 9x19 мм. И к ним нейлоновую универсальную кобуру.

— Спасибо, Жорик. — Сажи вообще даже не глянула на пистолет, а пристально всматривалась в мои глаза. — Можно, я напоследок с тобой ночь проведу?

Я замялся от неожиданности.

Но Сажи торопливо добавила:

— Я понимаю, Жора, что у тебя траур. Но и мы разбегаемся надолго. Возможно, навсегда. А я тебя запомнить хочу. Я с тобой только один раз была, в той дурацкой каморке на европейской Базе, а тут такая роскошь кругом. Ну, пожалуйста…

Как тут откажешь в такой малости красивой юной девушке? Если женщина хочет — мужчина обязан!

Мини-бар мне снова забили под завязку. Осталось только свечи выцыганить у Исабель Великолепной.

И я просто кивнул девушке в знак согласия.

Тут и Анфиса нарисовалась с пачкой наличных экю — долей Радуевой в наших трофеях.

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Город Нью-Рино.

22 год, 19 число 6 месяца, воскресенье, 12:00.

Воскресный день по старой армейской традиции был парко-хозяйственным. Посвятили его подготовке к последнему броску на Русь. Уже без Радуевой. И без Антоненковой. Точнее, уже леди ап Кадауг, баронессы.

Отрезанные ломти. Хорошо пристроенные.

Сняли все с автобуса и «лапландера», перебрали и по новой загрузили, перераспределив рационально вес, чтобы не мешал ничему, в том числе и бегству от бандитов. Часть груза с «путанабуса» в «лапландер» ушла, существенно сократив высоту верхнего багажника на автобусе.

Проверил у всех оружие, боекомплект и прочую амуницию. Раздал люлей. Чисто профилактически.

Связь с «лапландером» также проверили. И с ходилками — тех полный комплект в автобусе остался. Уходящие их с собой не брали. И в «щенке-вольво» их еще четыре штуки было, фирмы «Кенвуд». Таежницы на них перешли, активно осваивая, как и «сибишную» стационарную рацию в своей шведской «буханке».

В этом им помог подошедший в самый разгар безобразия Пабло, который положительно оценил мои потуги:

— Серьезно у тебя все поставлено.

— Нутык, — отозвался я на похвалу, гордый собою.

Потом обменялись опытом подготовки к таким рейдам по Новой Земле. Пабло оказался просто кладезем таких знаний.

А в конце беседы он разрешил нам пострелять в их тире, который скрывался за паутиной дорог и тропинок между серыми стенами складов или каких других помещений без окон. Или с окнами, больше похожими на бойницы ДОТов. Без него мы не только бы не нашли этот тир, но и не вышли бы из него куда надо. С другой стороны, если тут воевать, то обороняющаяся сторона, знающая свою местность, здесь всегда будет в выигрыше.

За обедом столкнулся с Вероникой де Охеда.

Та сама подсела ко мне за столик и без предисловий выпалила:

— Жорик, ты сейчас трезвый и, надеюсь, воспримешь все правильно.

Я поднял бровь. Начало звучит интригующе.

— Говори.

— Не надо ко мне больше приставать, это ни к чему не приведет. Не нужно портить хорошую дружбу плохой любовью, — выпалила она одним духом и сдулась как шарик.

— Даже так? — тупо переспросил я, машинально ломая хлеб.

— Именно так, — отозвалась прекрасная кубанита, сверля меня своими красивыми глазами. — У меня жених есть. Тоже врач. Он сейчас в экспедиции в Латинском Союзе. Ищет там неизвестные еще эндемики. Я бы с ним сейчас была, но у меня тут охедин был разбросан по госпиталям севернее залива еще до сезона дождей, и надо было собирать результаты клинических испытаний. Изменять жениху я не хочу, но и с тобой из-за этого ссориться не желаю. Я ясно излагаю?

— Предельно ясно, — подтвердил я.

Вероника облегченно вздохнула:

— Если будет нужна медицинская помощь, телеграфируй в госпиталь на адрес Аптекарского огорода. Чем смогу — помогу. А в другом — не взыщи.

Де Охеда даже как-то виновато улыбнулась. Встала и ушла не оборачиваясь.

Я грустно проводил ее весьма привлекательную сзади фигуру. Красивая баба. Так себя сохранить в тридцатник не каждой дано.

А вечером, как ни в чем не бывало, она повела всех нас на экскурсию. На петушиные бои.

Красочное зрелище. Можно с удовольствием посмотреть один раз, как петухи дерутся. Перья дыбером, глаза кровью налитые, злоба зашкаливает, и махач ногами у них очень даже серьезный. Страшный зверь петух. Одного противника так насмерть забил злобный кур прямо у нас на глазах. А дальше все одно и то же, разве что пары петухов меняют. Но без ставок, которые придают этому зрелищу сильный азарт, долго смотреть не на что. Мы четыре круга только и выдержали. Ушли. Хотя поначалу у девчат ноздри раздувались от адреналина.

Когда я эти соображения высказал Веронике, она только рассмеялась:

— На этой площадке — четыре ринга. И еще есть такая же в другом квартале. Тотализатор этих площадок дает нам доход больше ипподрома. Мало того — они спонсируют ипподром. Вот и прикидывай.

— А зачем вам тогда убыточный ипподром? — задал я главный вопрос.

— Для престижа. Для статуса. И потому что «эль хефе» очень любит лошадей.

Поздно вечером позвал меня «эль хефе» Лопес и познакомил с огромным белобрысым американцем по фамилии Дуглас. Одетым вполне цивильно.

— Фрэнк, — сказал человек-гора, пожимая мне руку.

Я в свою очередь представился, и тоже только именем. Рукопожатие этого амбала мне понравилось. Правильное такое. На доннермановское похоже.

— Хорхе, это начальник конвоя из Алабама-сити. Он поведет ваши машины в Одессу, — пояснил Родриго Лопес.

И некоторое время мы обговаривали условия нашей проводки. И вместе пошли в столовой на нашу отвальную. С кубинцами. Мы прощались с валлийской леди Галиной и кубинкой Карменситой, которая снова, растолкав локтями поредевший гарем, отбила и эту ночь в моей койке.

Понравилось ей, видать, вчера, раз приготовила для меня белый прозрачный пеньюар с вышивкой. Очень эротичный.

Засыпая, она тихо прошептала красиво очерченными губами:

— Чтобы стать счастливой, чеченке надо креститься.

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Трасса Нью-Рино — Аламо.

22 год, 20 число 6 месяца, понедельник, 12:00.

Дон Родриго, сидящий в «путанабусе» у рации, на бывшем месте Розы, скомандовал мне:

— Налево, в овраг.

Я даже не переспросил зачем. Перестрелка впереди по маршруту движения конвоя очень красноречиво говорила сама за себя.

Понедельник — день тяжелый. Особенно на трассе Нью-Рино — Аламо, с которой мы вскоре должны были уйти на поворот к Алабама-сити, на запад. По плану.

В овраге я с удивлением обнаружил точно такой же «путанабус». И стоящий перед ним двойник нашего «лапландера».

«Эль хефе» что-то скомандовал в рацию по-испански, и «брат-близнец» «путанабуса» начал движение к выходу из овражка.

Когда он проезжал мимо нас, я отчетливо увидел различия, которые не бросались в глаза поначалу. Кенгурятник и багажник на крыше были такими же, как у нас. Один в один. А вот капот за кенгурятником был уже другой. Не русский ни разу. И лобовое стекло прямое, явно из бронированного стеклопакета. Покрашен этот носатый автобус был аналогично Вовиному представлению о местном камуфляже, вот только окон в нем не было. Была их имитация черной краской. И по каждому борту из бойниц торчало по три пулемета, один из которых был крупнокалиберным.

Я оглянулся на «хефе».

Тот спокойно сказал:

— Эта имитация заменит нас в боестолкновении, а мы пойдем по запасному маршруту. Двигай до конца оврага, там развилка, сворачивай на ней в левую балку — там нас встретят.

Остались мы только с кубинцами, без охраны конфедератов, которые за нашей спиной бой ведут. Стремно, но чуйка что-то не дергалась. И я решил довериться «эль хефе».

— Как удалось засаду вычислить? — пытаюсь я удовлетворить свое любопытство у дона Родриго.

— Все просто. Сначала сливай информацию. Потом запускай дрон[95] по слитому маршруту.

И сидит, довольный как слон.

— А…

Хотел спросить, но «хефе» меня перебил:

— А близнец твоего автобуса — и есть та самая вундервафля, как вы русские говорите, о которую торпеды[96] Большого мальчика обломают зубы. Он бронированный и мощно вооруженный. Сейчас эту засаду люди Дугласа на ноль помножат, а мы еще претензию Томми Дабл Би выкатим и что-нибудь в городе у него отожмем за это нападение. Трофеи же по договору все у ребят Дугласа останутся. С нас взятки гладки.

Улыбается дон Родриго во всю свою прекрасную стоматологию. Кстати, лучшие дантисты Новой Земли, как оказалось, тоже все в Нью-Рино кучкуются. Тут у населения можно больше денег стребовать за услуги. И народу намного больше, где еще либо. Вместе с приезжими под двести тысяч насчитали приблизительно «отцы города».

И еще я подумал, что не быть мне никогда большим боссом, потому как не предрасположен я такие интриги закручивать практически на пустом месте. Да чтобы еще с выгодой для себя.

Кручу баранку по вполне проходимому оврагу и только головой качаю. Опять меня втемную используют. Сколько ж можно?

Как обещающе начинался день…

С теплого прощания с Сажи, которая даже всплакнула, меня провожая. Торопливо, словно стыдясь саму себя и боясь не успеть, признавалась она неловкими словами в своей любви ко мне. В самый последний момент. Вися на мне якорем. Я побоялся, что прямо сейчас она станет петь: «Миленький ты мой», завораживая меня, как сирена Улисса, магией своего голоса. Но отпустила она меня, хоть и нехотя, зато вот к девкам даже не вышла. Так и осталась в моем номере в одном накинутом на голое тело распахнутом пеньюаре. Это чтобы я ее лучше запомнил. Удачи тебе, «кубинский соловей».

С выезжающего в ворота украшенного цветочными гирляндами и воздушными шариками в ряд на стволе авиационной пушки валлийского броневика, за которым волочилась и гремела большая связка пустых консервных банок. Новая леди сидела на башне в британской камуфле и короткой белой фате. Махала нам на прощание рукой, увозя нашу письменную благодарность принцу за предоставленную охрану с лестным отзывом про его кирасир.

И с нашего приподнятого настроения перед последним броском к новой родине. Нас всего-навсего осталось шестеро: я, Таня Бисянка, Дюлекан Комлева, Анфиса Иванова, Альфия Вахитова и Сюембюль Айзатуллина. Из четырнадцати. Будет мне на орехи от прапорщика Быхова. Покроет он меня презрением и нехорошими словами за то, что не довез всех девчат до Русской армии. И не примет никаких оправданий в том, что я не Ремба…

По команде «эль хефе», который лично решил нас проводить, разошлись по транспортным средствам. Таежницы сели в свой «лапландер». Остальные — в «путанабус».

В автобус поднялись также сам дон Родриго и Пабло, который немедленно стал заигрывать с Альфией. Нашел, с кем…

С порога отеля помахала рукой Вероника де Охеда и сразу ушла. Или это мне показалось?

А потом и наша колонна прошла по всему городу. Как на параде.

Ага. Вот она — развилка. Нам налево. Или направо?

Я затормозил и на всякий случай спросил «эль хефе»:

— Куда поворачивать?

А то были прецеденты в моей жизни. Больше таких не хочется.

— Налево, — спокойно ответил дон Родриго.

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Окрестности города Нью-Рино.

22 год, 20 число 6 месяца, понедельник, 19:07.

В укромной протоке среди буйных зарослей оказалась неприметная, но удобная узкая пристань, к которой была пришвартована самоходная баржа. Метров тридцати длиной и шириной около семи. Классической схемы, когда все управление, каюты и моторное отделение находится в надстройке на корме, а основная площадь отдана под трюмы. По Москве-реке точно такие же суденышки массово ходили. Баржа была ухожена и любовно покрашена в синий цвет. Надстройка сияла бледно-палевым окрасом. Нигде никаких потеков ржавчины видно не было. На корме флаг Конфедерации американских штатов — синий Андреевский крест в белых звездах на красном полотнище.

Называлось это корыто весьма оригинально, если совместить с именем шкипера — «Loyola». Порт приписки — Билокси.

По мосткам оригинальной конструкции закатили на палубу сначала «лапландер», а за ним и автобус. Поставили поперек палубы, ближе к надстройке. Два матросика быстро и привычно принайтовали их на растяжки за кранцы и накрыли парусиной от солнца. Получилось нечто вроде большой палатки. И от солнца защита, и издали не видно, что именно везем на палубе.

«Хефе» познакомил меня с капитаном — Игнасио Хаиме, этаким типичным морским волком, какими их любят показывать в кино. Невысокого роста, коренастым, обветренным и просоленным. Лет ему было под шестьдесят. Совсем седой. Стригся коротким ежиком. А лицо выбривал чисто. Одевался оригинально: вьетнамки на босу ногу, цветастые гавайские шорты и форменная кремовая рубашка с черными погончиками о четырех золотых басонах. И на затылке, как у русского дембеля, фуранька белая с золотым вышитым «крабом» на околыше. Оружия на себе он не носил.

После небольшого торга на английском языке договорились, что отвезут нас морячки в поселок Береговой за две тысячи экю, плюс по сто экю — каждое место в каютах с полным пансионом.

— Только ради тебя, Родриго.

Согласился капитан на эту сумму, хотя за те же деньги автомобили можно было доставить в Одессу от самого Порто-Франко. Он же, чуя специальность миссии, явно хотел получить больше.

— Только потому, что ты у меня постоянный партнер, — сдался морской волк.

— Не жалуйся, Игнасио, — осадил его «эль хефе». — Когда ты со мной в пролете был?

Наконец ударили по рукам. Ладонь шкипера при рукопожатии больше напоминала доску, чем человеческую плоть.

Дона Родриго с Пабло дожидалась на берегу пара закамуфлированных пикапов. «Доджи» с двойными кабинами и турельными спарками «пулемет плюс автоматический гранатомет» в кузовах, которые нас сопровождали в этом героическом походе в обход города к большой реке ниже по течению.

До конечной точки нашего анабазиса «эль хефе» оставил нам для охраны пару мужичков лет так далеко за сорок с пулеметом МГ-3.[97] Почти таким же, как у меня. Только у меня перестволенный военный аппарат, а у них новье 1992 года выпуска. Как потом посмотрел — турецкого производства. И патронов они с собой взяли три тысячи. Сказали — поделятся, если что, когда я пожаловался, что у меня с патронами к пулемету не густо.

Один из них свободно говорил на русском. Другой сносно понимал английский. Правда, говорил он на нем с каким-то чудовищным акцентом американского юга.

Капитан провел нам краткий инструктаж. Показал, кому куда вставать и куда стрелять в случае нападения на баржу на реке или на море.

Сам экипаж баржи состоял всего из пяти человек. Капитана (он же шкипер, он же штурман, он же суперкарго, он же радист). Рулевого, моториста и двух палубных матросов, один из которых по совместительству кок, а другой — боцман. В опасном случае палубные матросы переводились в пулеметчики.

Вооружена баржа двумя крупнокалиберными пулеметами системы Браунинга с водяным охлаждением, расположенными на крыльях мостика, на турелях. С большими патронными коробами. По одному на борт.

А вот ретирадно, отбиваясь от преследователей, они могли стрелять сразу оба.

Поцелуйного обряда на этот раз не проводили. Пригласив нас напоследок не проходить мимо, когда будем наведываться в Нью-Рино, «хефе» с Пабло сошли на пристань, где с помощью стрелков и водителей сняли с борта мостки.

Шибануло в нос солярным выхлопом.

Глухо забубнил двигатель.

Мелкая вибрация ударила в подошвы от палубы.

За кормой вскипели буруны.

И баржа медленно отошла от берега.

«Гуд бай, Америка, о-о-о-оу…»

Новая Земля. Государство Техас. Автономная территория Невада и Аризона. Река Рио-Гранде.

22 год, 23 число б месяца, четверг, 11:33.

Сегодня утром баржа «Loyola» вышла в море, точнее — в воды Большого залива. Поначалу мы этого даже не поняли, так как Рио-Гранде — очень широкая река, намного шире Волги, в устье особенно сильно разлилась, так что берега казались узкими полосочками туманной суши на горизонте.

Сначала изменился цвет забортной воды, с салатового оттенка на сине-зеленый. Потом пришло осознание того, что вокруг вообще нет никаких берегов. Нигде.

Я поднялся на мостик и спросил капитана на англо-испанском суржике:

— Салуд, Игнасио. Мы уже в море?

— В море, доктор, в море, — подтвердил капитан мою догадку. — Скоро будем поворачивать за запад. А то нынешним курсом мы скоро попадем прямехонько на арабский берег, но я так понимаю, что вам туда не хочется.

И улыбается ехидно, что мне очень не понравилось. Чуйка что-то нехорошо зачесалась, как тот Гондурас.

За три дня сплава по реке экипаж «Лойолы» не давал нам ни малейшего повода усомниться в невыполнении взятых на себя обязательств. Матросы даже к девчатам не приставали. Общались очень корректно, что в камбузе, что на палубе. И в каюты к бабам за это время ни разу не ломились.

Правда, и я провел разъяснительную работу среди личного состава, когда девки вознамерились открыть на палубе солярий, как на круизном теплоходе. Пришлось еще раз напомнить: где мы, кто мы и какие из этого возникают последствия. Что без личного оружия даже в гальюн ни шагу. Лучше по двое. Барабана одного нагана тут хватит на весь экипаж, в случае чего.

Вняли. Их собственный, наработанный на Новой Земле, опыт подсказывал, что я прав.

Речное путешествие больше походило на круиз отпускников. Ничто нас особо не беспокоило. Встречные суда приветствовали нас гудками, и не более. Догонять по воде — никто не догонял.

В течение суток хода от Нью-Рино выскакивали по берегам какие-то машины, но дальше наблюдения за нами дело не шло.

Один раз нехилая толпа каких-то людей привезла к левому берегу на прицепе трака большой катер. Но капитан приказал дать предупредительную очередь поверх голов из крупняка. И когда толпа на берегу предупреждению не вняла, то издырявили из «браунинга» весь этот катер до полной непригодности использовать его как плавательное средство. И дальше пошли.

— Претензии не выставят? — спросил я палубного матроса, который продолжал стоять за пулеметом.

— Какие претензии? Мы в своем праве. Их предупредили, — отмахнулся тот.

— А кто это мог быть?

— Судя по поведению — дикие мормоны, — ответил матрос.

— Почему дикие? — удивился я.

— Цивильные мормоны катером бы через город прошли, а не везли его в объезд по буеракам, — пояснили мне и добавили со значением: — Большой катер…

— А чем цивильные мормоны отличаются от диких? — продолжал я пытать подвернувшийся источник информации.

— Цивильные имеют свой квартал в Рино. Мост через Мормонскую держат. А дикие живут по самой реке Мормонской, и ходу им дальше города нет, — и посмотрел матрос при этом на меня как на недоумка какого. — Свои же цивильные их не пускают. Они свой бизнес имеют на перепродаже товаров диких в городе и по Рио-Гранде. И по сухопутным дорогам тоже. Цивильные — богатые, а эта шелупонь даже без крупнокалиберного пулемета приперлась захватывать наше судно. Вот такие расклады тут.

Я же подумал, что в каждой избушке свои частушки. И не зная припева, можно сильно лажануться. Хорошо, что «хефе» устроил нам прямой морской маршрут до Берегового без заходов в другие города по дороге. Там тоже свои напевы. Не всегда приятные для нашего уха.

А в остальном речной наш круиз был весьма скучноватым на развлечения. Берега степные, как на Нижней Волге, плоские. Поселения редкие и больше похожие на концлагерь, чем на деревню. Колючка в три ряда и саманная стена с вышками, из-за которой даже крыш толком не видно. Редко — ветряк. Между колючкой и стеной — поля, огороды и бахчи. На берегу — узкие длинные лодки кверху днищем.

К концу вторых суток капитан предложил остановиться и купить дынь с арбузами в одной такой деревушке.

Я в ответ спросил:

— У нас кончилась еда?

— Нет, — замялся капитан, — но хотелось бы чего-то такого вкусненького.

— Доставите нас до места — и можете останавливаться там, где вам захочется. Но без нас, — и посмотрел ему прямо в выцветшие, когда-то карие, а теперь больше болотного цвета глаза.

— Ну как знаете. Я хотел как лучше. — Капитан явно на меня обиделся.

— Когда хотят как лучше, то получается как всегда, — заметил я ему. — В нашем положении лучшее — враг хорошего.

И мы прошлепали мимо по течению.

Но зарубочку по этому поводу я себе поставил. Так, на всякий случай.

И вот тут снова тонкий намек на толстое обстоятельство, после чего я стал носить сразу четыре пистолета. Никелированный наган в кобуре на виду, в бедерных карманах — ГШ-18 и «Байкал-441». И на щиколотке — «шмайсер». Не считая трофейного «кабара» на поясе. И девчат стал проверять на наличие короткоствола по три раза на дню.

Сопровождающие нас кубинцы, Маноло и Луис, предпочитали часами на щелбаны резаться в кости под тентом, который накрывал наши машины на палубе. И от солнца там неплохая защита и не так жарко — под тент поддувает ласковый бриз.

Однако пулемет они держали на расстоянии протянутой руки. Второй номер вооружен еще чешским «скорпионом».[98] А у первого висел на поясе бразильский «таурус», разительно похожий на девяносто вторую «беретту». Так что за них я был спокоен. При условии, что эти суровые мужики играют на нашей стороне.

Я им разрешил пользоваться кофемашиной в автобусе, чтобы не бегать далеко на камбуз, и они расплылись благодарными улыбками. Кофе они могли пить в любых количествах.

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 26 число 6 месяца, воскресенье, 15:27.

Отсидев положенное после обеда время в гальюне, я вышел проветриться на палубу. Прямо по курсу хорошо был виден берег и большое поселение в глубине Залива.

— Уже Береговой? — спросил я тискавших кожаный стаканчик кубинцев.

— Нет, сеньор доктор, — ответил мне Луис. — Для Берегового очень рано. Скорее всего, это Билокси.

— Береговой будет на полуострове, — подтвердил мои опасения Маноло, — и намного дальше на юго-запад. У этой лоханки скорость не больше семи узлов. Никак не может это быть Береговой.

— Ага… — почесал я в затылке. — Вот что, мужики, будьте готовы к неожиданностям.

— Судно захватывать будем? — лениво спросил Луис, позевывая.

— А какие инструкции вам дал «эль хефе»?

— Доставить вас в Береговой без происшествий в целости и сохранности и вернуться обратно с любым конвоем.

— А… — хотел я спросить, на чем они будут добираться в конвое до Нью-Рино.

