С разу после приезда в Казимеж на Висле Ноэми затосковала; никогда раньше у нее не бывало таких приступов тоски, и справиться с ней она никак не могла. Все, что происходило вокруг, было похоже на сон, распадающийся на отдельные части, а люди почему-то казались слепленными из кусочков. В первые дни она думала, что сердце ее разорвется, мысли ее были где-то далеко. Не откладывая, она решила вернуться в Варшаву, но хозяйка пансионата, в котором Ноэми остановилась, убедила ее несколько дней потерпеть, «потому что так обычно бывает вначале, и я даже помню, как вы себе места не находили в прошлый раз. Когда вы приехали, началось с того же, а потом вы успокоились».

Обо всем этом Ноэми написала Камилу. А когда отправила письмо — испугалась и поспешила написать другое: «Стало лучше, уже не так тоскливо; возможно, будет совсем неплохо». В письме было много нежных слов, обращенных к Камилу, а в конце она просила написать, как ему живется без нее. В ответ на первое письмо Ноэми получила короткую, сухую открытку. А потом Камил вообще замолчал.

Неделю спустя Ноэми сняла комнату у крестьянина, жившего на самой окраине городка, в домике на холме. Потом она простудилась, дней десять была прикована к постели и очень страдала от одиночества. Прислуживала ей маленькая деревенская девочка, и только одноединственное это существо и видела Ноэми за время болезни. Ее так и подмывало сообщить Камилу о своей беде. Кто же другой обязан помочь ей в трудных обстоятельствах? Она написала открытку, но тут же разорвала. Если Камил получит эту открытку, он обязательно скажет: «Никогда мне от нее не отделаться! Не успела уехать и уже вызывает! Про болезнь она придумала!» Ноэми очень боялась, что у Камила появятся такие мысли. У нее было много времени, чтобы подумать о своей жизни. И она пришла к заключению, что дела у них, видимо, очень плохи, если она боится мыслей Камила.

Ноэми и Камил жили вместе больше года. Они были ровесниками — обоим по двадцать лет. Она работала в конторе, он чему-то учился, во всяком случае под таким предлогом получал деньги от отца, провинциального чиновника, не одобрявшего истории с Ноэми. Вначале у них все шло хорошо, а потом, когда отношения разладились, Ноэми первая предложила: давай разойдемся. У нее был брат в Париже (единственный близкий родственник). Заговорив с Камилом о разрыве, она объяснила, что собирается уехать во Францию: «Я смогу еще учиться. Рысь поможет мне, ведь я не очень старая!» Ее слова потрясли Камила. Он настаивал, чтобы они немедленно поженились: «В конце концов, — уверял он, — это отличный способ, чтобы нам не задавали глупых вопросов при найме квартир». Он сам взялся уладить формальности, а отцу решил написать после того, как они поженятся, считая, что так будет лучше. Однако довольно скоро Камил бросил хлопоты о формальностях. Однажды он ушел из дому и в течение двух недель не возвращался. Убежал. Вернувшись, какое-то время держался очень мягко и кротко, но вскоре стал по-старому киснуть и злиться без повода. В мае этого года он потребовал, чтобы они на некоторое время расстались, это, безусловно, им обоим пойдет на пользу. Ноэми волей-неволей согласилась и одна поехала в Казимеж.

Проходили дни без писем. Ноэми не писала, и от Камила тоже ничего не получала. Здоровье ее постепенно восстанавливалось. Она радовалась тому, что может двигаться и ей уже не требуется на каждом шагу чужая помощь. Ноэми и в самом деле было хорошо. Безо всякой зависти она прислушивалась к долетавшему снизу шуму городка. С утра и по вечерам соседские дети пели молитвы. Вместе с березами и люпином, вместе с настурциями и табаком Ноэми слушала ребячьи молитвы, слушала так, словно сама была деревом, кустом или травинкой. Когда прошел месяц и нужно было возвращаться, она известила Камила открыткой о дне своего приезда.

Он не встретил ее на вокзале, дома его тоже не оказалось; по правде говоря, Ноэми к этому была готова. Упакованные чемоданы Камила стояли посредине комнаты — зримый знак их ссоры. Ноэми поставила рядом свой чемоданчик и села на кровать. Вскоре зазвонил телефон. Камил сухо сообщил ей, что заберет свои вещи завтра. Сказав это, он замолчал, но трубки не положил. Тогда Ноэми спросила, нельзя ли им встретиться и поговорить.

Она легко нашла его в толпе. Вид у него был неважный, полинялый — типичный городской житель в представлении людей, приехавших из деревни. Он очень похудел со времени ее отъезда. Камил не смотрел на нее, глаза их встретились только на мгновение, когда она выходила из трамвая. С этой минуты он избегал ее взгляда, смотрел куда-то вперед.

Они долго молчали. Что с ним происходило весь этот месяц? Знал ли он что-нибудь о ней? Чего он хотел? Почему ушел? Почему ушел только наполовину? Почему согласился с ней встретиться? Не глядя на него, Ноэми хотела увидеть его лицо, но вместо лица Камила в памяти всплыл образ жалких домишек, реки и деревьев.

— Завтра я заберу вещи. Мы больше не можем быть вместе, — произнес он наконец.

— Не можем? — подхватила она его слова. — Почему ты говоришь: мы не можем? Почему не скажешь: я не могу? Ведь это ты не можешь?

Он с упреком посмотрел на нее.

— Обо мне не говори.

— Значит, по-твоему, я не хочу? Может быть, потому, что я мечтала поехать вместе с тобой, а ты не пожелал? И ты обращался со мной так, что мне уже было безразлично, куда и зачем я поеду. Не потому ли?

— Оправдываешься?

— Я — оправдываюсь? Ты считаешь, что мне нужны оправдания?

— Не считаю. В первом письме ты мне писала, что твоя жизнь там складывается «неплохо». А потом вообще перестала писать.

— Ревнуешь?

— Пожалуйста, не говори мне, будто я ревнив. Отсутствие писем…

— Отсутствие писем? Значит, ты все это затеял потому, что не получал писем? Ты воображаешь, будто я вела себя недостойно, кокетничала с кем попало, искала утешения. Если бы ты захотел, если бы ты попытался представить себе ту минуту, когда я получила твое единственное письмо… Я даже читать не могла. Ты обо мне помнил — вот что было самое главное. И вдруг я подумала: «А может быть, он пишет, что решил вернуться к отцу, что между нами всё кончено». Тогда я заглянула в письмо… Ни одного ласкового слова. Почему? Почему?

Он поспешно ответил:

— Трудно сказать… у каждого свой стиль. Я человек грубый, ты, впрочем, сама знаешь…

— Ноэми, — подсказала она ему.

— Что, Ноэми?

— Скажи, Ноэми. Почему ты не называешь меня по имени? А я всегда произношу твое имя, никак не отвыкну. Нет, у тебя это не грубость, Камил, и ты вовсе не груб. Значит, ты и на самом деле, в наказание за то, что я не писала, не закидывала тебя десятками писем, опять принимаешься за старое? Ты вообразил бог знает что, а между тем я не писала совсем по другой причине. Не писала потому, что была больна.

Она рассказала ему, как все получилось.

Камил посмотрел на нее и только теперь заметил, как она осунулась и потускнела. Тонкий слой загара обманул его. А сейчас явственно проступили следы недавней болезни.

— Ты была больна? — неуверенно говорил он, словно рассчитывая через звучание слов лучше понять их смысл. — Ты была больна, это так? Значит, это верно? Какой же я болван! А я весь месяц места себе не находил. Как заведенный шагал из угла в угол, днем и ночью ждал письма. От горя у меня свело челюсть, я не мог даже улыбнуться. Но мне ведь неудобно было писать об этом. Совместная жизнь, — повторял я себе, — лишь тогда приобретает смысл, когда каждый из двоих без писем догадывается о том, что происходит с другим. Если ты не знаешь, почему я молчу, значит, и писать не стоит. Назавтра после твоего отъезда я даже собирался поехать за тобой следом. Первый вечер без тебя помог мне многое по-новому увидеть.

Он взял ее под руку. Ему отчаянно хотелось погладить ее худенькое лицо, поцеловать ее губы, глаза.

Ноэми все это понимала, видела, что он взволнован, что у него нежные глаза, доброе лицо (у него так редко бывало доброе лицо) и — он говорил не останавливаясь. Она уехала, дала ему свободу, а теперь он снова уверяет — как после первого своего возвращения, — что не хочет ни свободы, ни расставания. Должно быть, ему было плохо, но, возможно, он страдал потому, что было задето его самолюбие.

Ноэми положила руку на его плечо.

— Камил, — спокойно сказала она, — если ты чувствуешь, что может повториться то, что уже было, разреши мне уйти теперь. Прошу тебя, расстанемся по-человечески. Если мы разойдемся по-доброму, так вот, как сейчас, я это вынесу. Но если завтра или через месяц в виде наказания, или не знаю почему, ты снова возьмешься за прежнее, я больше не выдержу… Прояви твердость, но зачем быть жестоким…

— Нет, — горячо возразил он. — Когда я по телефону услышал твой голос, когда ты сказала, что хочешь со мной встретиться, я в одно мгновение ожил. Потому что перед тем я не видел ни неба, ни звезд, ни улицы. Я как бы умер, Ноэми, это не жестокость, это…

Он не договорил. Ему хотелось произнести слово, которого давно не хватало в их жизни и Ноэми уже перестала надеяться, что оно когда-нибудь вернется. Камил хотел сказать: «Это любовь».

Четыре недели назад, когда Ноэми села в поезд и поехала в Казимеж, Камил вздохнул с облегчением. Сияя от радости, вошел он в кафе и выпил чашку кофе. Радость не покинула его и потом, дома, когда он прилег на часок — отдохнуть после вчерашней бурной ночи. Засыпая, о «слышал, как поет плутоватая служанка с четвертого этажа: «Цыганочкой хочу я быть, цыгана крепко полюбить»; во дворе кто-то крикнул: «Приходи обязательно!» По голосу он узнал кассира с пятого этажа; поглядел на муху, с жужжанием носившуюся по комнате, и еще раз улыбнулся своей идее. Проснулся он значительно позже, чем намеревался, с прежней радостью на душе. Хозяйка, у которой они с Ноэми снимали комнату, сказала ему, что звонил Ежи, она постучала, но Камил, очевидно, спал. Он улыбнулся хозяйке и подтвердил, что действительно спал, а теперь собирается выйти. «Когда вернетесь?» — «Не известно, в котором часу вернусь…»

Вечер был чудесный, теплый. Камил с приятностью отметил это, выйдя из дома на Сенной улице; мостовая и дома, нагревшись за день, еще не остыли. Со Злотой он поехал трамваем на Лешно. Неподалеку от Желязной улицы он сошел и, прежде чем войти в огромный, запущенный дом, проверил его номер. Затем в воротах отыскал в списке жильцов нужную ему фамилию. Прошел первый и второй двор, взобрался на шестой этаж, застроенный по коридорной системе, с комнатами по обеим сторонам, и, остановившись возле одной из них, стучал долго и без толку. Наконец из противоположной комнаты выглянул какой-то очкастый тип в халате и до тех пор ворчал: «Вот полоумный, стучится в запертую квартиру», — пока Камил не понял, что фраза эта относится к нему. Только теперь он заметил, что на дверях висит замок немалых размеров. Он смотрел на него и раньше, но совершенно забыл, для чего люди пользуются висячими замками. Камил смутился.

— Я к пану Мыстковскому, — сказал он.

— Нету пана Мыстковского. Уехал на лето, а тут ходят всякие и колотят в дверь…

Не застав Мыстковского, Камил решил пойти к Шенбакам и там проверить свою идею. Да, он обязательно пойдет к этим смешным людям, до которых вообще не долетало свежее дыхание жизни. До чего приятно повидать старую, наивную как дитя пани Шенбак, уговаривающую дочерей, «чтобы они не бездельничали». Камил вернулся пешком до угла Злотой и Желязной, где в так называемом Пекине жили Шенбаки. Дом этот называли Пекином потому, что только с фасада жили «хорошие жильцы», а в глубине пряталась суровая и пестрая бедность. У Шенбаков, однако, Камил просидел недолго. Он ушел от них с твердым намерением отправиться прямо домой, но с полдороги повернул назад в Пекин. Там жил еще один его знакомый, студент Крумберг, поэт, кинематографист, человек недюжинный, не то, что Шенбаки. Надо было сразу пойти к нему, а не к глупым Шенбакам. Уже глядя на медную дощечку на двери Шенбаков, Камил понял, что совершил оплошность. Разумеется, он ошибся, нелепо было с его идеей ходить к пани Шенбак, у которой три дочки на выданье и она не знает, как их пристроить. Пусть решает студент Крумберг, хотя Камил никогда не был близок со студентом Крумбергом и даже почему-то робел в его обществе. Но тем лучше, тем лучше…

Крумберг занимал во флигеле комнату с «отдельным входом», в которой не оставалось ни одного метра пустого пространства; обстановка была такая, словно, кроме Крумберга, здесь жили сороки, десятки сорок. Костюмы висели на гвоздях, вбитых в стены, на столах и стульях валялись аппараты непонятного назначения, а коробки из-под бананов заменяли бельевой шкаф, кладовую и библиотеку. Отворив дверь, Крумберг так низко поклонился Камилу, что тот испугался. Испугался он еще и потому, что сразу перестал понимать, чего ради сюда пришел. Разглядывая репродукции, украшавшие стены, Камил ждал, пока заговорит Крумберг, но Крумберг пыхтел трубкой и ничто не указывало на то, что он намерен заговорить. У Камила закружилась голова. Обозрев все, что удалось обозреть, не обидев хозяина, Камил сел и, глупо улыбаясь, спросил:

— Что нового?

— Ничего нового, — ответил Крумберг, непроницаемый за своими очками, спокойный, как статуя, как палач.

— У меня много новостей, — пытался завязать разговор гость.

— Да, я слышал. Вы женились?

На этом разговор оборвался. Камил вконец расстроился. Очутившись наконец на лестнице, он вздохнул с облегчением:

— Ну, и влип я с этим Крумбергом!

