…В Лудонях сворачиваю с оживленной федеральной трассы Петербург — Псков — Киев на Порхов и тотчас попадаю в иной мир. Здесь-то и начинается настоящая Псковская земля. Много лет тому назад, осенью, мы миновали Лудони поздним вечером и, съехав с освещенного шоссе, остановились на какое-то время передохнуть у обочины. В тишине перед нами расстилалась уходящая вниз чернильно-темная, без единого огонька, равнина. С этого «берега» у околицы Лудоней нам и предстояло «погрузиться» во мрак обширной низины. Я точно знал, что и до, и после Порхова, на сотню верст вокруг, до самой конечной точки путешествия — нашей деревни Большое Кивалово, не будет ни бензоколонок, ни автомастерских, ни магазинов, ни больниц, ни уличных фонарей во всех деревнях, кроме одной. Нас ждет плохая, и даже отвратительная, дорога, через пять километров снизится до крошечной точки роуминг, и, кажется, навсегда замолкнет мобильный телефон (радио уже давным-давно шипит, как сковорода), но при этом на душе царили полное спокойствие и безмятежность. В это время на юге страны шла чеченская война, гремели взрывы в городах, мегаполисы жили своей лихорадочной, суетной жизнью, а здесь стояла умиротворяющая душу тишина. Словом, как у Некрасова:

В багажнике — канистра с бензином, два запасных колеса, бутылка водки и трос на всякий случай… а что еще нужно, чтобы «переплыть» за несколько часов эту равнину?

Впрочем, равнина эта, погруженная в вечерний сумрак осенней ночи, не была ни мертвой, ни пустой. Под покровом осенней тьмы кипела жизнь, здесь разворачивалась тысячелетняя история, память о прошлом зацепилась за извивы дорог и рек, прижилась в названиях деревень и городков, здесь происходили удивительные, загадочные, страшные, забавные истории, которые так хорошо рассказывать спутнику, чтобы не заснуть под ровный гул мотора и шорох шин… И пусть он не спрашивает меня, откуда я узнал об этом, в какой такой летописи вычитал. Уже то, что я рассказываю, является информацией не менее достоверной, чем взятое из средневековой летописи или из научной монографии со сносками на те же легендарные источники. И вообще, как писал еще отец русской истории Василий Татищев, «не возбраняется выдумать некое происшествие, прибавить мелкое обстоятельство, безусловно к чести своего Отечества служащее». Итак, вооружившись тремя основными тезисами русской философии: «Ничего. Все равно. Как-нибудь», нырнем во тьму веков…

Слева от дороги у Лудоней на сотни квадратных километров (площадью с пол-Люксембурга), раскинулось болото — Перегребская Гладь[4]. Это настоящая топь, место страшное, непролазное, словом, не перейти его, не переехать, не пере…

Стоит ли и говорить, что в этом «северном Люксембурге» множество совершенно неисследованных и таинственных мест, куда не ступала (или, может быть, не вступала?) нога человека, ступившая, как известно, даже на Эверест и Луну… Так, на протяжении веков каждое лето, в день солнцестояния, жители окрестных деревень слышали леденящий кровь трубный рев, идущий с небес, а вечерами видали над болотами слабые огненные сполохи. Как только раздавался этот страшный рев, все местные мужики тотчас падали как подкошенные там, где их застал сей небесный глас, они теряли силы, мучились смертельной тоской, плакали и лежали недвижимо, застигнутые нежданным несчастьем. Ученые теперь называют это редкое явление «недугом уладов», которым с незапамятных времен страдал древнейший народ мегалитов, живший в Восточной части Прибалтики. Родственникам несчастных приходилось тащить их домой за руки и за ноги или везти на лошадях. Примечательно, что на баб и ребятишек небесный вопль не действовал, поэтому мужчин несправедливо обвиняли в чрезмерном употреблении горячительных напитков. То, что среди мужиков, внезапно утративших силы в самые горячие сенокосные дни, действительно, во множестве попадались пьяные, грубо искажало истинную картину происходящего[6]. В конце концов жители постепенно покинули эти опасные места, так что вокруг Перегребской Глади селений ныне не осталось.

Между тем из эпоса известна истинная причина «недуга уладов»: раз в году, в облаках, на невидимой с земли высоте, происходит битва (или, сказать попросту, драка) двух драконов за господство над описываемой местностью. Подобная гипотеза подтверждалась странными находками в близлежащих болотах. Там обнаруживали огромные, рваные и смердящие куски мяса с остатками грубой, похожей на змеиную, кожи. Ошметки этого самого Фафнера напоминали обломки американского самолета-шпиона «У-2», сбитого в середине прошлого века нашими доблестными ракетчиками, если бы не найденная в отдалении голова, похожая на голову чудовищного кузнечика с вытекшими глазами.

То, что драконы могли существовать в глубине Перегребской Глади и вызывать у человека horror draco, — факт вполне доказуемый. Теперь наука хоть и со скрипом, но признает, что у некоторых видов земноводных могли существовать (уже в историческую эпоху) не только крылья — кожные перепонки (подобные были у различных доисторических птерозавров, птеродактилей, птеранодонов и рамфоринхахов), но и особые железы, вырабатывающие горючий газ или жидкую (возможно — сероводородную) смесь. Упомянутая субстанция в момент особого раздражения животного вспыхивала из-за повышения температуры его тела[7]. Сообщения о таких устрашающих небесных объектах часто попадаются в русских летописях. Так, в летописи 1091 года упомянуто, что во время охоты князя Всеволода «спаде превелик змей с небеси, ужаснулися все люди. И в то же время земля стукнула и это все слышали». Из летописи 1411 года известно, что к вечеру 8 декабря «пролетел по небу, дыша огнем, змей велик и зело страшен. Летел он от востока к западу и как заря светился. И зрили его князь Василий Михайлович и бояре, и люди по всем селам… и видели его одновременно». Наконец, уже в более поздние времена, в 1719 году, из Арзамаса пришло доношение комиссара Василия Штыкова, в котором сказано, что во время страшной бури «упал с неба змий, Божьим чудом опаленный, и смердил зело отвратно». Попытка доставить его в петербургскую Кунсткамеру не удалась — стояла жара, и труп чудища быстро разложился.

В наше время страшные крики прекратились (или, может быть, их уже некому слышать в глухих, пустынных местах?), и с летних безмятежных небес иной раз раздается только хлопок двигателя самолета, проходящего звуковой барьер… Но это явно не «У-2».

Родовое гнездо древних новгородских бояр Щирских. Здесь они жили до начала погрома 1570 года, учиненного Иваном Грозным Великому Новгороду. После сурового Иванова «перебора людишек» Щирские, как и множество других родов — Шимских, Шелонских и пр., сгинули в дальней казанской ссылке. В дальнейшем здесь испоместили московского служилого человека, стольника князя Евтифея Долдомского, переведенного сюда по воле государя из Вологды. Среди многочисленных потомков Евтифея встречалось немало нормальных людей, но попадались и настоящие монстры, особенно в XVIII веке, в эпоху расцвета крепостного права. Множество страшных тайн сокрыто в щирской земле, а следы леденящих кровь преступлений канули в глубокие омуты местной речки Белки. Теперь, когда она заросла осокой и обмелела, здесь иногда находят ржавые «ножные железа», особого рода ошейники с длинными шипами, не позволявшие человеку ни лечь, ни прислониться к стене, а также диковинные железные шины для прижигания спины подвешенного на дыбу человека. На редкость дурную славу снискал в середине XVIII века отставной штаб-лекарь Ганнибал Ардалионович Долдомский. Его с позором отправили в отставку в 1754 году. Как сказано в именном указе Елизаветы Петровны, отставка последовала «за рыгание винным духом в присутствии особы Ея величества», а также за странные, извращенные издевательства над ягнятами. Поселившись в деревне, он выродился в истинного зверя, жестоко мучил своих дворовых, пытал их, нещадно бил палкой и езжалой плетью, перемежая избиение «волосяным тасканием» по всей усадьбе. Зимой доктор Ганнибал устраивал раздетым догола холопам «закалку» на морозе. Одному крестьянскому мальчику, как показало наряженное из Пскова следствие, он «переломал руки и ноги и, припав, искусал зубами его голову и явил ушное ядение». Похоже, что Долдомский был киндер-каннибалом. Известны десятки историй исчезновения крестьянских детей вблизи имения изувера. Чтобы привлечь детишек, доктор Ганнибал начал выращивать в своем имении сладкую заморскую клубнику, на которую он и подлавливал несчастных, а затем их же кровью поливал грядки. Да и теперь эти места славны именно сочной, будто впитавшей невинную кровь младенцев, клубникой. Вдоль дороги в белых эмалированных ведрах ее продают местные садоводы. Псковским властям, обеспокоенным страшными слухами, шедшими из Щирска, даже пришлось взять имение Долдомского в опеку, а самому помещику было рекомендовано — от имени гуманной государыни — выехать для лечения нервической болезни на воды в Баден-Баден. Позже, уже после смерти Ганнибала в 1805 году, принесшей местным жителям избавление от вечного страха за подрастающее юношество, помещичий дом сгорел. На его пепелище обнаружили большое количество черепов, в том числе и детских. Там же был найден какой-то необыкновенного вида «котел медной, небольшой, горелой» для собирания человеческой крови, что вызвало множество толков в обществе…

Место знаменито в первую очередь не слишком давно, на нашей памяти, рухнувшей могучей каменной оградой местной церкви. Справедливости ради признаем, что она уже несколько лет стояла нетвердо, как здесь говорят, «горазд накренивши», и была по древнему русскому обычаю подперта парой бревен. Проезжие зубоскалы-дачники из Петербурга заключали пари — достоит ли дореволюционная ограда до миллениума или все ж таки не достоит. Шутки шутками, но дело, увы, обернулось трагедией. Речь пойдет о так называемом «явлении Черной Собаки из Хредино», прогремевшем на всю Россию и попавшем на телетайпы всех ведущих мировых агентств. По многочисленным свидетельствам очевидцев, дело происходило так: в вечерних сумерках на деревенской улице Хредино появился огромный, чуть ли не с лошадь, пес с горящими фиолетовыми, как газовая конфорка, глазами и сверкающей при свете луны шерстью. Бежала эта собака молча, изо рта у нее вырывались клубы зловонного пара, с морды капала пена. Она ворвалась в церковь и в присутствии немногочисленных прихожан загрызла двух старух-монахинь. Впоследствии выяснилось, что у старух имелись при себе греческие паспорта и были они уроженками солнечного острова Лесбос. При этом страшилище не просто загрызло почтенных лесбиянок, а начисто, как бритвой, мгновенно отхватило у них головы, которые со стуком покатились по церкви. Их потом едва отыскали в самых темных углах храма.

Совершив это чудовищное, ледянящее душу преступление, страшный пес выскочил из церкви и тут же, пробегая, ударом лапы убил приближавшегося к храму местного шерифа-участкового и со страшной силой мчащегося танка врезался в упомянутую каменную ограду. Тут-то она и рухнула наконец по всей своей длине, пережив все-таки миллениум. Затем призрак пронесся по шоссе. Одному из хрединцев, некогда служившему в молодости в Краснознаменной танковой Кантемировской дивизии КГБ, показалось[8], что по шоссе промчался его славный Т-70: земля дрожала и тряслась, галки с криками покидали свои гнезда на придорожных деревьях, собаки страшно выли, а кошки шипели и плевались. Но самое странное заключалось в том, что у всех жителей в домах не просто попадала из шкафов и с полок посуда, но из красных углов разом обвалились киоты с иконами, а на стенах за иконами проступили неведомые кровавые (наверняка рунические) письмена. Вряд ли такое случилось бы при внезапном проходе через деревню даже всей Кантемировской дивизии в полном штатном составе. Призрак же тем временем растворился или, как говорили очевидцы, «истаял» в полях. Тотчас после этого грянул гром, и начался страшный ливень, причем с неба на дорогу в обилии падали лягушки и мелкая рыбешка, чему есть вполне рационалистическое, банальное и не относящееся к рассказанной истории объяснение, базирующееся на данных о природе смерчей. Зато таковому природному катаклизму несказанно обрадовались напуганные прохождением псевдо-Кантемировской дивизии местные коты.

Конечно, последовало как официальное, так и народное разбирательство. Многие жители припоминали три любопытных факта, явно связанных между собой в свете страшного события. Во-первых, примерно в это время в окрестностях выгуливали пару огромных, поражающих своими размерами воображение, догов-далматинцев, которых привезли якобы из Торонто дачники соседней деревни.

Во-вторых, незадолго до этого происшествия по телевидению показали знаменитый фильм режиссера Масленникова «Собака Баскервилей». Наконец, в-третьих, как раз в эти дни местная газета напечатала наводящую на размышления заметку: «НЕ ШУМИ — ЗАСВЕТИШЬСЯ!» В ней сказано, что в Канаде, в Торонто, университетскими учеными изобретен фосфоресцирующий крем, которым администрация канадских тюрем «будет помечать неблагонадежных бунтарей; в ходе экспериментов выяснилось, что стереть его практически невозможно без специального нейтрализирующего вещества. Какого именно вещества — секрет для заключенных. Помеченные светящимися метками, они теряют шансы внезапно напасть в темноте на надзирателей». Попытки хрединских Шерлоков Холмсов обратить внимание порховских следователей на странное совпадение приведенных выше фактов и возможность масштабной мистификации и злодейских происков империалистических разведок с целью дестабилизировать ситуацию в районе не увенчались успехом. Дело об убиении старушек с Лесбоса и участкового из Хредино прикрыли, и никакого дедуктивного метода при расследовании этой истории не применялось. А зря: известно, что рассказы Конан Дойла входят в программу обучения курсантов Скотленд-Ярда. Отточенное владение методом дедукции действительно помогает англичанам раскрывать преступления…

Место встречи Пушкина и Кюхельберкера. Эта известная по учебникам история произошла в 1826 году, когда едущий в Михайловское через Порхов А. С. Пушкин неожиданно встретил на станции Залазы своего лицейского друга Вильгельма Кюхельбекера. Оказалось, что славного революционера, а теперь и арестанта жандармы влекли в Динабургскую крепость. Помнится, именно это событие отображено на картинке в учебнике русской литературы для девятого класса. Словом, встретились друзья случайно, обнялись, всплакнули. Пушкин даже поссорился с главным жандармом Жихаревым, который пытался растащить друзей. Поэт кричал жандарму, что он-де государя знает (истинная правда!) и что сам в крепости сидел (а тут уж, простите, поэтическое преувеличение!). Об этой знаменитой встрече жандарм написал рапорт, где изложил как суть происшедшего, так и художества «известного Пушкина, который стихи сочиняет». Сам Пушкин внес эту историю в автобиографические заметки, а Кюхельбекер позже в письме к Пушкину из Сибири тепло вспоминал об их встрече.

В наши дни в Залазах возле часовенки — там, где находилась почтовая станция, — поставили памятный камень с приличной случаю надписью типа: «На этом месте…» и т. д. Так случилось, что в тысячелетней истории деревни Залазы встреча лицейских друзей стала единственным заметным историческим событием, и жители дату эту, 14 октября, ежегодно торжественно отмечают. Инициатором народного праздника «Случайная встреча А. С. Пушкина и В. К. Кюхельбекера» в последние годы является местное отделение партии «Единая Россия».

Если вы окажетесь в Залазах туманным и сырым утром 14 октября, то привычной, пустынной придорожной деревни вам не узнать (я как-то летом, проезжая по деревне, случайно задавил куру-дуру, остановился, чтоб понести заслуженное наказание или заплатить пени, да так хозяев не дождался — во всей деревне не было ни души). В этот день деревня преображается: обочина «подметёна», на заборах и воротах — национальные флаги, портреты В. В. Путина в гирляндах из кленовых листьев (дело рук боровичского молодежного движения «Идущие вместе»), поперек улицы плещется на ветру голубая растяжка со словами: «Свидание с тобою, Пушкин, ввек не забуду! В. К. Кюхельбекер». К этому дню приезжают от «батьки» из Белоруссии кочующие по всем псковским городам и весям маркитанты с разным товаром, которым они бойко торгуют у магазина, местный народ приодет, и к началу представления мужики уже весело матерятся на лужке у часовенки.

Праздник начинается с литии в соседней, знаменитой своим привидением, Хрединской церкви. Затем по программе начинается крестный ход из Хредина в Залазы. С хоругвями и кадилами местное духовенство, «боляре» из порховского отделения «Единой России», администрация, прочий народ[9] медленно и торжественно движутся по шоссе, подобно, как здесь говорят, «обедешному» стаду, то есть скотине, которую в полдень гонят с пастбища на дневную дойку. Кульминацией празднества, проходящего при огромном стечении окрестного населения, становится инсценировка «Случайная встреча» в исполнении актеров Псковского драматического театра им. Пушкина. На праздник привозят в автобусах потомков Пушкина и Кюхельбекера. В последние — путинские — годы в Залазы стали доставлять в казенном транспорте из Петербурга — якобы из соображений политкорректности и уважения к органам — неведо откуда взявшихся потомков жандарма Жихарева, по преимуществу молодых мужчин с незапоминающимися лицами и короткой стрижкой.

Трогательная сцена встречи, разыгранная непосредственно у самого памятного камня, производит столь сильное впечатление на зрителей, что в последний раз место представления пришлось оцепить порховским ОМОНом — нетрезвые зрители в тот момент, когда жандармы растаскивали сцепившихся друзей, внезапно вмешались в представление и с возгласами «Сатрапы!» изрядно поколотили жандармов и порвали на Пушкине серый походный сюртук. ОМОН нужен еще и потому, что по ходу импровизированного пикника у стен часовни возникает опасность стычки вольнолюбивых и подвыпивших заграничных потомков Пушкина и Кюхельбекера с трезвыми и некурящими потомками Жихарева, значительно превосходящими первых численностью и физической подготовкой, в чем нельзя не усмотреть исторической традиции…

Естественно, что в школах все новые поколения псковских детей пишут сочинения исключительно о Пушкине, причем не хуже самого знаменитого писателя-пушкинолюба и пушкиноеда Небитого. Недавно одна девочка из Залаз написала: «Когда Пушкин был маленький, его звали Абрам Петрович Ганнибал, его привезли из Африки и подарили Петру I, а когда он вырос, то встретился у нас в деревне с Клюхебекером». Сам пушкиноед Небитов принял участие в Первом залазском симпозиуме «Встреча друзей. Взгляд скрозь века». Симпозиум возглавил знаменитый французский славист Шарль Мура, приехавший в Залазы специально из самого Парижа, где он измаялся от безделья и необъяснимой тоски по России. В первый день исключительный интерес слушателей вызвал доклад Ивана Сметанина, ветерана войны и кавалера ордена Александра Невского. Он был посвящен поиску русских корней в именах Салтан и Гвидон из сказки Пушкина «О царе Салтане…». Доклад впитал в себя все достижения современной патриотической пушкинистики. Так, исследователь убедительно доказал, что имя царя Салтана навеяно поэту посещением близлежащей к Михайловскому простой русской деревни Салтаново. «Может, — высказал гипотезу ученый-самоучка, — Пушкин останавливался в Салтанове попить деревенского кваску, поговорить с мужиками (он и это очень любил), покачать в люльке мальчонку — будущего крестьянского богатыря». Далее Сметанин смело коснулся наболевших вопросов: «Какова актуальность сказки Пушкина в наши дни? Какую народную мудрость вложил в поэт в это произведение?» И сам же отвечал: «В стихотворной прекрасной форме Пушкин показал нам глубокую народную мудрость — вечную привязанность сына к отцу! Помните?