— Деньги на покупку машины нам выделили, — опередил меня Маноло. — Так что все в порядке.

— Тогда будьте готовы разоружить экипаж.

— Не проблема, сеньор, — ответил за всех Луис.

Потом я сбил девчат в одной каюте, в тесноте, но в информационной безопасности.

Поставил каждой боевую задачу.

Заставил повторить вслух.

А то часто как бывает: кивает чел, с виду понимает все, смотрит преданно, как собака Павлова, а сам все понял не так или вообще не въехал, что и как ему делать надо. Самая легкая проверка: заставить внятно вслух повторить. И им лучше усваивается, и сразу видно, что он мимо ушей пропустил. Можно заранее поправить, а не на ходу его косяки выпрямлять.

На мостик я поднимался только с Бисянкой. Остальные по своим постам разошлись. Таня без винтовки, с наганом-укоротом и «береттой» наградной.

Капитана Игнасио на мостике не оказалось. Там только один рулевой за штурвал держался. Маленький, толстенький и волосатый как бабуин.

Подошел к нему сзади и сунул наган под ухо так, чтобы револьверная блескучесть хромированная отразилась на стекле рубки. И сказал:

— Руки со штурвала не убирай. Не надо.

Подождал, пока Бисянка зайдет сбоку так, чтобы на мушке рулевого держать и компас видеть. Взяла она его на прицел наганом, другим пистолетом вход в рубку контролируя. Все правильно по боеприпасам. На рулевого и одного патрона хватит, а вот на вход и тринадцати может оказаться недостаточно.

— Курс: вест, — приказал.

И дождавшись, когда судно начнет циркуляцию, добавил:

— Ты эту девочку видишь? Она охотник из Сибири. Белку в глаз бьет, чтобы шкурку не попортить. Но нам твоя шкурка без надобности, так что если дернешься, она не промажет. Не умеет.

Рулевой только головой кивал на каждое предложение, и в рубке остро запахло редькой.

Потом вышел на крыло мостика и позвал жестом Луиса, который поднялся ко мне с пулеметом:

— Контролируешь палубу и рулевого.

— Да, хефе, — кивнул он мне своей большой головой. — Контролирую палубу и рулевого. Его валить?

— Не вздумай: кто тогда это корыто поведет? — И пошел открывать все двери подряд на этой палубе надстройки.

Капитана нашел в радиорубке, когда тот с загадочным выражением лица вертел верньеры на рации, настраиваясь.

Недолго думая, выстрелил из нагана в ресивер. Слышал я, что сигнал бедствия можно подать простым нажатием на тумблер, вот и подстраховался.

Потом еще раз, чтобы все огоньки на приборе погасли.

Капитан сидел, открыв рот в изумлении. Потом провякал, старчески плямкая тонкими губами:

— Зачем?

— Затем. За надом, — ответил я по-русски, но тут же перешел на английский: — Затем, чтобы ты со своими подельниками-пиратами связаться не смог.

— Вы ошибаетесь, доктор, — заверил меня шкипер.

— Руки подними.

Капитан поднял руки и продолжил меня убалтывать:

— Вы ошибаетесь. Мы должны были зайти в Билокси — отдать заказанный груз и взять попутный груз в Протекторат Русской армии.

— Я вам не верю. Когда мы с вами договаривались, то речь шла о ПРЯМОМ рейсе в Береговой. Без каких-либо заходов. Мы даже на Одессу не соглашались, если помните.

Это точно, не соглашались мы на Одессу, как конечный пункт нашего анабасиса, по совету того же Родриго Лопеса. По одной простой причине: бандиты в Береговом — исчезающая величина, стремящаяся к нулю. В отличие от Одессы, где в настоящий момент идет какой-то мутный рейдерский дележ нефтяного терминала.

— Это недоразумение.

— Решите его с «эль хефе» Лопесом, — отрезал я. — Потом. После того как мы придем в Береговой. А до Берегового придется вам посидеть под арестом.

— Я протестую, — взвился шкипер. — Это пиратский захват судна! Вам это с рук не сойдет.

— Никакого захвата, кэп. Простое принуждение к выполнению буквы контракта. В Береговом получите обратно и груз, и судно в полной сохранности. Как только мы сойдем на пирс с автобусами, так сразу можете отчаливать оттуда обратно. Надеюсь, я четко выражаюсь? Как там заявлял ваш с баржой общий тезка: цель оправдывает средства?

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 26 число 6 месяца, воскресенье, 19:23.

Стоял один на носу баржи и любовался предзакатным вечерним морем. Чем-то оно напоминало и Средиземку, и Карибы одновременно. Вокруг тихое море. Золотисто-багряные перистые облака в высоком небе, подсвеченные уходящим солнцем, — как на картинах Рубо. Вода, переливавшаяся всеми оттенками синего и бирюзового. На севере — узкая темная полоска суши на горизонте. Темнеющий уже восток.

Тихо, умиротворенно, можно сказать — идиллически.

Сил нет как захотелось всем этим богатством красок и ощущений поделиться с любимой, обнять ее за плечи, погладить по волосам, сказать какую-нибудь ласковую глупость, только чтобы увидеть ее сияющие васильками глаза и улыбку…

Но тут же вспомнил, что Наташка моя лежит на кладбище испанского города Виго под черной каменной пирамидой.

Наташа, как же мне тебя не хватает… Как же мне без тебя плохо…

И такая тоска сжала мое сердце, что даже сел на палубу, чтобы не свалиться за борт. Нехорошая слабость появилась в коленках.

Захотелось выть по-волчьи, да только луны еще не было.

Зачем все, зачем мне это все, когда ее нет?

Но пришлось заставить себя встать и задавить все эти эмоции. Плохо, если подчиненные меня таким увидят. Жалеть начнут. Не дело это. Не дело.

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 33 число 6 месяца, воскресенье, 10:27.

Три дня чапали по водам Залива вполне себе спокойно, можно сказать — прогулочно. Неторопливо и без приключений. Разве что какой-то остроносый глиссер на редане полчаса назад обошел нашу баржу по большой дуге и убрался на скорости обратно к еле видимому на севере берегу континента, который служил нам дополнительным ориентиром. А потому старались мы идти каботажно, не теряя берег из виду. Никаких сигналов от глиссера мы не получили. Вот и все приключения. Да и развлечения.

После того как глиссер ушел от нас, я переглянулся с Маноло.

— Что прикажешь, «хефе»? — спросил он по-английски, изображая готовность выполнить любой приказ любого правительства в любой момент времени.

Бисянка с Анфисой также тревожно посмотрели на меня.

Больше никого на мостике не было, кроме рулевого, которого на подвахте подменял боцман, и содержались они под арестом в отдельной от остального экипажа каюте.

После того как я разнес у капитана рацию, весь экипаж баржи был нами легко разоружен и заперт по каютам, в которых был гальюн. Это чтобы не заморачиваться с выводкой их на парашу. Сопротивления они не оказали нам никакого. И в прошедшие дни проблем не создавали. Еду им носили по трое. Один безоружный кубинец отдает бачок с ложками и мисками в дверь каюты, двое девчат держат арестованных на прицеле. То же и с отдачей грязной посуды, которую девчата мыли сами. Я хотел настоять на самообслуживании, но довод о том, что лучше вымыть один раз, чем постоянно домывать за матросами, возымел на меня действие.

Кока изображала Альфия. Талант у девочки прорезался к готовке. Даже от экипажного кока она удостоилась витиеватых комплиментов. И за еду даже больше, чем за красоту.

Моториста еще дважды в день выводили посмотреть на двигатель. Для профилактики.

А тут проблема нарисовалась, решить которую только своими силами нам не смочь, если на нас нападут. Дикие острова уже рядом с их нехорошей репутацией местной Тортуги. И хотя проблема пока больше виртуальная, но…

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — заметил я по-русски.

Скорее всего, для самого себя, чем для публики.

Пока я раздумывал, у рулевого прорезался голос.

— Это пираты, сеньор, — взвизгнул он по-английски, — это разведчик пиратов! То, что он ушел на север, к берегу, не имеет никакого значения. Скоро мы будем проходить мимо Диких островов, и вот оттуда на нас обязательно нападут. Мы для них мясо. Если нас не продадут в дельту Амазонки наркобаронам, то скормят акулам.

— Успокойся там. Будет нужно твое мнение — спросим, — прикрикнул я на матроса, но информацию моментально вкурил.

— Что успокойся? — взвился матрос. — Кэп вас для того и хотел в Билокси выгрузить, чтобы мимо этих чертовых островов не ходить.

— А вот отсюда поподробней, — приказал я. — С кем кэп связывался в Билокси? Кто нас там должен был ждать?

Рулевой просто взмолился, впрочем, не отрывая рук от штурвала и совсем не рыская на курсе:

— Я не знаю подробностей. Не знаю, что должно было произойти в Билокси, мне не докладывали. Но человечек, который после кубинца Пабло приходил на баржу к капитану в Рино, был из банды Томми Дабл Би. Я не знаю, как его зовут, видел его один раз, когда он сопровождал для нас груз от Томми. Сразу после дождей. И этот груз мы тогда уволокли в Порто-Франко. Кто этот человек, что за груз — знает только кэп. Я человек маленький и работаю на босса.

— Кто может знать больше?

— Только кэп. Он такие дела проворачивает сам, не привлекая экипаж. Часто даже погрузка-разгрузка мимо нас проходит. Иногда нас в это время даже на берег отпускают.

— А кто владелец судна?

— Да кэп же. Хотя краем уха я слышал, что у него есть компаньон в Зионе. Кто — не знаю.

— Кэп откуда прибыл на Новую Землю?

— Из Лойолы. Это городишко такой в Стране басков, в Испании.

Что-то такое я подозревал, когда рассматривал документы в каюте капитана. Кроме судового журнала, который велся на английском языке, но очень кратко, все остальные бумаги были на неизвестном мне языке. А судовой журнал был пределом лаконизма. Только факты: порт погрузки, ежедневные отметки нахождения судна по счислению радиомаяков, порт разгрузки. Часто было упоминание опечатанного нанимателем груза или упоминание сопровождающего груз. Чаще всего баржа ходила между Нью-Рино и Порто-Франко. Каждый раз с заходом в Зион. Нынешний груз взят в Рино и действительно портом доставки значился Билокси. Даже посмотрел на него в трюме. Заколоченные и опечатанные сургучом и свинцовыми пломбами большие ящики. Вчетвером не поднять. Я не стал их вскрывать.

— Я знаю, где это, — вернулся я к допросу рулевого. — Кто еще в команде баск?

— Больше никого, хотя все мы из староземельной Испании. Я из Андалусии, моторист из Галисии, боцман из Астурии, а кок, кажется, из Кордовы.

— За курсом смотри, тупица! — вторглась в допрос Анфиса.

— Простите, сеньорита. Виноват.

И он некоторое время манипулировал штурвалом, пока Иванова не осталась довольна. В настоящий момент для нее компас был Бог. В рубке нашлась даже подробная карта Большого залива, чтобы можно было проверить курс по компасу.

— Что же ты раньше молчал?

— Я не думал, сеньор, что вы пойдете напрямую через острова. Надеялся, что тихонечко проскользнем вдоль берега. Это на сутки дольше, но безопасней.

— Можно и сейчас выйти к берегу, — прикинул я варианты.

— Поздно сеньор, нас уже засекли, — сокрушался рулевой, — и, пожалуй, ждали нас и у берега, раз глиссер примчался оттуда.

Оставив Анфису с Таней сторожить рулевого и контролировать курс, я позвал Луиса (к этому времени «ходилки» из автобуса были розданы всем своим) и уединился с обоими кубинцами на крыле мостика около пулемета. Оттуда нас рулевой не мог слышать по определению.

Обрисовал ситуацию и вместо того, чтобы с важным видом ставить задачу, как положено «хефе», начал советоваться с опытными мужиками.

— У нас два крупнокалиберных пулемета, два пулемета МГ и один РПК. И еще две снайперские винтовки со снайперами. Остальное оружие можно не считать — максимум триста метров реального поражения. Как оборону судна строить будем, если пираты нападут?

Кубинцы переглянулись.

— Кто из девочек сможет справиться с пулеметом? — спросил меня Луис. — Не надо даже, чтобы попадали, пусть только прижмут огнем и заставят отвернуть.

— Девочки справятся только с пулеметом РПК, — ответил я. — Все остальное им не потянуть чисто физически. Разве что вторыми номерами — патроны подносить. Помочь стволы поменять.

— Крупнокалиберные пулеметы с мостика практически не могут стрелять по палубе, — констатировал Маноло и предложил: — Может, поставить за них кого-либо из команды этой лоханки?

— И дополнительные ленты к «браунингам» поднять не лишним будет, — заметил Луис. — У левого пулемета лента не полная. Можно сказать, практически пустая.

Я открыл короб. Действительно, на хвосте металлической ленты патронов семь осталось из пятидесяти, после расстрела катера на берегу, еще на реке.

Луис, который от такой картины даже присвистнул — сбылись его самые худшие подозрения, почесал репу под шляпой и выдал:

— Пора привлекать боцмана.

Я кивнул.

— Я с боцманом — на «браунингах». Вы с «эмгэшками» — на носу. На носу и на мостике — по снайперу. Одна девочка на рации в автобусе. Одна рулевого контролирует. Одна патроны пулеметчикам подносит на палубе. Хватает народу?

Луис сделал большие глаза.

— Я только хотел сказать, что с боцманом сначала поговорить надо.

— Вот он и скажет нам, где лежат патроны для «браунингов».

— Еще моториста надо опустить сразу в машинное отделение, чтобы команды с мостика выполнялись быстро, — заявил Маноло.

— Ты прав, Маноло, но сначала веди сюда боцмана.

Я дождался, пока шаги Маноло стихнут на лестнице, и спросил Луиса:

— Ты поможешь мне разобраться с этой штукой, — положил я руку на цилиндрический кожух водяного охлаждения ствола, — а то тут и ручки горизонтально, как у системы Шварцлозе, и гашетки совсем нет.

— Знаешь пулемет Шварцлозе? — уважительно поднял Луис бровь.

— Нет, — честно ответил я, — в музее только видел. Но запомнилось.

— Вместо гашетки тут кнопки под большой палец, — спокойно ответил Луис. — Думаю, у нас есть время помочь тебе освоить эту систему, пока Маноло патроны принесет.

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 33 число 6 месяца, воскресенье, 17:57.

День был прекрасный. Погоды шептали. Волнения практически не было, хотя ласковый ветерок сдувал жару с палубы.

Альфия в обед особо расстаралась и устроила нам «праздник живота» из припасов экипажа баржи. После чего накатывала не то что лень, а некоторая нега.

Даже время дежурства — сторожить рулевого и смотреть на компас, чтобы этот рулевой нас куда-нибудь не туда завез, — сократили до получаса.

Крупнокалиберный пулемет я под руководством Луиса освоил, как до того они мне помогли подробно разобраться с вундервафлей от фирмы «Рейнметалл» — MG-2. Ничего особенного в этом «Кольте-Браунинге» не было. Все просто и функционально.

Отконвоированный на мостик боцман также выразился, добавив, что главное из такого пулемета — это попадать. А стрелять и обслуживать такой аппарат любой сможет.

— Даже доктор наук, — закончил он свою фразу подколкой и весело посмотрел на меня.

Боцман, парень еще молодой, тридцатника нет, и шатен, вопреки общему мнению, что испанцы все жгучие брюнеты. Он очень обрадовался своему новому полуотвязанному статусу и старался быть полезным, чтобы снова не засесть одному в каюте, которая за три дня ему надоела. Имя у него было несколько вычурное — Эстебан Альфонсо Каспэ. Стебаться по первому имени было лень, а второе имя в русской культуре давно стало неприличным, и все как-то быстро перешли на обращение «дон Каспэ». Но это быстро надоело ему самому, и он попросил называть его «просто Стив», так как Стивен и Эстебан — это одно и то же имя.

Сидели все под тентом, пили «мохито» и кофе. За «мохито» приходилось каждый раз Анфисе бегать на камбуз — у нее этот коктейль лучше всего получался. Разок сделала она сразу большой кувшин, но в нем моментально растаял лед, а теплый «мохито» — это уже нечто неаппетитное.

Со скуки — боцман был все же новинкой сезона в нашей компании — беседа перешла на баржу.

— Как такое большое судно протащили через Ворота? — интересовалась Дюлекан. — Здесь больше деревянные суда строят, а она вся металлическая.

— Никто ее целиком не таскал, — подробно отвечал Стив, — не пролезет такая баржа в Ворота. По частям ее везли, даже машины и движители. Обшивку — так просто стопками металлических листов, разрезанных по шаблону и промаркированных — осталось только приварить. Через Ворота на Европейской базе из Испании железнодорожными вагонами все провезли. Потом из Порто-Франко морем до Форт-Линкольна. А там уже ее построили, как модель из детского конструктора. Быстро довольно — за полгода.

— А такой антиквариат, как эти пулеметы Кольта-Браунинга откуда взяли? — это уже был мой интерес.

— А бог его знает, — пожал боцман плечами, — наверное, списали со складов флота. Могли англичане с Гибралтара подарить, когда Франко вышел из союза с Германией. Только их поставили вместе со всем набором судна.

— Интересно, в Форт-Линкольне сейчас так эсминец строится — из деталей, протащенных со Старой Земли.

— Так нашу баржу как раз перед первым эсминцем и построили в том же длинном стапеле. На ней, так сказать, обкатали идею. Для того и выбрали проект сухогруза класса «река-море». Таких много по Средиземке болтается.

— А что так слабо вооружились? — это Бисянка голос подала.

— Так экипаж у нас маленький. Только двое и могут стрелять. Остальные все при деле. Да и самолет всегда можно вызвать на помощь. Для этого мы все страховые взносы в Зионе платим, а страховщики потом с авиаторами рассчитываются за топливо.

— А если ложный вызов? — поинтересовалась Булька.

— Тогда все от летчика зависит. Попадется дерьмовый — настучит. Придется кэпу бензин за весь полет из своего кармана оплачивать. Но большинству все равно: лучше ложный вызов, чем пропавшее судно.

Пираты появились ближе к вечеру, когда мы уже совсем успокоились по их поводу. Мало ли: глиссер и глиссер — прокатился рядом и убег. Не на сто же процентов верить нами же насмерть перепуганному еще три дня назад рулевому?

Обратила внимание на них Альфия, случайно, когда выплескивала за борт помои. Остальные все прошляпили.

Пираты заходили с самой незащищенной стороны баржи — с носа, обогнув небольшой лесистый остров, который у нас оставался впереди с левого борта. Знать, точно им глиссер напел про наши стационарные пулеметы.

— Анфиса, беги послушай, что там в эфире творится! — погнал я девушку с мостика.

Мы все-таки поставили свою антенну на автобус (пришлось проткнуть тент), и от нее уже протянули найденную в хозяйстве боцмана медную проволоку на единственную короткую мачту над рубкой в надежде, что так сигнал будет ловиться дальше.

А сам заорал в «ходилку», переключив ее на общую связь:

— Боевая тревога! По местам стоять! Всем постам доложить о готовности!

Потом в течение трех минут принимал доклады.

Все. Осталось только помолиться. В бою атеистов нет.

— Фиса, что в эфире?

— Как ни странно, Жорик, совсем ничего, — откликнулась через десять минут Иванова. — Музыку из Одессы, Берегового и Форта-Ли ловлю, а вот ближних переговоров нет. Совсем нет.

В мощный морской бинокль капитана было видно, что впереди маячит двухмачтовая бермудская шхуна, ясно, что к тому же моторная — сильных ветров тут в сухой сезон нет. Разве что прибрежный бриз. Да и из парусов на ней всего один кливер стоит.

Борт о борт со шхуной шел малым ходом знакомый глиссер. На этот раз глиссер был вооружен. На его длинном носу была укреплена тренога с пулеметом. Каким — отсюда не разглядеть пока. Далеко.

Всех расставили по местам, нарезали сектора обстрела, проговорили сценарий перемещения по палубе на разные случаи. И приготовились к сближению, которое шло медленно, но неотвратимо.

Ближе стало видно, что никакого флага шхуна не несла вообще.

Корабли медленно сближались. От нечего делать (впрочем, надо честно сознаться, чтобы уменьшить мандраж ожидания драки) стал себе под нос мурлыкать все известные мне «пиратские» песни:

В нашу гавань заходили корабли, Большие корабли из океана. И в таверне веселились моряки, ой-ли. И пили за здоровье атамана.[99]

— А еще? — Бисянка, оказывается, все это время рядом стояла и смотрела на пиратов через оптический прицел винтовки.

Что она там могла увидеть в свой оптический прицел военного времени, я не представляю. Мне и в современный двенадцатикратник деталей не разглядеть.

— Еще? — переспросил я ее.

— Еще, — подтвердила она.

— Тогда слушай. — И я замурлыкал немного громче, не отрываясь от мощного бинокля. Негромко так, чтоб девушке было слышно, а остальные обойдутся и без моего вокала.

Но старпом не верит «липе». Ночь старпому — не указ. Я несусь, как чайный клипер. Ну, не клипер, так баркас. На борту пылают битвы, разногласья до крови, Паруса мои пробиты бомбардиршами любви.[100]

А вот Когана с его героизацией пиратской бригантины я петь в этой ситуации категорически отказываюсь. Потому как Флинт у меня прямо по курсу. Только без «веселого Роджера».

Лучше вот так… Настроил «ходилку» на общую связь и громко запел:

In the town where I was bom Lived a man who sailed to sea And he told us of his life In the land of submarines So we sailed up to the sun Till we found the sea of green And we lived beneath the waves In our yellow submarine.[101]

И неожиданно для меня самого вся моя команда вместе с мобилизованной частью экипажа баржи хором с энтузиазмом гаркнула в «ходилки» припев:

— Ви а лив ин зе елоу сабмарин, елоу сабмарин, елоу сабма-рин…

Эта задорная песня немного разрядила обстановку, но все равно нервы были натянуты как струна. И когда с неба раздался гул двигателей, я невольно вздрогнул и заозирался биноклем по горизонту. Заполошно показалось, что нас окружают.

Гул двигателей был слышен хорошо, но все равно самолет показался над нами неожиданно. Двухмоторная летающая лодка типа «Каталина», точнее не скажу, с опознавательными знаками Конфедерации на крыльях.

Заметив наш кормовой флаг, она покачала нам крыльями и сделала над нами круг почета.

Анфиса радостно вскричала в «ходилку»:

— Жорик, беги ко мне, тут нас с неба вызывают!

Мигом слетев по трапу, ворвался в автобус.

— Да, «Каталина-восемь», сейчас с вами командир говорить будет, — проворковала Анфиса в микрофон.

Я взял свой блютус с водительского места и нажал тангенту:

— Баржа «Лойола» слушает вас, «Каталина-восемь».

— Кто там у вас прямо по курсу, я флаг не вижу отсюда.

— Так нет никакого флага. Мы так думаем, что это пираты по наши души изготовились.