Повторяя про себя: «Домой! Домой!», — он снова сел в трамвай. А полчаса спустя постучался в одну из квартир дома на Па̀вей улице. Хриплый голос по другую сторону двери спросил: «Кто там?» Камил ответил. В квартире с панической поспешностью наводили порядок. Наконец, шмыгая коротким, расплющенным носом, появился в дверях молодой человек с довольной улыбкой на лице, бугристом, как польские дороги, — знаменитый шахматист Куба Глеб.

— Ну, наконец ты пришел, — сказал он. Несколько дней назад он встретил Камила и пригласил к себе; он и до этого часто приглашал его, но Камил ни разу не воспользовался приглашением. Куба был уверен, что Камил и на этот раз не придет на ужин «в квартиру, которая целикам будет предоставлена в их распоряжение, потому что родители как раз уехали». Камил давно забыл про ужин. Пришел совсем с другой целью, пришел сегодня только ради своей идеи.

Куба спустился в магазин купить закуску. Камил остался один. В углу комнаты стояли массивные, старомодные часы. За стеклом беззвучно качался маятник. Глядя на часы, Камил вдруг увидел как живую Ноэми и подумал о ней с горячей, душевной тоской, как думают о самом близком, самом дорогом человеке. Одновременно у него пропала всякая охота разговаривать с Кубой, разговаривать с кем бы то ни было вообще. Он понял, что его идея нелепа.

Возвращаясь домой, он восстанавливал в памяти переживания вечера. Он собирался порвать с Ноэми, потому-то и настоял на ее отъезде. Он уже давно уговорил себя, будто ничего к ней не чувствует, и решил вернуться домой, к отцу, но прежде желал проверить, что знает мир о его связи с Ноэми, не ее и не их мир, а его мир. Его мир составляли те несколько человек, которых он навестил нынешним вечером. Он никогда особенно близко не был с ними связан, и если теперь они так высоко поднялись в его глазах, то лишь потому, что олицетворяли то время, когда он жил без Ноэми. Он хотел вычеркнуть ее из своей жизни и вообразил, что старые знакомые помогут ему, подтвердят важную для него мысль, будто время этой злосчастной любви не зачтется ему. Таков был его план. Он не обратил внимания на звонок Ежи, не пошел к общим знакомым; новую жизнь он решил начать с возвращения к своей прежней жизни без Ноэми. Между тем на каждом шагу его подстерегала катастрофа. Они знали. Особенно его смущало то, что они не только знали, но приняли к сведению, как нечто совершенно естественное. Пани Шенбак сразу спросила его:

— Ну как, вы уже поженились?

Так же вел себя Крумберг, так же вел себя Куба. Камил растерялся, не понимая, что в данную минуту его больше мучает: собственное ничтожество, обида, причиненная Ноэми, или растущее сознание, что время, прожитое с ней, ему все-таки зачтется, из общего счета времени не удалось вычеркнуть того, что было, всё имело значение. То, что он отказывается признать Ноэми, бессмысленно, ее признали другие. Они знали! Разве он не понимает, что десятки их общих знакомых не считают нужным держать в тайне тот факт, что Ноэми выходит за него замуж, а может быть, даже вышла! Возможно, что они вовсе и не догадываются о невысказанном им желании не говорить вслух о его связи с Ноэми, не подозревают, что он не может с ней примириться и боится, как бы сплетни о его женитьбе не дошли до отца. Камил жил в замкнутом кругу собственных мыслей, не имея представления о том, что происходит вокруг. Нет! Речь шла еще и о другом. Они могли знать — ее знакомые, их общие знакомые могли знать, но не его знакомые — их он не хотел приносить в жертву, как не хотел жертвовать собой. Между тем все знали. Ни для кого он не существовал сам по себе, все спрашивали про Ноэми. Он давно не навещал своих знакомых, потому что не хотел проводить задуманный опыт второпях, ему нужно было спокойствие для опыта по «перечеркиванию времени», которое умерло в его сердце. Сегодня он убедился, что любое время зачитывается и нет двойного счета времени! «Возвращайся, Ноэми. Целыми месяцами я ждал этого вечера для того, чтобы на протяжении двух часов убедиться, что нам нельзя расстаться». Самым важным было даже не то, что и ее, и его знакомые все знают. Самым важным было то, что в глубине души он тоже понимал, что это время все-таки не прошло даром. Разве его не преследовала назойливая мысль, что он совершил предательство по отношению к Ноэми? Почему он до сих пор избегал людей? Потому, что не чувствовал в себе сил для этого затянувшегося внутреннего предательства, более отвратительного, чем фактическое предательство, ибо оно имело протяженность во времени. Первый же одинокий вечер объяснил ему, что остался один выход: вернуться к Ноэми. Он убежал, чтобы таким путем скорее вернуться к ней. Первые встречи с людьми убили его идею.

С горечью и возмущением в сердце он все-таки сделал еще одну последнюю попытку и в тот же самый вечер поехал на Орлюю. Дольше он не мог бороться с собой, потерял над собой всякую власть. Уже пробило одиннадцать и дворник подозрительно на него поглядывал. Снова он стоял у каких-то дверей и долго стучал. Когда раздался вопрос: «Кто там?» — он даже не знал, как ответить. Наконец ему отворили. По жестам он узнал «друга», Павла Шнайдера, а «друг» с величайшим трудом вспомнил Камила; ничего удивительного, они раза два в жизни разговаривали по поводу того, что следовало бы издавать новую газету в Варшаве. Камил не сомневался, что поэт и журналист Павел Шнайдер даже не знает его фамилии.

— Вас, наверное, удивляет мое вторжение? — промямлил Камил, чувствуя, что у него сжимается горло.

— Нет, почему? — сонным голосом возразил «друг». Павел Шнайдер искал спички, чтобы зажечь газовый рожок. — Куда девались спички, черт возьми! Садитесь же, рядом с вами стоит стул!

Камил с удовольствием провалился бы сквозь землю, но все-таки набрался храбрости:

— Раз вы не можете найти спичек, так я лучше зайду завтра утром… — И ушел, полный решимости никогда больше не показываться Шнайдеру на глаза.

Боль первой свободной ночи вскоре превратилась в настоящий ад. Письмо Ноэми, в котором она сообщала, что «жизнь ее складывается неплохо», разбудило в нем ревность, которая, вперемежку с тоской, валила его с ног. Настроение Камила всё ухудшалось из-за молчания Ноэми. Пока она отдыхала в Казимеже, Камил был болен — болен от любви. Он говорил правду, ничего не преувеличивая.

Назавтра после приезда Ноэми из Казимежа он проснулся первый. Глядя, как она спит, свернувшись клубочком, с детской гримаской на губах, Камил чувствовал острый вкус недавних одиноких пробуждений. Он тогда метался так, словно ему накинули на голову тяжелое одеяло. Теперь, с прояснившимся лицом, он думал: «Как хорошо! Как хорошо, что мы снова вместе!..»

Со дня своего возвращения Ноэми была счастлива. Они с Камилом все лучше и лучше понимали друг друга, восстанавливались их прежние чувства. Они наново любили друг друга, радовались друг другу, ждали друг друга, их жизнь снова обрела смысл в них самих. Камил стал совсем другой, не тот, что раньше, хотя помнил, что до недавних пор был другим и заметил перемену, которая в нем произошла; иногда он удивлялся этому, но вместе с тем и радовался. В новых для него условиях от отдохнул и внешний мир, казалось ему, тоже изменился. Внезапно выяснилось, как много счастья может приносить каждый день, каждая прогулка. Они снова были молоды, обоим снова было по двадцать лет. Гуляя по улицам, они открывали неисчерпаемые источники веселья, никогда до сих пор они не смеялись так много, как теперь. Достаточно было остановить свой взгляд на какой-нибудь мелочи, выделить какую-нибудь частную черту, и она становилась до того забавной, что они покатывались со смеху. Они присматривались к прохожим, например к их носам, рукам, животам или шагающим ногам. Однажды они добрых полчаса шли за солидным, важным господином из категории тех, кто верит в цивилизаторскую миссию фирмы Хабиг, и не могли отвести глаз от его шляпы. В конце концов, когда почтенный господин снял шляпу, они рассмеялись прямо ему в лицо. В другой раз они забрели в северные кварталы города в поисках чего-нибудь вкусненького; из всех человеческих пристрастий наиболее верны традициям и наименее подвержены переменам пристрастия кулинарные. Когда Камил и Ноэми вошли в ресторан и смешанные запахи кухни ударили им в нос, они только переглянулись и со смехом убежали.

Часто во второй половине дня, после того как Ноэми кончала работу, они отправлялись на Вислу. Особенно им нравилось одно пустынное место в районе Саской Кемпы. Вода здесь была теплая и приятная, а песок такой чистый, что ступать по нему было просто кощунственно. Дорога в это волшебное место занимала больше часа. Потом они возвращались по Медзешинскому валу, над которым луна плыла так низко, что достаточно было протянуть руку и прикоснуться к ней, луна — большая, как нигде на свете. С одной стороны в потоке крови гасло солнце, с другой — по диагонали всходила луна. Вокруг была фантастическая, радостная красота. Стояли вербы с растрепанными макушками, кое-где мерно покачивались кусты можжевельника и шиповника.

Ноэми была счастлива. Глядя на Камила, она думала, что и он счастлив.

В тот день, возвращаясь домой, Ноэми чувствовала свою слитность с миром и вместе с тем отчужденность; в момент страдания мы никогда не ощущаем своей слитности с миром, страдание держит нас над миром, вне его. У самого дома ее остановила знакомая. В этот день Ноэми любила свою знакомую, как никогда. Пока она с ней разговаривала, из ворот вышел Камил. Отчего он не ждет? Почему уходит в такое время, когда они должны быть вместе, смотреть друг на друга, радоваться жизни самым прекрасным, самым милым для сердца образом, в равной мере притягательным и для самых малых и самых великих среди людей, пусть между ними столько же сходства, как между львом и муравьем. Нет, в ее мыслях не было злобы. Откуда бы взяться злобным мыслям? Скорее выпал бы снег в июле, луна взошла бы в полдень. Ноэми удивилась, только и всего, а вслед за удивлением возникли некоторые вопросы, ничего больше. Запасы излучаемого ею тепла были так велики и так согревали ее, что она забыла о старых подозрениях. Камил крикнул, что вернется через полчаса. Она проводила его улыбкой и добрым взглядом, идущим от самого сердца. Кому же другому она подарила бы улыбку сердца и лучшие движения души? Он ушел, шаркая ногами, грузный и смешной, но кто же не любит смешных черточек сильных людей? «Только полчаса», — подумала Ноэми.

Но Камил не вернулся через полчаса. Ни через два часа. Долгие дни и ночи не появлялся он дома.

В первый вечер после приезда из Казимежа Ноэми готова была уйти и ушла бы. Почему же теперь она так болезненно приняла его новое бегство? Ведь в первый вечер она ясно понимала, что он снова уйдет, захочет ее наказать. Да, тогда знала, а сегодня — нет. Неужели она так плохо разбиралась в своих чувствах? Нет. В любви, как на войне, характер и развитие событий зависят, пожалуй, главным образом от обстановки, от того, являешься ли ты стороной активной или пассивной, ты наступаешь или на тебя наступают.

Хотя Камил обещал вернуться через полчаса и Ноэми хорошо знала его точность, она долго сохраняла спокойствие. Камил все не шел, и уже поздно вечером она решила, что случилось несчастье, не допуская мысли, что он мог ее бросить. Более того, она в тот же самый вечер объехала все пивнушки в Старом Мясте; неведомо почему она вообразила, будто там его разыщет. Ноэми была в таком нервном состоянии, что в некоторые пивные ее попросту не впускали. Тогда старый извозчик, который возил ее, слезал с козел и «честным словом» клялся, что «можно впустить, приличная барышня». Если он видел, что пьяницы в пивных ведут себя очень уж нахально, то входил вместе с нею, хоть и беспокоился, как бы у него не угнали «прулётку с клячей». Вначале поиски «жениха» не вызывали у него сочувствия, но потом он так ими увлекся, что сам подсказывал адреса погребков, в которых мог находиться «жених». Поздно ночью он отвез ее домой и долго отказывался от денег. А несколько дней спустя, когда Ноэми проходила по Слензской, он остановил ее и спросил, чем кончились поиски. Рассудив, что дело вперед не двинулось, он рассказал длинную историю с утешительным финалом: «И вот, барышня, тип этот сам вернулся, со слезами на глазах просил прощения, совесть в нем проснулась. Увидите, барышня, тут будет то же самое. Не принимайте, барышня, всего так близко к сердцу».

На следующий день Ноэми почему-то взбрело в голову, что Камил переехал к своим прежним хозяйкам на Хлодную. Она помчалась туда, узнала дом, вспомнила номер квартиры, но фамилию хозяек забыла. В воротах ее задержал дворник:

— Вы к кому?

Она знает к кому, но не помнит фамилии. На это дворник сказал кратко:

— Тогда нечего идти.

Помилуйте, дворник ее не пускает, да они, наверное, сговорились. Одному богу известно, что подумал дворник, но он и в самом деле загородил ей дорогу. «Барышня» напомнила ему ту особу, которая недавно возле костела Кароля Боромеуша облила новобрачного серной кислотой; глаза и волосы похожи, такая же настойчивая. Не впустит он ее, в квартире номер четыре живет молодая чета, только что поженились, приличный жилец. Ноэми почти в исступлении кричит, что ищет человека, который переехал сюда позавчера. «Почему меня не впускают?» У дворника уже не было сомнений: конечно, она пришла к молодому пану из четвертой квартиры. Небось она хорошо знает, что женился он не позавчера, а месяц назад. Врет. Нечего лезть. Если не говорит к кому идет, так и не надо. Ноэми приходит в ярость:

— В четвертой квартире живут две старые женщины, занимают три комнаты и кухню. Стены в кухне выложены кафелем, там есть полати, где женщины держат всякую рухлядь. И кот у них есть. Ну, что еще? Есть у них кот Мацей?

— Нет кота Мацея, — кричит дворник, — никакого кота нет.