Отца, дорогие товарищи и господа! Именно в этом и заключается актуальность сказки Пушкина и в сегоднешнем дне, для всех настоящих и грядущих поколений русских людей и во все время, пока на земле будут существовать сыновья и их отцы! Вторая народная мудрость, заложенная Пушкиным в сказку, это то, что русский народ по природе своей всегда снисходителен, не жаден, великодушен, добр и справедлив и, самое главное, — храбр, смел, отважен в защите своего родного края. Вообще, изучая творчество великого поэта вот уже 14 лет, я пришел к выводу, что все его произведения актуальны, взяты из жизни, всегда жизнеутверждающи и потому — бессмертны!» Пушкинолюб Небитов[10] прочел очередную главку из своих задушевных виртуальных воспоминаний о великом поэте. В заключительном слове Шарль Мура сообщил, что для проведения Второго симпозиума власти решили построить в Залазах типовой дворец конгрессов, не уступающий по красоте пушкиногорскому… На этом и разъехались.

Место странное и малоизученное. Водитель проезжает село обычно с нарушением правил, на скорости восемьдесят км в час — дело в том, что человек, сидящий за рулем, невольно испытывает легкий страх, который усиливается особенно по вечерам, с заходом солнца. Окрестные старожилы неоднократно описывали, как деревня, совершенно пустынная днем, к вечеру нехорошо оживает, через дорогу проносятся некие тени, сверкают в темноте глаза, в приоткрытое окно машины тянет сыростью и гнилью. На окраине обычно неосвещенной деревни, неподалеку от кладбища, стоит единственный на все селение магазин с большой, светящейся каким-то неземным, фосфоресцирующим сиянием вывеской: «Над вечным покоем. Ритуальные принадлежности». И когда в полутьме минуешь это место, мурашки бегут по спине и холодный пот покрывает лоб, как у славных героев знаменитого фильма «От заката до рассвета». Кажется, что у магазина, при зыбком свете вывески, толпятся голые покойники, ссорятся, вырывают друг у друга венки, саваны и иные предметы ритуала…

Возможно, все это — только неверные слухи или видения усталого водителя, а может быть, и не только слухи и видения. Так, в местной газете «Порховский курьер» от 15 сентября 1994 года была напечатана заметка о событии, происшедшем здесь в начале сентября, в день «Федоры — обдёры, замочи хвост»: «ПОЗОРНОЕ ШЕСТВИЕ. Под свист и улюлюканье прохожих пробиралась к своему дому совершенно голая парочка. Дойти до двери голыши не смогли — их подобрал милицейский патруль. В отделении милиции, кое-как прикрывшись, задержанные объяснили, что нудистами стали отнюдь не по своей доброй воле. Оказывается, с утра пораньше, вооружившись лопатами, дружная пара из деревни Червищи отправилась накопать картошки на чужой огород. Здесь их и застал хозяин участка, кладовщик Бибиков-Скальский. Наставив на воров ружье, он велел тем раздеться, утопить одежду и инвентарь в реке, после чего и отпустил с Богом».

Некоторые люди считают, что вся эта информация — типичная официальная ложь. На самом деле власти скрыли от общественности страшные подробности происшедшего: задержанные голыми мужчина и женщина[11] говорили странными хриплыми голосами, когда же их привели в отделение милиции, то там так резко похолодало, что у участкового, составлявшего протокол, замерзла паста в шариковой ручке (и это в начале сентября!). Но более обращает на себя внимание другое — на телах задержанных явственно проступали трупные пятна (впрочем, некоторые считают их обычными для данной разновидности гуманоидов гематомами). При этом от кадавров исходил такой омерзительный запах, что даже привыкшие ко всему милиционеры постарались их поскорее выпроводить из отделения под предлогом отсутствия состава преступления. Парочка скрылась во тьме как раз за магазином «Над вечным покоем. Ритуальные принадлежности».

Сразу за Павами, справа от дороги на Заборовье, открывается маковое поле необыкновенной красоты. Это так называемые Козюлькины Горбы. Собственно, в век господства Федерального ведомства по борьбе с наркотиками и наркосодержащими препаратами уже никто столь уверенно и нахально мак не сажает (отчего булочки с маком стали большой редкостью). Но тут суть в следующем: несмотря на смену политического и экономического строя, уцелевший в окрестностях постсоветский совхоз упорно, год из года, засевает поля мусорной рожью, и каждый год рожь эта исчезает среди пышных зарослей пламенеющих маковых цветов. Поэтому с дороги создается ложное впечатление, что мы въехали в какую-нибудь афганскую провинцию. Попытки же неких особенно бдительных граждан, проносившихся по шоссе мимо поля, стукнуть по мобильнику на местных наркодельцов куда следует ни к чему не привели. Вызванные из ведомства Черкесова грозные следователи с отрядом ОМОН в масках высадились из своих роскошных тачек на обочине, спустились к полю, но вскоре в смущении уехали. Оказалось, что на означенной территории роскошно цветет вовсе не мак. То есть это, строго говоря, мак, но какой-то странный…

История этого места овеяна народной легендой. Точно можно сказать, что со скандальным участком связана псковская народная притча о пользе вежливости.

Словом, в давние-давние времена (но уже после оккупации свободолюбивой псковской земли) два крестьянина-соседа осенним днем засевали под озимые как раз в этом месте свои обжи. Тут к ним приблизился скромный старичок-странник с котомкой и молотком в руке и спросил, что же мужички сеют. Известно, что с перехожими старичками и каликами в жизни нужно обращаться особенно аккуратно, а лучше оказывать им всяческое внимание и сочувствие — ведь всем известно, что под видом этаких невинных старцев подчас выступают люди необыкновенные, а порой и вовсе не люди, как-то: Федор Кузьмич, ангел, бес, Николай Угодник. Может забрести к тебе и налоговый инспектор или даже сам президент наведаться. Последствия же невежливой беседы с подобным дедом могут быть самые неожиданные. Так и произошло в нашем случае. Один из упомянутых мужиков оказался природным скобарем, и был со старичком вежлив, сказал, что, мол, рожь сею, дедушко. На что старичок отвечал: «Ну, помоги тебе Бог, зародись твоя рожь высока и зерном полна». А другой крестьянин[13] оказался по своей природе грубияном-московитом и на старичковый вопрос ответил по-хамски (как это называли в древности, по-соромски прямо). Мол, какое тебе дело, старый пень, сею я х…, вали отседа! На что старичок якобы вежливо отвечал: «Ну, помоги тебе Бог, зародись тебе х…!» И ушел по пыльному тракту в сторону Пав. Более его никто не видел. Правда, многие обратили тогда внимание на сильные удары грома в ясном небе. Нет сомнений, к крестьянам зашел сам бог Тор со своим громоподобным молотом. Как известно, бог этот был хитрым и озорным охальником, любил, ради смеха, пакостить, менять свой облик…

Весной приехали мужики на Козюлькины Горбы и видят: у первого взошла рожь тучная, чуть ли не сам-сорок (урожайность современной Дании), а у другого все поле издали будто маком засеяно — это взошли обещанные старичком х… стоят красноголовые, слегка покачиваются на ветерке, ногой ступить некуда, всю десятину заняли. Что же делать несчастному мужику? Бросился он в деревню, схватил литовку и ну косить свое поле. Но вот беда: сегодня скосит, а наутро — по-прежнему, стоят, проклятые, колосятся, росой утренней умытые, ранним солнышком освещенные. Словом, стал мужик посмешищем на всю округу, забросил хозяйство, разогнал домашних, начал пить горькую. Поздней осенью одна лишь его несжатая полоска до самых снегов виднелась среди опустевших полей на Козюлькиных Горбах.

Именно ее печальный вид и послужил толчком к созданию одного из самых гуманистических произведений в русской поэзии. Дело в том, что эту полоску увидел из окна дилижанса поэт-правдолюб Николай Некрасов[14], когда он возвращался из Пскова в Петербург. А как раз накануне он проиграл в карты знакомому гусару все свои будущие оброки с Карабихи. Тайны творчества неисповедимы, но правдолюб, всегда сильно и глубоко скорбевший о горестях русского народа, как-то (по-научному говоря) спроецировал свои негативные практики на мелькнувшую за окном полоску брошенных х…, и тут же родились памятные каждому бывшему школьнику строки:

Но вернемся на наше поле у Козюлькиных Горбов. Со временем, учитывая низкий уровень сельского хозяйства в царской России и СССР, новая, неведомо как появившаяся полевая культура постепенно выродилась, и теперь она, действительно, больше походит на мелкий полевой мак, упорно цепляющийся за сухую, неплодородную псковскую землю. Но если приглядеться к этим неказистым растениям (особенно когда они отцветут), то фаллический профиль отчетливо проступает в каждом, что в конечном счете и смутило следователей наркоконтроля. Эти борцы за здоровье нации решили, что дело это к их ведомству не относится, и написали о поразительном природном феномене в Сельскохозяйственную академию. Но потомки Тимирязева не спешат на удивительное псковское поле. Один из генетиков[16], читавший послание Комитета по наркоконтролю, говорил на общем собрании РАН моему знакомому, что в академии к официальной бумаге наркоборцов серьезно не отнеслись, так как она датирована (вероятно, случайно) первым апреля, и все подумали, что это забористая шутка распоясавшихся в наши времена силовиков.

Деревня стала известна миру благодаря сообщению в местной газете о том, что «неизвестные преступники путем слома запоров осуществили проникновение в сарай, откуда похитили трех поросят». Имена поросят в газете не пропечатаны. А зря![17] Еще здесь имеется скотный двор, повернутый своей темной спиной (точнее, задом) к тракту. Обращает на себя внимание отверстие для удаления скотских фекалий. Оно имеет на редкость странную конфигурацию, напоминающую будто бы смятую восьмерку. Если доведется проезжать мимо в сумерках, то можно явственно увидеть, как «восьмерка» эта слегка колеблется в сизом тумане и светится потусторонним голубоватым светом. Среди моих спутников в этом месте постоянно идут споры: одни — романтики — считают, что светится Портал пространственно-временного типа ZLG—342, другие — прагматики — убеждены, что таким образом мудрено преломляется в миазматическом воздухе, насыщенном густыми газами, свет загаженной мухами лампочки, а сизый туман есть порождение духовитого дерьма, создающего в пространстве не что иное, как знаменитую «русскую спираль атамана Платова». Кто-то сказал, что составление ее крайне сложной формулы бередит умы многих гениальных математиков и обеспечит счастливцу прижизненную славу и хлебное место профессора Массачусетского технологического института. Тем не менее остановить машину и проверить свою гипотезу ни та, ни другая партия спорящих не решается. Это и понятно — воздействие спирали сногсшибательно, а дух «портала» так силен и прилипчив, что, если, проезжая, случайно зачерпнуть его полуоткрытым окном машины, то он не выветривается километров тридцать (до другого скотского «портала»). Подобно невидимой шаровой молнии, он бродит по машине, порой приводя задремавших попутчиков в неописуемое смущение относительно себя или соседей. Я же держусь за руль и за точку зрения прагматиков, так как убежден, что настоящий Портал находится за так называемой «Черной дверью» в Порхове (о чем пойдет ниже речь). Да и не может же быть в одном Порховском районе сразу два Портала! Слишком жирно!

Второй раз Дрязжинка попала в местную газету («районку») по причине странного несчастного случая, происшедшего здесь как-то летом 1998 года. Вот текст статьи из газеты «Власть труда» под названием «НАВЕСТИЛ МАМУ»: «16 июня с.г. в 20 ч. водитель ГАЗ-52 ПСК В. А. Волков, находясь в состоянии опьянения, приехал в деревню Дрязжинка к матери, которая в это время сидела во дворе на куче дров, и стал разворачиваться. При выполнении маневра В. А. Волков наехал на мать, которая в результате этого получила многочисленные повреждения (открытый перелом передней голени левой ноги, перелом правого коленного сустава, рваная рана лобной части головы). У лошади также перелом передней левой ноги, в связи с чем совхоз „Борец“ вынужден сдать лошадь на вынужденный убой. Мать Волкова доставлена в больницу пос. Боровичи».

Ближе к Порхову, слева, миновав лес, змеится по равнине славная, неспешная река Шелонь — утеха русского глаза. Как тут не вспомнить стихи местного поэта, утвержденные на железном щите у базара:

Неподалеку отсюда — по берегу впадающей в Шелонь реки Узы — пролегала граница недружественных в древности народов — новгородцев и скобарей. На берегах Шелони 14 июля 1471 года и произошла решающая битва московской рати Ивана III с новгородцами. Победа москвичей и союзной им татарской орды была полной. В этом сражении москвичи применили новое оружие, которое и сломило войско вольного Новгорода. Известно, что новгородцы, как берсерки — последователи свирепого бога Одина, — напившись мухоморного настоя, впадали в неконтролируемую ярость, мистическое бешенство, кусали края своих щитов, шли в бой без броней, обнаженными и даже босиком (потом, правда, всегда возникала путаница с брошенными в горячке сапогами). Тела воинов не чувствовали боли ни от железа, ни от огня. Но и у них нашлась своя ахиллесова пята. В битве на Шелони москвичи применили оригинальную тактическую новинку, делающую честь находчивости и хитроумию великого князя Ивана: ногайцы из Прикаспия (между прочим, за большие налоговые преференции) доставили в Москву сто возов саксаула, и его колючие ветки были заранее разбросаны по полю битвы. На многочисленные острые шипы страшной колючки и напоролись босые новгородцы, что привело их к поражению. Впрочем, помог рати Ивана и знаменитый московский хам и матерный ругатель Сила Бархатов[18], который на особом помосте был выдвинут в первую линию войска и громоподобно поливал новгородцев таким отборным московским матом, что они, не слышав в жизни ничего подобного даже на своем вече, кое отнюдь не походило на собрание благородных девиц, изумлялись и теряли от ужаса ориентацию в пространстве.

Между тем поражение новгородцев было предрешено на небесах. Предводитель новгородского войска[19], двигавшегося к Порхову, при переправе через реку Узу у местечка Бляницы залюбовался местной девицею, которая с мостков стирала белье и при этом горько плакала. Желая успокоить очаровательную блянку, да заодно и познакомиться с ней поближе — чем черт не шутит, — военачальник приблизился к реке. Тут он увидел, что прекрасная портомоя стирает в зеленых водах Узы окровавленную мужскую одежду и ополаскивает изрубленные воинские доспехи. Когда она подняла над водой рубашку, посадник замер от ужаса: это была его одежда…

…При въезде в город, недалеко от железнодорожного переезда, слева у дороги виден магазин — так называемая «Черная дверь». Узнал я об этом феномене случайно, когда не смог отыскать в Порхове местной целебной «Хиловской воды»[20]. На порховском рынке мне сказали, чтобы я ехал в «Черную дверь», там, мол, «Хиловская» наверняка есть. Когда же я спрашивал о происхождении столь загадочного названия, люди молча отворачивались или говорили что-то невразумительное. Тем не менее я быстро нашел магазинчик в полуподвале двухэтажного старинного дома. Дверь оказалась, действительно, черной, железной, на открыв очень тугой. При закрыве же она сильно била по заду «всяк в нее входящего». Хиловскую воду я там купил с избытком, веселые и молодые продавщицы происхождения названия своего магазина не знали и отправили меня за справками на близлежащий Репейный завод.

Вахтер на проходной завода мне рассказал, что никакого секрета в названии «Черная дверь» нет, как и в названии другого известного среди пьющих порховчан магазина «Собачья голова». «Черная дверь» — обычная винно-водочная точка (продуктовый магазин № 16), железную черную дверь которой (тогда, в советское время, новинку) сделали на этом же заводе, чтобы магазин не грабили по ночам. Точка оказалась ближайшим к заводу спиртоносным местом, и в советские времена два раза в месяц, в дни получки и аванса, толпы жен и подруг трудящихся, вкупе с плачущими малолетними детьми, вставали непреодолимой стеной на пути рабочих, шедших колонной от проходной к «Черной двери». Тут часто случались сцены в духе картины художника-передвижника Маковского «Не пущу!». Но те из героев труда, кто успевал прорваться за тугую черную дверь магазина, бесследно пропадали на несколько дней. Удивительно также и то, что их, по словам жен и дружинников, не обнаруживали ни в самом магазине, ни в его складском помещении, ни на заднем дворе.

А когда похудевшие и заросшие щетиной мужики возвращались домой (без денег, конечно), то вспомнить, что с ними происходило за тугой черной дверью, они не могли, а лишь плакали и жалостно кричали во сне. В народе поговаривали, что из магазина якобы шел подземный ход прямо в необитаемую ныне Порховскую крепость. Ход этот был старинный, с XII века. По слухам, директор магазина, хитрый григорианец, его случайно обнаружил, вбивая гвоздь в стенке подвального помещения. В принципе в существовании тайной подземной галереи, проведенной из крепости за пределы укреплений, ничего удивительного нет. Исследуя открывшийся ход, директор обнаружил среди черепов и ржавых цепей какую-то установку типа медной арки, словом, самый настоящий пространственно-временной Портал. Пройдя его, люди оказывались за древней крепостной стеной и одновременно в некоем сакральном пространстве, на своеобразном «поле чудес». Там-то и скапливались, естественно, за мзду григорианцу, истинные пропойцы города Порхова. Любопытно, что когда милиция и родственники, слыша из-за стены запертой изнутри крепости возбужденные вскрики своих отцов и мужей, а также необъяснимый, но явно зазорный женский визг, с помощью лестниц местной пожарной охраны штурмом брали высокие крепостные стены (цитадель была для врагов неприступна полтысячи лет), то на пустынном, заросшем бурьяном крепостном дворе никого не находили. Только все как один замечали над лужайкой легкий синий дымок и чуяли восхитительный, не передаваемый словами запах жареной свинины.

Позже специалисты по дешифровке руники высказали предположение, что в построенной первоначально викингами крепости мог быть устроен чертог Вальхалл, к которому и вел через Портал (в изгибе пространства и времени) подземный ход от магазина. Девичий визг, скорее всего, принадлежал валькириям, опаивающим (заодно и обирающим) гостей с помощью некоего снадобья, настоянного на травке забвения. Природа запаха также легко объяснима — гостей Вальхалла, как известно из скандинавского эпоса, — угощали мясом волшебного вепря, которое отличалось не только божественным вкусом, но и тем, что на следующее утро после употребления в пищу вепрь бывал вновь цел-невредим и уже похрюкивал в хлеву, вновь готовый к забою.