— Именно по ваши? — в голосе летчика слышалась ирония.

— Конечно, по наши, — подтвердил я свою версию. — На судне пассажирами пять «Звезд Зорана».

— Втыкаться в кружечку! Не врешь?

— Зачем мне тебе врать?

— А Альфия есть? Девятый месяц?

— Есть. Если с ней поговорить хочешь, то сейчас позовем. Нам не жалко.

И Ивановой шиплю, сняв блютус:

— Вызывай Альфию по «ходилке», чтоб сей секунд тут была. Прыжками.

Все это время самолет нарезал круги над нами.

Альфия влетела, запыхавшись.

— Кто меня тут грязно домогается?

— Наши небесные покровители, — сказал я ей, — вот, поговори с архангелом.

И передел ей блютус.

— Альфия Вахитова у аппарата, — прибавила она голосу колокольчиков, хотя говорила по-английски несколько коряво.

Она некоторое время, не перебивая, слушала, что ей говорят, а потом как завопит, явно силой своего голоса стараясь докричаться до летчика в самолете:

— Да, конечно! Какие проблемы! С удовольствием сфотографируемся. На обратном пути? Ждем.

И лодка улетела в сторону архипелага.

— Они в патруле, — сказала Вахитова, — но на обратном пути могут приводниться рядом с баржой, чтобы с нами сфотографироваться.

— Есть радиообмен! — воскликнула Анфиса. — Только я такого языка не знаю.

«Наверное, баскский», — отчего-то подумалось мне. И от этого стало на душе нехорошо.

Вышел на палубу из-под тента.

Смотрю в бинокль: пираты почти ретировались обратно за остров.

Пронесло…

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 33 число 6 месяца, воскресенье, 19:23.

— Карамба! И чего им в выходной день дома не сидится. — Боцман сплюнул за борт с высоты мостика.

Я перевел бинокль на левый борт.

Выходит родимая «из-за острова на стрежень» та же бермудская шхуна, что и пару часов назад. Только вот условия нашей встречи изменились. Темнеет уже. А темнеет тут быстро.

И остров практически уже перпендикулярен нашему борту. Средненький островок — километров двадцать в диаметре. Со стороны большой воды остров гористый, но плавно спускается к западу. И весь порос пальмами. Или еще чем-то совсем тропическим по виду.

За время, прошедшее с первого раунда противостояния с пиратами, мы миль пятнадцать-семнадцать отмахать успели. Неторопливая нам попалась «коробочка».

И тут же подорвался как укушенный.

— Боевая тревога! Приготовить корабль к бою и отражению абордажа, — ору, как наскипидаренный, в «ходилку».

— Сеньор, не стоит так спешить, — ухмыляется боцман. — Когда они до нас еще дойдут, то столько времени утечет…

— Как думаешь: они по полной темноте на абордаж полезут? — спросил я боцмана.

— Скорее всего, — сплюнул он еще раз за борт. — Покурю, пока время есть, и вам советую. Потом, может, и не получится.

Подошел к нему, прикурил от его зажигалки.

— У вас осветительные ракеты есть? — спросил, вертя в голове разные варианты. — Ну, такие… на парашютиках?

— Есть немного, но они нам будут практически бесполезны. Далеко не запустишь. На таком расстоянии прожектор надежней. Я лучше принесу ночные прицелы на пулеметы.

— А что, есть и такие? — удивляют меня эти «торговцы», сильно удивляют.

— Есть, — подтвердил свои слова боцман. — Оптика с переменной кратностью и дальномер. Все как у людей. Не смотрите, что орудия антикварные, работают они у нас как швейцарские часы.

— А почему эти прицелы стационарно не стоят?

— Зачем? — удивился боцман. — Соль и жара им не полезны. Не протирать же каждый день веретенным маслом, как сам пулемет? Вот они и хранятся в моей каюте в заводской упаковке.

— Маноло, — сказал я в «ходилку», — тут боцману требуется грубая физическая сила в помощь.

Боцман поначалу попытался возразить, но быстро понял, что такой фразой я сохраняю ему лицо как подконвойному. И махнув рукой, он стал спускаться вниз по трапу, где его уже ждал Маноло без пулемета, но с расстегнутой кобурой «скорпиона».

Подумав о том, что лишней секунды может и не быть, вынул из бедерного кармана прибор ночного видения и надел его на голову поверх берета. Дурацкую идею о ношении в этих карманах пистолетов я отбросил в первый же вечер. ГШ-18 натер мне ногу. Так что пластырем пришлось залеплять после оздоровительных процедур. А что я хотел? Жарко, влажно, потливо.

— На вахте?! — крикнул в рубку.

— Слушаю, сеньор, — отозвался рулевой.

— Поворот направо на девяносто градусов. Держать шхуну всегда в кильватере. И заранее проложить курс на Одессу.

Вот так-то вот. С кормы мы хорошо прикрыты двумя «крупняками». Да и расстояние между нами не менее шести-восьми миль. Не скоро догонят. Разве что глиссер. Но один он не страшен.

— Машинное?

— На связи, — коротко отозвался моторист.

— Что хочешь делай, «мазута», а минимум десять узлов дай. Прямо сейчас.

— Но… — попытался возразить моторист.

Но я его оборвал:

— Жить хочешь? — И не дожидаясь его ответа, гаркнул: — Тогда хоть запори движки, а десять узлов дай! Можно больше. Нам всего они нужны на двадцать часов хода. Не справишься, следующий разговор будет у тебя с пиратами. Все. Конец связи.

И отключился.

Уф-ф-ф… Как же тяжело с личным составом. Самому за себя отвечать куда как приятней. Если кто-то еще будет права качать — загрызу на фиг.

Однако буруны за кормой забурлили заметно веселей.

Могут же, когда хотят. Или когда им хвост накрутишь, предварительно накачав.

— Жорик, я в тебя верю, — сказала Бисянка, ласково на меня глядя с правого крыла мостика. — Что-то мне подсказывает, что из тебя выйдет хороший адмирал.

Я повернулся к девушке.

— Какой из меня адмирал? Так. Атаман ушкуйниц, — усмехнулся, одновременно наблюдая за циркуляцией баржи. — Но тебе все равно спасибо, Танечка. Ты мне тоже нравишься.

— Правда? — Рожица такая у нее приятно удивленная, даже смущенная несколько.

— Правда. Но об этом потом. После боя. Ладно. Да, вот еще. — Я снял с головы ПНВ и протянул его девушке. — Тебе с винтовкой он будет нужнее. Мне ночной прицел на пулемет сейчас принесут.

— Красивое тут небо, — вдруг сказала Бисянка, принимая от меня прибор ночного видения и одновременно резко меняя тему разговора, после того как наши пальцы соприкоснулись.

Как раз гасли последние отблески заката.

— Красивое, — согласился я. — Вот если бы еще и жары поменьше, так совсем хорошо.

— Ага… — захихикала Бисянка. — Как в том анекдоте, про офицера и отпуск зимой.

Шхуну почти не было видно, она почти сливалась с темной водой Залива, так как паруса у нее были синими. «Джинсовые, — еще подумал я, — как у Колумба». Лишь закатный сумрак выдавал ее расположение по слабому силуэту.

Боцман с Маноло уже вернулись и, подсвечивая себе фонариком, устанавливали прицел.

— Может, вам прожектор включить? — спросил я работничков.

— Не надо, только слепить будет, — отмахнулся боцман. — Я бы вообще сейчас любое освещение на судне погасил.

Ну не надо, так не надо. Наше дело — предложить…

— Прицелы поставите, и гаси. — Хороший совет, почему бы не воспринять.

— Луис, что у вас там, на палубе? — спросил в «ходилку».

И сам понимаю, что вредно сейчас дергать личный состав, а вот остановиться не могу.

— Все на местах, кроме Маноло. Ты скоро его отпустишь?

— Прицелы на пулеметы установят — и он твой.

— Ну, ладно, — ворчит, — главное, чтобы он успел к абордажу. А то самое веселье пропустит.

— Анфиса, что там в эфире? — продолжаю дергать людей.

— Переговоры на тарабарском языке. Похоже, что вызывали и нас, потому что несколько раз было произнесено слово «лойола» в начале фразы.

Вошел в рубку, где Альфия бдела на контроле рулевого.

Подошел вплотную, взял девушку ладонью за шею. Прислонились лоб в лоб головами.

— Аля, милая, вся надежда сейчас только на тебя. Иди, вызывай эту «каталину» сюда, нам на помощь. Летчик там на тебя запавший, тебе быстрее он откликнется, чем мне. Ты хоть имя его спросила?

Все же какая она красивая…

— Он сам назвался, — улыбнулась мне девушка, цепляя мои ресницы своими, — очень запоминающееся у него имя — Шебельвиль Манхеттен.

— Удачи тебе. — Я потерся своим грубым носом об ее аккуратненький носик.

— Спасибо, Жора, — вдруг неожиданно сказала прекрасная мещера и с чувством поцеловала меня в губы. — Удачи всем нам.

— Победы, только победы, — привычно отозвался я и заменил ее на вахте в рубке Бисянкой.

— Да, Аля! — крикнул ей вдогонку, выходя на мостик.

Она обернулась на трапе.

— У пиндосов все не как у людей. Для них сигнал бедствия — слово «мейдей»,[102] повторенное три раза подряд. Не забудь.

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 33 число 6 месяца, воскресенье, 19:58.

Тревога тревогой, а сколько можно находиться в напряжении? Это вопрос, на который у меня нет ответа. Но давно знаю, что если держать в напряжении людей постоянно, то напряжометр рано или поздно ломается. Даже в классных занятиях, как утверждают психологи, максимум внимания у людей сохраняется не более двадцати минут. Дальше сам организм отвлекается.

Пиратская шхуна полчаса уже висит на хвосте и медленно, но постепенно сокращает расстояние между нами. Это хорошо видно по радару. И только. За окном тропическая темнота. Луна еще не взошла. А все ходовые огни как мы, так и наши преследователи выключили. Темнота — хоть глаз коли. И в эфире тишина. Но как медленно идет это сокращение расстояния. Выматывающе медленно. Боя уже ждешь как праздника.

Подумав и прикинув, что такое преследование точно продлится еще долго, скомандовал экипажу уменьшение опасности с «боевой тревоги» до «готовности № 1».

Сам зашел в рубку и наконец-то догадался спросить у рулевого:

— Тебя как звать-то, омбре.[103]

— Санчо, сеньор, — отозвался тот.

— Санчо, скажи: на твой опытный взгляд, сколько времени нужно пиратам, чтобы нас догнать?

— Час. Час двадцать — максимум, сеньор. У них ход в полтора раза больше нашего. А мы сейчас идем на пределе — почти одиннадцать узлов. Я и не думал, что наша баржа может так летать над водой.

Шутит. Знать, не все потеряно.

— Топлива хватит?

— Хватит, сеньор. В Рино заправились под пробку.

— Устал?

— Устал, сеньор.

Эту фразу Санчо сказал с надеждой на смену. Все же он вторую вахту подряд стоит.

— Крепись, Санчо. Смены тебе пока не будет. Боцман у пулемета нужен.

— Я понимаю все, сеньор. Я постараюсь. Я не хочу попадать к пиратам.

— Кофе, гальюн или еще какие-либо пожелания у тебя есть?

— Кофе было бы неплохо, сеньор. И еще если бы вы мне разрешили в рубке курить, то было бы совсем прекрасно.

— Кури.

— Спасибо, сеньор.

Я вынул пачку «Конкисты», щелчком наполовину выбил из нее сигарету. И дал ему прикурить ее от зажигалки.

— Таня, организуй пепельницу, пожалуйста, — попросил я Бисянку. — Я тут пока побуду. И кофе тоже. — Покрепче? — спросил у рулевого.

— Мне без разницы, сеньор, — улыбнулся рулевой. — Я кофе пью чисто из психологии. Раз кофе попил, то должен взбодриться. А так я даже засыпаю после чашки кофе как младенец после мамкиной титьки.

Глядя на вкусно курящего матроса, закурил сам.

Потом посмотрел на зеленоватый экран радара, на котором отражалось три яркие точки — мы и две точки преследователей, которые шли за нами с одинаковой скоростью, и спросил рулевого:

— Как думаешь, Санчо, нас топить будут или на абордаж брать?

— Никто нас топить не будет, сеньор. Это же не хулиганы, чтобы портить столько имущества для собственного удовольствия. Был тут пять лет назад один пиратский капитан по кличке Бикицир, с серьезной пушкой на носу своего корыта. Стрелял сначала перед носом штурмуемого судна, типа приказ тому остановиться. Если не останавливались, то вторым выстрелом бил по двигателю. Болванкой противотанковой. Дырка в борту аккуратная, а движок — в хлам. Раз так сейнер испортил. Два. На третий раз, как говорят, его собственная команда прирезала. Кому понравятся такие убытки? Говорят, эти сейнеры так где-то на Диких островах и гниют никому не нужные. — Санчо со вкусом затянулся, выдохнул тонкой струйкой дым и пояснил: — Пиратам нужно наше судно, наш груз и мы сами. Судно и груз они продадут на юге Залива. Нас тоже там продадут. Там на юге вполне официальное рабство процветает. Потом судно арабы перекрасят, чуть-чуть изменят надстройки и будут на нем сами ходить. Припишут к судоремонтному заводу в Халифате — и все… Ловите конский топот.

Пришла Бисянка и принесла пепельницу, скорее всего из камбуза, и термос с кофе.

Санчо тут же в пепельнице затушил сигарету, не забыв поблагодарить Таню:

— Грациас, моса.

И налил себе напиток в крышку от термоса.

— Что так кофе мало, Танюш, — укорил я девушку, — тут литр всего.

— Еще сделать? — спросила она как-то безразлично.

— Сделать, — подтвердил я свое желание, — на всех.

Бисянка ушла.

Рулевой мотнул головой на шкафчик в углу рубки:

— Там есть кружки, сеньор. Простите, что я о других не подумал. Очень пить хотелось.

— Тебе страшно? — спросил я, доставая себе обычную керамическую, как говорят, «офисную» кружку.

— Страшно, сеньор, врать не буду. Жить хочется. Нормально жить. Не рабом.

— Сам-то откуда? На Старой Земле, я имею в виду.

— Из Малаги. Я с шестнадцати лет на кораблях.

— Ваш капитан связан с пиратами?

Я налил себе кофе из термоса. Кофе был вполне себе «бочковой». Не старалась Танечка. Сварила «на отвяжись».

— А кто их знает? Они же под «Веселым Роджером» не ходят. Майку с надписью «Я — пират» не носят. Вполне могут иметь приписку к любому порту на берегу, хоть к Зиону. С попугаями на плечах в кабаках тоже не сидят. Как их отличить от обычных моряков? Орден только свою акваторию патрулирует, чтобы к его островам не ходили. И то на пятьдесят миль всего. На остальную воду им плевать, по большому счету.

— Совсем никакой борьбы с пиратами нет?

— Какая-то есть. Регистрируют пропажи судов. Завели на севере Залива общий реестр судов с фотографиями. Но это дело добровольное для судовладельцев. Фиксируют показания тех, кто смог отбиться от пиратов или убежать. Разве это борьба? В последние годы вот русские с конфедератами стали на самолетах патрулировать Дикие острова и дельту Амазонки. Каждое судно просят опознаться. Если найдут базы пиратов — бомбят.

— Эффективно?

— Сами видите.

— Сколько нам осталось идти до Берегового?

— Шестнадцать часов.

— А до Одессы?

— Семь часов. Не успеем, догонят. Вся надежда на ваши пулеметы. Пираты — тоже люди и не любят по зубам получать.

— Держи курс на Одессу.

— Есть, сеньор, — крутанул матрос штурвалом.

Пришла Бисянка с трехлитровым термосом в руке.

— Жорик, — ехидно заявила, — емкость больше этой если и есть, то я про такое место не знаю. Но я всех напоила.

— Молодец, Танечка, объявляю благодарность от имени командования за образцовое выполнение боевого задания.

— Так уж и боевого? — презрительно скривила она свои красивые губы.

— А ты как думала? На войне самое главное — это интендантское обеспечение. Голодный солдат без патронов воевать не сможет. Ладно, схожу на мостик.

— Жорик, есть контакт! — раздался в «ходилке» радостный голос Альфии. — Спрашивают: сколько мы продержимся?

— Час.

Возникла пауза. Видно, Аля переговаривалась с этим летучим конфедератом.

— Жора, — наконец-то прорезалась Альфия, а то я себе уже места не находил, — «Каталина-восемь» будет над нами пролетать через час десять примерно.

— Сообщи это всем, Аля, под держи народ надеждой на «кавалерию из-за холмов».

И я вынул очередную сигарету.

Что-то я стал много курить сегодня.

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 33 число 6 месяца, воскресенье, 20:12.

— Хефе, можно вас на минуточку, — заглянул в рубку Луис. Я вышел на мостик. Около пулеметной установки стоял кубинец и курил, подсвечивая себе лицо сигаретным огоньком.

— Я тебя слушаю. Луис.

Тот немного помялся, потом спросил прямо:

— Ты много стрелял из крупнокалиберных пулеметов, — и похлопал «браунинг» по казеннику. — Не из этого, а вообще…

— Реально ни разу, — честно ответил я.

— Вот и я подумал об этом. — Кубинец почесал затылок.

Он говорил правильные вещи и при этом как бы извинялся голосом.

— Между стрельбой из простого пулемета и крупнокалиберного есть большая разница в навыках…

— Луис, говори прямо, что я на этот пост не гожусь. Я с тобой уже согласился как разумный человек. Что ты хочешь предложить? Выпустить из каюты матроса, которому мы не доверяем?

— Нет, — Луис цыкнул зубом, — я хотел с вами поменяться местами. Вы будете стрелять из своей «эмгэшки». А я встану за «браунинг». Это знакомая мне машинка.

— Согласен. Нет проблем. Это все?

Кубинец облегченно выдохнул. Наверное, думал, что я упираться буду, а я вроде как бы для него начальство на этот рейс.

— Есть еще одно предложение. Мы тут с Маноло обсудили и реши… — Он на секунду замялся и поправился: — Предлагаем вам один пулемет переставить с палубы на крышу рубки. Тогда он может стрелять как по любому борту, так и назад. Даже по ходу судна и на палубу.

— Согласен, — кивнул я головой. — Умно.

— Это еще не все. Возьмите с собой туда еще одного снайпера. А второму снайперу дайте РПК.

— Хорошо. Пусть Дюлекан возьмет ручной пулемет. У нее патроны к винтовке дефицитные. Еще толковые предложения есть?

— Нет. Это все. Дальше стоит уповать только на помощь Богоматери и святого Яго. Я пойду принесу вам пулемет и патроны. — Луис спустился на три ступеньки по трапу и обернулся: — И это… спасибо вам за кофе. Очень вовремя.

Новая Земля. Воды Большого залива.

22 год, 33 число 6 месяца, воскресенье, 20:59.

— Ну что, мальчики, фотографироваться будете? — съехидничал я в эфир.

— Ну его к дьяволу, — отозвался летчик, — я не камикадзе, в тебя втыкаться в такой темноте. Потом как-нибудь. Должен будешь. Удачи вам.

— Победы, мальчики, только победы, — произнес я фразу, которая уже стала моим девизом на Новой Земле.

— Победа — это всегда хорошо, — отозвался капитан ВВС Конфедерации американских штатов.

— Победа, Танька! — воскликнул я с полным ощущением счастья, сцапал девушку за плечи и поцеловал в губы, больно уткнувшись лобешником в «очки» прибора ночного видения, откинутые на лоб девушки.

Самолет сделал над баржей еще круг, и наш спаситель начал удаляться от нас, забирая на северо-восток. И вскоре гул моторов в небе над Заливом затих.

Я выключил прожектор и откинулся на матрас, который мы с Таней постелили на крышу рубки, чтобы не валяться мне на голом железе за пулеметом, и с удовольствием вытянулся, глядя на восходящую над горизонтом луну.

— Трофеи собирать будем? — спросила меня Бисянка, снимая с головы прибор ночного видения.

— Какие трофеи, Танечка? — усмехнулся я, рассматривая девушку в тусклом свете тропических звезд. — Шхуну самолет утопил, глиссер ушел, а шариться ночью около остатков «Зодиака» — занятие для самоубийц. Ты внимательно читала в орденском путеводителе про морскую фауну тут? И про ее поведение по ночам?

Таня пожала плечами. Когда морские твари жрали остатки абордажной команды, она в другую сторону целилась.

— Всем отбой боевой тревоги, — гаркнул я в «ходилку» по общему каналу. — С победой, братья и сестры! Особая благодарность экипажу судна. Кто-нибудь, смените рулевого, а то Санчо скоро третью вахту стоять будет. Рубка: курс — Береговой. Машина — экономичный ход. Меня не будить, не кантовать, при пожаре выносить в первую очередь. Старший — Луис.

И отключил рацию.

— Танька, какая ты красивая в этом свете восходящей луны, — залюбовался я девушкой.

— Ты это серьезно? — спросила девушка, опускаясь рядом на колени и кладя мне руку на грудь, пытаясь в этой темноте заглянуть мне в глаза.

Рука Бисянки мелко дрожала. Ну да. Адреналина мы получили, пока не прилетел самолет, мама не горюй — на полгода вперед. И если во время боя у нее рука не дрожала, когда она из тяжелой «светки»[104] в полной темноте на звук и по силуэту в ПНВ выбила один из двух двигателей на глиссере, то сейчас, скорее всего, она и в сарай бы с сотни шагов не попала на таком отходняке. Ну, то она, а то я, который из пулемета по этому глиссеру ни разу не попал. И Луис не попал в него из «браунинга», хотя стрелял трассерами.

Я накрыл своей рукой узкую ладошку девушки и спросил:

— Страшно было?

— Нет, — ответила она срывающимся голосом. — В бою страшно не было. Сейчас страшно. Мы же на волоске висели. Если бы не любезность с неба…

Таня вздохнула, слегка помедлила и решительно легла рядом со мной на матрас, уткнувшись носом в мою подмышку.

— Да-а-а… — протянул я, вспоминая, как над нами гудели шмелями крупнокалиберные пули со шхуны и с другой стороны, тонко посвистывая, пролетали очереди пулемета с глиссера. И как задорно орала в предвкушении резни абордажная команда пиратов на «Зодиаке». И как у меня сердце ухало в подбородок, сбивая прицел.

При воспоминании об этом мои коротенькие волосенки встали дыбом. А вот в бою некогда было рефлексировать. Успевай поворачивать тяжелый пулемет и палить то в шхуну, то в глиссер, то в «Зодиак» по абордажной команде. С двумя перезарядками почти триста патронов я расстрелял за пятнадцать минут боя. Осталось в ленте не более двух десятков.

Зато в надувную десантную лодку я попал. По крайней мере крики раненых я слышал оттуда, когда мои пули летели в том направлении.