— Значит, сдох! — еще громче кричит Ноэми. — Сдох! Сдох! Два года назад там жил пан Бернер, а два дня назад снова сюда переехал.

В воротах уже собралась толпа зевак. Какой-то юнец с тупым лицом и перебитым носом подмигивает дворнику. Ноэми видит это, видит и слышит смешки и ехидные замечания.

— Никто туда не переехал, — спокойно и решительно говорит дворник, — никакого пана Берлера там нет. Я, как дворник, как человек в таких делах уполномоченный, прошу без крика.

Ну, пожалуйста, без крика, что еще ей оставалось делать? Собственно говоря, дворник уже готов был уступить, но тут обозленная до крайности Ноэми воскликнула:

— Я спрашиваю, пропустите вы меня, — и вдруг ее осенило, — к Перским. Да, их фамилия Перские. Неужели и теперь вы меня не пропустите?

— Перские? — переспросил дворник. — Старая год назад умерла, а молодая переехала в Отвоцк. Вам надо прокатиться до Отвоцка.

Несколько дней спустя Ноэми вспомнила об одном из прежних друзей Камила, Зехемском. Неведомо каким путем она пришла к заключению, что Зехемскому известно, куда девался Камил. С немалым трудом она узнала, что Зехемский живет на Твардой. А на Твардой оказалось, что он там жил два года назад.

— Где он теперь живет?

Разговор ведется в дверях.

— А кто ж его знает? Такая птица за два года запросто могла двадцать раз сменить гнездышко. В адресный стол незачем ходить, молодчики вроде него не прописываются. В любой квартире жильца продержат без прописки месяц, а пройдет месяц — некого и прописывать. Может, в типографии Фельтеров на Маршалковской что-нибудь о нем знают.

В типографии Фельтеров маленький, старозаветный еврей не захотел даже взглянуть на Ноэми.

— Он не смотрит на женщин, — объяснил ей служащий.

— Ничего не поделаешь, — ответила Ноэми, — мне нужен Зехемский.

— Ах, вам нужен Зехемский… Да, он был нашим агентом. Чтоб вашим врагам так жилось, какой это был агент!

В конце концов Ноэми все-таки раздобыла адрес Зехемского. Мрачный дом, на лестнице даже днем горит газовый рожок, деревянные ступеньки залиты помоями; накопившаяся за годы грязь прочно въелась в эти ступеньки. Ноэми с трудом, ощупью нашла дверь. Отворила старушка:

— Кто нужен? Зехемский? Больше здесь не живет.

Старушка, маленькая, сухонькая, тихая, все-таки не закрывает дверь, ждет. Потом просит войта. В кухоньке темно и так скользко, славно вода непрерывно стекает на пол, тарелки неестественно блестят. На другой половине, отделенной от кухни перегородкой, стоят высокие железные кровати с медными шишками, накрытые плюшевыми покрывалами, шкафы, изъеденные жучком.

— Вы, может, сестра, может, родственница или, может, кто? — спрашивает старушка.

— Да вернее сказать — никто.

— Потому что он, видите ли, больше у меня не живет. Два года назад жил, может, меньше чем два, меня уже память подводит.

— А теперь?

— Теперь, видите ли, он нигде не живет. Он умер…

Все свободное от работы время Ноэми посвящала розыскам. Вначале она сердилась на себя: не надо его искать! Но потом себя убедила, будто ищет Камила не затем, чтобы вернуть. Просто ей нужно ему сказать: «Твой последний поступок показывает, что нам ничего другого не осталось, мы должны расстаться, но расстаться по-человечески!» Вот что она обязана ему сказать и поэтому его ищет. Но мало-помалу у нее пропала охота говорить с ним о разлуке. Ноэми мечтала только об одном: увидеть его.

До поздней ночи блуждала она по тем местам, куда ее гнала хоть тень надежды встретить Камила. Однажды она очнулась возле какой-то двери — на пороге стоял уродливый горбатый человек в ночной рубашке…

— Вы к кому? — резко спросил он, раздраженный тем, что его разбудили, едва он заснул. Ноэми смутилась. Она и сама не понимала, что ей здесь нужно. Надежда отхлынула, оставив только испуг. Она стояла, не зная, что ответить. Наконец выдавила из себя, что ищет подругу.

— Какую подругу? Как ее зовут? — сердился горбун. Ноэми убежала, спотыкаясь на темной лестнице.

Ей было стыдно перед людьми. Она убедила себя, будто все только и думают, что о ее делах. Как-то она зашла к своим старым знакомым; хозяин дома смотрел на нее с насмешкой в глазах, другие по крайней мере скрывали, а он — нет. Когда она спросила, не видел ли он ее мужа — она всех об этом спрашивала, — хозяин ответил:

— А как же, мы целый час гуляли, вид у него отличный, не заметно, чтобы у него были хоть малейшие огорчения или заботы.

— Где это было? На какой улице?

Хозяин дома не помнил. Когда он вышел из комнаты, хозяйка принялась ее утешать.

Разные мысли возникали у нее, она принимала десятки решений, но все они были плохи, потому что не давали душевного покоя, покой мог принести только Камил. Когда она падала духом, то вспоминала слова Камила: он говорил, что его уход не может существенно повлиять на их отношения. А если так, то зачем же ей отказываться от него, какой в этом смысл? Впрочем, она уже от него отказалась. Ей хотелось лишь, — так она себе внушала, — еще раз услышать его голос, еще раз поглядеть ему в глаза. Только и всего.

Часто, когда она блуждала по городу, у нее внезапно появлялась уверенность, что он сидит дома, читает книжку и ждет ее. Тогда она мчалась домой, до последней минуты веря в реальность своей мечты. По ночам долго не могла заснуть. Когда же наконец засыпала, приходил Камил и выражение лица у него было, как всегда, немножко кислое, но по существу доброе. Во сне она вела с ним долгие разговоры. Потом, когда разговоры обрывались, Камил исчезал, а взамен его появлялась огромная черная собака. Ноэми с криком просыпалась. Однажды ночью ей не спалось и она поехала на Прагу к своей бывшей няне и все ей рассказала. Муж няни, железнодорожник, моложе ее лет на пятнадцать, бурно выражал свое возмущение. Ночью, сквозь сон, Ноэми так пронзительно кричала, что железнодорожник дважды принимал валерьянку. К утру он, кажется, изменил мнение о Камиле.

Она старалась не бывать дома, стыдясь молчаливой, ни о чем не спрашивавшей и все понимавшей хозяйки. Сегодня усталость привела ее домой раньше, чем обычно. Она уткнулась лицом в пальто Камила, висевшее на стене, ей захотелось с головой накрыться его пальто, и в этот момент раздался звонок. Ноэми подумала, что пришел Ежи, и лицо ее приобрело то выражение, которое обычно появлялось у нее при разговоре с Ежи. Она прикидывала в уме, сколько времени ей придется с ним провести. Дверь приоткрылась так медленно, словно в комнату кто-то прокрадывался, и на пороге показался Камил, а не Ежи. Ноэми смотрела на него широко раскрытыми глазами, разинув рот для крика, но крик так и не сорвался с ее губ. Дверь закрылась, Камил дальше не двинулся, и вот они стояли друг против друга, как прежде. На нее нахлынуло такое множество чувств, жизнь так бурно возвращалась к ней, что Ноэми почти утратила физическое ощущение своего существования: бормотала что-то непонятное ей самой, держала его руку, сама того не зная, всматривалась в его лицо, такое далекое и вместе с тем дорогое, тихо плакала и не могла выдавить из себя ни звука, ее душевное состояние никак нельзя было выразить с помощью слов.

Камил был заворожен силой этой действительности, чувством женщины — нелюбимой и, несмотря на это, прекрасной, необычайной, вызывающей восхищение. Ноэми даже не догадывалась, как счастлив он, что видит ее, что она существует. Во время своего бегства он скрывался в жалкой комнатушке, переделанной из кухни, на Цегляной улице, совсем недалеко отсюда. Днем он старался не выходить, адрес свой не давал никому, срок прописки отодвигал со дня на день. Сегодня утром он проснулся и сразу протрезвел. В комнатушке на Цегляной у него всегда по утрам была особенно ясная голова. Посмотрел на чахлую акацию во дворе, и ему почему-то показалось, будто он опоздал, упустил что-то очень важное. Потянулся за газетой и вздрогнул. На Электоральной улице, в том самом доме, где они когда-то жили, — семиэтажном каменном здании, перенаселенном, как обезьянья долина, молодая девушка, фамилию которой не удалось установить, покончила с собой. Он был уверен, что это Ноэми. Смотрел в газету, и буквы прыгали перед его глазами. Едва дыша он побежал на Электоральную. Довольно долго стоял у ворот, не осмеливаясь войти. В памяти его проносились образы прошлого, он видел, как они с Ноэми сидели вдвоем в комнатке на последнем этаже, видел дверь, закрывавшуюся на крючок, со стеклом, заклеенным цветной бумагой, плетеные стульчики, всю эту маленькую комнатку с красными обоями, до того печальную, что за сердце хватало. Они сидели и разговаривали. Вдруг Ноэми стало дурно. Он заботливо перенес ее на кровать. Потом она попыталась поднять руку и что-то ему показать, но у нее не хватило сил и рука беспомощно упала на одеяло. Однако он понял. Откинул одеяло и провел рукой по ее маленькому, мягкому животу — в нем была причина их тревоги. Он приложил к животу ухо, ничего не услышал; там было пусто, только на самом дне лежало что-то маленькое, как орешек. Ноэми очень хотела ребенка, а Камил не хотел. Она лежала на узкой кровати — им всегда доставались узкие железные кровати, — он сидел возле нее, и оба были так несчастны в ту теплую, светлую ночь. А в квартире через площадку в это самое время играли шумную свадьбу… Вся эта картина отчетливо восстановилась в его памяти, пока он стоял в воротах.

Наконец он решился войти, но тут же вернулся: не хватило духу, а минуту спустя снова вошел. Пройдя оба двора, он убедился, что на асфальте нет следов катастрофы, как он ее себе представлял. Может быть, он ошибся, вошел не в тот двор, а возможно, все произошло в соседнем доме, так похожем на этот, что он не раз ошибался и раньше, когда жил здесь. Он решил проверить номер дома и в воротах наткнулся на незнакомого ему дворника.

— Вы кого ищете? — остановил его дворник. Глядя в сторону и словно опасаясь, как бы не споткнуться на середине фразы, Камил быстро спросил, правда ли, что здесь покончила с собой молодая женщина — выкинулась с седьмого этажа.

— Туточки, — сказал дворник, однако тотчас поправил себя: — Тут.

— Как ее звали?

Дворник пристально на него поглядел:

— Фамилия не установлена, но люди говорят, что раньше она туточки жила. Тут, — снова поправился он.

Камил не мог поднять голову. Он не двигался, будто прирос к асфальту.

— Ома еще была жива. Ее увезли в Вольскую больницу, — добавил дворник.

Камил ушел. Перед ним как в тумане что-то двигалось, мелькало, проезжало мимо. Какое-то время он просидел в парке, потом снова без цели куда-то шагал. Из глаз у него текли слезы. Долго еще он бродил по городу, свято себе обещая, что если это страшное предположение не оправдается, он вернется к Ноэми и подавит в себе все враждебные ей мысли. И вернулся. И вот стоял перед ней.

Контора, в которой работала Ноэми, продавала через своих агентов сельскохозяйственные орудия в деревню. Некоторое время назад в фирму пришло письмо. Человек, по фамилии Атос, писал, что ищет работу по своим способностям, ему желательно получить должность, связанную с высокой ответственностью, требующей от него преодоления препятствий, дающей возможность решать сложные задачи и достичь выдающихся результатов за соответствующее результатам вознаграждение. Он знает, что для успеха дела требуется десять процентов сообразительности и девяносто труда. В прошлом он создавал, завоевывал и улучшал рынки сбыта, предприятия едва успевали удовлетворять спрос. Теперь пусть другие воспользуются его опытом. Вслед за письмом явился невзрачный человечек и едва успел войти, как принялся заигрывать с девушками-служащими и щипать их. После получасовой беседы начальник конторы Слива прибавил новую фамилию к списку агентов, во всеуслышание выражая свои надежды на успех. Плоды деятельности Атоса и в самом деле не заставили себя ждать. Некий крестьянин в ответ на письменное напоминание фирмы об очередном взносе объяснил, почему он не платит: потому что уже заплатил, потому что сам читать не умеет и когда брал сепаратор, не знал, что сказано в договоре. «А все достоинство уважаемой фирмы, — писал крестьянин, — в том, что уважаемая фирма держит ловких воров вместо агентов. Приехали ко мне агенты и уговорили взять сепаратор. А я-то, хоть у меня и маленькое хозяйство, всего две коровы, подумал, что сепаратор — полезная вещь для хозяйства, и решил его взять. Сказано было: на выплату в рассрочку на сумму 300 злотых. Доставил мне этот сепаратор агент Атос Ян. А кроме него, был еще один, говорил, будто он тоже агент и брат первого агента. А назавтра приехал второй агент и брат и стали меня умасливать, мол, если б я пожелал, так мог бы оплатить сепаратор наличными и будет он мне тогда стоить половину. Значит, я поверил слову агента, согласился и вручил ему деньги. Когда я получил письмо от уважаемой фирмы со сроками платежей, так оказалось, что агенты смылись с той квартиры, где поселились, удрали в неизвестном направлении. Прошу мне написать, кто доставил сепаратор — действительно агенты или самозванцы. Уважаемая фирма! Если я получу обратно те 150 злотых, то с великим удовольствием внесу 20 в государственную казну». С тех пор след Атоса простыл.

Сегодня, когда он появился в конторе, все дружно кинулись в переднюю. Слива вскочил как ошпаренный, глаза у него бегали, он едва сдерживал бешенство.

— Ну, пан Атос? Нас ждет успех? Мое здоровье? Отличное! Перспективы? Широкие. Очень широкие! — Он приводил фразы из письма агента. — Опыт — лучший университет человечества! О да! Каковы требования и запросы уважаемой дирекции? Каковы наши требования? Об этом вам расскажет прокурор!

