<p>Александр Сергеевич Горохов</p> <p>Наказание</p>

У женщины был красивый возраст — лет сорок. Скорее даже меньше. В строгом светлом костюме, на высоких каблуках, она легко и твердо шла по улице, не обращая никакого внимания на послеполуденную московскую суету. На нее оглядывались, но она к этому привыкла с юности, давно знала: если хочешь спокойной жизни при такой эффектной внешности, ни на кого не смотри и даже ни с кем ни на секунду не встречайся глазами. Встречный взгляд — зеленый сигнал светофора, в лучшем случае — желтый.

Она прошла мимо подземного входа в метро и около шеренги киосков, торгующих всякой всячиной — в основном из табачно-алкогольного ассортимента — как будто споткнулась, замедлила шаги и нахмурила чистый высокий лоб. Потом решительно и круто свернула к ближайшему.

Но широкий выбор винно-водочных изделий заставил ее призадуматься, какой напиток выбрать, она не знала. И не потому, что не имела опыта в подобных делах, а скорее из-за того, что боялась выбрать что-нибудь не то для визита к людям, о вкусах которых имела самое общее представление.

В конце концов, водку пьют все, и в этом вопросе промашки не будет. Но водка чем-то отпугивала ее, и, слегка поколебавшись, она остановила свой выбор на столь же надежном шампанском и купила две бутылки разом. Пришлось приобрести и яркую пластиковую сумку, потому что иначе пришлось бы тащить шампанское в руках, как ружья — у женщины с собой была только плоская белая сумочка из натуральной кожи.

Она миновала ряд киосков, а за ними, прямо на тротуаре, стояли ящики с ананасами. Шампанское и ананас — с таким подношением можно было явиться и к королевскому двору.

Она свернула в переулок, присмотрелась к нумерации домов, сверившись с записной книжкой, а потом с решительностью человека, бросающегося в ледяную воду, шагнула в парадные двери «сталинского» дома, тяжеловесной, надежной постройки послевоенных лет.

Железная клеть лифта вынесла ее на шестой этаж. Она скользнула взглядом по номерам квартир, подавила нервный вздох и нажала на кнопку звонка у обшарпанных дверей, сквозь которые явственно доносился дьявольский рев магнитофонной музыкальной записи.

Но звонок, как ни странно, услышали. И двери мгновенно распахнулись.

Рослый парень в джинсах и вылинявшей майке, жилистый, с высокой сильной шеей, приветливо улыбаясь, стоял на пороге. Но веселье и приветливость разом покинули его. Улыбка соскользнула с застывших губ, а темные глаза похолодели.

— Здравствуй, Борис, — с неожиданной робостью сказала женщина, и эта нерешительность совершенно не вязалась с ее властным и уверенным обликом.

Он косо глянул на сумку в ее руках, из которой торчали серебряные горлышки шампанского и перышки ананаса, потом бросил взгляд на ее губы, глаза, прическу и… неожиданно плюнул ей в лицо.

Женщина отшатнулась, беспомощно прикрываясь рукой.

Дверь захлопнулась с вызывающим грохотом.

Лифт хрустнул контактами и провалился вниз.

Женщина покачнулась и шагнула к лестнице. Пакет с подарками выскользнул из ослабевших рук, бутылки со звоном хлопнулись о гранит ступеней, ухнули, словно взорвались, и шампанское весело забулькало, пенистой рекой потекло по ступенькам, разом наполняя всю обшарпанную лестничную площадку запахом винограда и жаркого южного солнца.

Женщина уцепилась рукой за перила и боком, словно старуха, стала спускаться вниз, не обращая внимания на то, что своими изящными светлыми туфлями ступает прямо по искрящемуся вину.

Борис постоял в прихожей, прислушиваясь к неровным шагам на лестнице. Вскоре шаги незадачливой гостьи стихли.

Он раздраженно взглянул на себя в зеркало, с силой провел по лицу ладонью, словно не он кому-то, а ему плюнули в глаза, брезгливо вытер о край майки руки, тут же приободрился и наигранно весело шагнул к двери в кухню.

У двух раскаленных чадящих сковородок колдовал парень среднего роста, в одних трусах и переднике, пухловатый, круглоголовый, узкоглазый и улыбчивый.

— Кто пожаловал, Боря? Твои дамочки?

— Дамочки будут вечером, — сиплым от волнения голосом ответил Борис и тут же закричал испуганно: — Аркаша! Не смей мясо пережаривать! Забыл, что я полусырое, с кровью, люблю?!

— Помню, Боря, помню… Слышь, Борь, а ты на зоне, хоть раз за два года, отведал кусок натурального жареного мяса?

— Ты еще про жареные бананы спроси!

— А я вот — откушал! В начале второго года отсидки. Понимаешь, приезжают к нам с концертом лагерные шефы, или какой-то там «Союз матерей заключенных», я уж не помню. В твоих лагерях, наверное, тоже устраивали подобные профанации.

— Приезжали. Соплями по стенкам мазать.

— Ага… Ну, концерт концертом, а потом — задушевные разговоры и прочая моральная дребедень, дебаты о преступлениях и наказаниях, все как положено. Так вот, одна глупенькая журналисточка и спрашивает у меня: «Скажите, пожалуйста, Аркадий, а почему вы не похожи на преступника?» Хороша дура, а? Я, говорю, синьора, не преступник, я — инакомыслящий! Тут журналисточка завелась! Диссидент?! Политический?! Но ведь у нас за это уже давно не сидят, еще во времена СССР, при первом и последнем советском президенте всех политических выпустили! Это же правонарушение, я вам помогу! И через минуту все остальные гости вокруг меня заплясали — кто сигареты сует, кто деньги. Страдалец, видите ли. Объясняю им, что «инакомыслящий» я потому, что просто мыслю иначе, но совсем не обязательно в политической сфере. Ни хрена не понимают. А журналистка моя в разум вошла и на прощанье сунула мне бутерброд с куском непрожаренного мяса. Ей его мамочка в дорогу дала, чтоб на дальнем Севере не проголодалась… Я его потом в котельной дожарил. Вот уж был пир души, так пир!

— А журналисточку в котельную не затащил?

Аркадий ответил с мягкой улыбкой:

— У нас, Боря, режим в лагере был такой, что каждый день из этих двух лет еще годков двадцать вспоминать будешь.

Борис грохнул об стол бутылкой водки.

— И Волынскую Клару Яковлевну не забудешь, Аркаша?

— Такие личности не забываются, — хмыкнул Аркадий.

— Ага. Я ей минуту назад в рожу плюнул.

Нож и вилка в руках Аркадия застыли над дымящейся сковородой, и он медленно повернулся к другу, удивленно и вопросительно уставившись на него.

— С шампанским к нам приперлась, стерва! — взвился Борис. — Ананас, зараза, приволокла! Мы еще лагерную пыль с ног не стряхнули, а она тут как тут! Мириться прибежала, прощения и отпущения грехов просить.

Аркадий вновь улыбнулся мягкой, всепрощающей улыбкой философа и ответил рассудительно.

— С точки зрения безопасности и стратегии… Этим трем нашим гадам следовало приходить вместе. Но сразу троим в рожу наплевать сложно, это и верблюду не под силу, слюны не хватит.

— Явятся по очереди! — жестко усмехнулся Борис. — Куда они денутся. Следующим, по логике и степени смелости, будет, надо полагать, Ян Петрович. А уж потом отважный сенсей Ломакин. В окошко их перекидаем или утопим в ванной?

Аркадий не ответил, снял обе сковороды с плиты и перенес их на стол. Борис рывком сдернул с бутылки пробку.

— Давай, грохнем по стакану! Не дело, конечно, да и с отвычки закосеем, как кролики, но хочется именно по стакану! — он настороженно посмотрел на примолкнувшего друга и крикнул: — Аркадий?! Ты не размяк, надеюсь?! Не забыл, что эти трое гадов написали на нас донос и загнали нас за решетку? Или ты всепрощенец, христосик вонючий, собираешься им все спускать?!

Аркадий ответил спокойно.

— Надо дождаться Ричарда. Как приедет, с ним и решим, что делать. Ты действительно плюнул Кларе в физиономию?

— Доставил себе такое удовольствие!

— Ага. Крайне неэтично, надо сказать. И очень негигиенично. Она может подумать, что ты вернулся с туберкулезом и смертельно заразил ее своим плевком. Я с твоими действиями не согласен. Женщину можно ножом резать на части, пилой распиливать тоже не вредно, или по инструкции гражданина Отелло душить в кровати голыми руками. Но плевать ей в лицо — фу! Мне стыдно за тебя, Борис, — он проследил, как друг наполняет стаканы и заметил. — Стакан так стакан. По одному под жареное мясо, пожалуй, и можно. Но более не увлекайся, у нас с тобой сегодня еще до чертовой матери официальных дел. Во всяком случае, в институт заглянуть надо, глядишь, нас и восстановят без особых разговоров. В конце концов, отсидели, наказание отбыли, в гражданских правах не поражены.

Посерьезневший Борис взял в руки стакан, приподнял его на уровень носа, взглянул другу в глаза и сказал тихо, но твердо:

— Аркашка… Старый и драный матрас… Дернем вот за что… За то, что и ты, и я, и Ричард, — что на следствии, что на суде, — вели себя достойно. Не пытались вывернуться за счет другого, не пускали слюни, делили вину поровну и даже каждый тянул одеяло на себя… За то, что мы трое остались людьми. Это не так уж и мало. Давай, употребляй на здоровье.

Аркадий поколебался, посомневался, но собрался с духом и проглотил стакан водки за пять или шесть глотков. У Бориса на эту процедуру хватило одного, залпового заглота.

Аркадий поставил стакан на стол, заморгал заслезившимися глазами, положил руку на голое плечо друга и спросил тихо:

— Боря, тебя ловили на ублюдочный прием, дескать, «твои друзья во всем сознались! Колись и ты до конца и — мы тебя отпустим»? Ловили?

— А то как же! Но я не поверил.

— Я — тоже. Вечером за это и выпьем.

— А как вернется Ричард, упьемся в дым, в лоск, в стельку, в муку! Надо бы позвонить ему, а вдруг он уже дома?

— Лагеря на тебя плохо подействовали, — сокрушенно покачал головой Аркадий. — У Ричарда в Сергиевом Посаде никогда не было телефона, а на прежнюю квартиру на Таганке он никогда не вернется.

— Больше сейчас не пьем? — напористо спросил Борис.

— Нет. Дела прежде всего. Ты не заторчал от стакана сверх меры?

— Могу идти на аудиенцию и к папе римскому.

Друзья взялись за полусырое мясо и замолчали — то ли нырнули в воспоминания о пережитом, то ли хмель ударил им в голову, ведь они оба от него отвыкли.

Но молчание не тяготило их. Они дружили с первого класса, ходили в одну школу, что в ста метрах от дома, и когда не хотелось ни о чем говорить, не напрягались в поисках темы. Борис, Аркадий и Ричард по-мужски спокойно и без надрыва любили друг друга, последний тоже должен был вот-вот освободиться, или уже освободился, да заехал к матери в Сергиев Посад.

Они вышли через час на улицу, будничный, пасмурный день казался им праздником, возвышенным и светлым.

— А как тебя встретила жена? — громко спросил Борис.

— Как надо. Сразу под одеяло. Хуже дело с сыном.

— Что так?

— А не узнает, спиногрыз. И узнавать не хочет. Я не дергаюсь, как-нибудь наладится.

Метро. Две пересадки. Потом автобус, минут двадцать езды и они на Левобережной, за Московской кольцевой дорогой.

Бывший институт, а ныне Академия Культуры располагался в нескольких корпусах, строившихся с довоенных времен до сегодняшних дней. Здесь ковали кадры работников народной культуры, и что-то иногда получалось.

Ректор Академии был молод, напорист, полагал, что нашел свое настоящее призвание. С молодежью он держался как старший товарищ, но никак не занудливый наставник.

— Так, друзья, с возвращением. Оснований, чтобы не восстановить вас в институте, то есть в Академии — нет. Время изменилось. То, что в прошлом считалось преступлением, сегодня — норма общественной жизни. К худшему это или к лучшему, покажет время. В известной степени, вы сегодня герои.

— Нам на это наплевать. — грубо ответил Борис.

Ректор взглянул на него в легком замешательстве. Демократизм общения ректора со студентами имел некоторые пределы.

— Можно занять и такую позицию, но как я понимаю, вы хотите снова засесть за учебники?

— Вот именно, — сказал Борис, а Аркадий кивнул, мягко улыбаясь.

— Я здесь человек новый, — вновь набрал уверенности ректор. — Но о событиях, связанных с вашим скандалом, кое-что слышал. Что вы конкретно натворили, чтобы заработать по два года отсидки?

— Шалили! — криво усмехнулся Борис. — В период всеобщего энтузиазма сколотили группу по углубленному изучению изящных искусств. Журнальчик начали выпускать. С иллюстрациями. Иллюстрации были признаны порнографией. Статьи в журнале потянули на раздувание расизма и пропаганду фашизма.

— Экземплярчика не осталось? — засмеялся ректор, всем своим тоном пытаясь смягчить обстановку и доказать парням, что он — свой, он молод и либерален, а в руководимом им заведении дуют ветры свободы.

Борис набычился и уже готов был ответить что-то совсем уж прямолинейное, но Аркадий негромко сказал:

— Теперь, Сергей Васильевич, даже в журналах женской моды иллюстрации куда как похлеще. А легальные и полулегальные газеты поднимают такие темы по национальным и прочим вопросам, что авторов подобных статеек в то время можно было бы и к стенке поставить. Мы просто попали под карающую волну краткосрочной кампании, скажем так.

— Поймите меня правильно, — убедительно сказал ректор. — Меня в этом интересует другое. По слухам, донос на вас написали преподаватели нашего института, то есть Академии. Это так?

Аркадий ответил быстро, чтобы не дать Борису времени разъяриться.

— Мы как-то запамятовали детали, Сергей Васильевич.

Ректор нервно дернулся и поежился, как от сквозняка.

— Понимаете, когда учитель пишет донос на собственного ученика, я усматриваю в этом что-то беспредельно омерзительное. Такие методы воспитания не по мне.

— Да это же прекрасный метод! — громко воскликнул Борис. — Это означает, что в институте царит здоровая, принципиальная атмосфера!

— Перестаньте, Хромов. — терпеливо возразил ректор. — Во-первых, названная атмосфера — царила, ныне система отношений другая. А во-вторых, закроем эту тему и перейдем к насущным делам. Вы хотите восстановиться на прежнем факультете?

— Да, — ответил Аркадий. — Менеджмент, организация зрелищ и всяческих народных шоу.

— Пишите заявления. В сентябре будете сидеть в аудитории. Но хочу предупредить, что обучение, возможно, будет платное.

— Слыхали, — Борис неприязненно хмыкнул.

Ректор широко улыбнулся.

— Ну, а издание своего журнала можете начинать с сегодняшнего дня!

По лицу Бориса видно было, что сейчас он выругается со смаком и яростью, но Аркадий ответил рассудительно:

— Для начала оглядимся.

— Хорошо, пишите заявления… И еще одно, ребята. Сегодня для вас радостный день. Но в будущем не приходите ко мне в кабинет, если выпили.

Они вышли из дверей Академии и оказались на площадке перед газоном, отгороженным от улицы шеренгой деревьев. На скамейках у дверей студенты курили, болтали, кто-то копался в конспектах — весенняя сессия еще не закончилась и все лодыри надеялись обрубить до начала каникул свои «хвосты».

— Аркаша! Боря! — через площадку к ним бежала тощая, косматая, как ведьма, девушка, кинулась на шею, зацеловала обоих и туг же пустила слезу, затем залепетала радостно.

— Это вы, да, это вы? Боже ты мой! Мы же все время о вас помнили! Все время письма в разные инстанции писали, к новому ректору ходили, все, что могли, делали! Никто из ребят вас не предал! Боже ты мой, как вы повзрослели, как возмужали! Ну, просто мужики, настоящие мужики!

Она хваталась то за одного, то за другого. Внезапно Борис увидел невдалеке зеленый «жигуленок». Сухощавый мужчина, подняв капот, доливал в мотор масло.

Лицо Бориса окаменело, радостная улыбка исчезла, и он оттолкнул от себя ликующую ведьму. Волна дикой, необузданной ярости уже захлестнула его и бросила вперед, сквозь толпу студентов, через газон.

В несколько прыжков он домчался до зеленого автомобиля и с ходу схватил автомобилиста за задницу одной рукой, а другой — за шиворот, приподнял его и — головой вниз принялся засовывать под капот, словно туда можно было затолкать человека. Проделывал он все это молча, со злостью, отчего ситуация казалась жуткой и совершенно противоестественной.

Автомобилист, не успевший разглядеть нападавшего, что-то закричал из моторного отсека, куда его вбивали, выронил банку с маслом, беспомощно задергал ногами, пытаясь освободиться.

Из салона «жигулей» вывалилась полная, яркая женщина и отчаянно завизжала:

— Что вы делаете? Бандит! Что вам надо?! Возьмите деньги! Милиция! Помогите!

Аркадий ринулся к товарищу.

Борис уже ухватился обеими руками за крышку капота, резко опустил его, пытаясь поглубже запихнуть своего врага в моторный отсек, но половина туловища торчала наружу, и закрыть капот не было никакой возможности. Женщина успела вцепиться ему в волосы, но ее жалкое вмешательство Борису совершенно не мешало.

Аркадий подбежал сзади, обхватил друга, оторвал его от земли и отволок в сторону, не выпуская из рук.

Женщина в ярости кинулась к ним, готовая на что угодно, но в последний момент разглядела обоих, и в густо подведенных глазах ее засветился страх. Она остановилась, словно ударилась в стену, громко икнула и проговорила с трудом:

— Хромов?.. Мокеев?.. Это вы?

Задохнувшийся от приступа нечеловеческой злобы, Борис, сдавленный неослабевающими объятиями друга, продолжал рычать, а Аркадий из-за его плеча ответил женщине спокойно, с вежливой улыбкой:

— Вы не ошиблись, Дора Михайловна. Это мы.

— Вы… Уже вернулись?.. Так скоро?

— Да вот, так уж получается. Время-то идет.

Пострадавший автомобилист уже вылез из-под капота. На тонком, болезненном лице его застыла кривая горькая гримаса. Он торопливо схватил женщину за руку и потянул к машине.

— Перестань, Дора. Не надо. Садись в машину, поехали, поехали скорей. Ты же знала, что рано или поздно они должны были вернуться…

У Бориса наконец прорезался голос.

— А ты, сволочь, надеялся, что мы не вернемся?! Думал, что мы сдохнем там, да?! Я с тобой только поздоровался, ублюдок! Чтоб ты знал, что мы ничего не забыли!

— Да, да, конечно, — беспомощно лепетал мужчина, не замечая, что несет околесицу. — Я вас понимаю. Я тоже ничего не забыл. Да.

К ним уже подходили студенты, пытающиеся разобраться в происходящем.

Аркадий развернулся, отпустил Бориса, подтолкнув его в спину, и пошел за ним следом, не давая другу обернуться.

Рослый студент оглянулся, посмотрел на автомобилиста и спросил озабоченно:

— Ян Петрович, что происходит? Надо принимать меры? — Вид у него был весьма решительный.

— Все в порядке, ребята, все в порядке. — торопливо ответил тот. — Это так, старые дела, заржавевшие счеты. Ничего, все спокойно.

Он пытался улыбаться, но вид у него был испуганный и жалкий. Женщина, стоявшая рядом с ним, громко всхлипнула.

— Садись в машину, Дора, поехали скорей.

Борис остывал медленно. Каждая мышца его сухого, жилистого тела еще дергалась и он скалился, как волк, упустивший добычу.

— Видал, живет подонок, как приличный человек! Тачку себе купил!

— Ага, — спокойно ответил Аркадий, совершенно безразличный как к выходке друга, так и к его неутихающей злости. Вперевалку шагая по тротуару, он с интересом огладывался по сторонам, вскидывал голову к небу, словно надеялся увидеть за серым занавесом облаков яркие ночные звезды.

— Кишки ему на уши намотаю! Хребет перешибу!

— Правильно, — одобрил эти намерения Аркадий. — И снова сядешь. Но уже срок будет побольше. Так что действуй, но один. Желаю удачи.

— Не зли меня! — заорал Борис. — Жена тебя вчера обняла, сынишка пузыри пустил, так ты уж и раскис?!

Ничего не отвечая и вообще не реагируя на слова Бориса, Аркадий отвернулся, ленивым шагом направился к ларьку, купил бутылку «пепси», скрутил пробку, запрокинул голову и, не касаясь горлышка губами, влил себе в горло несколько глотков, затем подал бутылку Борису.

— Освежись и остынь.

Тот еще весь трясся, как остывающий после длинного перегона автомобильный мотор. Он пил, не замечая, что обливает себе рубашку.

Аркадий привалился спиной к стенке ларька, снова безмятежно взглянул на небо и сказал в пространство:

— Хороший день… На лужайку бы, да шашлычков… Ты ведешь себя, как крыса в бочке. Во-первых, мы не имеем права ничего делать без Ричарда.

— Где он там застрял?! Раньше нас должен был приехать!

— Во-вторых, — не прерываясь, продолжил Аркадий, — мотать кишки на уши пусть и эффективный, но решительно не современный способ расплаты за подлость.

Борис передохнул, швырнул пустую бутылку на газон и буркнул, как бы оправдываясь:

— Я просто сатанею, когда вижу этих мерзавцев.

— Одной плюнул в лицо, другого забил под капот. Может, хватит? — равнодушно осведомился Аркадий.

— Нет!

— Тогда мы обязаны обсудить стратегический вопрос. Какой степени наказания достойны наши обидчики? Быть может, они заслужили смерть?

В прозрачных и чистых глазах Аркадия не было ни ненависти, ни жестокости, и говорил он так, будто предлагал приятелю обсудить меню в ресторане.

— На сковороде все троих изжарю, — пообещал Борис.

Поздним вечером Аркадий стоял над детской кроваткой. Со своей обычной улыбкой он разглядывал спящего трехлетнего парнишку. Брать ребенка на руки Аркадий не решался, да и незачем было.

Под окном тошнотворно проскрежетал тормоз трамвая, Аркадий разогнулся, выключил ночник и прошел в спальню.

С легким стоном рухнул на кровать поперек ног жены и спросил:

— Людмила… Я дома, или еще нет?

Она отложила в сторону журнал, повернулась и долго смотрела на него раскосыми черными глазами, потом скупо улыбнулась и сказала:

— Не знаю. Это решать тебе.

— Наверное, дома, — не совсем уверенно произнес Аркадий. — Но парень меня не узнает. Или не признает. Жена, почему мой родной сын не желает меня признавать?

— Видимо, ребенок интуитивно не хочет привыкать к тебе. Без нужды.

— Сказано сильно. Но непонятно.

Людмила помолчала, потом заговорила размеренно, словно сомневаясь в своих словах или размышляя вслух.

— Вернется Ричард… И очень скоро вы все трое снова сядете за решетку. Ведь вы, насколько я понимаю, собираетесь жестоко мстить своим обидчикам?

— М-м… Точнее, свести кое-какие счеты.

— Это одно и то же. Положим, для Бориса это нормальная потребность дремучей души. Око за око, зуб за зуб, иначе он и помыслить не может. Но тебя я считала человеком, исповедующим иные идеи, повыше и потоньше подобных средневековых принципов. А уж тем более — Ричарда.

Аркадий сел и несколько секунд внимательно смотрел на нее, потом поднялся с кровати, прошелся по спальне и неожиданно заговорил напыщенно, с повизгиванием и взмахами рук, словно плохонький лектор на деревенской трибуне.

— Господа! Сегодня мы рассмотрим с вами следующую проблему: что есть категория «отмщение» с точки зрения высокой и низкой морали? Скажем проще, что такое идея мести?! Следует признать глубокую справедливость того факта, что некоторые негодяи, подлецы, клятвопреступники, убийцы и доносчики заканчивают свою грязную, недостойную жизнь позорной и мучительной насильственной смертью!.. Например, есть глубокая справедливость в том, что людоед Гитлер нажрался крысиного яда и в корчах испустил свой поганый дух! Есть высокое благородство и в том, что гнусный итальянский фашист Муссолини не умер в своей кровати, окруженный плачущими родственниками, а был повешен на бензоколонке вверх ногами, чтобы в последние мучительные минуты своей поганой жизни ему дано было понять, что он не человек, а животное. Однако, несправедливость жизни и ее безобразие состоит в том, что товарищ Сталин ушел в небытие, не получив воздаяния за миллионы смертей и страдания, которые он причинил людям! Он должен был сутками гореть на медленном огне, визжать, корчиться от боли и целовать прах тех, кого уничтожил. Но мало того! Вшивая гуманность нашего общества допускает, что в определенных кругах за этим монстром сохраняется даже ореол гения и победителя. Мне отмщение и аз воздам! Но когда воздается Высшей силой — это весьма слабое воздаяние, если не сказать, никакое! Всепрощение и тотальное милосердие плодит на нашей планете легионы мерзавцев, которые, презирая нас, спекулируя нашим милосердием, считают нас добренькими дураками и беззаботно творят свои черные дела, убивают, предают, насилуют, развращают, и они твердо убеждены, что не ответят за свои деяния по свирепому и жестокому счету! И эту эстафету негодяйства они завещают своим омерзительным потомкам! Так не будем же считать, господа, что идея благородной и светлой мести — атавизм! Нет! Это насущная необходимость, восполняющая очистительную функцию в обществе! Кровавая, свирепая и беспощадная месть радостна нам! Когда тираны, предатели и убийцы корчатся, молят о пощаде, обливаются слезами и соплями, когда они по-настоящему расплачиваются за каждую гнусность, совершенную в их поганой жизни — это и есть миг Истины! А теперь конкретно! — он улыбнулся, передохнул и снова присел на кровать, взглянув в лицо жены. — Теперь конкретно. Люди, укравшие у нас два с лишним года молодости, должны ответить за это. Должны понести суровое наказание. Государственная система и мораль предлагают нам ограничиться общественно-нравственным порицанием. Негодяи же на принципы нравственности плюют! Следовательно…

— Следовательно, — перебила его Людмила, — вы превращаетесь в уголовников. Не более того. Одна надежда, что Ричард остановит вас.

— Людмила, — терпеливо улыбнулся он. — Ну неужели ты сама не возмущаешься, когда вчерашние мерзавцы, грабители и воры, отравлявшие людей мерзкими идеями, беззаботно жируют, снова оказавшись у власти, занимают высокие посты и в ус не дуют. Люди, у которых руки по локоть в крови после всех российских путчей, разгуливают по улицам, вернее, ездят в автомобилях, заседают в Государственной Думе и даже бормочут о том, что собираются баллотироваться в президенты?

— Масштабы того, о чем ты говоришь, несопоставимы с вашей проблемой. Вы с Борисом слишком высоко оцениваете себя.

— Мы оцениваем себя в масштабе нашей жизни, не более того. В масштабе страны наша проблема, конечно, ничтожна, это так. Но с этого все и начинается. Сначала прощаем мелких мерзавцев, а потом от наказания откручиваются крупные прохиндеи с государственными именами. Неужели тебя не возмущает, что рвущиеся к власти подонки, шагающие к ней по трупам, живут, как ни в чем не бывало и снова готовы к своим черным делам? Уверяю тебя, они снова заявят нам, что делают это во имя всеобщего счастья.

— Прекрати. — поморщилась она. — Ты смешал в одну кучу совершенно разные вещи.

— Значит, здесь, на земле, в нашей быстротечной жизни, ты намерена придерживаться принципа: никакого воздаяния за грехи?

