РИА «Новости»

2011.07.06

Массовая драка, в которой был застрелен житель Екатеринбурга, произошла на въезде в поселок Сосновое городского округа Верхняя Лебедянка. Все чаще в средствах массовой информации это событие фигурирует под названием «Кровавое побоище на Черной речке», по названию реки, на которой и расположен этот злосчастный поселок. По факту ЧП было возбуждено уголовное дело по статье «Убийство». По данным областной прокуратуры, в конфликте участвовали около 30 человек: с одной стороны местные жители, с другой — приезжие из Екатеринбурга. Обе стороны были вооружены. Событие, произошедшее почти неделю назад, привлекло внимание в том числе и многих деятелей, склонных разыгрывать «национальную» карту. При этом часть СМИ делает акцент на национальности участников событий, другая часть ее принципиально не указывает. Следствие упорно умалчивает тот факт, что в основе событий лежит неприкрытая наркоторговля. В поселке уже несколько дней дежурят усиленные наряды полиции. О событии было толком ничего не известно до вечера понедельника, пока жители Соснового не отправились жаловаться в штаб-квартиру фонда «Город без наркотиков» в Екатеринбурге…

Сергей Резенков шел по рынку в мрачном настроении. Он не был в Екатеринбурге четыре года, и теперь видел, как многое тут изменилось. Рынок преобразился, чувствовалась сильная хозяйская рука. Исчезли павильоны с облупленными стенами, исчезла сама конструкция крытых торговых рядов со стеклянной крышей, под которой хлопали крыльями вездесущие голуби. Теперь здесь выросло современное двухэтажное здание с продовольственным рынком на первом и промтоварными отделами на втором.

И сама территория преобразилась. За новым ажурным металлическим забором все было закатано хорошим асфальтом. Не осталось и следа от привычных ям и щербин, заполненных грязной тухлой водой, которые надо было осторожно преодолевать по брошенным доскам и поддонам. Теперь тут красовались однообразные металлические навесы с крупными номерами на стенках. По периметру территории были выстроены тоже однообразные одноэтажные павильоны из легких конструкций. И на каждом виднелись яркие вывески: «Обувь», «Костюмы. Брюки», «Мягкие игрушки», «Строительные материалы».

«Жизнь проходит мимо, — всплыла в голове Сергея услышанная когда-то фраза. — Все меняется, все другое, а я плетусь тут, как моряк-оборванец с выброшенного штормом на берег корабля». Солнце припекало спину и голову, его блики играли на стеклах и бирюзовых стенах ближайшего павильона. И опять в мозгу непроизвольно возникла ассоциация с морем.

Это была его наивная, еще давняя детская мечта. Мечта о море. Он был там один раз, в детстве. Сколько тогда ему было? Лет шесть, кажется? Да, как раз перед поступлением в первый класс родители повезли его на юг в Геленджик. Он так радовался, с таким нетерпением ждал дня отъезда, потом в ожидании, когда покажется море, с таким же нетерпением торчал у окна в купе поезда. А потом… потом, в первый же день обнаружилось, что у него воспаление легких. Он даже не успел искупаться в море, даже посмотреть на него близко.

И две недели прошли для него в больничной палате, а родители с виноватыми глазами, загорелые и пропахшие морской водой, дважды в день приходили к нему. Они успокаивали его, обещали, что обязательно приедут с ним сюда еще раз, будут часто приезжать. А он дул губы и плакал по вечерам в подушку, переполняемый детским эгоизмом. Ну почему они без него ходят купаться и загорать? Если он болеет, то и они не должны ходить на море. И с тех пор накрепко в нем засела мечта о море.

Потом он подрос. Неожиданно у родителей начались проблемы на работе, и с деньгами в семье стало плоховато, не до поездок на море. Потом эта дурацкая авария, в которой родители погибли, а он остался с одной бабушкой. Затем армия, краткосрочный отпуск на похороны бабушки.

А потом детская мечта вновь стала манить. Вот закончится служба, и первым делом надо поехать на море. Ощутить наконец его соленую прохладу, вдохнуть южного воздуха. Крепко засела эта мысль в голове, настолько крепко, что стала навязчивой идеей, как будто это был долг перед покойными родителями.

И он тогда мужественно подписал контракт на пять лет и остался служить. Оно стоило того. Только служба по контракту позволяла ему вернуться на гражданку с деньгами, которые позволят ему первым делом съездить на юг, к морю, а потом уже жить дальше. И он служил упорно, старательно, лез во все дыры, зарабатывая «боевые». Ох, как хотелось ему попасть в ситуацию, которая позволила бы проявить себя и, чем черт не шутит, заработать звание Героя России. Ведь за него полагалась немалая сумма.

В животе опять заурчало, и желудок сжался от голодного спазма. Сергей перестал глазеть по сторонам и решительно свернул в сторону крытого продовольственного рынка. Здесь можно было купить пожрать чего-нибудь калорийного и не очень дорого. Сколько ему еще тянуть на оставшиеся пять тысяч, он не знал. Пока ни работы, ни жилья. От мыслей о ряженке или кефире появилась тошнота. Нет, таких экспериментов он больше делать не будет, слишком большая нагрузка на желудок и кишечник, если постоянно и в таком количестве есть их с одним хлебом. Кстати, и ощущения сытости тоже это дает не особенно.

Курить хотелось страшно. Сергей вздохнул и остановился у входа в крытый рынок. Из фирменного пакета магазина «Пятерочка» он извлек спичечный коробок с половинкой притушенной сигареты «Прима». Чтобы хоть как-то экономить, Сергей выкуривал по половинке сигареты, а оставшуюся часть аккуратно тушил и прятал в спичечный коробок. Он понимал, что выглядит сейчас и без этого окурка как бомж. Хотя бомж он и есть, если разобраться.

От первых затяжек острое чувство голода притупилось, слюна во рту немного связалась горечью сигаретного дыма. Еще пара затяжек, и пальцами окурок уже не удержишь. Есть, правда, один способ добавить парочку лишних затяжек. Для этого кончик сигареты нужно зажать двумя спичками, чтобы не обжечь пальцы. Но стоять тут у всех на виду, зажимая спичками окурок, было стыдно.

Эти двое парней сразу бросились Резенкову в глаза. Типаж, к которому его глаз уже привык и автоматически вычленял его из любой толпы. Бегающие глаза, мимика, жестикуляция, даже то, как они переговаривались, явно таясь от чужих ушей, — все говорило за то, что эти пареньки замыслили поживиться чужим. Прошли мимо и скрылись в дверях рынка.

Сергей сплюнул и тоже пошел на рынок. Его волновал собственный желудок, а на все остальное было глубоко наплевать. Он двинулся в ту часть торговых рядов, где торговали мясом и колбасами. Пареньки снова попались ему на глаза. Сергей ожидал, что они по обычной схеме карманников начнут притираться к какой-нибудь тетке с висящей на руке сумкой. Но эти двое оказались не карманниками.

Все произошло быстро. Один из парней, тот, который был поменьше ростом и худощавее, вдруг перегнулся через прилавок, запустил туда руку и выхватил из передника продавщицы мясного отдела пачку денег. Женщина оказалась проворной и успела поймать вора за руку. И тут случилось то, чего Сергей не ожидал. Парень, недолго думая, размахнулся и врезал продавщице кулаком в лицо. Женщина громко, истошно вскрикнула и, зажав лицо руками, скрылась за прилавком.

Грабитель зигзагами, выбирая свободное пространство, юркнул в сторону выхода. Поднялся крик, суматоха. Двое или трое мужиков рванулись следом, но напарник грабителя умело подыгрывая толпе, споткнулся в самый «неудачный» момент и создал сутолоку на несколько секунд. Этого было бы достаточно, чтобы его дружок с деньгами скрылся.

Сергей, крайне озлобленный на вора за то, что тот ударил женщину, не смог удержаться. Вор как раз собрался пронестись мимо него и скрыться за дверью. Выброшенная горизонтально в сторону напряженная рука Сергея сработала как шлагбаум, ударивший парня в верхнюю часть груди. Вор хрипло ахнул от удара, взбрыкнул в воздухе ногами и грохнулся спиной и затылком на каменные плиты пола. Резенков резко присел и добавил нижней частью кисти прямо в солнечное сплетение. Парень еще раз ахнул и согнулся пополам на грязном полу. Вокруг с шумом стал собираться народ.

Сергей поднял глаза. Второй парень бочком пробирался в сторону выхода. Плевать! Каждый живет, как умеет, и это не его, Сергея, дело. Тот пусть убирается, а этот урод получил за то, что женщину ударил. До чего же это гнусно, подло, низко и грязно — бить женщину, да еще в лицо.

— Магомед… — зашептали вокруг, — Магомед пришел.

В толпе сразу стало тише. Было понятно — появился хозяин.

Сергей неторопливо поднялся на ноги и отряхнул колени стареньких вытертых джинсов. Перед ним стоял невысокий, с заметным брюшком кавказец в дорогой льняной паре и светлых летних ботинках из тонкой мягкой кожи. Черные, как маслины, глаза смотрели на лежавшего на земле вора без ненависти, скорее с терпеливой высокомерной снисходительностью.

— Как тараканы, — с чуть заметным акцентом сказал Магомед. — Выводишь их, выводишь, а они опять откуда-то лезут. Выкиньте его отсюда! Только напутствие дайте, чтобы дорогу сюда забыл.

Из-за спины Магомеда протиснулся крепкий парень, у которого рукава футболки чуть ли не лопались на перекачанных до безобразия бицепсах. Он подхватил лежавшего вора за шею и плечо и без усилия поставил на ноги. Люди расступились, когда грабителя повели к выходу.

— Подбери, — тихо приказал Магомед в пространство. — Продавщице отдай.

Второй парень, правда, не такой здоровый, тенью скользнул из-за спины Магомеда и присел, собирая рассыпавшиеся по полу купюры. Сумма, как показалось Сергею, была приличной. В основной массе купюры были тысячными и пятисотками. Мелькнуло и несколько пятитысячных.

— Посмотри, что там с ней, — велел Магомед своему помощнику, — может, «Скорую» вызвать?

Сергей решил, что ему тут делать больше нечего, и попытался протиснуться сквозь плотный строй покупателей, столпившихся вокруг. Очень он в последнее время не любил оказываться в центре внимания.

— Постой-ка, боец, — властно остановил Резенкова Магомед. — Не спеши.

Сергей послушно остановился, еще даже не поняв, что он выполнил команду. Тьфу, как впиталось за эти годы!

— Сноровка чувствуется, — с благосклонным видом покачал Магомед головой, одновременно осматривая Резенкова с ног до головы. — Молодец! Хвалю. Пойдем-ка со мной, поговорим. Чаю хорошего попьем.

Кавказец еще не закончил фразы, но уже повернулся и пошел вдоль торговых рядов. Было понятно, что этот Магомед привык, чтобы его приказы выполнялись беспрекословно. Даже те, что выглядят вот так, как мимолетно брошенная фраза. А если учесть, что среди массы покупателей, которая стала постепенно рассасываться, замаячила еще одна голова с короткой стрижкой, то понятно, что распоряжение Магомеда выполнить Сергею обязательно помогут. Хочешь ты идти или не хочешь.

Под строгим надзором бритоголового верзилы Резенков проследовал через торговые ряды вслед за Магомедом. Они поднялись на второй этаж и вошли через пластиковую белую дверь с табличкой «Администрация» в офисную часть. Магомед не пошел по общему коридору с рядами дверей, а сразу свернул вправо, в короткий коридорчик всего с двумя дверями.

И входная дверь и все внутри его личного офиса было оформлено со вкусом, в восточном стиле. Магомед с наигранным кряхтением аксакала опустил свое тело в глубокое кожаное кресло и кивнул Сергею на кресло напротив.

— Лена, — крикнул он в сторону двери, — приготовь нам чайку! И печенья какого-нибудь принеси.

Магомед еще раз оценивающе бросил взгляд на гостя и добавил:

— И бутербродов тоже!

Сергей уселся, сгорбившись, на дорогой диван и стыдливо положил рядом свой не очень свежий пакет. Чувствовал он себя в этом царстве чистоты и достатка неуютно.

— Чай у меня хороший, — заметил Магомед. — Настоящий, азербайджанский. Мне его земляки привозят. Это не то, что в магазинах продается, а то, что для себя собирается. Чисто два-три верхних листочка с куста. Сейчас попробуешь и поймешь, что такого ты в жизни не пил.

Вопросов не задавали, поэтому Сергей сидел и украдкой посматривал по сторонам. Надо будет — скажет этот кавказец, зачем позвал. И пара бутербродов не помешает. Дверь открылась, и в кабинет вошла крепенькая высокая блондинка лет тридцати. Когда она, нагнувшись, ставила на невысокий столик поднос, из глубокого выреза ее блузки чуть не вываливались две большие груди. Сергей про себя усмехнулся, знал, что кавказцы таких любят.

Секретарша или помощница, кем она там у него была, быстро налила в две чашки чай из заварочного чайника с восточным орнаментом на крутых боках и молча вышла.

— Пей, — широко повел рукой Магомед над столиком, — кушай. Как тебя зовут?

— Сергей.

— Угощайся, Сергей, кушай! Чай пей.

Сам он взял только чашку за тоненькую ручку и поднес к губам. Глубоко вдохнул аромат, а сделал маленький глоток. Сергей не стал ждать повторного приглашения. Положив в чашку три кусочка сахара, размешал, стараясь интеллигентно не стучать ложкой о стенки чашки. Три бутерброда с колбасой он проглотил, даже не заметив этого.

Вытерев пальцы о салфетку, Резенков кивком поблагодарил Магомеда за предложенные сигареты и с наслаждением закурил.

— Ну, скажи мне, Сергей, — со странной усмешкой спросил Магомед, пуская в потолок струю табачного дыма, — чего это ты на своих же бросился? Зачем того крадуна вырубил?

— Они мне не свои, — покачал Резенков головой.

— Да, ладно! — рассмеялся Магомед. — По ушам ты мне ездить будешь! Давно откинулся?

— Только что, — признался Сергей и нахмурился.

— Чего по рынку бродишь? Что за дела? Дом у тебя есть, откуда родом-то?

— Я здешний, коренной, — неохотно ответил Резенков. — С квартирой, правда, беда. Пока я сидел, дом мой пошел под снос. Программа у них тут ведется по сносу ветхого жилья. Я в администрацию района пришел, а мне там… в общем, нет у меня теперь квартиры. На очередь могут поставить, но это… лет на двадцать.

— По какой чалился? — снова спросил Магомед, демонстрируя хорошее знание уголовного жаргона.

Сергей с самого начала подозревал, что этот Магомед сидел. Может, и не один раз. А на рынке себя ведет как хозяин — потому что он или есть его хозяин, или крышует его.

— Сто четырнадцатая и сто одиннадцатая, — нехотя ответил Сергей.

— Интересно, — хмыкнул Магомед, — покалечил кого-то? Сто четырнадцатая — статья знакомая, встречал таких. Как это там у них называется — превышение пределов необходимой обороны? Люблю наше государство, оно такие статьи придумывает, что любого, если есть желание, в зону упечь можно. На тебя бугай наезжает, который в два раза тебя выше и в три раза здоровее, а ты должен одними кулаками отбиться от него. И не дай бог тебе его кирпичом стукнуть. Ты кирпичом бил?

— Руками, — теперь пришла очередь Сергея хмыкать. — Только их четверо было.

— Орел! — похвалил Магомед. — Уважаю таких решительных. А что за сто одиннадцатая? Что-то не припоминаю.

— Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Это уже на суде добавили. Родственнички постарались подмазать кого надо.

— А ты умысла, конечно, не имел.

— Если честно, то имел. Они уже разбегались, а меня злость взяла…

— Ну и?

— Ну и догнал двоих. Сначала одного, а потом другого.

— Нравишься ты мне, Серега, — прищурился Магомед. — Или как там тебя? «Погоняло» есть?

— Прозвище, — насупился Сергей. — Мне его не в зоне дали, а раньше. Еще в армии. Я сержантом был, зовут Сергеем, вот прозвище Серж и прилепилось. В зоне тоже так звали.

— Возьму я тебя, Серж, — вдруг сказал Магомед. — Ничего сказочного обещать не буду — от тебя все зависит. Считай, что поначалу это просто помощь одного хорошего человека другому хорошему человеку. Работы у тебя нет, а в ближайшее время и не предвидится. Денег, я думаю, тоже почти уже нет. И жить тебе негде. Сторожем ночным ко мне на рынок пойдешь? Положу тебе, как и всем, «пятерину» в месяц. Жить будешь в сторожке, а днем… покрутись тут, ребята подскажут. Короче, если не ленивый, то заработать можно еще столько же. Кому товар привезти, кому починить чего. Согласен?

— Без жилья, я боюсь, мне паспорта не получить…

— Вот проблема! Давай свою справку, через два дня получишь паспорт. А то, что без регистрации будешь пока жить, не беспокойся. Пока я жив — тебя ни одна собака не тронет. А со временем решим и насчет твоего будущего. Мне крепкие надежные ребята нужны, на кого опереться можно и любое дело поручить.

— Достаточно пока и сторожа, — нахмурился Резенков. Ходить в «быках» и ломать кости каждому, на кого укажет «хозяин», он не хотел. Сергей вообще не хотел связываться с криминалом и уголовниками, но на этом этапе выбора у него не было.