Все же морские сражения страшнее сухопутных. По местам стоять, и с места тебе уйти некуда. Ни окопчика тебе, ни ложбинки, ни воронки. И храбрость моряков — это особая храбрость. В полный рост. «Гвозди бы делать из этих людей. Крепче бы не было в мире гвоздей». Это о моряках сказано. Еще в Первую мировую войну.

Потом надувную лодку пиратов подсветила Бисянка, включив поворотный прожектор, и по пиратам отработал пулемет боцмана, разваливая и без того хлипкую конструкцию из пластика, резины и пенопласта тяжелыми полудюймовыми пулями.

И моментально вскипело море, и морские обитатели за несколько секунд сожрали не только трупы, но и всех, кому повезло остаться живым, цепляясь за плавучие остатки «Зодиака». И снова гладкие как зеркало воды Залива. Как будто бы никого там и не было.

Гул моторов самолета еле слышался через грохот крупнокалиберных пулеметов, как наших, так и пиратских — тех, что со шхуны, где их было не меньше трех штук, судя по хорошо видимым в темноте трассерам.

Командир невидимой в небесах «Каталины» попросил нас подсветить шхуну.

Но я стрелял по шхуне из пулемета, стараясь выбить вражеских пулеметчиков, и не мог отвлечься, потому что они тоже стреляли по мне. Тогда героическая Бисянка встала под пулями во весь рост и развернула прожектор на пиратский корабль.

Тут «Каталина» конфедератов зашла на шхуну как на учениях и точно положила ей в мидель бомбу.

Резко вспыхнуло, почти ослепив. Воздух упруго толкнул в лицо, хотя до пиратов было почти километр.

Была шхуна, и нет шхуны. Только щепки по воде плавают, догорая. Жуть.

— Парни, это вы чем только что шарахнули? — спросил в гарнитуру.

Анфиса как-то умудрилась связать мою «ходилку» с самолетной рацией напрямую.

— Маленькой бомбочкой объемного взрыва, — ответили небеса. — Вам понравилось?

— Не то слово, — отвечаю. — Штаны отстирывать долго придется. Страшное оружие.

— Зато эффективное. И не надо топмачтовика из себя изображать, как с фугасками.

— Согласен. Ну, что, мальчики, фотографироваться будете?..

За этими воспоминаниями я как-то не заметил, что уже вовсю целуюсь с Бисянкой. И не просто целуюсь, а очень агрессивно впился в ее губы, стараясь одновременно сорвать с нее ременно-плечевую сбрую, брючный ремень и нижнее белье.

— Жорик, — хрипло шепнула девушка мне в ухо, оторвавшись от моих губ. — Сделай все аккуратно. У меня ЭТО в первый раз.

Нас обоих трясло.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 34 число 6 месяца, понедельник, 7:38.

Здравствуй, Родина в тропиках.

Первым делом, издали еще, увидели в предрассветных сумерках горящий газовый факел нефтеперерабатывающего завода. Казалось, он прямо в небе метался сам по себе. Красиво.

Потом рассвело окончательно, и показался сам довольно узкий полуостров, на котором стоит поселок Береговой — морские ворота Протектората Русской армии.

Береговая батарея на стрелке мыса. Видны универсальные морские пушки в сферических башнях.

Пальмы на набережных.

А вот и сам порт уже хвалится кружевом грузовых кранов.

Освободили запертую под замок часть экипажа с капитаном.

Приказали выпущенному из кутузки «первому после Бога» пришвартоваться и выгрузить автобусы.

— Потом можете быть свободны, — добавил я в конце речи, — куда хотите.

— А компенсация за нанесенный ущерб? — возмущенно вскинул кэп подбородок, украшенный седой щетиной.

Явно намекал старый хрыч на разбитую мной рацию. А может, и еще на что-то, я не стал уточнять.

— Мы вам судно от пиратов спасли. С грузом, — выдвинул я свой резон. — Сколько нам полагается ЗДЕСЬ за спасенное от бандитов имущество? Двадцать пять процентов от стоимости? Или двадцать? Можем утрясти наши взаимные имущественные споры у капитана порта.

Ой, ребятки, не с моим опытом «ревущих девяностых» в Москве вам на меня по-мелкому батон крошить.

— А можно и в русской контрразведке зависнуть, выясняя, на каком языке ты с пиратами по рации говорил. И почему они по радио баржу «Лойола» неоднократно на этом языке вызывали? И вообще, кэп, ты живой только потому, что у меня хорошее настроение. Вкурил?

Судя по его дальнейшему поведению, вкурил.

Не то чтобы кэп меня испугался, фактов у меня на него — хрен да ни хрена — одни домыслы, но времени потерять можно ну о-о-очень много. А время — деньги. Опять-таки «контрики» всю баржу тщательно обшмонают с рентгеном, может, что-то и найдут нехорошее. Если не у него, то у кого-то из команды. Ему оно надо?

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 34 число 6 месяца, понедельник, 8:18.

Первым делом нас прямо с трапа принял в объятия таможенно-иммигрантский контроль Протектората Русской армии. Два чиновника с «физической защитой» из погранцов, даже береты на тех темно-зеленые по традиции. На беретах незнакомая мне эмблема — кинжал, обвитый лианой. Потом уже узнал, что это не погранцы, а егеря — самая круть Русской армии, но хрен редьки не слаще — задачи у них схожие.

Всех сходящих на берег пассажиров — а мы тут не одни такие, посчитали и переписали прямо на пирсе. Айдишки прокатали на каком-то автономном агрегате. Только что пальчики не сняли.

А вот оружие никто не заставлял опечатывать. Только предупредили, что если у нас калибры натовские, то в ополчении мы сами себя будем боеприпасами снабжать. А если что есть орудийно-крупнокалиберное, свыше двадцати миллиметров, или гранатометы, то Протекторат выкупит их у нас принудительно по рыночным ценам. Заодно ненавязчиво так сообщили адрес местного оружейного магазина, где все что угодно можно поменять на нужное и не задорого.

— Скажете, что мы вас с пирса послали, вам еще и скидку дадут как новеньким, — посоветовал мордатый иммиграционный чиновник, — и патроны вам там честно поменяют один к одному.

Ага…

Два раза.

И тут свой Билл Ирвайн сидит на главном потоке переселенцев. И само собой — с иммиграционным отделом в доле. Только патроны поменять один к одному на демидовские — одно это сто процентов прибыли. Я уже не говорю про остальное.

Машины наши на пирс опустили краном.

Бумажки тут же рассортировали — нам квитки на руки. Тех, кто транзитом в Одессу или в Москву, — в одну папку, кто на постоянное место жительства в Протекторат Русской армии — в другую. Таковых нас трое осталось — я, Таня Бисянка и Дюля Комлева.

Остальные девчата выбрали Одессу, которая за последний месяц в их грезах превратилась в какое-то Беловодье.[105] Всё молочные реки с кисельными берегами им там мнятся.

В то же утро их туда отправили подвернувшимся автобусом по оказии. Вместе с кубинцами. Еле-еле успели отрядную кассу по справедливости раздуванить.[106] Не то чтобы попрощаться как следует, по-людски, с отвальной в местной харчевне. Не говоря уж о большем. Но следующего, неизвестно когда идущего туда автобуса, Анфиса, Буля и Альфия ждать в Береговом не захотели. Не глянулось им тут. Нефтью тут все пропахло. Так что все в темпе «цигель-цигель-ай-лю-лю».

Проводил с таежницами девчат до армейского трехосника-«Урала» с автобусным кунгом, близнецом того, который у Олега в ангаре видели. Только у этого — поворотная пулеметная башенка на крыше кунга около кабины, и бронирован он до окон.

Луис и Маноло обещали охранять моих девочек в дороге, а пока, кряхтя, тягали с крыши на крышу Анфисин «зингер» на чугунной раме.

Проводили, перецеловались, обещали писать «до востребования» на орденскую почту, помахали ручками вслед пыльному шлейфу.

Обернулись к поселку и увидели, как из порта неторопливо чешет на восток «Лойола». Им тоже помахали ладошками: пожелали удачи и пошли дальше разбираться с оформлением гражданства и военкомом. Вторая часть обязательного «марлезонского балета» для эмигрантов.

Не стал на нас жаловаться капитан Игнасио Хаиме русским властям. А я даже не попытался выяснять, по какой причине. Может, у него груз на барже был совсем не тот, который принято таможенникам показывать. Пусть жалуется на меня «эль хефе» Лопесу, если захочет. Свои отмазки я уже отправил последнему письмом с кубинскими пулеметчиками. Вместе с информацией о человечке «Большого мальчика», который навещал капитана «Лойолы», после того как ее зафрахтовал Пабло.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 34 число 6 месяца, понедельник, 9:30.

Внутри припортовой кафешки, куда заскочили основательно позавтракать, мы неожиданно наткнулись на радиопрофессора Купленкова.

— О, Проф, привет! Накопил-таки на грузовик? — крикнул я ему вместо приветствия.

— Вон стоит, ёперный теятер, — небрежно махнул Михаил большим пальцем за плечо.

Я посмотрел в указанном направлении и увидал в окно большую суперпроходимую «Татру-815» с колесной формулой 8x8. Сдвоенная кабина и длинный кунг с узкими окнами прямо под крышей.

— Ловкий аппарат, — восхитилась Дюля.

Таня подтверждающе кивнула головой и угукнула.

— О то ж. — Довольный Проф отложил вилку. — Присоединяйтесь. Места еще есть, — обвел он рукой пустой стол, за которым сидел один.

— Давно из Порто-Франко? — поинтересовался я ради приличия.

— Пять дней как. Последним конвоем. Говорят, язва-плешь, что целый месяц никаких конвоев от Русской армии не будет. Что-то у них там с реорганизацией, как баяли.

Опа: оказывается, можно было дождаться все же русского конвоя в «маленькой Гаване» Нью-Рино.

Без морского боя с пиратами.

Без силового захвата баржи.

Но что было, то прошло. Фарш невозможно прокрутить назад…

— Жаль, мы тебя так поздно сегодня встретили, — сказал я Михаилу, — тут для тебя хороший клиент был, но он уже отчалил.

— Чё чинить надо было?

— У него ресивер прострелили из нагана, — я не стал уточнять, кто именно прострелил, — два раза.

— Действительно, жаль, — откликнулся Проф, наливая себе сок из кувшина. — Делов-то на пять минут. Я бы ему ресивер просто заменил на новый. У меня тут, гнутый клыч, пол-кунга всякого разного заныкано. Свою мастерскую буду ставить, якорный пень, — похвалился он.

— Ты же хотел мобильным быть?

— Посмотрел я по дороге, — вытащил Проф из зубов рыбную косточку и аккуратно положил на край тарелки. — Бляха-муха — там соляры больше сожжешь, чем заработаешь. Расстояния дикие. Конвои редкие.

— А где осесть собрался, в Демидовске?

— Не знаю пока. Может быть даже здесь, в Береговом. Тут поток потенциальных клиентов Порто-Франко напоминает. Только все вокруг по-русски говорят, что приятно. Как у тебя мой аппарат? Фурычит?

— Нормально. Жалоб не было, — пожал я плечами.

— Вот и я о том же, — заключил Проф с довольной ухмылкой профессионала.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 34 число 6 месяца, понедельник, 15:14.

Военком — грузный подполковник, давно нарастивший себе внушительную «штабную грудь» до зеркальной болезни — любитель шашлыков, выпивки и бани или просто выпивки в бане, — одновременно с гражданством (гражданство тут в военкомате дают… охренеть) условно записал меня в ополчение Протектората стрелком-пехотинцем. С обязательством в течение трех дней встать на воинский учет там, где я поселюсь. Тут, оказывается, и доктора наук военнообязанные, не то что кандидаты какие-то.

Шлепнул печать и передал меня по инстанции.

Инстанция в виде двух поджарых морских офицеров в невысоких чинах упорно уговаривала меня, как бывшего моремана, прибиться поближе к флоту и остаться в Береговом. Аттестоваться на офицера, носить такую же красивую кремовую рубашку, как у них, и служить при штабе флота в отделе «по борьбе с личным составом».[107] Рельсы[108] на погонах сулили, жилплощадь сразу и все такое прочее с полной коробкой няшек. Бочку варенья и корзину печенья в придачу. Но я не согласился, чем очень удивил кадровиков. Наверное, предлагаемое мне место в их глазах очень теплое, если без ученой степени на эту категорию никого не берут.

Но не хочу я в армию. Принципиально.

К тому же мне жарко тут, и нефтью везде воняет. В перспективе здесь будет город типа нобелевского Баку на Апшероне. А пока все, что тут есть, — голая функция. Мне в таких местах эстетически неуютно. Я лучше поеду дальше: посмотрю, какие такие в Демидовске для меня заготовлены няшки. Раз ППД[109] — армейская База, у них тут настолько жутко закрытый военный городок, что даже название его держат в секрете.

Не утрамбуюсь тут — в Виго вернусь. Там городишко мне симпатичный. И люди приветливые. Об этом я и размышлял, смоля сигареты в тени акаций, ожидая девчат, которых что-то задерживали.

Они вышли из военкомата и огорошили меня как пыльным мешком по голове. Девочек-таежниц, не отходя от кассы, разлучили со мной и тут же призвали на год в армию, ровно через минуту после того, как им гражданство оформили. Желания ни у кого из них даже не спрашивали. И сразу в казарму определили к спецуре[110] морской пехоты. Сказали — ВУС[111] у них довольно редкий. Мобилизационное предписание на руки — прибыть завтра утром к прохождению…

Вот уж облом так облом.

А ВУС им определили просто по опросу. В снайпера — куда же еще? А в части уже уточнят.

Осталось мне только отдать им заныканные на верхнем багажнике автобуса патроны. Дюле — цинк «арисаки» с приветом от Билла и Кати, Тане — почти столько же, но купленных мною в Виго патронов для ее карабина, уже в картонных пачках.

И поехали мы колонной искать, где бы тут переночевать. Комфортно и не задорого. Лучше я девчатам денег подкину. Помню сам, как тяжело на службе без копейки.

Но для начала тихий час было бы неплохо организовать. День сегодняшний у нас начался еще вчера настолько рано, что было еще поздно.

Таня загадочно так поглядывает на меня. Чую, час этот будет очень даже тихий.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 34 число 6 месяца, понедельник, 30:68.

Днем даже выспались нормально. Офигевший от того, что Таня оказалась девочкой, я был очень аккуратен и отбросил даже мысли о сексуальных эксцессах. Больше ласки и петтинга. А секс — на полшишечки. Пока.

Но сначала сбегал в ближайшую аптеку за «крылышками» и прочей женской гигиеной. А то временный гигиенический пакет, сооруженный мною на крыше рубки баржи из непочатой пачки бумажных платочков, завалявшейся в кармане, приказал долго жить.

Бисянка долго смеялась по этому поводу, когда мы остались наедине.

— Изобретатель мой, — ластилась.

— Да ладно, изобретатель. Маленькая ты пока. А я вот видел серийные изделия еще советской гигиенической промышленности, — гордо выпятил я грудь, — откуда и идеи.

Потом втроем прошлись по местным магазинам, больше похожим на советское сельпо пополам с «мини-маркетами» 1990-х, где затарились «Новомосковской» водкой и вкуснейшей закусью в виде копченой рыбки местного производства и огурцов-помидоров. Ну и серьезно пожрать нагребли попутно.

На этом экскурсия и кончилась. Смотреть пока в Береговом особо нечего. Вот лет так через двадцать… все может быть.

Вечером в простецком номере отельчика барачного типа употребили мы втроем водочки — у нас проводы в армию или что?

Под частушки.

Как на Наре, на реке Потерял мужик порточки. Шарил, шарил, не нашел. Без порток домой пошел Как на Наре, на реке Потеряла я перчатку. Я искала, мы искали. Меня в армию забрали.

Танцы втроем под магнитофон устроили. С топотом.

Веселились через силу, стараясь показать друг другу, что нам никакие невзгоды не страшны. Больше всех старался, естественно, я, ошарашенный таким поворотом судьбы по самое не могу.

Но к местной полуночи сломались и разошлись спать. Точнее, Дюля разошлась спать, а Таня со мной осталась и спать мне долго не давала.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 35 число 6 месяца, вторник, 9:11.

Таня проснулась раньше меня и успела не только сама собраться и мне чистую одежду приготовить, но и винтовку свою вычистить-смазать. Ждала, пока я проснусь, и начищала свой наган-укорот.

«Не забыть еще девочкам по ящику нагановских патронов отдать», — поставил я «зарубку» на мозг.

Ночевали мы в одноэтажном отельчике барачного типа, поделенного перегородками на комнатки-пеналы, почти чуланчики. Унитазная в одном конце коридора, душевая — в другом. Чувствовалась приложенная к проекту европейская рука, помноженная на традиции родного гостиничного бизнеса, которому только волю дай — они любое место отдыха в тюрьму превратят. Оттого, наверное, у этой гостиницы даже названия нет. Как и вывески. Нам на него вчера просто пальцем показали.

Вот и пришлось выкупать три одиночных номера и ютиться нам с Бисянкой вдвоем на узенькой койке. Благо Таня — девушка некрупная. Право слово, мы с большим комфортом могли бы в автобусе переночевать.

Завтракали в простенькой кафешке напротив отельчика, рассчитанной на транзитного пассажира, с дежурным набором блюд. Не скажу, что с радужным настроением, поминутно тоскливо переглядываясь с Таней.

Только Дюля вся была в каком-то остром предвкушении новизны.

Ночью я предложил Тане вернуться в Виго. Типа ну ее эту армию. Но Бисянка оказалась правильной девочкой — положено, значит, надо отслужить. Гражданский долг и все такое. Я, который все долги такого типа давно раздал, даже не понял сначала: о чем это она?

А ее интересовало только одно: буду ли я ее из армии ждать? Получив ожидаемое заверение, сама поклялась хранить мне верность в этом «мужском монастыре». Целый год!

Вот и пойми этих женщин. Я лично отказываюсь. Другая у них психология. Да что там психология, у них и физиология совсем другая. Я уже не говорю за анатомию.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Дорога Береговой — Демидовск.

22 год, 35 число 6 месяца, вторник, 11:50.

И вот все обнято, все сказано, все обещано, все выплакано.

Осталось только поцеловать девчат на прощание и посмотреть, как лихо пылит «лапландер», увозя от меня Бисянку в сторону военного городка морпехов.

Остался я один.

А что делать? Родина велела. «Дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону». Хоть татуировку коли: «Нет в жизни щастя».

Так что в Демидовск уехал я на пустом автобусе. Попутчиком напросился в колонну к трем грузовикам КрАЗам, которые что-то нужное из порта везли для тамошних заводов, закутав кузова брезентом.

На первой же санитарной остановке я троих парней-перегонщиков к себе в автобус посадил — нечего им в кабинах по трое тесниться. Не ближний свет.

Вот негаданные пассажиры и навели меня на мысль, что «путанабус» неплохо бы пустить как рейсовый «люкс» межгородом.

— А сколько вам не жалко было бы заплатить за такой рейс? — спросил я работяг в лоб.

— Дык, это… — замялись они. — Сто-стописят экю. Как с куста.

А тот, кто кофе себе мараковал в хвосте автобуса, торопливо добавил извиняющимся тоном:

— Тока мы расплатимся в Демидовске, лады?

Все беды в мире оттого, что люди по-разному понимают одни и те же слова.

— Вы чё, мужики, это я так, на будущее спросил — прицениться. Сегодня я вас бесплатно отвезу. За компанию. Все одно мне по дороге соляру жечь.

— Тогда с нас спотыкач на месте, — обрадовались они. — И ночевка тебе.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Наха1ловка.

22 год, 9 число 7 месяца, вторник, 19:00.

Сидел я во дворе, пока светло, и терзал полукруглой стамеской бальсовую доску, ну не бальсовую, а что-то местное типа бальсы — очень легкое дерево, прочное и режется легко, как липа. Оформлял рекламу типографии Линдеров на свой автобус во всю длину багажника на крыше. Обещания надо выполнять.

Строгал деревяшку и тепло вспоминал, как Бисянка прикатила ко мне на побывку на «лапландере». Три дня отпуска им дали после присяги.

Куда Дюля умотала отдыхать, я даже спрашивать не стал — не до того.

Переночевала ладушка со мной две ночки, одарила теплом и любовью, навела порядок на кухне да и укатила обратно на поезде, вольвовский джип оставив мне на сохранение. В армии он таежницам оказался без надобности. Лучше уж он у меня постоит, чем его когда-нибудь раскулачат в гараже морской пехоты. Или вообще реквизируют.

Сегодня утром отвез я Танечку на железнодорожный вокзал. И укатила она в Береговой под грустный гудок тепловоза. От станции «Любовь» до станции «Разлука».

А я снова остался один.

Обещал ждать солдата со службы.

На всякий случай решил место своего проживания не менять, чтобы в случае чего она меня долго не искала.

Да и климат тут лучше, Таня сразу это отметила. Свежее как-то в предгорьях Скалистых гор. Не так жарко, как на равнине. Не так влажно. И воздух хрустально чист — заводы далеко. Больше тридцати километров. Через горки. Это для местных далеко, а для москвича образца начала двадцать первого века привычно, как с дачи на работу кататься.

Все равно работать на заводе «Демидовск-патрон» я отказался. Несмотря на приличный оклад, который мне там сулили с премиями. Примитивный у них пока маркетинг. Совковый. Пока со склада готовой продукции у них выгребают все, что есть, и еще просят, ни на какую рекламу они тратиться не собираются. Ну и бог с ними.

Связываться с местной промышленностью я больше не стал, и себе сам работу нашел. Буду теперь междугородним автобусом. Демидовск — ППД — Береговой — Одесса — Москва и обратно. Таких комфортабельных автобусов, как у меня, тут нет, и долго еще не появятся. Чтоб тебе и сортир не в кустах со сколопендрами, у меня на ходу нормально похезать можно в фирменном биотуалете без неприятных запахов, времени не теряя, и с толчка в окно пейзажами любуясь. Кресла у меня, опять же, очень любящие человеческую задницу. И кофе «в постель» без ограничений — дешевое оно тут. Однако дело не в цене, а в услуге, оказанной вовремя. А главное — мощный эйр кондишн. По расчетам, я могу еще и стюардессу-радистку нанять. Так что двойной тариф минимум, как с куста. А здесь и при обычном тарифе автобусники все в шоколаде. И такое ощущение, что катаются они, только когда деньги нужны. Никаких расписаний. Да и мало пока автобусов, которые катают межгород. Нерегулярный пока этот бизнес здесь.

Так что согласно совету Арама — омещаниваюсь.

А согласно заветам графа Льва Толстого — опрощаюсь.

Я и дом этот арендовал только из-за автобуса, хотя от города и далековато. У всех предложений на съем в Демидовске демонстрировались дворы с гаражами под джипы, максимум под УАЗовскую «буханку», остальное — огород. В многоквартирных домах и того нет. Так что пришлось бы в сезон дождей платить за крытую стоянку, а это лишние траты. Денег же и так не шибко много осталось. А купить дом в собственность уже не хватало средств, на то, что хочу. Дорогая тут оказалась дорога.