— Чушь, — резко ответила она. — Ты вернулся домой другим. Мелким, пустым и болтливым. Все это одна трепотня. Вы с Борисом смакуете пережитое и этим живете. Кстати, Ричард не появляется уже вторую неделю, хотя должен был появиться, а вы со своими пьянками и не пытаетесь узнать, что с ним!

— Едем к нему завтра, успокойся… Ох, и хорошо же дома! — он весело прыгнул под одеяло и крикнул: — Выключай свет, муж домой вернулся!

Людмила сдержанно улыбнулась и погасила лампу над головой.

Два тяжелых мощных мотоцикла, набирая на вираже скорость, вырвались на загородную трассу. Город, с белыми коробками домов, трубами, линиями высоковольтных передач остался позади.

Шоссе ровной и гладкой стрелой устремлялось на юг от Москвы и в этот ранний час ни встречного, ни попутного движения почти не было.

Борис и Аркадий, неразличимые и неузнаваемые за глухими тонированными щитками шлемов, мчались мимо просыпающихся полей, через деревни, проскакивая на красный свет, катились рядом или обгоняли друг друга.

Оба соскучились по езде, по своим бешеным мотоциклам, по пьянящему счастью скорости и ощущению той свободы, которая приходит при стремительном полете над серой лентой дороги. Они откровенно хулиганили, выписывая на пустом шоссе зигзаги, выскакивали на встречную полосу движения, на пригорках делали длинные и рискованные прыжки и поднимали машины на заднее колесо.

У опущенного шлагбаума перед железнодорожным переездом они остановились и откинули с лиц забрала своих шлемов. Борис крикнул возбужденно:

— Не чувствую задницей машину! Совсем отвык!

— Притрешься через сотню километров! — смеясь, ответил Аркадий.

Грузовой состав, звонко стуча колесами по рельсам, миновал переезд и стих вдали. Бревно шлагбаума поползло вверх. Оба мотоцикла вздыбились передними колесами и рванулись вперед.

С гладкого асфальта трассы они свернули на грунтовую дорогу, не притормозив, так что прошли поворот под большим углом наклона.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, роса на траве подсохла, и когда мотоциклы покатились по песчаной дороге, за ними потянулся длинный желто-серый шлейф пыли.

Впереди показалась водокачка, чуть выше, на пригорке — полуразрушенная церковь, а между ними небольшой поселок.

Они остановили пышущие жаром мотоциклы около покосившихся ворот, слезли с седел, скинули шлемы и оглянулись.

Поселок едва просыпался — была суббота и даже крестьяне не спешили в поля.

Борис заглянул через забор. На подворье перед небольшим аккуратненьким домиком никого не было видно.

У собачьей будки, прижатой к высокому крыльцу, прогнила и провалилась крыша, видать, собак здесь давно не держали.

Из-за дома послышались звуки мерных рубящих ударов.

— Анна Федоровна! — крикнул Борис. — Это мы!

Ему никто не ответил, удары не стихали.

— Пошли, — сказал Аркадий и открыл калитку.

Ориентируясь на звуки, они обогнули угол дома, прошли мимо сарая и оказались под навесом.

Спиной к ним у длинного стола стояла широкоплечая, приземистая женщина. В ее фигуре ощущалась мужская сила. Перед ней на столе распростерлась уже обезглавленная туша свиньи. А голова лежала на земле, скалила зубы и, казалось, с улыбкой смотрела на мир слегка прикрытыми глазами.

Женщина продолжала разделывать тушу топориком с широким сверкающим лезвием. Она ритмично и сильно рубила по хрящам и позвонкам и каждый удар сопровождался коротким и резким хрустом.

— Анна Федоровна! — все с той же праздничной радостью в голосе позвал Борис. — Это мы приехали!

Женщина вздрогнула всем своим сильным, крупным телом, выронила топор, быстро наклонилась и подхватила его, а потом медленно повернулась.

У нее были совершенно пустые глаза, а на застывшем, как посмертная гипсовая маска, лице ничего не отражалось. Совсем ничего.

— Что случилось? — пугаясь ее мертвого взгляда и оседая, спросил Борис. — Ричард… Он еще не вернулся?

— Боря? Аркашенька? — она смотрела на обоих, словно пыталась узнать, воскресить в памяти эти лица и понять, чем же эти люди связаны с ней.

— Здравствуйте, Анна Федоровна. — улыбнулся Аркадий. — Мы вернулись. А Ричард, он что, где-нибудь задержался?

Аркадий уже понимал, что вопрос не имеет смысла, что Ричард не задержался и не мог задержаться…

— Ричард? — повторила она. — Нет. Не задержался. Он не вернется. Никогда больше не вернется. Никогда…

— Как это — никогда?! — Борис закричал от страха, кинулся к ней, схватил за плечи. — Как никогда не вернется?! Ему что, добавили срок?

— Нет, Коля… Его больше нет на свете.

Аркадий шагнул вперед, быстро и мягко отодвинул друга в сторону, тронул женщину за руку.

— Анна Федоровна, это мы приехали. К Ричарду. Это мы, Борис и Аркадий. Где Ричард?

Проблеск сознания мелькнул в ее глазах.

— Да, это вы… А Ричарда нет, он умер…. Руки на себя наложил… За две недели, за две недели до конца… До воли.

Она отвернулась и снова взмахнула топором, от сильного удара во все стороны брызнули холодная кровь и кусочки костей.

Но потом вдруг отбросила топор, повернулась и вновь пристально посмотрела на них.

— Да. Ведь это вы. Пойдемте в дом. Посидим, помянем…

В парадной комнате было тихо. Все трое подавленно сидели у скудно накрытого стола. В клетке, подвешенной у окна, прыгали по жердочкам два волнистых попугайчика и чирикали.

— Написали… Психическое расстройство. Глубокая депрессия, — сказала мертвым голосом Анна Федоровна, в ней уже все перегорело — и боль, и страх, и горе.

— Знакомо, — сквозь зубы буркнул Борис. — Всем так пишут.

Аркадий осторожно тронул женщину за локоть.

— А в его последнем письме домой… что-нибудь было?

— Нет. Как обычно. Смешное письмо… Он ведь был такой веселый. Часто писал. — И без паузы, тем же механическим тоном она закончила: — Уезжайте ребята, все кончено. Простите меня, но уезжайте. Мне плохо с вами.

— Да, конечно! — Борис резко встал. — А вам, Анна Федоровна, ничего не надо? По хозяйству? Дров привезти-наколоть? Или за картошкой.

— Ничего, ничего. Не надо уже ничего… Хотя, да. По-человечески надо. Вы же были как братья Ричарду. Подите сюда.

Она с трудом поднялась из-за стола, прошла через комнату и открыла узкие двери.

Небольшая комната с квадратным окном, в отличие от остальных помещений, выглядела «городской». Полированный письменный стол, застекленные книжные полки, электрическая пишущая машинка, жесткий аскетический диван. На стене, между портретами Пушкина и увеличенной фотографией М. Булгакова висел большой черный бархатный берет с пером и длинная театральная шпага с притупленным жалом.

Анна Федоровна ладонью стерла пыль с полировки стола и сказала:

— Возьмите что-нибудь на память…

Борис потянулся за шпагой.

— Можно, я ее возьму?

— Да. Конечно. И беретку возьми, она красивая. Он в ней на сцене представлял, в школе… Кого это?

— Гамлета, — угрюмо подсказал Аркадий.

— Да. Правильно… Смешно было. Я плакала.

Друзья вышли через калитку на улицу. Молча натянули на головы шлемы и оседлали мотоциклы.

Борис обернулся. Дом за забором казался совершенно пустым, вымершим, словно там вообще никого не было.

Борис запустил мотор и с места рванулся по улице.

Аркадий неторопливо и глубоко вздохнул, аккуратно приладился к рулю и седлу, завел машину и потихоньку тронулся с места. Потом набрал скорость, догоняя друга.

Тем же вечером Аркадий, не спеша, собирался в дорогу. В две объемистые сумки, которые крепятся позади мотоциклиста, укладывал свитер, завернутый в пластиковую пленку костюм, туфли. В другую положил плотный брезентовый плащ.

Людмила сидела у обеденного стола, держала на руках ребенка и ничего не говорила, молча и безразлично наблюдая за сборами мужа.

— Пожалуй, все, — сказал Аркадий, затягивая сумки ремнями.

Людмила сухо спросила:

— Зачем вам туда ехать? Ведь все ясно. И ничего не поправить.

— Ага, — вяло ответил Аркадий. — Мы хотим побывать на его могиле.

— Да. Извини. — Она нахмурилась. — Конечно, так надо.

Аркадий перекинул сумки через плечо, одним движением погладил по голове жену и сына, расплылся в улыбке и извиняющимся тоном сказал:

— С Богом! Мы быстро обернемся.

Дверь за ним захлопнулась без стука.

Людмила сразу беззвучно заплакала, только плечи у нее вздрагивали.

Ребенок заволновался.

— Тихо, миленький, тихо, — сказала она, обнимая его. — Твой папа умер. Ты его никогда, понимаешь, никогда не увидишь. И даже не узнаешь, кто был твой папа…

Они проскочили клиновидную развязку Московской кольцевой дороги под вечер, когда западная кромка неба была еще чуть светлой, а на восточной уже зажигались первые звезды.

Оба в тяжелых кожаных доспехах, с глухими шлемами на головах, при больших походных сумках, притороченных за спиной, они ровно и плавно набирали скорость, уже не хулиганили, не стремились обогнать друг друга и, словно по натянутой ниточке, гнали машины на север.

Плавно увеличивая скорость на опустевшем и потемневшем шоссе, они улетали в ночь.

Потом включили дальний свет, и кинжальный свет фар вырвал из тьмы узкий сектор летящей навстречу дороги.

Они слились со своими машинами как кентавры, у которых вместо четырех копыт было два колеса.

Останавливались только для заправки, заливали бензин, не разговаривая друг с другом, снова седлали своих стальных коней и опять ревела навстречу дорога и мощно, безостановочно грохотали двигатели мотоциклов.

Когда заалела восточная кромка горизонта, моторы все так же мерно и мощно гудели, все так же накручивались на колеса километры, а в низинах разлетались во все стороны клочья тумана, тускло серебрившегося над поймой.

Этот день, — а может быть, наступил уже следующий, ведь они оба потеряли чувство времени — застал их на узкой песчаной дороге, вьющейся посредине нескончаемого болота с очень чахлой низкорослой растительностью.

Немолодой капитан в форме войск МВД, не вставая из-за стола, глядел на сидевших перед ним парней неприветливо, не скрывая того, что их визит тяготит его, совершенно не нужен, нелеп и ничего, кроме огорчений, никому принести не может.

Он хлопнул себя по плечу и сказал напористо:

— Видите здесь на погонах четыре звездочки? А еще месяц назад была одна! Зато большая, при двух просветах, потому как я был майор! — он болезненно поморщился, словно звезды на плечах впивались ему в кожу. — И звезда эта исчезла из-за смерти вашего Ричарда. Ну да, мои чины и звания, понятно, ерунда, по сравнению с тем, что человека не стало. Однако, прямо вам скажу, что моей вины в этой смерти нет. Я кому хочешь, хоть его матери, могу прямо в глаза смотреть.

Аркадий безучастно спросил:

— А что вы сами думаете о причинах смерти Ричарда?

— Да нет никаких причин! — с откровенной тоской надрывно возопил капитан. — Не нашли! Две комиссии работали. И внутренняя искала и сверху три раза приезжали! У нас хорошие, примерные лагеря, нет у нас никакого этого беспредела и гомосеки у нас бал здесь не правят!

— Так что же, по вашему, — жестко спросил Борис, — человек повесился без всяких причин? Пошутить, поиграть ему вздумалось? Ни письма не оставил, ни записки, ни товарищу ничего не сказал?

— Нет! Ничего нет! Товарищей у него здесь не было. Замкнутый он был, а те, кого опросили, тоже ничего понять не могут. Внутри у него что-то засело! Внутри! Может, и не психическая болезнь, как врачи сказали, но какой-то надлом, которого я не приметил и остальные воспитатели тоже. И в тот день все нормально было! Отработал смену, как положено, сдал книги в библиотеку, а потом пошел в…

— Не надо деталей, — тихо сказал Аркадий. — Они нам неприятны и ни о чем не скажут.

— Понятно, — кивнул капитан. — Ну, вещи его мы выслали матери, как положено… Черт побери, ведь за пару недель до освобождения человек на такое решился, вот что самое непонятное. Ума не приложу! Понятно было бы, когда в середине большого срока, когда в прошении отказали и еще сидеть да сидеть! Тут сам бы в петлю полез. В таком случае психологически все объяснимо.

— Ричард не был психом! — внятно сказал Борис.

— Это уж точно, — спокойно согласился капитан. — Башковитый был парень. В самодеятельности очень хорошо участвовал. Жизнь бы его могла очень красиво сложиться, очень.

Аркадий наклонился к столу и настойчиво произнес:

— Вадим Николаевич, а нельзя нам поговорить с кем-нибудь из его приятелей? Ведь с кем-то он посылки делил, кому-то закурить давал, не может того быть, чтоб Ричард вовсе в угол забился и рычал оттуда на людей. Мы же его хорошо знали. Ну да, дружбу с местным контингентом он не заводил, но кто-то, какой-то товарищ по несчастью должен был быть, поверьте и нашему лагерному опыту, чего уж там скрывать.

— Вообще-то, конечно, были приятели… Однако, встречаться вам с ними не положено… Но с другой стороны, если вы с кем потолкуете, то может, что-то и прояснится в этом безнадежном деле. Так ведь?

— Так, так! — нервно крикнул Борис.

Капитан помешкал еще несколько секунд, потом встал и кивком позвал обоих за собой.

На скамейке, возле железной бочки, врытой в землю, под щитом с пожарным инвентарем сидел светловолосый, курносый парень с совершенно прозрачными глазами и чистой младенческой кожей. Услужливо и трепетно внимая, он уставился в лицо Борису, а тот впился в него полыхающими глазами и глухо чеканил слова:

— Бил его кто-нибудь? «Опустить», может, кто пожелал? Издевались? Пидоров у вас тут много?

— Нет! Нет! — торопливо ответил парень. — Что вы, брат! У нас никого не бьют. Иногда бывают стычки, но так, спокойно… Может раньше, когда меня еще здесь не было… Но при мне… я полгода с Ричардом дружил, все было хорошо и спокойно. И его все очень уважали… Он благостный был, брат, очень благостный.

— А в последние дни? — жестко жал Борис. — Что-нибудь случилось?

Аркадий сидел рядом, откинувшись к стенке, закрыв глаза. Теплое солнце как будто разморило, усыпило его и, казалось, он даже не прислушивается к этому самодеятельному допросу.

— В последние дни, брат? — с робкой поспешностью переспросил парнишка. — В последние дни он светлый был. Как ангел. Попросил, чтоб я его молитве Христовой научил. Я научил. Он повторил, а потом засмеялся и говорит: «Жизнь, Ванюша, не имеет никакого смысла. Ни здесь, ни в загробном мире». А после ужина пошел и…

— Об этом тебя не спрашивают! — оборвал Борис. — Как ты его понял, почему жизнь не имеет смысла?

— Неправду он сказал, брат, — улыбнулся Ванюша. — Бог дал человеку жизнь, значит в ней смысл есть по Его воле. Не дело человека против воли Господа идти.

— Приехали! — рявкнул Борис, а Аркадий лениво открыл глаза и спросил негромко, с сожалением в голосе:

— Тяжко тебе, наверное, Ваня, тяжело здесь дни коротать?

— Нет, брат! — строптиво ответил парень и даже засмеялся. — Мне везде легко. Что судьбой суждено, на то роптать не след. Мы с ребятами памятник ему поставили. Я крест Христов хотел над местом упокоения воздвигнуть, но не разрешили, а потом и нельзя ведь — он сам себя жизни решил, что богопротивно. Но он просветленный умер, всех простил.

— Откуда ты это знаешь, что он всех простил? — ощетинился Борис.

— Я не знаю, брат. Я чувствую.

Аркадий неторопливо поднялся со скамьи.

— Долго тебе еще здесь срок тянуть, брат Ванюшка?

— Три годочка без малого, — ответил тот и ласково тронул Бориса за локоть, заглянул ему в глаза. — Братья, мне кажется, вы хотите повинных в смерти Ричарда покарать, распнуть их?

Борис криво усмехнулся и издевательски сказал:

— Четвертовать их будем, братишка! Зонтик в задницы им вставим, там раскроем и назад с кишками вытянем!

В кроличьих, бесцветных глазах Ванюшки мелькнул не страх, но глубокое, убежденное осуждение.

— Вражья кровь не даст отмщения, брат. Истину приносит доброта и прощение всякого зла и святотатства.

— Ладно, братан! — Борис презрительно хлопнул его рукой по плечу. — Пусть эти ветхие идеи помогут тебе досидеть до конца срока без приключений.

— Подождите! — торопливо сказал Ванюшка, оглянулся, сунул руку под куртку, вытащил небольшой пакет, обернутый в газету и подал Борису. — Это письма, которые получал здесь Ричард. Мне удалось их похитить, чтобы их не читали казенные люди… Красть греховно, но эти письма нужны только близким, а не тюремщикам.

Аркадий взял пакет и сунул его за пазуху.

Борис дружески сунул Ванюшке кулак под ребра.

— Иногда ты не так глуп, как корячишься. Бывай.

Он догнал Аркадия и спросил с интересом:

— От кого это Ричард мог получить столько писем с воли?

Аркадий пожал плечами.

— От моей жены, конечно. От кого же еще?

Борис в изумлении покосился на него, но сдержался и ничего не сказал.

Кладбище было запущенным, жутковатым: железное равнодушие оград вокруг могил и молчание потемневших, позеленевших надгробий. Вокруг висели и валялись пожухлые бумажные цветы, засохшая трава, жестяные венки.

По извилистой тропе перед Борисом поспешно трусил мужик неопределенного возраста в портках, висевших на нем мешком.

Аркадий приотстал от них, с раздраженной скукой оглядывая кладбище.

Когда-то Ричард смеялся и говорил, что его похоронят в двадцать первом веке на Арлингтонском кладбище. Судьба распорядилась иначе.

Мужик в обвислых штанах оглядывался и бойко приговаривал.

— Так, соколы, так… Это тридцать второй участок, а вон там и тридцать третий… У нас вкругаля порядок, все пронумеровано, а как иначе? Так, вот сорок вторая, а вот и ваша — сорок четвертая!

Борис взглянул на деревянную пирамидку над холмиком — ни креста, ни звезды. Лишь выжженная на дереве фамилия и даты рождения и смерти.

— Спасибо, дед. — сказал Борис, извлек металлическую литровую фляжку, стаканчик, отвинтил пробку, налил, подал проводнику. — Выпей… Пей и иди отсюда.

— Ясненько, ясненько! — проводник с чувством принял стаканчик, радостно опрокинув его в пасть, и одобрительно сказал: — Хороша, чертовка! Сразу видно, что из Московии!.. А за живых-то тоже полагается капелюшечку?

Борис молча налил вторую порцию, попрошайка проглотил ее, собрался было еще что-то поведать, но ударился о мрачные глаза Бориса и раздумал.

— Благодарствуйте, господа, благодарствуйте.

С этим и потрусил обратно к своей ветхой сторожке.

Аркадий неторопливо расстелил в ногах могилы большое полотенце, разложил на нем нехитрую закуску и принялся бродить вокруг, собирая сучья. На боковой аллее нашел сухое бревно. В переметной суме у него был топорик, и он разрубил полено на несколько частей.

Борис, подавленно сидевший у могилы, поднял голову:

— Ты что, костер, что ли, мастыришь?

— Да. Ричард любил костры. А у меня в полиэтиленовом пакете шашлык замоченный.

— Да как-то на кладбище костер, шашлык… — заколебался Борис.

— Чушь это, — равнодушно ответил Аркадий. — Никто не обидится. А мы и за них выпьем, помянем всех, кто здесь лежит.

Шашлыки они жарили на открытом пламени и уже через пятнадцать минут мясо зарозовело и покрылось хрустящей корочкой.

Одну свечу укрепили в головах могилы, вторую поставили на полотенце, налили водки в три стакана, и Аркадий сказал.

— Да примет Господь твою наивную душу, Ричард. Ты в Бога верил, да воздастся тебе по вере твоей.

— Мир праху твоему, — еле слышно произнес Борис, и они выпили по стакану до дна.

Сильный порыв холодного ветра закачал вершины старых деревьев над их головами, и все кладбище наполнилось могучим шепотом густых крон.

— Он нас услышал, — улыбнулся Аркадий.

— Да, — кивнул Борис. — А раз услышал, то разреши и я скажу ему свое слово.

— Давай, — буднично сказал Аркадий.

Борис встал над могилой в полный рост, и неожиданно в руках его оказалась театральная шпага Ричарда. Перехватив ее двумя руками — за эфес и за колющее жало, Борис несколько раз упруго согнул гибкий клинок в дугу, словно готовился к бою, закрыл глаза и заговорил глухо, жутковато.

— Вот мы и пришли к тебе, Ричард… Опоздали, но пришли… Ты спи спокойно, раз так получилось. Мы сведем за тебя все счеты. Этим падлам так станет страшно, что они станут мечтать о смерти! Сто раз пожалеют, что на свет родились. Кровью будут блевать. Спи спокойно! Клянемся тебе на твоем клинке! — он поцеловал шпагу, протянул ее Аркадию — тот коснулся губами холодной стали. Борис вскинул шпагу вверх, а затем одним движением переломил ее пополам, упал на колени, руками выкопал в могиле яму и глубоко погрузил в нее обломки шпаги. Судорожно закопал ямку и пробормотал:

— Жди нас, Ричард. Просто так, в ничто твоя жизнь не уйдет. За нее заплатят, кто надо. Рано или поздно мы с тобой встретимся и отчитаемся за все.

Аркадий молчал, задумчиво глядя на костер, потом покосился на обессилевшего друга и молча взялся за фляжку.

Кроме фляжки у них оказалось море спиртного — каждый взял запас на двоих. К тому моменту, когда начало темнеть, оба были мрачно, тяжело и страшно пьяны. Почти не говорили и грызли на закуску все подряд, не ощущая вкуса ни съеденного, ни выпитого.

В полной темноте явился на огонек мужик в обвислых портках, принялся было выкобениваться, бормотать что-то относительно святотатства на кладбище, но сначала получил в ухо так, что слетел с ног, а потом был приглашен к столу и через полчаса был вдребезги, но весело пьян. Запел песню, получил еще раз по уху, и переключился на исполнение молитв, которые знал хорошо и завывал их с душой, поскольку, как оказалось, когда-то пел в церковном хоре.

В его сторожке и заночевали.

Солнце уже поднималось к зениту, когда оба снова помчались по бесконечной ленте серой дороги. Встречный ветер и скорость за несколько часов выветрили из головы остатки хмеля.

У бензозаправки Аркадий заметил без особого осуждения:

— Ты небрежно едешь сегодня. Неаккуратно гонишь. Садись мне на колесо и не обгоняй. Держись мне в спину.

— Я все думаю, как покарать этих гадов.

Аркадий тихонько засмеялся.

— Не ломай голову. Для одною урода я кое-что уже придумал.

Снова засвистал в ушах встречный ветер, прогремел под колесами деревянный мост, багряный диск солнца коснулся западной кромки горизонта.

В небольшом помещении академической столовой, за ширмой, отгораживающей общий зал, где обедали студенты, обычно принимали пищу преподаватели и технический персонал. Блюда здесь были чуть подороже, но соответственно и качественнее.

Клара Яковлевна Волынская (и на работе очень элегантная, строгая дама) с подносом в руках подошла к свободному столику, но, заметив в углу Яна Петровича Лапина, секунду поколебалась, подошла к нему и села, поставив перед собой поднос.

Ян Петрович взглянул на нее, кивнул и сосредоточился на поглощении пищи.

Он, конечно, чувствовал, что от Клары Яковлевны исходит волна напряжения, страстное желание что-то сказать, но уткнулся в тарелку, надеясь, что пронесет.

Волынская пригубила стакан апельсинового сока и сказала тихо:

— Ян Петрович… Не надо, как страус, прятать голову под крыло. Надеюсь, вы уже знаете, что Ричард Морозов погиб в лагерях?

Он поднял голову, и Клара Яковлевна обнаружила, что педагог сидит уже потный, словно выскочил из бани: крупные капли стекали у него со лба, а стекла очков были мутными.

— Я слышал об этом, Клара Яковлевна, — он еще пытался выдавить неуместную сейчас улыбку, но бескровные губы его дрожали. — Нам с вами, если я правильно понимаю ситуацию, следует быть готовыми ко всему.

— Я тоже это понимаю, — ответила она с болезненной гримасой. — Но это плохо укладывается в сознании… По правде говоря, три дня назад я посчитала, что все закончено.

— В каком смысле? — быстро спросил Ян Петрович.

Клара Яковлевна еле слышно ответила:

— Хромов плюнул мне в лицо. Когда я пришла, надеясь с ним объясниться. Но теперь он позвонил, представился и сказал, сказал…

— Я знаю, что он сказал, — с тяжелым вздохом прервал ее Ян Петрович.

— Но это же дикость, просто не укладывается в сознании! — она заводилась от собственных слов и в конце концов даже осмелела. — Я считаю, что нам надо сообщить, куда следует.

— Сообщать нам пока просто не о чем, — безнадежно возразил Ян Петрович. — Подозреваю, что и потом нам не на что будет жаловаться. С нами расправятся, но никакие виновные не будут обнаружены.

— Это как же понимать? — холодея и теряя самообладание, прошептала Клара Яковлевна.

— Да так, дорогая. Вы забываете, что они прошли страшную школу лагерей, университеты общения с уголовным миром. Они обладают на данный момент грозным опытом и знаниями. Поверьте мне, дорогая, как бы они с нами ни расправились, эти двое останутся вне подозрений. У них будет и алиби, и прочая документальная страховка.

— Но надо что-то делать! — нервно сказала Клара Яковлевна.

— Мы бессильны. И беспомощны, — он грустно посмотрел ей в глаза. — А с моральной и этической позиций даже не имеем права на сопротивление. Вы же помните, что библейский Иуда в такой ситуации повесился.

— Да что вы такое говорите, Ян Петрович! — она попыталась возмутиться, вспыхнуть, разыграть оскорбленное достоинство, но номер не удался.

Ян Петрович посмотрел на нее укоризненно, снял очки, вытер пот со лба и сказал со спокойной уверенностью:

— Лично я, Клара Яковлевна, не могу бороться. Даже за собственную жизнь, если так встанет вопрос. Для борьбы нужны нравственные силы, а у меня их нет.

— Но… Но есть понятие «прощения». В конце концов, тогда было другое время, другая ситуация. И мы с вами… — она осеклась, заметив насмешливый взгляд Яна Петровича.

— Клара Яковлевна, вы знаете сами и учили своих студентов, что есть вещи и поступки, которые нельзя ничем оправдать — ни временем, ни условиями, ни причинами.

Она резко наклонилась к нему через стол и, воспрянув духом, горячо, решительно зашептала.

— Послушайте, я, кажется, знаю, что нам надо сделать! Мы можем предложить им деньги! Сколько бы они ни запросили! Вы сказали, что сейчас пришли другие времена, и вы правы! Пришли меркантильные, денежные времена, вы же видите, что творится вокруг, — откупиться можно от чего угодно!

Ян Петрович подавленно вздохнул.

— Клара Яковлевна… Мы знали их больше года. Это не уголовники, не прохиндеи, не помешанные на бизнесе деляги. Они пошли за решетку с гордо поднятой головой, ничуть не ощущая себя виноватыми. А сегодня время сработало на них. Деньги… Это могло бы дать результат, если бы речь шла о Борисе Хромове, может быть, он избил бы нас, взял отступного и делу конец. Но Аркадий… Это же по-настоящему страшный человек.