Учреждение УШ-235/15, как и большинство уральских колоний, имело хорошую деревообрабатывающую базу. В почете у администрации учреждения были соответственно и мастера — резчики по дереву. У руководства всегда есть потребность похвалиться, подарить кому-то из друзей или начальства что-то на память. А когда подарок ручной работы, да еще и выполненный качественно и со вкусом, то это ценилось в определенных кругах очень высоко. Почти у каждого старшего офицера в Управлении системы исполнения наказания по Свердловской области имелись резные нарды, шахматы, журнальные и кофейные столики. Да много чего красивого и вычурного выходило из-за забора колонии.

Но не только хорошие и талантливые мастера имели уважение начальства. Фома, например, или по-другому — осужденный Фомичев, — к поделкам никакого отношения не имел. Более того, Фомичев в разгар рабочего дня сидел в каптерке деревообрабатывающего цеха и пил чай. Его черная зэковская куртка, на вид совсем новенькая, аккуратно висела на плечиках у окна, а сам Фома в одной майке восседал за столом. И майка у него была не синяя, как у других «сидельцев», а белая. И на ногах у него в этот момент были удобные тапки. Рабочие ботинки, принятые к ношению в колониях всей страны, у него тоже имелись, но они сейчас находились в руках Ворчуна — хмурого седого осужденного, который надраивал их щеткой и фланелевой тряпочкой.

Фома любил уют и комфорт, любил он и порядок. Многие считали этого авторитетного пожилого вора консерватором, человеком старомодным во всем. И что касается воровских законов, и что касается элементарного быта. По этой причине Ворчун всегда носил с собой под курткой тапочки Фомы. Вдруг ему захочется где-то присесть, отдохнуть. Тут он и подбежит с тапочками. Правда, те, кто хорошо знал Фому, поговаривали, что за его внешней мягкостью, вялостью и вальяжностью скрывается изворотливый ум и жестокость.

— Налей-ка мне еще чашечку, — вялым голосом попросил, а не приказал Фома, ставя на стол опустевшую эмалированную кружку.

Ворчун мгновенно вскочил с низенькой табуреточки, на которой он приводил в порядок обувь своего босса, и кинулся к заварочному чайнику.

— Руки-то помой, — укоризненно покачал головой Фома. — Что ты такой неопрятный? С грязными руками и за посуду хватаешься.

Ворчун что-то пробормотал, тихо шлепая полными губами, и поспешил к раковине с краном. Фома со снисходительным видом ждал, глядя на рыхлую фигуру своей «шестерки». Умел Фома прощать маленькие слабости своим людям, даже любил это делать. Но боже упаси ослушаться его по-крупному, по важному поручению. Многие боялись его глаз, которые становились сразу колючими и не сулили ничего хорошего ослушнику.

Открылась дверь, и в маленьком помещении сразу стали слышны шум и гул производственного цеха. В каптерку вошел молодой суетливый парень без передних зубов и поспешно прикрыл за собой дверь.

— Можно, Фома? — чуть шепелявя, спросил он.

— Заходи, Крючок, заходи, — барственным голосом разрешил Фома и чуть приподнял одну бровь. От этого его лысый веснушчатый череп пошел мелкими складочками.

Крючок поспешно стал доставать из кармана пачку «Винстона» и распечатывать ее. Протянув раскрытую пачку Фоме, дождался, когда тот вытащит из нее сигаретку, потом щелкнул зажигалкой. Фома прикурил и с удовольствием выдохнул струю дыма. Поймав заискивающий взгляд Крючка, ногтем подтолкнул к нему пачку. Зэк тут же полез доставать из пачки сигарету и стал торопливо прикуривать. Лицо его было немного огорченным, потому что «Винстон» для него был слабоват. Он предпочитал «Приму» или «Астру», но денег в кармане Крючка не было и в ближайшем будущем не предвиделось.

Фома некоторое время с сожалением в глазах смотрел, как парень жадно затягивается сигаретой, потом пожурил его мягким голосом:

— Зря ты в карты играешь, Крючок, не везет тебе в картишки. Нету у тебя удачи в жизни.

— Фома, — удивленно прошепелявил парень, — так ты же сам велел с тобой играть.

— Так мне же скучно было. А ты бы не отказался. Ты все время проигрываешь, а садишься.

— Так… как же я могу отказаться? Ты же велел.

— Слабый ты, Крючок, — поскреб пальцами Фома костлявую ключицу, — нет в тебе стержня настоящего. Я для чего тебя при себе держу-то? Не для карт. В карты мне есть с кем поиграть, мне об жизни поговорить не с кем. А ты слушать любишь, впитываешь. Я вот на воле всегда себя окружал такими дружками, чтобы слушать любили. А знаешь почему? Не знаешь. Опыт жизненный хочу передать тем, кто около меня. Я ведь старый уже, Крючок, не ровен час помру.

— Ты че, Фома, какой же ты старый? — бросился возражать парень, покосившись на Ворчуна, который снова занялся ботинками. — Ты еще в силе, тебе и лет-то всего… шестьдесят только будет.

— Не в годах старость, Крючок, не в годах, — поучающим тоном возразил Фома и мечтательно поднял глаза к потолку. — Старость, она от насыщенности жизни, от опыта, который имеешь. Я вот на воле половину города держу, в большом авторитете я в Екатеринбурге. А почему? Потому что есть что передать вот таким молодым, как ты. Что для тебя главное в жизни, Крючок? Вот скажи мне как на духу!

— Для меня… чтоб по понятиям жить, ясное дело.

— Эх ты! По понятиям. Потеряли вы, молодые, понятия-то настоящие. Уважать старость и опыт разучились. Вам бы все своевольничать, вы все норовите свою масть поймать, спешите все.

Крючок несколько раз порывался ответить на заумные вопросы Фомы, но получалось у него только блеять. Никак он не мог привыкнуть к тому, что старый вор в разговоре вдруг переставал пользоваться феней, а говорил как обычные люди. Отвечать в таких же выражениях у Крючка не получалось, как он ни тужился. Не мог он выражать свои мысли без «блатной музыки». Крючок даже не подозревал, что Фома так развлекается, что он сидит сейчас с сигареткой и наслаждается умственными потугами своего собеседника.

Наконец Фоме надоело философствовать.

— Ну, что новенького принес, Крючок? Давай, рассказывай.

— Это… Шмак там… с этапом пришел. Говорит, что повидаться с тобой хочет. Вроде того… ты его знаешь.

— Шмак? — Фома без всякого выражения посмотрел на Крючка. — Повязали, значит, Шмака. А ведь говорил я ему, советовал. Все вы увлекаетесь, горячитесь, а жить надо спокойно. Приметил чего, спокойно планчик составил, подумал хорошенько, а потом без суеты все и сделал. А Шмак… Он и кулаками помахать любит, и гонор свой показать. Ладно, Крючок, вечером, как отбой будет, приведешь его ко мне.

Когда Фома говорил, что не любит суеты и шума, он не кривил душой. Но больше всего старый вор любил, чтобы было все по-его. И чтобы с ним не спорили. Поэтому и в отряде редко кто из маститых уголовников после отбоя засиживался за картами или пускался в иные развлечения. За последние годы, что Фома отбывал в этой колонии, побывали тут всего двое или трое воров, которым он был не указ. Теперь же в отряде царил полный порядок.

Когда Шмак вошел в бытовку, Фоме делали массаж. Что-то там у него сдвинулось, защемилось, и теперь Ворчун старательно разминал и растирал его костлявую желтую спину. Хотя вполне возможно, что старого хитрого вора ничего и не беспокоило в спине, а хотел показать он Шмаку, что полный здесь хозяин.

— Здорово, Фома! — расплылся Шмак в дружелюбной улыбке. — Привет тебе с воли. От пацанов, от Магомеда.

Фома смерил равнодушным взглядом плечистую фигуру уголовника и промолчал. Шмак недоуменно покосился на Ворчуна, на Крючка, и улыбка медленно сползла с его лица. Он хорошо знал Фому, знал, что угадать его настроение сложно. А сесть без разрешения или просто пройти дальше в помещение — запросто можно нарваться на неприятности. Хороший был человек Фома, но со странностями. Хороший, если не злить его.

— Ну, хватит, хватит, — сказал наконец старый вор и стал с кряхтением подниматься. — Иди, Ворчун, отдыхай. Если чего надо будет, так Крючок здесь. А ты иди, иди.

Шмак терпеливо ждал, пока Фома натянет свою зэковскую черную куртку и усядется на табурет посреди бытовки.

— Ну, здравствуй, Шмак, — наконец сказал старый вор, грустно глядя собеседнику в лицо. — Как же ты загремел-то сюда, голубчик? На чем погорел?

— Да фигня, Фома! — оживился Шмак. — По пьяни накосячил. Говорят, порвал кого-то малеха.

— Повезло тебе, — закивал Фома, — прямо ко мне и попал, в эту же зону. Бывает же такое!

— Ниче не бывает, — заверил Шмак, — это Магомед постарался. Он бабки кому надо сунул, вот меня сюда и направили. Все, говорит, Фоме веселее будет. Ты, говорит, как при нем тут был, так и там рядом побудешь.

— А что же Магомед тебя совсем не отмазал? — искренне удивился Фома. — Денег пожалел? Или ты ему дорожку перешел?

— Так ведь… — Шмак напоролся на подозрительный взгляд вора и осекся. — Он и так скостил мне статью, я ж по бакланке пошел. А так бы лет восемь тянуть. Этот, кого я… он сынок там чей-то оказался. Ну и… это Магомед меня вроде как наказал… чтобы я кулаками не махал…

— Ладно, ладно! — Фома кивнул на табурет. — Ты садись, чего торчком стоишь. Ну, рассказывай, как вы там без меня дела в порядке содержите.

Шмак вытер лоб кепкой, которую до этого мял в руках, и сел. Испарина на его лбу не осталась незамеченной Фомой. Рассказ Шмака был сбивчивый, торопливый. Он старательно несколько раз говорил, что Магомед строго велел ему быть при Фоме, во всем ему помогать, беречь и, вообще, быть правой рукой. Старый вор эти заверения пропускал мимо ушей и больше интересовался делами Магомеда да своей семьей.

Если верить Шмаку, то жена Фомы, сорокалетняя красивая женщина, бывшая танцовщица, ни в чем не нуждалась. Раз в год Магомед отправлял ее отдыхать на юг, не скупился. Дочь Фомы Анна, которая жила с мужем в Швеции, тоже была в порядке. Фома кивал с мягкой улыбкой, хотя знал, что у дочери есть проблемы. Муженек ее, еще тот делец, давно имел шведское гражданство, но только за последний год дважды побывал в полиции. И каждый раз за махинации его штрафовали на такие суммы, что жизнь его самого и его жены назвать безмятежной было никак нельзя. Да и сама Анна пристрастилась в последнее время к алкоголю.

Врал Шмак, врал самозабвенно, а почему? Щадил старика? Может, и так, но только Фома придерживался принципа: если человек врет в чем-то одном, то веры ему и в остальном быть не может.

— Ну, спасибо тебе, Шмак, успокоил ты старика, — грустно сказал Фома, склонил голову и изобразил пальцем смахивание навернувшейся старческой слезинки. — Иди, дружок, отдыхай. Нечего режим без толку нарушать. Мы с администрацией в ладу живем. Иди. А завтра тебя поставят на пилораму. Там ребятки хорошие работают, веселые. Скучать не будешь, и срок быстрее пройдет.

— Как? — Шмак от неожиданности выронил кепку. — Как работать? Я же… Ты че, Фома, к «мужикам» меня? Я же при тебе… это… Западло как-то!

— Иди, Шмак, иди. Я сказал, значит, так тому и быть.

Шмак угрюмо глянул на Крючка, не скалится ли, нет ли унижения тут какого. Крючок сидел в сторонке и равнодушно грыз заусенец на пальце. Перечить Фоме себе дороже. Шмак послушно встал и, сдержав вздох, вышел из бытовки. Среди двухъярусных шконок, где посапывали и похрапывали зэки, ему показалось, что шевельнулись две фигуры. Вроде одетые сидели в темноте, или показалось.

— Ну? — не поворачивая головы, спросил Фома Крючка. — Принес «маляву»?

— Все как обещано, — тут же вскочил со стула Крючок и, сдернув с головы кепку, полез под отворот. — Вот она.

Фома взял клочок бумажки, достал из нагрудного кармана очки и неторопливо водрузил их на нос. Крючку показалось, что Фома прочитал переданную с воли записку два, а то и три раза. Очень ему хотелось узнать, о чем это срочно хотели Фому известить, но спрашивать нельзя.

— Ну, вот так, Крючок, — наконец сказал Фома спокойным голосом и снял очки. — Как я и думал.

— Чего случилось? Не так что? — забеспокоился Крючок.

— Много чего не так, — задумчиво ответил Фома. — Ты мне вот что скажи, могу я на тебя положиться как на кореша?

— Фома! — Крючок чуть ли не пуговицы на груди рванул. — Да я за тебя… Ты меня… ты мне жизнь спас, да я тебе по гроб жизни обязан. Говори!

— Верю, верю, не горячись. Что обязан ты мне, это хорошо, что помнишь. Ладно, должок твой карточный я тебе прощаю, вроде подарил я его тебе. Но смотри, Крючок, подведешь… в натуре нагнешься! Дело такое. Магомед этот, про которого мне Шмак рассказывал, был моим помощником, ближайшим корешком. Но только ссучился он за эти годы, что я на воле не был. А может, и раньше, это еще разобраться придется. Только не остановился Магомед, сам на мое место мылится. А для этого ему меня убрать надо с дороги, чтобы я с зоны не вышел.

— Как? Пришить тебя хочет? — нахмурился Крючок. — Так как же это можно? Его же воры за тебя на части порвут! Это же беспредел!

— Правильно думаешь — беспредел. А пришить можно разными способами. Подсыпал порошочку в чай, вот сердце и остановилось. Старый я, Крючок, все так и подумают, что я от возраста своего ласты склеил. Никто и не разберется. А порошок тот в организме минут за тридцать растворится без следа. И Шмака мне Магомед для этого и прислал сюда. «Палач» это, Крючок, «палач».

— Так ты только скажи, Фома, мы его на ремни порежем! Он же до утра, падла, не доживет!

— Опять ты дергаешься, Крючок, — вздохнул старый вор. — Торопливые вы все, а так нельзя, нельзя, чтобы Магомед понял, что известили меня. Магомед не должен успеть сообразить, а я должен успеть вперед него. Значит, так, слушай и запоминай. Шмака держать от меня за версту. И днем и ночью. С ним мы потом разберемся. А для начала шепнуть надо на волю, чтобы человечка мне одного подогнали. Есть у меня верные люди там…

Всеволоду хотелось курить, но Катя в своей спальне курить строго запрещала. Приходилось терпеть. Интересно, думал Сева, почему мужикам после секса всегда хочется курить, а женщинам, наоборот, понежиться на мужской груди. Мысли блуждали в его голове, а рука машинально поглаживала обнаженное плечо девушки. Хорошо-то как, в который уже раз подумал Сева блаженно. Катя его любит, дела идут прекрасно, перспективы отличные. Что в газете, что… в другом.

Взгляд остановился на тюле, который слабо колыхался на окне от летнего ветерка. Вот скоро Катька закончит учебу, вернется в город, они поженятся. И тогда и в его квартире, как и здесь, у Кати, наконец тоже будет уют и покой. Женской руки там остро не хватало. Какой может быть уют в квартире у тридцатилетнего мужика, если он живет один, если работает главным редактором «Городской газеты», если он возглавляет местное общественное движение, которое поддерживают областные лидеры, если в перспективе его ждет депутатский мандат, а там, глядишь, и должность председателя Комитета по телерадиокоммуникациям и печати областной Думы. Это ничего, что он пока действует в рамках маленького городка Верхняя Лебедянка. Вот он — Екатеринбург — всего в десятке километров.

Всеволод Андреев был позером, чего не пытался скрыть даже от самого себя. Даже сейчас, когда он лежал в постели с девушкой, он непроизвольно старался выглядеть солидно. И нежности его были почерпнуты не из собственного небогатого опыта, а по большей части из крутых кинобоевиков. Там красавцы супермены вели себя в постели по-особенному.

Собственно, быть позером его заставляла работа. Что делать, ведь Андреев публичный человек. И редакторская его работа обязывала быть постоянно на людях, постоянно играть роль в меру оппозиционного демократа, человека, отстаивающего конституционные права граждан, непримиримого борца с чиновничьим засильем и бюрократизмом. А уж лидировать в местной общественной организации нужно заметно, публично, быть постоянно на виду, всегда успевать в нужное время вставить свое веское слово представителя общественности, самой активной ее части в городе. И название он выбрал самое что ни на есть демократичное — «Совет общественности». Он якобы тут выражает волю группы, а не свое личное мнение. Политика!

— Сева, — проворковала Катя. — Ты меня любишь?

— Конечно люблю, — мгновенно ответил Андреев и картинно поцеловал девушку в волосы. — Разве тебя можно не любить?

За этим нужно было как-то развить мысль, но нужные слова не сразу нашлись. Выручили часы, на которые Катя успела глянуть.

— Севка! Вставай быстро, сейчас папка с работы на обед придет!

— А то он не догадывается… — проворчал Андреев, проводив нежным взглядом обнаженную девушку, вспорхнувшую с его груди.