После этого люди, участвовавшие в штурме крепости, начинали испытывать необыкновенный, прямо-таки зверский голод. Как мне рассказывал один из участников взятия твердыни, все они после предпринятой акции мчались опрометью по домам и ели, вернее — пожирали все подряд. Эпопея эта разворачивалась в безмясные советские годы, и им долго не спалось из-за чудного запаха, пропитавшего их волосы и одежды. Так сказывалась мистическая хтоническая сила вепря, символизировавшего плотское, приземленное, но жизненное начало, приходившее в противоречие с нежизнеспособными, оторванными от истинных желаний человека идеалами коммунизма. Позже дивный запах жареного волшебного вепря стал подспудной причиной бурного развития свиноводства в близлежащем совхозе «Шелонское», и сейчас на Псковщине нет лучше колбас мясокомбината «Шелонский». Им, между прочим, владеет сын того самого григорианца — директора магазина, который невольно открыл священные врата, названные в народе попросту «Черной дверью». Кстати, возле нее до сих пор происходят неординарные события. В разделе «Хроника происшествий» местной газеты помещена заметка: «На тротуаре у продовольственного магазина № 16 валялся гр-н В. Г. Ангел, безработный, неизвестного года рождения, бомж, немой. Был подобран, приведен в чувство, оштрафован на 300 рублей и отпущен».

Вдали, по левую руку от дороги виднеется огромная водокачка. 0 происшествии на ней в той же газете «Порховский курьер» от 25 августа 2004 года появилась статья, которая называется «ВВЕРХ ЛЕГЧЕ, ЧЕМ ВНИЗ». В ней сказано: «Почти трое суток провели на крыше водонапорной башни Порхова трое местных жителей. Один взобрался туда в сильном подпитии, чтобы покончить жизнь самоубийством посредством личного падения на дом ненавидимой им тещи. Двое его полутрезвых, но верных друзей поднялись следом на сооружение, чтоб не дать совершиться несчастью. Им это удалось. Они вовремя остановили отчаявшегося друга, связали его. Но вот спуститься вниз ни с ним, ни поодиночке не смогли — уж больно высокая башня, почти 50 метров. У вызванных на помощь спасателей МЧС лестница оказалась всего на 30 метров. Пришлось трое суток ждать, когда из Петербурга привезут особый высотный кран, с помощью которого и сняли бедолаг. Провизию и напитки во время вынужденного пребывания друзей на крыше водокачки им переправляли посредством сконструированной одним умельцем — членом кружка „Довмонтовы витязи“ — челесты, но снаряды с провизией и пластиковые бутылки с водой на верхушку сооружения начали точно ложиться только на третьи сутки — до этого дул сильный ветер, да и опыта метателям[21] недоставало. После операции спасения, проведенной на глазах всего сбежавшегося к башне Порхова, мужчинам выкатили счет в пятьсот тысяч рублей, который они должны оплачивать государству (в виде вычетов из зарплаты) в течение восьмидесяти семи лет». От себя добавлю, что, по слухам, двое из потерпевших, протрезвев впервые за двадцать лет, прикоснувшись к горнему и увидав бездонность звездного неба, вскоре ушли в паломничество по святым местам и навсегда забросили пьянство, впрочем, как и свои семьи.

Место, где в древности обитал малорослый народ вежлики, или локотки, исчезнувший самым непостижимым образом. Существует гипотеза, что локотки — группа, отколовшаяся от народа мегалита и ушедшая от наступавших угро-финских племен в непроходимые порховские леса. В легендах говорится, что вежлики отличались очень маленьким ростом (менее одного метра — отсюда и название «локотки») по каким-то генетическим причинам, а также из-за белкового перенасыщения пищи (питались они в основном насекомыми и червями). Жили вежлики в «вежах» (шатрах). Впоследствии все племя перелетело в Африку на серых журавлях. Возможно, они-то и являются предками современных пигмеев Центральной Африки. При этом наука решительно и полностью отвергает гипотезу пресловутого Фоменко о том, что франкский император Пипин Короткий и польский король — объединитель Польши — Владислав I Локоток происходили именно из этого племени вежликов. Мнение большинства историков едино и вытекает из общего развития исторического знания: подобного не могло быть никогда потому, что не могло быть никогда. Дав отповедь нахалу, идем дальше.

Найденные археологами-любителями в ритуальных и помойных ямах предметы приводят в недоумение самых крупных специалистов, особенно керамика редкого типа «нажми и тяни»: множество горшков с шишкообразными ручками (типичные для центрально-африканской культуры ням-ням) и, наконец, украшения с бугорчатым орнаментом, осколки раскрашенных страусиных яиц, а также раковин каури, служивших в тропиках валютой. Но самым поразительным открытием археологов стало обнаружение неимоверного количества полых тыкв, в которых и по сей день африканские народы держат воду и хмельные напитки. Тыкв разных форм со следами маракуйской водки нашли так много, что скопления их воскресили в памяти рукотворные сопки из винных бутылок на Сахалине. Как известно, даже в советское время, когда действовал главный экономический закон «Экономика должна быть экономной», вывозить с острова в Россию пустую посуду из-под водки и пива не представлялось выгодным, а потому выражение «Сдал посуду — опохмелился» сахалинцам, к удивлению всей страны, было неведомо, и каждый раз их приходилось вводить в курс дела с азов, как иноземных безалкогольных нехристей.

Находки в городище вежликов позволили ученым предположить, что еще до улета таковых существовали активные контакты карачуницкой культуры с традиционным жизненным укладом культуры народов Центральной Африки. Возможно, пользуясь ежегодной миграцией журавлей, отдельные эмиссары вежликов совершали челночные рейсы в Африку и обратно. Они-то и наладили бесперебойную доставку на Псковскую землю украшений, каури, а главное — полых тыкв, наполненных отчего-то особенно полюбившейся вежликам маракуйской водкой. Собственно, стремясь припасть к истокам волшебной водки, вежлики, вероятно, и журавлировались в Африку. Но не все оказалось так просто. Через какое-то время в племени возник конфликт — вероятно, часть вежликов хотела вернуться в свою прохладную отчизну, но не тут-то было. В фольклоре современных пигмеев сохранились многочисленные мифы, повествующие об извечной вражде пигмеев с журавлями. Существует смутная легенда о том, что журавли, доставив осенью вежликов в Центральную Африку, следующей весной наотрез отказались везти их обратно на Псковщину якобы из-за перевеса (вежлики — понятное дело — по самое не могу увешались и нагрузились тыквами с водкой маракуйя). Короче говоря, под этим смехотворным предлогом журавли кинули вежликов, отчего и разгорелась эта древняя вражда. Так наше природное, псковское племя осталось в Африке и там под тропическим солнцем быстро потемнело, немного подросло на растительной пище и превратилось в обычных пигмеев, которые, между прочим, все же заметно светлее прочих африканских племен.

Находившаяся под Карачуницами усадьба Красный Бор является родиной последней фаворитки Павла I Анны Лопухиной. Оттуда она и убыла в Москву на коронацию Павла, а потом в Петербург, где государь — как целомудренно пишет историк Михайловского замка — часто «отдыхал в ее компании от занятий и треволнений». Считается, что стены Михайловского замка выкрашены в цвет ее тела, позволю предположить себе — задницы, хотя большинство историков, исключительно из свойственного этой профессии ханжества, ссылаются на цвет ее перчаток, которые государь якобы выпросил у Анны на балу и затем в их, понравившийся ему цвет выкрасил замок. Сама по себе идея выпрашивания на балу перчаток самодержцем-императором и магистром Мальтийского ордена у дамы для подбора колера архитектурного сооружения кажется нам странной и противоречащей тогдашнему этикету и строительной практике. Словом, эти пресловутые «перчатки» высосаны лишенной воображения советской историографией из одной лишь фразы, обнаруженной в донесении саксонского посланника: «…У дворца было имя архангела и цвета любовницы». Позвольте спросить: «При чем же тут рукавички?» Какие же «цвета любовницы», кроме телесных, могут иметься в виду информантом? Словом, с подобными приемами искажать истину во имя ложно понятой морали мы хорошо знакомы. Вспомним, например, «Нос» Гоголя, который, как известно, был не носом, а совсем другим органом тела майора Ковалева, запеченным в хлебе ревнивым петербургским булочником, а потом начавшим разгуливать по проспектам Петербурга. Я и сейчас таких субъектов повсюду в Петербурге встречаю и часто вижу, как они на «вольво» в свои департаменты шпарят. Как писали в позапозапрошлом веке, пусть уж лучше не мешают нам «восхищаться совершенством искусства за счет целомудренной стыдливости».

За Порховом тянутся сосновые боры, славные своими грибами. Особенно любят туда ездить порховские мужики, причем лесные дары находят, ко всеобщему удивлению, не только в летние месяцы, но и в апреле, мае, а порой даже и в ноябре. Бывало, едешь осенью по шоссе, дождь-снег, и видишь, как меж стволов мелькают сосредоточенные мужские фигуры с палками в руках. Оказывается тут тоже произошла на редкость необычная, давняя история. Случилось, что древнепорховский мужик по имени Нежко Прожневец глянулся какой-то ведьмачке из деревни Страшницы, что на Шелони (о красотке даже написана поставленная театром «Современник» пьеса «Она прилетала по ночам»), Хаживал он к ведьме по ночам в гости не раз, а потом она, по завершении своей мистической миссии, сожгла дом и улетела на помеле на свою родимую чертову базу в Карпаты. На прощание колдунья подарила Нежке скляницу, то бишь сосуд темно-зеленого стекла в виде чаши (сейчас таких сосудов делают много и самых разных — недавно появилась трехлитровая коньячная емкость в виде атомной подводной лодки последнего поколения, что вызвало пристальный интерес особых отделов ряда флотов из-за точнейшего воспроизведения обводов секретнейшей разработки объединения «Алмаз»). Скляница, естественно, оказалась не простая, а неиссякаемая, точнее, неупиваемая. Ведьмачка дивно, «не по-нашему» называла ее — вроде как (или в просторечье — типа) Грааль. И многие годы берег Нежко эту «Кралю» пуще зеницы ока, никому не доверял, хотя с товарищами содержимым скляницы — отдадим ему должное — всегда делился. Человек по своей природе безалаберный, Нежко обращался с посудиной предельно аккуратно, протирал ее, носил в шерстяном носке, чтоб случайно не сронить и не разбить. А пользоваться ей было проще простого — из лужи набрал в скляницу воды и обожди немного. Лишь только проступят на стенках волшебного сосуда рунические письмена, так и можно употреблять. Одна в Крале нашлась недостача — медленно набирался в ней градус, случалось час-другой пройдет, пока пить из нее можно. И неудивительно: уму непостижимо, сколько волшебному аппарату приходилось абсорбировать алкоголя из забортной воды и воздуха, чтобы градус-то нагнать! Указанное несовершенство прибора и послужило причиной трагедии.

Как-то взял Нежко Кралю с собой в лес по грибы, да как вошел в чащу, так тотчас там и употребил. Потом налил водички из лесного бочажка, спрятал скляницу в укромном местечке под кустом: «Пока она, голуба, „образуется“, я, мол, в грибы сбегаю». Увлекся Нежко белыми — в тот год они нагло и вызывающе стояли повсюду, да и место с Кралей потерял… — известно, что в лесу так «с людям горазд часто бывает». С тех пор — а тому уж лет восемьсот минуло — тень Нежко так и бродит по лесу, кустами шуршит, палую листву палочкой разгребает, да горестно вздыхает, символизируя безутешную фигуру вроде Агамемнона. Как писали в лубке XVIII века по подобному поводу: «Плач без надежды // Грусть без отрады // Печаль без утехи».

Порховские мужики не раз в лесу видели призрак Нежко, а потом и сами увлеклись поисками — особенно в советские времена, когда борьба с самогоноварением в СССР достигла идиотического апофеоза и даже «одеколонцу» днем с огнем страждущий бедолага сыскать не мог. Да уж заодно начали мужики и грибы собирать — чего же время зря терять, гриб, известно, лучшая закуска, а в бору их — видимо-невидимо. Теперь, слава Богу, времена получшели — в любом магазине Порхова можно купить не только какую-то банальную «Водку на брыньках», но и отхватить узорчатую бутылочку «Порховского грааля» с профилем знаменитого Нежко на фоне соснового леса. Правда, спиртное, выпитое раз из бутылочки, в ней заново уже не восстанавливается. Пришли иные времена.

Прежде Логовино было богатым помещичьим владением, а в советское время стало пригородным совхозом, типично советским, с облезлыми многоэтажками, лобастым домом культуры, давно утратившей цвет пустой доской «Лучшие люди нашего совхоза» с отдельными рубриками: «Лучший удой… отел… умолот… упорос… окот… ожереб». В последние годы Логовино неожиданно обогатилось двумя часовнями, устроенными в кирпичных, отличной старой кладки купеческих домах, стоявших десятилетиями разоренными и запущенными. Часовни ничем не примечательны — все внутри сделано на скорую руку, бедно их убранство, мало икон. Так, наверное, возрождались на Руси церкви после монголо-татарского нашествия. Но тут уже произошла история, вполне типичная для наших неофитских времен, когда по пресловутой «дороге к храму» дружно ломанула толпа дураков. Речь пойдет об одном молодом трактористе-прихожанине, которого увезли из часовни в Порхов, а потом и в Петербург с тяжелейшей черепно-мозговой травмой. Оказывается, его, дотоле ведшего весьма беспутную жизнь, до того запугала своими пророчествами тетушка, что однажды, будучи пьяным, но раскаявшимся грешником, он явился в храм. Там он встал на колени и начал так рьяно замаливать свои многочисленные грехи, что случайно разбил о каменный пол часовни буйную головушку. Тем самым он как бы инсценировал распространенную русскую пословицу про дурака, которого заставляют молиться Богу. Как свидетельствуют родственники неофанатика, во время длительного лечения в Институте мозга человека РАН он вдруг заговорил на неизвестном языке.

Врачи быстро поняли, что этот язык — латынь, а призванные на помощь классические филологи из университета изумились — прежде посредственный и серый, серей волчиного подбрюшья, логовинский механизатор, который и по-русски говорить без мата мог с большим трудом, вдруг начал огромными кусками цитировать Цицерона: диалоги «О старости» и о «О дружбе» и трактат «Об обязанностях» в неизвестных науке редакциях. В кругах, где верховодит впавшая в мистику академик Бехтеева, заговорили о реинкарнации этого великого оратора и политического деятеля Древнего Рима и возможных феноменальных последствиях этого события в политической жизни страны, где лучшим витией, как известно, является Жирик. Но вопрос о реинкарнации Цицерона и его вхождении в политический истеблишмент России отпал сам собой, когда пришедший в себя волышовец взял псевдоним Жизномир Сопша, основал в Петербурге фирму «Золотой дятел Жизномира» и стал преподавать в ней риторику и элоквенцию. Объявления Жизномира можно встретить теперь во многих местных газетах. Так, бывший тракторист предлагает клиентам «тренинг-курс, за который они обучатся у истинного мастера психотехники, имеющего государственное разрешение № 1660, умению убеждать других, пропитаются психологией уверенности и успеха в общении, разовьют творческое мышление, раскроют свое внутреннее богатство, овладеют выразительным словом, искусством спора и получат в итоге новые яркие впечатления от общения с Жизномиром. Приходите к нему, захватив с собой полотенце и килограмм соевых бобов, и ваши мечты станут реальностью». Однако в последнее время правоохранительные органы обратили внимание на то, что в районе, где обосновался «Золотой дятел», участились случаи странных черепно-мозговых травм, с которых, по-видимому, и начинает лже-Цицерон свой пресловутый тренинг. Применение полотенца и особенно соевых бобов так и остается тайной новоявленного ордена.

Здесь расположен так называемый «18-й Псковский конный завод». Лошадей на обширных выгонах не видно, повсюду пустота и прах разрушения. Правда, обращают на себя внимание отличные металлические сетки на заборах жителей окрестных селений, причем сетки абсолютно одинаковые — верное свидетельство массового хищения населением госсобственности.

Эти ограды из нержавеющей голландской сетки имеют свою историю. Дело в том, что Конный завод № 18 долгие годы являлся лишь прикрытием. На самом деле в советское время здесь наладили секретное выведение особого вида лошадей, случайно появившихся после испытаний ядерного оружия на Семипалатинском полигоне в 1940–1950-е годы. В результате мутации всем известной дикой лошади Пржевальского появились на свет существа, похожие на коньков-горбунков из сказки Ершова. Они могли летать со скоростью около 100 км в час на высоте до 1000 м (а со специальным кислородным аппаратом — до 5 км!) и переносить на десятки километров грузы весом до 40 кг.

Под прикрытием Конного завода № 18 здесь развернули секретный институт КГБ СССР «Псков—21», осуществлявший разведение и выбраковку новой, невиданной породы. Здесь проходили опыты по скрещиванию коньков с перуанскими орланами, а также с малазийскими пони. Тут же на особой базе спецназа готовились жокеи, навербованные через Южно-Африканскую компартию из племен пигмеев. Встречались тут и выходцы из туземных племен Андаманских островов (это уже делали через дружественную нам КП (ленинскую) Бангладеш)[22]. Их приглашали в СССР за государственный счет якобы для обучения в Университете дружбы народов им. П. Лумумбы, а на самом деле готовили из них жокеев-диверсантов и операторов. Одновременно органы КГБ стали (чтобы не привлекать внимание к секретной разработке) всячески препятствовать показу по телевидению, в знаменитой передаче В. Леонтьевой «В гостях у сказки», известного мультфильма 1950-х годов об Иванушке-дурачке и Коньке-горбунке. Позже по этой же причине режиссеру Масленникову с огромными усилиями удалось добиться показа на всесоюзном телевидении фильма о Шерлоке Холмсе «Знак четырех», где главный герой — миниатюрный дикарь с Андаманских островов.

К началу 1990-х годов ученым удалось вывести необычайно выносливое, бесшумное, ласковое и послушное вьючно-верховое животное (так называемое «изделие ПМ» — Пегас Малый), которое могло легко преодолевать по воздуху огромные расстояния на высоте полета крылатой ракеты, да так, что его не засекали никакие новейшие радары. Кроме всего прочего, коньки оказались на редкость покладисты и умны. Сотрудники рассказывают трогательную историю о том, как один из коньков, известный по кличке Филипп-12, по собственной инициативе ночью, в непогоду доставил в городскую больницу Великих Бук годовалую дочь сотрудницы института с гнойным перитонитом, подложил дитя в приемный покой с запиской о болезни ребенка и тем спас девочку от верной смерти. Впоследствии эта девочка, между прочим, стала космонавтом-63 и депутатом Думы. Возможно, именно тогда ее, как говорится, властно позвало небо.

За разработку «изделия ПМ» руководство института не раз удостаивалось секретной госпремии. Знак премии — золотую медаль с профилем Вождя и номером награжденный мог носить только внутри левого нагрудного кармана. Директор института (имя его неизвестно до сих пор) удостоился звания «главного секретного животновода КГБ», вручаемого с отличительным знаком — зелеными лампасами, вшитыми внутри синих галифе. В дни Карибского кризиса руководители КГБ предлагали Хрущеву заменить вывезенные с Кубы ядерные ракеты эскадроном коньков с ядерными зарядами на горбу, но схема доставки таких живых ядерных бомб в крупнейшие города США тогда еще не была отработана. Впоследствии бюрократы из военно-космического комплекса похоронили эту замечательную идею. Непростительно забывать народную мудрость, заложенную в сказке о Коньке-горбунке, который всегда выручал своего Иванушку-дурачка в абсолютно безвыходных на первый взгляд ситуациях.