Клара Яковлевна опустила голову и долго молчала, совершенно забыв про свой обед. Потом сказала тихо:

— Мне страшно, Ян Петрович… Страшно впервые в жизни. Если бы вы видели, какое у него было лицо, когда я пришла просить прощения и еще, как дура, принесла шампанское… Лицо убийцы. У меня просто рушится жизнь. Мы не знаем, в какой дикой, извращенной форме они устроят нам казнь, но то, что мы не просто получим нож между ребер, совершенно очевидно.

— Да, дорогая… — печально согласился Ян Петрович. — Нам устроят что-нибудь изысканное, утонченное, в этом можно не сомневаться.

— Какой ужас! И самое страшное, что это происходит в такой светлый момент моей жизни! Я наконец встретила человека, для которого, кажется, родилась. Смешно говорить о влюбленности, когда тебе вот-вот стукнет сорок лет, но я влюблена, Ян Петрович. И моя дочь, что тоже очень важно, рада за меня, искренне желает мне счастья! Она поступает в институт… Вернее, собиралась, но как теперь все развернется?.. Эти мерзавцы ведь не будут тянуть, не будут поджаривать нас на медленном огне страха и ожидания?

— Думаю, что нет, — ответил Ян Петрович. — Это решительная и скорая на расправу публика. Думаю, что наша судьба, Клара Яковлевна, уже предрешена.

— Но есть хоть какие-то гарантии, что мне или моей дочери не сунут в живот нож в темном переулке?

Ян Петрович ответил с убийственной серьезностью:

— Во-первых, отныне не ходите темными переулками, а во-вторых, это не их методы, вернее, не их уровень мышления. Нет, в этом плане можете быть спокойны, а уж за дочь тем более. Ей ничего не сделают, в этом я абсолютно уверен. Из слов Хромова, сказанных вчера по телефону, я точно усвоил, что кара ждет только нас троих — меня, вас и Виктора Львовича Ломакина.

— Но он же уволился и исчез! Сбежал, скотина, неизвестно куда, хотя больше всех виноват. Исчез, а нам отдуваться!

— Они его найдут. Если уже не нашли, — со спокойной уверенностью возразил Ян Петрович.

Клара Яковлевна встала и произнесла решительно.

— Все же нельзя так покорно ждать, пока тебя отволокут на бойню. Вы как хотите, но я считаю, необходимо хоть что-то предпринять.

— Воля ваша, — безразлично ответил Ян Петрович, который, судя по всему, уже принял какое-то решение и подвел под него нравственное обоснование.

Приуставшая за трудовой день Москва купалась в тихом, теплом и нежном вечере.

Даже трамваи под окном тормозили перед остановкой без обычного остервенелого скрежета.

Перегнувшись через подоконник, Борис посмотрел на улицу, подумал, что в последний день весны неплохо бы прогуляться, но потом обернулся и сказал:

— Твой план относительно Яна Петровича я одобряю. Детали потом разработаем. А что будем делать с остальными двумя прощелыгами, Кларой и Ломакиным?

Аркадий развалился в кресле перед телевизором, почесал затылок и ответил, медленно выговаривая слова:

— Ага… Клара Яковлевна. Я еще о ней всерьез не думал. Но женщины, Боря, всегда более уязвимы. Сложнее другое: куда исчез каратист, дзюдоист и мастер спорта, наш сенсей Ломакин Виктор Львович?

— За это не волнуйся, я его найду, — уверенно ответил Борис и шагнул от окна к столу, на котором зазвонил телефон.

— Слушаю! — произнес он в трубку, помолчал, нахмурился, лицо его вытянулось в гримасе крайнего удивления и он выкрикнул: — Кто, вы говорите? ДОЧЬ КЛАРЫ ЯКОВЛЕВНЫ ВОЛЫНСКОЙ? Так! И какого черта тебе надо?! — Борис помолчал, вслушиваясь в то, что ему говорили, потом сказал резко: — Так, значит, ты уже и мой адрес знаешь?.. Даже внизу стоишь? А мама твоя где стоит, рядом? Нет мамы? Ну что ж, подымайся, четвертый этаж.

Он бросил телефонную трубку и в яростном недоумении посмотрел на Аркадия.

— Нет, Аркадий! Это бесконечно подлые и бесстыдные люди! Клара послала к нам свою дочь — просить пощады за маму! Как тебе это нравится? Ах, черт, если б она деньги принесла! Я бы ей их в глотку затолкал, в самое грызло!

— Ага, — Аркадий дернулся, поднимаясь с кресла. — Я, пожалуй, пойду. По общению с дамочками ты больший специалист.

— Куда собрался?! — взвился Борис. — Это не дамочка, а дочь врага! Аркашка, щука сама лезет в сеть! Не увиливай, черт тебя дери!

Аркадий заколебался, поморщился и сказал брезгливо.

— Боря, так ведь она сейчас рыдать начнет, слезами обливаться, прощения за мамочку просить. Мне все это противно.

— Пусть плачет! А мама визжать и рыдать будет! — свирепо отрезал Борис. — Садись и молчи, наблюдай и делай выводы. Работу с материалом оставь мне!

Аркадий плюхнулся в кресло, критически глянул на друга и заметил:

— Ты бы хоть из своего грязного халата вылез. Все же молодая девица с визитом идет.

— Еще чего! Она ко мне идет, а не я к ней! И халат у меня не грязный, а поношенный.

Аргумент в защиту халата был сомнительный. Ношеным он числился лет пять назад, а сейчас даже первозданный цвет потерял.

Но в зеркало Борис все-таки глянул — провел мужским жестом по бритым щекам, взял расческу и причесался. И тут же услышал за спиной тихий ехидный смех.

— А что, Боря, ежели дочка пошла в мамочку, то она, должно быть, «аппетитный помидорчик», а?

— Я из этого помидорчика все соки выжму! К тому же, по твоей теории, красивые женщины беззащитнее уродин.

— Не забывай, — с неожиданной строгостью сказал Аркадий, — лично она ни в чем не виновата.

— Не забуду. Ага! Явилась! — услышав звонок, он решительно шагнул в прихожую, на ходу туго запахнув длинные полы истрепанного халата.

Через несколько секунд вернулся, грохнулся в кресло и, задрав ноги на журнальный столик, гаркнул:

— Входи, чего там стоишь?

— Я тапочки ищу… — послышался из прихожей девчоночий голос.

— Какие еще тапочки?! — заорал Борис. — Ты что, в мещанский дом пришла, что ли? Входи, в чем пришла, достаточно ноги о половик вытереть.

Она вошла в комнату неровным, испуганным шагом и остановилась у стола, чуть покачнувшись на высоких каблуках. Невысокая и тоненькая, натянутая как струна, внешне совсем еще девчоночка, но со взрослыми, тревожными глазами. Не такая красавица, как мама, но очень своеобразная, с примесью восточной крови. Она прервала затянувшуюся паузу, с трудом выговорив срывающимся голосом:

— Я знаю все… И про вас, и про маму.

— Отрадно слышать! — изображая презрительный смех, подхватил Борис. — Но начнем с того, задрыга, что надо бы представиться приличным людям. А потом объяснишь, все ли ты про нас знаешь.

— Инна… Я знаю, что мама поступила… нехорошо.

— Браво! — Борис захлопал в ладоши, с иронией разглядывая девушку. — «Нехорошо»! Аркадий, как вам нравится такое определение?

— Я… — заволновалась девчонка, и на ее ресницах закипели слезы. — Я знаю, что за всякую подлость надо платить. Я… Я готова заплатить за маму.

Она была на грани обморока, стояла посреди комнаты и покачивалась, как подстреленная птица.

— Еще раз браво! — снова съязвил Борис. — А мама, надеюсь, знает об этом отважном решении? Вопрос согласовали?

— Нет. Она ничего не знает. Честное слово. Я подслушала ее разговор по телефону с Яном Петровичем. Кое-что знала раньше сама и… И сделала выводы. Вы хотите ее… убить.

— Трижды браво! — заорал Борис. — Ты очень деловая девочка! Плюс к тому и сиськи на месте, и попка нахальная! — голос Бориса гремел как звон колокола, он явно сатанел и терял разум. Аркадий предостерегающе взглянул на него, но Борис отмахнулся, хотя несколько укоротил себя.

— Ну-с, сударыня, мы принимаем ваше предложение, только поясните, в какой форме вы предлагаете расплату по грехам родительницы?

— Я готова на все, — выдавила она заранее подготовленную фразу.

— Вот даже как?! — Борис уже развалился, скорее, разлегся, в кресле. — Ну, коли так, задрыга, раздевайся!

Она вздрогнула и испуганно покосилась на Аркадия, словно искала защиты. Но второй палач — вялый, апатичный — разглядывал потолок, будто читал на нем невидимые письмена.

— Сейчас?… Прямо здесь? — спросила она растерянно.

— А ты привыкла заниматься этим в грязных подвалах?! — завопил Борис. — Для тебя комфорт непереносим, да?

— Нет… Пусть здесь.

Она потянула молнию на юбке, от страха сломала ее, затем торопливо сдернула через голову легкий свитер.

Борис смотрел на девушку в упор, словно выбирал на хрупком теле место для разящего наповал удара. Скрипуче засмеялся и презрительно спросил:

— А что, профессорского жалованья у мамочки не хватает, чтоб тебе приличное белье купить? В такой деревенской дерюге пришла мужиков соблазнять!

Аркадий перевел глаза с потолка на девчонку и увидел, что ее бьет дрожь. Она будто из проруби вылезла и стоит на льду: руки, грудь, плечи — все сотрясается.

Посмотрев на Бориса, он собрался что-то сказать, но тот лишь злобно ощерился и требовательно спросил:

— Ну, готова?

— Да, — прозвучало еле слышно.

Она стояла в чем мать родила. И оказалась далеко не такой худой — тонкое и сильное, тренированное тело с золотистым загаром, приобретенным на курорте или в каких-нибудь салонах, соляриях.

— Ну что ж, — Борис нарочито медленно опустил со стола ноги и поднялся.

Высокий, широкоплечий, жуткий в своем грязном халате, он шагнул и схватил ее за коротко стриженные волосы.

— Раз так, задрыга, то мы тебя по очереди и уделаем! Как хотим! Надеюсь, орать не будешь?!

— Нет… Не буду.

Конец! На этом терпение Бориса кончилось, и он завыл пароходной сиреной:

— Сука! Твоя мамочка, как была, так и осталась сволочью! Грязной и хитрой сволочью! Вы обе такие свиньи, что порядочному человеку и вообразить нельзя! Хорошо, падлы, рассчитали: мы тебя сейчас трахнем, а ты тут же в милицию побежишь, на экспертизу, и мы с Аркашенькой за использование несовершеннолетней шлюхи тут же загремим за решетку! Годочков эдак на десять-пятнадцать! Так, задрыга?!

Девчонка сжалась и присела, закрываясь руками.

— Нет! Нет!.. Я совершеннолетняя! В сумочке паспорт!

— Ну, спасибо! Ну, утешила! Значит, не пятнадцать лет за тебя схлопочем, а всего лишь червонец! По десяточке нам кинут! Ты посмотри, Аркаша, какая профессиональная подготовка! И паспорт с собой прихватить не забыла! А справочки от врача нет случайно, что ты СПИДом не больна или какой другой дрянью? Мы-то мужики чистые, из стерильной обстановки вернулись!

— Нет… Справки нет. Мы не готовились. Честное слово. Мама ничего не знает. Она бы с ума сошла.

— Еще успеет проделать этот трюк. Одевайся, шлюха! Стоит намекнуть, как тут же из юбки выпрыгивают! Аркадий, что стало с Россией, пока мы отдыхали?.. Одевайся и вали отсюда, твоя жертва неадекватна мамочкиной подлости.

— Она… Она выходит замуж.

— Ах, вот как? Значит, у тебя будет второй папочка? Так скажи мамочке, пусть перед свадьбой подготовит свою рожу для стаканчика серной кислоты! Знаешь, что это такое? Морда станет как задница, если с нее шкуру содрать! Вот так-то, моя дорогая проституточка! Вали домой, привет мамашке!

— Я не могу валить домой, — пробормотала она, хватаясь за одежду.

— Это почему же не можешь? — подозрительно спросил Борис.

— Я сказала маме, что еду в деревню к бабушке. Готовиться к экзаменам в институт. На два месяца.

— А чего тебе готовиться?! Мамочка в нашу Академию и так тебя пропихнет!

— Я не в Академию. Я второй раз в Первый медицинский.

— И такие шлюхи будут заниматься благородной деятельностью врача! Вконец погибла Россия! Черт знает, что творится! Аркаша, лучше бы нам сидеть за колючей проволокой и не вылезать!

Инна торопливо одевалась, и Аркадий видел, что она быстро успокаивалась, приходила в себя, считая, что самое страшное позади, что первый взрыв ярости этого зверюги в грязном халате уже миновал.

Но выдохнувшийся было Борис вдруг сардонически захохотал и вновь вскочил со своего кресла.

— Аркадий! Идея! Из каждого свинства можно вырезать кусочек свинины, — так говорят классики? Я — гений! Мы вот что сделаем. Коль скоро ты, задрыга, смылась из дому на два месяца, то и отработаешь за мамашу свой срок! Отработаешь здесь, в этой квартире! Прислугой! Без зарплаты, без прогулок во дворе, за одни харчи! Круглые сутки! Нет, за продуктами будешь ходить! Полы каждый день мыть, стирать белье! И не два месяца, а два наших года, день в день! Как ты с мамашей этот вопрос утрясешь, мне наплевать! Но скажешь ей, что на этом наши счеты с ней покончены!

— Но я… Я хочу в институт поступать!

— Ах, в институт? — срываясь, прокричал Борис. — Наш друг Ричард хотел стать режиссером и великим артистом, а теперь лежит в земле! Твоя мамочка в компании с такими же, как она, гадами загнали его туда, в могилу! Но мы — гуманисты, правда, Аркадий?! И учти, два года на твою кривую морду смотреть — для меня самого это сущее наказание! Будешь хорошо справляться со своими обязанностями и демонстрировать примерное поведение — день за два пойдет! Отсидишь здесь год, а потом, если не сдохнешь, можешь поступать в свои институты! Год! От звонка до звонка. Полная обслуга и мне, и Аркадию!

— И маме… ничего не будет? — спросила она.

— Аркадий? — Борис вопросительно посмотрел на друга.

— Ничего, — кивнул Аркадий. — Закроем все счеты.

— Я согласна, — с неожиданной твердостью ответила девчонка. — Хорошо.

— Твоего «хорошо» мало! Иди и возвращайся с письменным согласием своей мамочки! Марш!

— Я ее уговорю, — она уже влезала в свитер.

— Еще бы не уговорила! Но это ваши проблемы. Завтра поутру явиться для отбытия срока наказания в условиях режима повышенной строгости.

— Я приду, — она кинулась из комнаты и через секунду дверь за ней захлопнулась.

Аркадий задумчиво пожевал губами, сказал неторопливо:

— Тебя действительно озарила гениальная мысль. Эксперимент любопытный, скажем так. Мамочку она уломает. И жизнь у обеих получится кислая. На год. Если мы сами будем до конца принципиальны.

— А это уж не твои заботы. Я из нее рабыню сделаю. Она этот год всю жизнь помнить будет, а мамулю возненавидит так, что и на похороны ее не придет. Так! Что делать с Яном Петровичем, мы тоже знаем. Будем считать, что два-ноль в нашу пользу. Но где же наш третий друг, сенсей Виктор Ломакин?

Чуть позже они выехали со двора на мотоцикле. За рулем сидел Борис. Сумерки сгущались, но погода стояла все такая же теплая и ласковая.

Минут через сорок Борис развернулся на площадке около громоздкого куполообразного здания и припарковал мотоцикл в узкой щели между тесно стоявших легковых автомобилей.

Друзья спрыгнули на землю, сняли шлемы и неторопливо зашагали к зданию, одна стена которого была застеклена.

Просторный спортивный зал, пропахший молодым здоровым потом, был в этот вечер почти пуст. Лишь стайка совсем молоденьких девчонок вертелась возле брусьев под присмотром здоровенного тренера, на полтуловища возвышающегося над самой рослой своей ученицей.

В дальнем углу, на стопке матов, сидели Борис и Аркадий, а между ними, опрокинувшись на маты, развалился маленький, но широкоплечий, пышущий здоровьем парнишка в белом кимоно каратиста и, как положено, босой. С высокомерным пренебрежением сквозь зубы цедил слова.

— А черт его знает, куда делся сенсей Ломакин. Из вашей Академии слинял сразу, как вас засадили, потом платную школу где-то открыл, драл со своих учеников три шкуры, а знаний у него кот наплакал, научить никого ничему не мог… Я вовремя от него ушел. Через месяц на мировое первенство во Францию еду.

— Подожди, Витек, — хмурясь сказал Борис. — О твоих успехах мы наслышаны, можешь не хвалиться. Ломакин все-таки твой первый тренер, вывел тебя в большой спорт.

— Я вышел вопреки ему, а не благодаря! — спесиво поправил Витек.

— Да, да, конечно, у тебя природное дарование, — скрепя сердце, подольстил ему Борис. — Но ведь во всех интервью ты называешь его своим первым тренером, что, конечно благородно с твоей стороны. Так неужели у тебя с ним никаких контактов? Неужели он у тебя, чемпиона, помощи не просит, если сидит по уши в дерьме?

Чемпион презрительно хмыкнул.

— А ты знаешь, сколько всяких прихлебателей, помимо Ломакина, на моей шее сидит? Какую толпу народа я кормлю, сам того не желая? Массажисты, журналисты, начальники, наставники — всех и не счесть. А зачем он вам?

Борис не нашелся, что ответить, а Аркадий, почесав затылок, сказал безразлично, со скукой:

— В общем-то, Витек, мы его убить хотим.

— Да? — ничуть не удивился чемпион. — Это неплохо, но на кой дьявол мне об этом сообщать? Вовсе ни к чему. Это ваши проблемы, мужики. Могу, конечно, по дружбе обучить закрытому корейскому удару — тюк, и нет поросенка! Но искать Ломакина и наводки на него делать не стану. Увольте, не чемпионская это работа.

— Обойдемся и без твоего корейского приема, — Борис соскочил с матов. — Удачи тебе во Франции.

— Вам тоже. Но я вас не видел, и никакого разговора с вами не имел.

— Само собой, само собой, — ответил Аркадий и натянул на голову мотоциклетный шлем.

Они вернулись в двенадцатом часу ночи, поднялись на лифте, вышли из него и застыли на лестничной площадке.

У порога Борисовой квартиры на ступеньках сидела Инна, а у ног ее стояла большая, туго набитая спортивная сумка, в которой обычно носят снаряжение хоккеисты.

Она встала и спокойно посмотрела на своих новых хозяев:

— Все в порядке. Я пришла.

Аркадий засуетился, шагнул к лестнице:

— Ну, ладно. Я пошел домой. Ребенка еще надо искупать. Спокойной ночи.

Борис вызывающе заржал:

— Трус паршивый! Пойдем кофейку попьем! Стриптиз повторим! Мы ее теперь по пять раз на дню раздевать будем и похабным движениям под музыку обучим! Так что после истечения срока сразу пойдет в любой бардак нагишом плясать!

— Нет, — ответил Аркадий. — Кофе на ночь вредно.

Он пошел вниз, на второй этаж, где и жил. Ему действительно хотелось искупать ребенка, потому что не делал он этого очень давно, а процедуру эту любил.

Борис отпер дверь и бросился к трезвонившему телефону, но пока добежал, звонки прекратились. Он снял трубку, проверяя, действительно ли его не дождались.

Обернувшись, он увидел, что Инна уже стоит посреди комнаты, поставив сумку у ног и оглядывает изрядно захламленный спартанский интерьер: диван, письменный стол, журнальный столик, шкаф.

— А… где я буду спать?

— Как где? В коридоре! Под дверью! На полу!

Снова зазвонил телефон, и Борис сорвал трубку.

— Да?!

Инна видела, как лицо его наливается краской, а потом он не заорал, как она ожидала, а зашипел в трубку.

— Да, Клара Яковлевна, она здесь, но лично с вами я разговаривать не собираюсь! Вы наши условия приняли?.. Вот и хорошо! Завтра я выгоню вашу дочь зарабатывать деньги на панели! Что я, из своих скудных средств ее буду кормить? Но вы живите совершенно спокойно, с вас и волоса не упадет! Живой вашу дочурочку я вам через год возвращу, а за остальное не ручаюсь! А если от вас последуют какие-то контрмеры, если вы втихую сговоритесь с милицией или еще какой фортель выкинете, то на свадьбе ваше лицо будет подобно красной заднице обезьяны, я вам это обещаю! — Борис сунул телефонную трубку Инне. — Твоя мамаша! И чтоб больше не звонила сюда! Никогда!

На пределе раздражения он пнул ногой подвернувшийся стул и ушел на кухню.

Инна взяла трубку.

— Да, мама, это я… Мы же договорились, зачем повторяться… Все будет хорошо… Мама, давай говорить прямо, у тебя с Василием Александровичем начинается новая, молодая жизнь, и даже хорошо, что меня рядом не будет. Он мне совершенно не нравится, я ему — тоже, так что все к лучшему, я выживу… Хорошо, я тебе буду звонить, когда смогу… Ладно, поступлю на следующий год… Ты ни в чем не виновата. Все. Спокойной ночи.

Она положила трубку, Борис вернулся в комнату и кинул на стол дубликат ключей.

— Режим заключения немного меняется. Поскольку тебе продукты покупать придется, будешь выходить ровно в десять и ровно в одиннадцать тридцать возвращаться. Завтра чтоб вся квартира блестела. Деньги на продукты тоже получишь завтра.

— Я взяла с собой немного…

— Давай сюда! Тебе деньги не положены! Захочешь подработать ночной бабочкой — скажи, буду по ночам отпускать до утра.

— А клиентов сюда приводить?

Он легко взмахнул рукой, словно играючи, шлепнул ее по лицу, но она отлетела к стенке, будто ее с ног сшиб паровоз.

— Под забором, в канаве этим занимайся! А мою жилплощадь даже в мыслях не смей поганить!

Она лежала у стены неподвижно, как подкошенная, и будь на месте Бориса человек с меньшим опытом, обман, быть может, и удался бы.

— Вставай! — гаркнул он. — Не притворяйся! Когда захочу зашибить тебя так, чтоб ты в больницу отправилась, то сделаю это, не сомневайся. У тебя еще все впереди.

Она поднялась и потерла ладонью покрасневшую щеку. В помрачневших глазах ее полыхнули злые искры, но она промолчала.

— А теперь целуй руку, тебя поучающую!

К тому моменту, когда ему стало противно и он сам понял, что это уж чересчур, что он перебрал, и перебрал мерзко, она взяла его руку в свои ладони и поцеловала.

— Никакой гордости в вашей семейке! Вам с мамашей на роду написано в гаремах жить и очереди на любовь султана дожидаться!

— Если ты меня будешь бить, я ночью обварю тебя кипятком, — сказала она, не поднимая головы.

Вторая оплеуха была посильнее — Инна отлетела к дверям и растянулась плашмя, головой в прихожую.

— Иди! Кипяти воду! Я спать ложусь.

Во втором часу ночи мизансцены с участием героев этого повествования выглядели следующим образом.

Аркадий сидел в туалете и перечитывал письма своей жены к Ричарду. Те письма, которые ему передал на зоне благостный Ванюша.

Его жена Людмила лежала в кровати с открытыми глазами и смотрела в темный потолок.

Борис сидел за старенькой пишущей машинкой и пытался понять текст, который только что сам отпечатал.

Инна, как и было приказано, спала в прихожей на полу, кое-чем прикрывшись и свернувшись калачиком.

Чем занимались в эту ночь остальные действующие лица — осталось неизвестным, скорее всего, мирно спали, даже во сне ожидая событий, которые только начинали разворачиваться, и никто не мог предсказать, чем они закончатся.

В это утро Аркадий проснулся поздно. Вернее, поздно встал с постели. Долго валялся, радуясь тому, что никто на всем белом свете не может своей властью вытащить его из-под одеяла, никто не проорет «Подъем!», и не завопит включенное радио, означающее для заключенных начало принудительных работ. Можно лежать, сколько захочется, пока бока не затрещат. Можно даже снова уснуть и проснуться около полудня с гудящей от пересыпу головой и отекшим лицом.

Не одеваясь (тоже большая привилегия свободной жизни), в одних трусах, он бродил по пустой квартире. Сын уже прыгал в детском саду и, наверное, готовился к обеду. Людмила сидела в своем банке и давала советы директору (она была его помощником), как обойти на кривой деловых партнеров.

Кофе на кухне не нашлось, ни в зернах, ни растворимого. Аркадий подогрел вчерашние щи, похлебал их без всякого удовольствия и поднялся к Борису.

Дверь ему открыла Инна. В потертых тугих джинсах, вылинявшей майке и переднике — законченный образ прислуги.

— Доброе утро, — сказал Аркадий, внимательно вглядываясь в ее лицо. Она улыбнулась, что-то пробормотала, но подавленности и забитости Аркадий в ней не обнаружил, и в глубине души порадовался этому.

«Султан» сидел в кресле в неизменно грязном халате и разглядывал на свет чистый стакан. Он коротко кивнул Аркадию и перевел суровый взгляд на Инну.

— Стакан — грязный! Вилки — сальные! Аркадий, кажется, нам придется помучиться, прежде чем мы приведем прислугу в чувство! Пятый раз с утра моет посуду и никакого эффекта. Ну, что ты стоишь, как соляной столб? Видишь, друг мой с визитом пришел? Брысь-брысь на кухню, кофе приготовь, прибор ему поставь, стаканы, чашки перемой.

Она шагнула было к столу, но Борис остановил ее.

— Подожди-ка, — он нагнулся и посмотрел на ноги приятеля. — Аркаша, сними туфли, ты что, под дождем гулял?

— Нет никакого дождя. — недоуменно ответил Аркадий. — Зачем тебе мои туфли?

— Снимай, говорю! — не долго размышляя, он сдернул с ног Аркадия туфли и протянул их Инне, словно хрустальную вазу. — Почисти до полного блеска!

— Борис, — перекосился было Аркадий, но Борис тут же вспыхнул.

— Что «Борис»?! Она здесь и твой срок отрабатывает! Сейчас в магазин сходит и пойдет к тебе в квартиру порядок наводить! Людмила — женщина трудовая, и эта пусть поработает!

Инна взяла туфли и молча вышла.

Борис сказал сердито.

— Ты, Аркашка, не раскисай, пожалуйста. А то мы ей тут курорт устроим. Волынская добровольно отдала дочь в рабство, и точка. Я доведу дело до конца.

— Ага, — рассеяно ответил Аркадий. — Но я, Боря, не умею с женщинами общаться. Даже с собственной женой. Не умею ни любить, ни ненавидеть их. Чего-то в моих генах-хромосомах, видать, не хватает. Короче, судя по всему, Людмила от меня скоро уйдет… А мне как-то все равно. Парня жалко, конечно, а так… — он махнул рукой и сколько ни присматривался Борис, никаких глубоких переживаний в сонных глазах друга не приметил.

— А с чего вдруг она уходит?

— Во-первых, не вдруг, — возразил Аркадий. — А спокойно и преданно дождавшись моего возвращения. А во-вторых, я ей всегда был не слишком интересен. Мы живем в разных ритмах, а точнее сказать, в разных измерениях. А уж если совсем быть точным, то она всегда любила Ричарда, и не делай удивленной рожи, тебе это было прекрасно известно. Ну, соври мне, что это для тебя новость?

Борис отвернулся и сказал хмуро.

— Об этом все знали… Но теперь его нет.