Фраза была тоже дежурной. Понятно, что отец двадцатидвухлетней девушки, которая уже пять лет встречается с мужчиной старше ее на восемь лет, все понимает. Но наглеть все равно не стоило, потому что характер у отца Кати — майора полиции — тяжеловат.

— Катя, — поспешно одеваясь и поглядывая, как девушка застилает постель, проговорил Всеволод, — а почему отец у тебя все время такой угрюмый?

— Да… — девушка махнула рукой, — нелады у него на работе. Всем он недоволен, все ему там не так. А тут еще и выпивать стал.

— Выпивать из-за неприятностей или неприятности из-за того, что выпивать стал?

Катя медленно выпрямилась над застеленной кроватью и посмотрела на жениха с укором.

— Сева, ну почему ты во все вставляешь какую-то механическую логику? Во всем тебе видится причинно-следственная связь.

— Увы, детка, — рассмеялся Всеволод, — она во всем как раз и существует. Закон природы!

— Я тебе не детка! — нахмурилась девушка. — И законы тут ни при чем. Каждый человек — это личность. Он индивидуален. А ты всех меряешь по какому-то шаблону.

— Ну-ну! Я же пошутил, Катя, — примирительно проговорил Всеволод и полез обниматься. — Конечно, каждый человек индивидуален. Я твоего отца безмерно уважаю, а вот он меня, кажется, недолюбливает.

— Недолюбливал — давно бы за порог выставил. У него это просто.

— А что, были прецеденты? — сразу же спросил Всеволод и шутливо нахмурился.

— Пошли обед разогревать, Отелло, — подтолкнула жениха в спину Катя. — Просто я его хорошо знаю, и знаю, как он решает проблемы. А насчет тебя… он снисходительно относится к современной молодежи и к современной жизни. А тут ее типичный продукт. Если тебя беспокоит отношение моего отца, то понравиться ему очень просто.

— И как? — усаживаясь за кухонный стол, поинтересовался Андреев.

— Пойди работать в полицию и работай честно.

— Ну, на фиг! А другие варианты?

— Шофером, на стройку… короче, живи простой обычной жизнью. Можно учителем в школу.

— Значит, журналист и политик — это не простая и не обычная жизнь? Я не могу жить простой жизнью главного редактора газеты, простой жизнью политика?

— Можешь, — заверила Катя. — Пока я тебя люблю — можешь. Это твоя страховка. Отец уважает мои чувства и верит, что полюбить уж совсем никчемного человека я не могу.

— Спасибо, Катя. — Всеволод согнулся в поклоне и стукнулся лбом о стол.

Замок входной двери громко щелкнул, в коридоре раздались тяжелые мужские шаги и знакомое покашливание майора Полякова. Катя закрыла кастрюлю, в которой разогревала щи, и поспешила навстречу отцу. Всеволод, оставшись один на кухне, вздохнул и стал смотреть в окно.

Катя что-то щебетала в коридоре, отец односложно басовито отвечал. Потом голоса затихли, и в кухне почувствовался тяжелый запах дешевого курева.

— Бездельничаете? — спросил Поляков, заполняя собой весь дверной проем.

Он без улыбки протянул свою широкую ладонь Всеволоду, чуть тряхнул ее и повернулся к ванной, на ходу заворачивая рукава форменной рубашки.

— У нас обеденный перерыв, — успел сказать в спину будущему тестю Всеволод.

Поляков долго и тщательно мыл руки, потом появился на кухне, источая вместе с запахом дешевых сигарет еще и запах земляничного мыла. Он тяжело уселся за стол напротив Андреева, машинально взял кусок хлеба, отломил и сунул в рот.

— Что-то вяло стали твои писаки свое мнение выражать, — сказал он, принимая из рук дочери тарелку.

— В смысле? — не понял Всеволод. — Что не так?

— Пасетесь вы на неразрешимых проблемах или на проблемах, которые требуют для решения больших денежных затрат. Популист ты, Сева, вот что я тебе скажу.

— Извините, Иван Захарович! Я считаю как раз наоборот. Писать о всякой мелочи, сор по крошкам собирать? Озвучивать как раз надо проблемы серьезные. Вы про свалку сейчас намекали? Согласен! Захоронить это безобразие, рекультивировать земли, обустроить современную свалку в другом месте — это требует колоссальных средств. Но власть для того и существует, чтобы эти проблемы решать, ставить вопросы выше, выбивать деньги из бюджета, отстаивать свой бюджет. А то, что у нас зимой трубы текли, так это проблема директора ЖКХ. Извините, частная проблема, а не социальная.

— Конечно, частная, — хмыкнул Поляков в ложку со щами. — Директор ЖКХ — племянник главы администрации. Кто же его трогать разрешит.

— А когда это вы слышали, чтобы я у кого-то разрешения спрашивал? — взъерошился Всеволод. — По-моему, на меня как раз давят все кому не лень то за непредвзятость мнения, то за то, что не оглядываюсь на чины и звания. Уж если кого-то обвинять в нашем городе, так это вас — полицию. Извините, присутствующие не в счет.

— Ну-ну, — поощрил Андреева Поляков. — Чего тебе в полиции не так?

— Все не так! — рубанул рукой Всеволод. — Все и с самого начала. Милиция была плоха, это признал сам президент. Поэтому и реформу провели, поэтому и создали на базе старой структуры новую — полицию. Ну, а что изменилось? Прошла внеочередная аттестация, выгнали двоих пьяниц и пятерых, у кого возраст пенсионный. Извините, не выгнали, а проводили на пенсию. И что же стало лучше, что исчезло из того, за что милицию хаяли? Поборы в ГИБДД как были, так и остались. Следователи как не хотели работать, так и не хотят. Вон, сосед у меня! Три раза к нему в гараж пацаны залезали. И что? Все повесили на одного неблагополучного, с которого и взять-то нечего. А трое из тех семей, кто смог деньжат собрать и принести, оказались свидетелями. Хотя весь район знает, кто и как лазил. А похищенное где? Мужика обули тысяч на двадцать. Кстати, в третий раз даже дела не возбудили и его не уведомили. А еще я могу про шубу рассказать…

— Вот и пиши про них, — проворчал Поляков, — добивайся справедливости. Чего же ты всю систему чернишь?

— А потому что система и виновата, Иван Захарович! Система попустительствует, система позволяет так работать. Точнее — не работать. А ведь это мелочи, все, о чем я сейчас говорил. Вы знаете, что родители воем воют вместе с учителями. Наркоту продают прямо во дворах! Где полиция? Половина города знает, что Коля Хохол наркотиками торгует, а полиция ничего сделать не может.

— Ты предлагаешь в каждом дворе полицейского поставить? А ты знаешь, что у нас штаты сократили на двадцать процентов?

— Извините, но есть же у вас и иные методы работы! Какие-то оперативные мероприятия.

— Вот! — наставительно поднял Поляков вверх указательный палец. — Об оперативных мероприятиях заговорили! А кто в советские времена, да и не только в советские вой поднимал, что органы превратили страну в государство «стукачей»? Ты на Запад посмотри, Сева. Там домохозяйка в окно выглянула, увидела, что машина припаркована неправильно, она первым делом в полицию позвонит и сообщит о нарушении. И это считается в порядке вещей. Это называется — законопослушные граждане, это помощь полиции. А у нас каждый свой гражданский долг засунул за печку, а с полиции требует. Мы что, всемогущие? Такие, как ты, хотят и демократическую рыбку съесть, и…

— Папа! — остановила Катя отца, зная, какая не совсем приличная концовка фразы последует дальше.

— Что — папа? — проворчал Поляков. — Папа! Это, знаешь, как с дворниками. Мы гадить будем, мы принципиально фантики мимо урн бросать будем, а попрекаем дворников, что за каждым с метлой не ходят целые сутки. Есть же разумные пределы всему!

Катя за спиной отца сделала жениху знак, постучав пальцем по виску. Сева нахмурился и промолчал. Это была вечная ситуация — все разговоры с будущим тестем постоянно превращались в пикировку и споры. Сева все время пытался относиться со снисхождением к будущему тестю: чего взять со старого пьющего участкового? Но все время срывался.

Иван Захарович тоже корил себя за несдержанность. Получалось, что он опускался до современной молодежи с ее подростковым инфантильным максимализмом. Связываться и спорить не стоило и по другим причинам. Если быть честным, то майор Поляков в глубине души был кое в чем с Севой Андреевым согласен. Согласен с тем, что есть недостатки. Не согласен он был принципиально с позицией молодого журналиста. А с другой стороны, надо отдавать себе отчет, что жизнь вокруг стремительно меняется и ничего с этим не поделаешь. Он — Иван Захарович Поляков — огрызок прошлого, продукт иного времени. А эти нынешние, что в полиции, что в политике, что в журналистике, эти о многом не задумываются. Им вынь да положи вон то и вон это. Не хотят они скидки делать, ждать не хотят. Их позиция: если должно быть так, то будь добр обеспечить, и никакие отговорки и веские причины их не интересуют. Жизнь поменяла темп, и это надо учитывать. Профессорами становятся в тридцать лет, губернаторами в сорок, писателей развелось — каждый второй.

Поляков хотел сказать что-нибудь добродушное, шутливое, чтобы погасить неприятный осадок спора, но никак не мог подобрать слов. Вообще-то ему радоваться надо, привечать Севку. Ну, выучится Катя в своем университете, а что дальше? Кто ей приличную работу приготовил, будущее достойное? Отец без пяти минут пенсионер, да как бы еще раньше времени из полиции не вышибли. Чего Катьку здесь, в Верхней Лебедянке, ждет? На почту пойдет работать или в школу? Можно еще в собес, а можно и на рынке торговать.

А с Севкой она не пропадет. Это «жук» еще тот! Вон в тридцать лет уже и главный редактор. Газетенка, правда, не весть какая, но зато придворная, городская. И отношения у него с властью свои, дружественные. Вроде как вес он в городе имеет, особенно со своим этим «Общественным советом». Да и в областной центр два раза в неделю шныряет. В Екатеринбурге у него, говорят, поддержка есть. Глядишь, в депутаты пойдет. А ведь у этого получится, этот сможет. И Катьку, паразит, любит. Она еще школу оканчивала, как они дружить начали, а все равно все еще серьезно у них. Ждет, как умному мужику и положено, пока она учиться закончит. Глядишь, он ей сам и работу найдет престижную.

По материалам «УралИнформЭкспресс»

«Свердловская область до сих пор остается самой неблагополучной с точки зрения засилия криминала. Большую тревогу вызвал сам факт события. Напомним, что речь идет о криминальной сходке 15 сентября 2004 года — митинге криминальных авторитетов в Екатеринбурге, — прошедшей в сквере между Оперным театром и гостиницей «Большой Урал».

Как отмечали СМИ, сходка имела огромный резонанс по всей России — еще никогда до этого криминальные авторитеты не собирались столь открыто — в центре города в середине рабочего дня — и не демонстрировали свою силу и пренебрежение к общественному порядку, а публичные политики (на митинге присутствовал ряд местных депутатов) не выставляли свои криминальные связи напоказ. Этим событиям 15 сентября 2004 года предшествовал ряд пожаров и погромов в кавказских кафе Екатеринбурга, которые устроили московские гастролеры с целью инициировать межнациональный конфликт.

В полдень 15 сентября 2004 года к гостинице «Большой Урал» начали съезжаться машины. Через некоторое время в сквере между гостиницей и Оперным театром собралось около полутора тысяч бойцов «Уралмашевской», «Центральной» и «Синей» криминальных группировок, а также ряд представителей местной политической элиты. В районе 12 часов 40 минут на трибуну вышел лидер бывшего ОПС «Уралмаш», депутат Екатеринбургской городской думы Александр Хабаров и начал речь, в которой призывал криминальные группировки объединиться против решения московских криминальных кругов по-новому разграничить полномочия между федеральным Центром и Уралом и укрепить «вертикаль власти». Хабаров призывал «не допустить в своем городе второго Беслана» (события происходили спустя две недели после Бесланского теракта), всем же посторонним, кто пытается зайти в Екатеринбург, лидер «Уралмаша» обещал дать адекватный отпор. До этого в Москве «раскороновали» известных воров в законе из «Синих» Трофу (Трофимов Андрей Анатольевич) и Каро (Корогли Езди Мамедов), который был в устойчивом контакте с уральскими криминальными структурами. В Екатеринбург на его место москвичи должны были посадить одного из кавказских «воров в законе» (Автандил Кобешавизде (Авто), Тимури Мирзоев (Тимур), Армен Казарян (Изо)), что не устраивало местных авторитетов. Аналитики предрекали начало в стране крупной криминальной войны, которая должна была развернуться после выхода на свободу авторитета Вячеслава Иванькова (Япончика).

После выступления Хабарова слово взял другой депутат Екатеринбургской думы, лидер «Центра» Александр Вараксин, который давал указания каждому из собравшихся довести до сведения той или иной группировки требование покинуть Средний Урал.

Сходка произвела большой резонанс не только в Екатеринбурге, но во всей России. Депутаты Государственной думы и Совета Федерации сделали несколько запросов в МВД и ФСБ РФ с целью выяснить, почему местные власти и милиция никак не отреагировали на «криминальную сходку» и не попытались ей противостоять.

Интересно отметить, что когда лидеры ОПС «Уралмаш» прошли во власть, они зарегистрировали Общественно-Политический Союз, надеясь использовать в политических целях расхожую аббревиатуру Организованного Преступного Сообщества. И еще. По мнению некоторых журналистов, Александр Хабаров являлся так называемым «теневым губернатором» Свердловской области. 27 января 2005 года он был повешен в камере предварительного заключения».

Из здания областного правительства Всеволод Андреев вышел, когда на часах был уже четвертый час. Сегодня ему пришлось долго ждать, а потом долго совещаться со своими областными покровителями по поводу тактики его общественной деятельности в районе в преддверии выборов в областную Думу. Дела делами, а у Кати завтра день рождения. Всеволод планировал накупить много чего по обширному списку, который он себе составил заранее. Шикарный кулон с камнем, который обошелся ему в двенадцать тысяч, куплен был еще месяц назад. Но это подарок, а накрыть стол Всеволод хотел не менее шикарно.

Андреев не любил праздновать семейные торжества в ресторанах и кафе. Была в нем такая консервативность, которая заложилась еще с раннего детства. Самый дорогой и самый любимый праздник — это дома, а не на утреннике в школе и не в кафе-мороженом, и обязательно узкий круг людей, с которыми комфортно. Так он относился к Новому году, дням рождения. И ничего, что Катя пригласила двух школьных подруг с мужьями. Когда один человек любит другого, то и его дом и друзья становятся ближе. Это потом, по прошествии нескольких лет, может появиться раздражение и антипатии, а сейчас…

«Прежде всего фрукты», — думал Всеволод, садясь в машину. Конечно, и в Верхней Лебедянке можно купить почти все, что угодно, но пока он выберется из города, пока доедет, рынок уже закроется. А брать фрукты и овощи в продовольственном магазине он не любил. Выбора там особого не было, и могло оказаться, что на прилавке будут только перезрелые или недозрелые фрукты и овощи. Или как с теми помидорами, которые он купил месяц назад, когда они собирались на пикник, — будто стеклянные! Даже в голову не могло прийти, какой химией их накачали, чтобы они долго лежали и выглядели как свежие. А ведь тоже, довел тогда до того, что закупал все вечером.

А еще Катя очень любила ананасы. У них в городе ананас найти не проблема. Проблема опять же в выборе. А именно спелый ананас можно было купить здесь, в Екатеринбурге, в супермаркете «Аэлита». Это знали все любители и ценители. Как выбрать хороший спелый ананас, Всеволод знал уже давно. Он начал баловать Катю любимым лакомством почти с первых дней их знакомства и научился выбирать их. Во-первых, надо обращать внимание на ботву. Ботва у ананаса должна быть густой и зеленой. Надо обязательно пощупать листочки, чтобы убедиться, что они немного подсохшие и с легкостью выдергиваются. А еще, как и при выборе арбуза, надо похлопать по ананасу рукой. У зрелого ананаса звук должен быть глухой, а перезрелый ответит «пустым» звуком.

Всеволод даже улыбнулся своим мыслям. Честно говоря, именно из-за Кати он и сам стал любить ананасы. Только в отличие от невесты он не был настоящим гурманом и частенько покупал консервированный фрукт. Понимал, что в банке вкус и запах усилены химически, но они ему все равно нравились.

Но в «Аэлиту» он еще успеет, потому что супермаркет работает до одиннадцати вечера. А сейчас первым делом на Северный рынок.

Как всегда, у рынка было трудно припарковаться, а платная стоянка, на которой почти всегда есть свободные места, была далековато от входа. Всеволод чертыхнулся и приткнул машину почти под знаком «остановка запрещена». Обойдется, в крайнем случае придется отстегнуть за нарушение наличными. Катя того стоит, да и время тоже.

Минут через тридцать обе руки оттягивали пакеты с яблоками, свежими парниковыми помидорами и огурцами, хорошим красным перцем. А еще надо было найти виноград «дамские пальчики», хорошие груши. Что-нибудь из экзотики, чисто для украшения стола, можно будет купить и в супермаркете. А вот свининки на хорошие стейки лучше взять именно на рынке.

Неприятность случилась, когда Всеволод уже направлялся к выходу. Один из пакетов не выдержал, и яблоки покатились по асфальту. Андреев выругался и поставил свои пакеты. Сердобольная женщина принялась помогать собирать яблоки, а большинство прохожих с ухмылками перешагивали и проходили мимо. Черт, даже попросить некого купить новый пакет!