Ноэми вспомнила историю Атоса с самого ее начала. Глядя на Сливу, она искренне досадовала, что рядом с ней нет Камила, и утешала себя тем, что подробно все ему расскажет вечером.

Вот и вечер. Слабый свет усиливает тишину комнаты. Лежа рядом с Камилом, Ноэми собирается рассказать ему об Атосе, как вдруг ее неприятно поражает молчание Камила.

— Почему ты ничего мне не говоришь? — спрашивает Ноэми.

— О чем я должен говорить?

— О чем? Не знаю о чем. Говори со мной так, как с Ежи.

— С Ежи? С ним можно говорить обо всем. Даже о стиле этих стульев.

— Ну так говори со мной о стиле стульев.

— Никакой это не стиль, просто рухлядь с поцеёвской барахолки.

— Из Поцеёва?

— Из Поцеёва.

— Я не знала, что из Поцеёва… Ты еще помнишь день нашего знакомства?

— А как же, — отвечает Камил. — Был ясный, солнечный день, суббота…

Ноэми умолкает. Они впервые встретились не в субботу, а в воскресенье. И погода вовсе не была хорошей, напротив, весь день шел проливной дождь. Ноэми помнит, как выглядели телеграфные провода на фоне хмурого неба, трамваи, облитые дождем, как стекала вода с крыши будки на перекрестке. Ноэми помнит, как под дождем она пошла к Хортам и там познакомилась с Камилом. Она помнит его внимательные глаза, которые еще долго потом были внимательными.

Ноэми настороженно следит за Камилом — он встал с кровати и подсел к столу. Немного погодя она прищуривает веки, и теперь ей почему-то кажется, будто Камил не сдержал слова: обещал остаться дома, а между тем, едва только она заснула, воспользовался этим и удрал. Нет, еще не вполне удрал: держится за ручку двери и наблюдает — слышит ли Ноэми. А она борется с собой и кричит, что отлично слышит.

Она медленно, с неодобрением и обидой открывает глаза и смотрит на Камила, а он так же, как и раньше, сидит за столом. Убедившись, что все это ей приснилось, Ноэми поворачивается к стене. Теперь ее снова бросает в дрожь. Она видит, что Камил подождал, пока она уснула, извлек из кармана письмо и впился в него. Как внимательно он его читает!

— Что за письмо ты читал? — спрашивает она, от возмущения сев на кровати.

— Письмо? — Его удивление равно ее возмущению. — О каком письме ты говоришь?

— Ты не знаешь, о каком письме я говорю? — Ноэми все еще не может прийти в себя. — Ты решил, что я сплю, и вытащил из кармана письмо. Я сама видела.

— Своими глазами?

— Да…

— Да? А газету ты тоже видела?

— Газету? Значит, ты вытащил из кармана газету? Кто прячет газету в кармане?

«Снова приснилось», — думает Ноэми. Затем, вслушиваясь в тишину, она замечает, что ей грозит новая опасность. Она заперта в какой-то комнате, куда Камил тщетно пытается проникнуть. Он что-то кричит, но она не разбирает ни слова. «Как он говорит! Как он говорит! Он нарочно говорит так, чтобы я ничего не поняла! Снова что-то придумал, лишь бы мне досадить, всегда что-нибудь этакое отыщет, чтобы досадить мне». Теперь и Камил кричит, что он тоже ничего не понимает. Так они оба кричат, не понимая друг друга.

— Скорей, — зовет Ноэми, — а то я превращусь в головешку! Ключ лежит под ковриком! В комнате полно дыма!

Он не понимает. Ей кажется, будто он притворяется, иначе с чего бы он вдруг перестал понимать, что она ему говорит. Нашла! Наконец нашла слово, которое он должен понять.

— Примус, слышишь, примус!

И что же? Оказалось, что он по-прежнему не понимает. Ноэми кричала все громче, пока не проснулась от собственного крика.

Камил сидел возле нее и смеялся:

— Что это ты болтаешь? Какой примус тебе понадобился?

— Ты не знаешь, что случилось?

— Не знаю.

— Я задыхалась в комнате, полной дыма. Дверь была заперта. Я тебе кричала, что ключ лежит под ковриком, а ты притворялся, будто не понимаешь. И ты смеялся так же, как вчера, когда я сказала, что ты зазнался, ведешь себя, как примус, а ты меня поправил, что надо говорить примас. А во сне я кричала примус, рассчитывая, что ты догадаешься об остальном, а ты в ответ: «Дура, садись и перестань болтать…»

Время от времени украдкой она поглядывает на Камила, а он снова сел за стол и уткнулся в книгу. Равнодушие Камила сбивает с толку спящую Ноэми, в голове ее оживают воспоминания давних лет.

Она поехала с отцом на ярмарку в Лейпциг. На следующий день коридорный рассказывал:

— Ночью я просыпаюсь, крик стоит такой, будто кого-то режут. Что же оказывается? Папа на одной кровати, а дочурка на другой, орут благим матом…

Она шла по улице, вдруг отец положил руку ей на плечо. Сперва ей показалось, что он такой же, как в лучшие времена, — молодой, элегантный и тросточка у него с серебряным набалдашником. Потом Ноэми заметила, что он чем-то угнетен, смотрит в землю в раздумье и с беспокойством. Наконец он сказал с укоризной:

— Ты забыла обо мне, дочка.

Она не успела ответить, потому что подъехал трамвай и в нем Камил. Увидев Ноэми, Камил кинулся на площадку. «Убежит, — подумала Ноэми, — снова убежит», — и побежала за трамваем, но так неудачно, что попала под колеса. Трамвай остановили, собралась толпа.

— Такая молодая и осталась без ног.

— Да это почти дитя, и жизни-то еще не видела.

— Ей, пожалуй, не больше девятнадцати лет.

Почти каждый человек в толпе выразил сочувствие, сказал доброе слово. Вскоре после этого прибежал отец — он запыхался, вытирал пот со лба. Ему уже все было известно и, грозя тростью, он кричал:

— Ее убил этот негодяй, он давно хотел ее убить! Не дальше как вчера он пытался это сделать, но вчера мне удалось помешать. Дочка, — обратился он к Ноэми, — ты сама навлекла несчастье на свою бедную голову. Но я с помощью этих вот хороших людей сумею отомстить за тебя!

В толпе сразу подхватили его угрозу, особенно горячился тот человек, который первым спросил, как Ноэми будет жить без ног.

— Вот подлец! — кричал он. — Камнями такого надо закидать, гнать его в шею! Это не вожатый, а убийца!

Только тут Ноэми разглядела, что вагоновожатым был Камил, а требовал его смерти начальник конторы Слива. Камил беспомощно стоял на подножке трамвая, и Ноэми подумала, что в тяжелые минуты у него всегда такое несчастное выражение лица. Слива продолжал требовать сурового наказания, и толпа его поддерживала. «Они и правда его убьют», — испугалась Ноэми. Неизвестно откуда появился полицейский и энергично ввязался в дело.

— Не позволю убивать невинного человека! — крикнул он. — Я хорошо слышал, как вожатый звонил! Ноэми сама виновата!

Вмешательство властей еще больше возмутило толпу. Кое-кто даже грозил полицейскому кулаками, а Слива сказал ему, что полиции не следует вмешиваться не в свои дела.

— Ничего вы не понимаете. Это суд божий… Ох уж эти полицейские. К моему брату, ювелиру на Электоральной, пришли полицейские с комиссаром, лавку обчистили, брату пулю в бок влепили. Потом в комиссариате сказали, будто это были вовсе не полицейские, а бандиты, переодетые в полицейскую форму. Люди, не верьте ему, он в сговоре с вагоновожатым.

— Да, — кричала толпа, — правильно! Мы сами будем судить. Вагоновожатый убил, убить его!

— На какой еще сговор вы намекаете? — кричал полицейский, беспомощно разводя руками. — Ноэми ведь не переходила улицу, она сбоку пыталась влезть в вагон. Вожатый даже не видел, кого он давит.

— Коль скоро вы так защищаете вагоновожатого, — прервал его Слива, — может, вы нам объясните, почему он оказался у мотора, если он не вагоновожатый.

Полицейский замолчал.

— Значит, — заявил Слива, — мы его будем судить. Трамвай — это для отвода глаз, это расчет на безнаказанность. Покончим с негодяем!

Смерть Камила казалась неизбежной, и тогда он подал знак рукой, что хочет говорить.

— Последнее слово! — крикнул кто-то в толпе. — Ему полагается, пусть говорит.

Стало тихо. Камил упал на колени.

— Я не хотел ее обидеть, я знаю, что такое суд божий, но поверьте — это мне бог послал испытание. Как я без нее буду жить? Люди добрые, неужели вы могли бы так поступить по отношению к тем, кого вы любите? Как же я мог желать ей несчастья? Ведь я люблю ее как никого другого на свете. Спросите Ноэми, в ее руки я отдаю свою жизнь и свою смерть. Как она скажет, так и поступайте. Виновен я или не виновен?

— Виновен он или нет? — спросила толпа.

Стало тихо. Слива опустил глаза. Вдруг Ноэми крикнула изо всех сил:

— Нет! Нет! Не виновен!

Камил подхватил ее на руки и отнес домой.

— Уже две минуты, — говорит Камил, — я смотрю на тебя и не понимаю, то ли ты спишь, то ли нет, глаза у тебя полуоткрыты.

— Я не сплю, — отвечает Ноэми.

— Не сплю, — добавляет она немного погодя. — Спокойно спят только спокойные люди. Тело мое исстрадалось, мои наболевшие мысли мешают мне уснуть.

— Голова твоя полна снов и галлюцинаций, — после небольшой паузы отзывается Камил, — постоянно тебе что-то снится, постоянно тебе что-то мерещится. Ну, скажи мне, видишь ли ты по временам органические пейзажи?

— Органические пейзажи? — повторяет Ноэми с тревогой и не меньшим удивлением. — Я не знаю, что это такое.

— Лежишь с закрытыми глазами, видишь горы, долины, воду, лес. Нет, леса не видно. Вот и все…

— Все? — Ноэми разочарована. — Совсем как в Нешаве. Извини меня, — оправдывается она, заметив его возмущение, — но в Нешаве есть и вода, и горы, и долины, и лес. Правда, леса как раз и нет…

— Нет, это не горы и не долины, а нечто в форме долин и гор, и все среди руин и пожарищ. Пейзаж этот ты видишь сверху, он вылеплен из материала, характер которого невозможно определить. Ну, допустим, что у фантазии не хватило известного ей материала и, столкнувшись с необходимостью, она обращается к пластике человеческого тела. Представь себе голень или ключицу в качестве географических линий.

— Если Нешава не подходит, так, может, это развалины Иерусалима?

— Пейзаж этот как бы является выражением самой сути внутреннего «я», обладающего определенной формой, например, вроде твоего покрывала.

— Вроде чего? Покрывала? Извини меня, извини, я не расслышала, это ведь случается…

— В первый раз, — продолжает Камил, — я увидел органический пейзаж еще в детстве, в ночь накануне грозного праздника судного дня, когда решаются судьбы человеческие. Я чувствовал себя тогда ближе к смерти, чем к жизни, сердце у меня стучало как молот…

— Очень странно. — Ноэми растрогана. — Но это, пожалуй, не разрушенный Иерусалим, — думает она вслух. — Годовщину разрушения Иерусалима отмечают летом, а судный день — осенью. Неужели возможно, чтобы летние сны появлялись в октябре? Возможно… Камил, это, впрочем, ничего не значит. Это последствия твоего образа жизни. Ты ничего не делаешь, ничего не желаешь делать. Ты даже не ходишь на лекции, хочешь только переживать, валяешься по целым дням, вот твое тело и превращается в географическую линию. Поэтому у тебя нет рук, как у всех людей, нет ног, одни географические линии.

— Можно мне уйти?

— Погоди! У тебя только в судный день появляются бредовые видения?

— Раньше только в судный день. Теперь чаще.

— Теперь чаще? Ты хочешь этим сказать, что из-за меня каждый твой день стал судным днем. Органические пейзажи… Разве я не знала, что это опять обернется против меня?

Она долго не могла успокоиться, так взволновал ее разговор об органических пейзажах.

Они рано легли спать. После тех минут, которые насыщают чувства и утоляют тоску лишь в том случае, если люди любят друг друга, она попросила его:

— Теперь, Камил, скажи, что ты меня любишь.

— Ноэми, — ответил он только.

— Нет, скажи, что ты меня любишь.

— Ноэми, — повторил он.

— Нет, нет, скажи так, как я тебя прошу…

Он молчал. Когда и она умолкла, он испугался:

— Ноэми!

— Вот видишь, — отозвалась она чуть погодя, — есть в человеке честность, которой он не может изменить даже в самые подходящие для того мгновения. Ты все-таки не можешь сказать, что любишь меня.

Камил и Ноэми, как и многие молодые люди в Варшаве, снимали комнату; они жили на Сенной, у вдовы Верман, сохранившей большую квартиру «от доброго старого времени». Им отвели маленькую комнатку сразу у входа, а «гостиную с пальмами» занимал ростовщик Липский, элегантный господин, державшийся накоротке с судебными исполнителями и секретарями судов, не брезгавшими взяткой. При таких связях он мог скупать за бесценок векселя, владельцы которых уже потеряли надежду на получение денег. Теперь он откуда-то раздобыл старый вексель Ноэми (она выдала его, когда ей не на что было похоронить мать), и однажды, когда молодые люди вернулись домой, оказалось, что на все имущество Ноэми — несколько платьиц — наложен арест.

Камил оторопел. Больше всего его удручало то, что потерпевшей была Ноэми, а не он. Они долго сидели, глядя друг на друга, не зная, что делать. Наконец приняли решение: прежде всего они расправятся с судебным исполнителем, который вопреки закону отобрал у Ноэми вещи первой необходимости, опечатал и сдал на хранение дворничихе. Они побежали на улицу Кручую и резко позвонили, хотя приемные часы у судебного исполнителя уже окончились. Отворившей им жирной бабе они сказали, что желают видеть хозяина.

— Пан судебный исполнитель спит.

— Тем лучше, разбудите его, дело срочное.