— Значит, ей со мной и вовсе нечего мучиться! — игриво воскликнул Аркадий и даже ожил, проснулся от такого умозаключения. — Давай сменим тему. Какие у тебя вообще планы на лето, кроме нашей кровавой мести врагам?

— Да никаких. Надо работенку на лето подыскать. Поизносился я, в старое шмотье не влажу, да и из моды вышло. Это тебе все равно, в каком тряпье щеголять, а я хочу выглядеть прилично. К тому же, содержание тупой прислуги, друг Аркадий, требует изрядных средств! Даром что имеет тощий вид, а с утра желает кушать мясо! Но на нее, понятно, наплевать, обойдется и овсянкой!

— Мы этого как-то не учли, — озадаченно высказался Аркадий, и в этот момент в комнату вошла Инна. Оба примолкли не только из конспиративных соображений, но и при виде ее изящной фигурки, застывшей в позе официантки.

В руках она элегантно держала поднос, а на подносе стояли: вычищенный кофейник, две чашки, сахарница и… туфли Аркадия, надраенные до зеркального блеска.

Борис тихо зарычал. Глаза у него полезли на лоб и, не вставая с кресла, он так сильно ударил ногой по подносу, что тот взлетел вверх, ударился о потолок и все принесенное посыпалось вниз, на головы присутствующих.

Затем он вскочил, совершенно теряя рассудок, схватил девчонку за волосы, опрокинул ее на диван и подвернувшейся под руку медной индийской вазой собирался оглоушить оскорбительницу.

Аркадий остановил его негромким голосом:

— Боря. Это не та методика. Это не по правилам…

Холодный голос друга, как всегда, дал мгновенный результат.

Борис ослаб, выругался, опустил вазу на место, откинул Инну и рухнул в кресло.

— Черт бы меня побрал, — сказан он, обессилев. — Всю ночь сегодня клялся, что больше никогда ее пальцем не трону, — никаких мер физического воздействия, как в лагере! Только психологический пресс! Только логикой превратить ее в животное! Но эта зараза меня до сумасшедшего дома доведет, прежде чем сама коровой замычит. Не выйдет, голубушка! Ты у меня еще станешь тварью бессловесной и собственное дерьмо жрать будешь, стоя на четвереньках. Все прибери и кофе по новой!

Она быстро и молча собрала разбросанные приборы.

Аркадий натянул на ноги туфли, и, едва Инна вышла на кухню, сказал одобрительно:

— Твой план психологического уничтожения, в принципе, неплох. Однако, его осуществление требует другой методологии. Я подумаю над этим на досуге. Мамочка должна получить свою дочурку полной идиоткой. Я правильно понял твой замысел, Боря?

— Абсолютно! Я желаю, чтоб она потеряла саму сущность «гомо сапиенс»! Чтоб хрюкала как свинья и под себя мочилась! Знаешь, как я себя утром закодировал? Смотрю на нес и заставляю себя вспомнить Ричарда! А не получается, перед глазами — одни лагеря, самые омерзительные моменты. И потому уже несколько часов меня просто рвет, когда она в комнате появляется.

— Тонкая работа. Но только без побоев, это прекрати. У тебя, действительно, нервы расшатались. Что нам надо сделать сегодня?

— Сейчас я закончу инструкцию по обработке Яна Петровича, в пять часов у нас с ним встреча. Я уже позвонил и договорился.

— Хорошо. Тогда я пойду в гараж. Что-то моя машина дурит в последнее время. Буду тебя ждать.

То ли Инна услышала его из кухни, то ли возвращалась в комнату по другим делам, но она остановила Аркадия в дверях и сказала неуверенно:

— Не уходите. Кофе сейчас будет готов.

— Молчать! — крикнул Борис. — Не лезь в дела мужчин! Молчи! Всегда молчи, как рыба! О, Господи, вот она, идея! Я навсегда запрещаю тебе разговаривать! Молчать до особого разрешения.

Она кивнула. Борис удовлетворенно улыбнулся, оглядел ее и снова скривился брезгливо.

— Твоя производственная одежда меня не устраивает!

Он упруго вскочил с кресла, выбежал в коридор, покопался там и через мгновение вернулся, держа в руках грубый мешок из-под сахара. На коричневой ворсистой мешковине стоял черный штамп какой-то неведомой фирмы.

— Снимай свои нахальные джинсы и майку, в которых полуголой выглядишь, и вот тебе мешок, чтоб задницей передо мной и гостями не виляла. Проделаешь в нем дырки для головы и рук, и таскай. При мне из него не вылезать!

Она вяла мешок и снова молча кивнула, подчеркнуто демонстрируя послушание.

— Мой кофе не забудь, — бросил он через плечо и подсел к пишущей машинке.

Быстро и грамотно допечатал лист, вложил его в плотный конверт, но заклеивать не стал.

Через минуту Инна принесла кофе на том же подносе. На ней, как и было приказано, был надет мешок, с дырками для головы и ног. Талию она перепоясала толстой веревкой и, надо сказать новый наряд сидел на ней довольно ловко и был не лишен пикантности. Когда она наклонилась, чтобы поставить поднос на журнальный столик, из-под короткого мешка мелькнули белые трусики.

Борис отхлебнул кофе, рассеяно глянул на свою горничную и застонал.

— Еще похабнее выглядишь! Влазь обратно в свои портки!

Она отрицательно замотала головой.

— Ну, как хочешь. Буду я еще бабьими туалетами заниматься.

Он махнул рукой, выпроваживая ее из комнаты, быстро выпил кофе, переоделся и вышел из квартиры, не отдав никаких распоряжений.

Инна тут же взяла телефонную трубку.

Обхватив голову руками и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, Клара Яковлевна сидела в пустой аудитории напротив Яна Петровича и постанывала.

— Я — подлая мать, подлый человек… Не сумела остановить собственной дочери. Она презирает меня… Ян Петрович, она… она, как мазохистка, рада была уйти из родного дома! Убежала, ликуя!

Она якобы расплачивается за мои грехи, но это только повод, дело совсем в другом. Инна ненавидит меня, ненавидит моего друга.

Ян Петрович безвольно улыбнулся.

— Наверное, вы чрезмерно сгущаете краски. Конечно, в душе девочка вряд ли счастлива, что вы опять выходите замуж, но чужая душа, даже юная — потемки.

— А как у вас дела? — с полным равнодушием в душе спросила Клара Яковлевна, ей просто хотелось убедиться, что у кого-то дела еще хуже, чем у нее.

Ян Петрович обнадежил ее.

— У меня еще хуже… А может, лучше… Ожидания окончились. И пытка страхом тоже прекратилась. Почти прекратилась. Сегодня в пять часов, — он жалко улыбнулся, — в пять часов мне зачитывают приговор.

— Самое страшное, — Клара Яковлевна уже не слушала собеседника, — что она, Инна, разговаривала со мной по телефону веселым, бодрым голосом!.. Быть может, они колют или опаивают ее наркотиками?

— Нет, — качнул головой Ян Петрович, — это уже криминал. Не думаю, чтоб после краткой передышки кому-то вновь захотелось вернуться в заключение. Нет.

— Все может быть! — решительно выдохнула Клара Яковлевна. — Я все же схожу в милицию. Хотя бы ради консультации.

— Я бы не рекомендовал. — с особой твердостью сказал Ян Петрович, снял очки, протер их платком и изложил свою мысль. — Я бы не рекомендовал потому, что ваша Инна ушла к ним совершенно добровольно, а судя по тону ее разговора, по тому как вы его определили, она вполне довольна своим существованием… Так что никакого состава преступления пока нет.

— Но есть же общественное мнение, есть влияние и голос общественности!

— Это было при советской власти — голос и влияние общественности. Теперь на такие высокие категории все попросту плюют. Выгляните в окошко, Клара Яковлевна. Россия заканчивает двадцатый век без советской власти.

— Черт бы побрал тех людей, которые отняли детей у родителей! Черт бы побрал все эти перестройки и подлые перемены! — с чувством сказала Клара Яковлевна, а Ян Петрович лишь улыбнулся, но возражать не стал.

И вообще он сегодня был спокоен. Как подсудимый, который знает, что наказание он получит суровое, очень суровое, и незначительные отклонения в в смысле послабления или наоборот, в ту или иную сторону, не имеют решающего значения. Двадцать пять лет сидеть за решеткой или пожизненно — почти одно и тоже, если рассчитывать только на юбилейную амнистию или смену свирепого президента на доброго.

Во дворе, у длинной шеренги ржавых и свежепокрашенных гаражей, Борис доливал бензин в бак мотоцикла, а Аркадий тряпочкой наводил блеск на хромированные части своей машины.

Чуть в стороне от них безнадежно копалась в моторе белой как горный снег «ауди» очень сердитая женщина средних лет. Она ревниво поглядывала на парней и не просила помощи только потому, что видела: свой гараж они уже закрыли и вот-вот уедут.

— Ты, Аркашка, как хочешь, можешь хоть лапу сосать, а я решил, что на днях подыщу себе какую-нибудь ломовую работу, но чтоб платили по-королевски! И костюма у меня нет, и кроссовки хорошие хочу, да и рабыню свою кормить надо, чтоб трудовой формы не теряла. И вообще, без денег я не ощущаю выразительности жизни.

Владелица заграничной красавицы бросила тряпку на капот, ринулась к Борису и, наверное, повисла бы у него на шее, да остановили перемазанные машинным маслом руки.

— Миленький! — взвизгнула она, словно ей пятнадцать лет, а не под сорок. — Да я же такого отважного мужика вторую неделю ищу! Чтоб в работе упирался, как зверь, но деньгу греб хорошую! Ведь в основном нынешнее сволочье желает при нищенской зарплате ни хрена не делать! Сутки у меня работаешь, двое отдыхаешь! А захочешь через смену трубить, так будешь получать больше чем я, хозяйка этого сволочного магазина! Здесь за углом, рядом совсем!

— Ты что, тетка? — попятился от бурного натиска Борис. — На что мне твой магазин?

— Да работу ж я тебе даю, работу. Ту, какую ты хочешь! Ломовая, но денежная. Вокруг меня одни воры, а товар получаю импортный, бутылку иного джина сопрут, так он по стоимости на хороший костюм тянет! А ты парень приличный, годик у меня поработаешь, такую же, как у меня, машину купишь, да я сама тебе за полцены ее продам, замучила меня, гнида! Ты и не пьешь, видно, раз на мотоцикле ездишь!

— Я еще учусь! — защищался Борис. — Работа только на лето нужна!

— Договоримся, миленький! Будешь учиться, а я под тебя график магазина переделаю. И учиться будешь, и деньги зарабатывать.

— Тетка! — заревел Борис. — Да ты ж меня совсем не знаешь! Я только что из лагерей вернулся! Я твой магазин в первую же ночь грабану!

— Не грабанешь, не грабанешь! Я тебя сразу вспомнила, ты еще мальчишкой на велосипеде здесь ездил, а потом на мотоцикл пересол. А что сидел, так и хорошо, опыт получил, обратно сесть не захочешь. Для меня главное, чтоб человек к работе и деньгам лютость имел. Меня Валентиной Станиславовной зовут. Хочешь, прям сегодня в ночь и выходи, а?! Может, тебе авансец нужен? Я дам!

— Валентина Станиславовна, — терпеливо сказал Борис. — Серьезные дела так не делаются. Я приду к вам завтра в кабинет, принесу свои документы, обговорим условия работы: в чем мои обязанности, в чем ваши, что мне у вас придется делать, какая вероятность приварка…

— Не нужен тебе будет приварок!

— Еще лучше. Вот завтра и приду.

Аркадий негромко окликнул его:

— Боря, время. Клиент нас уже ждет.

— Едем, едем. До завтра, Валентина Станиславовна.

Но она уже вцепилась в Аркадия.

— А ты не хочешь ко мне? Не пожалеешь.

— Не-е, — протянул Аркадий. — Я, Валентина Станиславовна, как раз из тех, кто мечтает на работе спать, получая на хлеб с водой, чтоб с голоду не околеть. Я, видите ли, созерцатель.

— Вижу, вижу, — с сожалением сказала она. — Но сторожа мне уже не нужны, а хочешь, я тебя к моей подруге устрою? На ночь тебя в магазине запрут, телевизор включишь и спи до утра, пока не закроют?

— Это уже ближе к моим запросам. — Аркадий уселся в седло мотоцикла. — Кстати, уберите в своей машине подсос, нажмите педаль газа до упора и заводите. Мотор запустится. Вы просто перекачали бензин и смесь у вас в карбюраторе переобогащена. Стартером работайте секунд по тридцать-сорок, а не пять раз по десять.

Она глянула на него подозрительно и ринулась к своей машине.

Борис запер на висячий замок гараж и тоже оседлал мотоцикл.

За их спинами взревел мотор «ауди».

— Стой! — закричала Аркадию Валентина Станиславовна. — Держи за выручку и помощь!

Грязными руками она протягивала ему радужную купюру.

Аркадий поежился.

— Это всего лишь консультация…

— Вот за консультацию и держи. Каждые знания и опыт должны быть оплачены. А тебя жду завтра. Я слышала, тебя Борисом зовут?

— Точно. — ответил он. — Завтра приду.

— Не обмани, ладно?

— Статья, за которую меня упекли на отсидку, обман не предусматривает.

Они выкатились со двора, а очень довольная заработавшей машиной и удачно найденным работником Валентина Станиславовна села за руль.

Ян Петрович остановил свои «жигули» на бульваре, тяжко вздохнул, по привычке подхватил ненужный ему сейчас портфель, выкарабкался из салона, сменил простые очки на тонированные и пошагал к скамейке, в ста шагах от места парковки.

Борис и Аркадий уже сидели там и оба привстали, увидев преподавателя.

— Здравствуйте…

Но рук для пожатия не протянули.

Ян Петрович присел на скамью боком, неловко и смущенно.

Борис покосился на его портфель и скривил губы в насмешливой улыбке.

— Надеюсь, магнитофончика с собой не прихватили?

— Что вы, что вы! — испугался Ян Петрович и рванул замок портфеля. — Посмотрите, там только лекционные бумаги. Я его взял по привычке. Осмотрите.

— Мне, Ян Петрович, — внятно произнес Борис, — что о вас, что о ваши вещи руки марать противно. Наплевать мне на то, запишете вы беседу или нет.

От этого заявления Ян Петрович окончательно сник, не зная, что ответить. Но Аркадий остановил друга.

— Подожди, Боря, пожалуйста. Если мы сейчас начнем орать, то никто ничего не поймет, включая тебя самого. — Он повернулся к Яну Петровичу и со скукой посмотрел на него. Потом снова заговорил так, словно смертельно хотел спать, а слова произносил из-под палки, по крайней необходимости. — Будем кратки, Ян Петрович. Мы решили, что вы должны отсидеть в лагерях или в тюрьме — это уж как суд решит, — наш полный срок. Тот, что мы просидели. Так будет справедливо.

Ян Петрович дернулся, выдавил бледную улыбку.

— Вероятно, это можно как-то осуществить, но я не вижу…

— Можно, Ян Петрович, можно, — снисходительно заверил его Аркадий, — Борис, покажи, пожалуйста, Яну Петровичу инструкцию его действий, пусть ознакомится.

Борис достал из кармана незаклеенный конверт, вынул из него два листа бумаги с отпечатанной инструкцией, подал Яну Петровичу и сказал вежливо:

— Прошу вас, прочтите. Грамматические ошибки на моей совести.

Ян Петрович торопливо сменил солнечные очки на обычные, развернул бумажки и принялся внимательно, но по привычке очень быстро читать.

Аркадий с отсутствующим видом посмотрел на зеркало пруда и сказал в пространство, словно решил поболтать от скуки:

— Строго говоря, Борис, выбирая степень наказания для наших недругов, мы должны учитывать степень и уровень их вины.

— То есть, Аркаша? — изобразил заинтересованность Борис.

— Вина у каждого из названных лиц различна… Возьмем, к примеру, Клару Яковлевну Волынскую, преподавателя эстетики… Заложила нас, простите, донесла на нас по глубоко идейным соображениям. Иллюстрации нашего журнала оскорбляли ее эстетические чувства. Однако, следует иметь в виду, что половину иллюстраций предоставила именно она. Весь цикл иллюстраций полового акта на японский манер привезла нам именно она из туристической поездки в Японию. Посмеялась и подарила. Однако, испугавшись последствий, упредила события и настучала на издателей журнала, то бишь на нас с тобой. Ее идейные соображения были настолько высоки, что их нельзя не учитывать… Уважаемый же Ян Петрович, я вынужден это подчеркнуть, подписал донос скорее всего под давлением Клары Яковлевны, а также испугавшись парочки собственных статей, опубликованных в журнале под псевдонимом. Да, Ян Петрович, будучи таким же идейным человеком, горой стоял за возрождение национального русского духа, правда, следует отметить, и следствие это не упустило, дух этот попахивал фашистским душком. Он даже цитировал там геноссе Геббельса, но, извините, без кавычек.

— Я… ошибался, — нервно сказан Ян Петрович, оторвавшись от чтения своих бумаг.

— Верю. Однако на следствии вы, Ян Петрович, своих ошибок не признали. Равно как и от авторства статей отказались. Под давлением Клары Яковлевны вы обрушили всю вину на нас, хотя вас можно было считать идейным фундаментом журнала в его публицистической части. Придавила вас идейная сексуальная извращенка Клара Яковлевна. Как же так?

Вместо Яна Петровича ответил Борис:

— А все потому, что Ян Петрович у нас — трус. Потому мы и предоставляем ему возможность проявить свои мужество и отвагу.

— Да. Уж придется проявить, — кивнул Аркадий, повернулся на скамье и перехватил растерянный взгляд Яна Петровича. — Вы мне объясните хотя бы одну вещь, логического объяснения которой я никак не могу найти. Ну, издавали мы грязненький журнальчик. Молодые, глупые студенты первого курса. Сгоряча и на радостях неправильно осмыслили пришедшую в страну демократию и свободу. Сейчас я понимаю, что это была ошибка, и вообще дело наше было омерзительное, безнравственное, не спорю. Но ведь вы, все трое, были нашими педагогами, УЧИТЕЛЯМИ! Наставниками! Почему вы не вызвали нас в аудиторию, не поговорили, не промыли нам мозги, а разом написали донос в органы, накатали статью в газету, трусливо обеляя себя? Почему, Ян Петрович?

— Началась кампания… И потом… честь нашего института, то есть Академии.

— Прекратите хотя бы пустые слова изрекать! — раздраженно оборвал его Аркадий. — Если вам нечего ответить, то наберитесь совести и помолчите.

— Вы не понимаете одного. Мы по-иному воспитаны. У нас была другая молодость. То, что делали вы, в наше время рассматривалось не как хулиганство, извращение или незаконный бизнес, а как идеологическая диверсия! Подрыв устоев государства! Мы просто не имели права вести с вами душеспасительные беседы, иначе это выглядело бы не воспитательной мерой, а нашим участием в ваших делах. Что означало бы конец карьеры, конец жизни. К тому же вы ошибаетесь, считая Клару Яковлевну инициатором обращения в органы. Основным организатором был Ломакин Виктор Львович.

— Знаешь, ты кто? — зашипел Борис. — Ты не педагог! Не учитель. Ты — урка, блатной ханыга, бомж! Подобно им, сразу стал отмазываться, валить вину на других! Читай инструкцию и не встревай в разговоры судей!

Ян Петрович послушно уткнулся в листочки, но буквы расплывались перед его глазами и общий смысл написанного он улавливал с большим трудом.

Аркадий полюбовался прудом и вновь принялся рассуждать.

— И все же, Борис, я полагаю, что Ян Петрович заслуживает некоторого снисхождения. Ну, родился он кабинетным ученым, а стал трусоватым, легко уступающим чужому давлению примерным комсомольцем, затем верным членом компартии. Что поделаешь! Нельзя приговаривать к высшей мере наказания и Клару Яковлевну — она тоже жертва коммунистического воспитания, дама идейная, ради идеи продаст родного отца, предаст дочь, что уже и доказано. Правда, однажды она увлеклась и по глупости обнажила свои сексуальные слабости, любовь к порнографии, но опять же испугалась за свое общественное положение и решила свои грехи свалить на других. Железные коммунистки, они такие! Что ж, женщины есть женщины. Так что, по истинной подлости характера, по глубоким убеждениям профессионального стукача, действовал, надо признать, наш любимый сенсей Виктор Львович Ломакин. Кстати, Ян Петрович, не имеете ли вы с ним связей, не знаете ли, где он сейчас обитает? За предоставленную информацию мы могли бы быть к вам несколько снисходительнее.

— Ломакин… Подождите… Я слышал, что у него была спортшкола. Я завтра узнаю.

— До конца остается шкурой! — захохотал Борис так, что утки на пруду шарахнулись от берега. — До конца стукач! Тут же готов заложить подельщика! Ладно, слизняк, дочитывай инструкцию и говори, что тебе не ясно. Мне лично, Аркадий, противно получать от него любую информацию. Ломакина мы и сами найдем. Найдем и посадим на кол!

— Как это неэстетично! — с возмущением протянул Аркадий. — Сажать живого человека на кол! Ведь он, бедняжка, мучиться будет. Нет, Боря, ты совершенно лишен моральных принципов!

Ян Петрович снял очки и беспомощно взглянул на двух друзей подслеповатыми глазами.

— В целом, я все понял… Это называется «гражданская казнь»…

— Вероятно, — милостиво согласился Аркадий. — Дело не в терминологии. Во всяком случае, точное исполнение этой инструкции гарантирует вам осуждение минимум на шесть лет. Тюрьмы или лагерей. По два года за каждого из нас. По совокупности мы отсидели шесть лет. Учтите, что смерть Ричарда мы вам не инкриминируем и не требуем, чтоб вы повесились, подобно Иуде Искариоту.

— Да, да, — торопливо ответил Ян Петрович. — Могу я взять инструкцию домой? Мне неясны детали, ведь нужно быть абсолютно точным.

— Возьмите — разрешил Аркадий. — Изучите детали, прорепетируйте, посоветуйтесь с женой, желательно за несколько оставшихся дней завершить все дела, раздать долги, в общем проститься с жизнью на шесть — восемь лет, как суд решит.

— У меня нет долгов, — с горечью признался Ян Петрович и тут же сделал оговорку, — исключая, конечно, моральный долг перед вами. Только я не уверен, что это действие… Все, что написано в предлагаемой инструкции у меня получится.

— Надо, чтобы получилось, — внятно сказан Борис.

— Получится, Ян Петрович, получится, эдак и сочтемся, — миролюбиво закончил Аркадий и поднялся со скамьи. — Оружие, то есть боевой пистолет, будет передано вам непосредственно перед операцией… И, пожалуйста, не трусьте.

— Будь так же отважен, придурок, как в тот час, когда писал на нас донос! — не удержался Борис от прямого оскорбления, встал со скамьи и следом за Аркадием зашагал к стоявшим на тротуаре мотоциклам.

Ян Петрович аккуратно сложил инструкцию, засунул ее в папку, папку — в портфель и пошел к автомобилю, — согнувшись пополам, словно только что ему переломили хребет.

К полуночи спину Бориса ломило так, словно его пропустили через камнедробилку, а поясница совсем не разгибалась. Первые два часа он таскал из подвала наверх по два ящика с итальянскими макаронами разом, полагая, что все равно нужно все перетаскать и чем скорее, тем лучше. Его дохлый напарник, Арнольдик, — мужичок серый, безликий что лицом, что нескладным телом — и не думал волочить на горбу удвоенную ношу. В обнимку носил по ящичку, перекуривал, стонал на последних ступенях и дышал, как загнанная лошадь. Требовать от него повышения производительности труда было явно пустейшим занятием.

Но штабель макарон в подвале все же заметно убывал, и Борис решил, что после краткого перерыва вновь начнет таскать по два ящика разом. В такой работе главное — втянуться, превозмочь усталость первых дней, тогда мышцы настроятся на каждодневные нагрузки, организм проведет нужную регулировку, а потом все будет естественно и просто.

Он поднялся на первый этаж и сквозь просторный торговый зал прошел в кабинет своей хозяйки.

Валентина Станиславовна сидела в кабинете одна, и при появлении Бориса весело вскинула голову.

— Ну, как первый день трудов?

— Терпимо. Хотя вместо того, чтоб нам такие деньги платить, проще и дешевле сделать подъемник.

— Нет смысла, Боря. — серьезно ответила она. — Магазин старый, для современной торговли не приспособленный. Начнешь стенки ломать, он, пожалуй, и весь рухнет. Помучайся годик, а я уже присмотрела магазин современной конструкции — и подъемники тебе, и коридоры широкие, и механические тележки купим.

— Понятно. Подожду. Позвонить можно?

— Для тебя Боря — хоть ключ от сейфа.

Она пододвинула ему аппарат.

— Ага. Тем более, что сейф у вас пустой. — ответил Борис, набирая номер, а потом сухо сказал в трубку: — Крыса? Надеюсь, ты спишь не на моем диване?.. То-то… А я вот хребет ломаю, обеспечиваю твое пропитание. И выключи телевизор, я же слышу, что он работает, а тебе всенародные зрелища не положены! Пришибу!.. Все, замолкни и не разговаривай до утра! Лимит твоего словоблудия исчерпан! Никто не звонил? О’кей, переходи на режим молчания.

Он положил трубку, сделал вид, что не замечает недоумения в глазах Валентины Станиславовны и бросил недовольно:

— Ну, а напарника мне сменить нельзя? Этот Арнольдик какой-то квелый, в другом ритме работает.

— Малахольный, Боренька, это правда. Но других нету. Арнольдик еще один из лучших. Хоть не особенно выпивкой увлекается, и то счастье… Ты найди парочку надежных парней, а я бригадиром тебя сделаю.

— Слишком стремительная карьера получится, Валентина Станиславовна, — усмехнулся Борис. — И слишком вы мне доверяете. Сейф все же не такой уж и пустой.

Она оглянулась через плечо на открытый сейф и засмеялась.

— На этот объем наличности такой орел, как ты, не покусится! А когда там серьезные суммы будут, так нам с тобой здесь ночевать придется. Я на диване, а тебе раскладушку принесу. И посторожим, и выспимся. За дополнительное вознаграждение, понятно.

— Лучше у мужа под боком спите. Я на такую ночь Аркадия позову, он тоже в лагерях сидел, так что человек проверенный. Хлеб во сколько подвезут?

— От шести до семи, — улыбнувшись, ответила она и подавила в себе легкую обиду: ну и мужик пошел, не понимает тонких намеков.

Борис вернулся в подвал и увидел то, что ожидал увидеть: Арнольдик, ясное дело, ни одного ящика макарон не отнес. Грузчик-профессионал переобувался, курил, пил воду, курил по новой.

Борис решил не заводиться, а уж тем более не наводить своих порядков. Принялся таскать по два ящика в слабой надежде, что напарник соблазнится его примером.

Куда там! Арнольдик таскал по одному ящику и через две ходки перекуривал, как раз восемь минут, пока Борис успевал перенести еще два ящика.

Он все ждал, когда исчерпается запас наглости и бесстыдства этого пролетария, но лишний раз убедился, что запасы лени у Арнольдика неисчерпаемы.

Квартира Яна Петровича была старой, несколько обветшавшей, досталась ему от отца, а тому от деда, героя гражданской войны. Новшеств Ян Петрович не любил, точнее, не стремился угнаться за модой, и потому интерьер его жилища был солиден, внушал уважение своей классической стабильностью: в основном красное полированное дерево и мореный дуб, письменный стол — так уж стол, двухтумбовый, под зеленым сукном, по краям отделан бронзой.

На все это архаичное великолепие Ян Петрович смотрел сегодня грустными глазами, прикидывая, сколько лет он ничего этого не увидит, сменив родной дом на лагерные бараки.

Он сидел у овального стола, неторопливо подводя итоги прожитой жизни, а его темпераментная жена металась по столовой из угла в стол и едва сдерживала себя, чтобы не кричать в полный голос.