О секретном производстве «П-1» никто из местных, естественно, и не догадывался, а любопытствующих «органы» тотчас отселяли в неосвоенные районы Сибири и Дальнего Востока. Самих коньков умело маскировали под жеребят обычных пород лошадей, но пасли их, естественно, под сеткой, растянутой над пастбищем. А когда Союз рухнул (в смысле СССР), финансирование прекратилось, местные жители растащили отличные сетки на заборы, то коньки разлетелись по всему свету. Наверное, многие погибли на линиях электропередач и в других местах, но одну милующуюся пару совсем недавно наблюдали на Западе за границей, в Эстонии, на горе Суурмунамяги под городом Выру. Есть надежда, что популяция удивительных коньков за рубежом, где властвуют зеленые, выживет… А сетка в заборах местных жителей понемногу ржавеет…

Место, где раньше стоял отчий дом поэта Эраста Лилеева-Струйского, которому приписывают слова известного романса «Гроздьев акации ветви душистые…». Теперь здесь, на месте усадьбы, сохранился лишь холм, заросший белой сиренью, — своеобразный природный памятник забытому ныне поэту и мыслителю. А лет двести назад на холме возвышался желтый с белыми колоннами особняк, а под ним лежала деревня Лилеевка, в которой жили не менее пятидесяти ревизских душ. Отец поэта, Лука Фомич, принадлежал к старинному и богатому дворянскому роду, мать же была итальянкой, которую Лука подобрал в Неаполе во время Морейской экспедиции славного российского флота и о чем он сожалел до конца своей жизни. Синьора Лилеева обладала усами, а главное — сварливым нравом и беспрестанно все время заказывала пасту итальянцу-повару, с которым почти открыто жила. Лука говаривал с горечью, что от подобной пищи он давно писается оливковым маслом.

Отец сызмальства приобщал сына и шестерых его братьев к знаниям и поэзии. В доме имелась большая французская библиотека, микроскоп, электрическая машина, телескоп, собрание медалей и множество этрусских погребальных урн, в которых дети любили забираться во время игры в прятки. Отцовские увлечения физическими опытами, увы, до добра не довели, и маленький Эраст рано осиротел. Дело в том, что Лука как-то прочитал историю гибели от молнии ученого Рихмана — приятеля Ломоносова (который сам остался жив случайно — как раз накануне опыта он выбежал из лаборатории за нужными друзьям для другого эксперимента солеными огурцами). Лука, славившийся сугубо критическим складом ума, не поверил ни единому слову Ломоносова, решил сам лично во время ближайшей грозы опытным путем опровергнуть «вымыслы» великого помора, но, увы, опровержение не состоялось, и после опыта дети вместо цветущего отца нашли его обугленную тушку.

В двенадцать лет Эраста Лукича отдали в Пажеский корпус — прибежище многих талантов, — но через два года мальчика исключили из корпуса за злостную неуспеваемость. В характеристике Лилеева, подписанной начальником корпуса, сказано: «Паж Лилеев был всегда дурного поведения, при всех мерах ко исправлению онаго употребленных не токмо не оказывает ни малейшего исправления, но еще упорствует в неприлежании к наукам, закоснелости и самом вредном образе мыслей, так что не подает ни малейшей надежды ко исправлению». Кроме того, юный Лилеев пополнил списки юношей, страдающих хроническим энурезом. Их называли в корпусе «рыбаками» или «гардемаринами» (к слову, типичнейшим примером таковых являются выдуманные сухопутные гардемарины — герои популярного в широких массах телефильма Светланы Дружининой) и из-за этого страшно третировали. Позже Эраст служил в гвардии и чуть было не принял участие в драматических событиях 11 марта 1801 года в Михайловском замке. Но, назначенный в отряд Палена, Эраст опоздал к перевороту. Дело в том, что его слуга Парфен, будучи с вечера мертвецки пьян (отмечал приезд племянника с оброками из Лилеева), не разбудил засидевшегося за стихами барина к нужному часу государственного переворота, о котором знали все. В итоге Эраста сочли трусом и предложили подать рапорт об отставке. Лилеев винил во всем злую судьбу да своего командира князя Юсупова, который не послал ординарца разбудить отсутствовавшего в строю заговорщика. Словом, Эраст вышел в отставку в чине подпоручика, простившись со службой стихами своего товарища по роте Александра Креницына:

Подведя под этим этапом жизни жирную черту, он отправился за границу развеяться. Побывав в Саксонии и присмотревшись к успехам сельского хозяйства этой благословенной страны, Эраст вернулся на родину, объятый страстным желанием помочь псковскому практическому земледелию, хиревшему на глазах. Именно тогда им и были писаны следующие строки, адресованные немецкому другу-земледельцу: «Все худо растет, мужик везде потеет и плачет над своею тщетною работою, невежество велико, требуются везде наставления. Накормим алчущих, оденем хладных, землю развеселим, ризою богатою покроем болота, не будет бедности и рыдания. Наставляйте меня хорошенько, я твердой стопой пойду путями Вашей Славы!» Первым делом он наладил выпуск газеты «Bauerfreund» по примеру Юнгова «Календаря фермера». Вышло всего два номера, но издание полюбилось крестьянам исключительно за мягкость бумаги, на которой оно печаталась в Дрездене.

Собственно на это и рассчитывал Лилеев, затевая свой смелый издательский проект. Энтузиаст полагал, что, уединившись по большой нужде на гумне, крестьянин со скуки прочитает хотя бы один или два сельскохозяйственных совета из взятого им с собой обрывка газеты и — вследствие чтения — займется улучшением своего хозяйства. Однако он не учел одной мелочи — крестьяне готику не читали, зато замаранную бумажку с напечатанным на ней именем государя-императора подобрал немец-управляющий и донес на Лилеева об «оскорблении непристойным действием имени Его Величества».

Но тут нашему герою повезло: доказать, что непристойный акт оскорбления действием нанесен якобы самим Лилеевым, доносчик так и не смог[23]. Поэт отделался легким испугом, после чего первую в России сельскохозяйственную газету издавать перестал и налег на лирику. И все же усилия Лилеева в области практического земледелия не канули в омут безвестности. Переведенный им трактат «О дистиляции или винокурении Аглинском», подобно исландским сагам и кельтским легендам, передавался из уст в уста среди скобарей, и наставления из трактата потрясенные лингвисты из Петербурга записали в самых глухих деревнях аж в конце XX века.

Стихи Лилеев-Струйский начал писать еще в детстве. Первое его стихотворение обнаружено, как ни странно… археологами на местном кладбище. На небольшом надгробном камне из каррарского мрамора сохранилась эпитафия на смерть любимого котенка:

Серьезно писать Лилеев начал еще в Пажеском корпусе. Поначалу его стихи посвящались исключительно морской тематике, что как-то вполне естественно вытекало из медицинской истории «гардемарина» Лилеева. Но уже и тогда он невольно внес вклад в песенное творчество советской поры: ведь это ему принадлежат строки знаменитой песни о моряке, приехавшем на побывку домой: «Как глаза закрою, море у меня в ушах шумит». Позже непокорную стихию в стихах Лилеева сменили другие темы — любовь, перси, ланиты, пастушки, лилеи, Морфеи. С ранних лет под псевдонимом Лилеев-Струйский (а также Ипполит Закатов) он печатался в «Русском инвалиде», «Северном Меркурии», а также в «Утешном Славянине» и «Уединенном Пошехонце» и «Покоящимся Трудолюбце». Всего им опубликовано пять стихотворений из восьми тысяч, написанных за долгую жизнь. К сожалению, огромные (in-folio), переплетенные в кожу эфиопского горного козла рукописные тома пропали в годы революции — невежественные крестьяне пошили сапоги из переплетов, а сами рукописи извели на цигарки. Некоторые листы деревенские ребятишки пустили на воздушных змеев. Один такой змей сорвался с гнилой бечевки и долетел до самого Порхова, где чудесным образом (перст судьбы!) упал к ногам единственного тогда еще не расстрелянного порховского интеллигента Якова Карловича Иогансона. Он подобрал рукопись, удалил с листов грязь и клей, переписал, а затем издал в шести экземплярах за свой счет поэтическую книгу Ипполита Закатова-Струйского, дав ей название: «Уединенная муза шелонского брега» (Порхов, 1920). Вот одно из стихотворений сборника:

Подобно многим псковским помещикам, Лилеев был знаком с самим Пушкиным. Как-то на узкой дороге Великие Куки — Новоржев — Святые Горы их коляски сцепились осями, и поэты в четыре голоса (вместе с кучерами) изрядно повздорили. Разгневанный Лилеев плевался в Солнце русской поэзии, а титулярный советник Пушкин замахнулся на старика купленным на ярмарке апельсином и в горячке рассыпал по дну коляски большой бумажный кулек с этим экзотическим продуктом. Дело чуть не дошло до дуэли, но оси колясок вдруг расцепились, и разгоряченные потасовкой лошади навсегда разнесли двух поэтов, так по-настоящему и не насладившихся общением. Об этом мы узнаем из письма Лилеева П. Карамзиной, в котором он, среди прочих провинциальных новостей, с некоторыми поэтическими преувеличениями сообщает о своей стычке возле Святых Гор «с какой-то обезьяной в бакенбардах, которую везли поверх возка с апельсинами». Из этого пушкинисты заключили, что встреча поэтов состоялась в одно из воскресений августа 1824 года. Письмо обнаружили совсем недавно, поэтому Лилеев еще не включен Лазарем Абрамовичем Иерейским в знаменитый справочник «Пушкин и его окружение» наряду с горничной Наташей, владельцем кофейни Пфейфером и купчихой Шарлоттой-Вильгельминой Пфлуг. Впрочем, по некоторым сведениям, Пушкин, позже узнав, с кем он поссорился, решил навестить собрата по перу и помириться с ним, однако вышло все как-то неудачно: когда поэт подъехал к воротам лилеевского дома, толпа дворовых кинулась к нему и экипаж во двор вовсе не пропустила — оказывается, у барина был мертвый час, и дворня имела категорическое предписание никого не принимать — да хошь сам государь! За нарушение приказа всех тридцать караульщиков ожидала жестокая порка на конюшне. Эта угроза придавала молодцам такое рвение в защите покоя барина, что от этого чуть было не пострадало Солнце русское поэзии. Словом, Пушкину пришлось, плюнув с досады, повернуть домой, в Михайловское.

Естественно, у Лилеева при таком характере и без Пушкина врагов хватало. Им всем он, не колеблясь, поэтически плюнул в харю:

Семьей Лилеев как-то не удосужился обзавестись, хотя имел и правильную сексуальную ориентацию и, как результат, сонм детишек. Часто, взяв в руки гобой любви и лавровый венок, Лилеев, в окружении двух десятков своих крепостных «нимфочек», наряженных на античный манер в полупрозрачные туники, выходил в луга. Там он возлежал на персидском ковре, они отгоняли от него оводов, слепней и водили вокруг хороводы. Разомлевший же барин пил шербет, одаривал их вниманием и тискал поочередно.

К концу жизни подросшими детьми Лилеева заселили целую деревню Новолилеевку в Оренбургской губернии, где помещик-отец, подобно Аксаковым, прикупил у башкирцев земли. Умер Лилеев, не дожив нескольких лет до отмены крепостного права. Смерть избавила его от полного разорения. Из прежних богатств у него осталась лишь сломанная электрическая машина, унесшая жизнь Луки, да рукописи его сочинений — все остальное пошло на уплату долгов — ведь недаром угробил поэт кучу денег только на заказ у эфиопского раса кожи горного козла. Правда, как говорили крестьяне, пошившие сапоги из упомянутых переплетов, козлы эти были вполне обыкновенные, российские и дюже воняли.

В первые советские годы в имении Лилеевка порховские чекисты устроили лагерь принудисправработ, куда свозили со всего уезда «врагов красного воздушного флота». Таковыми считали граждан, не внесших по добровольной подписке деньги на нужды молодой краснозвездной советской авиации в ходе всеуездной акции «Крепите крылья Советов». Списки с адресами по истечении срока приема пожертвований печатались в городской газете «Непогасимое пламя», а затем по этому списку чекисты брали по ночам поголовно всех «врагов красного воздушного флота» (естественно, с революционной конфискацией имущества) и отвозили их в Лилеевский концлагерь. Во главе этих акций стояла Ирина Крошинская — известная красная садистка, подруга двух мымр русской революции Стасовой и Землячки. Но нарушения «революционной законности» даже для тех лихих времен оказались настолько вопиющими (пожертвования сделали всего-то полпроцента жителей Порхова[24]), что порховская парторганизация посадила Крошинскую в тюрьму, а инициатива чекистов стала предметом разбирательства на заседании Совнаркома. Сам Ильич намылил голову за самодеятельность порховских рыцарей революции их шефу — железному Феликсу, — которого срочно вызвали из Швейцарии, где он, обрив свою козлиную бороду и сняв защитный френч, мирно отдыхал с супругой от ужасов лубянских подвалов.

Естественно, концлагерь в Лилеево ликвидировали, но усадьбу безвозвратно разорили как враги красного воздушного флота, так и группа его поддержки. Потом в Лилеево устроили коммунию «Егалите», но часть коммунаров вскоре попала на цугундер за антисоветские настроения. Дело в том, что они не стукнули на своего односельчанина, который, согласно донесению агента ГПУ, прочитав том Каутского и будучи нетрезв, разглагольствовал за бедным коммунарским ужином: «Был такой случай, вот, как и мы, в Англии когда-то решили социалисты жить сообща. Собрали они деньги и барахлишко, какое было, в кучу и организовали коммуну. Англичане — народ старательней нашего и грамотнее. А только не вышло. Промуторились они так с годик, прожились в пух и прах, с голодухи стали в океане топиться. С той поры так и называются они социалисты-утописты». После распада коммуны усадьба какое-то время стояла брошенная и разоренная, а потом она, подобно всем псковским помещичьим имениям — «гнездам сплотации и крепостничества», по тогдашней моде якобы «случайно» сгорела. Теперь о ней напоминает лишь высокий холм, воспетый некогда поэтом. На нем, как и во времена Лилеева, весной и в начале лета трогательно цветет черемуха, белая сирень и акация…

Словом, как писал современный духовный наследник и почитатель Лилеева в статье «Подпоручик от русской литературы»:

На вершине горы, перед спуском к развилке на Великие Пуки и Дедовичи виднеется огромная коряга, остаток могучего дуба, весьма похожий на грозного старика-лесовика, которого зовут Хозяином, Дедом (отсюда и название города Дедовичи). А еще кличут его Николай Кожугетовичем. Имя его мы постигли чудесным образом, проезжая мимо, — будто он нам сам его внушил или нашептал. Раньше на взгорке стояла деревенька Старые Загороды, но в последнюю всесоюзную перепись 1989 года переписчики зафиксировали только одного ее жителя, ветхого старичка, который жил в полуразвалившейся избушке. В переписные документы его внесли как гражданина Пнина Николая Кожугетовича. Сколько ему лет, он не знал, родственников у него не осталось, архивы после войны не сохранились, но в частной беседе старик в подробностях рассказывал о событиях времен правления императрицы Екатерины Великой. Так, престарелый Пнин утверждал, что мальчонкой якобы видел государыню в 1787 году, когда та с Потемкиным в золоченой карете проезжала от Порхова на Великие Крюки. Сказывал Николай Кожугетович, будто Екатерина якобы остановилась возле дома Пниных, вышла из кареты и вскоре скрылась за кустиком, где рос молодой дубок. Возвращаясь, она своей левою холеной рукой потрепала русую шевелюру босоногого мальчонки. При этом старичок приводил одну интимную подробность, которую неграмотный житель псковской глубинки знать не мог: от унизанной перстнями ручки государыни сильно пахло табаком. Как известно, Екатерина славилась редким тактом для русских монархов (и генсекретарей): слуг величала на «вы» и никогда не брала нюхательный табак из табакерки правой рукой, которую обычно протягивала для ритуального целования, а только левой. Делалось так, чтобы целование царственной ручки не вызывало неприятных ощущений у любезных подданных. Этот деликатный обычай великой женщины действительно упоминается современниками.

Таким образом, выходило, что старику минимум 205 лет. По заданию Псковского обкома КПСС профессора Псковского пединститута быстро сварганили нужную историческую справку, и соответствующую ксиву Обком направил в ЦК и Совет министров. Начальство предвкушало, как нашего Кожугетовича, после международного медицинского обследования, объявят самым древним долгожителем планеты и мы, тем самым, отберем пальму первенства по долгожительству у Индии, но главное — Псковская область получит льготы и дополнительные фонды на развитие геронтологии и социалки. Но вскоре времена переменились, о реликтовом старичке (как и об обкоме) все забыли, а участившиеся аварии и катастрофы 1990-х годов привели к тому, что другой, московский Кожугетович, заслонил нашего, псковского. Впрочем, наш, возможно, приходится знаменитости каким-то дальним родственником.

Теперь сама история. Старичок многим рассказывал, что после памятного посещения дубок, под которым присела государыня, начал расти и матереть непривычно быстро для деревьев этой степенной породы. Вскоре он стал предметом поклонения местных жителей (получивших из-за него прозвание «дубляне» или «дубари») и долгие годы считался целительным. Больные приезжали к священному дубу издалека, приносили ему жертвы и навязывали на его ветви тряпочки. Вешали даже целые предметы интимного туалета, что можно и до сих пор видеть в бывших тотемных местах — каждый, кто побывал у Словенских ключей в Изборске, подтвердит это. Особенно помогал священный дуб женщинам от бесплодия. Потому-то его обычно сверху донизу увешивали лифчиками, юбками и панталонами. Те же, кто не поправлялись, естественно «давали дуба». Отсюда и пошло по Руси это грубоватое выражение, замененное ныне другим, более современным: «склеил ласты», «оттрясся».

С опасным суеверием упорно боролась официальная церковь и нарождавшаяся земская медицина. Но обычай глубоко пустил корни, и однажды в жаркую погоду во время известной засухи 1895 года он и стал причиной гибели дуба — многочисленные женские панталоны и лифчики, висевшие на ветках, загорелись от искры костра, разведенного неподалеку беспечными пастухами[25]. Могучее дерево, объятое пламенем, как на картинах С. Дали, погибло безвозвратно.

Еще говаривали старики об этом дубе, что среди тысяч желудей, которые осенью священное дерево роняло на землю, раз в сто лет созревал так называемый «желудь Познания». Человек, его раскусивший, мгновенно постигал всю мудрость мира, слух счастливца настолько обострялся, что он мог слышать слова, сказанные другими на огромном расстоянии.