Перепуганная толстуха, то и дело оглядываясь, побрела в глубь квартиры; довольно нескоро оттуда вышел одуревший и обрякший от сна чиновник, с удивлением посмотрел на незваных гостей и спросил, чем может служить.

Камил смерил его убийственным взглядом и дрожащим от возмущения голосом спросил, не он ли опечатал вещи на Сенной.

— Я, — удивленно ответил судебный исполнитель.

— В таком случае, — крикнул Камил, — вы сволочь и негодяй и пляшете под дудку другого прохвоста и негодяя!

— И негодяя, — как эхо повторила Ноэми; с этого момента она повторяла каждый возглас и жест Камила.

Судебный исполнитель побледнел.

— Господа…

— Молчать! — заорал Камил.

— Лучше помолчите! — подхватила Ноэми.

— На каком основании вы это сделали?

Камил схватил со стола лампу, Ноэми — пресс-папье, и оба замахнулись на обалдевшего чиновника.

— Господа, — пробормотал он, — за это грозит тюрьма. Я сейчас вызову полицию!

— Вы угрожаете нам полицией? — еще громче крикнул Камил. — Сами отправитесь в каталажку! Это вы насильственно ворвались в чужую квартиру, взломали шкаф, выкрали одежду в сговоре с другим мерзавцем! Вам надо бояться полиции! На каком основании вы так поступили?

— На основании приговора городского суда, — судебный исполнитель мало-помалу разобрался, с кем имеет дело. — Сейчас покажу выписку из приговора. Обратитесь в суд. Но я все-таки вызову полицию, сумасшедшие…

Сбежались домочадцы. Убедившись, что они здесь немногого добьются, Камил и Ноэми не стали спорить, когда какой-то запоздавший посетитель выставил их за дверь и при этом очень внимательно и как бы смущенно посмотрел на них.

— Судебный исполнитель, — объяснил он им, — действительно не виноват, а за такую штуку, какую вы здесь выкинули, грозит тюрьма. Не могу понять, почему он не вызвал полицию…

Штука, которую они выкинули, привела их в отличное настроение; они смеялись до колик.

— Нагнали мы на него страху.

— Какое у него было глупое лицо! Он совершенно обалдел!

— Ты видела, его даже пот прошиб.

Назавтра, в первой половине дня, Камил появился у Ноэми в конторе и прочитал ей заявление в суд, составленное из назидательных, громких фраз. Он порицал почтенное учреждение за неразумное и несознательное (таким путем он частично спасал его репутацию) сотрудничество с темными личностями, которое содействует усугублению ненависти между людьми. Все письмо пестрело поучениями, которые суд обязан учесть и претворить в жизнь. Ноэми выслушала до конца и одобрила стиль письма.

— Действовать, однако, следует иначе, — сказала она. — Нужно подать в секретариат городского суда заявление о снятии ареста, потому что носильные вещи нельзя изымать. Затем надо перевести в государственную казну ту сумму, которой добивается истец. С чеком и декларацией о снятии ареста надо пойти в суд, и там сразу же отменят арест и выдадут решение, на основании которого исполнитель вернет изъятые вещи.

В тот день, по счастливому стечению обстоятельств, Камил получил от отца деньги и, таким образом, сразу же внес залог. Он явился с чеком в суд, где презрительно, с гадливостью посмотрел на Липского, сгибавшегося в три погибели перед секретарем. Когда Камил наконец протолкался к секретарю, тот ему сообщил, что только что его искала какая-то дама. Камил понял, что здесь была Ноэми, и поспешил в контору.

— Ты заплатил? — спросила она, едва он вошел.

— Заплатил!

— Ты поступил как нельзя хуже!

Оказалось, что Липский уговорил пани Верман взять исполнительный лист в счет квартирной платы. По его словам, после всего, что произошло у нее на квартире, жильцы обязательно съедут, а тогда пропадут деньги за два месяца, которые они ей задолжали. Сам Липский в течение нескольких часов раздобыл исполнительный лист. В связи с новыми обстоятельствами предыдущий взнос терял значение. Любой ценой нужно было извлечь внесенные деньги, так же как и декларацию и чек, которые он передал секретарю.

Камил снова побежал в суд; к секретарю все еще стояла длинная очередь. Когда он наконец пробился, то попросил, чтобы ему разрешили заглянуть в декларацию, которую он сегодня подал, а получив ее — попросту убежал. Теперь он решил выманить внесенные им деньги, но это не удалось. В главном управлении ему заявили, что деньги еще не поступили, пусть явится завтра. Когда он пришел с этим известием к Ноэми, она потребовала, чтобы он немедленно отнес назад декларацию. Начальник конторы Слива успел ей объяснить, чем пахнет их проделка. Камил помчался в суд. Секретарь на этот раз уделил ему больше времени, чем другим.

— Вы знаете, что вы наделали? Выкрали в суде документы. Вас хочет видеть судья.

Судья принял его как старого знакомого.

— А, это вы вчера устроили концерт у судебного исполнителя? Это вы выкрали бумаги у секретаря? Да бы знаете, за такие фокусы вам могут закатить два года тюрьмы! Сколько вам лет? А вашей… невесте? Вы требуете, чтобы я вам вернул вещи, а на вас висит новый долг. Будете платить?

На следующий день, когда Ноэми пришла после работы домой, ее ждал сюрприз: в шкафу висели все ее платья. Даже плащ был на месте. Камил по уши залез в долги, чтобы возместить причиненный ей ущерб.

Обычно ленивый, малоподвижный, Камил в эти дни стал воплощением энергии. Ноэми его не узнавала. От Верманши, «в которой он разочаровался», решено было съехать. Камил нашел комнату неподалеку, на Слиской. Новая комната показалась им лучше прежней, а хозяйка намного симпатичнее. Но именно эта новая квартира на Слиской разбередила старые раны Ноэми. В дни борьбы с судебными исполнителями и с судом Камил проявил не только энергию, но и сердечность, и Ноэми постепенно начинала верить, что, после того как борьба завершится успехом, их жизнь сложится наилучшим образом. Изменившееся отношение к ней Камила давало веский повод для такой уверенности. Между тем, едва только кончились хлопоты, изменился и Камил.

— Образумься, Ноэми, людей, которые вместе пережили так много, как мы, что-то связывает. Такие отношения не рвут каждый день. Не принимай всерьез мои глупости.

Все-таки Камил не мог, даже ненадолго, допустить мысли, что не он страдающая сторона, и добавил:

— Твои родители испортили тебя, избаловали, а я теперь пожинаю плоды…

На лестнице Ноэми подумала: он сказал это потому, что собирается снова уйти, и вернулась. Отворив дверь, она увидела, что Камил лежит лицом к стене. Он не повернулся, хотя, конечно, слышал, как она вошла. Однажды он сказал, что его никогда не покидает ощущение ее близости и ему надо очень долго пробыть в одиночестве, чтобы поверить, будто ее нет рядом. Ноэми не вспомнила теперь о том признании, но все его признания, намеренные или невольные, постоянно жили в ней. Камил лежал неподвижно, как чужой. Ноэми сравнивала свою боль с той болью, о которой он постоянно говорил и которая ей казалась совсем ничтожной, и подумала именно этими словами: «Дни мои полны горечи».

— Ноэми, — сказал Камил, не отворачиваясь от стены, — я приду к тебе в контору. Буду ждать после четырех, хочешь?

Она ушла во второй раз. Но, очутившись в воротах, услышала чей-то противный смех и слова: «Глупая Ноэми!» Это она издевалась сама над собой. Она глупа, если верит ему, хотя он, безусловно, что-то замышляет. Она снова вернулась. Стояла у кровати Камила и долго, долго говорила. Вдруг произошло что-то непонятное, невидимые руки стиснули ей горло, в глазах у нее потемнело.

Когда Ноэми пришла себя, то первым делом подумала, что это не конец, а начало, и мысль о том, что все вернется снова, причиняла ей мучительную боль. Перед глазами у нее появились огненные пятна, она услышала встревоженный голос:

— Очнись, очнись, Ноэми! — И ей снова стало плохо.

Она лежала на мокрой кровати. Камил всю постель залил водой, приводя ее в чувство.

— Ноэми, — сказал Камил, сидя на кровати и в упор глядя на Ноэми, — ты не пойдешь на работу? Уже поздно…

И вдруг он разговорился:

— В последний раз я ушел потому, что ты смеялась — (какое-то мгновение Ноэми казалось, что она ослышалась), — смеялась, разговаривая с Юлей. Я подумал, что у тебя нет права на смех, и решил уйти. Я плохо поступил. Разумеется, я ушел не только из-за твоего смеха, как и в первый раз ушел не из-за мышеловки (Ноэми однажды рассказала ему свой сон, ей приснилось, будто она изобрела необычайную мышеловку; на следующий день Камил убежал). Ушел я прежде всего потому, что меня разъедает злоба на всех. Ты знаешь, какой у меня неуступчивый, неугомонный характер, что же удивительного, если я восстаю и против тебя? Мне до безумия тяжело, постоянно мне хочется бежать отсюда и начать жизнь наново. Все вместе — молодость, молодость, которую невозможно удовлетворить не только одной, но тысячью жизней! Я ушел, но ведь сам же, по собственной воле вернулся. Сколько раз мы уже проходили нашу Харибду, и потом нам бывало снова хорошо. Обещаю тебе одно: в ближайшее время я постараюсь уладить формальности, связанные с нашей женитьбой. И еще одно: мы должны жить так, как живут другие. Оказывается, нельзя вести жизнь любовников с экзотических островов. Это моя вина. Я оторвал тебя от людей, мы отгородились от мира. Но отныне мы перестанем прятаться от жизни и людей. Мы не можем дольше вести такое хищническое хозяйство: утром, в полдень, вечером — вдвоем и только вдвоем. Мы начнем жить за счет других. Теперь мы не будем избегать даже людей нам безразличных. Неужели ты веришь, что я хотел уйти от тебя навсегда? Разве я не знаю, от каких женщин бегут? Какой репутацией потом пользуются такие женщины. Неужели я смог бы что-либо подобное сделать всерьез? Подумай!

Ноэми вполне ясно понимала, что он обманет ее, что его обещания, не выдержавшие испытания в прошлом, окажутся такими же пустыми и в будущем. Но вот на нее нашла минута равнодушия, какое-то каменное спокойствие, и Ноэми подумала, что, быть может, она неправа. Из последних, жалких своих сил она уцепилась за слова, не смысл, а само звучание которых ее успокаивало. Теперь Ноэми в свою очередь просила прощения у Камила, обещая исправиться. Она еще раз поверила в Камила. Предпочла муку с ним мукам без него.

Ноэми боялась его свободных минут, его размышлений и встреч — опасность таилась в каждой его мысли, каждый его знакомый был ей враждебен, — поэтому она и предложила Камилу проводить ее на работу. «Чем меньше времени он предоставлен самому себе, — рассудила она, — тем легче мне с ним справиться».

На улице она старательно обдумывала, как бы выбрать самую длинную дорогу. С лихорадочным возбуждением обсуждала дела, намеченные на вторую половину дня. Значит, в четыре, только помнит ли он, где они условились встретиться? Он не сердится? Ну, значит, все хорошо? Он сможет уходить и возвращаться в любое время. Она больше не даст ему повода для жалоб. По вечерам будет играть на скрипке (разве плохая мысль?). Отцу не нравилась ее игра, однажды он даже сломал скрипку, но назавтра купил ей новую. Уйдет ли Камил вечером? Хорошо, она навестит Берту или останется дома, почитает книжку. Она так давно ничего не читала. Боже, что с ней стало! Он все еще сердится?

Самыми тяжелыми были минуты расставания. У Ноэми появились страхи, навязчивая уверенность — она видит его в последний раз, а потом будет себя упрекать за то, что чем-то пренебрегла и не все сделала для того, чтобы его удержать. В конторе едва она поднялась на пол-этажа, как почувствовала такую страшную тревогу, что, не задумываясь, побежала назад на улицу. За полсекунды до этого она не подозревала, что так поступит, но Камил ждал. Он знал ее слабость.

— Мне хотелось еще раз проститься с тобой, — оправдывается она.

Ноэми верит в свою ложь, верит, что ей действительно нужно было только это. Она больше не отличает правды от лжи и свои поступки оценивает только с одной точки зрения — могут они или не могут удержать Камила. Она бесстыдно лжет, считая дозволенным все, что удержит Камила. Итак, он обязательно ей позвонит? В двенадцать, а не в час. Простил ли? Сейчас она уйдет, но у него такое недовольное выражение лица. Пусть улыбнется. Камил улыбается вымученной улыбкой — авось теперь Ноэми от него отстанет. Однако она ждет еще чего-то, ей надо, чтобы он ей сказал только одно слово. Камил качает головой, на лице его появляется гримаса, которую на мгновение можно принять за ласковую, одобрительную, радостную, как когда-то в начале их знакомства, — и сердитым голосом, подчеркивая, что только под принуждением уступает ее глупостям, говорит:

— Ноэми.

Контора Ноэми доживала последние дни, поэтому там не обращали внимания на то, кто когда приходит. Ноэми прощали опоздания тем более охотно, что она считалась отличным работником, а кроме того, начальник конторы Слива — пятидесятилетний гигант с пунцово-красным лицом, свойственным людям с высоким кровяным давлением, — питал к ней слабость. Он знал, что происходит с девушкой.

— Вы замучаете друг друга, — не раз говорил он ей. — Вы оба — дети, а одна супружеская пара, состоящая из двоих детей, пожалуй, слишком большая роскошь. Погляди, во что ты превратилась за этот год. Совершенно подменили девчонку. Ты стала такая нервная, достаточно пройти мимо тебя, чтобы заразиться и тоже начать чудить. Работа от этого страдает, но черт с ним, со старым Кноте, не обеднеет, а тебя мне жаль, девочка. Когда ты бросишь своего бродягу?

— В будущую среду, — отвечала Ноэми.