— Но это же абсурд, дикость какая-то, Ян! Такого не бывает, просто не может быть! Они же мальчишки, несмотря ни на что! Но ты-то ведь — доктор наук! Тебе не пристало участвовать в этом абсурдном спектакле! Как старший товарищ, ты должен был объяснить этим ребятам всю бессмысленность их поведения!

— Дора, — спокойно остановил ее Ян Петрович, — я уже не вправе что-либо объяснять им. Не я заказываю музыку. А то, что они были мальчиками и ими остались, — не спорю. Но думать об этом надо было, когда писал на них донос. Позорный и бесстыдный. Наибольшая мерзость, до которой может опуститься русский интеллигент.

— Но тогда ты еще был, извини, советским интеллигентом!

— Не надо лукавить, Дора, — улыбнулся снисходительно и спокойно Ян Петрович. — Донос есть донос. Мерзость — есть мерзость. И она требует наказания. Я это понял и принимаю, как должное. Вот и все.

— Подожди, Ян. В конце концов, это был твой долг! Обязанность педагога — сообщать о нездоровых, разлагающих тенденциях в студенческой среде, указывать на виновных, чтобы остальной организм остался здоровым!

— Дора, — он укоризненно взглянул на нее. — Тебя не тошнит от собственных слов?

— Да не один же ты так делал! Общеизвестно, что на каждой кафедре всегда был, как минимум, один стукач! А на каждом курсе — один, а то и двое осведомителей из состава комсомольцев или уже коммунистов. Они доносили обо всем в ректорат, а чаще непосредственно в органы. Но их теперь простили. Давно простили! И стукачи, и их руководители живут себе припеваючи и занимают все те же высокие посты.

— А я себя простить не могу. — твердо ответил Ян Петрович. — И горжусь этим, даже цепляюсь за возможность понести наказание, очиститься, а потом начать новую жизнь.

— Но элементарное покаяние…

— Я был и останусь атеистом.

— Скажи мне все же, почему ты один должен понести такую тяжелую кару? Ведь ты даже доноса сам не писал! Ты только поставил подпись под тем, что написала Клара Яковлевна!

— Волынская уже платит.

— Чем?!

— Своей дочерью.

Дора Михайловна открыла рот, потом сказала с облегчением:

— Какое счастье, что Нина в Петербурге, а Миша в Бельгии! — и встрепенулась: — Зная Клару и ее нынешнее лирическое состояние, смею думать, что она рада отделаться от дочери!

— Не говори чепухи, — нахмурился Ян Петрович. — Она наказана. И наказана значительно страшнее меня. Я отсижу свой срок в заключении и вернусь человеком свободным, рассчитавшимся по всем счетам. А ее наказание бессрочно. Ее дочь повзрослеет и никогда не простит ей ни прошлого, ни настоящего. Она потеряла единственную дочь, что может быть хуже? — Он вздохнул, обнял жену и сказал, поучая, как ребенка: — Не ищи оправданий. Все это лицемерие и глупость, если не сказать жестче. Жили-были сопливые ребята, неопытные и глупые. В горячке событий кинулись в дело, суть которого не понимали. Сделали глупенький журнальчик. А подлые люди написали на них донос и отняли у несмышленышей более двух бесценных молодых лет.

— Но тогда считалось, что они сокрушают мораль, нравственность, даже основы государства!

— Ай, Дора! Посмотри телевизор, почитай газеты. Сокрушали и сокрушают, а Россия стоит. И стоять будет.

— Подожди, Ян! А если завтра ты узнаешь о готовящемся убийстве, тоже промолчишь? Если, положим, женщин и детей станут убивать?

— Оставь Дора. Эта тема стара как мир. В каждом случае должно быть свое решение. В прошлом я сделал неправильный выбор. Вот и пришел день расплаты. Дико, как страшный сон, но уж так мне повезло.

Дора Михайловна тяжело опустилась на стул, сникла, но до конца еще не смирилась. И не могла смириться, потому что за двадцать лет супружества привыкла к податливости мужа, разными путями, маневрами всегда добиваясь своего.

— Послушай, Ян, в любой ситуации можно найти выход, особенно теперь. Молодежь даже от армии откупается, альтернативной службой. Может быть, им деньги предложить? Продадим машину, продадим…

Ян Петрович невесело рассмеялся.

— Как же вы, женщины, одинаковы! Клара Яковлевна начала именно с этого, попробовала откупиться. Но погубленных лет не выкупить! Не оплатить! Если бы можно было решить это дело деньгами, то мальчики давно оставили бы и нас, и Клару в одном нижнем белье, а то и без него! Не забывай, что на нашей совести еще и смерть человека, — он осекся, нахмурился и голосом офицера, отправляющегося на передовую, сказал жене: — Время. Мне пора, Дора. Увидимся, наверное, не скоро. Но я повторяю еще раз и запомни хорошенько: при любых обстоятельствах ты НИЧЕГО, совсем НИЧЕГО не знаешь. И на суде тоже скажешь, что не знала НИЧЕГО. Иначе, Дора, после отбытия срока я к тебе не вернусь, не рассчитывай на мою мягкость.

— Ты уже не мягкотелый, — грустно улыбнулась она. — Быстро переродился. И это единственный положительный итог всей этой безобразной истории. Хорошо. Ничего никому не скажу. Будь мужественным… До конца.

Они поцеловались и через минуту Яна Петровича уже не было в квартире.

Его жена долго смотрела на телефон и жестоко боролась с соблазном поднять трубку и позвонить куда надо, в миг сорвать все эти дикие, нечеловеческие планы, но она знала, что Ян Петрович уже другой человек и что, выиграв сегодня, она может проиграть в будущем и потерять его навсегда.

Дора Михайловна вздохнула, автоматически взглянула на себя в зеркало, ужаснулась и пошла в парикмахерскую — жизнь продолжалась, хотя муж минуту назад и отправился «на дело», — ему предстояло совершить тяжкое уголовное преступление.

В тихом тенистом переулке Борис и Аркадий поджидали Яна Петровича и уже издали увидели его «жигули».

Борис махнул рукой и машина остановилась возле них.

Не дожидаясь приглашения, они сели на заднее сиденье, и Борис сказал приказным тоном.

— Вырубите мотор. Выслушайте последние инструкции.

— Я все проработал, продумал и усвоил, — строго ответил Ян Петрович, не чувствуя уже ни страха, ни робости, ни даже вины перед ними.

— Очень хорошо, — удовлетворенно отметил Борис. — Значит, действуете без истерик, не торопясь, предельно хладнокровно. Деньги берите из кассы. Сейф стоит в углу операционного зала. Если увидите, что он открыт, хватайте бабки и бегите. Теперь держите пистолет.

Борис протянул ему облупленный армейский пистолет.

Ян Петрович, не сдержав дрожи в голосе, спросил:

— Это… Какая модель?

— ТТ. Тульский «Токарев».

— Но я… я не умею стрелять!

— Совсем? — озабоченно поинтересовался Борис.

— Абсолютно!

— А в детстве не стреляли в воробьев из рогатки?

— Да у меня ее не было никогда!

— Ничего страшного, — меланхолично вставил Аркадий. — Мы это учитывали при выборе оружия. Борис вас обучит за секунду.

— Смотрите! — сурово произнес Борис. — Пистолет заряжен, патрон дослан в ствол. Это предохранитель. Снимаете с предохранителя и нажимаете на курок столько раз, сколько вам надо. Сколько пожелаете трупов, столько и будет.

— Да. Но…

— Стрелять нужды нет, — опять промямлил Аркадий. — Вешать вам на шею труп мы не имеем желания. Если вы сами, конечно, не вошли во вкус и не собираетесь прикончить пару кассирш и охранника, чтоб не оставлять свидетелей. Тогда дело другое, препятствовать не будем. Но угрожайте оружием сразу, от дверей. Еще лучше — пальните в потолок, это произведет хороший эффект.

— В потолок я тоже не буду стрелять. Могу в кого-нибудь попасть. Все-таки нервы напряжены.

Борис зло засмеялся.

— Это по первому разу! А потом вы будете проводить эту операцию спокойно, между завтраком и обедом! Штаны у вас еще сухие?

— Не надо так, — сдавленно ответил Ян Петрович и засунул пистолет за ремень брюк.

— Правильно! — одобрил Борис. — Чисто гангстерская манера! У вас явный талант к этому делу, Ян Петрович.

— Вот что, мальчики, — сухо сказал Ян Петрович. — Извольте знать свое место. Вы меня поняли?

Аркадий оттолкнулся от спинки сиденья и наклонился к Яну Петровичу.

— Если вам очень страшно, Ян Петрович, или считаете, что мы к вам несправедливы, то можете отказаться.

— Нет! — выкрикнул он. — Нет! Все это, конечно, идиотизм! Абсурд! Но вся жизнь вокруг стала абсурдом, общество неуправляемым, а мораль перевернулась с ног на голову. Я хочу сделать все, как договорились, стать идиотом, — быть может пойму, наконец, что происходит в сегодняшнем мире!

— Тогда — вперед! — рявкнул Борис.

Ян Петрович включил мотор.

Парни вышли из машины и проследили, как зеленые «жигули» мягко оторвались от бровки тротуара и покатились к перекрестку.

— Строго говоря, Боренька, — врастяжку сказал Аркадий, — морально и психологически он уже добит, совсем готов. Не человек, а живой труп. Может быть, остановим?

— Нет, — сухо ответил Борис.

— Мне нравится ход ваших мыслей, — улыбнулся Аркадий.

— Проверял меня на твердость?

— Да, — сознался Аркадий.

— Сам не пусти слюни. Пошли смотреть трагикомедию.

Они быстро свернули во двор, пересекли небольшой скверик и остановились за кустами, с другой стороны квартала. Отсюда была хорошо видна яркая вывеска на кирпичной стене старого дома: «БАНК».

Через минуту показались зеленые «жигули» Яна Петровича.

Борис взглянул на часы.

— Пока все идеально точно. Три минуты до закрытия.

— Он же педагог. Человек пунктуальный.

— Машину поставил слишком далеко.

Словно услышав Бориса, Ян Петрович, вылезший было из машины, снова сел за руль и подогнал ее поближе к банку.

— Молодец, — похвалил Борис. — Прирожденный гангстер.

— Зря он мотор выключил, — заметил Аркадий.

— По инструкции не должен был. Забыл.

— А что он еще забудет?

— Да черт его знает! — засмеялся Борис. — Ты посмотри, ковбойскую шляпу надел! Ну, не дурак?! Охранник сразу за бандита его примет и стрелять начнет, едва он в дверях покажется!

— Ну и что? — безразлично спросил Аркадий. — Пусть стреляет.

В черной широкополой шляпе, надвинутой на тонированные очки, в черном костюме, при белой сорочке и галстуке, с неизменным профессорским портфелем в руках, Ян Петрович походкой заводной куклы двинулся к банку. Мужество и отвага покинули его, но в намерении своем он оставался тверд и непоколебим.

От нечеловеческого напряжения он плохо соображал, помнил лишь вызубренную инструкцию и строго придерживался каждого ее пункта — так, во всяком случае, считал.

Его слегка покачивало, но шагал он быстро.

И когда через тяжелые двери вошел в операционный зал маленького банка, действовал вполне складно: убедился, что у окошечка кассы стоят всего две молодые женщины, заметил, что охранник, толстый пожилой мужчина, заваривает у столика в углу чай, а три кассирши торопливо разбирают бумаги и выручку перед концом рабочего дня.

Ян Петрович выдернул из-за пояса пистолет, щелчком снял его с предохранителя и громко, срываясь на визг, выкрикнул:

— Всем лежать на полу! Ограбление банка! Не двигаться!

Быстрее всех отреагировал охранник, — он мешком пал на паркет и раскинул руки-ноги, будто его уже подстрелили.

Молодые клиентки, насмотревшись детективов по телевизору, тоже знали, что делать, — присели на корточки и наклонили головы, сжавшись в комочек.

Служащие за стойкой послушно подняли руки, но на пол не ложились, они тоже знали свое дело.

Хорошо грабить банки в стране, где все знают свои обязанности!

— Мы не сопротивляемся, — спокойно сказала та из служащих, которая выглядела постарше. — Не стреляйте, пожалуйста.

При этих словах, не опуская рук, она вытянула правую ногу, сбросила с нее туфлю, выбила пальцами ноги стопорную деревяшку из-под тумблера тревоги и нажала на него пяткой.

Ян Петрович с восхитительной для сорокапятилетнего человека ловкостью перепрыгнул через барьер, едва не выронив пистолет, кинулся в кабинку кассирши и та шарахнулась в сторону от кассового аппарата и ящика с деньгами.

На открытый сейф Ян Петрович не обратил должного внимания.

Нетерпеливым орлом, настигнувшим добычу, он ринулся к кассе, положил на стол, под руку кассирше, пистолет, раздернул свой портфель и стал кидать в него деньги — в пачках и россыпью. Почти полностью набив портфель, метнулся назад к барьеру, неловко перевалился через него, и в этот момент кассирша схватила оружие, со знанием дела обеими руками вцепилась в рукоятку, поймала Яна Петровича на мушку и крикнула:

— Стоять, скотина! Стреляю!

Голос ее прозвучал грозно, как у бывалого солдата.

Грабитель ринулся к дверям. Он явственно слышал, как за его спиной звонко щелкнул пистолет. Щелкнул, но не выстрелил.

Ян Петрович вышиб головой входную дверь и выбежал на улицу. С тяжкой добычей в руках.

Борис и Аркадий видели, как профессор выбежал из банка, словно грудного ребенка, прижимая к груди распухший портфель.

Ретиво набирая скорость, Ян Петрович побежал… в другую сторону от автомобиля.

— Кретин! — застонал Борис. — Куда бежишь?!

Но Ян Петрович уже опамятовался, врылся пятками в землю, развернулся и бросился к своему авто.

В его открытую машину уже успели забраться двое парнишек лет по двенадцати, один шарил в перчаточном ящике, а второй пытался снять длинное панорамное зеркало заднего обзора, купленное в Италии.

Ян Петрович доскакал до спасительного транспортного средства, увидел гостей и, запыхавшись, взмолился:

— Мальчики, я вас прошу, вылезайте поскорей, пожалуйста!

Но мальчики оказались беспредельно нахальными.

— Дядь, а ты нас покатаешь? — без стеснения спросил любитель зеркал.

— Вылезайте, дети, вам говорят! — рассердился Ян Петрович. — Я бандит! Я сейчас банк ограбил!

— Банк взял? — обрадовались мальчишки и поспешно вывалились из автомобиля.

Ян Петрович плюхнулся на сиденье, запустил мотор и рванул с места так, что засвистела резина колес. Машина вылетела задним ходом на газон, увязла в нем, но Ян Петрович рывком вывернул ее на проезжую часть и едва увильнул от лобового удара со встречным грузовиком, но с грохотом впоролся в бетонный столб уличного фонаря. Подал назад, потом вперед… И тут же прямо на него вырулил желтенький с синей полосой милицейский «жигуленок» и лоб в лоб уперся в его радиатор. Из милицейского транспорта выскочили четыре человека с автоматами, а один даже в маске.

Одним рывком Яна Петровича выдернули из машины и за долю секунды распластали на земле лицом вниз.

В горячке захвата грабителя прихватили и обоих мальчишек — те сдуру пытались бежать, чем и привлекли к себе внимание, если не как исполнители акции, то как свидетели.

В пятидесяти шагах от места происшествия Борис упал за кустами на землю и от хохота не мог перевести дыхания.

— Аркадий, его сейчас не в следственный изолятор, а прямо в сумасшедший дом или в цирк повезут!.. И самое-то забавное, Аркадий, что идиот не он, а мы с тобой! Ну кто такого кретина будет судить за вооруженное ограбление?!

— Ничего, — спокойно возразил Аркадий. — Гангстера из Яна Петровича, понятно, не получилось, да и не могло получиться… Но в бандитской шкуре он побывал. И запросто его не отпустят. Покукует еще в камере. С него и этого на всю жизнь достаточно.

Борис оборвал смех и поднялся с земли.

— И это — все? Вся наша с ним расплата?

— Достаточно. Ничего другого он и не достоин. Пошли.

Через пару минут Яна Петровича поместили на заднем сиденье милицейских «жигулей», и два здоровяка плотно зажали его своими железными плечами. Ни вздохнуть, ни охнуть. Но по лицу Яна Петровича бродила такая счастливая улыбка облегчения, что один богатырь из группы захвата глянул на него очень подозрительно.

— Поехали быстрей! — попросил Ян Петрович.

Портфель с добычей лежал у него на коленях.

Через минуту на месте схватки остались только разбитые зеленые «жигули» под охраной сержанта-милиционера.

Ближе к вечеру, без четверти семь, в квартире Аркадия зазвонил телефон. Людмила ждала этого звонка, сидела у аппарата и тотчас сняла трубку.

— Вика, это ты?.. Уже освободилась?.. Очень хорошо, подъезжай на своей тачке, я тебя жду… Да нет, какой там багаж! Всего два чемодана и сумка… Нет, Вовку я уже днем отвезла к матери. Хорошо, через двадцать минут я спускаюсь.

Аркадий сидел в кресле у окна с прилепленной к губам застывшей улыбкой.

Между ним и Людмилой стояли на полу упакованные чемоданы и сумка.

В общем-то все уже было сказано, да и без слов понятно.

— Ты знаешь, — без боли и осуждения произнес Аркадий, — у нас с тобой всегда все было непонятно и зыбко. Непонятно, почему поженились. Непонятно, почему завели ребенка. Непонятно, почему ты уходишь. Абсолютно непонятно.

— Прекрати, — равнодушно ответила она. — Ты давно прекрасно знаешь, что отец Вовки — Ричард.

— Ну и что? — он пожал плечами. — Ричарда уже нет. И никем, как я понимаю, ты его не заменишь. А Вовка начал ко мне привыкать.

— Не в этом дело. Мы с тобой не живем, а тлеем. Это я могу делать и одна.

— Опять что-то непонятно.

Она присела на чемодан, озабоченно посмотрела на свои ногти, откусила заусенец.

— Раньше в нашей жизни была идея. Была борьба, цель. Пусть из-за нее вас осудили. Но ты вернулся другой. От тебя осталась одна оболочка. Чтобы чем-то заполнить ее, ты пытаешься отомстить жалким, ничтожным людям.

— Прости, какая у нас была борьба? Какая идея?

— Борьба и идея, носителем которых был Ричард.

Он помолчал.

— Не хочется говорить о покойном ни плохо, ни хорошо. Он был мой друг. Но уж если зашел такой разговор, скажи прямо: он был законченный фашист по своим убеждениям. Фашист и расист. И когда оказался на нарах среди простых людей разных национальностей, вероисповеданий, когда увидел, что в этой среде ничем не отличается, что его кровь ничем не лучше, а то и хуже других, то и повесился. Вот как я понимаю его поступок.

— Он боролся! — выкрикнула она. — И продолжал бы бороться, если бы вернулся.

— Но не вернулся, не так ли? А что касается борьбы, ты тоже ошибаешься. Да, какие-то смутные идейки Ричард пытался протолкнуть в наш журнал. Но Люда! Виктор Львович Ломакин пустил его на продажу, продавал на Арбате и на всех рыночных развалах из-под полы совсем не как политическое издание! Виктор Львович устроил на этом журнале хороший бизнес, продавал как клубничку, а статейки Ричарда большей частью вырывал! Мы торговали голыми задницами и гениталиями, а вовсе не вашими патриотическими идеями. И на следствии, и на суде никто про эти идеи даже не говорил!

— Но все знали, о чем шла речь! — крикнула она.

— Да чушь это! Мы сами признали свою вину.

— Потому что уже тогда продали Ричарда и продаете сейчас! Если все так, как ты говоришь, за что же вы сейчас мстите?

— У нас простая человеческая месть, без высокой идеи. По литературной аналогии, скажем, это месть графа Монте-Кристо своим врагам, прости уж за пошлость.

— И не думаю прощать! Потому что твой граф Монте-Кристо с подачи такого же дурака-автора, сам дурак! Он вышел из заключения образованнейшим, богатым человеком! Чего ему было обижаться на своих недругов?! Благодарить их был должен! Не будь тюрьмы, он бы так и остался обывателем, мещанином, нищим моряком, ничтожеством! А тут оказался в высшем свете, с деньгами и прочее.

— А какими деньгами оплатишь семнадцать лет жизни в тюремном подвале? Оставим, это какой-то детский разговор. Мы хотим наказать людей за их дела и накажем. Вот и все.

— Дешевки! — со злостью сказала Людмила. — И ты, и твой Борис. Мелкие дешевки! В память Ричарда надо продолжать его дело, его борьбу!

— Какое дело? — устало и безнадежно спросил Аркадий. — Какую борьбу?

— А ты считаешь, что вокруг нас уже все прекрасно? Считаешь, что личность у нас не подавляется? Что мы живем при подлинной свободе?

— Нет, не считаю, — спокойно сказан он. — И никто так не считает.

Но она его не слушала.

— Или полагаешь, что масоны и евреи оставили попытки прорваться к власти и закабалить наш народ? Кто, по-твоему, устроил бойню в Чечне?!

— Папа римский, — усмехнулся Аркадий. — Я эти идейки, Людмила, уже перерос.

— А до чего дорос?!

— До понимания того, что надо просто жить. Возделывать свой сад, как говорили энциклопедисты. Дом, семья и дети — вот и все ценности. А прочая наносная шелуха, включая политику, социальное обустройство, сладкие мифы о свободе — просто приложения к жизни. Далеко не самые главные.

— Ты ничего не перерос, не обольщайся. Ты просто предал идеалы своей юности и Ричарда, — она коротко и зло хихикнула. — Они мстят за жизнь Ричарда! Вся ваша месть — фарс! Все кончится тем, что Борис переспит с этой девчонкой, дочерью Волынской, а то еще и женится на ней — ума хватит! Ломакину Виктору Львовичу вы набьете морду, в лучшем случае! И пойдете с ним пить водку! А если бы был жив Ричард…

— Он бы вернулся другим, — резко оборвал Аркадий. — И к тебе бы не пришел. Он ведь тебя не любил. Считал заклинившейся и тупой фанатичкой, и так оно и есть. Он уже был другим к концу срока. Не знаю каким, но другим. И мы с Борисом стали другими… А ты окаменела, как звероящер в зоне вечной мерзлоты… Иди. Сражайся с масонами, со всемирным еврейским заговором, с неграми, китайцами, татаро-монгольским игом. Дай тебе Бог найти свое Куликово поле и с честью пасть на нем, сражаясь против империалистов, коммунистов и демократов — ты ведь всех скопом ненавидишь! Тебе ведь ни дела, ни жизнь нужны, а перманентные сражения и разрушения.

Людмила встала, перекинула через плечо сумку и сказала презрительно:

— Хотела бы я взглянуть на тебя лет через десять.

— А я могу сказать тебе, что ты увидишь. — невозмутимо парировал Аркадий. — У меня будет мещанская или, если хочешь, обывательская семья. Скорее всего, я буду преподавать в школе или техникуме. Читать историю или русскую литературу. Буду учить детишек тому, чтобы такие трепачи и ничтожества, как ты и тебе подобные, не могли оглушить ребят звонкой и наглой фразой. Они у меня будут хорошо понимать, за какие вещи надо класть голову на плаху, а какие высмеивать. Ты, например, дура, перепутавшая идеологию, секс, разврат с патриотизмом и порядочностью достойна лишь громкого ха-ха-ха!

— Надеюсь, ты женишься на негритянке. Или еврейке, — криво усмехнулась она.

— Ага. Чтобы доставить тебе удовольствие.

— Ты не спустишь мне вниз чемоданы? Вика уже, наверное, приехала…

— Еще чего?! Не собираюсь демонстрировать перед тобой вонючее благородство! Мы, мещане да обыватели, народ принципиальный! При-ка свое барахло сама.

Она промолчала, с трудом подхватила чемоданы и заковыляла к выходу, но в дверях приостановилась. Спросила насмешливо:

— А я могла бы остаться? Вместе с Вовкой?

— Конечно, — спокойно ответил Аркадий. — И наладилась бы хорошая семейная жизнь.

Она отвернулась, кое-как открыла двери и исчезла.

Аркадий неторопливо позвонил Борису, но Инна сказала, что султан-падишах сегодня опять работает в ночной смене и вернется часов в восемь утра.

Аркадий положил трубку, включил телевизор и улегся на диван.

Идея бросить Академию и поступить в какое-нибудь педагогическое заведение всплыла у него из подсознания только во время дебатов с уходящей женой. Но мысль эта пришлась ему по душе, и, глядя на экран, он решил обмозговать ее.

Через час пришел к выводу, что быть может, это дело его жизни. Какой из него, к чертям собачьим, менеджер, или организатор шоу-бизнеса? В свое время поплелся в Академию заодно за друзьями и все тут. Теперь — баста. Из Бориса, конечно, получится хваткий делец. А из него, Аркадия, — ни в жисть.

К семи часам утра разгрузили последний хлебный фургон, и он укатился.

Борис перевел было дух, стал закрывать тяжелые железные ворота, но тут-то и подъехал закрытый фургон с надписью «МОЛОКО».

Борис чертыхнулся про себя, вновь распахнул ворота, пропуская фургон во двор, оглянулся и позвал:

— Арнольд! Где ты там?!

Но Арнольдика на дворе уже не было.

Разгружать в одиночку контейнеры с пакетами молока — дело крайне несподручное: один должен стоять в кузове и подтягивать вертикальные клетки к открытому борту, а второй — подхватывать их крюком, втягивать на тележку и катить в торговый зал. В одиночку — суетно, долго и тяжело.

Борис прошел в пустой магазин (открывали в восемь) и снова крикнул:

— Арнольд! Молоко доставили! Выходи, не трусь, в кузов встанешь!

Но опять никто ему не ответил, однако в хлебном отделе Борису почудилось какое-то шевеление.

Он зашел за стенд и увидел своего напарника.

С объемистым бумажным пакетом в руках он деловито склонился над плоским решетчатым подносом с глазированными булочками и своими грязными лапами аккуратно стряхивал с них орешки и изюм в свой пакет.

Он заметил Бориса и ничуть не смутился.

— Знашь, о-очень любит мой пацанчик эти орешки с юзюмом… Просто круглый день может их есть, аж в трясучку впадает, как увидит…

— Пацанчик… Любит, — тупо повторил Борис, чувствуя, как волна осатанения ударила в грудь, залила раскаленным жаром мозги, лишая его рассудка.

— Любит мой пацанчик, любит! — заквохтал Арнольдик, продолжая выковыривать ногтями изюм и орешки.

Борис шагнул к Арнольдику и отчего-то по-немецки прохрипел через силу:

— Шмутцигер швайн…

Арнольдик вскинул на него глаза. Скорее всего, по глухой своей необразованности он не понял, что его назвали «грязной свиньей». Но то, что сейчас его будут бить, и бить по-черному, сообразил сразу, едва увидел искаженное жестокой гримасой лицо Бориса, — не лицо, а маску смерти.

Арнольдик пискнул, выронил пакет и кинулся бежать. Почему-то в подвалы.

И это было его ошибкой. При прочих равных условиях этот маневр мог закончиться для него трагически. Борис метнулся за ним. Арнольдик по скользкой лестнице обвалился в тесный чулан, где мясники разделывали туши на огромной колоде, в поисках спасения пробежал мимо нее, совершенно не обратив внимания на то, что в колоду был вонзен мясницкий топор или тупица, если называть его профессионально, широкое сверкающее лезвие на толстой и крепкой ручке. Арнольдик пробежал мимо, а преследователь словно споткнулся о тупицу, в один рывок выдернул ее из колоды, но эта заминка задержала его на полсекунды.