Взгляд остановился на спине в чистом синем хозяйственном халате. Молодой мужчина, судя по всему, тут работает, раз тележку катит. Почему Всеволод остановил свой выбор именно на нем, он и сам не знал. Наверное, потому, что грузчик или разнорабочий рынка не мог иметь хорошую зарплату и за деньги не откажется помочь. А может, потому, что халат на нем был именно чистым. Опрятность обычно свидетельствует о порядочности.

— Эй, парень! — крикнул Всеволод вслед уходящему человеку. — Мужики, окликните этого… в халате! Да-да, тебя… Друг, помоги, а!

— Чего? — парень подошел с каменным лицом и уставился на порванный пакет под ногами и сложенные на нем яблоки.

— Помоги, — снова повторил Всеволод, — видишь, беда какая. Я отблагодарю! Будь другом, купи пакет покрепче и…

Слова застряли в горле. Только теперь Всеволод понял, что этот человек Резенков. Всеволод даже имя его вспомнил — Сергей. Они стояли и смотрели друг на друга, а прохожие толкали их плечами, обходя со всех сторон.

Они сидели в кафе, и Андреев смотрел, как Резенков ест. Аккуратно, но жадно. Даже жир кусочком хлеба вымокал. Да-а, видимо, жизнь у него не ахти какая. И джинсы поношенные, и кроссовки на ногах ношеные-переношеные, и футболка линялая. Всеволод непроизвольно морщился, вспоминая события почти пятилетней давности. Они тогда с Катей встречались уже почти месяц. Она оканчивала одиннадцатый класс и в то злополучное воскресенье ездила в университет на День открытых дверей. Всеволод отвозил ее на машине, а потом у него в Екатеринбурге начались накладки. До сих пор себе простить он не мог!

Катя позвонила и сказала, что освободилась, но только она с подружками хочет посидеть в кафе. Андреев тогда очень обрадовался этому, потому что был занят с серьезными дядями из правительства. А потом у него неожиданно нарисовалась встреча с заместителем министра. Тогда решался вопрос о его назначении главным редактором «Городской газеты», фактически это был вопрос начала его карьеры. И он по мобильнику предложил Кате подождать его. Сначала задержаться в кафе, потом подождать его в машине, затем они поужинают вместе и поедут домой в Верхнюю Лебедянку.

Катя была в приподнятом настроении, слишком возбуждена после посещения университета, чтобы несколько часов просто сидеть и ждать. Она ответила, что они с подружками вместе чуть попозже поедут домой на электричке. И он согласился — время было еще не позднее. И просто счастье, что все обошлось, что не случилось самого страшного. А счастье было в том, что в нужном месте в нужное время оказался вот этот человек, который сейчас сидел перед Всеволодом. Фактически он Катю тогда и спас.

Резенков, хотя и выглядел сейчас спокойным, даже равнодушным, тоже вспоминал те события пятилетней давности. И эта встреча сегодня вызывала у него двоякие чувства. С одной стороны, ему было приятно, что его помнят, оценили его поступок, уважают его. А с другой стороны, свербила в душе застарелая обида. Не на ту девушку, не на ее жениха (или теперь уже мужа). Скорее всего на ту ситуацию. Девушку-то он тогда от изнасилования спас, но чем все это закончилось для него самого! И снова, как когда-то, в душе всколыхнулась и стала жечь мысль: а знай он тогда, чем все кончится, совершил бы он снова этот благородный поступок? И беда была в том, что Резенков не мог до конца честно ответить себе на этот сложный вопрос. Он устал.

Тот вечер ничем не отличался от предыдущих. Сергей месяц как снял форму. Два года срочной службы и пять тяжелых лет службы контрактника в Чечне пролетели. Он шел по улицам родного городка Верхней Лебедянки, что под самым Екатеринбургом, и осознавал, что повзрослел. Или, точнее, вышел совсем в иной мир, взрослый мир, не в тот, из которого его и других бритоголовых салажат увозил поезд служить в армии.

Все, что было до армии, Резенкову тогда казалось нереальным, как воспоминания о детской сказке, которую мать читала ему перед сном. А потом семь лет нелегкой службы. Особенно тяжело достались последние пять, когда ему приходилось убивать, терять друзей, видеть такое, от чего у любого нормального человека крыша может съехать. И, сняв наконец военную форму, ощутив в кармане приличную сумму денег, он вспомнил свою давнюю мечту.

Но судьба распорядилась по-своему. Пока Сергей Резенков пытался надышаться свободным воздухом «гражданки», пока он тыркался, как слепой котенок, во все инстанции по поводу ушедшей под снос квартиры, случилось это. Пьянящий воздух свободы и приобретенные повадки военного разведчика, солдата, пришедшего с войны, сыграли с ним злую шутку.

Он шел тем вечером мимо железнодорожной станции без всякой цели. Просто после встречи с друзьями детства ему захотелось пройтись безлюдными местами, там, где он в детстве с пацанами играл в «войнушку». И пива он в тот вечер выпил лишь бутылку. А потом он услышал какие-то сдавленные возгласы и возню в кустах. Сначала он подумал, что кто-то там занимается любовью, а потом услышал пару выкриков, прорвавшихся явно через руку, которой зажимали рот. Кричала девчонка. Внутри у Сергея все перевернулось. В два прыжка он преодолел расстояние до кустов, все еще надеясь, что там милуется парочка и что его подозрения ошибочны. Однако он не ошибся.

Их было четверо. Девочка явно еще школьного возраста, но уже с развитыми формами, лежала на траве. Один из мерзавцев, сидя на корточках, прижимал ее руки, вытянутые вверх, и похотливо таращился на то, что делают его дружки. Второй зажимал ей ладонью рот, но пьяное возбуждение настолько одолело его, что он другой рукой уже лапал ее за грудь, возил по телу слюнявым ртом. Это и позволило девочке крикнуть.

На ней было легкое летнее платье. На груди оно было разорвано в клочья, беленький лифчик сдвинут до самого горла. Она брыкалась как бешеная, но еще двое мерзавцев крепко держали ее за ноги и уже почти стянули кружевные трусики. Волна бешенства накатила на Сергея, как цунами. Он помнил себя в школьном возрасте, помнил, как был влюблен вот в такую же девочку, помнил, как беспокоился за нее, потому что в том районе, где она жила, было много всякой шпаны. Внутри у него все сжималось, если он начинал представлять, как на нее могут напасть хулиганы. И у этой девочки наверняка есть мальчик.

Когда Сергей возник, как туча, над насильниками, его заметили сначала только двое. Алкоголь и сексуальное возбуждение затмили здравый смысл. Один из них, с бритым черепом, не поднимаясь с колен и все еще держась за трусики бьющейся в истерике жертвы, вытаращил глаза.

— Пош-шел отсюда! — хрипло выдавил насильник. — Пош-шел, урод!

Первым получил ногой по ребрам другой мерзавец, который держал девочке ноги. Когда его дружок от страшного удара отлетел в сторону, главарь вскочил на ноги, бешено вращая налившимися, как у быка, кровью глазами. Теперь и двое других увидели незнакомого крепкого парня. Один остался держать девчонку, а другой поднялся. Главарь боднул головой в сторону Сергея, и в руке у насильника сверкнуло лезвие ножа. Парни были сильно не в себе, если решились на такое. Бежать им надо было в разные стороны или как минимум отпустить девчонку и начать угрожать ему, чтобы молчал до конца жизни.

Щуплый узкоплечий парень с ножом вел себя так, как будто привычно рисовался перед своими дружками. Наверняка он никогда не встречался в рукопашной схватке с серьезным противником. И уж точно не владел техникой ножевого боя. Он картинно размахивал перед собой ножом из стороны в сторону, как это делают хулиганы в голливудских фильмах. Сергей одним неуловимым движение сократил расстояние до противника, перехватил его руку с ножом, дернул ее вверх на себя. Короткий удар по кисти, и нож полетел на землю. Тут же последовал удар локтем в лицо, от чего противник потерял ориентацию, затем удар коленом в пах, а потом сложенными замком руками по затылку противника, а мгновение спустя лицо парня встретилось с коленом Резенкова. Насильник с окровавленным лицом отлетел в сторону.

Боковым зрением Сергей заметил что-то мелькнувшее сбоку. Его левая рука машинально взметнулась навстречу опасности в блоке. Березовый сук скользнул по его руке, вдребезги разбивая дорогие швейцарские часы за полторы тысячи долларов. Главарь не ожидал от Сергея такой реакции. Расстояние между ними мгновенно сократилось, и бритоголовый попался на элементарный апперкот. Лязгнули зубы, и тело отлетело, грохнувшись спиной о землю.

Четвертый, все еще ошарашенно сидевший на корточках и державший девочку за руки, испуганно открывал и закрывал рот. Совсем как рыба, вытащенная на берег. Сергей только грозно глянул на него, как парень тут же вскочил на ноги и, споткнувшись, бросился бежать. Это было сигналом всем остальным. Правда, кроме щуплого, который выл и корчился на земле, зажимая руками разбитый нос, из которого хлестала кровь.

Девочка, вся белая от страха, в ужасе отползала в сторону, а трусики так и волочились на ее ногах, спущенные ниже колен. Одной рукой она упиралась в землю, другой судорожно пыталась прикрыть обрывками платья колышущуюся грудь.

— Вставай, пошли отсюда, — сказал Сергей, потому что надо было что-то сказать.

Он поморщился и отвернулся. Понятно, что девчонка перепугалась до смерти, но трусики-то надо же одеть. По звукам и всхлипываниям он понял, что она уже на ногах. И только тогда он обернулся. Теперь из глаз девчонки ручьем лились слезы, а скулы сводило как судорогой. Она все дергала и дергала клочки платья на груди, пытаясь прикрыться, и даже не делала попыток поправить лифчик. Ее большие глаза с ужасом глядели на траву, на то место, где с ней чуть не случилось нечто ужасное.

Сергей, стараясь говорить резко и грубо, выяснил, где она живет, и именно приказал, а не предложил, ее проводить. Он по своему опыту хорошо знал, что в такие минуты, когда у человека истерика, самые неподходящие интонации — это мягкие уговоры и попытки успокоить. Тут говорить надо только жестко и резко.

И уже когда они вышли на дорожку, он быстро сорвал с себя рубашку и накинул ее на девочку, заставив запахнуться поплотнее. Так они и шли до самого ее дома: она вся зареванная и растрепанная, кутающаяся в мужскую рубашку, и он рядом с голым торсом и окровавленными джинсами на одном колене.

Резенков довел девчонку до самой квартиры, где она на лестничной площадке отдала ему рубашку. Интуиция подсказала Сергею, что заходить с ней в квартиру не стоит. Девочка сейчас в таком состоянии, что остаться наедине с незнакомым мужчиной в пустой квартире, даже несмотря на то, что это ее спаситель, она не сможет. Он даже не был уверен, что она сможет кому-то позвонить и сообщить о случившемся, а действовать надо было быстро.

И он позвонил в соседнюю квартиру, объяснил, что случилось. Потом они вместе с соседкой дозвонились до отца девочки, который оказался милиционером. Потом все закрутилось: следователи, допросы. Объявился со своими благодарностями вот этот Сева Андреев. И выглядел он очень глупо, потому что пытался затащить Сергея к ним домой, чтобы та девочка, которую, как оказалось, звали Катей, смогла его сама поблагодарить за спасение. Сергей не смог убедить Севу, что Кате его вид будет напоминать о той беде, что не нужны ему ее благодарности, но согласиться все же пришлось. И все было так, как он и боялся. Катя суетилась, накрывала на стол, что-то говорила, благодаря, а Сергей видел, как она все время отводит глаза и как ее начинает потихоньку опять трясти. Он-то знал, какой допрос приходится выдерживать у следователя потерпевшим девушкам и женщинам. Хочешь не хочешь, а надо рассказывать во всех подробностях, как и что с тобой делали. В твоих показаниях должно быть четко описано, что это была именно попытка изнасилования или само изнасилование, а не простая попытка поцеловать в щечку из хулиганских побуждений. Увы, через это проходят все потерпевшие. А позже еще раз на суде.

А потом начались странные вещи. Вроде бы этих четверых нашли, вроде провели опознание с Катей, но самого Сергея пока на официальное опознание не вызывали. А затем поздним вечером его подкараулили.

Сергей возвращался на электричке из Екатеринбурга. Это была последняя электричка, которая приходила в половине двенадцатого. Черт его тогда дернул поддаться на уговоры двоих армейских дружков, с которыми они прилично выпили за встречу, и не остаться ночевать у одного из них. Он просто понял, что придется пить еще, а обижать парней не хотелось. Сергей Резенков особенного пристрастия к алкоголю не имел, а уж тем более не любил напиваться до такого состояния, чтобы утром мучиться от похмелья.

Он шел с электрички напрямик и вспоминал большей частью не встречу с сослуживцами, а результаты своего похода в туристическое агентство. Имеющихся у него денег хватало на то, чтобы пару недель с комфортом отдохнуть в приличном пансионате на Кавказском побережье Черного моря. Реализация его детской мечты могла произойти буквально через каких-то три недели. А потом у него или решится с квартирой здесь, в Верхней Лебедянке, или он согласится на предложение сослуживца и попытается зацепиться в Екатеринбурге. Все складывалось как надо.

И вот четверо в темноте, вынырнувшие откуда-то, как тени, окружили его, а в живот уперся ствол пистолета. Возможно, это был и не пистолет, а лишь муляж или зажигалка, но в тот момент угроза была очень реальна.

— Слышь ты, попрыгун! — в темноте блеснула бритая голова того самого главаря, который разбил Сергею палкой дорогие часы. — Тебе чего, жить надоело? Тебе больше всех надо? Ты чего варежку разинул в ментовке?

Причины неожиданной встречи были ясны — его хотели принудить отказаться от показаний. Резенков вспомнил голые дергающиеся ноги той девочки Кати, умоляющее лицо ее друга Севы и хмурое лицо отца — капитана милиции. Он сразу понял, соединив в одно все разрозненные факты: вялотекущее следствие, бессилие отца пострадавшей, несмотря на то что он работал в милиции, и вот эта сегодняшняя встреча. Значит, у этих подонков есть кому за них словечко замолвить. Значит, их кто-то прикрывает такой, кто может и на следователя надавить, и, наверное, на судью. А может, и не надавить, а просто заплатить.

Он оценил свои шансы как очень высокие, несмотря на то что выпито было сегодня много. Во-первых, рефлексы у него были еще стойкие, и тело вполне сможет все сделать на автомате, а во-вторых, прошло уже больше двух часов, как он встал из-за стола. Большая часть алкоголя начала уже выветриваться. А еще он мог теперь доказать злой умысел этих подонков. Не надо быть юристом, чтобы понимать: нападение и угрозы физической расправы в адрес свидетеля уголовного преступления есть косвенное подтверждение вины подозреваемых. Более того, это еще одна статья обвинения, отягощающая их участь.

И Сергей ринулся в бой. Крутой разворот корпусом с одновременным ударом по кисти противника, державшей пистолет. Оружие упало на землю, а нога Сергея уже врезалась в голову того, что стоял справа от главаря. Главарь пропустил момент атаки, поэтому, выронив оружие, он опоздал с нанесением удара. Сергей двумя руками блокировал руки нападавшего и врезал раскрытыми лодочкой ладонями ему по ушным раковинам.

Двое других опомнились, и на Сергея посыпался град ударов. Драться в ограниченном пространстве, каким бы ты ни был первоклассным бойцом, всегда сложно. Любая неосторожность может обойтись очень дорого, и Резенков перестал щадить своих противников. Жестокий удар ноги в промежность и нокаутирующий удар в голову! Удар по глазам и тут же с разворота пяткой в корпус! Сергей почувствовал, как хрустнули ребра.

За тридцать секунд жестокой схватки все было кончено. Бритоголовый главарь лежал без сознания, второй, который во время предыдущей встречи трусливо сбежал, сейчас отползал в сторону со стонами, держась за правый бок. Двое убегали, в том числе и тот узкоплечий с гаденьким лицом, который стаскивал с девушки трусики.

Сергей зарычал и бросился вдогонку. Он уже не контролировал себя от переполняющего его бешенства. Подсечка, и тип с мерзкой рожей покатился по земле. Резенков перепрыгнул через него, чуть не споткнувшись, и догнал второго. Но последний из противников вдруг на бегу нагнулся, схватил обломок кирпича и круто развернулся навстречу преследователю. Сергей, не останавливаясь, в прыжке выкинул вперед ногу. Удар всей его массой пришелся на коленную чашечку. Тип с воплем упал на землю и стал кататься, прижимая ногу к груди. Резенков развернулся и почти перед лицом увидел блеснувшую сталь ножа. Узкоплечий успел вскочить на ноги и снова, как и в прошлый раз, схватился за нож.

Сергей позволил вооруженной руке противника приблизиться на максимальное расстояние и, приседая, схватил ее за кисть. Рывок на себя, подныривающее движение корпусом под локоть с выворачиванием руки и резкое выпрямление ног. Рука с ножом оказалась на его плече как рычаг. Сергей с ненавистью закончил прием с излишней энергией, зная, что вывернет руку противника из сустава и порвет связки. Но он помнил сцену, которую застал во время предыдущей встречи с этими подонками!