Час спустя она уже не могла избавиться от мысли, что Камил, едва только расставшись с нею, помчался домой и унес свои вещи. Под хитроумным предлогом — впрочем, ясным для всех — она отпросилась из конторы. Нет, дома она его не застала; вещей своих он не забрал. У Ноэми есть ключи, подходящие к его чемоданам. Камил этого не знает. Многого он не знает! Его жизнь по сравнению с ее лисьей жизнью — это жизнь овечки, хотя, судя по их характерам, скорее должно быть наоборот. Ноэми никогда не страдала манией комбинаторства, теперь ее день складывается из бесконечного ряда уловок и сложных приемов слежки за Камилом. Она знает его в тысячу раз лучше, чем он сам себя знает, никогда он не будет себя знать так хорошо, ему недостает той необходимой дистанции, которая есть у нее, — несмотря ни на что. Себя саму Ноэми так обстоятельно не изучила, ведь у нее нет надобности наблюдать за собой. Никто на свете не будет его знать лучше, чем Ноэми. Если они когда-нибудь расстанутся, он будет вспоминать ее слова, которые теперь, в раздражении, даже не слышит. Из суждений Ноэми, хоть он их рассматривает как чистейший вздор, будет вставать его образ. Когда он сам начнет себя открывать, то убедится, что его давно уже открыли. Ум и проницательность Ноэми тут не при чем. И Камил вовсе не приспосабливает свою жизнь к ее жизни, а наоборот. Ее знание Камила — это шедевр, бесполезный шедевр.

Дома она впервые чувствует усталость. Садится на кровать. Уснуть! Успокоить нервы! Спать днем и ночью вплоть до какого-то чудесного исхода. Испытания последнего времени заметно отразились на ее здоровье. Она похудела, потеряла пятнадцать фунтов, и еще больше пострадала ее нервная система. Она не различает дней, у нее такое чувство, будто в течение долгих недель она не покидает мрачной, темной комнаты. Выглянув в окно, она неожиданно убеждается, что асфальт во дворе обладает необычайной силой притяжения, а снизу доносится такой шум, как будто там привели в действие мотор. Она снова думает о Камиле. Случалось, он уходил, не взяв даже смены белья. Сегодня он произнес несколько фраз, которые показывают, что он решил уйти. Вчера без причины несколько раз солгал. Обычно его бегству предшествует беспричинная ложь. Скажет: того-то и того-то я встретил на улице, а это неправда. Накануне последнего бегства он долго распространялся по поводу своих визитов к Хортам; а потом Ноэми выяснила, что он был у них год назад.

Оттого что его мучила мысль о бегстве, ему тяжело было молчать, вот он и говорил что попало.

Потом она спохватывается — скоро час, а в час он обещал позвонить. В эту минуту ей ничего больше не надо, лишь бы он позвонил, не нужны никакие перемены, пусть все остается как было, лишь бы не пришлось скитаться по городу, догонять прохожих, которые покажутся похожими на Камила, стыдиться людей, избегать вопросительных глаз хозяйки, бояться возвращения в пустую комнату. Она бежит во весь дух, терзаемая мыслью, что он уже звонил или, что еще хуже, вообще не позвонит.

По дороге она вспоминает, что Камил когда-то хотел завести специальный мешок, чтобы постоянно таскать ее с собой. Как же давно это было!

Ровно в час звонит Камил.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он так заботливо, словно его в самом деле всерьез интересует ее здоровье.

— Плоховато, хотя лучше, чем утром. Если я попрошу Сливу, он, может быть, меня отпустит, работы ведь мало.

— Нет, тебе все-таки следовало бы немножко посидеть в конторе.

Ноэми не ждет другого ответа. Всякий раз, как она предлагает вернуться раньше обычного, он возражает. Теперь Ноэми просит оказать ей услугу, пустую, придуманную, но зато обладающую тем достоинством, что она займет внимание и время Камила. Ноэми просит его справиться в больничной кассе, когда принимает врач X.

Камил отказывается, в телефонной трубке слышен его сердитый голос:

— Неужели я весь день должен быть у тебя на побегушках? Час назад мы расстались! Я еще не успел отдохнуть от твоих прежних сумасбродств! Все время в голове настойчиво стучала мысль, что я обязан позвонить ровно в час и, упаси боже, не опоздать, чтобы не дать тебе повода для новых безумств! А теперь снова! Чего ты, собственно говоря, хочешь?

Он долго еще ворчит, но в конце концов уступает. Ладно, он пойдет в больничную кассу. Позвонит ей в три часа.

Ноэми чувствует себя гораздо спокойнее. Начинает верить, что сегодня это еще не произойдет. Кто знает, быть может, Камил вообще откажется от своих планов и жизнь их в будущем как-нибудь наладится? Быть может, они вместе состарятся и будут вспоминать эти времена! Теперь у нее счастливейший час дня — одна иллюзия сменяет другую. Ворчливый конторский курьер Адам, глядя, как ловко спорится у нее работа, не может удержаться от замечания:

— Если панна Ноэми захочет, так горы перевернет.

Этот грубый парень, всегда всем недовольный, не признающий ничьей власти, относится к Ноэми со снисходительным покровительством, словно он лет на двадцать старше ее. Когда Ноэми манкирует работой, парень старается скрыть это от других, пускаясь на всевозможные хитрости. Собственно говоря, все к ней хорошо относятся.

Спокойствие Ноэми не имеет ничего общего с тем великим спокойствием, которое обновляет все существо человека, — оно лишь ненадолго усмиряет бушующие в ней чувства. Потом возвращается прежнее состояние, хоть острота его и притуплена усталостью. Работа у Ноэми уже не идет так гладко, как раньше, то и дело ее прерывают тяжелые приступы галлюцинаций и страхи.

В четыре часа внизу ее ждет Камил. Ноэми наблюдает за ним из окна конторы. Хоть бы он взглянул наверх, хоть бы взглядом подтвердил, что ждет ее не только потому, что выполняет свой долг. Наблюдая за ним, Ноэми чувствует, как он злится, в душе негодует, а это в свою очередь злит и ее. Адам побрякивает ключами, дает знак, что пора уходить. «Все уже ушли, все ушли». Теперь Ноэми хочется оттянуть момент встречи. Ее угнетает неприязненный вид Камила.

Обедают они в маленьком ресторанчике, окна которого выходят в темный двор. Потом Ноэми предлагает вернуться домой, но у Камила другие планы, он собирается куда-то пойти и к тому же один. После долгих споров он уступает. Эта уступка или победа не приносит, однако, никакой радости ни одной из сторон. Они договорились, но эта их договоренность существует сама по себе, а Ноэми и Камила раздирают противоположные желания. Дома их не ждет ничего хорошего. Время от времени их навещает Ежи, но даже тогда отношения между Камилом и Ноэми не становятся менее напряженными. Они живут в атмосфере взаимных подозрений. Зависимость их друг от друга огромна, интереса к внешнему миру никакого. Эти юные, едва оперившиеся существа считают судьбы других людей будничными, серыми, не выдерживающими сравнения с силой их собственных переживаний. Потом приходит ночь, завершающая враждебные противоречия дня, ночь, которая держит лежащие рядом тела на расстоянии, непреодолимом, как смерть.

Такова или почти такова их жизнь.

Обособленность собственного существования никогда не угнетала Ноэми сильнее, чем в те дни, когда приехал Пётрусь Вейс, друг детства Камила, сын владельца паровой мельницы в Ж., том самом городе, где родился Камил и где до сих пор жил его отец. Пётрусь учился в Нанси и недавно приехал оттуда навестить родителей. А теперь, перед возвращением во Францию, он захотел повидать друга. Ноэми была уверена, что Пётруся подослал отец Камила; зная, какое влияние имеет Пётрусь на его сына, старик решил воспользоваться этим, чтобы оторвать Камила от Ноэми. Камил не скрывал от нее, что старику «вся эта история давно уже не нравится», и у нее были доказательства того, что Пётрусь в курсе ее отношений с Камилом. Однажды она нашла неотосланное письмо Камила к другу. «Как хорошо, — писал Камил, — что в то время, как мы становимся для другого человека «бесценным сокровищем», «истинной жизнью», «воздухом», природа не выбивает почвы из-под наших ног и не отнимает воздуха, иначе что было бы с нами потом, когда изо дня в день правда превращается в ложь? Все вокруг столько говорят о свободе воли, а тут такая зависимость. Я внутренне оплакиваю свое рабство, ибо хоть и не люблю Ноэми, а состою при ней вопреки себе. Банкротство человека нигде не бывает таким полным, как в любви. Человек приказывает себе любить, и все, что в нем есть доброго, говорит да, но тело говорит нет. И человек скорее надломится, чем переломит себя. Я решил уйти. Быть может, таким способом удастся решить то, что представляется мне неразрешимым. В строжайшей тайне я нанял комнатку на Твардой. От самого себя я скрываю свой новый адрес, вспоминаю его как можно реже, чтобы Ноэми не вычитала его в моих мыслях. Если я чаще о нем буду думать, Ноэми, наверное, его узнает; у нее какие-то свои, совершенно непостижимые методы. Посещая мою будущую комнатку, я выбираю самые сложные кружные дороги, чтобы запутать следы. Ноэми — женщина необычайная, но, боже мой, на что она растрачивает свою необычайность!» Ноэми нашла это письмо после первого ухода Камила.

Еще за несколько дней до приезда Пётруся Камил совершенно потерял голову. Он решил поселить своего друга по соседству, в маленькой гостинице, чтобы всегда находиться поблизости от него. В ночь накануне приезда он почти не спал, а на рассвете помчался на вокзал. Ноэми не видела, как прошла самая их встреча, но ее торжественное настроение сохранилось надолго. Друзья по целым дням не расставались, никак не могли наговориться. Теперь Ноэми увидела другого, незнакомого ей Камила — заботливого, разговорчивого, внимательного. Когда друзья находились вместе, им ни до кого больше не было дела. А если Пётрусь куда-нибудь уходил, все мысли Камила устремлялись к нему. С Ноэми гость держался даже слишком деликатно, был сдержан, молчалив: он слишком много знал.

Как бы там ни было, Ноэми успокоилась хотя бы в одном отношении — Пётрусь не привез ни поручений, ни письма от отца Камила. Кажется, он его даже не видел. Очутившись на родине, Пётрусь сразу же поехал в деревню вместе с родителями, не поддерживавшими знакомства с отцом Камила: они были люди более высокого ранга. Петр, ровесник Камила, внешне мало на него был похож: более высокого роста, светловолос, лицо менее нервное, чуть-чуть деревянное, зубы мелкие, широко расставленные. Когда друзья шли рядом, контраст между ними бросался в глаза. Пётр — массивный, светлый, спокойный, Камил — худой, смуглый, с мрачными глазами цвета неспелого винограда. Пользуясь пребыванием гостя (и его деньгами), они уходили по вечерам. Один из таких вечеров накрепко запал в душу Ноэми. Это было в Луна-парке. Они ездили по канатной дороге, управляли трамвайчиками, которые заносило и при этом встряхивало, в чем заключалось их главное очарование, качались на лодках, крича, как все вокруг. Молодость кипела в них и бурлила. Ноэми тоже весело кричала. Вдруг Камил сторого на нее посмотрел:

— Чего ты кричишь? С чего такая радость?

— Ну, а вы? — оправдывалась она.

— Мы? Да разве мы так кричим? Мы не кричим. Успокойся…

Помрачневшие, скучные, они подошли к маленькой, временной эстраде, где клоун, загримированный под Пата, заканчивал «научный» монолог:

— Много лет нам внушают, будто земля вертится. В таком случае для чего подвергают опасности жизнь людей? Зачем нам Баяны[1], Линдсберги и полеты в Америку? Достаточно запустить в стратосферу с помощью автоматов воздушный шар, определить время, чтобы шар задержался там, где царит неподвижность, подождать, пока земля повернется, и в соответственный момент бух — шар с людьми идет на снижение, и мы оказываемся в Америке. Итак, господа, если земля вертится…

Молчаливо и невесело проводили они Петра в гостиницу. Ноэми подсчитывала, сколько еще дней им предстоит провести вместе. Она видела дурные сны. Однажды ей приснилось, будто Петр выдавливает у Камила угри. Когда она проснулась, Камил еще спал. Ноэми хотелось взять его руку, погладить ею свое лицо, шею, грудь, хотелось сказать ему: «Утешь меня, утешь же меня, посмотри, какая я несчастная». Однажды в каком-то городке они видели мать с ребенком. Ребенок сидел на перилах моста, мать придерживала его, а он глядел в воду и кричал:

— Льес, льес!

Мать тщетно объясняла ему, что это не лес, но малыш без умолку выкрикивал:

— Льес, льес.

— Льес, — тихонько повторяла Ноэми, — льес…

Две долгие недели тянулся визит Пётруся, наконец он уехал. Когда они вернулись с вокзала домой, комната была еще залита солнцем, хотя день клонился к закату. Они сели друг против друга, как всегда, молча. Как всегда в прежние времена, потому что, пока здесь был Пётрусь, в комнате звучал голос Камила; оказалось, что он вовсе не молчалив, а, напротив, разговорчив, иногда даже необыкновенно разговорчив. Теперь он снова молчал. Круги, расходившиеся по воде, все уменьшались и уменьшались — и ей казалось, что она ясно это видит. Ноэми почему-то вообразила, что Камил — это и есть тот большой камень, который бросили в пучину вод. Круги, в течение двух недель расходившиеся вокруг него, создавая видимость хорошей, настоящей жизни, теперь быстро исчезали. Камил, пожалуй, тоже должен был это чувствовать, раз Ноэми так сильно это чувствовала.

«Какой чудовищный рассвет, — подумал Камил, проснувшись на следующий день. — Подлинно застывшее время! И в эту тишайшую пору дня уже такой шум в голове. Пять! Самое удивительное во всем этом — строгая пунктуальность. Пять часов. Как вчера, как позавчера. Целую неделю я просыпаюсь в одно и то же время. Мысль берет верх над плотью…

Как, по существу, жестоко, — продолжал он размышлять, глядя на искаженное гримасой лицо спящей Ноэми, — то, что я задумал. У меня нет никого более близкого, чем женщина, которая лежит здесь рядом со мной, и все-таки я собираюсь уйти, зная, что это может ее убить. Однажды я сказал себе: «Эта женщина заслонила от меня мир», — и с тех пор я бунтую. Однажды я сказал себе: «Нет, я не хочу ее, для меня она недостаточно хороша». Никогда я не осмелюсь отвести ее к отцу и представить: «Вот моя жена». Слова эти повлияли и продолжают влиять на мое поведение. Я извожу себя в борьбе со своим решением, так же как она изводит себя в борьбе со своим чувством. А ведь я уверен, что если бы я тогда сказал себе: «С этой женщиной я останусь до конца жизни», — дни наши сложились бы иначе. А я мог сказать так тогда. Сегодня я уже зашел слишком далеко, хотя и сегодня еще мог бы сказать, но я не хочу. Не не могу, а не хочу — вот где правда. Пять! Через шесть часов я тайком уйду отсюда. На этот раз — навсегда».