А вот здесь очень оригинальная конструкция, перекрывающая общей крышей и дом, и немаленький двор — почти три сотки. Двор в период дождей не заливает. А на нем легко четыре моих автобуса поместятся.

В противоположной от ворот стороне, на всю ширину двора — большой сарай из дикого камня, с подвалом. Много чего там затарить можно. Два верстака меня так просто порадовали: слесарный и столярный, со сверлильным станком и тисками.

И под крышей над домом, кроме водяного бака, еще чердачки есть сухие. Пустые пока. Большие — хоть живи там, как в мансарде.

Септик с канализацией и оригинальной конструкции акведук от близкого ручья с водопадом. Большой бак водяной под крышей с насосом и электрическая колонка прямоточная для горячей воды.

Есть еще примитивная мини-ГЭС на водопадике у ручья, дающая семь киловатт. Вполне хватает на освещение и на холодильник, на варочную панель и воду подогреть. Стиральную машину погонять. Не на все сразу, конечно, по очереди.

На всякий пожарный случай в отдельном сарайчике дизельный «дырчик» стоит самодельный из немецкого движка от «Смарта». 2,85 литра соляры на 100 км кушает. На холостом ходу — и того меньше. Только топливо заранее фильтровать не ленись.

В крайняк солнечные панели можно, как у соседей, на крышу поставить; хоть это и дорого, но возможно.

Сам дом — кишка длинная. Одна стена почти глухая совсем — только маленькое окошко высоко с кухни выходит на соседский участок. С торца одно окно на улицу с внешним крыльцом. Вход сразу в большую комнату — метров двадцать пять квадратных. Потолок чуть больше трех метров.

Из нее проход на большую кухню, совмещенную с санблоком и кладовкой. В санузле одновременно и ванна классическая больше двух метров длины, и душевая кабинка с педалью подачи воды для экономии и удобства. Умывальная раковина, унитаз и биде — само собой. Вся сантехника от испанской фирмы «Rosa». Там же узкая стиральная машина «Simens» с вертикальной загрузкой без сушки. А на фига мне сушка, когда по двору три толстые лески кинуты? Разве что электричество тратить.

На кухне холодильник двухкамерный, тоже «Simens», а вот варочная панель, микроволновка и половинный жарочный шкаф от «Ardo». Полный набор кухонной посуды из нержавейки типа «Zepter» и шикарный комплект испанских ножей «Arcos». А вот едальных приборов, или, как говорят гламурные люди, кувертов, всего на пять персон и все разнокалиберные, как и чашки. Но это не страшно. В автобусе от анабасиса остался английский пластиковый сервиз для пикников на 12 персон в плетеной корзиночке. Мне хватит.

В кладовке, кроме пустых стеллажей, обнаружил еще большой морозильник сундуком со стеклянной крышкой. Неподключенный.

Неплохо тут геолог зарабатывает. Грубо бери три цены староземельной плюс доставка. Вряд ли все это он с собой со Старой Земли приволок.

С кухни есть выход на внутреннее крыльцо — во двор.

И дверь дальше по анфиладе. Там мой кабинет проходной и за ним спальня. Обе комнаты метров по пятнадцать-семнадцать квадратных, с окнами во двор. Темновато, на мой взгляд, но жить можно.

Соседей в поселке пятеро. Все — лица свободных профессий.

Врач с семьей. Большой вальяжный человечище с седой гривой непослушных волос, лет пятидесяти, постоянно курящий тонкие вонючие сигары. В движениях медведя напоминает. Жена его — игривая дама лет сорока, пикантная штучка с фигурой, еще не перешедшей грань того, чтобы ее называли толстой. У них в городе частная практика гомеопатическая. Жена и как секретарь при нем, и как составитель снадобий. Катаются они туда-сюда на старинном чуде ГДРовского автопрома под названием «Robur». Такая «буханка» полугрузовая с округлыми обводами вагонной компоновки кузова.

Запойный художник-самогонщик неопределенного возраста, оформивший в Демидовске все вывески и витрины с основания города. Худой как жердь, потому как в запоях ничего не ест, только пьет. Ездит на «Сузуки-самурай», кустарно переделанном в грузовой пикап с двухместной кабиной. Бабы у него живут часто, но временно. Ненадолго. И как правило — из новоприбывших неприкаянных. Живут с ним до тех пор, пока не осознают, что даже такие, как они, тут дефицит.

Охотник еще одинокий, дома бывающий редко. Разве что очередной охотничий трофей от таксидермиста приволочет на своей «шишиге», оттюнингованной как для «Кэмел-трофи», в которой можно жить с не меньшим комфортом, чем в доме. Малоразговорчивый товарищ. Головой кивнет — и дальше чешет упругой походкой.

Выездной фотограф с женой-видеооператором. Молодые, симпатичные, резкие. У них две машины. «Унимог» с двойной кабиной-купе для дальних рейдов и трехдверный «гелендваген» для местных покатушек на свадьбы и прочие юбилеи. Периодически они еще и передачи делают для местного радио. Востребованные товарищи.

И последний сосед — частный детектив. Как водится, одинокий волк с малозапоминающейся внешностью. Тоже вечно в отъездах. Но бутылочку раздавить с соседом совсем не промах, когда на отдыхе. О работе своей ни слова не сказал, кроме того, что его профессия в отсутствие регулярной полиции всегда будет востребована. Он больше любит трепаться про староземельную жизнь и рассказывать байки о работе ростовского уголовного розыска. Смешные.

Мы втроем, с художником еще, так и собираемся, когда все трое в поселке в наличии. Бутылочку раздавить. Это так называется, потому как я или сыщик изначально приносим пузырь чего-нибудь приличного, а потом художник вечно бегает домой за своим самогоном. Самому догнаться и нас угостить.

Все люди с виду совсем не суровые. Но пулемет по крайней мере есть в каждом дворе. И так в этом поселке сложилось, что соседи друг другу излишне не досаждают. Может, потому, что детей ни у кого не было?

Мой хозяин — геолог. Постоянно пропадает в экспедициях. На этот раз его занесло на южный берег Залива к англичанам на контракт, вот он и искал себе постояльца на долгий срок. Половина того, что я ему плачу за месяц, в городе ушла бы только на оплату стоянки для автобуса. Так что мне тут по деньгам. Главное — начать самому зарабатывать.

Называется наш поселок Нахаловка, потому что никто ни у кого разрешения на строительство здесь не спрашивал, когда заборы из дикого камня по два метра ставил.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

22 год, 19 число 7 месяца, пятница, 7:00.

Вот я и пристроился на новой родине.

Работаю водителем междугороднего автобуса — эксплуатирую бывший «путанабус». Зарабатываю неплохо, что радует — не все же тратить. Чистыми за вычетом всех расходов и налогов остается у меня денег в полтора-два раза больше, чем у ведущего инженера на демидовских заводах, а они тут элита.

А я еще не каждый день в рейс выезжаю. Так что режим щадящий. Жилы не рву.

Налог — всего 15 процентов от дохода, и один процент сбора на оборону, остальное все мое. Лепота. За этот процент сбора меня еще и на учения ополченцев не тягают. Впрочем, как и других предпринимателей. Сапоги-то сапоги тут в руководстве, а соображают, что мы — это в случае чего их тыл. Готовые службы тыла.

И как руководителю частной транспортной компании кинули мне автоматом старлея[112] автомобильных частей легкой пехоты. Запаса, конечно. С правом призыва на случай войны. Вместе с принадлежащим фирме транспортом. Три ха-ха.

Фирма моя (фирма — это громко сказано, я в ней один корячусь, даже бухгалтер у меня приходящий; но фирма официально зарегистрирована в городе Демидовске) называется «Амазонский экспресс». Пассажирские перевозки класса «люкс». Что и написал я по бортам автобуса над несущимся рысью длинным крокодилом. А что? Узнаваемый бренд!

Пока катаюсь только по маршруту Демидовск — ППД — Береговой — ППД — Демидовск. Безопаснее в протекторате кататься вне конвоя, чем в других землях. К тому же автобус, не связанный скоростью с конвоем, получается действительно экспресс: за световой день от Демидовска до Берегового — почти без напряга. Выезд после рассвета и приезд еще засветло.

В середине дня — остановка в ППД с обедом. Там у меня бигмачная прикормлена по внешнюю сторону забора. Правильный казанский пацанчик Равиль подсуетился и в прошлом году с разрешения руководства армейской Базы устроил рядом с КПП что-то вроде «Макдоналдса» только с русско-татарским колоритом. Создал то, что у Лужкова в Москве в девяностые не получилось. И работают у него там в основном уже уроженцы Новой Земли — дети солдат и офицеров. Быстро, споро, вежливо и вкусно. Хоть и фаст-фуд голимый. Но что еще надо в дороге? Тем более что самса — не гамбургер ни разу: сытней, вкусней и полезней.

А главное, так я чаще Танюшку вижу, чем если бы катался еще и в Москву с Одессой. Хотя маршрут востребованный. Часто спрашивают.

Как приезжаю я к морю в поселок Береговой, так Бисянку отпускают в увал[113] на ночь — она сказала, что я ее муж, вот начальство и идет навстречу, хотя оформить наши отношения официально в поселковом совете у нас все руки не доходят. Они другим заняты, когда мы видимся. Я-то совсем не против женитьбы, только Танечка не желает на это мероприятие короткие часы увольнения тратить. Ждет, когда ей сразу минимум два-три дня отпуска дадут. А с этим туго по первому году службы.

Вот и сейчас: подвез я ее до КПП части, помахал ручкой напоследок и, вздохнув, поехал пассажиров собирать в Демидовск. Слава богу, они не кончаются. Здесь и конвои с Северной дороги окончательно тормозятся после остановки в Одессе — рембаза тут у легкой пехоты (сам один раз пользовался — лопнувшую рессору менял). И переселенцы, что морем из Порто-Франко в армейский протекторат пришли, тоже здесь стартуют в новой жизни. Так что рачительные вояки не стали дублировать посты иммиграционной службы и сосредоточили ее в поселке Береговой.

Конечно, и в ППД, и в Демидовске какие-то чиновники, отвечающие за учет новых поселенцев, остались — мало ли кто прикатит на собственном транспорте? Тормознулся по первости человек в Москве, а потом там семье не понравилось. Да мало ли причин? Но вот Иммиграционный департамент с аппаратом первого военкома перебрались к морю практически целиком для комплексного охвата новичков.

Даже новые отельчики строят для таких транзитеров. С минимумом удобств, зато дешевые. А уж если частник к процессу подключается, то это значит, что такое решение принято окончательно.

Так что быть вскоре Береговому городом. Думаю, недолго ждать осталось. Весь полуостров застроят. К бабке не ходи. Населения, не считая военных, уже за четыре тысячи перевалило.

Тут и штаб военно-морского флота ПРА находится вместе с базой флота и морским ремзаводом, постепенно превращающимся в судостроительный.

И батальон морской пехоты расположен.

И грузовой порт.

И штаб-квартира государственной нефтегазовой компании. С геологами, поисковиками-разведчиками недр, бурильщиками-эксплуатационниками скважин и обслуживанием нефтепровода.

И нефтеперерабатывающий завод вкупе со строящейся второй очередью завода нефтехимического, у которых свой топливный терминал в порту. Их факел далеко видать, как маяк.

И рыбоконсервный завод с коптильным цехом и отдельным рыбным портом на другой стороне полуострова, чтобы нефтью рыбу не мазать.

И морской угольный терминал у окончания железной дороги. Уголь баржами по амазонке из Бразилии сплавляют. На последнем отрезке — морем через Дикие острова с военно-морским конвоем. Далее уголь по железке в Демидовск идет, на заводы и электростанцию. А раньше уголь отсюда грузовиками возили. Понять не могу, почему угольный терминал на самой Амазонке не сделали. Оттуда до Демидовска где-то полста километров всего. Вот и чешут левой ногой правое ухо. Логистика, однако.

И железнодорожная контора начальника дистанции, что однопутку к Демидовску достроила, тут расположена. А то, что эта «чугунка» мимо ППД прошла, то мне только в плюс. Лучше за полцены пассажира половину маршрута везти, чем просто пустое место за так. Так что военные в моем салоне — частые гости.

Кроме моряков, в Береговом еще оперативная база егерей, которые по ротации из ППД в дельте Амазонки чичей гоняют.

И к комендантскому взводу правопорядок охранять на днях прибавился выборный гражданским населением поселка шериф из бывших егерей, что тут считается круто. Он и помощников себе таких же ветеранов подбирает. Пятеро всего их на весь поселок. Но пока хватает. Преступность низкая, но все-таки тут порт — место по определению криминальное. Но раньше вообще тут один участковый на всех был.

А в крайний мой приезд местные активно судачили, что и судью городского скоро отдельно пришлют.

Так что обрастает поселок городской инфраструктурой.

Последний поворот, вот и стихийная биржа перевозчиков около домика администратора конвоев. Мне сюда. Пассажиров обилечивать. Билеты я сам на ксероксе печатаю, а продает диспетчер за долю малую. Мне только время отбытия заранее заявить.

Кофе в дороге для пассажиров — без ограничений, как и биотуалет. Кожаные мягкие кресла — люкс! Кондиционер, опять же, что в жарком климате очень ценится. Только стюардессы не хватает.

Ее в армию забрали.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

22 год, 38 число 7 месяца, среда, 20:00.

Ничего себе демонстрация! Весь Береговой плотно забит разнообразным автотранспортом, а со стороны Одессы пыль стоит над дорогой до горизонта. Еще колонны прут. В поселке уже ни пройти, ни проехать. Пришлось к домику диспетчера конвоев, где у меня конечная остановка, какими-то огородами добираться.

Великое переселение народов, как оказалось. Партизанская армия Свободной Кубы имени Хосе Марти вышла из лесов Латинского союза и перебралась в ПРА на ПМЖ,[114] растянувшись длиннющей колонной через весь Техас и Конфедерацию.

«Ага… вот куда делись все русские конвои за последний месяц», — пришла догадка.

— Тысяч пять, говорят, приедет гастарбайтеров, с женами и детьми. Об этом уже весь поселок знает.

Глянул в зеркало: у кого там такой знакомый голос прорезался? А это с апломбом заявил мичман Касько, снабженец с объединенной ЧМО[115] флота. Он у меня регулярный пассажир: до ППД и обратно.

Местные сплетничают, что кубинцам за какие-то заслуги часть морского побережья ПРА под автономию отдали. А этого побережья и так с гулькин нос. У Москвы его больше.

«Пипец бахчам, — думаю, — где я теперь арбузы по дешевке покупать буду?»

— Вот так всегда у нас: кубанцев погнали, а кубинцев завезли, — раздался в салоне недовольный голос.

Я сначала запарковал автобус и лишь потом обернулся с вопросом:

— Каких кубанцев?

Гражданский мужичок, которого я хорошо датенького подобрал в ППД в бигмачной у Равиля, шмыгнул носом.

— Каких, каких… Самых обыкновенных. Казаков. Донских там, терских, кубанских. Можа, еще каких.

Пассажиры торопливо покидали салон автобуса, желая мне на прощание удачи. А этот лишь пересел на место радиста, видя мой интерес к теме. Но у него, как оказалось, и свой интерес был.

— У тебя грамулечки не найдется, а то трубы горят? — спросил он с надеждой, когда пассажиры вышли. — Контракт с вояками за обедом обмыли. У тебя в автобусе закемарил, а теперь вот… — И протянул руки, демонстрируя мне трясущееся пальцы.

— Понятно, — протянул я, — абстинентный синдром, усугубленный тремором, гиподинамией и вялотекущей циклотимией.

— Ты эта… бросай так выражаться. А то научусь у тебя, так пасаны на районе здороваться перестанут.

Я улыбнулся и понятливо залез в ящик под сиденьем. Вынул оттуда дежурную чекушку «Новомосковской» водки. Так, на всякий случай, вожу с собой мелкую емкость в четверть литра. Самая «свободно конвертируемая валюта» в русском мире.

— Сам будешь? — спросил он меня, получив на руки желаемое.

— Не-а, — отказался я от предложения пить мою же водку. — Тут в одно рыло — и то мало.

— Ты прав, аркашка, твоя дупа шире.

Мужичонка пытался так шутить с похмелья детсадовской прибауткой.

Ахнул он винтом в один глоток полчекушки, выдохнул и сказал:

— Злобный.

— Я злобный? — не понял я такого наезда от этого организма, после того как я его же и опохмелил.

— Нет. Я — Злобный. Фамилие такое.

— А-а-а… Волынский я буду. Так что там с казаками?

— Вот я и говорю чего — чичи рядом. Шалят постоянно. У них же как: если в набег на Русню не сходил, то ты и не джигит вовсе, а телок подшконочный, — читал мне политинформацию этот местный всезнатец. — И замуж никто за такого не выйдет. И так никто не даст. Даже распоследняя млять. Вот они и прут на наш берег каждый год — экзамен сдают на чеченскую половую зрелость. Ну, на нашем берегу с ними егеря справляются — кого к Аллаху, а кого обратно на тот берег выгоняют. А вот казачками-то совсем хорошо было бы нам тот берег Амазонки заселить вплоть до Западного океана, северней Имамата. Закрыть территорию. А то вроде она как наша, а нас там и нет.

Мужик прервался, чтобы скушать оставшуюся водку «под мануфактурку».

— И атаманы ихние с этим вполне согласные были, только три условия выставили: церкву поставить, помощь оказать техникой и патронами и в их войсковую автономию за рекой со своими порядками не лезть. Как до Петра Первого было. Они бы и чичей на себя оттянули. И в обратку бы сами за зипунами к ним хаживали. Край бы освоили. Пустой ведь стоит. У протектората его освоить сил недостает. Людей не хватает. Но нет… Генералам нашим вожжа под хвост — как это не командовать, а договариваться? Зря они, что ли, полосатые штаны носят? Никакой автономии. Наотрез. Ну, казачки на север и подались, за китайщину. К сербам. Там, сказали, свой Присуд сами найдут, без лишних командиров на шее.

— Много казаков было?

— Человек пятьсот с бабами и детишками в Порто-Франко ответ ждали. А сюда только десяток атаманов приезжали. Договариваться. Как-то они себя хитро так обозвали… «Зимовая станица».[116]

— Как-как?

— Вот те крест на пузе — «Зимовая станица»! Обещали, что за ними не менее ста тысяч природных казаков сюда переберутся только с территории староземельного СССР — народ свой восстанавливать после коммунячьего геноцида. Настоящих казаков, не ряженых каких реконструкторов.

— Сам из казаков, что ль? В теме-то разбираешься вона как.

— Не-э-э… Даже не болдырь,[117] — замахал он руками. — Кацапы мы. Деды мои иногородними были в станице Клетской. Я там все детство провел. Так что казачков знаю.

— Что ж это командование таким населением разбрасывается? Это ж половина Нью-Рино получается. Или три Порто-Франко.

— Командовать хотят анаралы наши. Всем, до чего дотянутся. Что хочешь? Хунта!

— А за что кубинцам тогда автономия, раз своим в ней отказывают? — не понял я логики действий высшего руководства.

— Вот и народ гадает: за что? Что кубинцы такого вкусного командованию выкатили?

— А когда казаки приезжали?

— Да в прошлом годе. По весне. Ну, давай… — заторопился он прощаться. — Спаси тя Христос, как ты меня сегодня спас.

— Погодь.

Тот остановился в дверях.

— А почему в ПРА ни одной церкви нет?

— Командование считает, что верующие ее сами должны поставить. За свои деньги. А у нас сам знаешь: «надо лампочку повесить — денег все не соберем».

— А в Москве?

— В Москве правительство построило — Коршунов денег дал, а в Одессе — купцы. Бывай.

И, выскочив из автобуса, растворился в жарком мареве.

А я даже ни имени его не спросил, ни чем занимается.

Однако, переварив информацию и выгнав из автобуса последнего сонного пассажира, тут же подорвался в традиционный отельчик — приличный номер по блату выкупать, пока не началось. Моментом все разметут, клювом щелкнуть не успеешь. Не кубинцы, так дальнобойщики. Нам с Бисянкой сегодня и потрахаться, может, придется только в автобусе. А я от такой романтики уже отвыкший.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Город Демидовск.

22 год, 29 число 9 месяца, воскресенье, 16:00.

Со вкусом одетая миловидная секретарша лет сорока пяти сказала в коммутатор: «Да, здесь», встала, открыла передо мной оббитую черным дерматином дверь и жестом пригласила.

— Проходите, товарищ Волынский. Товарищ Аверьянов вас примет незамедлительно. — Фамилию «Аверьянов» она произнесла аж с придыханием.

Вот только манечки культа личности у местной власти мне и не хватает для полного счастья. Надо же — «примет», как будто я сам напрашивался на эту встречу, а не был без затей грубо приволочен сюда вооруженными комендачами в ярко-алых беретах. Чуть ли не в наручниках.

Кабинет был большой. Но это как раз понятно — посетитель в кабинете до небожителя должен еще ДОЙТИ. Не говоря уже о Древнем Египте, еще в раскопках бронзового века у более диких народов археологи обнаружили эту закономерность, что в могилы лидерам (а в описании дописьменной истории археологи пользуются только социологическими терминами) вещей кладут самое меньшее как в сотню простых могил, и сама такая могила была размерчиком очень даже поболе. И курганчик на нее насыпали нехилый, чтобы у этого организма и в посмертии никто не мог оспорить его статус лидера. И чем главнее лидер, тем большая свита прихлебателей бегает за ним, тем длиннее его автомобили и соответственно кабинеты. Так что я совсем не удивился размерам рабочего помещения главы Протектората Русской армии.

Протектора, мать его ити.

Удивила меня как раз эстетика этого рабочего места, почти повторяющая стиль кабинета Сталина в Кремле, разве что размером это помещение было все же несколько больше, чем у отца народов.

В дальнем торце длинного стола для совещаний сидел глубокий старик, с коротким седым ежиком на голове, одетый, кто бы уже сомневался, в куртку стального цвета с отложным воротником и двумя нагрудными клапанами карманов — «сталинку». Лицо его было чисто выбрито и морщинисто, но не как печеное яблоко, а глубокими резкими морщинами волевого человека. Под стать были и выцветшие жесткие глаза, которыми он меня оценивал, пока я шел к середине кабинета.

— Вы Аверьянов? — спросил я, когда достиг этой середины помещения.

И не дожидаясь его ответа, прошел мимо этого длинного стола и сел рядом со стариком, разделенный от него лишь углом этой полированной столешницы.

Аверьянов молчал.

— Зачем звали? — спросил я старика, глядя ему прямо в глаза.

Ох, и злой я был тогда. Просто повестку нельзя было прислать? Как культурный человек культурному человеку. Кто б сомневался что я приду вовремя?

— Родина в опасности? Так моя НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЯЯ жена ее уже защищает в морской пехоте. Вам мало?