И когда перепуганный Арнольдик вылетел из подвала в торговый зал, Борис мчался за ним в трех шагах.

— Помогите! — истошным голосом завопил Арнольдик. — Убивают! Жизни решают!

Арнольдик был убежден (и не ошибался в этом!), что жить ему осталось всего несколько секунд. Его предсмертный животный крик слышен был на улице, но ни одно окно, ни одна форточка не приоткрылась.

Сквозь красный туман, застилавший глаза, Борис видел только затылок убегающей гадины и чувствовал грозную тяжесть тупицы в правой руке.

Арнольдик достиг середины торгового зала, когда Борис подпрыгнул, правой пяткой, в прыжке, ударил Арнольдика между лопаток, и тот упал, уткнулся носом в мокрый кафельный пол, а встать не успел, потому что Борис вспрыгнул ему на спину и занес топор для последнего фатального удара.

По логике событий мерзкая башка Арнольдика должна была отделиться от немытого тела после первого же удара. И широкое, сверкающее лезвие тупицы уже пролетело половину роковой дуги, когда молнией подлетела Валентина Станиславовна, облаченная в кипенно белый халат, с разбегу ударила Бориса в плечо, сбила его с ног и вместе с ним повалилась на пол возле Арнольдика. Тупица звякнула о кафель, слабо и безопасно. Удар отрикошетило в сторону, мимо грязной шеи Арнольдика.

— Ты что, с ума сошел?! Тебе лечиться надо! Бром глотать, валерьянку пить! Я тебя в санаторий для бешеных отправлю! — выкрикнула Валентина.

— За что, за что? — захныкал Арнольдик, на карачках отползая за ближайший прилавок. — Что я такого сделал?

Борис тяжело поднялся с полу и побрел, сам не зная куда.

Арнольдик посмотрел ему в спину и разом осмелел.

— Уголовники всякие на честного человека нападают! Я ж тебе, Валентина, докладывал, что он бандит, извращенец, девочек насиловал и всякие фотографии продавал! Таких раньше стреляли пачками! Ну, я его еще поймаю!

— Иди, Арнольд. Разгружай молоко, — сдержанно сказала Валентина. — Завтра выйдешь в другую смену, поменяю я тебе напарника.

Через четверть часа Борис и Валентина Станиславовна сидели у нее в кабинете, и она вертела в руках непочатую бутылку водки.

— Может все-таки немного примешь на грудь? Успокоишься. У тебя ж руки-ноги трясутся.

— Да боюсь я пить на работе, — тоскливо ответил Борис. — Войдешь во вкус, потом не отлепишься. Еще два часа вкалывать, молоко принять, и рыбу, кажется, обещали…

— Управятся без тебя, — ответила Валентина. — Полоумный ты все-таки, Боря. Так нельзя. А рубщику мяса почему третьего дня нос расквасил?

— Да хотя бы за то, что он — рубщик мяса! Всю эту сволочь, которая греется при продуктах и алкоголе, всю обслугу и сервис этот богомерзкий надо расстреливать через несколько лет работы, без суда! У любого причин и поводов верняком накопилось для казни.

Валентина лукаво засмеялась.

— Тогда начинай с меня! Это торговля, Борис. В нашей системе, будь она государственная или частная, во веки веков воровали, воруют и воровать будут.

В дверь кабинета постучали. Валентина разрешила войти и слегка опешила, когда в кабинет вошла девица в платье из мешковины, перепоясанная веревкой и на высоких каблуках. В руках она несла сумку и термос. Вежливо кивнула Валентине, поставила на стол термос и сноровисто принялась вынимать из сумки тарелочки и сервировку к завтраку: чашку, пиалу с творогом, два вареных яйца и овощи.

— Это… что? — ошалело спросила Валентина.

— Мой завтрак, — буркнул Борис.

— Про завтрак ясно! А это кто?

— Моя рабыня.

Валентина присмотрелась.

— А что она молчит? Немая?

— Нет.

— Так что ж не говорит-то?

— Надоели мне болтающие. Пусть хоть одна помолчит.

— Ясно, — подытожила Валентина. — Сам на голову покалеченный и вокруг себя таких же собрал. А тряпочка на ней откуда такая? Это что, последний крик моды?

— Да, — заверил Борис, — от Диора.

— Тогда, Борис, — сказала Валентина озабоченно, — придется нам с тобой вести учет мешков из-под сахара и муки. Разворуют так, что останемся без тары.

В этот момент в кабинет без стука вошли решительным и твердым шагом два милиционера. Младший лейтенант и рядовой. Из-за их спин заблажил на высоких тонах Арнольдик:

— Вот он! Вот, сидит и в ус не дует! Убийца!

— Доброе утро, — строго сказал лейтенант. — Кто будет Борис Хромов?

— Я, конечно, — Борис поднялся со стула.

— Он, он, уже сознается! Колется! — сладострастно завизжал Арнольдик.

— Пройдемте, — уверенно сказал лейтенант — Надо разобраться.

— В чем? — глухо спросил Борис.

— В покушении. На жизнь Арнольда Николаева.

— Подожди, Василий, — твердо заявила Валентина. — Мне это не с руки. Какое покушение? Кто и на кого?

— Вы, Валентина Станиславовна, разве не видели покушения? — слегка удивился лейтенант.

— Какого покушения? — вытаращила глаза Валентина.

— Продали, продали меня, Валентина Станиславовна! — ударился в слезу Арнольдик. — Два года на вас горбину ломал не на страх, а на совесть! Два года верой и правдой!

— Я ничего не видела, — не глядя на него, ответила Валентина.

— А вы? — неуверенно обратился к Инне лейтенант, заинтересовавшийся не столько ее личиком, сколько одежонкой.

— Она глухонемая, — быстро вставила Валентина. — Только что вошла. Принесла завтрак.

— Ага. Хорошо. То есть не совсем, если есть заявление пострадавшего, мы должны реагировать. Надо составить протокол.

— Арнольд! — Валентина повернулась к грузчику. — Пошел вон!

И когда он исчез, вынула из сейфа и поставила на стол нераспечатанную бутылку водки.

— Ну, протокол, так протокол. Будем составлять.

— Валентина Станиславовна, Валентина Станиславовна, — сокрушенно сказал лейтенант и снял фуражку. — Удалая вы женщина, но смотрите, чтоб по совокупности своей неосторожности вы не превысили порог безопасности!

— Все под Богом ходим, — ответила она. — Боря, поделись закуской.

Стены кафе сотрясались от усердия оркестра. Музыканты, пренебрегая мелодичностью, набирали в ритме и громкости. На круглой и тесной танцплощадке, в дыму и криках, умирали в экстазе полторы дюжины танцующих.

Кафе было маленьким, зато с большими ценами. По вечерам оно заполнялось характерной публикой, оставляющей перед входом свои автомобили, преимущественно иностранного образца. Половина парней в зале были коротко пострижены, в коже, корчили из себя «крутых». Отвратная, в общем-то, публика, но этот гадюшник был совсем недалеко от дома двух друзей, так что добираться до кровати было несложно, в каком бы состоянии они ни возвращались.

За столиком у окна, занавешенного плотной красной шторой, Борис и Аркадий сидели в компании двух дам, довольно потрепанных, несмотря на очевидную молодость, и, видно, не усложнявших свою жизнь изысканными манерами. Таких подхватывают по ходу дела в кафе или на лоне природы.

Повышенного внимания к своим дамам приятели не проявляли. Сидят девочки и сидят, пусть развлекутся на дармовщину — им хорошо, и нам неплохо. Девочки и сидели, нервно подпрыгивая и оглядывая зал, в ожидании принца на белом коне или хотя бы приглашения на танец. На сидевших рядом партнеров надежда была хилая, но прочих кавалеров, одиноких и алчущих дамского общества, в зале было достаточно.

К тому же, следует признать, Борис был уже тяжело и безнадежно пьян, тыкал вилкой в салат и бубнил угрюмо:

— Нет, Аркадий. Теперь и навсегда наша жизнь повязана с правоохранительными органами. Мильтоны и всякие агенты будут следить за нами по гроб жизни! Мы как мухи под их микроскопом ползаем.

— Сгущаешь краски. За всеми не уследишь, — безразлично ответил Аркадий.

— Скучные вы какие-то, ребята! — закапризничала одна из девиц, знойная крашеная блондинка. — Хоть бы поплясать сходили!

— С-сиди, — процедил Борис.

— Так вы что, для декорации нас пригласили? — взвилась ее миниатюрная подруга, туго затянутая в кожаную юбку.

— А на что ты еще годна? — тупо спросил Борис.

— Ты что, за платную меня принимаешь? — обиделась малышка. — Да я тебя самого продам и куплю!

— Перестаньте, — поморщился Аркадий. — Давайте расслабляться, каждый, как может. И не мешать друг другу.

— А зачем тогда вы нас пригласили? — настаивала блондинка. — Попить, пожрать и в койку?

— Разогналась! — насмешливо сказал Борис.

— Возьми себя в руки, — бросил Аркадий. — Подумаешь, расстроился из-за того, что пару тысяч отступного заплатил. А если б ты его действительно топориком по башке погладил? Где бы ты сейчас был?

— Во-первых, не пару тысяч… А во-вторых… дело в принципе! В том, что в любезном Отечестве ни хрена не меняется! Воры по-прежнему воруют и с каждым днем все наглее! Хулиганы — хулиганят! Жулики — мошенничают! Убивают, насилуют, грабят. И выход только один, Аркаша.

— Какой? — изобразила любопытство блондинка.

— Русь со времен Ивана Грозного знает только один рецепт порядка — КНУТ И ТОПОР! — он неожиданно вскочил на ноги и надрывным голосом сумасшедшего пророка заорал на весь зал. — Да! Да, мужики! Это наш последний и единственный национальный рецепт, чтобы вернуть здоровье! Русь без топора не может! Кнут и топор — вот основа нашего порядка! Топор, кнут и страх — это у нас было, есть и будет! На стадионах пачками расстреливать мерзавцев! Без суда и следствия.

Кто-то засмеялся его словам, кто-то и внимания не обратил, тем более что призывы новоявленного пророка в грохоте музыки могли услышать только ближайшие соседи по столикам, а им на все было наплевать — сегодня хорошо, а завтра будет еще лучше. Так к чему сыр-бор затевать? Ну, если выпил и у тебя кайф такой — пожалуйста, мы не против. Только не надо соусники опрокидывать.

Борис это понял и обессиленно рухнул на стул.

Инна услышала возню у дверей, быстро выключила телевизор и метнулась в прихожую.

Борис и светловолосая крашеная девица уже вваливались в двери.

— А! Это ты! — с радостной злостью гаркнул Борис. — Отдыхаешь, бездельничаешь, полы не мыты, корова не доена, стол не накрыт, а ей хоть бы что!

Блондинка захихикала, вперив взгляд в мешковидное платье Инны.

— Нет, посмотри на нее! — качаясь посреди прихожей, Борис ткнул пальцем в свою рабыню. — Расцветает с каждым днем, будто цветочек лазоревый!.. Ну, я тебе еще покажу! Что стоишь? Стели нам постель, мы спать хотим! Пошевеливайся!

Вертлявая блондинка стрельнула глазками в сторону Инны и бесцеремонно прошла в комнату, держа в руках две бутылки шампанского, — ситуация гостью ничуть не смущала, к своим двадцати годам она умудрилась навидаться всякого.

— А музыка у нас есть? — весело крикнула девица, впорхнув в комнату.

— Ужин готовить? — ледяным тоном спросила Инна.

— Молчать! Разрешения говорить дано не было! Все сыты! Утром — кофий в койку!

Он развернул Инну, подтолкнул к кухне, а сам ввалился в комнату и прихлопнул за собой дверь.

Через минуту в его апартаментах загрохотала музыка.

Аркадий уже засыпал, когда зазвонил телефон. Он снял трубку, долго не мог понять, с кем он разговаривает и о чем, собственно, речь. Наконец сообразил.

— Подожди, Витек, я думал, ты уже во Франции и борешься за звание чемпиона.

— Да какая Франция! У меня вся жизнь рухнула! Я тебя спрашиваю, вы нашли Ломакина?

— А зачем он тебе?

— Теперь я его ищу! Мне с ним надо поговорить, как следует поговорить!

Возбужденный чемпион говорил бессвязно, сбивчиво и только минут через десять Аркадий понял, в чем дело и почему жизнь у Витька рухнула, а виноватым оказался его бывший тренер, все тот же Ломакин Виктор Львович. Забавная сложилась ситуация.

Поутру, как и было заказано, Инна сварила кофе, разлила его по чашкам и на подносе понесла в комнату.

Постучала в двери. Борис крикнул: «Войди!» — и она вошла, деловито, холодно и уверенно.

Борис возлежал на диване в позе шахиншаха, а его партнерша хихикала и возилась рядом. При виде Инны она обрадовалась.

— Вот это сервис! Вот это кайф! Такого еще не бывало! Боря, а можно, я у тебя поживу недельку?

— Посмотрим, — ответил Борис, внимательно наблюдая, как Инна шагнула к дивану. Что-то в поведении горничной ему не нравилось, и хотя не успел сообразить, что именно, сказал на всякий случай:

— Осторожней, крыса. Если опрокинешь кофе на меня или на нее, я тебе нос отвинчу.

Инна аккуратно поставила поднос с кофе ему на колени.

Девица завизжала.

— Боря! Ты бы ее лучше спросил, сколько раз она в чашки плюнула!

Не сводя с Инны внимательных глаз, Борис взял свой кофе, отпил глоток и ответил:

— Раза три плюнула, я думаю…

Девица тоже схватилась за чашку и ополовинила ее в один глоток.

— Но, по-моему, — продолжил Борис, — она ходила с чашками в туалет и слегка в них написала. Солоновато что-то!

Девица взвыла и выплюнула кофе на пол.

— Ну, что стоишь? — спросил Борис Инну. — Почему доброго утра не пожелаешь?

Она не ответила.

— А! Ты же в режиме молчания! Ладно, можешь говорить.

Но заговорить не удалось. В прихожей звякнул звонок. Подчиняясь жесту Бориса, Инна пошла к дверям.

Девица ткнула ей в спину пальцем и сказала убежденно:

— Ты, Боря, будь осторожен! По ее глазам вижу, что однажды она тебе мышьяку в кофе подсыпет!

Аркадий вошел в комнату, как всегда в ровном, апатичном настроении.

— Здравствуйте, мальчики, здравствуйте девочки, — и упал в кресло.

— Крыса! — крикнул Борис. — Иди сюда, мы не договорили.

Инна вернулась.

— Ну, так сознавайся, плевала в кофе?

— Нет. Насыпала слабительного. Через час почувствуете.

— Да ну вас к черту! — в испуге закричала девица. — У вас тут сумасшедший дом какой-то! Ты посмотри, какие у нее глазищи! Как у тигра! Она ж и в самом деле всех отравит! Мне моя жизнь дорога, да и на работу пора.

Она ринулась одеваться, но тут же обнаружила, что нет ни туфель, ни платья.

— Где мои шмотки-тряпки?!

Борис подозрительно посмотрел на Инну.

— Где ее одежонка?

— На дворе. Может, еще лежит под окном, — безразлично ответила Инна.

— Как под окном? — взвыла гостья.

— Ну, конец! — заявил Борис. — Мое терпение лопнуло! Собирай свои вещички, крыса, и отправляйся назад, к маме! Как я понимаю, для нее это будет самым свирепым наказанием! Мы с тобой ошиблись, Аркадий! Стервы эти и без нас друг друга загрызут, окажись они в одной клетке.

— Не пойду, — возразила Инна. — Договаривались на год.

— Тебе что, понравилось здесь? — с любопытством спросил Аркадий.

— Нет. Я ненавижу этого хама. Но мне теперь некуда идти.

— Вон! — заорал Борис. — На улицу иди, на панель! Вали, куда хочешь!

Полуголая блондинка в отчаянии запричитала:

— Да принесите же мою одежду!

— И ты — тоже вон!

Неизвестно, как дальше разворачивалась бы ситуация, но в прихожей послышалась возня и в комнату вошел немолодой замызганного вида мужчина с пестрыми тряпками в руках.

— Всем привет… Боря, дверь у тебя открыта, и я подумал — непорядок, потому что из окошка мне на голову одежда падает. Подметаю тротуар, и вдруг туфлей по голове…

— Оставь шмотье здесь, дядя Миша, и продолжай подметать тротуары! — приказал Борис. — Вечером мы с тобой рассчитаемся за все труды и травмы! Ну-ка, одевайтесь, собирайтесь и вон! Устал я от такой жизни! А ты, Аркадий, останься.

Блондинке даже одеваться здесь не хотелось. Она поспешно влезла в туфли, набросила платье и следом за дворником ринулась к двери, успев крикнуть:

— Видала бардаки, сама дама бардачная, но такого!

С этим и убежала.

— А ты что стоишь? — вперил в Инну взгляд Борис. — Я же сказал, иди.

— Договаривались на год, — упрямо повторила она. — Аркадий сейчас живет один. Я могу перейти туда.

— Во! — истерично захохотал Борис. — Тут же переметнулась! Я ее кормил, холил, а она предает при первой возможности! Нет, в этом мире жить решительно невозможно! Ты что, крыса, думаешь, что у Аркашки тебе будет много лучше?

— Ну, хватит, надоело. Расплюетесь вечером, у нас полно дел. — сказал Аркадий и протянул Инне ключи. — Соберись и спустись вниз, ко мне. Потом разберемся. Исчезни, ради Бога.

Борис крикнул ей вслед:

— Могу тебя заверить, что теперь-то и начнется твоя казнь, так что время, прожитое у меня, будешь вспоминать, как рай.

— Звонил Витек, — оборвал его Аркадий. — Наш чемпион мира по карате.

— И что? — Борис сразу стал серьезным.

— Есть вести о Ломакине. Во всяком случае, ясно, чем он занимается. Витек объяснял долго, я скажу короче. Он собрался жениться на распрекрасной, по его словам, ангелоподобной девушке. На днях попал в компанию, все пили, а чемпион, конечно, нет, — сидел и смотрел видео. Поставили ему порнушную кассету и он увидел там собственную невестушку в качестве активного действующего лица. Во всей красе сексуальных игрищ, с сильными укрупнениями отдельных частей тела.

— Ого! Представляю реакцию чемпиона!

— Вот именно. Он схватил кассету и к невесте. Где снимали? Кто снимал? Прижатая к стене невеста созналась, что снималась год назад. Организатор съемок — Ломакин Виктор Львович. Но радоваться нам рано. Он в глубоком подполье, сам понимаешь. И где обитает, сказать трудно. Витек на его след не вышел и потому позвонил мне.

— Витек, честно признаться, дурак.

— Мы не лучше, Боря, — спокойно заметил Аркадий. — Ведь ничего у нас не получается. По непроверенным данным, Ян Петрович проходит психическое обследование и его, конечно же, признают свихнувшимся… С Инной, сам понимаешь, эксперимент не получился, а повторять его по второму кругу как-то неэтично. Пока мы терпим одно поражение за другим.

— Ян Петрович все равно сядет! — ожесточенно сказал Борис. — Ограбление есть ограбление! Или в психушке посидит пару лет, там тоже не сладко! А из девчонки этой, ты что, тоже не можешь сделать урода, животное?

— Могу, — равнодушно сказал Аркадий.

— Так сделай! А Ломакина мы найдем, никуда он не денется! Сегодня и начну искать.

— Хорошо. Только не устраивай спешки. Ломакин — зверь серьезный.

Аркадий ушел, а Борис стал одеваться. Он побрился, без аппетита позавтракал и вдруг почувствовал, что ему чего-то не хватает для ощущения объемности и многогранности существования. С удивлением он обнаружил, что не хватает-то паршивой девчонки, о которую он столь успешно вытирал ноги две недели, и то ли привык это делать настолько, что уже не мог без нее обойтись, то ли ему просто стало скучно, словно телевизор сломался во время чемпионата мира по футболу.

— Спать будешь в детской комнате, — невозмутимо сказал Аркадий Инне. — Белье — в шкафу. Режим молчания сохраняется, слушать тебя мне совершенно неинтересно. По вечерам, до девяти, можешь совершать пешие прогулки. Для любопытной аудитории во дворе будешь числиться моей сестрой, приехавшей из деревни для поступления в институт. Вопросы есть? Можешь спросить.

— Нет вопросов. Все и так слишком хорошо.

— Нет, дорогая. — Аркадий, сохраняя улыбку, отрицательно покачал головой и сказан грустно: — Тебе будет очень плохо. Так плохо, что и в страшном сне не приснится. Я, моя дорогая, в отличие от буяна Бориса, все доделываю до конца. Тихо, спокойно, но до конца.

Инна впервые увидела, что у этого рыхлого, медлительного увальня жесткие и страшные глаза. Светлые с колючими точечками зрачков.

Она попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось.

К беседе со следователем Дора Михайловна подготовилась очень тщательно, решив строго исполнять все, что советовал супруг. «Я ничего не знаю, и даже не могу предположить, как и почему такое случилось с моим мужем! Ничего не могу сказать!» — ее позиция должна быть непробиваемой.

Но оказалось, что и следователю нечего сказать ей, поскольку он блуждал в потемках, надеясь услышать хоть какие-то объяснения от жены нелепого преступника.

Пожилой и скорее сочувствующий страдалице следователь почти сразу признался, в каком отчаянном положении оказались правоохранительные органы.

— Дора Михайловна, в связи с делом вашего мужа мы пребываем в крайней растерянности! Можете вы хоть как-то объяснить его поступок?

Беседа проходила в кабинете, который подавлял Дору Михайловну своей казенной обстановкой, темными стенами, но больше всего ее пугал сейф — мрачный коричневый ящик с никелированными ручками. Ей отчего-то казалось, что именно там и сидит сейчас, скорчившись, Ян Петрович.

— Нет, — ответила она. — Я сама бесконечно поражена случившимся.

— Вы не допускаете, что он предпринял ограбление на пари? Быть может, ваш муж — азартный, лютый спорщик?

— Да что вы! Он человек академического склада!

— В карты, на ипподроме не играл?

— Никогда!

— А то ведь знаете подлый закон: карточный долг — святой долг! Из-за него приличные люди нередко попадали в безвыходные ситуации.

— Ян Петрович не отличит валета от туза, — убежденно сказала Дора Михайловна.

— Значит, он никому не мог быть должен? Из него не выбивали долги?

— Этого я не знаю, но знаю, что он не мог наделать долгов! — слегка раздражаясь, возразила она. — Финансовая сторона жизни в моих руках. У него просто нет расходов на стороне!

Следователь неловко улыбнулся.

— Нам остается только предположить, что он пошутил.

— У него плохо с чувством юмора, — снисходительно ответила Дора Михайловна. — Вы же его видели.

— Да, на шутника он мало похож. Ладно, — сдался следователь. — Ничего лучшего, чем отправить вашего мужа на обследование в институт Сербского, мы не придумали. Девяносто девять шансов из ста, что установят временное затмение рассудка, связанное с перенапряжением на работе, весенней депрессией и тому подобное. Немного полечат и вернут домой.

Дора Михайловна вспыхнула, вздрогнула и забыла про четко составленный план защиты.

— Это хорошо… Но ведь говорили, что у него было оружие. Боевое оружие. А за его хранение и применение могут также привлечь к суду, я ведь тоже кое-что понимаю, — и тут же поправилась испуганно: — В доме я никогда никакого оружия не видала!

Тяжело вздохнув, следователь неторопливо открыл страшный сейф. Яна Петровича внутри, конечно, не обнаружилось, зато со средней полки следователь снял тяжелый пистолет ТТ и стукнул им по столу.

— Этим пистолетом только гвозди забивать. Один чехол, залитый свинцом. И кое-как прилаженный механизм предохранителя.

— Так это не пистолет?

— Макет. Игрушка. Странно, что он им пользовался…

— Да он же не пользовался! — заторопилась Дора Михайловна. — Он только должен был испугать и все такое прочее, чтоб получилось как по-настоящему.

Следователь вскинул на нее посерьезневшие глаза.

— Должен был испугать? Простите, что вы хотите этим сказать, Дора Михайловна?

Ей захотелось клещами вырвать собственный язык или перерезать горло, чтоб не болтать лишнего.

— Да нет же, нет! Я ничего такого не хочу сказать! Наверное, он устроил эту шутку на пари, вот и взял игрушку, а не оружие.

— Значит, все-таки шутка на пари?

— Я так предполагаю из ваших слов, не более того, — змеей выкручивалась Дора Михайловна, четко понимая, что все более увязает в трясине, из которой ей не выкарабкаться. Велено же было на все отвечать: «Ничего не знаю, ничего не предполагаю!»

— Да, — закручинился следователь. — Не хотите вы помочь следствию.

И тут Дора Михайловна неожиданно для себя осмелела. Словно молнией озаренная, она поняла, что никаких искренних, доверительных бесед в этих кабинетах никогда не происходит! Здесь всегда идет игра — кто кого переобманет, кто будет хитрей, изворотливей и смелей. Наивная душа Доры Михайловны отринула от себя все сомнения и бросилась в атаку.

— А почему это я должна помогать? Не будем лицемерить, Дмитрий Николаевич, все обвиняемые и свидетели защиты вовсе не желают, да и не должны помогать следствию. Дело преступника — увернуться от наказания! Взять банк и остаться на свободе! Мой Ян Петрович, конечно, не преступник, но коли попал в такой переплет, то надо соблюдать правила игры, я так это понимаю. Истину пусть ищет судья. И не мучьте меня больше, пожалуйста. Я ничего не скажу… Потому что ничего не знаю.

Он негромко засмеялся.

— Вот на этой платформе, Дора Михайловна, и надо было стоять прочно, как скала. Но мучить вас я не намерен. Ян Петрович социальной опасности не представляет, даже если у него временно поехала крыша. С моей точки зрения, произошел какой-то фарс, какую-то оперетку разыграли, и в ней вашему мужу отвели не главную роль. А уж вовсе неофициально скажу вам… В этом деле что-то не так. Это не временное затмение разума, не сумеречное состояние души и не весеннее обострение вялотекущей шизофрении, как там объяснят психиатры, а нечто другое. И вы, лично вы, истину знаете, в этом я уверен… Но меня интересует только один-единственный ваш ответ, до конца искренний ответ… Может подобное повториться?

— Никогда!! — уверенно сказала Дора Михайловна и от волнения снова сделала ошибку. — Никогда и ни за что! Он расплатился по всем долгам! Наказание отменяет все счеты! Клянусь жизнью двоих своих детей и внука!

«Попалась, дура старая! — блеснуло у нее в мозгу. — Теперь конец!»

— Вот и хорошо, — улыбнулся, а потом засмеялся следователь. — Тогда до свидания.

Только на улице Дора Михайловна сообразила, что сказала слишком много, выдала мотивы поступков мужа, и для уточнения всех событий следователю надо было лишь разработать детали. Но это открытие ее совершенно не испугало. Кто сегодня будет искать детали в таком безобидном, как оказалось, деле? Все живы, деньги банка на месте, хранение оружия — отпало, а получилось попросту, что тихопомешанный профессор насмотрелся гангстерских фильмов и вдруг возомнил себя лихим грабителем. Вот и возникло в его мутном сознании стремление вернуться к детским мечтам, поискать в этих буднях какого-то перчика, ярких приключений. С мужчинами это бывает. Живописец Поль Гоген — уж за сорок лет ему было, бросил приличную службу, прекрасную семью и уехал на Таити, чтоб писать там свои картины и пьянствовать с туземками. Великий кормчий Мао на старости лет принялся кропать стишки, а не менее великий Карл Маркс незадолго до кончины собрался изучать русский язык, как будто не мог платить за качественные переводы. В старости мужики впадают в детство, вот почему Ян Петрович стал лихим разбойником, вернулся в маразм. Ей даже радостно стало на душе, она гордилась своим мужем.