В течение четырех недель Камил скрывался в «Юзефине» — небольшой усадьбе, превращенной в пансионат. Потом, когда кончились деньги, ему пришлось вернуться в Варшаву. Целый день, не соблюдая ни малейшей осторожности, он бродил по тем улицам, где мог встретить Ноэми. Впрочем, не прошло и часу после его приезда, как он наткнулся на нее. Она быстро шла, устремив взгляд куда-то вперед, бледная, чуть пожелтевшая и при этом необычайно красивая, почти величественная. Камила потрясла красота Ноэми, ее пышные, волнистые черные волосы, высокий чистый лоб, горящие ореховые глаза. Потом еще долго он находился под впечатлением поразившей его красоты, причем он восхищался ею как человек со стороны, вполне объективно. К сожалению, эта реакция служила доказательством мертвенности его чувства, — да, именно такая объективная реакция.

Проходя мимо Ноэми, он смотрел ей в глаза с улыбкой, значения которой не сумел бы объяснить. Ему хотелось, чтобы именно она его заметила, хотя на протяжении четырех недель деревенской скуки он убеждал себя, что, порвав с Ноэми, он с каждым днем приближается к новой, настоящей жизни. Ноэми, однако, его не заметила, она шла, куда-то заглядевшись, чем-то встревоженная. На ней было все то же убогое, ветром подшитое голубое пальтишко; значит, она не выкупила теплое пальто, хотя уже стоял октябрь. Мелкий, по существу, факт объяснил ему, собственно говоря, все: ничего не изменилось, она по-прежнему не заботится о себе, за своим чувством не видит мира. Ее беспомощность, ее одиночество обезоружили Камила. Бегство оказалось бессмысленным.

Ноэми знала, что Камил ожидает денег от отца. Ей удалось выяснить, что он просил их перевести в почтовое отделение на Павей улице, и она караулила там уже много дней. Даже договорилась с почтовой служащей, и та поклялась, что позвонит ей, если Камил явится, а его она попросит прийти через час или два, сославшись на то, что бланк перевода куда-то запропастился.

В помещении было темно, и в первый момент Камил не увидел ее. Потом у выхода он услышал какие-то особенные шаги и смех. Не успев даже оглянуться, он уже знал, что это она. Она приближалась к нему, громко смеясь, дико тараща глаза. Он не остановился. Она бежала за ним по улице, но не могла догнать и отставала примерно на полшага. Не оборачиваясь, Камил говорил словно сам с собой, уверяя, что никакая сила на свете не заставит его вернуться, что для него Ноэми — захлопнутая книга! Прошло четыре недели! Не успеешь оглянуться — недели станут месяцами, месяцы — годами. Неужели не жаль их жизни, ее жизни и его? Другие люди расходятся, убедившись, что вместе им было плохо. Неужели они так сильно отличаются от других? Впрочем, речь идет даже не о нем. Почему она губит свою жизнь? Она молода, очень красива, сегодня, неведомо в который раз, он заметил это. Неужели она думает, что ему приятно причинять ей столько страданий? Чего она, собственно, хочет? Героизма? Героизма каждой минуты дня и ночи? Сколько каждому из них предстоит прожить? И зачем портить эту одну-единственную жизнь?

Ноэми молчала. Что могла она ему ответить? Сказать, что именно он был ее самой настоящей жизнью, он, считавший встречу с Ноэми величайшей своей катастрофой. Она судорожно вцепилась в его руку. Вдруг Камил почувствовал, что пальцы ее разжались. Мгновение спустя он увидел, что желтое исхудавшее личико Ноэми ужасно побледнело.

— Ноэми, — взволнованно сказал он, — если хочешь, Ноэми… Обо мне уже нет речи. Если хочешь…

Когда к ней вернулись силы, она сказала, что очень хотела его увидеть, ей так нужно с ним поговорить. Она твердо знает, что вместе они никакой радости уже не дождутся, и решила уехать во Францию, к Рысю. У нее только одна просьба: пусть он побудет с ней до отъезда. Вот и все. Она уже начала хлопотать о паспорте, так что долго это не протянется.

— А теперь где ты живешь?

— Нигде не живу.

Он не верил своим ушам.

— Где попадется. У Гали Козловской.

— У нее? Спишь с ней в одной кровати?

— Нет, на софе.

— На той маленькой софе, где с трудом уместилась бы собачонка?

— После твоего ухода мне опротивела наша комната и я съехала. Я не могла больше… Вещи лежат у Гальки. Мне не нужна комната, если у меня нет тебя.

Им негде было переночевать, и они пошли в маленькую гостиницу на Твардой, расположенную в самом конце обширного двора, где полно было лавчонок, торгующих пером и пухом, москательными товарами, контор по продаже лотерейных билетов, увешанных пестрыми плакатами. Они шли, спотыкаясь о железные прутья, которыми был завален двор. Портье долго разглядывал их с пошлой усмешкой, потом потребовал огромную сумму за ночлег в комнате, вонявшей мышами. Все в этой комнате было скользкое, холодное, рассчитанное на то, чтобы внушить ее временным обитателям отвращение к жизни; в коридоре всю ночь не умолкали шаги.

Несколько дней спустя они сняли комнату на Граничной улице в квартире ворчливого и малообщительного врача, жена которого, жизнерадостная, разговорчивая, сразу подружилась с Ноэми. Для Ноэми теперь наступил период относительного благополучия, она почти совсем перестала бояться за Камила. Приближался срок отъезда, и хлопоты о паспорте обещали увенчаться успехом.

Однажды Ноэми вернулась домой такая мрачная, словно ее подменили. Она долго молчала, избегая взгляда Камила. Наконец ее прорвало: она получила письмо, которое многое ей объяснило. Камил потому хочет от нее избавиться, что у него есть другая женщина. Он думает не о временной разлуке, а о том, как бы избавиться от Ноэми навсегда. «На следующий день после вашего отъезда кое-кто займет ваше место», — писал аноним. Кроме того, ей непрерывно звонили в контору и предупреждали. Она требовала у Камила объяснений, но, когда дело дошло до них, не захотела слушать. Вскоре ее позвали к телефону. Когда она подошла, никто не ответил.

С этих пор Ноэми все чаще получала анонимные письма и все чаще ей звонили по телефону неизвестные люди. Мотив их сообщений всегда был один и тот же: у Камила есть возлюбленная, а ее он выгонит. Однажды вечером Камил лег раньше обычного. Ноэми на минутку вышла. Вдруг его внимание привлек листок бумаги, белевший на столе. Он вздрогнул, догадавшись, что это письмо. И не ошибся. Письмо было адресовано ему: Ноэми прощалась с ним.

Он торопливо оделся и, дрожа, сбежал вниз. В воротах столкнулся с Ежи.

— Ноэми ушла. Не знаю куда. Помоги мне ее разыскать.

Его взволнованный вид говорил сам за себя. Ежи побежал в одну сторону, Камил — в другую. Он чувствовал запах гнилой рыбы — неистребимый на этой улице, — видел светящиеся фонари извозчичьих пролеток, лошадей, впряженных в дышла, кучеров, спавших на козлах, видел себя так, словно был кем-то другим и бежал рядом с этим другим. Безуспешно обыскав окрестные улицы, он вернулся на Граничную, и оцепенев от горя, встал в воротах дома. Услышав шаги, он очнулся: перед ним была Ноэми, которую бережно поддерживал Ежи. Всем своим обликом она выражала безразличие к тому, что происходит вокруг. Голова ее свешивалась бессильно, как ветка ивы. Какой-то момент Камилу казалось, будто Ноэми ослепла.

Он вел ее по темной лестнице, часто и нежно целуя ее плечо. Дом уже спал: свет горел только где-то на первом этаже. Они прошли три этажа, стали подниматься на четвертый, и тут Ноэми крикнула:

— Не хочу! Не хочу! Зачем ты меня ведешь?

Камил не отвечал, слишком ясно понимая, что единственным стимулом его поведения был страх перед ее безумием. Теперь, когда приступ кончился, он не мог сказать ей ни одного слова.

— Почему ты мешаешь мне уйти?

Он молчал.

Две пары глаз впились друг в друга, каждый стремился проникнуть в душу другого и выхватить какую-то правду из бездны обмана. Они видели друг друга так отчетливо, словно осветили свои лица ярко горящими лампами. Камил догадывался, что мозг ее работает с предельным напряжением. Она пыталась уловить какой-то смысл в том, что происходит. Да, они вплотную подошли к границе смертельной ненависти, она решила помочь ему и ушла, так зачем же он побежал за ней, почему так волновался, вместо того чтобы тихо ждать известия, которое раз и навсегда принесет ему долгожданный покой. Он побежал за ней. Значит, она ему все-таки не безразлична. Но неужели только потому, что он не хотел брать на себя вину за ее безумный поступок, что с этим он не мог примириться? Неужели это всё? А быть может, им двигало нечто большее? Почему он молчит? Почему он так упорно молчит?

Она тормошила его. Камил сдерживал ее молча, не произнося того единственного слова, которое хотел, но не мог сказать, чувствуя себя так, будто он растерял все слова, которыми пользуется человечество. Молча вернулись они в комнату.

Ноэми позволила снять с себя пальто, позволила себя раздеть, позволила ему целовать ноги холодными губами. Вяло, без внутренней потребности она подчинилась ему.

Камилу казалось потом, что он испытывал странное чувство, которое то расплывалось в сонном видении, то оживало в каждое мгновение просветления, когда сон и усталость теряли власть над ним. Ему казалось, будто женщина, рядом с которой он лежит, вовсе не Ноэми. Из этой отчужденности внезапно родилась мысль, что он совершает измену, изменяет кому-то очень близкому. Неожиданно он понял, что изменяет Ноэми с неизвестной женщиной, которая не была ею. Никак не мог он себя убедить, что лежит с нею, с Ноэми. И так, лежа с ней, он воображал, будто лежит с другой. А когда по временам просыпался, то ясно, как никогда до сих пор, осознавал истинную меру ее страданий. Тогда он целовал ее с такой силой, словно хотел смыть и взять на себя все ее страдания.

Назавтра в полночь Ноэми все еще не было дома. Около часу раздался звонок: в дверях стояла Ноэми, промокшая до нитки, вода стекала с нее ручьями. Ни о чем не спрашивая, Камил стащил с нее пальто, платье, рубашку.

— Даже утопиться не дали! Участковый кричал, что заставит меня заплатить штраф!

Утром, когда Камил проснулся, Ноэми не было в комнате. Он нашел ее, всю окровавленную, в ванной: она пыталась перерезать себе вены осколками стакана.

Вслед за этим рассветом пришел другой, третий, четвертый, всякий раз Ноэми вскакивала и потихоньку бежала в ванную, а несколько минут спустя туда являлся Камил. В начавшейся гонке смерти окно в их комнате — они жили на пятом этаже — стало новой угрозой, постоянной пыткой. Комната как бы уменьшилась; вместо того чтобы выиграть в пространстве, они теряли его. Вчера, когда в два часа ночи Ноэми все еще не было дома, Камил оделся и вышел. На лестнице, как кучка брошенного, измятого тряпья, лежала маленькая Ноэми.

Постепенно она приходила в себя. Словно из-за высокой горы проникал невнятный шум большого городского дома. Совсем недавно они лежали друг подле друга, внутренне спаянные крепко, до боли. Все вещи в комнате усиливали ее боль: стол, шкаф, трудно поверить, каким мучительным может стать вид шкафа. Ноэми чувствовала себя плохо, и Камил пошел за доктором.

Мозг ее работал, как мотор, который не хочет зажечься: спорадические, разорванные картины никак не могли между собой соединиться, каменная стена отделяла одну картину от другой. В американском фильме кто-то называл Катюшу Катушкой — вот и все, ничего больше. На улице Мицкевича, на третьем этаже жил отставной майор, который очень любил свою мать. Майор этот однажды что-то сказал, но что именно он сказал? Этого Ноэми никак не удавалось вспомнить. Очень давно — словно сто лет назад! — на втором этаже жил врач Барвинский, он всегда ходил в длинном кожаном пальто. Однажды врач выглянул в окно, Ноэми, стоявшая внизу, застеснялась и убежала. За домом был пруд: сын садовника, вернувшись с призывной комиссии, распаренный, прыгнул в пруд, а в пруду у него лопнул желчный пузырь. Из пивной выталкивали пьяных грузчиков, и они потом валялись на тротуаре. Прохожие перепрыгивали через них, как через лужи. Маленькую Ноэми всегда предостерегали: очнется такой пьянчуга, кинется на тебя и затопчет. И снова конец. Мириам была прелестна, как дуновение весеннего ветра. На улице все встречные оглядывались ей вслед. А какая она была гордая, никто ее не любил! Все знали, что она собирается бежать с капитаном Мостовским. Отец, добропорядочный купец, плакал и просил, чтобы она не навлекала на него позора, а она ничего не отвечала, примеряла шелковые платья и гляделась в зеркало. Однажды она бросилась с моста в воду…

Все это: Катюша, глупые глаза майора, пьяные грузчики, Мириам — сливалось потом в замкнутое целое. Прошлое — это одна картина, одно слово, ничего больше. Исчезнет Ноэми, не будет хватать одной картины, только и всего. Она придвигала к себе эти картины, чтобы видеть их более отчетливо, как поступают все любители воспоминаний, и, однако, не сами картины, а что-то в их фоне привлекало ее внимание: да, это был рынок в Казимеже, небольшие домики, полные очарования (которое не исчезало в воспоминании), люди как бы из сна, вывески, такие характерные для Казимежа, все вместе овеянное, пронизанное уже темнеющим, хватающим за душу небом сумерек. Когда Ноэми пригляделась внимательнее, то увидела, что в магазин спешит какая-то женщина и у нее слезы на глазах (очевидно, женщина плачет). Вчера ночью, лежа на лестнице, до того как Камил увел ее оттуда, она тоже видела казимежский рынок. Где-то Ноэми читала: душа прозрачна, у души окраска воздуха, поэтому мы не видим миллионы душ, которые кружат возле нас.