Потом он долго не мог поверить своим ушам, когда спустя две недели следователь принял решение применить к нему меру пресечения в виде ареста и содержания в следственном изоляторе. Оказывается, это он чуть ли не напал на школьницу тем вечером, это он избил четверых парней, будучи в состоянии алкогольного опьянения. А потом он испугался содеянного и проводил потерпевшую домой, а в заявлении подтасовал факты. И, оказывается, это он подкараулил четырех хороших людей, которые и так пострадали в прошлый раз от его буйного поведения. Он, видите ли, хотел оказать на них давление, сделать из них насильников, он не мог им простить, что в драке разбились его дорогие часы.

Потом спасибо этому вот Всеволоду Андрееву и Кате с отцом. Они стали с такой энергией доказывать свою правоту и невиновность Сергея, что назрел скандал. И следователь повернул все немного иначе. Нападение на Катю произошло, но это была не попытка изнасилования, а только лишь злостное хулиганство, которого они теперь не отрицают. А вот он, злодей и психопат, человек, видите ли, страдающий от последствий психического срыва после участия в боевых действиях, чуть ли не закоренелый убийца, жестоко разделался с ними, а потом снова, спустя некоторое время, напал, желая довершить свое черное дело.

Как ни чудовищно выглядели эти обвинения в адрес Резенкова, его осудили за превышение пределов необходимой обороны и нанесение тяжких телесных повреждений. Никакой нож и предметы, похожие на пистолет, в деле, конечно же, не фигурировали.

Сейчас Сергей сидел в кафе с тем самым Всеволодом Андреевым и заново переживал те события.

— Значит, ты только четыре отсидел?

— Да… — кивнул Резенков и после паузы с иронией добавил: — Досрочно освободился за хорошее поведение. Перевоспитался.

— Поверь, Сергей, — горячо заговорил Всеволод, — мы очень тебе благодарны. Можно сказать, по гроб жизни! Если бы не ты, не твоя самоотверженность… я не знаю… Ей ведь тогда было семнадцать, это ведь надлом психики на всю жизнь. Ты знаешь, что такие травмы практически всегда оставляют след.

— Перестань, — отмахнулся Резенков, закуривая предложенную сигарету. — Нормально поступил, как любой мужик поступил бы на моем месте. А то, что перестарался, так сам виноват. Надо было башку им под кирпич подставить или бок под «перо». Вот тогда бы я в героях ходил, а не в бывших зэках.

— Поверь, — Всеволод и не скрывал, что чувствует себя виноватым, — поверь, мы сделали все, что тогда могли, пытаясь тебя спасти. Но у них оказались влиятельные родственнички…

— Тогда могли? — переспросил Сергей.

— Что?

— Ты сказал, что вы сделали все, что тогда могли. А теперь вы можете больше?

— Черт! — Андреев с ожесточением сплюнул. — Теперь, извини, и у меня веса хватает! Случись что-нибудь подобное сейчас, я бы уж доказал бы, я бы такие рычаги включил…

Андреев поперхнулся и посмотрел на Резенкова какими-то странно жалобными глазами. Сергей усмехнулся и отвел взгляд. Он правильно понял эту паузу в словах своего собеседника. Тот понял, что брякнул, не подумав, лишнего. А вдруг этот обиженный жизнью и людьми Резенков подумает настаивать на собственной реабилитации. Вот ты со своими связями и своим весом включись, докажи, как все было на самом деле несколько лет назад.

— Значит, вы еще не поженились? — сменил Сергей тему.

— Пока нет, — обрадовался Всеволод новому повороту в разговоре. — Ей ведь заканчивать учебу надо, последний курс остался. А потом два праздника объединим: и окончание, и начало. Но уже совместной жизни. Она отличная девчонка и будет превосходной женой. Тесть, правда, мрачноватая личность. Но, я думаю, выйдет на пенсию со своей полиции, успокоится. А если ему еще вовремя внуков нарожать, так совсем изменится…

— Ладно, — прервал Резенков словесный поток, который на него обрушился, — рад был повидаться и узнать, что у вас все хорошо.

— Постой. — Андреев схватил его за руку, но, одумавшись, медленно отпустил. — Постой, я ведь не просто поболтать тебя пригласил. Ты мне помог, теперь я тебе помочь хочу. Поверь, все, что смогу, я сделаю! Чего тебе тут на рынке шарахаться, поехали к нам… в смысле, к себе. Это же ведь и твой родной город, ты там у нас родился, вырос, там могилы твоих близких. Работу я тебе приличную найду, с жильем помогу. Надо забывать старое и начинать новую жизнь. И Катя тебе будет знаешь как рада, и отец ее…

— Рада? — Резенков покусал губу, глядя в стол перед собой и вспоминая, как еще несколько лет назад Катя отводила при разговоре глаза. — Не будет она рада, Сева, не будет. Подумай, журналист! Я тот человек, который напомнит ей о случившемся, которое она хочет забыть, я тот человек, который все видел… все, что с ней делали. Что сморщился? Вот видишь, и тебе неприятно вспоминать, что я видел, как с нее трусики стаскивали и лапали везде. А теперь представь, каково ей видеть меня. Спасибо за предложение.

Резенков поднялся, подумал немного и протянул Всеволоду руку. В конце концов, никто из этих людей не виноват, что все так получилось, так чего же на них зло срывать.

— В самом деле, спасибо, — уже мягче сказал Сергей. — Я подумаю. Если что, если станет уж совсем трудно, так я тебя найду.

Пожав руку Андрееву, Резенков повернулся и неторопливо пошел к выходу. Он буквально спиной чувствовал, как на него смотрит Сева. Кажется, даже с облегчением. Ну и ладно!

Кроме больших озер, окрестности Верхней Лебедянки изобилуют большим количеством маленьких, но очень живописных водоемов. Это излюбленные места отдыха горожан. И уж тем более отрада тех, кто любит посидеть с удочкой на зорьке.

Тихие берега Щучьего озера ничем не отличаются от других, возможно, лишь тем, что оно большая головная боль руководителей лесного хозяйства. Постоянно приходится отправлять сюда своих сотрудников для плановых и внеплановых работ по очистке прибрежной зоны. И что интересно, никто не бьет тревогу, никто не бросается размахивать штрафными санкциями и не тащит за руку участкового с целью покарать наконец тех, кто гадит на лоне красивой природы родного края.

А именно берега Щучьего считаются излюбленным местом отдыха местной элиты. Нет, речь идет не о руководстве администрации городского округа или топ-менеджменте хозяйствующих субъектов. Сюда приезжает поджарить шашлычки и насладиться чистым воздухом под водочку элита иного рода. Те, кто считают себя истинными хозяевами города, «неприкосновенными».

Коля Хохол, как его окрестили еще лет двенадцать назад во время первой ходки на зону, считал себя «серым кардиналом» в городе. Где и когда он вычитал эту формулировку, сказать трудно. Скорее всего и не вычитал, а услышал из уст более образованного собеседника, кого-то из тех, кто глядел на его делишки сквозь пальцы и намекал соответствующим руководителям, что Хохла трогать не надо. И теперь, по прошествии лет, уже трудно было определить, кто же кому больше был нужен. То ли кто-то в руководстве Верхней Лебедянки Хохлу, то ли Хохол кому-то в руководстве. И только человек, искушенный в местной политике, мог знать, что причины этой взаимной негласной дружбы лежат не в черте города, а за его пределами. Точнее, в самом областном центре — в Екатеринбурге.

Тем не менее Коля Хохол чувствовал себя в городе вольготно, порой даже чересчур. И за городом соответственно тоже. Сегодня он «отдыхал» с компанией приближенных «шестерок» на берегу Щучьего озера со всеми атрибутами светской жизни, как он ее понимал. В атрибуты входили шашлыки, водка, девочки, надрывающийся сабвуфер в багажнике «Ауди А5» и раскладные шезлонги на берегу.

Веселье было в самом разгаре, хотя мясо еще только нанизывали на шампуры. Сам Хохол, с тонкими неразвитыми ногами и выпуклым животиком, пил много, но в отличие от своей компашки не пьянел. После каждой рюмки закусывали помидорами и салом, которое Хохол страшно любил. Отсюда, наверное, и прилепилась к нему эта кличка. Пили стоя. На шезлонги никто не садился, только на одном лежал роскошный банный халат самого Хохла и огромное полотенце, которым он вытирался после очередного погружения в воды озера.

Из-за грохота музыки, истошного визга девчонок и хохота парней никто не заметил, как к берегу, объезжая деревья и заросли кустарников, выехал черный внедорожник. Кто-то поубавил веселья, когда увидел выходящего из машины казаха. Его знали все под кличкой Монгол, но это уже ирония уголовного мира.

Хохол тоже увидел гостя из Екатеринбурга, но решил вести себя как истинный хозяин в его понимании. То есть не броситься с приветствиями навстречу и пригласить гостя к столу, а, наоборот, сделать вид, что он его не замечает.

Монгол глянул на одного из парней, и тот, воровато оглянувшись на Хохла, подскочил к машине и убавил громкость звука. Теперь, по крайней мере, можно было разговаривать обычным голосом, а не орать на весь лес.

— Здорово, Хохол! — сказал гость, пододвинул ногой другой шезлонг и, без приглашения усевшись в него, положил ногу на ногу. — Отдыхаешь?

— А ты чего приехал? По делу или соскучился? — вопрос прозвучал непринужденно, но только стало понятно, что Хохол уже прилично пьян. — Выруби ты ее на хрен! — заорал Хохол парням, и музыка замолчала.

В тишине леса шелестели только кроны деревьев, и не было слышно ни одной птицы. Неприятная была тишина, неестественная.

— Чего вы там? Нюх потеряли? — крикнул снова Хохол столпившимся у мангала. — Принесите гостю вмазать и зажрать чем-нибудь.

Монгол с усмешкой смотрел, как хозяин барствует, и молчал. Поднесенный пластиковый стаканчик с водкой он опрокинул в рот одним движением, но закусывать не стал.

— Базар есть, — наконец сказал Монгол, несколько раз вдохнув и выдохнув.

Хохол кивнул и небрежно махнул своей компании рукой. И парни, и девчонки с визгом и шумом отправились купаться, оставив наедине собеседников.

— Че за базар?

— Как-то ты, Хохол, уединился тут, носа к нам не кажешь. Магомед волноваться начал. Говорит, съезди, навести крестника. Не помер он там, не заболел?

— А чего это я ему крестник? С какого бодуна?

— А кто Фоме предложил тебя тут на хозяйстве оставить? Забыл? Магомед первым за тебя и ходатайствовал. А ты добра не помнишь. Нехорошо, Хохол, нехорошо. Обидно.

— А ты-то че? Тебе какая лажа? Мы под Фомой ходим, для нас слово Фомы — закон. А Магомед для нас кто? Он временный. Я что, должен ему в ноги кланяться, что ли? Вот Фома вернется, перед ним и отчитаюсь.

— А-а! Сообразил наконец! — Лицо Монгола нехорошо искривилось в каком-то подобии улыбки. — Поприжал маленько доходы, пользуешься тем, что Фомы нет.

Хохол нахмурился, пытаясь что-то сообразить. Монгол поднялся с шезлонга, потянулся всем телом и с удовольствием посмотрел на озеро.

— Пойду искупаюсь с дороги, — заявил он, расстегивая рубашку. — Шашлыком угостишь или ты мне не рад? Забыл кореша?

Не дождавшись ответа, Монгол бросил на шезлонг рубашку, стянул джинсы и с разбега бросился в воду, подняв фонтан брызг. Девчонки неуверенно взвизгнули, не зная, как принимать незнакомца — как своего или сторониться.

Хохол проводил своего гостя злобным взглядом и сплюнул. Чувствовалось, что сидеть он на одном месте уже не может. Хохол встал, споткнувшись через слетевший с ноги шлепанец, пнул его и босиком подошел к раскладному столику. Рука машинально потянулась к бутылке водки, но в последний момент Хохол, видимо, передумал. Он взял другую бутылку — с минеральной водой — и залпом ополовинил ее. Компания издалека поглядывала в его сторону, но никто не поспешил к мангалу, в котором уже прогорали угли.

И тут лицо Хохла изменилось. По берегу, оскальзываясь на траве, пробирался парень с бритым черепом, на котором играли солнечные блики, как на полированном шаре. Хохол воровато оглянулся на плавающего в теплой воде озера Монгола и поспешил навстречу бритому.

— Куда пропал? — нервно облизывая губы, спросил Хохол и схватил парня за локоть. — Тут такие дела начинаются… Давай, говори, чего узнал!

— Этот от Магомеда приехал? — кивнул бритый на хозяина черного внедорожника, который весело плескал водой на местных девчонок. — Монгол, кажись? Я за ним от самого Екатеринбурга гнал, сам видел, как Магомед ему наказы свои втолковывал. Наезд, да?

— Чего ты мне вопросы задаешь, Батон! Говори, что узнал!

— Короче! Корешок один мой нашептал мне, что Магомед с козырей пошел. Человечка он отправил на зону, чтобы Фому того… — Батон выразительно чиркнул большим пальцем себя по горлу.

— Давно? — Хохол сразу же схватил Батона за воротник рубашки и рванул на себя. — Предупредить сможем?

— Какой там! — поморщился Батон и с сокрушенным видом покрутил головой. — Уж с неделю как он с пересылки ушел. Тут «кипеш» в другом, Хохол! Авторитеты, похоже, про эти дела знают, но молчат. Получается вроде того, что они смотрят, кто кого сожрет. Фома, видишь, старый уже, законником заделался, на сходах свое гнет, в «несогласке» со многими. Вот и глядят. Если у Магомеда ничего не получится, вывернется Фома, тогда, значит, Магомед слабак и к ногтю его. А выгорит у него, тогда все на это сквозь пальцы посмотрят. Сечешь, какой расклад?

— Значит, Фомы, может, уже и нет…

— Может, — кивнул Батон.

— Ладно, понял я! Давай, вали отсюда. И я тебя сегодня не видел. А еще лучше покрутись сегодня в Екатеринбурге, засветись там с пацанами Магомеда. И варежку лишний раз не разевай, слушай больше.

Батон кивнул, с сожалением посмотрел на мангал и столик, заставленный бутылками, и исчез среди деревьев. Хохол глубоко вздохнул и громко заорал на весь берег:

— Э, уроды! Кто за огнем следить должен?

Сбросив халат, он разбежался и бросился в воду. Вся компания шумно стала выбираться на берег, двое кинулись к мангалу раздувать тлеющие угли. Поплескавшись минут пять, Хохол согнал хмель, выбрался, наконец, на берег и подошел к Монголу, который, уперев руки в бока, обсыхал на солнце.

— Ну, ты как? — спросил Хохол как ни в чем не бывало. — По шашлычку? Под водочку?

— Да нет, — небрежно ответил Монгол, — поеду я. Чего я тут не видел? Так что Магомеду-то сказать про тебя?

— Не понял? — Хохол сделал удивленное лицо. — А чего насчет меня? Хохол он как был тут, так и есть! Мне как-то фиолетово, кто там правит. Магомед же пока за Фому остался за делом смотреть, а мне что Фома, что Магомед. Мне лишь бы крыша была!

— Ну это-то да, — кивнул Монгол. — А как насчет должка?

— А-а? А, ну как же! Базара нет, я слово держу. Ты, это… Магомеду скажи, чтобы в голову особо не брал. Это так, временная заминка была. До конца недели сквитаемся, зуб даю!

— Ладно, я тебя понял, Хохол. Дело в общем-то решенное, никто тебя обижать не собирается. Эта дыра как была твоя, так и остается. Будут проблемы, ты только свистни. Но и ты смотри на будущее, Хохол…

— Заметано, Монгол! Я же сказал.

Хохол стоял и смотрел, как визитер одевается, потом садится в машину, разворачивается. Черный кузов внедорожника еще некоторое время мелькал среди деревьев, а потом и звука мотора стало уже не слышно.

— Ну что, братва! — весело крикнул Хохол своей компании. — Гуляем или как? Кто у нас на разливе?

Фома сидел в умывальной комнате на низком табурете, на который ему предусмотрительно подложили мягкую подушечку. Ноги стали у него частенько ныть по вечерам, и старый вор любил их попарить перед сном в горячей воде с ароматическими солями. Для этих целей шестерки готовили ему низкую раковину, используемую для мытья ног. В ней затыкали слив, наполняли ее горячей водой и усаживали Фому рядом на табурет.

В отряде уже прошло два часа после отбоя. Зэки мирно посапывали и похрапывали на двухъярусных металлических кроватях в общем помещении, и только две тени торчали перед дверью умывальной комнаты, охраняя смотрящего во время принимаемой процедуры.

В личной охране большой необходимости не было, потому что на зоне Фому чтили за авторитета и подчинялись ему беспрекословно. Если раньше эти два здоровенных парня и выполняли какие приказы Фомы, так только для воспитания кого-то из дебоширов и пресечения беспредела в отношении опущенных, живших своим маленьким мирком у дверей общего туалета. У Фомы был полный доверительный контакт с «хозяином» — начальником колонии. Тот не лез в дела Фомы, смотрящий обеспечивал ему полный порядок среди осужденных. Такой баланс всех устраивал.

Фома доброжелательно похлопал согнутую спину Ворчуна, который подлил ему в ноги горяченькой воды. Вид у старого вора был блаженный и расслабленный. Он лениво поднял руку и пошевелил пальцами. Крючок с готовностью извлек из пачки, лежавшей на раковине, сигарету и вставил ее между пальцами руки Фомы.