Аверьянов еще полминуты держал паузу, а потом спокойно сказал:

— А вы — нахал, молодой человек. — И покачал головой как добрый дедушка, высказывающий свое неудовольствие расшалившемуся внучку.

— Возможно, — ответил я, — но еще большее нахальство — в законный выходной выдергивать гражданина из дома, можно сказать в пижаме, ничего не объясняя, под дулом автомата тащить за тридевять земель и вталкивать в вашу приемную, как будто бы так и надо. Я что, ваш крепостной? Это даже не нахальство — это хамство.

Нет. Это не человек. Это — Будда, которого ничем не пронять.

— М-да? — вопросительно произнес Аверьянов. — Я всего лишь попросил пригласить вас ко мне к этому часу.

— Значит, ваши подчиненные, ГОСПОДИН протектор, уже оставили фазу административного восторга и перешли к административным удовольствиям. Я не ваш подчиненный. Либо вы мне говорите, зачем я вам нужен, либо я прямо сейчас возвращаюсь домой.

— Успокойтесь, ТОВАРИЩ Волынский. Чай, кофе, коньяк?

Вот черт, а извиняться передо мной он даже понарошку не собирается за своих сволочных комендачей, которые на моей тушке игрались в кровавую гебню. Не считает нужным.

— Ничего не надо, — отвечаю, — не в ресторан пришел. Все необходимое у меня есть и дома. Итак, я весь во внимании, — и сложил на груди руки.

— Хорошо, — кивнул головой дедок. — Не кажется ли вам, молодой человек, что крутить баранку лицу с ученой степенью и двумя высшими образованиями — это нерациональный расход людских ресурсов? Тем более в наших условиях.

— Не кажется. Это МОЙ СОБСТВЕННЫЙ ресурс, и я поступаю с ним, как МНЕ ХОЧЕТСЯ. На МОЕМ СОБСТВЕННОМ автобусе.

— Но вы могли бы своей новой родине принести больше пользы, чем просто возить пассажиров.

— Кто-то же должен возить пассажиров, если государство не озаботилось регулярной автобусной связью между своими городами? К тому же это дело дает мне средства к существованию. Честным трудом, что характерно.

Аверьянов, пропустив мимо ушей мою тираду, спокойно, не повышая голоса, спросил, точнее — продолжил допрос:

— Вы отказались служить в армии, хотя вам предлагали аттестоваться на старшего офицера. Почему?

— Не хочу. Это достаточный ответ?

— Вы отказались работать на крупнейшем нашем предприятии «Демидовск-патрон». Почему?

— Там нет работы для моей квалификации. С тем, что там есть, справится любая старшеклассница.

— Вы хорошо образованный человек, знаете языки. Что вы скажете на то, если вам предложат пойти на гражданскую государственную службу.

— Скажу, что при такой постановке вопроса протекторат теряет налогоплательщика и приобретаете лишнего нахлебника на бюджет. Меня не прельстили майорские погоны. Вряд ли меня прельстит быть седьмым подползающим в вашем госдепартаменте. Старого кобеля не посадить на цепь.

— По сравнению со мной ты щенок! — впервые повысил голос протектор.

О, достало его. Нормально. Есть контакт!

— Не отрицаю. Поэтому у нас с вами эстетический конфликт поколений. В такой атмосфере, — я обвел рукой обстановку кабинета протектора, — отказывается работать мое эстетическое чувство. А если отказывается работать мое эстетическое чувство, то какой с меня вообще работник?

— А автобус водить не отказывается ваше эстетическое чувство, — съехидничал старик.

— Нет, — улыбнулся я как можно шире, — автобус у меня красивый и классный. Люкс! Другого такого нет на всей Новой Земле.

— Поэтому у вас такие дорогие билеты? — постарался меня прищучить вождь.

— Билеты как билеты, — огрызнулся. — Цена соответствует качеству оказанных услуг. Никто пока не жаловался на сервис. Наоборот — отбою от пассажиров нет. К тому же в автобусе я САМ СЕБЕ ХОЗЯИН. И никого пока не эксплуатирую — это так, чтобы предварить ваш следующий вопрос.

Старик покачал головой, не понять — то ли с осуждением, то ли с одобрением.

— И на этой работе я хотя бы один-два раза в неделю вижусь с женой в Береговом, — добавил я аргументов.

— Жаль, что у нас не получилось разговора, — посетовал Аверьянов.

— А вы бы направили мне письменное приглашение, вместо того чтобы посылать своих мордоворотов меня арестовывать, может, разговор бы и получился.

Опять не извиняется. Симптом!

— Мы навели о вас справки за «ленточкой» и нам ответили, что вы очень хороший переговорщик. Жесткий и эффективный. Эта специальность сейчас У НАС очень востребована. Тем более для человека, окончившего по этой специальности бизнес-школу в Кембридже и знающего европейский и американский менталитет. К тому же вы хорошо разбираетесь в экономике и политике. И этот… Гений public relations, — последнюю фразу он подсмотрел у себя в шпаргалке, которую держал в ладони.

— Ну надо же, а как же хваленый «второй шанс» на новую жизнь, обещанный Орденом? Без фиксации прошлой жизни. Без кровавой гебни и жадных чиновников. — Невольно я рассмеялся, а потом запустил пробный шар для разрыва шаблона: — Какова компенсация?

— Две тысячи экю в месяц, — моментально ответил протектор.

— Спасибо. — Я театрально поклонился. — Это просто благотворительность с вашей стороны. Я на автобусе больше зарабатываю без такой головной боли, какую я заимею на вашей работе. Тем более что не каждый день у меня рейс.

— Сколько вы зарабатывали на Старой Земле? — в упор спросил старик.

— Вам официальную или реальную цифру назвать?

— Реальную. — В его голосе послышался металл.

— Четыре тысячи евро в месяц оклад. И бонусы по итогам каждого проекта и итогам года. В прошлом году у меня вышло чуть больше ста тысяч евро. До вычета налогов. Это без левых заработков. Да и год был не лучший.

— Где-то сорок пять тысяч экю за год, — прикинул мой собеседник в уме. — Правильно?

— Примерно так, — согласился я с ним.

— Пять тысяч экю в месяц. Наш месяц. — Он слегка задумался и неожиданно выдал: — Есть мнение, что мы могли бы пойти на такие траты, если ваш талант ЗДЕСЬ окажется столь же эффективным, как нам расписали ТАМ.

— Покупаете?

— Покупаю, — согласился он и добавил ложку дегтя: — Но два месяца испытательного срока с окладом в тысячу экю.

— Должность?

— Для начала — моего референта, — и смотрит на мою реакцию.

Теперь у меня разрыв шаблона. Такие предложения не каждый день делаются человеку «с улицы». Стать референтом у несменяемого небожителя… Долго он, конечно, не протянет, но связей я за это время нагребу — мама не горюй; если, конечно, меня не пристрелят сразу же после того, как этот дедок ласты склеит. На свежие кадры бросается только тот руководитель, у кого старая команда забурела. Да и подвигаться она не захочет, чтобы впустить в свой теплый круг любимого меня. К промывочному тазику на золотоносную жилу госбюджета.

Даже если я и отхожу от государственных дел сразу после смерти Аверьяна, то и тогда все мимо кассы: крупный бизнес в протекторате весь у государства. А мелким я и сейчас занимаюсь успешно. Менять шило на мыло…

Что-то я стал походить на того негра из анекдота, который курит под пальмой окурок сигары…

Видимо, Аверьянов заметил сомнения на моем лице. Совсем я мордой торговать разучился тут. И он добавил весомо:

— А если все получится, как надо… — Тут дедок подпустил самую настоящую мхатовскую паузу.

А я мучительно перебирал варианты, как бы заранее знать это «как надо» и под каким соусом.

— …то и моего специального представителя, — досказал, как печать поставил. — Оклад соответственно вырастет. Работа с бизнесменами и правительствами анклавов севернее Залива. В основном.

— И-и-и? — протянул я в ожидании дополнительных няшек к голому окладу.

— Командировочные, завтраки, обеды, ужины, отели на западном уровне.

— И-и-и?

— Дом в Демидовске в хорошем районе. В рассрочку. Без процентов.

— И-и-и?

— Служебный автомобиль.

— И-и-и?

— Бесплатная медицина.

— И-и-и?

— Хорошая пенсия. На этом все. Кремлевок у нас в снабжении нет. А отпуск у госслужащих и так длинный — весь мокрый сезон, — захихикал Аверьянов, довольный, что хоть тут он меня подколол.

— И моментальная демобилизация моей жены из армии, — выдвинул я свое главное требование.

— Нет, — жестко ответил протектор. — Вот на это я пойти не могу. Закон не позволяет. Каждый гражданин протектората до двадцати семи лет, вне зависимости от половой принадлежности и служебного положения родственников, обязан отслужить год в Русской армии. Это не обсуждается. Это краеугольный камень нашей государственности.

— Значит, мы с вами не сошлись в условиях оплаты моего труда, — развел я руками.

— Почему? — Вот артист — так натурально удивляться…

— Потому как сейчас я вижусь с женой всего два раза в неделю. А на вашей работе, дай бог, я ее увижу раз в месяц. И то не каждый. А так бы она моталась по командировкам вместе со мной. Я был бы ухожен, спокоен и оптимистичен. Согласитесь, это важное качество для переговорщика.

— Жаль, — протянул старик, давая мне понять, что дальше — стена. — Но, как говорил в годы моей молодости великий и мудрый: «Незаменимых людей нет».

— Согласен, незаменимых людей нет, это вы верно подметили. И аспирином виагру можно заменить. Говорят, работает. Кстати, меня отвезут домой или мне самому в горы добираться? — Вот это действительно я обнаглел.

— Отвезут. — Углы губ у протектора обвисли. Глаза сразу так потускнели. — До свидания, кандидат политических наук. Вы разочаровали меня.

Слова «кандидат политических наук» он акцентуировал с некоторым презрением.

— И вам не хворать. А очаровывать вас даже не входило в мои планы.

Не дожидаясь разрешения, я встал и пошел к дверям.

Не обманул старик. «Красные шапочки», которые меня вытряхнули из дому, меня до него же и довезли обратно. Правда, уже классом пожиже по сервису. С одним только водителем, на индийском джипчике. Полном аналоге тому виллисоиду, который я сжег в горах около Портсмута. А забирали-то меня на черном «гелендвагене», разве что без мигалок.

Дома, оставшись один, первым делом влил в себя сто пятьдесят грамм водки. Залпом.

Потому как трясучка по телу откатная такая прошла, что страшно стало не по-детски. Только усилием воли подавил страстное желание побросать все шмотки в автобус и умотать в Одессу впереди собственного визга, на территорию, куда не распространяется феодальная «крыша» этого протектора.

Два фактора меня удержали. «Лапландер», который нельзя бросать тут, — он девочкам принадлежит. И то, что в Московском протекторате тот же геморрой, только вместо одного протектора там куча олигархов. Как тут говорят — купцов. Те же яйца, только в профиль.

Ну их всех на хрен, небожителей. Нервные клетки не восстанавливаются. Я лучше баранку буду крутить.

Новая Земля. Протекторат русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 17 число 10 месяца, пятница, 20:14.

Так и катался я всю эту «осень» межгородом от свидания к свиданию с бойцом Русской армии, по национальности орочанкой, Танечкой Бисянкой, чудом моим с фиалковыми глазами. Только с ней я и оттаиваю по жизни, и то не совсем. Полюбил я ее, разве можно такую фею не любить, да вот только той щенячьей радости, которая была с Наташкой, у меня с ней нет. А жаль.

Сейчас приеду, смотаюсь до КПП. До вечера перекантуюсь, а там и она в увольнение выскочит. И загуляем мы с ней: от произвольной программы до обязательной.

Однако пустой поселок тревожно насторожил. Как вымер. И точно: «Райком закрыт, все ушли…»

Нет Танечки на месте в казарме морской пехоты.

И Дюли нет.

Никого нет. Пустой военный городок, в котором бледными тенями редко шарятся какие-то чмошники.[118]

Но КПП исправно функционировало.

Правда, там поначалу пролетела птица обломинго. Матросы-срочники желторотые встали на амбразуру, и ни в какую.

Кто?

Куда?

Военная тайна!

— Проходи, дядя, а то караул комендачей вызовем.

И автоматом в грудянку тычут. Слава богу, без штыка. И без патронов, как водится, иначе бы комендачами не грозились. Те всегда с боевыми патронами.

На мое счастье, выходил в город знакомый старший мичман Недолужко, у которого я иногда солярку ворованную покупал. Не помногу. Так, двадцать-сорок литров зараз. Все одно экономия вдвое, а курочка по зернышку…

Он оттащил меня в сторону от служивых и шепотом на ухо сообщил:

— Война, брат. Чо теперя будет? Наши на остров Ордена воздухом налетели, и все игрушки им там поломали. А морпехи с кубинцами Дикие острова уплыли захватывать. Кубинцы — так всем табором туда поперли. И жинка твоя там. Все снайпера там. Так что соболезную…

— Не каркай, — оборвал я его. — У кого бы подробности узнать?

— В штабе, мабуть. Тебе кого вызвать?

— Капитан-лейтенанта Кугеля, зам по тылу батальона. Он, наверное, тут остался, логистик.

— А куда вин денется, — хмыкнул мичман и через десять секунд отобрал телефон у притихшего дежурного старшины на КПП.

Кугель приказал меня пропустить в расположение. Знал он меня хорошо, не раз на моем автобусе в ППД катался. И через полчаса мы уже приняли по полбутылки водки в каждое рыло. В его служебном кабинете. Без закуси.

Новости были для меня нерадостные. Мало того что девочки мои попали на самую настоящую войну за освобождение от пиратов Диких островов для кубинцев, так еще обе перевелись в кубинскую армию инструкторами по снайпингу. И где сразу стали офицерами, чего им в русской морской пехоте не видать было бы еще очень и очень долго. Здесь свои инструкторы-снайперы есть. В ассортименте. Волчары еще те.

А у Кугеля жена тоже на войну ушла — начальником передового перевязочного пункта.

— Жор, я когда ее к нам в санчасть устраивал, — пьяненько сокрушался Семен Абрамович, — то думал — место спокойное, теплое. Рабочий день как в гражданской больничке, а зарплата военная, с надбавками за звездочки и за выслугу. И вот на тебе… что тебе, куда тебе, во что тебе!

Мою бутылку мы быстро выпили, и Абрамыч достал из сейфа коньяк. Староземельный. Названия его не помню, но неплохой на вкус.

Мы и его употребили, горько жалуясь друг дружке на нелегкую долю солдатских мужей.

Новая Земля. Протекторат русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 18 число 10 месяца, суббота, 5:31.

Как я доехал до отеля — воспоминания смутные и отрывочные. Но проснулся посередине ночи в гостиничной кровати раздетым. В собственном номере, но без посторонних баб, что совсем нехарактерно. Зато с запертой изнутри дверью.

Похоже, что где-то походя я апгрейдил себе автопилот.

Напился воды и лег дальше спать.

Новая Земля. Протекторат русской армии.

Поселок Береговой.

22 год, 18 число 10 месяца, суббота, 9:14.

Проспавшись без сновидений, первым делом осмотрел автобус. Слава богу, судя по внешнему виду — никого не сбил и ничей угол не своротил. А кенгурятник вещал, что и столбы в поселке все целы.

Вернулся в номер, где в первый раз за всю «осень» включил телевизор. Раньше мне с Таней не до зомбоящика было. И мне как новичку повезло. Сначала была концовка старого фильма «Вам и не снилось», и сразу безо всяких рекламных пауз на экране появилась за полукруглым столом ведущая в студии программы «Время» — красивая статная блондинка, немного полноватая на мой вкус, лет сорока по виду. С «рулем» на голове — прической а-ля Юлия Тимошенко. Она закончила перебирать бумаги и завещала:

— Товарищи! Глава Протектората Русской армии товарищ Аверьянов пришел к нам в студию, чтобы сделать важное заявление.

Камера повернулась на знакомого мне высокого худого старика в полувоенном сером френче-«сталинке». Тяжело опираясь на трость с массивным набалдашником, он прошел за стол и уселся на вращающийся стул.

К нему подбежал молодой парень, быстро надел на лацкан кармана микрофон, проверил звук и исчез.

— Прошу вас, товарищ Аверьянов. — Блондинка повернулась к старику.

Тот коротко прокашлялся и сказал усталым старческим голосом:

— Товарищи! Как вы все уже знаете, в протекторате введено военное положение. Мы были вынуждены применить силу. Сейчас я объясню почему. Из-за непрекращающегося экономического давления со стороны Ордена протекторат уже давно испытывает трудности в развитии экономики, и часто под вымышленными предлогами нам отказывают в завозе из Старого Мира необходимого оборудования. Например, мы уже три года не можем ввезти давно купленные и полученные с завода две первые из шести турбин на нашу ГЭС. Это причиняет огромный ущерб нашей экономике просто потому, что мы ограничены в потреблении электроэнергии и вынуждены откладывать, например, открытие производства алюминия. Хотя месторождения уже разведаны, и наше совместное с Бразилией предприятие в любой момент готово начать добычу и переработку бокситов в глинозем.

Но не это главное, мы ищем в таких случаях обходные пути, заказываем технику через друзей в Техасе, Конфедерации и Евросоюзе. Но главное в том, что Орден начал практически открыто снабжать оружием Имамат и пиратов с Диких островов. Более того, по словам пленных наркоторговцев, только счастливая случайность помешала поставить зенитно-ракетные комплексы «Стингер» в пойму Амазонки. Просто сыграла роль обычная жадность бандитов, решивших кинуть своих подельников и не платить за оружие. В результате столкновения между бандгруппами «Стингеры», к счастью, ушли обратно. Это стало последней каплей, переполнившей чашу нашего терпения.

Мы все взрослые и ответственные люди и понимаем, что могло натворить такое оружие в руках бандитов на границе наших земель. Любой мальчишка знает, что только благодаря полному превосходству в воздухе и тяжелом вооружении на земле мы сдерживаем угрозу полномасштабного нападения со стороны Имамата. К сожалению, у них превосходство в численности мужчин, стоящих под ружьем, поэтому поставки высокоточного современного оружия бандитам смертельно опасны для каждого жителя наших земель. Да и для всего севера Залива, просто Орден этого пока не понял.

Конечно, мы отбились бы. Каждый старик, каждая женщина в наших землях готовы защищать себя и свой дом. Но это стоило бы большой крови. Очень большой. Поэтому руководством протектората и командованием Русской армии было принято решение о проведении точечной операции на острове Нью-Хавен, принадлежащем Ордену. Просто мы должны были дать понять Ордену, что наше терпение иссякло. Что мы более не позволим снабжать оружием и натравливать на нас всяких уродов, готовых насиловать женщин и убивать детей. Сегодня ночью спецчасти егерей частично уничтожили, частично повредили вооружение и авиацию на этом острове. К сожалению, мы не смогли провести операцию без потерь с нашей стороны, но дело в том, что не пролей сейчас наши солдаты свою кровь, то скоро ее пришлось бы лить резервистам, обороняя наши города и поселки. Егеря выполнили свою задачу. Руководство Ордена само вышло на переговоры. Сейчас мои помощники вылетают в Форт-Линкольн, чтобы на нейтральной территории договориться о мире и о невмешательстве Ордена в нашу борьбу с бандитами.

О-о-о!!! Теперь понятно стало, под какой проект в прошлом месяце меня прессовал этот старый маразматик, манипулятор недоделанный. Нет, чтобы пригласить по-культурному и просто попросить по-человечески: «Помоги, Жорик, надо. Родина в опасности». Кто бы отказался? А этот сталинский сокол все по методике «отца народов» — норовит сначала в дерьмо мордой ткнуть, потом возвысить до сталинского ампира своего кабинета, показать, что моя никчемная душонка полностью в его руках. Служи не за совесть, а за страх. Тьфу на него!

А старикан в серой «сталинке» все продолжал ездить по ушам из зомбоящика.

— И еще, товарищи. Поскольку нам пришлось применять силу, наше командование решило одновременно освободить Дикие острова от пиратов. Сейчас кубинские товарищи совместно с егерями и гренадерами при поддержке флота и авиации уничтожают там базы пиратов. Мы решили освободить наши воды от этой мрази! Пусть водные пути в наши земли будут безопасными! Спасибо за внимание, товарищи; сразу по достижении договоренностей с Орденом вас полностью обо всем проинформируют. — Старик встал и, хромая, пошел к выходу.

И вот в эту задницу запихнули мою девочку. С Орденом бодаться? Нашли крайнюю Рембу.

Дальше на экране началось обычное политическое ток-шоу и прочие бла-бла-бла а-ля Малахов на эту же тему. И я выключил телевизор.

Исторические события надо видеть собственными глазами.

Весь день прошатался по Береговому, собирая сплетни про войну на море.

К вечеру сам видел в грузовом порту транспорт с ранеными, которых развозили по санчастям флота, морпехов и егерей.

Говорили, что приходил еще транспорт с убитыми, но тех в рыбном порту выгружали, в холодильник рыбоконсервного завода. Как положено. «Груз 200» подлежит опознанию и идентификации. А морга такого большого тут нет. Не рассчитывали.

Протырился даже в штаб флота. Списки убитых и раненых за прошлые сутки там уже составили. Ни Бисянки, ни Комлевой среди них не было. Ни в русском списке, ни в кубинском.

В поселковом совете бурно обсуждался вопрос о выделении места под воинское кладбище, громко названое «Мемориал „Марсово поле“», но о самих вояках ничего там известно не было.

До сего дня всех погибших военнослужащих Русской армии хоронили в ППД, если было что хоронить. Но руководство протектората неожиданно решило не делать на закрытой территории Арлингтон.[119] Таковой мемориал предложено создать в Береговом. Возможно, с последующим перезахоронением на нем и тех героев, которые лежат на кладбище в ППД. Вот отцы поселка и дебатируют.

Наконец остановился и решил, что хватит мне впустую круги нарезать, пора работать. Поехал к диспетчеру и заявил себя на утро рейсом в Одессу.

Захотелось увидеть кого-либо из своих.

Не мог я в таком состоянии быть один.

Новая Земля. Российская конфедерация.

Город Новая Одесса.

22 год, 21 число 10 месяца, вторник, 9:30.

— Ну мне Бульку, что ли, вызывать, чтобы ты проснулся? Жора, имей же совесть. День на дворе. Завтрак стынет.

— А-а-а, что-о-о? Ну-у-унах!

— Вставай, противный! — вопила Анфиса. — Нажрался как сантехник. Что дальше-то будет?

— Не-э-э, — замычал я и снова упал в объятия Морфея.

Новая Земля. Российская конфедерация. Город Новая Одесса.

22 год, 21 число 10 месяца, вторник, 9:57.

Вас никогда не будили минетом?

Много потеряли.

Новая Земля. Российская конфедерация.

Город Новая Одесса.

22 год, 21 число 10 месяца, вторник, 10:20.