Камил пошел за доктором, но сам домой не вернулся. Прислал посыльного с письмом, в котором писал, что не представляет себе другого выхода: у него больше нет сил, пусть Ноэми сама решит свою судьбу. Быть может, когда-нибудь его сегодняшний шаг покажется ей более оправданным. Но ради их общего блага надо все-таки положить конец их муке. Пусть каждый из них по-своему устраивает свою жизнь.

Письмо не удивило ее и не возмутило, новый удар она приняла как нечто естественное; в те периоды, когда действительность обрушивается на нас, силу сегодняшнего зла притупляет сила зла вчерашнего. Ноэми стала одеваться. У нее, наверное, была высокая температура, она чувствовала свою болезнь во рту и во всем теле. Так как она вбила себе в голову, будто хозяйка не выпустит ее из дому, то оделась потихоньку; странной была эта тишина — предписанная себе, умышленная. Улучив минуту, когда в коридоре никого не было, Ноэми прокралась к черному ходу; этой дорогой она шла в первый раз, до сих пор они никогда не пользовались черной лестницей. Деревянные ступеньки, сегодня только вымытые, уже кое-где были в снегу. Это наблюдение на мгновение ее развлекло и почему-то рассмешило.

Спускался ранний зимний вечер, над городом нависло небо, пунцовое от фонарей, зимними вечерами небо часто бывает пунцовым. Люди куда-то шли, куда^ то спешили. Им было некогда. Ноэми не понимала, почему они так спешат. Трамваем она поехала на Восточный вокзал.

Почему кондуктор так на нее смотрит? Что ей напомнили его глаза? Давно — как давно это было — они с Камилом шли по Саксонскому саду, маленькие желтые листья падали с деревьев, и вдруг она неуверенно сказала Камилу, что ему с ней плохо и поэтому она хочет уехать. (Прошло столько месяцев — и ничего нового!) Камил тогда посмотрел на нее такими же глазами и сказал:

— Как, ты хочешь уехать, Ноэми? Хочешь меня бросить?

Кондуктор наклонился к ней, он улыбался и что-то говорил. Она наконец поняла — вокзал.

До отхода поезда оставалось еще немного времени. Она нашла свободное место на скамейке, села и снова погрузилась в свои бредовые мечты: она увидела себя перед огромным домом, выкрашенным в желтый цвет, производивший чудовищное, угнетающее впечатление. Дом был гладкий, как стена, с большими, темными крестами окон; единственным источником света служили уличные фонари. В этом доме, в одном из окон четвертого этажа, она разглядела Камила — он спрятался, как только заметил ее. Она вбежала в дом; там царил непроницаемый мрак. Ноэми шла, вытянув вперед руки, — в такой темноте она не найдет его, даже если будет искать до светопреставления. Тогда она стала кричать: «Камил! Отзовись! Ты ведь видишь, что я тебя нашла. Я не уйду отсюда, пусть мне придется стоять здесь до светопреставления. Где ты?» Она чувствовала, что Камил стоит рядом, ему достаточно протянуть к ней руку, но он не хотел ее протягивать. И вдобавок он смеялся. Да, смеялся над тем, что она на самую малость промахнулась — не достала до него рукой. Ноэми заплакала и так со слезами проснулась в маленькой красной комнатке на Электоральной. Рядом лежал Камил и с нежностью смотрел на нее. Он говорил:

— Вот как мы связаны друг с другом! Знаешь, мне приснился тот же самый сон, что и тебе?

— Почему же ты не отозвался? — спросила она с укоризной.

— Потому что это был сон, — добродушно ответил он.

— Ну и что с того, если сон?

— Разве во сне ведут себя, как наяву, как в жизни?

— Значит, во сне ведут себя иначе, а в жизни ты отозвался бы?

— Разумеется, — сказал он с горячностью, — любимая, любимая.

Он два раза сказал: «Любимая». Ноэми хорошо слышала.

— Значит, ты знал, что это сон?

— Знал. Так ведь случается, человек видит сон и говорит себе, хоть это сон, но пусть он снится до конца.

Ноэми задумалась.

— Ты сказал, что это сон, но почему же ты кричал на меня?

— Со злости, потому что я постоянно злюсь на тебя!

Когда Ноэми очнулась от своих грез, ее внимание привлекла сидевшая рядом старая женщина, одетая по-деревенски, неподвижная, застывшая. Ее дочка, по виду работница, лет тридцати с небольшим, с измученным, почти прозрачным лицом, часто наклонялась к рукам старушки и почтительно их целовала. Муж дочери тоже оказывал старушке всяческое внимание.

— Мама, вы слышите? Вы слышите, мама? — спрашивал он.

Но старушка не отвечала, ее не удавалось вывести из состояния полной апатии. Оказывается, она однажды пошла в костел к ранней обедне, но из костела домой не вернулась. В голове у нее все помутилось, она забыла, как ее зовут, где живет, шла все вперед и вперед, забрела в деревню, миновала ее и добралась до другой. По дороге ее обобрали, украли одежду, она едва не замерзла. Какие-то добрые люди одели ее, обули, накормили. И она снова пустилась странствовать от деревни к деревне, пока дочка — бледная женщина, которая целовала ей руки, — не нашла ее с помощью полиции. Теперь они ждали поезда.

Час спустя Ноэми одна-одинешенька вышла на маленькой, пустой станции. В зале ожидания, освещенном керосиновой лампой, тоже никого не было. Ноэми подошла к кассе и спросила, как пройти в усадьбу «Юзефин».

— Это в трех километрах отсюда. Вас не обещали встретить? Обычно они присылают лошадей. Как вы туда попадете теперь в темноте?

Ноэми попросила, чтобы ей примерно описали дорогу.

— Что вы говорите, как это — примерно? Вы ведь никого не встретите, не у кого будет спросить! — кричал начальник станции, пока наконец не захлопнул окошечко.

Решив, что он больше не хочет с ней разговаривать, Ноэми ушла.

Туман, глухие поля, слегка затянутые морозом лужи, грозные деревья. Она шла вперед, стуча зубами; видимо, жар у нее усилился. В одном месте лед подломился и Ноэми набрала воды в башмаки. В то же самое мгновение Ноэми услышала, как ее окликают. Это прибежал начальник станции с мальчиком, которому поручил ее проводить.

— Опомнитесь, пани, — пытался он ее урезонить, — не ходите туда сегодня. Через полчаса придет поезд на Миньск-Мазовецкий. Если не хотите возвращаться в Варшаву, так заночуйте в Миньске, а утром вернетесь. Днем всегда безопаснее.

Она потеряла счет времени и не сумела бы определить, как долго они шли, прежде чем остановились перед длинным, низким зданием с закрытыми ставнями. Сквозь щели пробивался свет. В сенях шел разговор. Ноэми слышала каждое слово:

— Сельскохозяйственная палата выступает против сверхчистокровных белых английских свиней. Эти свиньи на высоких ногах дают отвратительные окорока. Палата считает, что предпочтение следует отдать вестфальской породе. Вообще существует теория, утверждающая, что следует избегать чрезмерного облагораживания крови и породы скота.

— Совсем как у людей, — произнес собеседник и засмеялся.

Теперь Ноэми понимала, как бессмысленно ее поведение. Она согласилась бы поехать в Миньск-Мазовецкий, неведомо куда, лишь бы только не перешагнуть порога этого дома. Неизвестно сколько времени она простояла бы у двери (мальчик, провожавший ее, не проявлял охоты к самостоятельным действиям), если бы не подняли лай собаки. Впрочем, кто-то изнутри отворил дверь, не дожидаясь ее стука.

Она спросила про Камила. Два человека, чей разговор она подслушивала, — один, более высокий и молодой, был усатый, а у другого, средних лет, было гладкое, широкое, бабье лицо, — прежде чем ответить, внимательно на нее посмотрели. Ноэми знала, какое она производит впечатление: волосы в беспорядке выбивались из-под соломенной шляпы, глаза блуждали, пальто забрызгано грязью, потому что она несколько раз спотыкалась и падала.

— Мы его ждем, — ответил усатый.

— Сегодня?

— Сегодня? Почему сегодня? — удивился второй, который был постарше. — Впрочем, может быть, и сегодня. Будет еще один поезд.

Ноэми решила было вернуться и подождать на станции, но человек с усами убедил ее, что лучше подождать здесь. Если пан Бернер приедет, так только в «Юзефин». Во всей окрестности он нигде больше не найдет ночлега. А пани тем временем выпьет чего-нибудь горяченького, согреется, приведет себя в порядок. Он отвел ее в теплую и пустую комнату и ушел. Ноэми села на краешек стула. В такой позе застала ее служанка, когда пришла звать на ужин.

В доме помещался пансионат. Ноэми вошла в столовую, за столом сидели несколько человек: три пожилые женщины, одна молодая, «пани капитанша», усач — здешний управляющий и человек с бабьим лицом — майор в отставке, «который не изменил в двадцать шестом году» Капитанша, поводя глазами так, что их почти не было видно, говорила:

— Не понимаю! Разве дом этот стоит у пруда, что здесь всегда так холодно! Утром, когда я попросила яйца в стакане, прислуга сказала мне, что тридцать пять лет живет на свете и никогда не слыхала, чтобы яйца подавали в стакане.

— Ничего удивительного, — проворчала владелица пансионата, — не слыхала она потому, что яйца — это все-таки яйца, а стакан — это стакан.

Женщины не спускали глаз с Ноэми, а она вдруг посреди еды с беспокойством спросила, где мальчик. Оказалось, что он сидит в кухне и ждет письма от капитанши.

— Зачем вам мальчик? — спросил управляющий.

Ноэми не успела ответить, потому что во дворе раздался собачий лай и послышались шаги. Вскоре кто-то уже шумно вытирал ноги в сенях. Вошел Камил.

Он поздоровался с Ноэми так, словно они условились здесь встретиться. Его даже не удивило то, что она знала про «Юзефин», хотя он тщательно скрывал от нее и этот адрес. Он привык к тому, что она знает всё. После ужина они прошли в комнату дочери хозяйки, уехавшей в город, где Ноэми предложили переночевать; это была та самая комната, в которой она сидела перед ужином; для Камила готовили «его» комнату. На печке грелась в кувшине вода, и в течение какого-то времени одно только шипение воды и было слышно. Наконец Камила прорвало:

— Скажи мне, для чего ты все это выкидываешь? Что означает твой сумасшедший приезд! Какой у тебя вид? Ты приехала без ботиков. Боже! Как ты могла без ботиков пуститься в такой путь! Ты хочешь снова меня вернуть, а зачем? Для того чтобы открыть новую серию переживаний и новую серию бегств? Мы не подходим друг другу, нам не следует больше строить иллюзии. Любовь, которая не клеится, — это жизненная катастрофа. Да, поэтому-то мы и должны себя спасать. Ты сделала дурной выбор. На что тебе все это? Ноэми, побереги свое достоинство. Не опускайся так низко, чтобы тебе потом не пришлось себя презирать. Ты хотела, чтобы я побыл с тобой до отъезда, но ведь ты бы никогда и не уехала…

Ноэми молчала. Она приехала, проделала такой путь, чтобы сообщить ему, что окончательно решила уехать. Она обольщала себя надеждой, что его жалость со временем превратится в настоящую любовь. Она обольщала себя, считая, что он человек безвольный и она сумеет навязать ему свою волю. Между тем у него есть жестокая, какая-то лисья, да еще притом и железная воля. Она не хотела уехать, не попрощавшись, и поэтому явилась в «Юзефин». Она собиралась все это ему объяснить, но внезапно у нее пропала охота.

Ее тело била дрожь. Камила поразило выражение ее лица. Очевидно, ей стало очень плохо. В такие моменты ему всегда казалось, что она ослепла.

— Ноэми, — забормотал он прерывающимся голосом, — хочешь, вернемся вместе, забудем, начнем наново.

Он пытался прикоснуться к ее лицу, но она изо всех сил оттолкнула его. Быстро зашевелила губами, словно собиралась что-то сказать, но раздумала и молча выбежала из комнаты. Когда она бежала между деревьями, до нее донесся голос Камила:

— Ноэми! Ноэми!

На его крик люди вышли из комнат. Она слышала, как майор предложил спустить собаку, а управляющий возразил, что прежде чем собака выследит «паненку», она перекусает всех обитателей пансионата.

Ноэми помнила, в какой стороне расположена станция. Она бежала по воде и по снегу, испытывая странные чувства. Давние воспоминания путались с недавно пережитым. Иногда она чувствовала тревогу, но гораздо чаще — безумную радость. Разве ее не ждал отъезд? Новая страна, новые люди? Разве самое худшее не осталось позади? Разве она не излечилась от любви к этому страшному человеку? Не вела себя с достоинством? Не сберегла достоинства? Начиная с этой минуты она скажет себе: «Никогда больше! Никогда!»

Она бежала между рельсами и кричала в темноту, в ночь: «Конец! Конец! Жизнь начинается наново!»

Ее оглушала собственная радость — редкий гость в ее сердце. Она опьянила себя этой радостью, ее ослепила «новая жизнь», ночь, пространство, небо. Она была счастлива, плакала и смеялась попеременно. Ночь ее жизни кончится вместе с сегодняшней ночью. Завтра и на ее улице засветит солнце. Освобожденная, легкая, упоенная непрекращающимся восторгом, она бежала посередине железнодорожного полотна.

Составитель В. Борисов

Предисловие А. Марьямова

Редактор М. Конева

А. Рудницкий

ЧИСТОЕ ТЕЧЕНИЕ

Ежи Баян (род. 1901) — польский военный летчик-рекордсмен.