Но охраннику банка, решила Дора Михайловна, все равно надо накрыть обильный стол с доброй выпивкой. За его трусость. За то, что не выстрелил, когда Ян Петрович покусился на банк.

Пестрый и шумный районный рынок словно ожил под летним солнцем после зимне-весенней спячки. Строго говоря, погоду здесь делали в основном свежие продукты-овощи и их производители-перекупщики, прибывшие из знойных южных краев, но и подмосковные фермеры лицом в грязь не ударили — торговали прошлогодней, уже изрядно попахивающей квашеной капустой да жеваными солеными огурцами.

Около овощных рядов Аркадий протянул Инне небольшую сумку и сказал:

— Овощей купишь, зелени разной. В пределах денег. Ананасов не надо. А я погляжу картошку, может быть, уже пошла молодая. Минут через сорок встречаемся у центрального входа.

Она взяла у него сумку и весело исчезла в густой и горластой толпе.

Молодой картошки, сколько ни таскался Аркадий между рядов, еще не было.

Поток покупателей вынес его к боковому входу и он остановился, привлеченный звуками музыки. В одном из ларьков, длинной шеренгой прижавшихся к ограде рынка, установили на крыше динамик и через него прокручивали для бодрости народные песни.

К музыке в любом ее виде Аркадий был равнодушен. Он присмотрелся к группе людей, толкавшихся около ларьков, и даже не к группе, а к человеку, стоявшему к нему спиной, коренастому, с красной загорелой шеей и лысой головой, едва прикрытой крошечной кепчонкой. Аркадий знал, что под кепчонкой должна была быть сверкающая, крепкая лысина. У человека были короткие крепкие ноги и длинные руки — классическая фигура знатока восточных боевых искусств.

Аркадий слегка отодвинулся за спины старушек, торговавших теплыми не по сезону вязаными вещами: носками, кофтами, шапочками.

Словно помогая Аркадию, коротконогий мужчина скинул кепочку и обмахнул ею лицо. Лица его анфас Аркадий еще не видел, но лысина сверкнула, как позолоченный церковный купол.

Мужчина надел кепочку и сунулся головой и плечами в окошечко ларька, словно хотел влезть внутрь. Он что-то подал в окошко или принял в свои руки, затем оттолкнулся от ларька, повернулся, и Аркадий увидел круглое мясистое лицо, нос картошкой, тугие розовые щеки, ясные глаза, хотя Ломакину Виктору Львовичу было уже под шестьдесят. Ведь известно, что регулярные занятия спортом и китайской гимнастикой по системе «ушу» всегда дают омолаживающий эффект.

Аркадий медленно отвернулся и пошел стороной, боком и мимо, но каким-то третьим глазом не выпускал Ломакина из вида. Одновременно запомнил, в какой ларек совался Виктор Львович. Там торговали кассетами для видеомагнитофонов. Иностранными и отечественными. С записями и пустыми.

И второй ларек, куда через несколько минут сунулся Ломакин, вел торговлю тем же товаром.

Аркадий перешагнул через лук-укроп, разложенный прямо на земле на газетке, и направился к Ломакину.

Неизвестно, был ли у Виктора Львовича третий глаз на затылке, но он круто обернулся, когда Аркадий мог уже дотянуться до него рукой.

Обернулся и посмотрел в упор — настороженно, подозрительно. По вспыхнувших в его зрачках огням Аркадий сразу понял, что его узнали, узнали и испугались. Он улыбнулся как можно приветливей и добродушней, но Ломакин вдруг пригнулся, сделал неуловимое движение и разом между ним и Аркадием оказалось несколько человек, а сам Виктор Львович словно сквозь землю провалился! Ниндзя, да и только!

Кепочка его мелькнула у павильона «РЫБА».

Аркадий быстро прошел следом. И в последний момент увидел, как Ломакин скользнул в приоткрытую дверь.

Оказалось, что павильон — на ремонте. Никакой торговли внутри не велось, а весь большой и гулкий ангар был захламлен до предела: высились штабеля досок, горы бочек, ящиков и спрятаться здесь было просто и очень надежно.

Но Аркадий и не собирался кого-то искать. Тем более каратиста, обладателя черного пояса и черт его знает какого дана.

Он сделал несколько шагов и негромко позвал в пустоту:

— Виктор Львович!

Аркадий старался придать своему голосу миролюбивую доброжелательность, но получилось хрипло и настороженно.

Никто ему не ответил, но уйти из павильона Ломакин никак не мог.

— Виктор Львович! Все равно ведь нам придется поговорить.

Опять никакого ответа, только под крышей загукали, заворковали голуби.

— Я хочу, чтоб вы знали. Мы объявили на вас охоту, — громко сказал Аркадий. — Рано или поздно, хоть через сто лет, мы вас отловим. И что еще хуже, охотимся на вас не только мы… Проще встретиться и разрешить наши разногласия. Но скажу сразу, вы будете наказаны.

Говоря это, Аркадий неторопливо шел вдоль штабелей досок и когда дошел до горы бочек, из-за них внезапно выскочил Ломакин, бросился вглубь павильона, заскочил за прилавок, оттуда — за железные решетчатые двери. Тут он понял, что оказался в ловушке, дверь вела в тупик. Но выход нашел — Ломакин захлопнул за собой решетку и заложил ее засовом. Заперся, как зверь в клетке.

Аркадий тихо засмеялся и подошел к решетке.

— Поговорим, Виктор Львович. И мне вас не достать, и вы до меня не дотянетесь.

— Да пошел-ка ты, уголовная морда! — ответил тот.

— Пойду, пойду, — заверил его Аркадий. — Что уж мне делать. Мне с вами в одиночку не справиться, да и не любитель я мер физического воздействия, вы же знаете.

— Знаю, мешок с дерьмом! Мне бы не знать!

— Ага. Но до того, как Боря Хромов и ваш ученичок Витек начнут ломать вам хребет, следовало бы поговорить. Я хочу, чтоб вы знали, за что будете наказаны.

— И за что же это? — с вызовом спросил Ломакин.

— За мерзость и подлость вашей натуры. За то, что вы — та самая гниль, которую нужно убирать с тела общества.

— Ну, понесло тебя, философ!

— Может, и понесло. Но ведь вы действительно гниль. Именно вы надоумили нас, дураков, выпускать порножурнал да еще с политическим душком. Именно вы стали им торговать на книжных развалах, на Арбате и на рынках. А потом, когда запахло жареным, вы же до смерти напутали Клару Яковлевну и Яна Петровича, и они, от неуемного страху, свою шкуру спасая, написали на нас донос. При всем при том вы, конечно, фигура ничтожная. Настолько ничтожная, что ничего лучшего, чем стереть вас с лица земли, мы придумать не можем.

— Что еще? — насмешливо спросил Ломакин.

— Есть и вторая сторона дела, — задумчиво и неторопливо сказал Аркадий. — Вы настолько ничтожны, что, как мне кажется, дело обстоит, вернее обстояло, несколько иначе. Именно это я и хочу узнать. А может быть, вы штатный провокатор, Виктор Львович? Может быть, вы были на ставке в приснопамятном КГБ? Может быть, вы по заданию своих командиров-чекистов организовали тогда журнал, спровоцировали и нас троих, и педагогов, поймав Волынскую и Яна Петровича на крючок? Вот ведь какую сеть забросила ваша контора, не так ли? Может быть и вы, и ваши командиры в свои победные рапорты наши имена и вставили? Такая ситуация меняет дело, Виктор Львович. И мое отношение к нему.

— КГБ уже нет! — радостно сказал Ломакин.

— Есть или уже нет, вопрос не в этом, — без нажима сказал Аркадий. — Но если вы просто провокатор, внук Азефа, то вопрос простой: так же, как ваш дедушка был повешен на вешалке для пальто, так и мы повесим вас. А если вы провокатор-любитель, действовали по велению души, то это меняет и ситуацию, и степень наказания. Сколько вам заплатили за организацию нашего журнала и нашей группы?

Ломакин подошел к решетке, прижался к ней лицом и сказал с издевкой:

— Запомните одно, придурки. Умерло КГБ или нет, исчезло или притихло, под своим ли гордым именем возродится, или возьмет другой псевдоним, но такие дела не исчезают, в огне не горят, в воде не тонут. И до последнего вашего вздоха будут храниться, где надо. Тогда, три года назад, время на поворот пошло, «политики» вам не пришили, только за порнуху посадили. Но дело-то лежит! Лежит и ждет своего часа! Время может и по-иному повернуться, понял, сопляк? И дела ваши всплывут в тот момент, когда возникнет в них нужда. Вернутся к власти коммунисты и появится на свет Божий все, что ты да дурак Хромов о коммунистах думали и говорили, какой грязью поливали светлый образ товарища Ленина и называли гения — победителя, товарища Сталина, пожирателем младенцев и людоедом! А что слова свои подлые голыми сиськами, задницами и всякой похабщиной украшали, за это вас больше не посадят. Жди поворота времени, сопляк, и снова без остановки сядешь, но уже не выйдешь, потому что сотрут тебя в лагерную пыль. Все понял?

— Все, — твердо и спокойно сказал Аркадий. — Лучше убегай, сволочь, куда глаза глядят. Не ближе, чем в Южную Америку.

Он отвернулся и пошел из павильона. На миг мелькнула мысль, что можно было и воспользоваться тем, что Ломакин оказался взаперти, но мысль эту Аркадий тотчас отринул. Здоров и тренирован сенсей, да и не в том дело, чтоб его попросту уничтожить. Аркадию казалось, что он мыслит правильно: Ломакина надо судить. Пусть не официальным судом, но хотя бы своим. Однако с правом защиты, протоколом, решением суда и исполнением приговора.

Потом, уже на выходе с рынка, он сам над собой посмеялся: чушь это! Да разве ж был осужден за всю историю последних десятилетий хоть один стукач на святой Руси?! Да это же страна непуганных стукачей, их питомник, инкубатор! Один только слух о том, что списки стукачей собираются опубликовать официально, был пресечен в самом зародыше!

И суды сейчас никому не нужны, решил Аркадий. Все надо решать просто: преступление — расплата! Вот и все, что нужно. Нужно, чтобы в этом мире еще сохранялся законный, человеческий порядок, чтобы земля вертелась, куда положено, а не наоборот.

Инна еще не появилась, и Аркадий вернулся к ларькам, где торговали видеокассетами.

В первом ларьке, куда с головой погружался Ломакин, торговала девушка лет двадцати с небольшим.

— Что имеем для зрелища? — изобразил игривость Аркадий.

— Что угодно, — так же весело ответила она.

— Ага. А что-нибудь солененькое?

— У нас не закусочная.

— Я имею в виду кассеты «икс».

— Какие еще «икс»?!

— Ну, знаете, когда в семье есть видик, а кроме того дети, то на некоторых кассетах названий не пишут. «Любовь втроем плюс коза» — такого писать нельзя, вот и придумали для маскировки — кассета «Икс».

— Понятно, — она посмотрела на него внимательно. — Мы вашему вкусу не потрафим.

Боится, понял Аркадий, она всего лишь продавщица чужого товара, заправляет чужим бизнесом, а вид покупателя доверия ей не внушает.

— Жаль, — сказал он и перешел ко второму ларьку.

Здесь ворочал делами разухабистый парень лет под тридцать, вряд ли владелец фирмы, но он чувствовал себя в палатке вольготно, по-хозяйски.

— Мне бы чего-нибудь эдакого, — промямлил Аркадий, оглядываясь. — Тут вот лысый в кепке приходил. Он вроде нужным товаром торгует. Чего-нибудь свеженькое не принес?

— У нас все и всегда свеженькое! — уверенно ответил парень. — Свеженький Шварценеггер, не протухшая Мадонна. Неделю назад приз присудили на Венецианском фестивале, а фильмец уже у нас лежит! Желаете?

— Я не про то.

— А другое по-другому и стоит!

Парень голоса не понижал, ничего не боялся, но на Аркадия смотрел очень внимательно, изучающе.

— Если товар свежий, то не в цене дело, — тянул Аркадий.

— Товар свежий. Сам же видел, только что прибыл.

— Издалека?

— Это не мои проблемы. Поставщик надежный.

— Сколько?

Цена оказалась неимоверной. Втройне против обычных кассет. Пришлось покупать, хотя на картошку уже не оставалось.

Продавец завернул кассету в газету, кивнул Аркадию, тот обошел ларек и принял покупку из приоткрывшихся задних дверей.

На полтора килограмма картофеля все же хватило.

Инна ждала его у центрального входа с сумкой в руках, из которой торчали овощи.

Почти семейная идиллия, вяло подумал Аркадий. Но эта дурочка по уши влюблена в Бориса и ведь знает твердо, что будет еще неоднократно бита и унижена, но все равно станет цепляться за него изо всех сил.

— Что-нибудь случилось, Аркадий? — она тревожно посмотрела ему в лицо.

— Нет, с чего ты взяла?

— У вас вид непривычный, будто вы похоронку получили.

— Нет. Я всегда спокоен. У меня характер рыбий. А с какой стати ты вдруг заговорила без разрешения?

— Ай, перестаньте! Это же Борис до ужаса боится со мной разговаривать, а вам-то чего боятся? Вы человек сильный, не то что он!

Ну что ж, подумал Аркадий, пора тебя, девочка, сунуть рожей в грязь. Чтоб знала наперед, что все шуточки и игры в этой жизни могут обернуться и жуткой, беспощадной стороной.

Они не торопясь, пешком вернулись домой и принялись готовить обед.

Дело было в субботу, к обеду ждали Бориса, но он позвонил из своего магазина и сказал, что будет только к ужину в связи с бизнесом, что чемпиона Франции Витька нужно вызвать тоже к ужину, алкоголь покупать не надо, он возьмет в своем магазине и это будет не какая-нибудь фальшивая отрава, а продукция завода «Кристалл», качественная и недорогая.

— Пообедаем без него, — сказал Аркадий. — Так оно и лучше.

— Почему?

— Не знаю. Мы один на один никогда не разговаривали.

— А надо? — улыбнулась она.

— Надо. Тебе надо.

— Что мне надо, про то я не говорю.

— А я тебе скажу. Садись к столу.

Она села, поглядывая на него с лукавым весельем.

Аркадий опустился на стул напротив нее и в руках его появилась большущая бутылка водки. Он неторопливо отвинтил пробку, так же не спеша наполнил граненый стакан до краев и пододвинул его Инне.

— Пей. С новосельем. Пей до дна.

Ничего не понимая, но видя, что Аркадий настроен серьезно и сурово, Инна растерянно спросила:

— Полный стакан?.. А вы?

— А я для начала посмотрю.

— На что… посмотрите?

— Как ты пьешь. Как это у тебя пойдет на старте марафона. Начиная с этого стакана, ты теперь будешь пить каждое утро… Поначалу тяжело, а потом втянешься и привыкнешь. Пойдет все легче и легче. Потихонечку перескочишь на одеколон и всякий суррогат, включая традиционный напиток русских алкоголиков — портвейн… И в результате… знаешь, что будет в результате?

— Нет…

— Я тебе объясню, — буднично сказал Аркадий. — Через пару месяцев ты привыкнешь, и уже не сможешь жить без столь высокого духовного наслаждения. Жизнь без выпивки будет казаться скучной, серой и совершенно безысходной. Весь мир для тебя потихоньку сосредоточится в стакане. И все твои устремления, едва проснешься поутру, будут сведены к одному: как и где найти деньги на опохмелку и новую порцию выпивки. Ты начнешь воровать у меня вещи и продавать их по дешевке, бутылки ради. Бог даст, начнешь подрабатывать на Трех Вокзалах, среди товарок-проституток, там все дела просто решаются: бутылку раздавили и под забор. Несколько позже начнутся прелести алкогольного психоза, а потом однажды поймаешь «белку», как в простонародье называют белую горячку… И в конечном счете, к концу года, ты будешь хрюкать как поросенок, то есть достигнешь той стадии, которую и обещал тебе Борис. Без побоев, без унижений. Кроме прочего, ты разом постареешь лет на десять-пятнадцать. Ни лирика, ни романтика, ни секс интересовать тебя не будут. Сама понимаешь, что никакое будущее светить тебе тоже не будет, поскольку доказано, что женский алкоголизм неизлечим. И всех этих радостей ты достигнешь незаметно, без напряжения. Первый день — рюмка, второй — стакан, а там уж счет пойдет на бутылки. Видишь, как все просто, детка. Пей.

— Но… зачем?

— А затем, что ты сама на это подписалась. Решила уйти из дому и поиграть на свободе? Вот и прекрасно. Поиграем.

— Вы… Вы не знаете мою мать! Она…

— И знать не хочу. Ты сама себе выбрала компанию, а я, положим, человек пьющий. И в своем доме требую придерживаться моего образа жизни. — Аркадий налил второй стакан, также до краев. — Не могу я, понимаешь, надираться в одиночку. И коли ты желаешь существовать в нашей компании, то изволь купаться с нами в одном пруду. Прошу вас, с новосельем!

Он поднял стакан, и ей ничего не оставалось, как чокнуться с ним, закрыть глаза и в пять булькающих глотков опорожнить свой.

Аркадий проделал то же самое, только безразлично, словно кипяченую воду выпил.

— Вот так, дорогая. В этом деле самое главное — система. Может быть, мы отправим тебя домой раньше, чем через год. Если ты успеешь спиться, — он глянул на нее насмешливо. — Ты что, пьешь уже, не закусывая?

— Но… Но это же не водка! Это вода!

— Правда? — удивился Аркадий.

— Ну да!

— Правильно, я что-то напутал, — согласился Аркадий. — Сегодня вода. Но с завтрашнего дня в бутылке будет то, что надо. А то и еще что-нибудь похуже.

— Куда уж хуже! — нервно улыбнулась она.

— Ну, что ты, дорогая! — укоризненно покачал головой Аркадий. — Представь только на миг, что я незаметно и ежедневно начну приучать тебя к наркотикам, а? Сперва курнешь сигаретку, и табак покажется залежалым, прокисшим. Чай будет кислятинкой отдавать, поскольку там опий может оказаться. И так неторопливо, шаг за шагом, ты сядешь на иглу, а это уж — всему конец. Для любого человека.

— Зачем все это? — тихо спросила она.

— А затем, что сама решай, что предпочтительнее для тебя, либо возвращайся домой…

— Я не вернусь ни за что! Вы не знаете эту лицемерку и ханжу! Она преподавала на кафедре марксизма-ленинизма, была лютой, правоверной марксисткой, и с легкостью переметнулась в другой лагерь, а теперь бормочет совершенно иные вещи! Со своим новым мужем — он историк — они собираются писать какую-то книгу о сексуальной жизни то ли Сталина, то ли Брежнева. Я ее ненавижу!

— О матери так не говорят, какая бы она ни была, — неторопливо возразил Аркадий. — Но твою позицию я понимаю. Ну что ж, мы люди демократичные и потому тебе предлагается выбор: либо ты остаешься здесь и мы с тобой потихоньку спиваемся, либо возвращаешься наверх, к Борису, и терпишь за свою нелюбимую мамочку все, что этот истерик придумает. Каков твой выбор?

— Наверх, — погасшим голосом сказала Инна. — Если я с вами и не сопьюсь, вы все равно придумаете, как меня искалечить.

— Вот и хорошо. Теперь продолжим и закончим нашу трапезу, а потом я прилягу соснуть. К вечеру придет Борис, и мы попробуем обговорить систему нашей будущей жизни.

Свой план надень он выполнил неукоснительно. После обеда лег спать и встал с кровати только с появлением Бориса.

Борис явился не один. Вместе с ним в квартиру вошел Витек, за минувшее время изрядно растерявший свою чемпионскую чванливость и спесивость. Он уже не ощущал себя властителем мира. Пришибленный, понурый и очень предупредительный, он поздоровался и спросил, есть ли у Аркадия видеомагнитофон.

— Пока еще жена не отобрала, — сказал Аркадий.

— Хорошо. Кое-что я вам покажу. И надо решать, что делать с этим гадом.

— Мы давно решили, — заметил Аркадий.

— И что?

— Мы будем его судить.

Борис удержался от каких бы то ни было замечаний, хотя подобная постановка вопроса была для него внове. Но он верил в изощренный, иезуитский ум своего друга и знал, что ничего плохого и бесполезного для пользы дела он не предложит.

— Судить? — не понял Витек. — В каком смысле?

— Да в самом прямом. Соберем состав суда: прокурор, адвокат, судья и… палач.

— Палач — это я! — разом воспрял Витек. — Если б вы знали, мужики, что со мной творится! Три дня хожу, словно глубокий нокаут получил! Вам же не понять, у меня вся жизнь рухнула! Да что там говорить, сами увидите на экране, в каком виде работает моя бывшая невеста! А мне и в одиночку смотреть на эту гадость противно. Но совсем хреново, что хочется и другим показать мой позор, словно скребет что-то по сердцу, и от этой боли мне приятно: пусть все увидят, как твою девушку три мужика во все дырки уделывают! Давай, включай аппарат.

— У меня тоже есть кое-какая кассета. Того же автора.

— Кассета Ломакина? — удивился Борис. — Где ты ее взял?

— Да так. По случаю. Я сегодня с ним беседовал.

— Черт тебя дери, что же молчишь?

— Не молчу, — он повернулся к дверям, где стояла Инна, ожидая приказаний. — Я думаю, господа, что лишних зрителей мы удалим с демонстрации этих фильмов.

— Да пусть смотрит! — гаркнул Борис. — Не строй ты из нее ангела! Тоже мне, непорочная мадонна! Пусть смотрит и молчит!

Но тут заколебался Витек. Посмотрел на Инну, даже покраснел и сказал неуверено:

— Мужики… Этот фильм все-таки очень и очень. И моя невеста там…

— Так ведь она уж не невеста, так или нет?

— Так, так! — испугался было Витек и вытащил из кармана кассету.

— Главное, я ее случайно увидел! Все пьют, а мне сказали: свой кайф ловить будешь! Вот я его и поймал.

— А как ты узнал, что это работа Ломакина?

— Да очень просто! Взял Диану за горло и она все рассказала!

— Диана — твоя невеста, надо понимать? — спросил Борис.

— Бывшая невеста! — истерично крикнул чемпион.

— А она не сказала, где ее снимали, где это логово Ломакина? — спросил Аркадий рассеянно.

— Да нет. Не помнит! Ничего не помнит! Это же год назад было, я с ней еще и не был знаком, — как от зубной боли скривился Витек. — Будто бы везли ее куда-то на машине, на дачу, а оказались в сарае, ей на норковую шубу деньги были нужны. Ах, черт, за деньги к тому же, ты понимаешь?

Борис не удержался от смеха.

— Тебе было бы легче, если б она занималась этими упражнениями из спортивного интереса?

— Во-первых, ты не гогочи, если не хочешь, чтоб я тебе ребра переломал, — насупился Витек. — А во-вторых, может быть, было бы лучше. Вы же все тут дураки! Вы же не понимаете, что я ей три дня оправдание ищу, она у меня занозой в сердце сидит, сам замечаю, что только и думаю, как бы ее невиноватой изобразить! Ну, все! Ставь кассету.

Кассету поставили. Без титров, без надписей, сразу пошла музыка и изображение. Дальний план: по зеленому лугу идет стройная, высокая, ослепительно красивая девушка в белом, почти прозрачном платье.

— Диана? — индифферентно спросил Борис.

— Она, она, кто же еще! — простонал Витек.

Идиллические кадры на лугу оборвались разом.

Девушка подошла к небольшому дому (сборная стандартная дача), а на пороге ее ждали три голых молодца. Совсем голых. Негр, подлинный негр, затем белый, атлетического сложения парень, а третьему при помощи грима придали азиатские черты лица. Грим был нарочито грубым, маскарадным — таков уж был утонченный сюжет…

Впрочем, изобретательность на этом и кончилась, вся четверка вошла в помещение. Девушка легко сбросила платье и повисла на шее негра.

— Главное — негр! — снова послышался стон Витька.

— А это имеет значение?

— Да нет, черт меня дери! Я на татами с негром работаю, и вовсе не думаю, кто он, друг или соперник, все путем, как говорится. Во, смотрите, началось.

На экране действительно появилось нечто невообразимое. Секс получался не столько пасторально-лирический (под «Лунную сонату»), сколько акробатический. Невеста чемпиона перелетала по воздуху от одного партнера к другому, хватала в рот все, что ей попадалось, точнее, что ей подсовывали, лежала на спине, стояла на четвереньках, сидела верхом на своих кавалерах, а с лица ее не сходила веселая и счастливая улыбка, словно эта дикость действительно доставляла ей высокое чувственное наслаждение.

— М-да, — заметил Аркадий. — Это не любовь, и даже не секс, это рубка в конном строю.

Витек только зубами заскрежетал.

Дальше пошло еще хлеще: разноцветные кавалеры занялись своей партнершей уже не по очереди, а все разом, проявляя при этом редкостную групповую фантазию. Борис даже захихикал, но осекся и сказал:

— Крыса, пошла бы ты все-таки на кухню.

— Мешаю наслаждаться? — насмешливо спросила она.

Ответа Борис не нашел.

Без всякого перехода и передышки герои видеофильма оказались в ванной. Ванна была обычной, стандартного размера, и как вся четверка в ней умещалась, уму было непостижимо.

Затем все трое кавалеров изрядно приувяли и обессилели, а ненасытная девица требовала продолжения, тогда в дело пошли длинные огурцы и сосиски, а затем и колбаса.

Все было сработано с предельной грубостью, через две минуты ошеломления зрелище начало приедаться. И строго говоря, не так уж много фантазии обнаружили авторы, режиссеры и актеры фильма. Но суть своей задачи они знали, понимали, что требует рынок.

Финал был построен опять же на пасторальный манер. Изможденные голые молодчики лежали на травке пластом, а девушка в белых одеждах уходила вдаль, на закат красного солнца, и словно растворялась в небесах. В пленке было не больше двенадцати минут изображения.

Экран погас, и Аркадий, вытащив из аппарата кассету, повернулся к Витьку, удивленно спросил:

— Ну, и что ты так раскудахтался?

— Как что?! Ты проспал, что ли, весь сеанс?! Это же она, моя Диана! Я же ее за саму невинность держал!

— Может быть, так оно и есть на самом деле. Здесь она, во всяком случае, накачана наркотиками.

— Чего?

— Наркотиками накачана, — повторил Аркадий. — По самые уши. Глаза дурные, зрачков почти нет. И двигается судорожно. Ты покажи пленку наркологу, я все-таки не специалист. А он тебе с первой минуты все скажет. Сама ведь она говорит, что ничего не помнит, так?

— Ну, да…

— Ладно, это теперь не существенно, — сказал Аркадий. — Кто-нибудь узнал пейзаж? Луг, дачу?

— Дача, как дача! — фыркнул Борис. — Таких в Подмосковье миллион! И лужайку такую я тебе хоть сейчас за кольцевой дорогой найду.

— Но я думаю, что там или где-то рядом логово Ломакина.

— Не такой он дурак, чтоб указывать адрес.

— Естественно, — согласился Аркадий.

Но Витька такая постановка вопроса не устраивала.

— Я его все равно найду! Мне через четыре дня во Францию на чемпионат ехать, так я не поеду, пусть удачу и первенство свое потеряю, но не успокоюсь, пока этого мерзавца не отловлю.

— Отловим, — сказан Аркадий. — Давайте поглядим мою кассету.

Он снова запустил аппарат и на этот раз рябь экрана сменилась четкой надписью:

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ СЕКС-ФИЛЬМ «ЖИЗНЬ ЛЕСБИЯНОК»

Изображение пошло скверное, мутное, поначалу вовсе непонятное, — потому и была сделана оговорка: «документальный», но, как оказалось, так оно и было.