Мы шли по красивому бульвару, засаженному каштанами и выложенному каменной брусчаткой «веером» — старинное, почти забытое современными строителями искусство.

— Это Французский бульвар, — пояснила Иванова, когда мы вышли на него из переулка, в котором помещалась ее мастерская.

Тут она решительно взяла меня под руку. И мы стали похожи на прогуливающуюся влюбленную пару. Если бы меня еще не мучило похмелье, то совсем похоже.

Французский бульвар, что меня удивило, был пешеходной зоной со сплошной стеной маленьких магазинчиков. Напротив, впритык к бульвару, проходила односторонняя дорога, за которой все пространство отдано заборам с редкими воротами в них.

— А это дачи наших купцов на первой линии прибоя с частными пляжами, — кивнула Фиса головой в их сторону.

Прогуливающегося населения было мало. Видно, поэтому на бульваре так поздно открывались лавочки со всякой всячиной, выставлялись поперек движения рекламные стремянки. Посередине движения десяток разнополых художников устанавливали мольберты, к которым пристраивали столики с рисовальными принадлежностями. В основном карандаши, соус и цветные мелки. Одна девушка в берете времен Ренессанса набекрень, лосинах с разноцветными штанинами и топике работала акварелью. Шикарная рыжая ее шевелюра, распущенная по плечам из-под берета, колебалась ласковым бризом. Пока не было заказчиков, она неторопливо выписывала акварелью угол бульвара с переулком, на котором находился весьма живописный дом. По тому, как ее движения при этом были уверенными и отработанными, я понял, что эту композицию она продает каждый день.

Проходя мимо художников, Анфиса с некоторыми из них здоровалась, но, не вступая в беседы, уверенно тащила меня дальше к одной ей известной цели. Этой целью явилось уличное кафе под зонтиками напротив тяжелых железных ворот очередного олигархического поместья. Даже не кафе, а скорее буфет. Сам буфетчик, с колоритными пышными усами сидел на стульчике в дверном проеме деревянного домика, даже не домика — бытовки по размеру.

На веранде всей публики — только два парня кавказской наружности, которые пили что-то безалкогольное, судя по зеленому цвету. Свои американские винтовки они прислонили рядом к ограждению кафешки. Навороченные винтовки со всеми возможными приблудами, о которых другим можно только мечтать. Что свидетельствует только о том, что этим, именно этим перцам некуда девать и время, и деньги.

— А ты говорила, что с длинностволом по городу вроде как ходить нельзя, — спросил я свою спутницу.

— Так это охранники, им можно.

— А что они охраняют?

— Ворота. Те, что через дорогу.

— Засадный полк, значит, — попытался я сконструировать шутку юмора. — Ждут, пока им засадят?

Анфиса фыркнула, и по ее знаку мы уселись за такой знакомый по староземельной Москве белый пластиковый стол, стоящий под тенью, отбрасываемой каштаном. На такие же белые пластиковые стулья. Стул под моей тушкой слегка разъехался ножками. Привычное, я бы сказал, ностальгическое ощущение.

Как чертик из табакерки, у стола нарисовался колоритный тип из домика. Типичный азербайджанец-торгаш средней упитанности.

— Анфиса-джан, тебе сегодня с кексом? — спросил он у моей спутницы вместо приветствия.

И лыбится.

— Нет, сегодня по диете мучное исключается, — ответила Фиса ему, улыбаясь.

Видно это были отголоски какой-то старой шутки, понятной только им. И такие намеки доставляли им взаимное удовольствие.

— А вам, уважаемый, — повернулся он ко мне.

— Мне пива. Литр.

— Какого пива, уважаемый? У Гурбана много пива, и все разное. Есть в бутылках. Есть в бочках. Есть местное, есть с островов, есть немецкое и валлийское…

Он явно наслаждался перечислением того, что у него есть в его маленьком павильончике.

— Холодное пиво есть?

— А как же, уважаемый? Обижаете.

— Тогда неси валлийский эль красный в литровой кружке. И побыстрее. Труба горит.

Анфиса в это же время кого-то вызванивала по мобильнику. И когда буфетчик ушел за нашим заказом, сказала, глядя мне в глаза:

— Их нет.

— Кого?

— Кого, кого… Жор, ты совсем мозги пропил? Вчера же сам просил устроить тебе встречу с Альфией и Булькой.

— Я просил?

— Ты просил.

— Зачем?

— Откуда я знаю, ты не сказал.

— Не помню.

— Меньше пить надо. — Анфиса обиженно от меня отвернулась.

Тут Гурбан принес Фисе маленькую чашечку кофе на блюдечке и узкий стакан с холодной водой. И мне большую кружку эля.

— Угощайтесь, уважаемые. Если что нужно будет, только рукой махните.

И ушел.

Я сделал солидный глоток холодного эля, который пролетел по пищеводу с ощущением, что пью наждак. Но во рту стало мягче и мокрее.

— Так что там с Булькой и Алькой?

— Я же тебе вчера все рассказала.

— Не помню.

— Алкаш.

Мы замолчали и пили свои напитки. Я — большими глотками. Анфиса — микроскопическими, явно наслаждаясь этим процессом.

Парни с другой стороны веранды стали говорить громче.

— Заткнись, малек. Ты еще баб не имел, а туда же… — Это старший.

— Я баба не имел? — горячился младший. — Я два баба имел. Вот!

И гордо вскинул подбородок. Говорили они между собой по-русски. Старший — чисто, младший — с акцентом.

— Уй-ти, уй-ти, уй-ти-ти. Всего-то? Врешь небось.

— Я четыре баба имел!

— Гигант, маленький гигант маленького секса. Когда только успел, — насмехался над ним старший.

Младший набычился и, повысив голос, почти крикнул:

— А ты… а ты… а я… Знаешь, сколько я баба имел? Крупа мелький знаешь?

Старший покровительственно кивнул.

— Полмешка сношал!!! — вскричал младший, торжествуя.

На этот крик из домика высунулся Гурбан и что-то резко сказал на незнакомом мне языке. И младший заткнулся, тихо шипя на старшего и призывая того также к тишине.

Явно в этой охране главный бабуин — Гурбан, а мальчики — для отвлечения внимания от его большого уха. Народ приходит, садится. Кушает-пьет. Сплетни перетирает. А Гурбан их сортирует и хозяину передает. Ловко придумано.

— Что-нибудь еще, уважаемый? Анфиса-джан с утра почти ничего не ест, а вам-то можно. Вам фигуру не блюсти. — Буфетчик задорно мне подмигнул.

— Шашлык есть? — В животе действительно заурчало, пиво все же желчегонное средство.

— Есть, — улыбнулся тот, — только из рыбы. На вкус как белуга из Каспия. Будете?

— Давай. И лучок мелко настругай. И соус томатный.

— Все будет, уважаемый. В лучшем виде. — И напоследок грозно зыркнув на охранников, скрылся в домике.

— Так что ты хотел узнать про наших сладких сестричек? — Фиса наконец-то соизволила опустить себя на мой уровень.

— Не здесь и не сейчас, — тихо шепнул я и уже громко спросил: — А чьи это ворота?

— Тофика Менташева. Он топливо оптом продает по всей Северной дороге. И по Южной тоже, но в розницу по фермерам. Только оттуда его американцы из Зиона вытесняют. С фортов-заправок уже выбили. У Тофика тут за городом большая автобаза: трех- и пятитонные цистерны на вездеходах. А Булька с Алькой у него в содержанках на длинном контракте.

— И давно он топливо возит?

— Считай сразу, как только нефть нашли. И в Одессе «самовар» поставили братки. Потом «самовар» прикрыл Коршунов. Но Тофик с ним смог договориться, и с НПЗ в ПРА — те розницы не любят, им бы все крупным оптом торговать.

Я снова глянул на поместье, но из-за забора была видна только черепичная крыша дома. И забор сложен из дикого камня «хазарской елочкой». «Как в талышском селе», — подумалось неожиданно. Я тихо спросил Анфису:

— Он точно азербайджанец?

— Нет, талыш, — так же тихо ответила Иванова, подтвердив мою догадку.

Тут мне шашлык принесли, обжаренный до золотистой корочки. Из больших кусков рыбы с крупными волокнами. Жидкую аджику, лук и лаваш.

Вкусно.

Ел я эту рыбу и с трудом вспоминал вчерашнее. Как вечером ввалился в Анфисину мастерскую — тесную каморку, где места хватало только на ее ножной «зингер», магазинную вешалку и прилавок из узкой доски — двоим посетителям перед ним не разойтись. И стенка над швейной машинкой вся в больших шпульках цветных ниток.

А в задних помещениях кухонька, туалет с душем и спаленка. Все.

Как я Иванову нашел? Очень просто. Все девчата просили им писать до востребования, таежницы — на полевую почту, а вот Анфиса прислала точный адрес.

— У-у-у, как все запущено, — покачал я головой, открывая сетчатую дверь с улицы. — Так ты скоро себе глаза сломаешь. Где новые найдешь?

— Жорик! — закричала обернувшаяся от машинки Анфиса, ловко запрыгнула на прилавок и повисла на мне. — Жорик, приехал. — И поцелуйный обряд во весь рост.

Даже сказать в ответ минут пять ничего не мог.

Анфиса моментом закрыла свое предприятие для посетителей и потащила меня на кухню — кормить.

Я сходил в автобус и принес корзинку со снедью, водкой и вином, которую приготовил еще в Береговом.

И мы устроили пир, очень напоминавший мне посиделки моего студенческого времени.

Помню, как жаловался на свою несчастную жизнь. На смерть Наташки. На то, что Бисянку забрали на войну. Про то, что нельзя так высшим силам издеваться над человеком.

Напился я неожиданно быстро. До беспамятства. Раньше такого за мной не замечалось. Тревожный симптом.

— Теперь куда? — спросил я, вытирая жирные губы салфеткой.

— Теперь — просто гулять по городу, — предложила Анфиса. — Ты же Одессы еще не видел?

— Согласен, — ответил я; все равно делать было нечего.

Новая Земля. Российская конфедерация.

Город Новая Одесса.

22 год, 21 число 10 месяца, вторник, 15:11.

Обедали на Дерибасовской, в хорошем ресторане «Два Карла». Под сплетни окружающих, что городской совет собирается построить копию знаменитой Потемкинской лестницы и установить статую Дюка — герцога де Ришелье. Тоже копию староземельного. Ибо без этих достопримечательностей Одесса — не Одесса, а одно название.

Анфиса же печаловалась, что она все это время бьется как рыба об лед, но вырваться из копеечного ремонта одежды никак не может.

— Жаловаться грех, концы с концами я свожу, — рассказывала Иванова мне про свою жизнь, — но вот расшириться нет никакой возможности. Даже в одиночку выйти в верхний ценовой сегмент не получается никак. Богатые фифочки предпочитают выписывать себе наряды со Старой Земли. Так и придется мне до конца жизни корпеть над «зингером», а ведь я даже оверлок себе купить не могу — все денег не хватает. Жора, ты не поверишь, но у меня даже на мужиков времени совсем нет. Работа и работа. Хорошо хоть ты приехал. Это для меня как праздник.

— А разноцветные лосины для художницы на бульваре — твоя работа?

— Моя, — смеется, — но я это не придумывала. Она сама пришла и попросила такую готику ей сострочить. Оригиналка. Но таких тут мало.

— Пора тебе перебираться на Дерибасовскую, ближе к собору, и начать с подвенечных платьев, — выдал я идею.

— Подвенечных? — переспросила Анфиса, и тут же вкурила тему. — А и точно. Нет тут пока такого салона. В черт-те чем венчаются. Сама видела.

— Вот тебе и рекламный слоган: «Счастливое платье от Анфисы».

— Скажешь тоже, — засмеялась девушка.

— Только «Анфиса» — не совсем рекламное слово… — протянул я.

— Чем это тебе мое имя не нравится? — Девушка приготовилась обидеться.

— Погоди… — перебил я ее, — найминг не терпит суеты. Есть на Старой Земле всем известная английская фирма женской одежды «Tessa». В подсознании это у баб осталось обязательно. Как тебе будет фирменное название твоих изделий — «Fissa», а?

Мы уже отобедали и сидели курили в скверике около собора.

— А что, — откликнулась Иванова после некоторого раздумья, — мне нравится. Коротко, и запоминается легко.

— Тогда пошли домой писать бизнес-план.

— Чего?

— Бизнес-план нашего совместного предприятия. Товарищества на вере. Под названием «Fissa». Эксклюзивная одежда Новой Земли.

— А почему товарищества на вере?

— Мы с тобой товарищи, и я тебе верю. И денег дам недостающих. На дело.

Новая Земля. Трасса город Новая Одесса — поселок Береговой.

22 год, 24 число 10 месяца, пятница, 17:35.

Маршрут Одесса — Береговой оказался прибыльным. В оба конца автобус был набит битком. Даже на ступеньках посидеть просились. Но это уже был бы не «люкс», а «скотовоз».

Уезжал я из Одессы председателем совета директоров зарегистрированной фирмы модной одежды «Fissa». Сама Анфиса была в этом предприятии исполнительным директором и основной рабочей силой. Пока.

На меня кроме инвестиций скинули еще и рекламу.

Мы сняли в переулке с Дерибасовской улицей просторное светлое помещение в два этажа. На первом этаже приемная, примерочная и мастерская. На втором — приличная студия для проживания самой Анфисы.

Ее мастерскую по ремонту одежды на Французском бульваре решили не закрывать, а просто нанять туда портниху из приезжих. Все какой-никакой доход капает.

По ходу купили вожделенный Ивановой оверлок и японскую швейную машинку с возможностью вышивки. Договорились с артелью строителей о косметическом ремонте ателье на Дерибасовской. Там должно быть пафосно и модно!

Весь вечер с увлечением рисовали модели подвенечных платьев. И составляли списки необходимых покупок: тканей, гаруса, фурнитуры и прочего. Все по мелочи, а набегает — мама не горюй.

Авантюра, скажете?

Авантюра.

Но я верю в Анфису. Она свой второй шанс использует на все сто, в отличие от Альфии с Булькой, которые пошли по старой наклонной дорожке — путанить. Правда, им и тут повезло: бензиновый олигарх так ими впечатлился, что даже эксклюзивный контракт заключил с ними на эскорт-услуги, пока на год. Но живут они уже семьей, как сказала Анфиса. В гарем там еще старая жена Менташева входит, все обязанности которой остались только в обмывании ног супруга по возвращении его домой. И эту свою привилегию законной жены она никому без боя не отдаст.

Увидеться с татарочками мне в этот раз не удалось: они с нанимателем уехали в Москву.

Ну вот и Береговой.

Все ликуют, полпоселка ходят пьяными. Обнимаются, целуются, как на Пасху.

Салют.

Фейерверки.

Наши заняли Дикие острова.

Россия приросла Кубой, которая вся перебирается на архипелаг. И теперь там автономная Кубинская республика под протекторатом Русской армии.

И вся кубинская армия там.

И мои девочки.

Осталось только письмо написать. Поздравить.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

22 год, 13 число 11 месяца, вторник, 12:00.

Вот и сезон дождей пришел, а Танечка так и осталась на островах.

Температура окружающей среды упала до пятнадцати градусов по Цельсию. Соседи говорят, что и до десяти тут временами опускается. Ниже не помнят.

Небо обложило тяжелыми серыми облаками. Но пока только время от времени моросит. Польет немного позже, но как из ведра. По крайней мере меня так предупреждали.

И одуряющий запах окружающей богатой флоры. Просто пьянит в напоенном водой воздухе.

В крытом дворе мерный стук тяжелых капель по крыше в сон клонит.

Телевизор с видаком я так и не собрался купить, зато пришла большая посылка от Линдеров с книгами, которые я выбрал по каталогу. Буду время убивать как в старину, книгочеем.

А то вот наберусь наглости и опишу наши приключения на Новой Земле. Путевые заметки с перестрелками. Будет первый новоземельный художественный роман. Остросюжетный. Я и название ему уже придумал — «Путанабус».

Только псевдоним себе подберу покрасивше. Мне тут еще жить среди людей.

А пока можно по …нацатому разу перечитать Танюшины письма. Больше их до конца мокрого сезона не будет.

У Фисы дела пошли в гору. Она уже стала модной в Одессе портнихой. Даже из Москвы к ней пафосные дамы приезжают пошить себе что-то эксклюзивное. А подвенечные платья пошли просто на поток. За месяц клиенты записываются.

На ремонт одежды в старой мастерской наняли новопоселенку. И в основное ателье — швею. Теперь Анфиса только кутюрье, по совместительству — закройщик. Ну и директор тоже.

А автобус украсился еще одной рекламной доской на верхнем багажнике: «FISSA. Эксклюзивная одежда Нового Мира». Я даже специально пару раз в Москву заезжал — эту рекламу показать. Но мне этот город совсем не понравился. Отвык я уже от ментов на каждом шагу.

Беда пришла, откуда ее не ждали. Анфиса написала, что от Ингеборге удрал Вилкас, с любовником, попутно украв всю кассу предприятия, что-то больше девяти тысяч экю. Банк Ордена ей дал, конечно, денег на оборотные средства, но уже на условиях, засасывающих в долги.

Поехал в Демидовск и на сообщенный Анфисой в письме адрес в Паланге перевел по телеграфу десять тысяч экю. С припиской: «Отдашь, когда сможешь».

Это был последний мой выезд из дому перед сезоном дождей.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 3 число 1 месяца, суббота, 15:00.

Новый год отмечали всем поселком. Весело. С искусственной пластиковой елкой и самодельными игрушками на ней.

Нажрались все «в оливье».

Только сосед-врач дольше всех держался «на последних», покусывая давно потухшую сигару.

Жена врача на его же глазах меня там очень грязно домогалась, но, к счастью, у нее ничего не получилось. Я вырубился раньше.

Потом я два дня с похмелья страдал. И все прикидывал: а вдруг врач обиделся именно на то, что я его женой побрезговал?

На мокрый сезон автобусные покатушки кончились, но я нашел себе новый заработок. Точнее, сосед-художник во время новогодней пьянки, узнав, что я выпускник Третьяковки,[120] подкинул халтурку на реставрацию городских вывесок — все же я ему коллега так сказать, а потом и в долю взял — новые вывески изготовлять с глубокой резьбой по дереву, в чем я с отрочества большой любитель и дока. В месяц где-то полторы-две штуки экю выходит. Демидовск — город большой.

Краски. Лаки. Шпатлевки. Крытый двор тут прямо в кассу вписался.

Целый штабель вывесок на реставрацию во дворе лежит. За мокрый сезон все сделаю.

На будущее шоферить бросать буду. Нашел уже покупателя на автобус. Дает один москвич, точнее, московский отдел МВД за мой «путанабус» аж 110 тысяч экю. Весь отдел возить с комфортом. Разок прокатился этот «полкан» на мне от Одессы до Москвы и загорелся. Готов забрать машину, сразу как дожди кончатся. Надо продавать, пока такие бабки дают. Любая машина только дешевеет со временем.

Для местных покатушек я себе скутер купил, типа моторикши. Все равно тут на скоростях гонять негде. Не те дороги пока.

Жизнь потихоньку налаживается, хоть и без любимой женщины. Была у меня в руках целая чертова дюжина красоток, а вот поди ж ты — ни одной вокруг. Последняя — и та от меня на войну сбежала. Пришла от нее пара писем, и как шкуру занесла.

Анфиса скорее партнер, во всех смыслах. Да и живет она далече. По дождю не добраться, даже если захотеть.

Булька с Альфией перед самым мокрым сезоном в гости приезжали, вместе со своим толстым Тофиком. Подогнали мне заказ на раскраску цистерн. Сразу после сезона дождей. Одну притащили с собой — полдвора заняла. Их Тофик решил, что пора уже избавляться от камуфляжа. Лучше охраны прибавить, но чтоб его фирму «НафТо» все вокруг запомнили. А то уже конкуренты появились. Гоняют американскую соляру. С Южной дороги его уже серьезно потеснили.

Еще колледж местный попросил прочитать цикл лекций о рекламе и промышленном дизайне. Не бесплатно, что грело.

Даже с наценкой за ученую степень. Тем более что колледж этот на мокрый сезон перебрался буквально под бок: в полутора километрах их лесной лагерь стоит. И дорога до них каменистая, «лапландер» и в ливень проходит.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 34 число 2 месяца, среда, 25:30.

Мокрый сезон на Новой Земле — это не только скука, растянутая на 120 дней. Это еще и хвори.

В середине месяца заболел я непонятно чем. Лихорадкой меня било и корежило с высокой температурой в полный расколбас. Всю автобусную аптечку подъел — больше никаких лекарств не было в доме. И помочь некому. Все по домам сидят и связи никакой, кроме как ножками дотопать, а на это сил нет. Целый врач в соседях, а вот доберись до него…

Но вроде выкарабкался, хотя слабость была неимоверной. Еле-еле по дому ползал на карачках и исключительно на волевых. Жрать просто заставлял себя. Если бы не запасы, сделанные заранее на весь сезон дождей, то, вероятно, и с голоду бы коньки отбросил раньше, чем выздоровел.

И глюки приходили ко мне часто и самые разные, но не отложились они в памяти, разве что самые яркие.

Первым пришел ко мне белый медведь.

Пощупал холодной лапой мой лоб и заключил красивым баритоном:

— Стыдно, батенька, на пустом месте такой жар хватать. Чай, не зима же у нас снежная. Тропики голимые.

Смешал себе безалкогольный «мохито», употребив на это последний мой запас свежей мяты из холодильника. Чайку мне заварил с местным сушеным аналогом лимонника.

Затем сел на маленькую табуреточку около моей кровати и стал разглагольствовать, отрываясь только на глоток коктейля со льдом:

— Кто ж под дождиком бегает без специального костюма из непромокаемой пленки? Тут в предгорьях еще и ветер бывает. Беречь себя надо — не мальчик уже. И вообще, без бабы этот дом стал похож на казарму. Оружия везде понавешал. А на хрена? Ты что, такой уж фанат стрелялок? Охотник? Вояка? Нет же. Просто выпендрежник.

— Ты откуда такой красивый взялся? — прохрипел я в ответ.

— Вы туда еще долго не доберетесь, — ответил медведь. — У тебя курить есть?

— Там, в ящике стола.

Медведь вытащил из стола пачку «Конкисты» с финской зажигалкой и посетовал:

— Надо же, какую вы тут дрянь курите…

— Не нравится — не кури, — сказал я ему.

— И не буду, — ответил медведь, спрятав обратно сигареты в стол. — А вот такую зажигалку я где-то уже видел. Ты пей чаек-то, пока он не остыл. Хотя это мало поможет. Экстрасенса тебе попробую найти. Не то подохнешь, Таня плакать будет. А девочку жалко. Хорошая она. Ну, бывай, выздоравливай.

Поставил на стол пустой стакан с остатками мяты и ушел.

Так же, как и пришел.

В ниоткуда.