— Вот, ребятки, — затягиваясь слабеньким «Винстоном», изрек старый вор, — доживете до моих лет, тогда поймете, как мало нужно старику для полного счастья. Ты не хихикай, Крючок, не хихикай. Ты еще не понимаешь. А будешь хихикать, так и не поймешь совсем. Не доживешь.

Крючок мгновенно согнал с лица идиотскую улыбку. Он понял, что Фома видит его лицо в зеркале. Его последние слова могли быть шуткой, а могли и не быть. Фома — личность непонятная, непредсказуемая. Никто не знает, что у него на уме, что кроется порой за этим ленивым равнодушным выражением безбрового бледного лица. Вроде мягкий тихий старик, но Крючок-то знал, насколько Фома жесток, насколько он готов на любой самый страшный поступок и приказ для достижения собственных целей.

Поговаривали, что Фома в молодости и человеческого мяса отведал. Подбили его тогда мокрушники на побег из якутской зоны, а места там дикие, от одного жилья до другого месяц можно топать, да по болотам и непролазной тайге. И заблудиться там легче, чем высморкаться. По молодости Фома, говорят, не понял, что его и еще одного паренька с собой мокрушники взяли не из уважения, а как еду. Бр-р! Крючка передернуло, когда он вспомнил эти байки про Фому.

Харчи кончились у беглецов через три дня, охотиться никто не умел, да и патроны берегли, которые оставались в двух захваченных «калашах». Через три дня приятеля Фомы и зарезали на берегу речки. Самую мякоть, что с бедер и икр, закоптили на костре, а ужинали в тот вечер печенью убитого и срезками с его спины. Говорят, что Фома тогда все и понял, но хитер он был неимоверно уже тогда.

Помнится, рассказывали, что, когда они приблизились к железной дороге, Фома их всех и перестрелял ночью. А потом один вышел к «железке» и сдался. Легенда у него была неопровержимая: насильно увели, угрожали лютой расправой. А как только подвернулся случай, он и избавился от своих попутчиков, потому как не по своей воле с ними пошел. Вроде как он еще в зоне встал на путь исправления и раскаяния. А когда нашли тела да остатки тела съеденного молодого зэка, тогда Фоме и поверили полностью. Говорят, даже психолога к нему из города возили. Вроде как для психологической реабилитации. Умеет Фома прикидываться. Наверное, очень правдоподобно разыграл стресс, который пережил в тайге, когда его дружка жрали и когда он понял, что его сожрут следующим.

Такие вот легенды ходили о смотрящем.

— А приведи-ка мне, Крючок, нашего друга, — задумчиво произнес Фома, с наслаждением затягиваясь сигаретой.

— Кого это? — быстро вскинулся в собачьей стойке Крючок.

— Как кого? — Фома даже обернулся на своего подручного, а на лице его было полное недоумение. — Да Шмака же! Ты что, забыл, что он землячок мой и кореш по воле? Как ты меня разочаровываешь, Крючок. Не любишь ты меня, не помнишь дорогих мне вещей.

Сказано это было так искренне, что Крючок было поверил. Он даже не удивился бы, если из глаз Фомы потекли бы слезы. Но подручный вора вовремя спохватился, вспомнил, как Фома велел держать Шмака за версту от него.

Когда Крючок вернулся вместе с заспанным Шмаком, Ворчун осторожно вытирал распаренные ноги Фомы махровым полотенцем и натягивал на них две пары носок. Сначала хлопчатобумажные, а сверху толстые шерстяные.

— Что-то ты сторонишься меня в последнее время, Шмак, — сокрушенно сказал Фома, не глядя на вошедших. — То ли я тебя обидел чем, то ли еще чего?

— Ты что, Фома, — удивился Шмак, зябко ежась в одних трусах. — Я к тебе все душой, это ты… не зовешь.

— Это я виноват! Вон как, — закивал Фома и посмотрел в глаза Шмаку своим мягким старческим взглядом. — Забыл я старого корешка, с которым на воле мы… да ладно, чего уж там. Да ты садись, Шмак, садись. Вон табуреточка. А ты, Ворчун… — Фома повернулся к своему «слуге» и выразительно посмотрел на него.

Ворчун беззвучно шевельнул губами, свернул мокрое полотенце и поплелся к выходу. Смотрящий сидел и смотрел на Шмака почти с нежностью. Молчаливая пауза продолжалась недолго. Тихо открылась и закрылась дверь, выпуская Ворчуна. Потом она снова открылась, и в умывальную комнату вошли двое здоровяков, которые все это время торчали возле двери в темноте. Шмак быстро обернулся и посмотрел на их бесстрастные лица. Его лицо побледнело. Шмак облизнул пересохшие губы, и глаза его забегали.

— Как же так получилось-то, Шмак, а? — спросил Фома. — Как это ты сюда попал? Повезло, что ли?

— Фома, я же рассказывал, — торопливо заговорил Шмак, — Магомед подсуетился, чтобы я… того, с тобой в одной зоне оказался. Беспокоился он…

— Беспокоился, значит, — сказал Фома грустно. — И сколько же он бабла впустую в это дело ввалил? Это же надо было сколько человек подмазать, чтобы все срослось.

— Я не при делах, Фома! Я не знаю… сколько.

— А я знаю. Давно я, Шмак, на свете живу, знаю, как такие дела делаются. Значит, ты говоришь, что Магомед обо мне позаботился? Корешка мне подогнал, чтобы свой срок я доматывал не в нужде и тоске, а в окружении близких мне людей. Молодец, Магомед. Только вот я не верю тебе, Шмак, и Магомеду я не верю. Раньше был грех — верил. Только вот раскаиваться я начал.

— Как это, Фома! Да ты что!

— Ты ведь мокрушник, Шмак. — Глаза Фомы вдруг перестали быть по-отечески теплыми. Теперь взгляд его был холодным, равнодушным. — Я тебя при себе и держал потому, что для тебя человека на перо посадить, что соплю с носа смахнуть. Любишь ты это дело и умеешь убивать. Мне рассказывали, что ты точки всякие на теле знаешь. В одну перышком ткнешь, и человек тут же копыта откинет. А в другую ткнешь, так он долго мучиться будет и в муках помрет. Так ведь?

— Ты куда клонишь, Фома?

— Туда и клоню. Туда, милок, куда тебя давно надо было наклонить. Ты не Шмак, ты шмакодявка. Ты думаешь, что со своим Магомедом меня перехитрить сможешь. Вы там решили, что я уже ни на что не годен, что меня списать можно. Ан нет.

Шмак побелел как полотно и опустил голову. Он пытался сглотнуть слюну, но она вдруг стала вязкая, и комок в горле никак не хотел проглатываться.

— Я все расскажу, Фома, — хрипло ответил Шмак. — Не убивай, а? Я ведь и не думал ничего против тебя делать, Магомед меня заставил. Я для вида согласился, а сам думал, что попаду сюда и во всем тебе признаюсь. Разве я мог решиться руку на тебя поднять!

— И думал, и согласился, и больше того — собирался, — возразил Фома. — Если бы хотел, то сразу бы пришел и все мне рассказал как на духу. А я ведь ждал!

— Я приглядеться хотел сначала! А вдруг около тебя еще кто от Магомеда крутится, вдруг он меня проверяет, вдруг я не один такой!

— Один, Шмак, один. Такой ты один. Остальные верные, а ты сукой оказался. Ну, рассказывай, если хочешь, чтобы я тебя простил.

— А простишь, Фома? — Глаза Шмака загорелись надеждой. — Все, как было, расскажу! Простишь?

— Я же сказал, — укоризненно ответил Фома. — Уж про меня грех плохое думать, я своему слову никогда не изменял.

— Магомед, падла, решил тебя подвинуть, сам на твое место захотел! — торопливо стал говорить Шмак. — Он решил, что ты с зоны вернуться не должен. Там теперь непонятно все, многие опасаются, что он с тобой не справится, и выжидают. С Магомедом никто связываться не хочет, боятся. Кто из вас кого повалит, на ту сторону и встанут. Я сам слышал, как говорили. А паханы, тем все равно! Они смотрят, чем дело закончится, да и недолюбливает тебя кое-кто из них, а открыто выступить боятся. Как бы смуты не было, беспредела в городе никто не хочет.

— Вот, значит, как, — усмехнулся Фома. — Ну-ну.

Он с кряхтением поднялся с табурета и подошел к Шмаку. Тот хотел вскочить на ноги, но две тяжелые руки легли ему на плечи. Фома подошел и грустно посмотрел Шмаку в глаза, потом поднял руку и похлопал Шмака по плечу. Тот схватил руку старого вора и попытался ее поцеловать.

— Ну, что ты, дурачок, — грустно рассмеялся Фома, убирая руку. — Я же обещал тебя простить.

— Прощаешь, правда? — расплылся в счастливой улыбке Шмак.

— Конечно! Все-таки дурак ты, Шмак. Раз я обещал простить, то как могу слова не сдержать. Конечно, прощаю, — добавил Фома, направляясь к двери. — Умри прощенным с миром.

Последние слова ударили Шмака как громом. Он настолько не ожидал такого поворота событий, что даже не поверил своим ушам. Две руки, мощные, как тиски, схватили его сзади за голову, вздернули вверх подбородок и рванули вправо. Последняя мысль Шмака была о том, что вымаливать надо было не прощение, а жизнь. Он даже не успел вскрикнуть…

Фома стоял в кабинете начальника колонии, как и положено осужденному, со снятым головным убором. Но в позе старого вора и тем более в позе грузного полковника, который сидел за столом в большом черном кресле, было что-то неуловимо несоответствующее ситуации. То ли зэк стоял слишком свободно, то ли полковник чувствовал себя «не в своей тарелке».

— И что мне теперь с этим делать? — покусывая красные полные губы, спросил полковник. — Что-то ты, Фома, совсем у меня распоясался, жмурики вокруг тебя стали собираться.

— Сам он, Михаил Дмитриевич, повесился, — с нахальной улыбкой ответил Фома. — Счеты с жизнью решил свести, не справился. Вы же знаете, как у них, у уголовников, бывает. Вроде жил, пыжился, а потом раз — сломалось что-то в человеке.

— В этом человеке шейные позвонки сломались! — грохнул по столу ладонью полковник, но не очень убедительно. — Ты думаешь, что врач не знает, что такое смерть от асфиксии? Не увидит там перелома позвонков оттого, что ему выкрутили шею?

— Мой грех, Михаил Дмитриевич, — искренне приложил Фома к груди свои бледные руки. — Мой, мне за него и расплачиваться. За такой недогляд я обещаю в этом месяце втрое комиссионные увеличить.

Полковник хотел рыкнуть на смотрящего, но сдержался. Его глаза только метнулись в сторону двери. Произносить вслух такое было не принято, да и с самим Фомой никаких договоренностей не было. Договаривались совсем другие люди, и деньги ежемесячно приносили совсем другие люди. А от начальника колонии требовалось только смотреть на образ жизни Фомы сквозь пальцы и не мешать ему отбывать свой срок с максимальным комфортом, который он сам себе сможет устроить в своем отряде.

Вчерашнее «самоубийство», конечно же, выходило за рамки всех договоренностей. За такое ЧП начальнику колонии придется отписываться, выдержать возможную комиссию из областного Управления. Но даже если удастся ограничиться внутренним расследованием в рамках только одной колонии, то придется затыкать рот и своему же врачу. А еще оперуполномоченному, у которого наверняка имеется оперативная информация о взаимоотношениях погибшего Шмака с Фомой. Вдруг они были знакомы еще на воле, вдруг у них какие-то совместные делишки, из-за которых Шмака и прикончили.

Платить придется, это полковник понимал. Можно ограничиться премией, максимальной суммой, которую только можно в их условиях выписать. Но лучше выдать наличными, так своих подчиненных «повяжешь», и они в будущем будут помнить, что запачкались с этим убийством. И чтобы проверки из Управления не было, то придется кое-кому там сунуть конвертик.

То, что Фома пообещал за свой «косяк» доплатить, было хорошо, потому что полковник стал жаден и отдавать из своих кровных, за Фому полученных, ему не хотелось. Он к этим суммам уже привык и на них рассчитывал.

— Втрое, — не очень громко проворчал полковник. — А рты я чем буду затыкать? Ты думаешь, что никто ничего не понял?

— Потому и втрое, — так же тихо ответил Фома. — Это нормально, Михаил Дмитриевич.

В глазах авторитета играли смешинки, но лицо оставалось серьезным. Начальник колонии нутром опытного прохиндея понял, что спорить бесполезно. Он и так был на крючке у уголовников. Стоит им только захотеть, и они его могут очень легко подставить. Сделать это можно, как говорят в их среде, «как два пальца об асфальт». На этом разговор можно было бы и заканчивать, но Фома не спешил уходить.

— Михаил Дмитриевич, вы уже знаете, на какое число суд назначен?

— В следующем месяце, — неохотно ответил полковник.

Речь шла о готовящемся решении о досрочном освобождении ряда осужденных. Тех, кто отличался примерным поведением, искренне раскаялся и заслужил снисхождение. По большому счету таких, как Фома, досрочно не освобождают, потому что они попадают под категорию рецидивистов. Но… Деньги всемогущи.

Сожаление у полковника вызвало то, что с освобождением Фомы он потеряет приличную часть своего ежемесячного дохода. Можно было бы, конечно, состряпать отвратительный отзыв о поведении осужденного в колонии, но ссориться в положении начальника с Фомой не стоило. Слишком он погряз во всем этом деле.

— И еще, Михаил Дмитриевич, — упорно не уходил из кабинета Фома, — денька через два к вам человечек один из Екатеринбурга приедет. Повидаться бы мне с ним. Устроите мне «свиданку»?

— Наглеешь, Фома, — буркнул полковник.

Фома вежливо улыбнулся и промолчал. Он знал, что начальник колонии, несмотря на ворчание, все равно сделает то, что он просит. Невелико нарушение.

30.10.2010 15:59

«Криминальная обстановка в Уральском регионе продолжает накаляться. Как сообщают наши корреспонденты, из-за угрозы массовой драки в Свердловскую область стягивают силы ОМОНа и СОБРа.

В город Берёзовский Свердловской области стягиваются силы ОМОНа и СОБРа. Там опасаются обострения криминальной обстановки в связи с массовой дракой людей. У местного кафе подрались около 50 человек. Милиции пришлось применить оружие. В результате один участник драки был убит, трое стражей порядка госпитализированы. Убитый хорошо известен в криминальных кругах. Его соратники открыто угрожают сотрудникам милиции. Как сообщили в ГУВД, чтобы не допустить продолжения конфликта, в Берёзовский направлены силы особого назначения».

Пельмени Резенкову уже надоели до чертиков, но это единственное приемлемое по цене и качеству блюдо, которое он мог себе позволить во время обеденного перерыва. В шашлычной на территории рынка Сергея знали, наверное, с подачи самого Магомеда, и обслуживали с приличной скидкой. Как говорили продавщицы, скидка для работников рынка.

Был и еще один приятный момент — здесь можно было курить. Умяв очередную порцию, Сергей отпил чай из стакана, в котором плавал очень маленький кусочек лимона, и полез за сигаретами. Это был один из приятных ритуалов, который скрашивал его не очень красочную жизнь. Набить живот пельменями с начинкой непонятного происхождения, а потом расслабиться и спокойно, с наслаждением покурить первую после обеда сигарету. Да еще прихлебывая горячий чай.

Контингент сюда ходил не самый изысканный. По большей части продавщицы, те же самые грузчики, чтобы перехватить стакан портвейна, водители продуктовых машин, если в обеденное время они оказывались на территории рынка. Элита в лице администрации питалась в другом месте. Сергей знал, что Магомед заключил договор с соседним кафе, где его помощники получали по безналичному расчету бизнес-ланч.

Магомед появился в дверях кафе неожиданно. Резенков отвел глаза, силясь оказаться незамеченным. Но это было глупо, потому что за восемью столиками сидели всего четверо посетителей, не считая его самого. Общаться с Магомедом Сергею не хотелось. Не терпел он покровительственного отношения к себе, не любил быть обязанным. Но его нынешнее положение заставляло быть терпимым в определенных пределах и порой засовывать остатки своей природной гордости и своего самолюбия куда подальше. Вообще-то в последние годы Сергею справляться с собой стало легче. Наверное, вошло в привычку, или он стал постепенно смиряться с тем, что жизнь его пошла наперекосяк и света в конце тоннеля ему уже не увидеть.

— Ну, как дела, Серж? — по-хозяйски осведомился Магомед и покровительственно похлопал Резенкова по плечу. — Лида, заболтай мне кофе со сливками!

То, что Магомед усаживается рядом за столик и явно собирается пить местную бурду, Сергея удивило. Хотя, предположил он, может, хозяин просто играет в демократию. То, что Магомеду кофе принесли не в пластиковом стаканчике и не в граненом стеклянном, навело на мысль, что и кофе для него могли здесь держать совсем другой. И чашка с блюдцем из тонкого фарфора.

— Как работается? Не обижают? — снова спросил Магомед, но теперь он пристально смотрел Резенкову в глаза. Значит, вопрос не риторический и надо отвечать.

— Нормально, — односложно ответил Сергей, глядя на кончик своей сигареты, с которой он стряхивал пепел.