Группа женщин неторопливо раздевалась догола. Все героини экрана были разного возраста, от юных дев до дряблых старух.

— Что они там делают? — удивился Борис. — Ничего не понимаю.

— Раздеваются, — спокойно пояснила Инна. — Это баня. Обычная женская баня и ничего больше.

— Так они там втихаря, тайно снимали? — поразился Витек.

— Это называется «скрытая камера», — сказал Аркадий. — Либо дырку в стене просверлили, либо камера в сумке стоит. Нет, по-моему, через дырку в стене.

После того, как дамы разделись, начались лесбийские игрища, но дело происходило уже явно не в бане и с другими героинями. Пленка была смонтирована, игровые кадры подбирались так, будто все посетительницы бани тут же отыскали укромные уголки для своих сексуальных упражнений. Промелькнули сцены в сауне и в бассейне, затем на экране появились барышни, предающиеся наслаждению на покрытых простынями лежаках или по-простецки, на полу.

Утонченное искусство любви демонстрировалось не более двенадцати минут.

— И за что я отстегнул такие деньги? — обиженно сказал Аркадий и выключил аппарат. — Ладно, господа, считаю, что необходимый материал для обвинения у нас есть.

— Самого подсудимого нет, вот загвоздка, — с иронией заметил Борис.

— А я найду! — взъерошился Витек. — Во Францию не поеду, а найду!

— Во Францию ехать не надо, — сказала Инна. — Мне кажется, что документальные кадры сняты в одной из бань на Соколиной горе. Кто-то там должен знать вашего подсудимого.

— Это зацепка, — одобрительно сказал Аркадий.

— Во! — подхватил Борис. — И от крысы, оказывается, может быть толк. Сколько бань на Соколинке?

— Да сколько бы ни было! — воспрял духом будущий чемпион. — Если они там снимали, то кто-то должен был помогать, организовывать это дело, дырки в стене сверлить! Что за баня, ваша девушка сходит и точно установит, а там уж я всех перетрясу и хвост Ломакина найду!

— Да… Пожалуй, это только вопрос времени, — задумчиво сказал Аркадий. Но время не ждало. Временем управляет судьба, а она решила по-своему.

На журнальном столике зазвонил телефон и Аркадий, жестом призвав друзей к тишине, взял трубку.

— Слушаю, — сказан он небрежно.

— Аркадий?.. Это говорит Ломакин Виктор Львович. Еще раз здравствуй, мы сегодня виделись.

— Ломакин? — переспросил Аркадий и сидевшие в комнате застыли. — Как вы нашли мой телефон?

— Память у тебя коротка! Ты ведь тоже в моей секции полгода занимался. Каратист из тебя никакой, но я же всех вас под контролем держал, за родного отца был и все адреса ваши у меня до сих пор есть! Все мои ученички еще будут кормить на старости лет своего сенсея Виктора Львовича!

— Я тебя кормить не буду.

Борис вскочил и ринулся к телефону.

— Скажи ему, что жить ему осталось…

Аркадий ногой оттолкнул Бориса, зажал трубку ладонью и прошипел:

— Молчи, болван! Не спугни дичь! Сам лезет в ловушку! — и ласково сказал в трубку. — Так в чем у вас проблемы?

— Я пришел к выводу, что всем нам надо поговорить. Как мужчинам. Нечего вам меня искать, а мне от вас прятаться, мы не дети в конце концов. Я слышал, что и Витька Борзов уже по Москве бегает, меня разыскивает, так что…

— Он сидит рядом со мной, Виктор Львович.

— Вот как? Все собрались. Тем лучше. Ему я тоже все объясню про его невесту. Повезло ему, что так обернулось.

— Когда встречаемся? — осторожно спросил Аркадий.

— А что тянуть? Сейчас и девяти нет. Машина у вас есть?

— Машины нет, но мы…

— Есть машина, есть! — встрял Витек. — Мой «мерседес» у порога!

— Извините, машина есть. Куда ехать?

— Вас трое?

— Трое. — Аркадий старался говорить так, чтобы те, кто слышал его в комнате, понимали смысл переговоров.

— Ладно, пусть трое. Я ведь тоже подготовлюсь к встрече.

— Конечно, подготовитесь.

— Так что без глупостей, Аркаша.

— Зачем нам делать глупости?

— И Борису Хромову скажи, чтоб не психовал.

— Борис психовать не будет.

— У меня пистолет в кармане, пусть учтет.

— Борис учтет, что у вас пистолет в кармане.

— И собака на пороге — зверь!

— Собака в доме — зверь. Я понял.

— Записывай, как ехать. От Москвы всего минут сорок.

Шариковая ручка и блокнот оказались под рукой, и Аркадий записал, как и куда ехать. Потом спросил.

— А может, отложим на завтра?

— Нет, — засмеялся Ломакин. — До завтра вы какую-нибудь гадость придумаете, ловушку мне устроите, я ведь вас хорошо знаю. Поэтому разом за рога и уцепил, чтоб вы плана не успели составить! Видишь, я в открытую играю. А там как карта ляжет. Значит, без подготовки, садитесь в машину и приезжайте. Через час я вас жду, а через час и пятнадцать минут — ухожу, так будем действовать. Без свидетелей.

— Вы что, собрались нас троих перестрелять?

— Иди ты к черту! Я человек мирный. Делаю свой кусок хлеба и хочу, чтоб никто не мешал. Если у вас есть ко мне претензии, готов дать отступного. Понял меня?

— Отступного дадите? Хорошо, я вас понял.

— Выезжайте. И еще раз повторяю, без закидонов. Никакие контрприемы у вас не пройдут.

— Понимаю. Конечно.

Аркадий положил трубку и взглянул на друзей.

— Он нас переиграет. Лучше не ехать.

— Да ты что? — вскочил Витек. — Как не ехать? Едем! Плевал я на то, что он подготовился, плевал на его отступные! Логово его увидим, в морду глянем, а уж как потом действовать будем, — наше дело. Я из Франции вернусь и поговорю с ним сам! От меня он не откупится. А вы можете брать свою отступную долю, если вам хочется! Да и не стесняйтесь, слупите с него миллионов десять и все путем!

— Ты возьмешь отступные? — Аркадий повернулся к Борису.

— А взял бы! — весело ответил тот. — Миллиончики мне сейчас бы не помешали! Валентина моя предлагает филиал магазина открыть, а я там — главный хозяин.

— Так возьмешь или нет?

— Нет. Это плата за Ричарда.

— Пожалуй, так, — задумался Аркадий. — Хотя Ричарда не вернуть.

— Заткнись! — крикнул Борис. — Что ты мелешь? Да и два года лагерей наших никакими деньгами не откупишь.

— Хорошо, — по-деловому прервал его Аркадий. — Я предлагаю утвердить состав суда.

— Я — палач! — решительно заявил Витек. — Мне до ваших разговоров что до фонаря! Я такой корейский приемчик знаю, что этот подонок три дня в коме пролежит, а потом на всю жизнь идиотом останется, и ни один врач не определит, от чего такое случилось!

— Скорее всего, не сумеешь ты своего приемчика провести, — заметил Аркадий. — И суд, и наказание пройдет у нас, к сожалению, в символической форме. С учетом того, что наказание мы можем соотнести по срокам.

— А я про то и говорю, — угрюмо ответил Витек. — Вернусь из Франции, выслежу гада, и все будет путем.

— Посмотрим, — кивнул Аркадий. — Боря, тебе придется взять на себя роль прокурора. Я, с вашего позволения, буду судьей. По-моему все, поехали.

— Для состава суда у вас не хватает защитника, — холодно и четко сказала Инна.

— Не нужен нам защитник! — выкрикнул Борис.

— Тогда ваш суд нелегитимен, — монотонно продолжила Инна. — Так я и заявляю, если дело дойдет до официального суда над вами.

— Чего? — разъярился Борис. — Настучать собралась?

— Нет. Вас и без меня отловят.

— Она права, — остановил его Аркадий. — Если мы собрались придать всему делу какую-то законность, пусть это законность нашего права, то должен быть и защитник. И фашистов, и коммунистов, и стукачей судят, не лишая их права на защиту. Так что Инне Волынской доверяется звание защитника.

— У тебя, Аркаша, чердак, что ли, поехал? — вспыхнул Борис. — Ее-то зачем в наши дела втягивать?

— Уже и пожалел? — насмешливо спросил Аркадий, но Инна быстро сказала:

— Я уже втянута. Только ты, Боря, этого не заметил.

— Да она же нас теперь на крючке держать будет! — запричитал Борис. — Продаст в любой момент!

— А вы у меня и так на крючке, — без улыбки возразила Инна. — Куда вы денетесь, каким бы корейским приемом вы ни наказали своего Ломакина. Перестаньте. Я тоже считаю, что за мерзости, которыми он торгует, этот человек достоин наказания.

Хорошо, — оборвал ее Аркадий. — Помимо защиты будешь вести протокол.

— Совсем рехнулся! — убежденно сказан Борис. — Да этот протокол в случае чего превратится в компромат! Зачем еще бумаги оставлять?

— Ты меня все еще не понимаешь. Мы уже не мстим, а судим, — терпеливо пояснил Аркадий. — Судим за все преступления по совокупности. Включая изнасилование Дианы, поскольку это практически изнасилование. А эта бумага, ты прав, может потопить нас, но в известной степени и спасти. Едем. Мы уже опаздываем.

«Мерседес» чемпиона был не из новых, но завелся почти сразу.

В сгущающихся сумерках они покатили по Рязанскому шоссе, но на выходе за черту столицы их остановил пикет ГАИ. Однако оба милиционера (один с короткоствольным автоматом на шее) тут же узнали Витька — они оказались почитателями восточных единоборств и никаких крупных соревнований не пропускали, смотрели их хотя бы по телевизору. Не заглядывая в его документы, пожелали успехов во Франции, чемпионский пояс на халат и отпустили с миром, посоветовав ночью на дороге быть поосторожней.

Около одиннадцати въехали в деревню, которая уже почти полностью потеряла свое крестьянское лицо, поскольку была отдана на откуп москвичам, а те почти начисто снесли старые дома и понастроили коттеджей.

Седьмую линию нашли почти сразу.

Дом № 42 оказался на самой окраине, стоял за солидным забором и при тяжелых воротах. Правда, в них была врезана калитка, она была чуть приоткрыта, словно приглашала гостей входить запросто.

Низкие тучи накрыли небо, было уже темно, ветрено и зябко. Во всей бывшей деревне светились только редкие окна — день был будний, московский дачник разгуливает по своей фазенде только в уик-энд.

У соседей Ломакина не светилось ни одного окна. Казалось, что и в его доме никого нет.

Но когда они прошли сквозь калитку, то увидели, что одно окно, самое крайнее в доме, светится. К дому был пристроен длинный и большой сарай. В сарае тоже горел свет, что было видно сквозь приоткрытую дверь.

Они молча поднялись на крыльцо, Борис увидел на косяке кнопку звонка и, не раздумывая, нажал на нее.

Гулкий колокол явственно прогремел внутри дома.

Но никто не поспешил навстречу гостям.

— Хотел бы я знать, где собака-зверь? — спросил Аркадий тихо и тускло.

Ему никто не ответил. Борис выругался и нажал на звонок вторично, не снимая пальца с кнопки добрую минуту.

Никаких результатов. В доме стояла тишина. Только метрах в пятидесяти залаяла какая-то чересчур чуткая собака.

— Что еще за номера, заснул он, что ли?

— Может быть, — согласился Аркадий. — Пойдем через пристройку, там открыта дверь и свет горит.

— Что-то мне это не нравится, — сказал Витек и скинул с плеч кожаную куртку. Он хотел показать, что готовится к жаркой схватке, но Аркадий уже видел, а Инна чувствовала, что чемпион-каратист в изрядной степени растерял свой боевой пыл, нервничает и трусит. Роль, которую он взял на себя, по зрелом размышлении понравилась ему значительно меньше, чем при первом рассмотрении.

Все это мальчишество, подумал Аркадий, пережитки детства, и лучше всего сейчас уехать домой, плюнув на все.

Скорее всего, так же рассуждали и остальные, но проявлять робость на виду у всей компании никто не решался; они двинулись вдоль дома к пристройке.

— Ой! — крикнула Инна через несколько шагов и шарахнулась в сторону, но споткнулась на высоких каблуках и упала на землю. Борис рванулся к ней, потом посмотрел в ту сторону, куда глядела и она широко раскрытыми глазами.

В темноте было видно какую-то белую тряпку, висевшую над землей. Борис шагнул и присмотрелся.

Белым брюхом светилась собака, повешенная за шею на веревке, около своей будки. Длинная, с могучей пастью овчарка. Язык у нее вывалился и свисал между крупных клыков.

— Вот тебе, Аркаша, и собака, — проговорил Борис. — Все это мне не нравится.

— Обратной дороги нет, — почти пропел Аркадий, неторопливо дошел до дверей пристройки, широко раскрыл их, осмотрелся и вошел внутрь. За ним шагнули и остальные.

Сарай оказался съемочным павильоном. Во всяком случае, из него пытались сделать таковой. В тусклом свете контрольной лампы в центре павильона красовалась огромная кровать со смятым бельем. Именно на этой кровати с высокими спинками и демонстрировала свое искусство невеста Витька.

Он узнал ложе и выругался сквозь зубы.

Но в павильоне никого не оказалось, а дверь из него в дом была распахнута настежь.

— Ломакин! — гаркнул Борис и не получил никакого ответа.

Аркадий в развалочку двинулся к двери, остальные потянулись за ним.

— Западня, — сказал Борис. — Глупо действуем. Будьте готовы ко всему, олухи. Инка, держись у меня за спиной.

— Виктор Львович! — позвал Аркадий и вновь ему никто не ответил.

Аркадий вздохнул, прошел коротким коридорчиком и толкнулся в первые попавшиеся двери.

В просторной гостиной, отделанной в «деревенском» стиле, горел свет.

Ломакин лежал у противоположной от двери стены. Лежал, неловко оперевшись о деревянную панель затылком, раскинув руки и ноги. Под ним расплывалась темно-красная лужа, а из груди торчала черная рукоятка кинжала. Лицо его искажала застывшая гримаса боли, оно было совершенно белым. У правой руки, на полу, валялся пистолет. «Макаров» — тут же определил Борис.

Прямо над головой Ломакина, по светлым обоям, жирным черным фломастером было выведено одно слово: «МЕСТЬ». Круглый стол был опрокинут, валялись на полу и несколько стульев. Широко, не по-хозяйски были распахнуты дверцы старинного буфета из черного полированного дерева. Вокруг валялась куча раздавленных, переломанных видеокассет.

— Бежим, — срывающимся голосом выговорил Витек, а потом крикнул, — Бежим, мы опоздали! Его без нас покарали!

Он развернулся и побежал назад, в павильон. В голосе его было столько ужаса, что Аркадий и Борис с большим трудом удержали себя на месте. Инна схватила за руку Бориса и задрожала, не отрывая застывших глаз от лица Ломакина.

— Идем, — сказал Борис. — Не хватало еще нам ни за что влипнуть.

— Да. Конечно. Пошли, — Аркадий отвернулся, и они пошли в павильон, перепуганные, с полным смятением в душах.

Но еще в большую панику ударился Витек. Он бросился к Борису и прошептал:

— Дай сигарету, дай сигарету!

— Покурим в машине, надо побыстрей рвать когти.

— Дай сигарету! Надо табаком засыпать наши следы, чтобы собака не выследила. И все отпечатки пальцев в доме стереть, а то засекут!

— Пошли, — оттолкнул его Борис. — Какая там собака! Сядем в тачку и уедем.

— Да! В тачку, в тачку! — обгоняя их, он бросился в темноту и уже через секунду было слышно, как скрипнула калитка, выпустив его с участка.

Инне хотелось со всех ног кинуться за ним. Побежал бы и Борис, но Аркадий плелся, как на похоронах, не проявляя никакой поспешности.

— Допрыгался, гад, — еле слышно сказал Борис. — Выследили его какие-нибудь обиженные мужья или женихи. Жаль, конечно, что опередили нас, ну, да черт с ним.

— Ага, — на ходу кивнул Аркадий.

Они еще только подходили к калитке, когда услышали рев мотора за оградой.

— Он что, без нас убегает? — испуганно спросила Инна.

— Наверное, — безразлично ответил Аркадий.

Но Витек еще не убегал. Он выскочил из машины, не выключая мотора, и метнулся к товарищам. Еще недавно такое чванливое, надменное лицо его тряслось, и весь он, вместе со своими стальными мышцами и душой чемпиона, был пронизан жгучей паникой, страхом, от которого потерял голову.

— Ребята, вы меня извините, поймите, но я один поеду! Меня же засекли на посту ГАИ! Меня узнают. А я скажу, что вас отвез куда-то и домой возвращаюсь! Это же всем кранты, и мне конец! Через четыре дня Франция накроется, все пойдет прахом, жизнь окончательно порушится! Я поеду, поеду!

Он кинулся было к машине, потянулся к дверце, но Борис подскочил и дал чемпиону такой пинок под зад, что он проскочил мимо дверцы и зарылся носом в придорожный песок. Однако тут же упруго вскочил, объясняться не стал, нырнул в машину и круто рванул с места, выскочил на середину дороги и, не включая фар, в кромешной темноте помчался вдоль заборов.

Через минуту гул мотора стих, и оказалось, что в бывшей деревне, перестроившейся в фешенебельный поселок, первозданно тихо в этот поздний и ветреный час. Тихо и пусто. Даже собаки не лаяли.

— Мне боязно, ребята, — шепотом сказала Инна.

Борис не стал призывать ее к смелости, обнял за плечи и прижал к себе, попытался сказать весело, но вышло нервно и чужим голосом:

— Не пугай и нас. Что будем делать, Аркаша? Как-то надо добираться домой.

— Пока домой не пойдем.

— Ты что? Почему?

— Потому, что пойдем назад.

— Куда?

— В дом.

— В гости к мертвому Ломакину? — Борис выдавил смешок.

— Да.

— Зачем?

— Надо же с ним поговорить.

Борис помолчал, крепче прижал к себе Инну, спросил мягко:

— Аркаша, с тобой все в порядке?

— По моему, да.

— Ты понимаешь, сколько сейчас времени, где ты стоишь, помнишь, как нас зовут? Какой день недели?

— Да… Среда. Около полуночи, мы в тридцати пяти километрах от Москвы.

— А что мы только что видели, ты помнишь?

— Конечно.

— Мы видели мертвого, убитого Ломакина, Аркаша, — чуть поднажал Борис.

— Ага. Точнее, мы видели живого Ломакина.

— Что ты несешь?! Приди в себя!

Инна пыталась унять дрожь в голосе.

— Аркадий, нам надо идти. Ломакина убили. Я училась в школе и полтора года работала по ночам санитаркой в больнице. Я видела много мертвецов, таких, как Ломакин. Мы сейчас пойдем пешком и вы успокоитесь.

— Вы идите, ребята! — весело сказал Аркадий. — А я потолкую с Виктором Львовичем!

— Я тебя, Аркаша, свяжу сейчас по рукам и ногам.

— Не надо, Боря! — озлобленно выкрикнул Аркадий. — Он живой! Все, что ты видел — цирк! Инсценировка. Я ждал западни, ловушки, а он решил исчезнуть другим способом. Для нас исчезнуть, Боря! Включи мозги! Каратиста его уровня, да еще с пистолетом в руках так запросто не убить кинжалом! Нужно, как минимум, несколько человек, а одного-то он бы уложил! И весь дом стоял бы вверх дном, а не пара стульев, да стол перевернутый, неужто не соображаешь?

— А собака? — потеряно спросил Борис.

— Да он и собаки не пожалел, чтобы на нас страх нагнать и вся картина настоящей казалась! Он облапошил нас, как детей, потому что мы и есть сопливые детишки! Глупость все! Глупость! — он закричал в полный голос, закричал так, как Борис никогда не слышал. — Глупость — вся наша затея! С самого начала! Никому мы не можем отомстить, да и не нужно это! Надейся на Божий суд, как во всем мире надеются. Пусть мерзавцев на том свете покарают! Ты здесь с ним счеты сведешь, а тебя закон приговорит к высшей мере наказания! Закон — на их стороне! Вот и ищи конечную справедливость! Забудь про нее!

Он отвернулся и пошагал прочь тем путем, по которому минутой назад благоразумно удирал чемпион Витек.

На его крик опять разбрехалась бдительная собака.

— Аркадий, — окликнул его Борис. — Но ты же хотел его судить?!

— И суда никакого на них нет! — на ходу отмахнулся Аркадий, не убавляя шага.

Инна вцепилась в руку Бориса и сказала возбужденно:

— Боря, этот человек действительно живой. Я от страха не разглядела, а теперь вспоминаю, что и лицо у него словно белой краской вымазано, да и цвет крови какой-то слишком яркий… Кровь быстро темнеет.

Борис оглянулся. Дом Ломакина стоял темный, ни в одном окне света не было, а он ясно помнил, что никто не выключал света, когда они бежали из гостиной.

— Пойдем, Боря, — сказала Инна. — Пойдем. Я знаю, как наказать этого человека. Его накажут другие.

— Как? — без интереса спросил Борис и шагнул в темноту, следом за уходящим Аркадием.

— Очень просто! — Инна заторопилась за ним, спотыкаясь на каблуках. — Надо в несколько ларьков, куда Ломакин продает свои кассеты, сообщить его имя и адрес. Понимаешь, ведь много обиженных женихов и мужей, отцов и братьев, да и просто мужчин. Как увидят кассету, а на ней своих близких, хотя бы ту же баню, так и сведут счеты с автором грязи… Рано или поздно кто-то начнет искать Ломакина. Дадут в ларьке взятку или пригрозят продавцу, посулят большие деньги, и торговцы Ломакина продадут! Адрес его, имя-фамилию — все расскажут! Вот и все.

Борис качнул головой и ничего не ответил.

Аркадий ждал их на окраине поселка.

— Мертвец ожил и выключил в гостиной свет, — сказал Борис.

— Конечно, — устало ответил Аркадий.

— У нашей дамы созрел великий план… По-моему, не лишенный смысла.

— Какой?

Они пошли к гудевшей неподалеку магистрали, и Борис пересказал предложение Инны.

Аркадий долго молчал, потом сказал негромко.

— Ну, ты, Инночка, и садистка… Предложение не лишено реального смысла. Только женщине могла придти в голову такая мысль.

Дорога была разбитой, вся в ямах, и Борису пришлось нести Инну на своей спине, потому что идти в изящных туфлях она совершенно не могла. И босиком тоже. Через полчаса она развеселилась, смеялась и подгоняла Бориса, словно верного скакуна.

Еще минут через двадцать они вышли на междугородную трассу, остановили припоздавший рейсовый автобус, который и довез их до Москвы.

Снег в Москве выпал только в середине декабря. Перед Рождеством в Академии Культуры прошел слух, что Яна Петровича выпустили из психиатрической больницы под присмотр жены и родственников. Выпустили, якобы, за очень большую взятку. На педагогическую работу в Академию он не вернулся, поговаривали, что устроился на тихую работу в какой-то исторический архив и пишет книгу, то ли про Рамзеса Четырнадцатого, то ли про героев гражданской войны. Белых или красных — неизвестно. Эти новости дошли до Бориса только после Нового года, поскольку в стенах Академии он уже не числился: времени на учебу у него не оставалось, с головой ушел в организацию нового магазина. Аркадий в Академии тоже ни разу не появился, а когда ректор дозвонился до него, чтобы выяснить, как будут обстоять дела с их обучением, то сказал, что и он, и Борис передумали. У Бориса и так все хорошо, а он, Аркадий, живет, как птица небесная, нигде не работает и не учится, размышляет и созерцает «за жизнь», но при всем при этом чувствует себя вполне прилично, а где находит для себя хлеб насущный, объяснить не может, поскольку и сам не знает. Так, перепадает помаленьку из разных источников, сыт, а большего и не надо.

Восьмое марта — праздник, как известно, игривый и лукавый. Решили отметить его в ресторане, и к шести часам Аркадий добрался до магазина на окраине города — большого, недавно отстроенного кирпичного павильона.

Еще через десять минут из магазина вышла Инна (в магазин она явилась явно из парикмахерской). Потом Борис выпроводил за дверь всех продавцов (изрядно веселых по случаю праздника), запер все, что полагалось, поставил павильон на охранную сигнализацию, позвал за собой друзей, дошел с ними до автостоянки и гордо усадил обоих в красный «фольксваген». Машина, по мнению Аркадия, отжила свой век на дорогах Европы еще лет пять назад, а на Российских колдобинах готова была переломиться пополам в любой момент. Но Борис был восторженно счастлив, гордился своим имуществом на колесах, и Аркадий его не осуждал.

Когда отъехали от магазина, Борис вытащил из кармана городскую газету и сказал, протягивая ее Аркадию:

— Посмотри, там на четвертой полосе заметка отмечена. Любопытное сообщение.

Аркадий взял газету и развернул ее. Читать заметку на ходу было трудно, да и света не хватало. Но все же Аркадий разобрал веселенькое сообщение о том, что в прошлый вторник, ночью, на своей даче в Подмосковье был найден труп популярного когда-то тренера по всем видам восточных единоборств Л. Он был застрелен пятью выстрелами в грудь. Одна буква «Л» вместо фамилии. Газета, опубликовавшая сообщение, была молодежной, отличалась развязностью и наглой разнузданностью не проверенных зачастую информаций. В ироничном ключе она сообщала, что тренер Л. свои бойцовские таланты в жизни уже не использовал, а занимался неприличным бизнесом. На стене комнаты, в которой нашли его труп, фломастером было написано слово «МЕСТЬ», а соседи утверждают, что в тот день вокруг дачи Л. слонялись и присматривались подозрительные лица кавказской национальности. Из общего тона газетенки можно было сделать вывод, что насильственная кончина тренера Л. корреспондентом газеты не осуждается, а в известной степени даже приветствуется.

Аркадий дочитал заметку и спросил без выражения.

— Может, опять устроил цирк?

— Нет, Инна сходила в морг, помахала своим студенческим билетом, пробралась в холодильную камеру и видела его.

— Он, — сказала Инна. — На плече — татуировка, какой-то иероглиф. Кружок, разделенный волнистой чертой. Делит его на черное и белое поля.

— Знак жизни и смерти, — сказал Аркадий. — Получается, что он. Кто-то о тренере позаботился. И кого же это могла взволновать его паршивая жизнь, потребовать усилий по ликвидации? Мне совершенно непонятна такая мелочная суетливость. А на кой хрен нам, ребята, идти в этот пижонский кабак? Поехали лучше домой. Там тепло, дешево, вонюче и хорошо. А в кабаке опять музыка будет по башке лупить, коньяк разбавят, ананасы пережарят, вместо телятины — ослятину подадут.

— И так каждый день дома сидим! — рассердился Борис. — Уж тебе-то полезно на люди выходить, а то окончательно одичаешь! Достиг счастья жизни — телевизор поставил напротив дивана и едва проснется, тут же его включает! С утра!

— Ошибаешься, — спокойно упрекнул его Аркадий. — Я теперь телевизор вообще не выключаю. Ведь вещание теперь почти круглосуточное. Посмотрю — посплю. Посплю — посмотрю. И новый цикл. Завидно, что ли?

— К Валентине Станиславовне, под ее теплый бок тебя, что ли, пристроить? Она уж давно намекает, что ты ей нравишься! За автомобилем ее будешь присматривать, в смысле технического обслуживания. Будешь жить, как у Христа за пазухой! Мужа своего она два месяца назад выперла, а? Так как?

— Вопрос требует осмысления и…

— Пристрой его, пристрой к Валентине! Как раз по его натуре! — радостно засмеялась Инна, и к гибели тренера Л. они больше не возвращались, ни в этот вечер, ни в остальные, — никогда.