В наше время от священного дуба осталась только горелая коряга-пень. Неведомо когда исчез и старичок Кожугетович… Как бы то ни было, с годами мы, проезжая мимо коряги, осознали, что место это необычное, сакральное, видимо, в древности тут находилось капище Велеса, и соответственно дед Кожугетович являлся волхвом или вообще Сильваном. С той поры мы и стали на ходу совершать жертвоприношения: выбрасывали из окошка шкурки от банана или кусочек колбасы и, держа руку у козырька, дружно и громко орали: «Здравия желаю Николай Кожугетович!» После чего дорога бывала обычно гладкой. А если ритуал не совершить, то внизу, на спуске, обязательно стукнешься о неведомо откуда возбухший ухаб — этакую асфальтовую «волну», которой издали и вовсе не видно…

И вот уже машина спускается в своеобразный провал, овраг, тянущийся на многие версты. Возможно, что и селение от этого зовется Ямок. Самым примечательным и необычайным событием XX века в этой местности стало небывало жаркое лето 1972 года. Несколько недель леса и болота так горели, что над низиной повисло густое и смрадное облако, солнце скрылось в сизом мареве, наступила тьма, да столь непроглядная, что некоторым показалось — произошла атомная война и наступила обещанная учеными многолетняя «вечная ночь» после взрыва. Действительно, определить, утро или вечер на дворе, оказалось совершенно невозможным. Люди передвигались практически почти на ощупь, ориентируясь на очертания знакомых построек и голоса друг друга. Электричества не было (сгорели опорные столбы), а свечи от недостатка кислорода постоянно гасли. Между тем скотине требовалось сено, и мужики из деревень пытались накосить его на опушках леса и у болот (в ближайших полях и на огородах вся трава давно уже выгорела). Десятка полтора жителей Ямок, сбившись в кучу, чтобы не потеряться, отошли от деревни на пару километров и кое-как, постоянно перекликаясь, накосили травы, а затем двинулись домой, но в смрадной тьме сбились с дороги и попали не в свою, а в дальнюю, отстоящую от Ямка на десяток километров деревню Лужок. Та самая, что в двух шагах от деревушек Путино и Беспутино. Поразительно, но абсолютно такая же история произошла и с мужиками этих самых Лужков (как тут не вспомнить старый анекдот о ссоре нового русского и мэра Москвы при аварии: «Я — мэр Лужков! — Каких, блин, еще Лужков?»), куда забрели ямковцы. Выйдя на покос, лужковцы тоже сбились с пути во мгле и прибрели в… Ямок. Переночевав у обеспокоенных хозяек пропавших мужей, обе группы косарей с наступлением предполагаемого утра отправились домой, но вновь заблудились и опять-таки вышли к чужим деревням: ямковцы — к лужковским женам, а лужковцы — к ямковским. И целый месяц (!) обе группы страдальцев (совершенно трезвых!) будто бес водил по задымленному лесу. Сколько мужики ни старались выбраться с чертовой тропы, ставя вешки и передвигаясь по ним от одной к другой (опыт, почерпнутый селянами из фильма «Сельва» об ужасах бразильских чащоб), результат оставался, увы, прежним — после многих часов блужданий по высохшим болотам и лесам они вновь нечаянно оказывались в тех же чужих деревнях.

Чтобы как-то оправдать свою невольную «командировку» и затянувшееся столование в чужой деревне, они начали косить хозяйкам, на сеновалах которых ночевали, сено, а потом и приносить в дом случайно пойманную дичь да рыбу из обмелевших озер и речек. Дальше — больше. Некоторые горе-косцы перебрались с сеновалов в дом, стали активно помогать женщинам по хозяйству — дрова колоть, навоз выносить и прочее — как известно, без мужика в деревне трудно. Наметилось сближение, возникла взаимная симпатия. Спустя месяц лужковские и ямковские дамы, полагая (во многом — для успокоения совести), что их мужья погибли в горевших вокруг лесах, сошлись с пришлецами, между ними завязались романы, и даже некоторые ложные вдовы впервые за много лет понесли от своих квартирантов. Зловещим фоном этой невероятной истории стали панические настроения жителей, мрачное ожидание конца света, которое постоянно поддерживали ходившие от одного дома к другому темные бабки-эсхатологистки. А подобные настроения, как известно (см. «Пир во время чумы» А. С. Пушкина), во многом смягчают строгие в обычной жизни моральные табу.

Примечательно, что среди пришлецов в Ямок оказался один чернокожий парень, получивший позже прозвище Максимка. Он также обрел пару — пышную вдовицу Валентину, пережившую уже двух спившихся мужей. Максимка ехал на «москвиче» в Великие Клюки, но заблудился во мраке. (Несчастный водитель с пассажиром метались вслепую по проселкам да зимникам, пока в машине не вышел весь бензин.) Максимка и водитель пошли пешком, потеряли друг друга в дыму, а через день сын знойного континента примкнул к группе бывших косцов в тот момент, когда они безрезультатно, в который уже раз, искали свою деревню. То, что Максимка (настоящее его имя — Жозеф-Эммануил-Наполеон Товимбу Мокелеле) — чернокожий, люди, включая Валентину, долго не знали из-за постоянной тьмы, а также сажи, покрывавшей лица и одежду несчастных поселян в эти несчастливые месяцы душного лета.

Когда же к сентябрю наконец пошел дождь и мгла рассеялась, ход истории вспять повернуть было уже невозможно. Мужики прижились и пустили корни на новом месте. И впоследствии не происходило никаких особых споров и конфликтов на семейной или имущественной почве. Выяснилось, что большинство селян, попавших в невольный «обмен», новые супруги вполне устраивают. А большинству крестьянок замена одного алкаша на другого вообще ничего нового не принесла. Словом, в обеих деревнях по-прежнему царили покой и воля.

Максимка стал по-настоящему новым приобретением и даже достопримечательностью Ямок и окрестностей. Оказалось, что этот студент-медик Псковского мединститута является на самом деле сыном короля южноафриканского бантустана, но после всех этих скитаний в жаркой мгле домой, в Африку, он ехать не захотел. Максимка прилепился к скобарям, а особенно к теплому боку Вальки. Далее цитирую статью о Максимке из столичной газеты: «Со временем односельчане привыкли к африканцу, который был улыбчив, вежлив и доброжелателен, охотно откликался на имя Максимка. Он тоже привык к сельской жизни и старается всегда быть при деле: колет дрова, на огороде работает, пасет коров, убирает мусор (чем вызывает особое удивление и даже гордость односельчан), ходит по просьбе местных старушек к автолавке и до копейки возвращает им сдачу. Словом, парень работящий и почти непьющий — где таких сейчас найдешь? „Почти“ — потому что поначалу категорически отказывался от спиртного, но бытие потихоньку определяло сознание, и теперь Максимка позволяет себе стопку „с устатку“. И улыбается: что ж, я не русский, что ли?»

Иногда из знойной Африки на его имя приходят посылки с сушеными акридами и диким медом. «Обмененные» жители Ямок неохотно пробуют его угощения, предпочитая самогон или «красненькое». Через девять месяцев у Вальки родился оливковый малец, назвали его Александром. Он вырос стройным и кудрявым, сызмальства любил Есенина, сам писал деревенские частушки и пел их на гулянках. Еще во времена застоя Валька с Максимкой возили шустреца в город Пушкин, хотели устроить его в Лицей, но вернулись огорченными — там, оказывается, давно уже нет никакого элитного учебного заведения для негритят, а только скучный музей. Сейчас повзрослевший Сашка — фермер. Как непьющий человек (редчайший феномен в округе), он вполне успешно растит лен и поставляет его в Англию. Недавно местная милиция, оживившая паспортный режим с приходом к власти в Москве людей с чистыми руками и горячими сердцами, собиралась было выслать старика Максимку как беспаспортного черного бомжа в Африку, но оказалось, что расходы на дорогу реэмигранта предстоит взять на свой счет местной власти, а счет ой как нужен самим бедолагам-чиновникам. Поэтому Максимку оставили в покое.

Справа при выезде из села в овраге виднеются останки былой бани, точнее — ее жалкий фундамент и ржавый котел. Баню сладили после войны, но место это оказалось поганое, нечистое. И вот в бане начали гибнуть люди, как мужики, так и бабы. Сначала искали рационалистические объяснения этим смертям: мужик на полке умрет — сердце, говорят, не выдержало пару, от которого — и то правда — уши сохли и вяли, баба в тазу захлебнется (как здесь говорят — «закупалась»), мол, беременна была и «оморок ее обшиб», упала в таз и захлебнулась, дед угорит до смерти — якобы задремал в тепле и на ночь случайно в парилке остался. Но что интересно: с годами стали замечать жители, что имена всех запаренных и закупанных начинаются на литеру «М»: все сплошь Машки, Макарки, Матрены, Мишки, Мокеи. Конечно, почти все погибшие относились к племени пьющих или сильно пьющих, и над этим посмеивались, пока не запарился мужик обстоятельный и только употребляющий — Маркыч. Он принадлежал к известному типу народных самородков-автодидактов с патриотическим уклоном, взраставших на деревенщиках, Пикуле, а позже и Фоменко. Впрочем, он прославился и тем, что один на весь район три десятилетия выписывал «Литературную газету», читал ее, пересказывал содержание статей под видом собственных мыслей. В последние годы его особенно мучила тайна четырех крестов, которыми якобы в глубокой древности святители «запечатали» Русь от нехристей — будущих террористов. Но разгадать тайну Маркыч не смог, да и другим заказал, часто говоря: «Легенда тайной душу греет, а холодный разум душу сушит». Он втайне мечтал стать классиком и не раз, в общении с учеными людьми, повторял подвиги героя шукшинского рассказа «Срезал». А общаться приходилось часто — Маркыч подрабатывал многолетним информатором Псковской фольклорной экспедиции. С годами он освоил особую методику работы с заезжими учеными. Зимой, украдкой от соседей, он почитывал изданные в тамиздате и доставленные ему контрабандой через свояка из таллинской таможни «Заветные сказки» А. Н. Афанасьева, а также выписанный через «Книгу-почтой» «Указатель фольклорных мотивов» Аарне-Томпсона. Летом же, с приездом фольклористов «на мат» (так назывались на филфаках обязательные для студенток-русисток летние фольклорные экспедиции по области), пересказывал (умело привнося в повествование местный колорит) прочитанное им за зиму. Так косвенно своей якобы спонтанной (неподготовленной) речью Маркыч помог многим участникам экспедиции написать с десяток диссертаций и стать доцентами[29].

После истории с Маркычем и случилось с народом, по выражению К. Тарантино (вспомним последний диалог Винсента и Джулиуса из «Криминального чтива»), «то, что у алкоголиков называется озарением», — сомнений больше не оставалось: в бане балует ведьмак! Почему нечистый обозлился именно на литеру «М», не знает никто. Прагматики и атеисты говорили, что все это — чистое совпадение (конечно, бывали угоревшие и закупавшиеся не только на «М», но и на другие буквы русского алфавита), что, мол, нечего, выжрав накануне несколько бутылок самогона, лезть на полок, макать голову в шайку с ледяной водой или сигать в пролуб. Последнее утверждение в принципе справедливо с медицинской точки зрения, но такой порочный обычай контрастного омовения здесь бытовал со времен независимости Пскова. С давних времен известна и особая неистовость скобарей в банных утехах, возможно, унаследованная ими с древности от викингов и самой княгини Ольги — их землячки, крупного государственного деятеля и дипломата Древней Руси, умело использовавшей русскую баню в борьбе со своими политическими противниками[30]. Пьянство же всегда оставалось бичом сих мест. Как подсчитали этнографы еще в XIX веке, на водку уходило до трети расхода крестьянского бюджета. Теперь, надо полагать, еще больше — на спиртосодержащие[31] уходят все заработки, а также пенсии стариков.

Тем не менее народ не обманешь рационалистическими объяснениями, и вскоре люди дружно послали злопроклятую баню на одну из последних букв алфавита и перестали мыться вообще, что и продолжалось много лет. Отсюда якобы пошло известное (также зафиксированное той же фольклорной экспедицией) типично псковское приветствие-благопожелание при входе в чужой дом: «Мор вашим вшам!» Тогда же эта деревня попыталась стать зачинателем всесоюзного движения молодежи «Взаимный груминг». Но инициативу молодежи быстро прикрыли бдительные органы КГБ. Груминг остался по-прежнему привилегией лишь партноменклатуры, а позже людей, вхожих в Кремль.

Обещание снести проклятую баню и построить новую стало в годы перестройки одним из лозунгов демократов на выборах в Бубровке, но, как бывало и везде в эпоху разрухи, старую баню сломали, а материалы на новую разворовали, естественно, местные олигархи. Теперь селяне отправляются в городскую баню Порхова, так что, проезжая через Бубровку, можно видеть угрюмо стоящие на остановках толпы с тазами и вениками в руках. Издали они напоминают русское воинство перед началом Куликовской битвы ранним утром 8 сентября 1380 года с известной картины народного художника СССР Клыкова (или не Клыкова). А котел бани, в подтверждение правдивости этой истории, можно лицезреть и до сих пор у оврага в бурьяне, при выезде из Бубровки.

В этом же месте с нами однажды произошла поистине собачья история. Через деревню только что проложили асфальт, и он оказался в новинку не только местным жителям, которые перестали глотать обычную дорожную пыль, но и их собакам. Ставшее вдруг быстрым движение машин по сельской улице вызывало у них просто бешеную ярость. Дождавшись момента, когда машина появится в зоне его контроля, лохматый хозяин срывался с места (обычно, как ему казалось, из засады) и с отчаянным лаем буквально бросался под колеса. Тут уж начиналось испытание нервов загонщика и жертвы. Как-то раз и я из царя природы вдруг превратился в идиотическую антилопу-гну, внезапно атакованную леопардом. Но меня подвел не страх, а исключительно гуманизм (собачизм) — я тормознул и подался к обочине — в какой-то момент мне показалось, что несчастный пес вот-вот окажется у меня под левым передним колесом. «Жигуленок» занесло на покрытой песком обочине, и мы… оказались в правом кювете. Словом, почти сбылись мечты псковского ГАИ, как раз проводившего месячник безопасности движения под лозунгом: «По безопасным дорогам — в лучший мир». К счастью, в кювете не было камней, пней и деревьев, а лишь рыхлый песок — дорогу только-только закончили. В полной тоске и отчаянии мы вылезли из машины, видя, как наш преследователь, даже не насладившись своей победой, трусливо улепетывал по проулку. И тут мы заметили, что по дороге мимо нас неспешно едет «Фердинанд»…

Словом, на этот раз «Фердинанд» своего не добился и проехал мимо, обдав нас клубом сизого дыма и пыли, и тут же, как при смене декораций в театре, появилась группа нашего спасения. К счастью, вся драма охоты «леопарда» за нами развернулась на глазах дорожных рабочих, как раз ехавших на грузовике навстречу. Они вылезли из кузова и, дружно взявшись, через минуту поставили нашу машину на твердую дорогу. Когда мастер узнал причину нашего торчка, он выругался в том смысле, что интеллигент хренов, собачку пожалел, а ее — показав на жену — не очень, ведь она бы погибла первая. Речь его была афористичной, емкой и необычайно убедительной, и теперь, когда на меня нападает деревенский «леопард», я твердо держу руль и внимательно смотрю прямо вперед… И ничего, все обходится. Да и то! Времена изменились, теперь редко когда подвергнешься коварному нападению из засады, к асфальтовой дороге все привыкли, глупые псы-нетерпимцы, как английские луддиты, уже погибли в неравной схватке с прогрессом, а умные спят спокойно на обочине, не обращая никакого внимания на проезжающие машины.

Село хорошо известно в псковской истории с древних времен. Здесь когда-то стоял отчий дом знаменитого псковского стрельца Сеньки Скунилы, который прославился как гомерический пьяница и ругатель, не уступавший уже знакомому читателю москвичу Силе Бархатову. О Скуниле мы узнаем из обширного следственного дела 1700 года. Оказывается, в Пскове стрелец Семен Скунила в пьяной ссоре с переводчиком Товиасом Мейснером обещал «уходить государя Петра Алексеевича»[35]. На Скунилу тотчас донесли, и он попал в Москву, в пытошную Преображенского приказа, к самому князю Ромодановскому, известному своей свирепостью. В расспросе Скунила показал, что в момент ссоры с переводчиком в кружале у Кромских ворот он был настолько пьян, что ничего не помнит. Петр I, который лично рассматривал это дело, указал провести повальный обыск (то есть массовый опрос) среди псковичей, поставив перед ними единственный вопрос: «Сенька Скунила — пьяница или не пьяница?» (этакая тема для современного телемарафона или форума в интернет-чате). По-видимому, Скунила славился как действительно замечательный даже для Пскова стойкий потребитель горячительного: все, кто его знал — а таких оказалось 622 человека! — подтвердили: «Ведают подлинно (то есть абсолютно уверены. — Я.М.), что Сенька пьет и в зернь играет». Глас народа и решил судьбу Сеньки — вместо положенной ему за угрозы государю смертной казни его только нещадно били кнутом и сослали в Сибирь.

Дело мачо Скунилы не пропало в веках. В том же селе до сих пор живет семейство Скунилиных — прямых наследников героя 1700 года, но они предков своих не помнят. Самым известным из них является Степан Скунилин — человек, мягко говоря, беспокойной, как у предка, трудной судьбы. В характеристике с места работы, выданной ему для вступления в партию Жириновского, сказано, в частности: «За время работы Скунилин С. И. показал себя с самой отрицательной стороны. К работе относится недобросовестно. Имеет многократные нарушения трудовой и общественной дисциплины. Часто опаздывает и появляется на работе в нетрезвом виде. В общественных местах дебоширит и сквернословит, имел неоднократные приводы в милицию, за последний год дважды подвергался аресту на 15 суток. За прошлый год лишен стажевых на 25 процентов за одиннадцать дней прогулов. Общественной работы не ведет». С такой редкостной характеристикой, естественно, нового Скунилу никуда, кроме порховского медвытрезвителя, так и не приняли. 0 нем, к сожалению, нельзя сказать, как о других пропойцах: «Он — человек не потерянный, а упущенный». Скунилин как раз человек потерянный. Вскоре он попался на сериале (имеется в виду серия краж типа скок). Вот краткое описание похищенного Скунилой в городе Порхове и окрестных дачах в течение десяти дней:

«Кража 1-я. Продукты питания, посуда, радиоприемник „Меридиан“, дрель электрическая, часы настольные, барометр, статуэтки индийских божков, инструменты, постельное белье.

Кража 2-я. Продукты питания, постельные принадлежности, телевизор „Рекорд“, занавески, набор посуды, декоративные корзины для цветов, пылесос, 2 колеса для автомашины, мужской костюм, рубашки.

Кража 3-я. Икона неизвестного святого, покрывало, свитер, постельное белье, часы, восемь мраморных слоников, тушенка свиная и рыбные консервы.

Кража 4-я. Телевизор „Рассвет“, утюг, продукты питания, фаянсовое биде, подушки, детские игрушки.

Кража 5-я. Продукты питания, постельные принадлежности, чулки женские, связанные хозяйкой, стиральный порошок „Лотос“.

Кража 6-я (из дома гражданки Простак). Покрывало, лыжные брюки, маска для подводного плавания, ласты, женская блузка, резиновые перчатки.

Кража 7-я. Чайник эмалированный, шампуни, нож столовый, мыло, детские пододеяльники, настольная лампа, копия картины И. Репина „Крестный ход“.