— Нормально — это хорошо. Да и дураков, я думаю, нет, кто решится тебя обидеть. Слухи на рынке быстро расходятся. Я тут в сторожку вашу заходил. Чувствуется теперь рука хозяина — порядок, чистота. И воняет меньше.

— Да уж, — неопределенно ответил Сергей.

— Ну, ты не надумал в люди выбиваться? Нравится так жить?

Резенков поднял глаза на Магомеда. Хозяин смотрел на него пристально, как-то испытующе. Значит, предложение еще в силе, и намек этот явно на него. И теперешняя жизнь Сергея — это только проверка. Надоест — сам попросится для выполнения более серьезной работы. И более серьезной оплаты. Идти в бандиты и ломать кости Резенков по-прежнему не хотел. Сейчас он жил скромно, зато без лишних проблем. Думать об одежде не надо, пока лето. На еду он тратит гораздо меньше, чем зарабатывает. Глядишь, к осени соберется некоторая сумма, чтобы приодеться, подготовиться к холодам. Так, с годок поработать здесь, постепенно осмотреться в городе. А там, глядишь, что-нибудь и подвернется.

— Ладно, — усмехнулся Магомед, прихлебывая кофе. — Тебе решать. Кстати, сегодня вечерочком пораньше закруглись с работой. В пять часов зайди в паспортный стол нашего отделения полиции. Твой паспорт готов.

— Уже? — сорвалось с языка Сергея.

— Уже, уже! — рассмеялся его реакции Магомед. — Фирма веников не вяжет. А если вяжет, то фирменные.

— Спасибо, — закашлялся Резенков, поперхнувшись от волнения чаем. Он никак не ожидал, что у Магомеда до такой степени все схвачено.

— На здоровье! Для хороших людей мне ничего не жалко. Если мне человек нравится, то это надолго, запомни, Серж.

Резенков неуверенно улыбнулся. Новость была приятной. Теперь, с паспортом в кармане, он был почти полноценным человеком. Сейчас можно на полном серьезе подумать и о более серьезной работе. Хорошо бы еще найти такую организацию, которая имеет свои общежития. Сергей не был уверен, что подобное в стране еще существует, но хотел надеяться. Зато точно знал, что можно устроиться дворником и получить на время занюханную комнатушку. Но у дворника зарплата курам на смех. За «минималку» пахать надо почти полный день. Даже за два участка он там не получит столько, сколько зарабатывал сейчас на рынке.

Магомед вышел из шашлычной следом за Резенковым и некоторое время смотрел ему вслед. Какая-то женщина, видимо торговка-предприниматель, попыталась подкатиться к Магомеду с какой-то проблемой. Но он ответил ей с такой резкостью, что женщину как ветром сдуло. Рядом остановился черный джип, и из кабины выскочил крепкий плечистый парень. Магомед поманил его пальцем.

— Вовчик, как у тебя этот Серж служит?

— Нареканий нет, нормальный мужик, — с готовностью ответил парень. — А что?

— Ходит к нему кто-нибудь, сам куда-нибудь отлучается?

— Да куда ему ходить? Он же не местный, Магомед, у него в городе и знакомых-то нет.

— С нашими себя как ведет? Не пытается с кем-нибудь дружбу завести?

— Не-е, — рассмеялся парень, — он сам по себе. Как волчара! Мужики говорят, что попытались его на смех поднять, когда он взялся свинарник у сторожки ликвидировать. Так он на них так рявкнул, что стекла задребезжали.

— Да? — почему-то удивился Магомед. — Я думал, что он себя иначе вести будет.

— А как? — не понял парень. — Особняком держится, себе на уме. Пашет целыми днями.

— Не верю я ему, Вовчик, не верю! Странно он как-то появился тут, сразу мне в глаза бросился. Как специально все получилось. Ты точно знаешь, что он с теми щипачами не знаком?

— Точно, тут чисто, Магомед. Я только не пойму, если ты ему не доверяешь, то какой смысл держать его тут. Пенделя ему, и пусть валит на все четыре! А может, потрясти его как следует, вопросы позадавать?

— А если он тут не случайно? — окатил злым взглядом парня Магомед. — Так он перед глазами, так ты за ним сечешь. А выгони его, тогда кто скажет, что у него на уме и зачем он тут трется. Ты про него узнал чего-нибудь?

— Узнал. Парень непростой, это ты точно говоришь. Семь лет в армии, пять из них на Кавказе по контракту. У него погоняло оттуда, с Кавказа. Говорят, крутой был, бесшабашный. А в «рукомашку» с ним столкнуться — не приведи господь. Зверь! Один чувак базарил, как Серж у арабского наемника в две секунды голой рукой горло вырвал. А этих головорезов за бугром, поговаривают, тоже не маменькины сынки учат. Ты думаешь, что он киллер?

— Ни хрена я ничего не думаю! Ты мне про него все узнай, не знаю я, чего про него думать. Не верю, вот и все!

— А чего еще-то узнать? Я вроде и так уж все досконально расспросил. Даже в ментовке справки навел.

— Ты главного не узнал, Вовчик! Где он сидел? Не с Фомой ли он вместе зону топтал?

— Так ты думаешь, что его мог Фома прислать? Это чтобы за нами поглядывать, что ли? Типа, для негласного надзора?

— Как ты меня заколебал, Вовчик! Я сказал узнать — значит узнать. Где сидел, как сидел, чем запомнился! Понял меня? Ты у меня начальник службы безопасности, вот и рой землю, чтобы я в безопасности был!

Ночь выдалась ветреной и холодной. Резенков поморщился и натянул старый вонючий ватник. Два раза за эту ночь он уже сделал обход своего участка территории рынка и успел замерзнуть. Решение он принял твердое: на следующий день все-таки отправиться в город, найти какой-нибудь магазин спецодежды и купить себе новый ватник. Лето пролетит быстро, осень может оказаться короткой и холодной. Кто знает, сколько ему еще работать на рынке.

Он шел по маршруту, который выработался у него автоматически. До площадки разгрузки, потом между забором ограждения и павильонами, потом назад, но уже вдоль павильонов, проверяя целостность остекления дверей и окон, потом к складам.

Машинально хотелось засунуть руки в карманы, но в них было липко и противно. Сергей с раздражением сплюнул и попытался втянуть руки глубже в рукава. Обогнув павильоны, он прошел вдоль фасадной части, подергав входные двери. Все заперто, никаких признаков проникновения. Теперь к складам.

Какая мерзкая погода, и ночь мерзкая. Где-то звякнули металлом ворота. Сергей прислушался. Точно, на территорию въезжала машина. Что это? Ночная разгрузка? Вряд ли, такого быть не должно. Может, проверка сторожей? Пусть проверяют, кому надо, а он свое дело делает добросовестно, ему беспокоиться не о чем.

В свет фар подъехавшей машины он попал у самых дверей мясного склада. Прищурившись от яркого света, посторонился. Черный внедорожник круто повернул, обдав ярким светом фар соседний павильон, и остановился. Почти одновременно открылись все дверки, и из машины стали выскакивать парни, большинство которых Сергей уже знал в лицо — бригада Магомеда. Те, кто «работал» с должниками и нерадивыми партнерами. Два дня назад Резенков был свидетелем, как обошлись с представителем подрядной строительной организации в строящемся павильоне. Конкретные ребята!

То, что люди Магомеда, да и сам хозяин никого ни в грош не ставят, Сергей уже давно понял. Но то, что он увидел сейчас, его поразило. Парням было наплевать на Резенкова как на возможного свидетеля. Они выволокли из багажного отделения машины человека, на голову и верхнюю часть туловища которого был накинут мешок, а поверх мешка он был плотно связан веревкой. Человек мычал и дергался.

Сергей стиснул зубы и опустил голову. Стыд и злость закипели в нем. Стыд, что он для людей Магомеда и самого Магомеда пустое место. Его не опасались. Он ничего сделать не мог, а они были уверены, что и не станет ничего делать. Раб, быдло!

Человека поставили на ноги и поволокли к дверям склада. Резенков с показным равнодушием пошел дальше по своему маршруту, слыша за спиной глухой отчаянный голос связанного человека. Эмоции надо гасить, если хочешь выжить. Эту науку Сергей усвоил давно, потому что за последние несколько лет у него были хорошие учителя. Да и сама жизнь хороший учитель. Он постарался отогнать видение связанного сопротивляющегося человека, которое стояло перед глазами, и подавить злость. Ты никто, повторял он про себя, ты тут пустое место, овчарка.

Маршрут обхода закончился, и надо возвращаться. Непроизвольно Сергей двинулся напрямик, чтобы обойти стороной мясные склады. «Что, опять эмоции?» — поймал он себя на мысли. Я на работе, мое дело охранять, а они пусть делают, что хотят. И он, прямо наклонив голову, двинулся обратным обычным маршрутом. Привычный осмотр окон, дверей, запоров. Вот и черный внедорожник у входа в склад.

Дверь распахнулась неожиданно, и в освещенном проеме показался один из парней. Он увидел Резенкова и махнул рукой.

— Эй, ты! Иди сюда.

Сергей неторопливо и с равнодушным видом подошел.

— Слышь, найди ведро воды, и сюда! Да бегом давай, урод!

Сергей даже не обиделся. Урод он и есть, а кто же еще. Раздражения он больше не испытывал, а просто насмехался над собой. Он повернулся и пошел в сторожку. Там было ведро, там находился кран.

Когда он вернулся через пять минут, в дверях его никто не ждал. Пришлось открывать дверь склада и входить с ведром воды внутрь. Мужчина лет сорока в костюме и галстуке висел на мясном крюке, за который его зацепили связанными руками. Его лицо было в крови, и он был без сознания. Главный, которого Резенков знал как Вовчика, стоял рядом с жертвой и поигрывал резиновой полицейской дубинкой.

— Принес? — обернулся он к Сергею. — Давай сюда.

Резенков подошел и поставил ведро на пол.

— Стой, сейчас еще принесешь, — буркнул Вовчик.

Один из парней поднял ведро и плеснул в лицо человека водой. Тот замычал и закрутил головой.

— Очухался, сука? — зло спросил Вовчик, подходя к пленнику вплотную. — Молчишь, падла? Ну? Кто ментам накапал, где товар?

Человек стал что-то бормотать и дергаться на крюке. Сергей вдруг понял, что пленник плачет. Вовчик смачно выругался и, резко вскинув руку к лицу, посмотрел на часы. Видимо, поджимало время.

— Ну, сука, довел ты меня! — заорал он вдруг и приказал своим помощникам: — Давайте сюда колоду! А его на пол!

Двое парней поспешно стали снимать мужика с крюка, а один стал подкатывать большую деревянную колоду, на которой мясники разделывали мясо. Вовчик отшвырнул дубинку, подошел ко второй колоде, на которой лежал большой мясной топор, и взял его в руку.

— Руку на колоду! — резко приказал он. — Держите его крепче!

Сергей хотел попятиться, но его ноги как будто приросли к полу. Парни подтащили визжащего и упирающегося мужика к колоде, поставили на колени, а его левую руку вытянули вперед. Сергей видел, как побелевшие пальцы жертвы скребли по изрубленной древесине. Вовчик подошел, упер топор в колоду и сказал зловещим голосом:

— Я тебе буду отрубать по одной фаланге от каждого пальца. До тех пор, пока ты мне все не скажешь. Понял? По маленькому кусочку!

Человек заорал истошно, парням пришлось наваливаться на него своими телами, чтобы он не вырвался. Вовчик снова выругался, поднял вверх топор, чуть помедлил, злобно глядя на жертву, а потом резко рубанул. Раздался тупой стук, когда лезвие топора вонзилось в древесину, пленник взвыл высоким нечеловеческим голосом. Сергей тупо смотрел на пытку, ожидая, что сейчас на пол отлетит кусок пальца, а на колоду ударит фонтан крови.

Но топор вонзился чуть боком, и от его острого лезвия до пальца было всего сантиметров пять. Резенков сначала подумал, что Вовчик промахнулся, но потом он посмотрел на злорадное лицо главаря шайки и все понял. Иезуитские методы! Вовчик пока не собирался калечить свою жертву, это была только лишь прелюдия.

Мужик вдруг невнятно и быстро что-то стал говорить, захлебываясь слезами и кровавыми слюнями. Что он говорил, Сергей не понял, но Вовчик, кажется, прекрасно понимал, что ему отвечает пленник. Он наклонился к своей жертве, опираясь одной рукой на топор, и с гадкой усмешкой слушал, чуть кивая. Кажется, он добился своего.

Один из парней оглянулся на Резенкова, кивнул на ведро с остатками воды и коротко велел:

— Давай, вали отсюда.

Сергей молча поднял ведро и вышел на свежий воздух. Несмотря на прохладную ночь, он все еще ощущал в носу спертый, застаревший запах мяса и крови, которым пропитался склад внутри. Только теперь появилось ощущение, что это запах не только говяжьего и свиного мяса, но и человеческого. Человеческой крови. Сколько жертв тут побывало за последние годы, а сколько из них оказалось не такими сговорчивыми? А сколько людей могло пропасть без вести, сколько, возможно, расчлененных на этой вот колоде трупов покоится на дне реки, закопано в лесу?

Может, он и перегибал палку? Сергей поморщился от этой мысли. Может, несговорчивых и не бывает? Надо быть дебилом, чтобы в такой атмосфере нарушать правила игры. Правят бандиты, полиция куплена, суд куплен. И что бы мог сделать Сергей, если бы захотел вмешаться? Он справился бы со всей четверкой бандитов, смог бы вызволить их жертву, а что дальше? Это же как с перочинным ножом на танк, это же система! И сама же жертва его потом сдала бы. Обязательно, потому что тот мужик провинился в чем-то, но он не пошел против системы, а Сергей, вмешавшись, пошел бы. И скоро сам бы висел на этом же крюке! И топор опускался бы уже на его руку. И нет никакой гарантии, что Вовчик промахнулся бы. Наказание в этом мире, в котором Резенков живет уже четыре года, очень сурово и беспощадно. Это вам не государство, тут никто шансов на исправление не дает.

Всеволод Андреев сидел в кабинете за своим рабочим столом. Узел галстука съехал набок, рукава белой рубашки были небрежно закатаны. Примерно такой же беспорядок, какой был во внешности главного редактора, царил и в его маленьком кабинете. Стол завален бумагами, на другом столе, который стоял у стены, свалка из пластиковых и картонных папок. Это было обычным явлением, когда верстался очередной номер.

Обычно решение по материалам принимали конкретные помощники, ответственные по своим направлениям, но в последний месяц Всеволод принимал все решения сам. Время было такое, и такая была установка его патронов в правительстве области. Ошибаться в проводимой линии сейчас было никак нельзя.

Нажав кнопку на селекторном телефоне, Всеволод, наклонившись к аппарату, гаркнул:

— Света, где Кондратьева? Черт… время!

Дверь открылась до того, как главный редактор успел услышать ответ своей секретарши. На пороге появилась невысокая стройная рыжая девушка с короткой стрижкой, державшая в руке лист бумаги. Это была Галка Кондратьева, одна из лучших корреспондентов газеты.

— Ну, ты даешь! — Всеволод развел руками. — Ты посмотри, сколько времени! Давай сюда.

— Сева, компьютер завис, — стала оправдываться девушка, — а у меня там все черновики.

— Компьютер у нее, — проворчал Андреев, принимая листы бумаги, — забыли уже, как раньше журналисты писали. На подоконнике да в блокноте. А вы без техники и шагу ступить не можете… так, чего у нас тут…

— Я сделала, как ты и сказал, — усаживаясь на стул, стала объяснять Галка. — Больше красок на эмоции участников митинга, на атмосферу и мнение простых горожан. Типажи характерные.

— Угу… н-да… — кивал Андреев, пробегая глазами текст статьи. — Так… хорошо. А… не надо! Фамилий пока не надо, это слишком тенденциозно. Мы никого конкретно не обвиняем, мы просто описываем ситуацию, положение с наркоманией в городе, описываем, как накипело у жителей внутри. Пока бичевать никого лично не будем.

— А как же… — начала было Галка.

— Замри! — отмахнулся Андреев. — Это только начало. Сегодня я кое с кем проконсультируюсь, прощупаю ситуацию, а завтра скажу, как продолжать. Это твой материал, твое сейчас направление.

— Тогда давай я позвоню в городскую администрацию…

— Галя! Не спеши. Подбери пока материалы по школам, мнения и интервью, которые у тебя есть в запасе. Направление схватываешь?

— Ну да! — оживилась девушка. — Пустим вторую волну. Сначала стихийный митинг возмущенных горожан, потом официальное мнение руководителей образовательных учреждений и педагогов, врачей. А потом уже реакция власти.

— Умница, — похвалил Андреев. — Сейчас никто отвечать на наши вопросы не будет, потому что для городских властей этот митинг прошел незаметно. Они еще правильно не отреагировали. А вот когда мы создадим тенденцию, когда они поймут, что это акция и что она идет уже не один день, тогда у них выхода не будет и им придется с нами разговаривать и давать ответы. Главное — не злить! Мы же никого не обвиняем, мы просто констатируем факты и просим комментариев тех, кто за эти стороны жизни отвечает. Поняла, скандалистка?

Галка с улыбкой кивнула. Она славилась тем, что была не просто любительницей, но и мастером скандальных репортажей. Если бы главный редактор не держал бы свою сотрудницу за руку… короче, глаз да глаз был нужен за Галкой Кондратьевой.