Потом Наташка являлась с претензией, что я Таню на войну отправил, хотя должен был ее около себя всеми силами держать и не пускать. На край — самому вместо нее в бой идти. «Или ты не мужик?» — строго спрашивала.

Попутно за памятник благодарила — понравился он ей.

Сказала, что епископ Игнацио ей тоже нравится — старичок часто на каменной лавочке рядом с ней сидит, что-то рассказывает ей по-испански. Она не понимает, но звуки голоса святого отца ее успокаивают.

И была Наташка свеженькая и блажная такая, как в тот единственный наш романтический вечер в Портсмуте.

Только прозрачная вся насквозь. От малейшего дуновения колыхалась.

Проснулся я тогда весь в слезах и тоске. Хотелось напиться вдрызг до беспамятства, а из-за этой проклятой температуры высокой даже водки не накатишь. Вредно. Температура еще больше поднимется. Раньше надо было пить, пока температуры не было.

Проревел почти сутки белухой. Так себя жалко было. И понял я тогда, что, оплакивая ушедших близких, мы не по ним скорбим, а себя сирых жалеем.

Потом приходил ко мне маршал Буденный со Звездами Героя на больничной пижаме горчичного цвета и с гармошкой под мышкой.

Играл мне на этой тальянке, звеня колокольцами, и пел хорошо поставленным голосом песню о самом себе:

По степи зноем опале-о-онной Всю ночь в побитом ковыле Семен Михайлович Буде-о-онный Скакал на серой кобыле. Он был во кожаной тужу-у-урке, Он был во плисовых штанах, Он пел народну песню «Му-у-урку», Пел со слезою на усах. И в месте том, где эта Му-у-урка Уже убитая была, Была мокра его тужу-у-урка, Навзрыд рыдала кобыла.

Вот совсем не знаю почему, но мне как-то решительно захотелось перед этим пожилым сильно усатым человеком моментально вскочить и встать по стойке смирно. За невозможностью принять вертикальное положение я вытянулся вдоль койки и бодро доложил:

— Товарищ Маршал Советского Союза, ваше приказание выполнено.

Буденный перестал терзать гармонь и дернул себя за кончик знаменитого уса.

— Какое приказание? Я ничего не приказывал. Тем более от чьего-то имени.

— Так я ничего и не сделал, — выпалил я одним дыхом.

Семен Михайлович посмотрел на меня с интересом и как-то искоса, потом заявил, что мне пить не полезно при такой лихоманке, а он вот выпьет непременно.

И выпил, кстати, с большим видимым удовольствием, отставляя мизинчик в сторону от стакана, из которого медведь до него «мохито» тянул.

И крякнул вкусно, вместо закуси расправив усы.

— Товарищ маршал, а почему вас в тридцать седьмом не расстреляли? — задал я наглый вопрос.

Он же глюк. Почему не задать волнующий вопрос привидению? Привидения вроде как врать не умеют.

— Хе… — Маршал, усмехнувшись, снова поправил свои шикарные усы мизинцем. — Хотели шлепнуть. Очень хотели. Целых два грузовика от Николки-пидораса прикатило на дачу меня брать под микитки.

— От кого? — переспросил я.

— От Ежова, — пояснил Семен Михайлович. — Неужто забыли уже про этого упыря?

— У нас на должности главного упыря Лаврентий Берия числится.

— Да какой он упырь, Лаврушка-то? Он чиновник, руководитель; как вы теперь выражаетесь — менеджер. Партия сказала — он выполнил, ровно на столько, на сколько приказали. Невозможное делал возможным. А Николка — тот с душой зверствовал, с чувством. Оттого, небось, и спился. Не то что до него Гершель работал — с холодным расчетом. Мыл он руки или нет, я не знаю, но голова у него всегда холодная была.

— Приехали чекисты на вашу дачу — и что дальше? — Нетерпение мое было сильнее озноба.

Когда я еще такое услышу, да еще из первых уст.

— А ты не перебивай старших. Молод еще.

Пожевал маршал усами, а глазами в себя впал, вспоминая тихим голосом:

— Высыпали они из кузовов и давай кричать в рупор, чтобы я добровольно сдался и разоружился перед партией.

— А вы?

— А что я? У меня на даче кроме наградного маузера с «Красным Знаменем» на ручке, еще пара пулеметов с гражданской заныканы. «Льюис»[121] английский и кольт американский.[122] И патронов к ним «родных» дохрена. Решил я: не дамся. Загнал всех своих в подпол, а сам с адъютантом как полили в два ствола, так чекисты сразу на жидкий стул сели. Залегли, и не шкнут. Сцыкотно им воевать-то. Не привыкшие они к этому. А как мы гранату кинули, так они вообще за деревья попрятались. Так два часа в позиционную войну и играли. Они шевельнутся — мы очередь. Они лежат, мы магазины с лентами набиваем заранее. Потом Коба позвонил. Сказал, чтобы я не нервничал, никто меня трогать не будет. И, правда, смотрю в окно: погрузились опричнички в свой транспорт и умотали. Но, говорит, пулеметы, все же сдай. Фу, мля, за это надо выпить. Труханул я тогда, как на духу говорю, в сабельной рубке так не трухал. А у меня все же пять Георгиевских крестов за храбрость в бою.

— Как пять? — не понял я и тут же уточнил: — Полный бант — это четыре креста.

— Тут такое дело было, понимаешь, перед тем как нас на Кавказский фронт перебросили… В общем, дал я в морду вахмистру, чтобы он руки свои не распускал. И меня за это под суд. Расстрел грозил, но заменили лишением Георгиевского креста. Первого моего. А потом я еще четыре заработал. Вот как оно по жизни бывает. — Маршал выдохнул и красиво сцедил стакан водки, занюхав его «мануфактуркой».

— А дальше что было? Ну со Сталиным?

— А вот дальше — военная тайна. А у тебя, паря, допуска нет, — смеется. — Лошадку я свою до ума доводил, которую потом «буденновской породой» назвали, хотя справедливее было бы ее казачьей породой назвать. От политики и большой власти отошел я до самой войны, но и не трогал меня никто. Даже сучонок Клим, который свою подпись на мой арест поставил. Тогда ведь как было: без подписи наркома никого и арестовать не могли из его ведомства. А рабочего, коли трудовой коллектив его на поруки взял, тоже отпускали.

— А потом?

Маршал помолчал и ответил грустным голосом:

— А потом колебался я синхронно с линией партии.

— А вот говорят, у вас в Первой Конной армии Бабель был?

— Хорошая бабель была, — кивнул маршал и игриво улыбнулся. — Но не о том сейчас речь. Не с тех яиц началась Троянская война.

Потрогал маршал мой лоб холодной рукой. И сказал уже тоном заботливой сиделки:

— Ну вот жар твой на снижение пошел. Что и требовалось…

— Больной перед смертью потел? — припомнил я старый анекдот. — Потел, отвечают. Очень хорошо!

А маршал, совсем не посмеявшись, снова растянул меха гармошки, позвякивая колокольцами.

Платок тонет и не тонет Потихонечку плывет. Милый любит и не любит Только времечко ведет. Ах, Самара городок…[123]

И исчез, не допев.

Вот хотите — верьте, хотите — нет, а бутылка водки из морозилки тоже исчезла. Правда, это я уже потом обнаружил.

Но подлечил он меня, призрак-экстрасенс. С этого времени я потихонечку на поправку пошел.

И последний такой сон-явь я очень хорошо запомнил. Был он как те глюки, что посещали меня под охедином в сефардском госпитале Виго — реальнее самой реальности в ощущениях.

Ехал я куда-то в поезде, ночью. Плацкарте голимом, советском, на ощупь сальном. На боковой сидушке. И был я в зеленой курсантской форме с черными погонами. В «парадке» с галстуком, что характерно.

Напротив меня сидел небритый мужик с суховатым лицом, в потертом пиджаке. Синяя шерстяная сорочка с красной искрой расстегнута на три пуговицы.

Между нами на столике практически выпитая бутылка «Сибирской» водки со штампом вагона-ресторана на этикетке и нехитрая закусь из той породы, «чтоб была» для порядка. Без закуски пьют только алкоголики.

В окнах ничего не было видать. Темень и темень.

Вагон тревожно спал, покачиваясь.

Полумрак от дежурных лампочек.

И мерный перестук колес на рельсовых стыках.

— Вот ты учишься — так учись, — втирает мне этот мужик. — Мне учиться не дали. В Суворовское училище в конце войны разнарядка на меня пришла из военкомата, но не пустила родня. У меня отец — Герой Советского Союза, пал смертью храбрых при форсировании реки Днепр. И мне, как сыну Героя, пенсию хорошую платили. Вся семья с той пенсии кормилась. Хоть Алтай и благодатный край, а после войны и в нем было очень голодно. А в шестнадцать лет посадили меня на комбайн. Помощником. Так моя задница к этому комбайну на всю жизнь и приросла. А я учиться хотел. Шибко хотел. Не срослось. Не было бы этой долбаной пенсии за отца, может быть, и выучился. Так что учись, пока дают. И за себя и за меня учись…

Проснулся я после этого сна совсем здоровым. Только очень слабым. Но стамеску с киянкой руки держали.

Работать надо.

Учиться я давно выучился и за себя, и за того парня.

А через неделю я и «лапландер» за ворота смог выкатить. Ученикам в лесном колледже промдизайн читать. Я там только почасовик, и бюллетень мне никто оплачивать не собирался.

Новая Земля, Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 10 число 3 месяца, понедельник, 18:30.

Огляделся я в кабинете и сказал, что это хорошо. Можно убирать инструменты.

Одна стена была покрыта тонким ковром из венгерской синтетики, на котором я развесил свою коллекцию блескучих никелированных пистолетов вокруг трофейного бебута. Все, что насобирал за это время.

По краям ковра два ругеровских карабина повесил, а вот пулеметы в кладовку убрал.

Под ковром разместил низкий, но длинный самодельный комод (сам сделал!), в котором держал патроны и принадлежности для ухода за оружием.

Остальные стены, что не были отданы под книжные полки, украшали фотографии из «Календаря Зорана» с автографами моих девчат. В красивых рамах, которые сам смастерил из покупного багета.

Рама фотографии Наташи Синевич была по углам затянута черным крепом.

Надо будет мне на годовщину на ее могилку в Виго съездить. Помянуть по-нашему. Местные-то не умеют.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 14 число 4 месяца, пятница, 15:30.

Прикатил домой после лекций в колледже — после дождей я сразу пересел на трехколесный скутер типа моторикши. А что — удобно, дешево, почти везде проходимо и топлива мало кушает. Сколько мне одному того груза везти надо? Слезы.

А что до безопасности, так в наших пригородах серьезное зверье уже давно повыбили. А местный горный лев давно решил с человеком не связываться, шибко умная зверюга. И о бандитах давно уже ничего не слыхали. Обходят они протекторат Русской армии по широкой дуге. Во избежание. Только чичи время от времени на юге шевелятся. Но это от нас далеко. И егеря свой хлеб там недаром едят.

Но автомат я с собой постоянно вожу, на всякий пожарный.

Как и «маузер».

Так вот, прикатив домой, неожиданно для себя обнаружил на внешнем крыльце Дюлекан Комлеву. Одетая в незнакомую мне униформу, она в обнимку со своей длинной «арисакой» кемарила по-солдатски, сидя на большом фанерном чемодане, закутанная в хлопковую куртку. Все же еще свежо у нас в предгорьях после мокрого сезона.

Рядом с ней стояла детская коляска на больших деревянных колесах, симпатичная такая — плетеная из ротанга и окрашенная в несколько цветов. Явная самоделка. И пара вещевых мешков под ногами вместе с длинной оружейной сумкой.

Я обрадовался. Все же после нашего прошлогоднего вояжа все «звезды путанабуса» для меня — родные люди. Родня новоземельная. Ближе них никого-то на ЭТОМ свете и нет.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 14 число 4 месяца, пятница, 17:30.

Сервировка стола в кабинете, наскоро мной собранная, уже успешно порушена. Только один стакан, наполовину наполненный темным ромом, сиротливо стоял под коркой серого хлеба нетронутым.

Большая фотография Тани из «Календаря Зорана» за ним, прислоненная к стене, по углам рамы затянута черным крепом.

Я второй раз за год осиротел на этой Новой Земле.

Земля утрат.

Нет больше Тани Бисянки. Эльфийки с фиолетовыми глазами из зачарованного леса.

— Дочку Таня родила в мокрый сезон, четырнадцатого числа второго месяца двадцать третьего года, — рассказывала слегка прихмелевшая Дюля. — Восемьдесят дней назад. Ровно. А как только устаканилось с дождями, она в отставку подала. Приняли, хотя долго уговаривали остаться в инструкторах. Карьеру обещали. Но в итоге засчитали ей полностью службу за год. День за три — боевых. Остальные — день за два, в том числе и декретный отпуск. Получилось даже больше календарного года. Этого — новоземельного. А я просто отпуск взяла. И мы поехали к тебе, надеялись, что не выгонишь.

— Ты чё несешь, Дюль, окстись! — возмутился я в лучших чувствах. — Чтобы я вас выгнал?

— Кто тебя знает? Может, пока мы воевали, ты тут себе порядочную нашел? И вдруг на пороге — девка приблудная с дитем в подоле. Впрочем, проехали уже. Налей.

Я плеснул в стаканы на палец. Коричневого кубинского рома, который Дюлекан привезла с островов.

Моя бутылка «Новомосковской», едва вынутая, была ею засунута обратно в морозилку. А в руках у нее оказалась квадратная литровая бутылка с этим пойлом.

— Это Таня для тебя, козла, тащила. Порадовать хотела, — причитала Дюля, привычно вынимая пробку из бутылки. — Все же это первый ром с Кубы. Новой Кубы. А Таня так и не смогла стать кубинкой, в отличие от меня. Для нее ром — экзотика. Она вообще там как монашка жила. Вот скажи мне как на духу: за что тебя так любить?

— Как это случилось? Где ее похоронили?

— Похоронили ее по-русски в Береговом на военном кладбище с воинскими почестями. На кубинских мостках. Все же Бисянка — лейтенант нашей армии. Я не дала этим полосатым выкинуть ее в море по их дурной традиции. Мы уже практически прошли архипелаг. Так, несколько мелких островков оставалось по правому борту. Уже, считай, прямая трасса до Берегового. Кто бы мог подумать, что какая-то гнида там еще скрывается. Из пулемета нас обстреляли. С берега. Таня нагнулась, чтобы Маришанечку собой прикрыть — тут ей в висок пуля и прилетела. Сразу наповал. Не нагибалась бы — так бы мимо и прошла между ней и дочкой. Судьба! Никуда от нее не уйдешь. Судьбы и боги боятся. Отомстили ей, гады, за полсотни своих подельников.

— Сколько? — удивился я.

— Если точно считать, то ее личный счет — пятьдесят шесть жмуров. На прикладе увидишь. Каждый жмур — маленький серебряный гвоздик.

— Прям как у ее деда, — вырвалось у меня.

Дюлекан выпила, поставила стакан со стуком на столешницу, потом развязала горловину второго сидора и вывалила на стол несколько небольших свертков.

— Это документы на Таню и Маришаню, чтоб пенсию дочке оформить по гибели кормильца и вообще легализовать ее тут у вас в орденской бюрократии.

— Что я — дочку не прокормлю?! — возмутилась моя самость.

— Прокормишь, Жорик, я в этом теперь не сомневаюсь, — согласилась Дюлекан, но моментально выдала новое возражение: — Но пенсия дочери за погибшего офицера нашей армии на Кубе — святое. Не обижай всех нас отказом.

Развернула второй сверток и высыпала на стол несколько тяжелых знаков на винтах.

— Это Танины награды.

Дюля ласково перевернула знаки и выложила их в ряд.

— Ее кубинские награды, — уточнила она. — Боевой орден Камило Сьенфуэгоса и почетный знак снайпера, упокоившего полсотни врагов. — Она повертела в руках знак — позолоченные скрещенные в горизонтальной плоскости винтовки, в центре которых небольшой медальон с цифрами «50». — И медаль за освобождение Диких островов. Это тебе на хранение в семью.

— И у тебя такие награды есть?

— Есть, — ответила гордо. — Орден Че Гевары.

— А что не носишь? — спросил я.

Дюля усмехнулась застенчиво, отвела глаза, а потом выдала:

— Сиську трет винтом.

Кинула на стол еще толстую пачку фотографий, сказав устало:

— Потом посмотришь. Я не смогу. Я плакать буду. Налей еще. Наташку заодно помянем.

Выпили, по старой русской традиции, не чокаясь.

— Там еще в оружейной сумке, — припомнила Дюлекан, — ее «светка» с оптическим прицелом, наган, наградная «беретта» и почти десяток разных никелированных револьверов. Для твоей коллекции, между прочим, Таня это блескучее барахло собирала из трофеев. Старалась. У других выменивала.

Последнюю фразу Дюля сказала как бы с осуждением, кивнув на стену, где эта коллекция была у меня развешана.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 14 число 4 месяца, пятница, 21:20.

— И запомни, Жорик, ты был единственным мужчиной в короткой жизни Бисянки. Как она тебя любила! Как любила! Аж завидки брали. Ну не стоит ни один мужик такой любви. Как увидела она тебя на конкурсном отборе, еще там, в Старой Москве, так и пропала. А ты слепой дурень был. Чурка безглазая. — Дюля смахнула слезу мизинцем. — Я из-за этой зависти к Танькиной любви и с Доннерманом спуталась. Вам назло. А, ладно… Дело прошлое.

— Что ж она тогда сачковала гаремную очередь? Раз так меня любила, — выдал я давно интересовавший меня вопрос.

— Совсем тупой, да? Да делить она тебя ни с кем не хотела. — И через паузу: — Что сидишь как засватанный? Наливай.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 15 число 4 месяца, суббота, 07:03.

— Ну вот и исполнилась мечта идиотки, — заявила Дюля, активно позевывая спросонья, потягиваясь, раскинув руки в стороны, — Жорика в постель затащила.

Грудь ее на фоне рассеянного тюлем рассвета обозначилась четче и выглядела просто на миллион долларов.

А у меня весь мокрый сезон не было женщины. Не со школьницами же мне педофилией заниматься? Да и не в моем характере просто так титьки мять. А училки все тут глубоко замужем. Баб на Новой Земле на всех не хватает. Такое вот тут Иваново наоборот.

Я приподнялся и завалил Дюлекан снова в койку. Просто и грубо.

— Щас, исполним все твои мечты, — хитрым голосом сказочника из детской телепередачи пообещал я ей, ложась на нее и отираясь носом о ее нос. — У тебя есть три желания. Загадывай.

— У меня всего одно желание, — вспыхнув глазами, лукаво заявила прекрасная кубоэвена. — Но трижды!!!

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 15 число 4 месяца, суббота, 08:53.

— Завтраком кормить солдата будешь, хозяин? — мурлыкала Дюлекан, царапая коготком мне грудь. — А то мне скоро пора. До конца дня я должна быть в Береговом, иначе стану дезертиром. Или дезертиршей? Нет, дезертирша — это жена дезертира. Скорее дезертиркой, так правильно? Ты знаешь, что делают с дезертирами в военное время?

— Расстреливают, — раззявил я пасть в солидном зевке.

Хоть тут на Новой Земле ночи и длинные, но я не выспался.

Да и никто бы не выспался с такой секс-бомбой. А нам еще ночью приходилось неоднократно отрываться на Маришанечку — пеленать, подтирать, кормить и утешать. Хорошо еще, что Дюлекан притащила с собой некоторый запас всего необходимого.

— Во-во, — поддакнула мне Дюля, — так что корми меня быстрее. Мне еще попутный транспорт ловить. Хотя бы до ППД. На поезд я уже опоздала безнадежно.

— Возьми «лапландер», — предложил я. — Все же это твой трофей. С ветерком долетишь.

— Моего в нем всего треть, — возразила девушка. — А на оставшиеся две трети наследник — ты.

На что я резонно ответил:

— Я только Наташкин наследник. А наследница Татьяны — Маришаня. Так что я тебе свою долю дарю, а Мариночка подождет, когда станет взрослой. И вот тогда тетя Дюля ей чем-нибудь ее долю в трофейном наследстве возместит. По взаимному женскому согласию. Идет?

— Уговорил, речистый. — Дюля полезла целоваться в благодарность. А когда ей надоело мусолить мои губы, просто гаркнула по-боцмански: — Старшина Волынский, тебе первый лейтенант приказал обеспечить завтрак на все подразделение, а ты еще в койке валяешься! Мухой метнулся, иначе сейчас я тебя самого с костями съем!

Завтракали, впрочем, не торопясь. Я бы даже сказал — обстоятельно. В жестах Дюли появилась та неброская вальяжность, которая всегда отличает ветерана от новобранца. Любовался я девушкой.

— Может, все же останешься? — предложил я, наливая ей кофе. — Я похлопочу о переводе тебя в Демидовск. У меня тут уже связи образовались некоторые.

— Не могу, Жорик, даже не проси. Во-первых, я служу в Кубинской армии, и ваши кадровики тут не при делах. А во-вторых, меня там, на Диких островах, муж ждет.

— Кто? — не поверил я ее словам.

— Мой муж, — твердо повторила Дюлекан. — Законный. Команданте[124] Алехандро де Охеда Лопес. Заместитель начальника отдела специальных операций Главного штаба Кубинской армии.

И видя мое недоверие, она вынула из кармана удостоверение и протянула его мне.

Кусочек пластика размером в две банковские карты.

Герб Кубы. Староземельный, кстати.

Цветное фото Дюли-красавицы.

Какие-то цифры и шифры.

И надпись:

Dulekan de Ojeda Lopez.

Infanteria de marina.

Teniente Segundo.

— А почему тут написано, что ты второй лейтенант? Ты же сказала, что уже первый?

— Удостоверение не успела поменять, — отмахнулась она.

— Кстати, — спросил я, отдавая Дюле ее документ, — у твоего майора нет случайно родственницы по имени Вероника?

— Медичка, что ли? — наморщила девушка нос.

— Угу, — кивнул я в подтверждение.

— Сестра мужнина. Стерва еще та, — вздохнула Дюлекан. — Хорошо, что она в Нью-Рино вернулась после войны.

Новая Земля. Протекторат Русской армии.

Пригород Демидовска. Поселок Нахаловка.

23 год, 15 число 4 месяца, суббота, 10:00.

Я стоял на внутреннем крыльце, осторожно держа на руках запеленатую Марину Георгиевну Волынскую, которая лупала фиолетовыми глазенками на незнакомый ей двор.

Дюлекан уже завела «лапландер», махнула мне на прощанье рукой из открытого окна кабины и, блеснув зеркальными очками, выехала за пределы двора.

На улице же, утопив акселератор, она смело погнала джип к грядущим свершениям. Окончательному освобождению своей новой родины — Диких островов Новой Кубы.

А я остался.

Остался, как и мечтал — прожить остаток дней своих среди русских людей с любимой женщиной.

Куда уж любимей — дочь!

Москва, апрель 2012 — июнь 2013