Кража 8-я. Икона Божией матери, стеклянная лампадка, бутылка лампадного масла, карта Южной Африки, консервы, продукты питания.

Кража 9-я. Продукты питания, игрушки, фотокопия книги В. Набокова „Дар“ в двух томах, носки.

Кража 10-я. Наручные часы „Электроника-5“, одеколон, паста-крем для бритья, шампунь, диплом об окончании СПТУ на имя Петрова И. В.

Кража 11-я. Икона „Преображение“, продукты питания, фотоувеличитель, мясорубка.

Кража 12-я. Кухонный набор из железных банок, продукты питания, ручная швейная машинка „Зингер“.

Кража 13-я. Автомобильный радиоприемник и пепельница, продукты питания, собачий ошейник, патроны, удостоверение бойца ВОХР на имя Сергеева М. В.

Кража 14-я. Десять книг по кролиководству, глобус СССР, продукты питания».

Далее в опубликованной статье об этих стремительных скоках Скунилина сказано, что «означенный гражданин совершал свои преступления как методом свободного доступа, так и посредством слома запоров и самостоятельного проникновения в помещения». Все похищенные вещи и предметы в виде рюкзаков, чемоданов и тюков он сдал в багажное отделение в Пскове с адресом «Находка. До востребования» и намеревался покинуть пределы области для следования по месту назначения. Однако умелыми действиями сотрудников органов правопорядка преступная деятельность «гастролера» Скунилина была пресечена.

У одного дома этой же деревни на столбе виднеется написанное от руки на фанерке объявление. Текст его самым непостижимым образом меняется независимо от людей. Иногда там написано «Кролики», а иногда «Гусята». Видно, тут продавались на расплод эти милые существа. Замечено, что, если утром проезжающий путешественник видит надпись «Кролики», погода непременно будет плохая, пасмурная, если же видит надпись «Гусята», то день будет солнечный, теплый. Если присмотреться, то можно и градусы на доске увидеть. Говорят, что хозяева, которые уже давно не торгуют этой милой живностью, не в силах изменить надпись, она проступает на доске каждое утро помимо их воли. Поэтому народ радио не слушает, а утром ходит к удивительной табличке смотреть, какая будет нынче погода — благо объявление висит по дороге в магазин, без посещения которого по утрам многим и вовсе не выжить.

Как-то раз даже из самого Пскова с метеостанции приезжали, хотели доску в областной центр забрать для изучения (а фактически — для использования), но снять со столба не могли. Еще при советской власти какие-то хулиганы из Дедовичей пробовали сорвать доску, но их, как говорят местные старухи, «враз молонья побила». Теперь же народ мерило праведное сторожит, не дает к нему даже ученым подступиться, хотя в век космических метеоспутников значение феномена явно упало.

Любопытное происшествие в том же месте и также связанное с техникой зафиксировала газета «Знамя труда»: «Бригадир колхоза „Трудовик“ Крутанов А. Е., находясь в нетрезвом состоянии, по радиостанции, установленной в его доме, выражался грубой нецензурной бранью в адрес администрации колхоза. В результате его действий диспетчер колхоза „Трудовик“ вынуждена была выключить центральную радиостанцию и отрезать хулигана от эфира. Народным судом района Крутанов привлечен к административной ответственности в сумме 50 рублей штрафа». Говорят, что радиоволны уходят от Земли в открытый космос, и, может быть, через сотни лет на какой-нибудь звезде Альфа Центавра получат радиосообщение от А. Е. Крутанова и из него узнают много интересного об администрации колхоза «Трудовик», ее матери и разных органах жизнедеятельности этой администрации и самого Крутанова А. Е.

А здесь стоял отчий дом старца Фура — героя известного телешоу «Форт Байярд». Подробности его жизни неизвестны, однако в народе поговаривают, что бывший полицай Фураев, бежавший на Запад, и звезда французского шоу — одно и то же скобарское лицо. В Абонежке похоронена его бабушка, Феодора Фураева, по прозвищу Фофудья. Это слово пришло к нам из берестяных грамот и вообще-то обозначает византийскую драгоценную ткань. В дореволюционные времена Фофудья получила известность в окрестностях Порхова как знаменитая пердунья. Она пришла в эти места из Польши вместе с сектой так называемых «панеяшковцев», или, по-научному выражаясь, сакральных метеористов. Секту эту, как известно, певшую псалмы иначе, чем православные, десятилетиями преследовала официальная церковь и царская власть. Кстати, чешскому органисту Иоганну Марешу, побывавшему в 1750-х годах на сходьбище панеяшковцев, именно тогда пришло в голову создать знаменитый роговой оркестр, за что тотчас ухватился и не отпустил меценат Семен Нарышкин.

Как бы то ни было, сектантов разогнали, но рудименты означенного древнейшего языческого культа все-таки кое-где сохранились. Накануне праздника Воздвиженья (27 сентября) в Абонежке обычно заканчивали поруб капусты и одёрг репы — Днем репы считалось 26 сентября, или «Корнилий»[36]. В Воздвиженье же вечером молодежь устраивала не обычные посиделки и гулянки, а так называемые «капустники»[37]. В тот день следовало, как считали служители псевдокульта, с помощью сакральных звуков отгонять злых духов, как раз возвращавшихся в теплые крестьянские дома с летних пастбищ и из лесных урочищ, где летом они запутывали охотников и защекотывали ягодниц.

Наевшись пирогов с капустой и пареной репы, деревенские юноши и девушки устраивали игрища-состязания особого рода по трем, как бы теперь сказали, номинациям. В первой победителем становился тот, кто смог так сильно испортить воздух, что с насеста попадали угоревшие куры. В другой номинации победитель должен бы испустить такой яркости огонь из задницы, чтобы сидящий в отдалении судья смог прочитать заголовок статьи в газете «Псковские ведомости» (позже «Псковская правда», ныне снова «Псковские ведомости»). Велика была роль так называемого «поджигалы» — ассистента, поджигавшего вырвавшийся из тела сероводород, особенно в ту эпоху, когда люди не имели современных зажигалок и даже спичек, а лишь виртуозно владели трутом и кресалом. Девица же Фофудья всегда побеждала в третьей номинации, которую, вспоминая Тиля Уленшпигеля, можно назвать так: «Громко сказано не устами». Фофудья, она же Феодора Фураева, особенно отчетливо произносила свое прозвище, а также свои имя и фамилию.

Завистники утверждали, что этим победам юной девы-метеористки способствовала простота и, если так можно сказать, специфика фонетических особенностей ее имени и фамилии, а также прозвища. Но они, как и свойственно завистникам, утаивали, что Фофудья «выговорила» не только это, но и множество матерных слов и даже целые заковыристые ругательства, обращенные преимущественно к самим злопыхателям. Говорят, что в 1903 году она участвовала в подобном международном конкурсе в Генте (как известно, славном своими метеористами) и заняла там третье место, да и то из-за того, что не знала иностранных языков и не очень чисто произнесла доставшуюся ей по жребию фразу: «La nuit tous les chats sont gris». Впрочем, Фофудья все-таки французский язык освоила и передала свои знания сыну. В следующем, 1904 году она стала первой на соревновании, проводившемся в рамках «Всероссийской художественно-промышленной выставки произведений народных фабрик и промыслов» в Нижнем Новгороде. Но потом началась империалистическая война, революция, и редкое это искусство не было востребовано отечеством, хотя к 1913-му уже сложилось Всероссийское общество метеористов, и их стоголосый хор исполнял от первого до последнего слова «Боже, царя храни!», а после Февральской революции 1917 года «Варшавянку». Обычно концерт давался на свежем воздухе, так как хор метеористов, подобно роговому оркестру, рекомендовалось слушать не ближе, чем за 100 саженей. После 1917 года многие метеористы ушли в эмиграцию, среди них и родственники Фофудьи. Сама же она кончила жизнь в родной деревне, будучи колхозницей образованного в 1929 году колхоза «Коммунары — Дети великой нужды». Советская власть жестоко преследовала метеористов, видя в них скрытую оппозицию режиму, и старинное искусство почти заглохло. Правда, в последние годы в деревне появились энтузиасты древних традиций из Пскова, они ходят по домам стариков и учатся началам запретного, но живущего в народной гуще мастерства, мечтают о проведении Первого всероссийского фестиваля автотюнинга и автозвука НРМШ (Новой русской метеористической школы) в рамках традиционного ежегодного русско-белорусского фестиваля СБ («Славянский базар»).

В этой деревне в XIX веке жил простой псковский крестьянин Ефим Петров. Видно, в нем бурлили гены настоящего ученого, которые не получили своего развития в силу господствовавшего тогда эксплуататорского строя помещиков и капиталистов. Но душа Петрова, несомненно, принадлежала экспериментальной науке. Самым серьезным образом многие десятилетия подряд он вел научные наблюдения, проводил надлежащим образом обработку полученных данных и регулярно посылал их для публикации в «Вестнике» и «Известиях» какого-то Общества. Вознаграждения за свой систематический, кропотливый и подчас опасный для здоровья труд Ефим Иванович не получал. Производил он свои опыты, наблюдения и замеры исключительно из любви к экспериментальным знаниям или, как писал в своем указе президент Общества великий князь (имя не сохранилось), «ради желания принести посильную бескорыстную пользу науке и центральному учреждению, имеющему своею главной целию способствовать процветанию Российской империи». Спустя пятьдесят лет после начала самоотверженной деятельности ученого-крестьянина власти наконец отметили его заслуги. Государь написал на рапорте псковского губернатора следующую резолюцию: «Объявляю молодцу свое спасибо!» — и Петрова тотчас наградили нагрудной серебряной медалью «За усердие» на Станиславской ленте и Почетной грамотой Общества. И лишь перед самым крушением самодержавия в начале 1917 года он удостоился высшей награды для неслужащего простолюдина — серебряной шейной медали «За усердие» на Владимирской ленте. Стоит ли говорить, что награда эта так и не нашла героя. Зато в 1918 году его (по этим некстати пришедшим в Порхов наградным бумагам) нашел «Комитет Общественного спасения». Из города приехал отряд чекистов, распевавших революционную песню:

Петрова схватили и сразу же на гумне «за образцовое исполнение своих обязанностей слуги царизма» (так написано в приговоре) замочили в его же сортире, или, как тогда было модно говорить, «отправили в штаб к Духонину», а все изобретенные Петровым остроумнейшие приборы и механизмы порушили.

Теперь же, спустя 80 лет, местные жители по праву гордятся своим земляком. В эпоху перестройки они сгоряча хотели поставить Петрову бюст, не уступающий бюсту Черепанова или Кулибина, и решили использовать для этого поступившую из Бельгии, от блока НАТО, гуманитарную помощь. Задержка с заказом бюста, приведшая к непредвиденной реализации и пропиванию гуманитарной помощи[38], была связана с тем, что портретов скромного труженика науки не сохранилось, как и многих материалов из его архива. Приведенные выше свидетельства извлечены из случайно найденных у соседей обрывков непригодной в крестьянском хозяйстве грамоты и какого-то «распоряжения» с ятями, без начала и конца. Из этих полуистлевших бумаг неясно самое главное — какой же наукой занимался народный ученый: растениеводством, генетикой, метеорологией, этнологией или чем-то другим? В его бывшей деревне ныне живут переселенцы, и от своих предшественников, сосланных в 1930 году в Сибирь, они слышали, что Петров постоянно что-то мерял, считал, нюхал, а главное — постоянно наблюдал нечто неведомое всем, по характеру был строгим, неразговорчивым, ходил в чистой рубахе и аккуратных опорках, не пил, не курил и часто, сидя у окна, тщательно чистил мелом свою нагрудную медаль.

Поиски в архивах Академии наук и Географическом обществе результатов тоже не дали. Некоторые предполагают, что Петров выращивал киви-растения[39], другие считали, что он изобрел вечный двигатель, который — ради чистоты эксперимента — работал в сарае 50 лет (вспомним героя Андрея Платонова) и в 1918 году его грубо изломали новые гунны. Насмешники и циники утверждают, что полстолетия Петров вел замеры выпитых своими сельчанами спиртосодержащих веществ и, подведя медицинские и социальные результаты своих многолетних измерений, уничтожил все бумаги и сам запил от тоски и горя, узрев воочию бездну, распахнувшуюся перед Россией. Вскоре Россия туда и рухнула вместе со своими великими князьями, безвестными тружениками науки, киви и вечными двигателями…

Одно говорят точно — Петров в трудную годину испытаний революции, перед самой своей трагической кончиной, изобрел так называемый «окуркодав» — согнутый в конус (кулечек) кусок жести (5 на 5 см), в котором тушились без долгих для нее мучений и губительных повреждений как пахитоса светской дамы, так и «козья ножка» простого крестьянина. Благодаря изобретению Петрова и пахитоса, и «козья ножка» остаются способны к дальнейшему употреблению, но уже в новом качестве знаменитого «бычка». Отсюда другое название прибора — «бычкователь». Вот так и мы все в 1917 году попали в большой бычкователь! Кстати, в годы перестройки, когда возникла проблема с куревом, окуркодав-бычкователь модели Петрова оказался востребован обществом даже более, чем его бюст. Пол-литровая банка чистеньких и несмятых бычков по системе Петрова на рынке стоила в два раза дороже банки обычных замученных хабариков. А рынок, как известно, не обманешь, даже если он и формирующийся!

При подъезде к Сорокино слева, на изгибе дороги, видны развалины психиатрической лечебницы. Там никого нет, руины постепенно зарастают джунглями ядовитой зонтитичной травы трехметрового роста — гераклиумом[40]. В начале 1980-х годов лечебницу срочно подготовили для приема и лечения академика Сахарова, назвали «Объект 01624» и засекретили, но, когда ученого сослали в Горький, сюда решили из клиники им. Кащенко перевести партию больных — на воздух. Не пропадать же в самом деле новой здравнице. Повезли их на обычном стареньком львовском автобусе. В Порхове водитель с другом-санитаром пошли пропустить пивка, застряли в очереди у ларька (в советское время, как известно, купить даже дрянного, разбавленного «Жигулевского пива» было настоящей проблемой, люди часами стояли у ларьков с пол-литровыми банками в руках — к концу эры социализма исчезли и стеклянные кружки), а когда вернулись, то увидали, что автобус пуст — психи открыли-таки заднюю дверь и разбежались по городу. Что делать? Подумали-покумекали друзья, а потом подъехали к автостанции, к измученной ожиданием рейсовых автобусов толпе, и кликнули: «Кому до Сорокина, эх, прокачу!» Набился целый автобус, некоторые по дороге вышли, но большую часть пассажиров довезли до психбольницы, а при въезде санитар потихоньку предупредил обслуживающий персонал, что привез самых буйных сумасшедших из Петербурга и его окрестностей. Все они наверняка будут качать права и твердить, что они не психи, а главное — в один голос требовать назад деньги за проезд и примутся строчить жалобы. Этому не верить, бумаги и перьев им не давать. Медицинские же карты этих несчастных сутяжников и кляузников, чокнувшихся на хождении по инстанциям и писании жалоб в ЦК, Всемирный Совет мира, ООН и т. д., подвезут-де со следующим рейсом, когда прибудет основная партия наполеонов и Сталиных, а также канцелярия и главврач.

Словом, пока разобрались, пока распределяли по палатам, мыли, одевали и кормили брыкающихся «сутяжников», прошел вечер, а рано утром санитар с шофером смылись в Ленинград. И только потом стали привозить выловленных в Порхове милицией настоящих психов — старожилов клиники Кащенко. Правда раскрылась, но не всех незаконно пойманных отпустили сразу, ибо боялись, что накануне очередной встречи «в верхах» СССР опять будут упрекать в массовых нарушениях Хельсинкского соглашения о гражданских правах. Но информация все же просочилась в «Хронику текущих событий» и стала предметом рассмотрения в комиссии ООН по соблюдению Хельсинкского соглашения и сюжетом нашумевшей тогда передачи Анатолия Максимовича Гольдберга на радио Би-би-си.

Сорокино — место, известное в истории России. Здесь, направляясь в свое знаменитое путешествие в Новороссию и Малороссию в 1787 году, останавливалась в шатрах императрица Екатерина II со своей блестящей свитой. На постоялом дворе ей сварили какой-то замечательный суп из черепахи, о чем есть запись в дневнике Гарновского. Здесь Екатерина принимала и жаловала к руке страшно взволнованных и отчаянно расфуфыренных новоржевских дам-помещиц, которым было велено явиться из недавно образованного по воле царицы уездного города Новоржева и окрестных имений, дабы предстать перед государыней. Дам попотчевали знаменитыми «устерсами», доставленными курьерами из Остенде. По рассказам помещиц, устрицы пищали в момент их поедания, и рассказчицы от того отчаянно блевали. Впоследствии, даже много лет спустя, при Пушкине, угощение Екатерины (наряду с пугачевщиной) часто поминал весь Новоржевский уезд. Устные сведения о пиршестве в Сорокине подтверждаются данными археологии: раскопки Государственного Эрмитажа 1935–1937 годов, внезапно оборванные НКВД из-за доноса на начальника экспедиции, успели все же принести ряд ценных находок, среди которых выделяется множество устричных раковин и несколько специальных серебряных вилочек. Эти предметы таили в запасниках до 1991 года, пока демократия не позволила показать их в экспозиции выставки о Екатерине II[41]. Тогда же некоторыми бизнесменами — патриотами и эпикурейцами овладели планы открытия в Сорокине устричного бара «Екатерина Великая» в память об этом событии, а также рыбного супермаркета морепродуктов «Мон-Сэн-Мишель», но препятствием стала проблема финансирования строительства посадочной полосы для самолетов с устрицами из Нормандии. Она обострилась во многом из-за усилившегося оттока капиталов за границу, ближе к этим самим устрицам.

Вообще-то раньше Сорокино славилось как место непроезжее, дикое и называлось в народе звучно и метко — Разъебалов Рог[42]. К приезду государыни место, конечно, благоустроили, проложили тракт, возвели ямскую станцию, расчистили от сушняка широкую зеленую опушку под шатры знатных путешественников. И вот государыня, готовясь к приему в своем белом шатре, примеряла перед зеркалом колье с желтым гигантским алмазом «Князь Потемкин» из самой Голконды. То был самый крупный алмаз в мире — куда до него «Орлову» или хваленому «Черному принцу» из Тауэра! Государыня придавала, как известно, большое значение производимому ею на подданных впечатлению (иными словами, пиарила вовсю), а потому сочла нужным и здесь, в псковской глуши, предстать перед новоржевцами во всем великолепии императорской власти. А может быть, Екатерина возжелала пощеголять перед австрийским императором Иосифом II, который как раз ехал из своих пределов ей навстречу.

Но только на минуту отвлеклась императрица — с какой-то не терпящей отлагательства бумагой по принадлежности его ведомства обратился к ней статс-секретарь Безбородко. А когда вернулась государыня к зеркалу — колье и след простыл! В камер-фурьерском журнале записали, что его стащила сорока. Что ж, действительно, они очень падки на блестящее, порой нельзя оставить без присмотра очки, часы или мыло — обязательно скрадут[43]. Словом, поднялась паника, на поиски бросили весь гвардейский корпус и даточных с трех окрестных губерний, алмаз искали-искали по лесам, болотам (а там, между прочим, своя Перегребская Гладь), да все напрасно — одна клюква, брусника (отличная!) и репьи (преотменные!), из которых и делают в Порхове знакомое уже читателю и знаменитое даже в Париже чудесное репейное масло для лысых. А урочище с тех пор стали называть Сорокино в честь знаменитой псковской сороки. Некоторые, между прочим, ищут алмаз до сих пор.

Из последних событий сорокинской истории (после дерзкого хищения алмаза разнузданной птицей 220 лет тому назад) запомнилось необыкновенное явление енота, который, как написано в местной газете, «пришел из леса и набрасывается на людей». В объявлении компетентных органов, опубликованном в районке, далее сказано: «Внимание! Внимание! Внимание! Обращаемся к жителям села Сорокино и деревни Пуповичи. Всем, кто прикасался к бешеному еноту, надо обратиться к врачу для решения вопроса о проведении 40-дневного курса прививок против бешенства. Граждане! Если случилась беда и енот покусал, оцарапал или ослюнил человека — немедленно обращайтесь к врачу! Смертельная опасность!!! Санэпидемстанция советует несколько дней воздержаться от выхода на улицу и в окрестные леса». Просидев с неделю безвылазно по своим домам, испуганные и оголодавшие сорокинцы наконец вышли на улицу за вином и куревом, но никакого енота по дороге в сельмаг не встретили. Зато за время их добровольного домашнего заточения кто-то уже выкопал на дальних огородах всю их личную картошку и увез заготовленное на зиму сено и дрова, а также демонтировал и вывез электродвигатели и аппаратуру местной водонапорной башни. Следователи считают, что именно неизвестные злоумышленники дали провокационное объявление в местной газете, опорочив кроткое полосатое животное, известное как енот-полоскун. Его, к восторгу советских детей, часто показывали в Уголке Дурова как образец чистоплотности и гигиены, живой пример обязательного мытья фруктов перед едой. Другие же, самодеятельные дознаватели[44] полагают, что енот-то тут все-таки замешан, но это — особый, дрессированный по древней карфагенской методе боевой енот (возможно, енотовидная собака), обученный притворяться психом и царапаться, а также обильно обслюнявливать напуганного внезапным нападением полосатки противника. Подобных животных применял сам Ганнибал для внесения паники в тыловые подразделения союзников римлян. Якобы именно такого боевого енота эффективно и использовала (в сочетании с объявлением в газете) группа злоумышленников-гастролеров.

Дальше по шоссе на Великие Глюки[45] не еду, а сворачиваю направо к деревне Ям. Слева открывается огромный бочаг — глубокое лесное озеро с темной водой и крутым желто-глиняным обрывом, выходящим прямо к дороге. Раньше оно располагалось в глубине леса, среди болот, но с прокладкой новой насыпной дороги озеро обнажилось к тракту одной своей стороной. Местные жители считают, что в бездонных глубинах озера водится огромный «восьминог», который утаскивает в глубину омута купающихся. Такие истории часто рассказывают, пугая друг друга и приезжих юных дачников, деревенские дети. Впрочем, не раз в таких озерах из глубин всплывали огромные, столетние, обросшие водорослями сомы, в пасти которых вполне мог погибнуть ребенок. Об этом есть сведения в псковских летописях. Теперь, когда фактически вся рыба в псковских реках и озерах уже выловлена, вытравлена или выпужана[46], о появлении подобных подводных чудовищ говорят уже крайне редко. Но в нашем случае дело оказалось серьезнее рыбацких баек у костра с котелком.

Вот что сообщил мне сосед по Б. Кивалову — дачник Павел Иванович — человек в высшей степени порядочный, трезвый, а главное — абсолютно лишенный всяческих фантазий, — приземленный, как говорится, ниже некуда. Возвращаясь из Порхова на своем «Москвиче», он медленно ехал по песчаной дороге мимо бочага и вдруг с ужасом увидал, как из темной воды высунулась толстая синеватая щупальца (похожая, как он выразился, «на рукав насоса говновозки») с омерзительными розовыми присосками на конце. Щупальца стала медленно и слепо обшаривать маленький песчаный пляжик у самой кромки бочага. На дальнем же конце пляжика сидел деревенский парнишка с удочкой и сосредоточенно смотрел на поплавок. Павел Иванович резко затормозил, выскочил и закричал страшным голосом — парнишка вскочил, увидал щупальцу, бросил удочку и выскочил наверх, к дороге. И оба наблюдали, как тварь, будто бы в досаде, схватила оставленную на берегу удочку и злобно изломала ее на куски, а потом с чмокающим плеском исчезла в глубине… А у нас все кудахчут: «Лох-Несс! Лох-Несс!»

Кстати, разговорившись как-то с одним из старожилов близлежащей деревни Бездешь стариком Мизгирем, я вдруг узнал еще про одно, не учтенное газетой «Завтра», преступление «дерьмократов» в допутинский период. Мизгирь, голосующий, как и вся область, за Жирика («горазд озорной»), страшно возмущался[47] тем, что после тирании Ельцина стало трудно ходить в лес, потому что «демократы проклятые несметное число бобров развели, нигде из-за них не пройти. Везде плотин наделали, низины затопили!». Как же возможно такое безобразие? И это на Псковщине, «русской земле, не тронутой демократическим тлением» (депутат Госдумы от Псковской области Невзоров)!

Ям прежде числился эстским поселением Ямм. Известно, что эсты бежали на Псковскую землю от свирепых «железных людей» — датчан и немцев, а характерная для скобарей некоторая инертность, а также отмеченные многими наблюдателями «леность и совершенная беспечность» благоприятствовали безопасности эстов на новом месте. Жили эсты очень плохо, гораздо беднее скобарей, всегда казались слабыми и истощенными. Если пониженная работоспособность скобарей объяснялась частым употреблением спиртного домашнего изготовления, то эсты попросту недоедали. Половину питания они отдавали трем своим прожорливым богам Вана-Томасу, Эма-Лаберите и Ванем-Таару, а также постоянно выставляли еду своим мертвым, которые, по их поверьям, далеко не уходили от деревни.

Могущественнейшим из богов считался Ванем-Таар — грозный дедушка — защитник эстов от «железных людей» и вообще от всяческого Ванапагана (черта). На капищах в лесу ему возносили молитву «Тарапита!» («Помоги, дедушка!») и медленно переступали в ристи — самом темпераментном из эстских ритуальных танцев. Но дедушка Таар был противным и жадным стариком, долго не помогал эстам, пока наконец случайно на Рижском взморье не вселился в купающегося Горбачева, и тот отпустил эстов на все четыре стороны. Как известно, они пошли прямо на запад, ну и скатертью им дорога! Дедушке Таару посвящали древние камни, так называемые «рюхи». Эстов в Ямме уже нет давно, а такой рюха возле деревни сохранился. Конечно, наш рюха не такой уж большой, как самый главный рюха всей Эстонии под Таллином, известный под именем «Рюха тещи Иру», но тоже немаленький рюха. На камне видны канавки и таинственные символы, которые разобрать уже невозможно, ибо они — против нашего желания — складываются в одно (второе по употребительности) непристойное русское слово, которое в 1930-е годы поверх древних знаков было выбито комсомольцами-хулиганами, членами местного общества «Долой леригию!».

От Сорокина мимо Мясова (деревеньки тут с какой-то обеденной топонимикой: Кашихи, Россолово) до Адорья тянется лесная дорога с горы на гору, место глухое. Деревня Мясово с дороги не видна, вокруг сплошные леса, уклоны, пески и овраги. Издавна знаменит этот район страшными и кровавыми историями. С незапамятных времен в округе шалили. Особо опасное место там, где протекает река Севка, названная по имени разбойника Севки, а точнее — порховского дворянина Всеволода Ильича Костомарова по прозвищу Безухов. Прослыл он человеком жестоким, грабителем и убийцей. Говорили, что Безухов убивал каждого, кто прикасался к его голове, будь то женщина, лекарь или даже дитя. Он вступил на шаткий путь преступлений еще в молодые годы. Обычно раз-два в году Безухов, человек необыкновенной силы, захватывал на дороге путника, волок его в лесную избушку и там убивал. Лишь много лет спустя стало известно, что перед убийством Костомаров заставлял пленника стричь свою густую и жесткую шевелюру. Тут под ней и появлялись большие коровьи уши, что и было страшной фамильной тайной Костомарова, которую он берег от окружающих пуще глаза. Как только невольный Фигаро узнавал тайну хозяина, тот его и мочил. Но однажды очередной невольник так разволновался, что отстриг ножницами Костомарову одно ухо. Злодей в гневе не только убил несчастного, но резанул с горя заодно и второе свое ухо. Отсюда и пошла его кличка. Не раз к нему приезжали полицейские, получавшие доносы со страшными подробностями, но Костомаров держался с ними высокомерно, приказывал дворне «сопхать оных с крыльца с дубьем и вон выбить их по шее». В конце концов Костомарова арестовала команда из Великих Мук, его посадили в холодную, но потом вышел именной указ, применивший к заключенному первую формулу русской свободы: «В вине его простить и из тюрьмы освободить, а жить ему в деревнях своих свободно без выезда»[49].

Держал Безухов притон в своем имении Обдерки и деревнях Бездешь и Свиномурово. Со своими крепостными разбойничал он на дороге (вспомним Дубровского), пока воинская команда инвалидов из Великих Сук не припрыгала на своих деревяшках и не разбила шайку Севки Безухова на этой безымянной дотоле речке. После чего инвалиды ликвидировали, как писали в указах, «мерзкое пристаносодержательство» в Обдерках, Бездеше и Свиномурове, само имение государыня пожаловала своему фавориту и переименовала Обдерки в Новую Зубовку.

Овраг, где течет Севка, называется Страшный или Бедовый. И неспроста! Дорога на его склоне песчаная, размытая (французы по такому поводу помещают знак «Chaussée decomposée»[50]), машину по песку водит из стороны в сторону, а уже к самому мосту дорога так сужается, что ветки деревьев буквально цепляются за крышу автомобиля, посему невольно снижаешь скорость — эдак недолго и в канаву загреметь. Хлипкий мост через Севку на дне Бедового — самое опасное место. В стародавние годы путники тут всегда взводили курки дорожных пистолетов, подсыпали сухой порох на полок, сабли из ножен привытаскивали. Все хорошо знали сие гнусное местечко. Много лет здесь разбойничала неуловимая шайка под водительством некоей вдовы Ефановны. Согласно легенде, она была в молодости прекрасною пастушкой, но с ранних лет за ней тянулась дурная слава местной ведьмы. Вообще, с ее происхождением до сих пор многое неясно. Ее мать, воровка Варвара Алексеева, была когда-то допрошена в Порховской канцелярии и о своей дочери показала: «Дочь моя Олена прижита мною блудно на дороге, по сходе из какого-то села, в лесу, а с каким человеком, того не ведаю. И рождена оная дочь на дороге ж, на гумне, в соломе, а в каком селе, того не упомню…» Брошенная матерью в Мясово девочка, получившая, как писали тогда, «питание от сострадающих ее невинности лиц», потом стала пастушкой общественного стада.

Стадо это прославилось вскоре своими овцами двух видов: черными без единого белого пятнышка и белыми без единого черного пятна. Пасла Ефановна их у опушки, на дальнем лугу, перегороженном жердями: с одной стороны у нее щипали травку белые овцы, а с другой — черные. Как-то еще в дореволюционные времена подошли к изгороди господа-студенты из дачников, чтобы с молодой пастушкой шуткой перекинуться, так сказать, пофлиртовать с красивой селянкой — читатель помнит, что в те годы молодежь увлекалась «хождением в народ», на чем погорело немало интеллигентов. И здесь тоже не обошлось без конфуза. Студенты приблизились к полянке и увидали, как девица брала белую овцу и легко перебрасывала ее через изгородь. Овца тут же, только коснувшись земли, становилась черной, да кричала при этом тонким человеческим голосом: «Не надо, Олё-на, не надо!» Один студент кинул в сторону новоявленной овцы-трансформера очищенную от коры ореховую палочку, которую дотоле вертел в руках, и палочка эта, даже не долетев до земли, тотчас почернела. В ужасе, несмотря на всю свою базаровщину и нигилизм, студенты бросились прочь, а Алена и овцы дружно хохотали им вслед…

После этого в деревню приехал сам исправник Елевферий Васильевич Флорианский и лично препроводил Алену-овцефилку в Порхов на дознание. Оказывается, среди студентов оказался доносчик, который и стукнул, что Алена «через волшебство оборачивается козою и овцою». Дело дошло до столицы, и оттуда прислали указ, которым «требовано, чтоб девка Алена вышеозначенное волшебное искусство показала и чрез оное при присутствии определенных к тому судей господ Флорианского, Рафаэльского и Свенцицкого в овцу или козу (по ее желанию) оборотилась». На это испытание в Порхов Академия наук командировала академика Супова и приват-доцента Борщаговского, но эксперимент не состоялся — арестантка не захотела, как писал поэт Бродский, «лечь мутоном на алтарь отечественной науки» и на венике ушла через печную трубу, чтобы скрыться в лесах, позднее недаром названных «партизанским краем». Так, под влиянием негативных практик и отрицательного воздействия социальной среды из сельской пастушки и выросла знаменитая ведьма и разбойница Ефановна. Впрочем, думаю, что здесь, помимо вышеописанных обстоятельств, дали знать о себе гены разбойного отца-шатуна и матери-побродяжки…[51]

«Подставу» у моста через Севку Ефановна и ее сподвижники[52] делали знатную: спускается мимошедший экипаж в овраг, кучер вожжи натягивает и видит, что у моста лежит раненая, вся в крови, старушка с клюкой, а возле заливается слезами малолетняя внучка в красной шапочке, тут же отчаянно и жалобно подвывает собака Жучка. Сердобольный путник останавливает экипаж, пистолет откладывает, исполненный человеколюбия склоняется над старухой и тянет руку утешения к ребенку… И тут старушка эта хилая (как здесь говорят — «полфунта с пёрьем») сбрасывает повязку, пропитанную свекольным соком, вскакивает как ни в чем не бывало, из клюки вырывает запрятанный в ней острый длинный стилет и мочит доверчивого простофилю-путника! А внучка — не девочка в шапочке вовсе, а страшный, уродливый карлик-садист по имени Жузла — петлей из рояльной струны сдергивает с облучка и в мгновение ока сноровисто душит лакея. Кучер же валяется на земле, хрипит — ему в одно мгновение перегрызла горло кинувшаяся на него «Жучка» — огромная, отвратильная африканская гиена, неведомо как попавшая в псковские края и прирученная Ефановной. Дело сделано!

Потом, правда, жандармы место это поганое очистили, мерзостную «Жучку» пристрелили, а Ефановну сослали в Нерчинск на поселение. За ней все время тщательно следили, чтобы — не дай Бог — она не оборотилась в козу или овцу и не скрылась среди пасущихся у дороге овнов и козлищ. Чтобы злодейка не улетела, ее на ночь сажали в палату без печки. В Нерчинске, как догадывается читатель, Ефановна, конечно, ушла в степи под видом, говорят, то ли сайгака, то ли изюбра. Возможно, ее позже и убил Дерсу Узала. Сообщник ее Жузла тоже избежал эшафота, причем, признаем, весьма оригинальным способом. Привезли его в Порхов, посадили в небольшую железную клетку, а он возьми да попроси воды. Подали ему через решетку малый ковшик с водой. Злодей тотчас же ковшик на пол поставил, сложил ладошки лодочкой, нырнул в воду и был таков — выплыл у дальнего берега Шелони…[53]

Но в годы перестройки, когда советская власть стала заметно слабеть и дряхлеть, шалости на дороге возобновились — видно, не иначе разбойные инстинкты местных жителей в годину смуты вновь пробудились. Пару раз грабанули тут путников, и тоже весьма хитрым способом: съезжает потихоньку к мосту (дорога, как всегда, здесь бывает, согласно местному наречию, «горазд плоха») «жигуленок» с дачниками, и путешественники видят, что у самого моста, на сырой земле лежит будто дивная райская бабочка, раскрытый японский зонтик — вещь тогда редкая и желанная. Наверное, случайно из проехавшей накануне машины выпал сей восточный сувенир. Простодушный дачник желает его подобрать для вручения любезной супруге, сидящей рядом. Он останавливает машину, выходит, наклоняется к зонтику, а зонтик этот вдруг мгновенно складывается, а за ним — жуткая морда уркана с огромным буздыганом, который и обрушивается на прикрытый лишь панамкой череп путника!

Вокруг расстилается бывший партизанский край — болота, непроходимые, дремучие, глухие леса. И названия деревень тут под стать: Глуховка, Большие и Малые Гнилки, две Черные Грязи, Загрязье, Грязивец, Грязищи, Мхи, Красное (есть и Черное, Горькое) Болото, Лютые Болоты, Заболотье, Ямищи и, наконец, Засосье. Здесь раскинулись места давних боев партизан с карателями. Но бои эти не были беспрерывными, и не часто герои (по словам автора статьи в местной газете) «бросались вперед, на бегу поливая свинцом удиравших фашистских наглецов». Если посмотреть опубликованный в «Псковских хрониках»[54] «Внутренний распорядок дня партизанского отряда» военных времен, то окажется, что после Обеда (17.00–18.00) партизаны только и делали, что отдыхали:

«Свободное время — 18.00–19.00.

Культурно-массовая работа — 19.00–20.30 (это что — разучивание партизанских песен и стихов? — Я.С.)[55].

Вечерняя поверка — 20.35–20.50.

Вечерняя прогулка — 20.50–21.30 (этот пункт особенно умиляет — так и видишь эту партизанскую прогулку по окрестным буреломам и клюквенникам, ведь не по околицам же оккупированных захватчиками деревень гулять с гармошкой и боевыми подругами?[56] — Я.С.).

Подготовка ко сну и Отбой — с 22.00».

Да и утром распорядок неплох:

«Подъем — 7.00–7.10 (эх, не рано встает партизана! — Я.С.).

Физзарядка — 7.15–7.45 (полчаса, как у нашего атлета-президента. — Я.С.).

Утренний туалет — 7.45–8.00 (сами знаем, не очень-то рассидишься в кустах, накомарники придуманы, увы, только для головы. — Я.С.).

Утренняя поверка — 8.00–8.15.

Политинформация — 8.20–9.10.

Завтрак — 9.15–10.15 (завтракают целый час, кого такого ядят-то[57]? понятно также, почему политинформация раньше завтрака — иначе партизаны будут неприлично храпеть под цитаты из „Краткого курса“, а так — только урчат животами, как бы одобряя бессмертные строки. — Я.С.)».

Наконец-то в распорядке обозначено то, ради чего они залезли в леса и кормились за счет местного населения (у которого, как известно, партизаны отбирали скот и продукты, а взамен давали расписку, которую надлежало для получения компенсации предъявить властям по окончании войны, так сказать, после дождичка в четверг):

«Дневные занятия и работа — с 10.20 до 16.20».

Впрочем, отметим, что, судя по распорядку, партизаны тоже немного перетруждались на подрывах поездов и прочих террористических акциях — всего-то шесть часов и это в стране, где с началом войны отменили обычную рабочую неделю и исчезло понятие сверхурочных, выходных, отпускных и т. д. И кто же устраивал ночные диверсии, если с 22.00 до 07.00 партизаны, согласно распорядку, крепко спали? Военную страду завершает, естественно:

«Чистка оружия — 16.25–17.00», а далее, как сказано выше, обед, свободное время и т. д.

Словом, как пелось в партизанском гимне:

От расписания жизни лагеря брежневской эпохи «Зарницы» распорядок партизанского отряда отличает только отсутствие чая с козинаками в 16.20, а также песен у костра с запечеными земляными яблоками («пионеров идеал»)[58]. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов то, что немцы вряд ли давали возможность пунктуально соблюдать весь этот распорядок (за годы войны в районе убито и расстреляно не менее 800 партизан). Правда, некоторые скептики утверждают, что распорядок составлен специально для того, чтобы ввести в заблуждение оккупантов относительно истинных лесных занятий партизан, подчиненных одной цели, выраженной в хитром силлогизме упомянутого гимна:

Ничем не примечательное селение в 13 км от Сорокино, куда сворачиваю с дороги в сторону Заречья и Каруз. Это селение — конечный пункт рейсового автобуса из Новоржева, совсем рядом граница Дедовичевского района, поэтому пограничный отрезок дороги ужасен — весь в колдобинах и гребенке.

Конечно, ни рекламы, ни суши, ни снежных дворцов, ни танцев в день поминовения предков в нашем Адорье нет. Зато здесь много лет назад стоял едва ли единственный от самого Порхова (87 км) столб с фонарем, благословенный свет которого во время осенней поездки в деревню позволял мне из припасенной заранее канистры дозаправить бак «Москвича» — все другие попутные деревни и такого фонаря не имели, а в темноте, известное дело, заливать бензин в бак себе дороже. Этот столб стал для нас истинным Ирминсулем — столпом мироздания древних саксов. Еще за несколько десятков километров до Адорья в машине начинался диспут — стоит ли столп сей, или новый Карл Великий (старый, как известно, срубил Ирминсуль в 772 году) случайно зацепил его своим трактором и тем самым разрушил правильный миропорядок и в месте предполагаемой дозаправки нашего старика ждет нас хтонический мрак и ужас?

Адорье знаменито особой породой прославленных беговых кур — «Сосо Adorius bellus», внесенных в Красную книгу по разделу пернатых. Эти куры славились своим перфекционизмом и необыкновенным темпераментом. Стоит въехать в деревню, как откуда ни возьмись перед самым капотом автомобиля появляется очередной отважный коко, который начинает нарезать во все лопатки прямо перед машиной, демонстрируя быстроту, упрямство и отточенную технику бега. Уклониться от состязания не удается ни одному из водителей, что тоже служит к славе беговых коко. Эти бега, сопровождаемые отчаянным кудахтаньем и азартными криками болельщиков[59] по обочинам, напоминают знаменитые пробеги быков перед корридой по улицам городов Страны Басков. Характеристики породы коко адорский изумительные: телосложение у них компактное, оперенье плотное, белого цвета, гребень листовой, небольшой, нрав веселый и дружелюбный, ума нет совсем, яйца с прочной скорлупой, мясо нежное и ароматное. Попытки некоторых австралийских предпринимателей из числа ушлых российских эмигрантов устроить здесь ферму «Аделаида — Русский мини-страус» на базе генерации коко адорских (с целью строительства 10-тысячного бегового стадиона и организации тотализатора) встретили дружный отпор трезвых и пьяных скобарей Адорья, всегда любящих искусство ради искусства, как японцы свои снежные парфеноны, ангкорваты и тадж-махалы.

А еще в Адорье есть знаменитая «Лесопилка чертей», стоящая у околицы на отшибе. Она уже давно не работает. Только кучи потемневших, гнилых опилок говорят о ее некогда бурной социалистической деятельности. Уже давно уворованы, сданы во вторсырье и увезены в Эстонию (ставшую, как известно, в начале 1990-х годов лидером в мире по экспорту цветных металлов) электропровода, подводящие ток к лесопилке, заросла дорога к старому сараю, который, собственно, и называется лесопилкой. Но местные жители говорят, что иногда поздней осенью на одну ночь лесопилка оживает сама по себе и в полной тьме всю ночь слышен свист ремня, визг пилы, стук молотков, гулкий грохот неких изделий (судя по звуку — больших ящиков), бросаемых в кузов неведомо как туда проехавшей машины. Никто из местных не рисковал подойти к лесопилке и узнать, кто же так упорно трудится на ней. Даже самых отчаянных смущало то, что пила (судя по звуку) работала на полную мощность при отсутствии электропроводов на столбах, что сама трудовая деятельность неведомой бригады проходила в полной тьме, но мгновенно прекращалась с первым криком деревенского петуха[60]. Утром возле лесопилки не нашлось ни горстки свежих опилок, не виднелось следов и от подъезжавшей машины, сам же диск пилы оставался по-прежнему ржавым и опутанным паутиной. Кроме того, очевидцы упоминали проявление хрестоматийных атрибутов нечистого места: уханье совы, густой туман над близлежащей низиной, мертвенный свет луны, которая иногда выглядывала из-за туч, стоны мальчика, утонувшего лет сто назад в соседнем болоте, сырость и пронизывающий холод подземелья. Склонные к мистике дачники (которые узнавали об всем от местных только весной) утверждали, что на лесопилке по ночам нечистая сила изготавливает из какого-то особого чертова дерева аэродинамические гробы для полетов в стратосфере, а также гробы для упырей, которые не берет осиновый кол… Но спорить с ними никто не хочет… В общем, место все равно неприятное. Где-то тут есть еще и старый колодец, в который кинулись один за другим и свели счеты с жизнью (или как здесь говорят — закупались) трое братьев Григорьевых, впавших разом, после нескольких месяцев совместного беспробудного пьянства в белую горячку. Перед смертью несчастные нарезали по всей деревне в темпе, достойном коко, спасаясь таким образом от преследовавших их зеленых чертей, скакавших за ними большими прыжками. Теперь на страстной неделе пить воду из этого опоганенного самоубийцами колодца приходит разная нечисть. Но где расположен колодец, я даже не узнавал. Ну его к черту!

И вот мы наконец достигли развилки трех дорог — на Новоржев, на Подвигалово и на Заречье. Указателей на перекрестке нет никаких. Для неопытного путешественника порой возникают (как у богатыря на известной картине Васнецова) острые проблемы с выбором пути.

История названия деревни Карузы скрыта во мгле веков. Сразу же нужно сказать, что о происхождении названия деревни Карузы мало что известно. Бытует мнение, что Карузы — родина знаменитого тенора Энрике Карузо, который играл здесь на пастушьей свирели и был услышан проезжавшим мимо меценатом графом Гейденом, основавшим в псковской глубинке первый телеграф[61]. Он-то якобы и увез босоногого мальчика на благословенную родину прошутто и кьянти, дав ему имя друга Мадзини, борца за свободу Италии Энрике Батискафо, а фамилию — по названию отчего дома, что во всем мире, как известно, весьма принято и распространено. Некоторые горячие головы идут дальше: они утверждают, что будущий гений итальянской сцены не просто играл на свирели, а часто пел на гулянках в соседней деревне Клескалово, которую местные жители называют Ляскалово (а меня — Явгений Максимович, а местную районку — кладезь информации про удои, привесы и заготовку грубых, но сочных кормов — «Зямля Новоржевская»). Это редкое созвучие: Карузы — Ляскалово, по слухам, так сильно поразило упомянутого выше меломана, что он, не зная, куда еще потратить свои доходы с новоржевских имений, побился об заклад с соседом — местным помещиком Львовым[62], что не пройдет и десяти лет, как мальчик из Каруз будет петь на знаменитой сцене «Ла Скала», что и решило судьбу ребенка. Однако никаких следов эта итальянская история в судьбе деревни Карузы не оставила. Между тем она, пожалуй, одна из старейших из местных поселений. Сведения о деревне как о владении Федора Левонтьева, а потом Игнатия Назимова и его матери Марьи Никифоровны сохранились в переписной книге 1678 года[63].

Перекресток трех дорог в Карузах из-за своей сложной бестолковости издавно славился авариями. То тракторист в поворот не впишется и шаланду с бабами сронит в банный пруд у дороги, то два водителя на легковушках, выскочив из-за слепого поворота, ни с того ни с сего наскочат друг на друга, то и сам, трезвый, порой на утраченное кем-то бревно наедешь. Но больше всего здесь случалось аварий, происходивших, как писали в протоколах товарищеских судов, «на почве пьянства». Поэтому перекресток называется Пьяным. В районке описан случай типичного здесь столкновения: «13 августа с.г. гражданин Е. В. Александров на личном мотоцикле „ИЖ-Планета-5“ (№ 0056 ПСА), находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, сбил пешехода гр. В. П. Четверикова, приходящегося ему сватом (отцом зятя), который тоже находился в состоянии сильного алкогольного опьянения и шел, не замечая опасности, навстречу движущемуся мотоциклу по проезжей части, таща в руках молочный бидон, в котором обнаружена жидкость, по цвету и запаху напоминающая брагу домашней выработки, в количестве 15 литров. В результате наезда В. П. Четвериков получил множественные ранения лобной части головы, перелом верхней части лодыжки левой ноги, а также открытый перелом правого бедра в нижней трети со смещением. В ходе проверки было установлено, что наезд был произведен не вследствие давней неприязни сватов на личной почве (Четвериков известен как отставник, сталинист, сутяга и нахал по кличке Дундук Неотвратимый, с которым никто не хотел иметь дело. — Я.М.), а вследствие несчастного стечения обстоятельств. Проверка установила, что Е. В. Александров[64] вечером на работе уже находился в сильном алкогольном опьянении и когда собирался уезжать на своем мотоцикле и заводил его, то два раза падал вместе с мотоциклом. Ему помогли выехать с территории предприятия через ворота, так как он был уже не в состоянии в них проехать самостоятельно. Итог поездки вы знаете. А если бы кто-нибудь из рабочих не ограничился тем, что говорил ему, останься, выспись, а забрал бы от него мотоцикл, то таких последствий бы не произошло. Вот оно наше равнодушие и безразличие ко всему и ко всем…»

Теперь Карузы стоят полупустые. На самом перекрестке виднеется заброшенный дом, в котором еще недавно жила старая учителка младших классов. Все местные жители, которые еще не спились, не сидят, не замерзли, не закупались, не удавились, не сошли с ума, не съехали в другие города и веси, ее хорошо помнят, как, наверное, помнит каждый, даже самый забубенный человек, свою первую учительницу, первый класс, теплое сентябрьское утро, хрустящие новые учебники, обернутые в пергаментную бумагу, и кедровый запах круглого, расписного псевдохохломой пенальца с остро наточенными карандашами и еще не обкусанными ручками-вставочками. Известно, что все мы отчасти пишем почерком первой учительницы, которая ставила нам руку, учила писать. У учителки был муж — я еще его застал в живых — лесник, тихий, мирный, робкий человек, что для лесника казалось довольно странным, но для лесовика — обычным делом. Заросший и диковатый, он говорил невнятно, темно, будто ворковал. Поэтому обычно беспощадная к людям народная молва оказалась к нему более-менее благосклонна и дала ему вполне терпимое прозвище: Вася-Голубь[65].

Несколько лет назад его разбила «кондрашка», или «кондратий». Между прочим, термин бытует с 1708 года, когда казак Кондратий Булавин собственноручно убил (разбил) полковника князя Ю. Долгорукого. Вася-Голубь лежал недвижим, молчал, почти ничего не ел, а только курил и курил сутки напролет крепкую доморощенную махорку из козьих ножек, которые ему сворачивала из газеты и скрепляла слюной жена. Раз проезжая мимо этого дома, я видел, как учителка медленно и осторожно переносила через дорогу в низенькую баньку у затянутого ряской пруда Васю-Голубя, превратившегося в живой скелет. А потом Вася умер, а недавно скончалась и сама учителка. Все многочисленные сараи, хлева и сараюшки, построенные когда-то Васей из светлых, аккуратных бревнышек, теперь уже посерели и почернели. Постройки эти, хаотично сгрудившиеся возле дома, как пенсионеры, стоящие у сберкассы, скособочились каждый по-своему, заросли здешней травой забвения — бурьяном и лебедой. В начале августа строения эти вдруг разом охватывают цветущие пирамидки иван-чая, и на закате дня кажется, что сараи горят. Наверное, скоро так и произойдет — с каждым годом следов грабежа и разрушения видно все больше: выломаны двери, сорваны крыши и все, над чем годами трудился Вася, скоро погибнет — спалит чья-нибудь злая рука, а, может быть, весной с некошеных полей, не торопясь, как змея, подползет к дому, шипя и смрадно воняя, весенний пал[66]. Наверное, так было здесь со времен Марьи Назимовой, а может быть, и раньше: люди что-то строили, пахали, а потом гибли, умирали, и все зарастало бурьяном, сгорало и исчезало…

Вернемся к Васе-Голубю. У него жил охотничий пес по кличке Налет — грубое, неласковое, нечесаное, все в репьях животное. Налет частенько леживал прямо у дома учителки, на перекрестке, в пыли. Он чувствовал себя хозяином этого места и не удостаивал приближавшуюся машину даже взглядом, так что пса каждый раз приходилось аккуратно объезжать. После того как Вася, промышлявший охотой и рыбалкой, заболел, у Налета, видно, наступили тяжелые времена. К нему был применен открытый мной применительно к этой местности Второй закон (самообеспечения): «Они кормят только тех, кого ядят». Иначе говоря, Налет, как животное яиц, молока, шерсти, шкурки, мускуса, панд, мяса, жира, сала и вообще дохода не приносящее, полностью перешел на самообеспечение.

До начала 1990-х годов Карузы были последней деревней, до которой можно было доехать в направлении нашего Большого Кивалова. На несколько километров, разделяющих эти деревни, тянулось бездорожье. Как-то однажды в Германии профессор русского языка спросил меня, как же объяснить немецким студентам русское слово «бездорожье». Если это не дорога, то почему по ней ездят?[68] Если же это дорога, то почему она называется «бездорожье»? От Каруз до Кивалова тянулось именно бездорожье, по которому проехать было невозможно, но люди все-таки ездили. Конечно, о том, чтобы преодолеть бездорожье на легковой машине, даже и мечтать не приходилось. Тут уж дай Бог пройти пешком в резиновых сапогах, да еще задирая до ушей полы пальто или плаща, — словом, великие, национальные, нелечебные русские грязи. Говорят, кубометр нашего псковского грязеобразующего суглинка в качестве эталона лежит в Париже, в Палате мер и весов. Весной и осенью («Осенние Федоры подол подтыкают») грязи напрочь разрывали коммуникацию деревни с окружающим миром. Теперь на авторалли «Золотая бочка — По просторам России» такой кусок маршрута называется «спецучастком».

Грязи создавали непреодолимый барьер на пути не только немцев и партизан, а позже, в мирное время, и для дачников, стремившихся в Кивалово. Им предстояло смириться с тем, что машину нужно оставлять у дома карузской учителки, платить Васе-Голубю рубли (хотя охраны он не гарантировал) и на своем горбу, в несколько рейсов, волочить по грязям вещи, продукты, собак и котов (а что противнее всего — так это нести в ящиках ломкую помидорную и огуречную рассаду) до самого Кивалова. Существовал и другой вариант трека через грязи: ехать за семь километров в Заречье и ломать шапку перед местным трактористом. Он же, расхристанный и пьяный, медленно выходил на крыльцо своего дома и окидывал тебя взглядом Емельки Пугачева, который вершил суд над несчастным комендантом Белогорской крепости и его супругой Василисой Егоровной. Но все же после непродолжительного торга, за известное количество спиртного, он соглашался помочь. Залихватски крякнув, он садился в свой сутками работавший на холостом ходу гусеничный трактор и приезжал к берегу великих грязей спецучастка, таща за собой огромный железный лист или сани-волокуши. На них-то и водружалось авто, и таким транспортным порядком, напоминавшим движение очередной Антарктической экспедиции со станции «Мирный» на станцию «Восток», обоз медленно преодолевал грязи. В Кивалове машину сгружали на сухое место и оставляли там в полном заточении до скончания отпуска. Тогда уже по новому челобитью Пугачев и его спасительный трактор с саням вновь появлялся вдали. Дымя и ныряя, как морской буксир, между бугров и промоин, он медленно приближался к деревне. Все население Кивалова, как трезвое, так и пьяное, с тревогой и надежной смотрело на отважного естествоиспытателя. Из уст в уста передавалась история времен «Малинкова, который налог отменил», о том, как такой же трактор с санями нырнул в промоину, да так никогда больше и не появился на бугорке.

Одни говорили, что он утонул во внезапно открывшейся «плоруби» в бездонном болоте и спустя тысячу лет его, вместе с трактористом Пугачевым, прекрасно сохранившимся благодаря проспиртованности и отсутствию в болотной толще кислорода, извлекут из торфоразработок (как это теперь часто происходит в Скандинавии и Англии с древними утоплыми покойниками или жертвами жестоких обрядов кельтов дохристианских времен). Тогда его трактор поместят в коллекцию античной техники, а самого Пугачева выставят в Музее зоологии или даже в самом Эрмитаже рядом с мамонтенком Димой, и на него будут любоваться экскурсанты со всего мира. Другие же убеждены, что Пугачев случайно попал в точку пресловутой бифуркации и теперь, бросив заглохший наконец-то трактор, унылый и трезвый бродит где-то в параллельном мире. Там он питается летучими мышами и какими-то неведомыми светящимися в темноте и разговаривающими с ним по-русски ягодами. Возможно также, что он провалился сквозь землю, например в Колумбию — там наши автоматы, трактора и вертолеты, как известно, не редкость, и теперь он — один из командиров партизанского отряда Фронта освобождения имени Фарабундо. Загорелый многоженец, наркоман и анархист, он дорого стоит — за его забубенную голову ФБР обещает миллион песо.

Когда же трактор все-таки добирался до Кивалова, он брал на борт пополневший и загоревший за лето автомобильчик вместе с его хозяевами, собаками, кошками, медом, вареньем и соленьем и победно утаскивал к проезжей дороге. Однако вскоре после нашего поселения в Кивалово по бывшим грязям от Каруз протянули асфальтовую дорогу длиной в километр — ровно столько, сколько нужно небольшому самолету для разгона. Кроме этого широкого и ровного куска асфальта в окрестностях ничего подобного не встречается — обычные извилистые, пыльные, ухабистые дороги, скучные перекрестки без указателей. Каждый раз, повернув в Карузах на эту полосу от умирающего дома старой учителки, у дорожного столба с цифрой «0» я пристегиваю ремни безопасности и жму на всю катушку в надежде, что в конце этой асфальтовой ленты я тоже, как эпикуреец Пугачев, попаду в точку бифуркации. И тогда через тысячу лет мы с ним, счастливые и довольные, обретем бессмертие и будем лежать под стеклом в Эрмитаже в зале Древнейшей России, неуловимо похожие друг на друга, тихие и коричневые, как сушеные финики…