Андреев немного кривил душой, разъясняя сотруднице свою тактику и ссылаясь на патронов в правительстве. На самом деле железо следовало ковать, пока горячо. Просто Всеволод не очень доверял тактическим способностям Галки при ее общении во властных структурах. Языкастая, но все же девчонка. А вот он сам — это дело другое, у него вес и имя, с ним разговаривают совсем иначе. И потом можно будет той же самой Кондратьевой подсунуть уже оговоренное интервью и выставить себя всемогущим.

Вернув текст статьи на доработку Галке, Всеволод засел за телефон. Главы администрации на месте не было, как сообщила секретарша на том конце телефонного провода. Она пообещала доложить о звонке главного редактора газеты своему шефу. Но когда тот будет, ответить затруднялась.

Второй звонок заместителю главы по социальной сфере был более удачным. Человек этот был из учительской среды, бывший директор школы, говорить умел хорошо, но политической гибкостью не отличался. Андреев изложил причину своего звонка, поинтересовался, знает ли заместитель главы о прошедшей акции против наркомании. Разговор сразу пошел не в том русле, потому что зам главы ничего о митинге не знал. Или откровенно врал, следуя указанию своего шефа. Свое отношение к проблеме высказал однозначно, но туманно. Ясно было высказано только одно: если бы митинг согласовали с администрацией, оформили бы его как городскую акцию, и итог был бы совсем иной.

Эту историю Всеволод знал изначально, как знал и то, что письмо по поводу предполагаемого митинга утонуло в ворохе входящей корреспонденции и до адресата не дошло. Или его похоронили.

Второй звонок был в УВД района, где Андреева тоже прекрасно знали, но отношение к нему было резко отрицательным. Полиция вообще никогда не любила, когда общественность лезла в ее дела. А она, в лице Всеволода, лезла, и очень настырно. Оперативный дежурный по городу очень удачно проболтался, что о митинге он знал и направил туда пару нарядов для надзора за общественным порядком. Проскользнуло в его словах и то, что наряды были направлены по прямому указанию… и он назвал фамилию начальника.

Дальнейшие попытки связаться с руководством УВД результата не дали. Кого-то не было на месте, кто-то сразу бросал трубку, говоря, что у него оперативное совещание. Андреев клал трубку, делал короткие пометки на листке бумаги и снова пытался звонить. Итог был тем же. Никто из работников местной полиции, особенно те, кто по должности должен был бороться с наркоманией и распространением наркотиков, на митинг не явился. Хотя, а это Всеволод хорошо знал, приглашали конкретных людей туда весьма настойчиво и устно, и письменно.

Это была старая игра. Андреев и его газета в откровенную оппозицию не вставали, действовал он демократично и максимально тактично. Критические статьи тщательно согласовывались с местной администрацией, а общественное движение, которое возглавлял Всеволод, вызывало интерес только у пенсионеров, которые не понимали и не видели разницы между процессом ради процесса и процессом ради результата. Андрееву нужен был именно процесс, видимость активной деятельности — это устраивало всех. Но все же каждый играл своими фигурами. Сегодня «противники» ошиблись, и гражданская позиция главного редактора Андреева будет объявлена во всеуслышание. Потом его при случае похлопают по плечу, посмеются, и на этом все закончится. У него галочка поставлена, что проблема озвучена, массы организованы. У противников, что в УВД, что в администрации, появятся свои галочки — влепить «по первое» число тому-то и тому-то, за то, что проморгали и подставили своего руководителя под гнев общественности.

Были у Всеволода и вполне четкие вопросы, которые он хотел кое-кому задать. Поднимать их в прессе было опасно, потому что это прозвучало бы обвинением против конкретных лиц. Вопросы были и о личности небезызвестного Коли Хохла, про которого полгорода поговаривало, что он торгует наркотой, про подпольное казино рядом с ночным клубом «Ротонда». Не может быть, чтобы это были только слухи…

Коля Хохол страдал от головной боли и неопределенности своего положения. Во-первых, он вчера крепко перебрал. Несмотря на то что было много девочек и пойло лилось рекой, пил он не от веселья, а как раз наоборот. Ничто его не радовало: ни вчера, ни уж тем более сегодня.

То, что Хохла «крышевал» сам Фома, знали многие из братвы, но этим все и ограничивалось. С ним никто не связывался, но и выбиться в лидеры города Хохлу никак не удавалось. Сбывал героина и другой «дури» он в месяц довольно прилично, но, как многие считали, богатым не был. Во-первых, не он вкладывал в наркотики деньги, поэтому «выхлоп» лично ему и бригадирам был не так уж велик. Его откровенно держали на коротком поводке и в другие «дела» не пускали.

Хохол даже не догадывался по своей ограниченности ума, что авторитеты держали его за шушеру, шестерку. Ну отсидел в свое время, ну знал многих в городе, не наглел. Но этого для лидера маловато. Наверняка екатеринбургские авторитеты специально не держали в Верхней Лебедянке одного своего ставленника, а распылили все доходные «дела» по нескольким группировкам.

Сейчас, шатаясь с головной болью по своей скромной двухкомнатной квартире, Хохол в очередной раз терзался «непонятками». Что с Фомой, какую силу имеет Магомед, какой там вообще расклад в Екатеринбурге. Откровенно встать на сторону Магомеда, признать его, а вдруг объявится Фома и предъявит ему обвинение в предательстве? Упереться рогом и кивать на Фому? Можно потом стать героем, заслужить уважение человека, живущего по понятиям. А можно и в ящик сыграть.

Вот и вчера он пил с тоской, заливая сумрачные мысли и тревогу. Опять человек вернулся и ничего про Фому нового не узнал. Может, он уже и сгинул в колонии, может, его уже и в живых нет. Сейчас хоть что-то имеешь, хоть какой-то навар, а что потом? Магомед, говорят, человек страшный.

Была и вторая причина хвататься за голову. При Фоме менты Хохла не трогали. Он сам с ними разбирался и договаривался. А теперь? Вчера утром заявился к Хохлу местный участковый и наехал по полной, угрожал. Вот пойди и пойми! То ли у него теперь крыши нет, а такое предполагать глупо, потому что на руках у его холуйчиков килограммы наркоты, за которую бешеные бабки плачены. Тогда расценивать этот визит как намек Магомеда? Мол, решай скорее, парень, на чьей ты стороне и в чьей ты бригаде. Ошибись он сейчас, и дело кончится одним — зоной. Понятно, что Магомед «товар» не потеряет. Он со своими сыграет четко — маленький пакетик в кармане и пара свидетелей. А товаром другой займется, кто поумнее.

А если это проделки самого Фомы? Если он продолжает рулить прямо с зоны? Если это проверка на «вшивость»? Фома, он с виду только такой мягкий и заботливый, а так-то на нем кровищи не меньше, чем на Магомеде.

Ноги уже сами несли Хохла к холодильнику. Он знал, что пива там нет, а есть только початая бутылка водки. Врезать опять по шарам и отрубиться до вечера. А вечером встать и еще врезать. И чтобы не думать и не гадать.

Звонок в дверь был настолько неожиданным, что Хохол подскочил на месте. Сердце, которое до этого еле трепыхалось с перебоями, вдруг забилось гулко, отдавая в больную голову колокольным боем. Кто в такую рань? И без звонка… Какая, к черту, рань, когда времени уже половина двенадцатого! Менты? Может, вот уже оно? Конец?

Шлепая босыми ногами по линолеуму, который противно лип к пяткам, Хохол подошел к двери. Смотреть в глазок было страшно, не хотелось видеть своей судьбы.

— Кто там? — спросил он непослушным голосом, который подвел его и сорвался на втором же слове. Весомого солидного вопроса не получилось, вышло блеяние ягненка.

— Глаза-то разуй! — со смехом ответил за дверью знакомый голос с чуть заметным кавказским акцентом. — Не проспался еще?

Хохол пересилил себя и все-таки посмотрел в глазок. За дверью стоял Магомед, чье смуглое лицо, искаженное стеклышком глазка, показалось Хохлу уродливым и страшным. Да провались оно все! Голова болела так, что было уже все равно. Хохол с трудом отодвинул задвижку и толкнул дверь. Тут же перед ним выросла плечистая фигура одного из бойцов Магомеда. Парень оттеснил хозяина внутрь и деловито прошел в квартиру. Следом неторопливо, с ухмылочкой вошел Магомед. Оглядел Хохла с ног до головы, опять ухмыльнулся.

— Гуляешь целыми днями, — констатировал он. — А за делом кто смотреть будет? Говорят, и выручка у тебя упала, сроки начинаешь срывать, а?

Хохол вдруг подумал, что сейчас за его спиной запросто может раздаться металлический звук передергиваемого затвора пистолета. Претензии, визит Магомеда с палачом, выстрел в затылок, а потом… Потом на его место встанет другой человек. Может, даже Батон. Слишком часто Хохол посылал его в Екатеринбург, где у него много дружков. Мог он запросто Магомеду продать Хохла с его сомнениями.

Но вместо щелчка затвора Хохол услышал звук открываемой бутылки и шипение выходящих из нее газов. И он расслабился. Даже головная боль притупилась и перестала бить в виски.

— Пошли, пошли, — сказал Магомед, хлопнув Хохла по плечу. — Подлечим тебя, дурака, поправим здоровье. Заодно о серьезных делах побазарим. А то ты мне в последнее время что-то не нравишься. Пора за ум браться.

Хохол успокоился. Теперь он хотел просто выпить пива, почувствовать, что мучительное похмельное состояние постепенно отпускает, а потом всем, чем угодно, заслужить благосклонность Магомеда, работать, стараться для него. И все это в благодарность за то, что пять минут назад за спиной Хохла так и не раздался щелчок затвора пистолета.

Магомед, наверное, прекрасно понимал состояние Хохла. Теперь разговор у них пошел без всяких недомолвок, намеков и аллегорий. Четко и конкретно: Хохол полностью подчиняется и признает его — Магомеда. Он делает все и так, как велит Магомед, а тот его крышует со всеми вытекающими отсюда обязательствами по безопасности. И так далее и тому подобное. И ни слова про Фому, как будто его нет больше на свете и никогда не было. Все! Хозяин Магомед, а Хохол с его разрешения владеет всей Верхней Лебедянкой и прилегающими территориями. Только в смысле сбыта наркотиков, естественно. Всех конкурентов и противников он в обязательном порядке и очень быстро сдает Магомеду.

Хохол прихлебывал пиво и старательно кивал. Никаких мыслей по поводу увеличения доли его личного вознаграждения в голове уже не возникало.

Что такое «Хантер-клуб», в Екатеринбурге знали всего несколько десятков человек. Еще несколько десятков знали, какого рода люди приезжали сюда, но даже не догадывались о том, что всех их объединяет. Основная же масса народу считала, что у подножья Медвежьей Горы среди высоких сосен располагается дорогой тир для элитных клиентов. Там можно отдохнуть, поиграть в бильярд, провести время за карточным столом, вкусно покушать, ибо там подавалась преимущественно дичь. Можно было там и пострелять из различного вида оружия. И из охотничьего оружия по тарелочкам и движущимся мишеням, изображавшим оленей, кабанов, медведей. Из боевого оружия, причем не только отечественного, по ростовым, грудным и спортивным мишеням.

Интерьеры помещений были выполнены в традиционных охотничьих стилях. Обслуга тоже была одета в стилизованные костюмы, отдающие экзотикой прошлого века. «Хантер-клуб» не являлся, как многие считали, коммерческой организацией. Он был частной территорией, что делало его недоступным для нежелательных визитеров. Правда, по законам государства, кое-какие контролирующие органы все равно имели право доступа даже в пределы частной собственности. Но на «Хантер-клуб» эти законы странным образом не распространялись.

Кто-то в народе поговаривал, что сюда приезжала отдыхать и развлекаться вся верхушка местной власти и избранные бизнесмены. На самом же деле право посещения имели далеко не все. Создано это заведение было теми и для тех, кто не по должности, не по капиталу, а фактически управлял областью.

Было здесь немного негласных правил, но соблюдались они неукоснительно. Во-первых, сюда не приезжали с женами или любовницами. Личная охрана, если таковая имелась, и иные помощники всегда оставались в специальном благоустроенном домике на въезде. Клуб гарантировал полную безопасность и конфиденциальность своим членам, потому что сами члены его и создавали.

Попасть в члены Клуба было сложно. На порядок сложнее, чем в число депутатов Госдумы или в отряд космонавтов. И мало быть богатым человеком, надо быть очень богатым, надо иметь бизнес в местной инфраструктуре, владеть серьезной частью местных богатств, а не выкачивать деньги и перегонять их в зарубежные банки. В какой-то мере члены Клуба являлись патриотами своего края.

Чтобы стать членом Клуба, нужно сначала найти поручителя, который предложил бы Клубу нового потенциального члена. Потом действующие члены кулуарно обсуждали между собой кандидатуру, кто во время прогулки, кто за обеденным столом, кто просто выражал свое мнение невзначай брошенной фразой. Если хоть кто-то из членов Клуба был против новой кандидатуры, то он не принимался. Так же решался вопрос и об исключении из Клуба, но за всю его историю из Клуба выбывали лишь естественным путем — по причине смерти.

Членство стоило дорого, очень дорого. Ежемесячные пожертвования исчислялись цифрами с несколькими нулями, естественно, в долларах. Зато в любое время член Клуба мог приехать сюда и провести тут на полном пансионе столько времени, сколько ему требовалось. Здесь отдыхали, развлекались, но по большей части решали деловые вопросы, обсуждали проблемы и намечали пути их решения. И экономические проблемы, и политические. Стены «Хантер-клуба» гарантировали от подслушивания, подсматривания и иных угроз.

История Клуба терялась во тьме истории края. Мог ли полагать историк, географ и философ Василий Никитич Татищев, что во время своей государственной поездки на Урал в 1720 году он столкнется с нарождающимся гибридом российского мздоимства, государственного воровства и западного делового коммерческого подхода. Большой умница, мыслитель, талантливый организатор, Татищев оказался не способным противостоять мужицкой хитрости и западному делячеству.

Горный инженер Иоганн Блиер, с которым он приехал на Урал, вовремя понял, что Василий Никитич ему не партнер в его замыслах и делах. А ведь они столкнулись со свидетельствами огромного богатства недр этого региона. Судьба Татищева была быстро решена, а на смену ему на Урал в 1721 году прибыл берг-советник Михаэлис. И всплыла наконец теневая фигура природного интригана, коммерсанта, дельца с мужицкой сметкой — Акинфия Демидова. Хитрый заводчик умудрялся быть в фаворе у царя Петра и в то же время саботировать расширение государевого производства на Урале. Это была прямая и реальная угроза его, демидовской, горной империи.

Тогда еще круг тайных единомышленников, распоряжавшихся всеми богатствами края, не имел названия Клуба. Тогда это еще была тайная концессия с четко распределенными ролями. Кто организовывал мнение в Сенате и Берг-коллегии, чьими трудами определялось местоположение «Главного заводов правления», кто занимался сбором беглых и привлекал их к заводам, кто занимался непосредственно производством, а кто и чистой коммерцией.

Клуб появился только лет через сто. То было модное название и модное явление в Европе того времени. И возник он с появлением на Урале в 1826 году Якима Рязанова, которому первому среди горнодобытчиков царским указом дано было право разработки золотых месторождений. Плачено за такой указ в Петербурге немало. Тогда-то и появился тайный «Рязановский клуб» единомышленников. Были вхожи туда и другой крупнейший золотодобытчик Тит Зотов, и Яков Коковкин, получивший право разрабатывать первую изумрудную жилу.

Кто вспомнил и восстановил подобие «Рязановского клуба» в Екатеринбурге в наши дни — неизвестно. Возможно, это было подобие и другого мифического «Хантер-клуба», который якобы объединял истинных теневых правителей Европы.

Сегодня, в этот солнечный теплый день, здесь малолюдно. Среди прямых высоких сосен по мягкому ковру из опавшей хвои прохаживались двое в дорогих костюмах и белых рубашках. На веранде за столиком с одиноким бокалом пива сидел еще один грузный мужчина, который разговаривал по мобильному телефону. Да на стенде двое в белых бейсболках и наушниках устроили соревнование в стрельбе по тарелочкам.

Взлетевшая пара мгновенно была разнесена на мелкие кусочки точными выстрелами. Стрелок откинул ствол ружья, вытащил горячие гильзы и вставил очередную пару патронов из выставленных в ряд на столике.

— Дай!

Слева щелкнул автомат, и в воздух взлетели две тарелочки. Снова два точных выстрела. Прозвучало третье «дай», и снова грохнули два выстрела с очень маленькими интервалами. Первая тарелочка разлетелась буквально в пыль, вторую заряд дроби задел за самый край, отбив заметный кусок, и остатки тарелочки, причудливо кувыркаясь, упали на землю.

— Ничья! — протянул руку мужчина, стоявший в стороне с переломленным ружьем на плече. — Сегодня не судьба.

Стрелок пожал протянутую руку, потом переломил ружье, вытащил стреляные гильзы и шутливо дунул в ствол.

— В бизнесе ничьих не бывает, — наконец сказал он, кладя свое ружье на плечо. — Я человек чести и признаю, что последний выстрел не был чистым. Качественно проиграл я, так что извольте получить приз.

С этими словами он вытащил из заднего кармана белых клубных брюк бумажник и быстро отсчитал десять стодолларовых купюр. Второй мужчина принял деньги, многозначительно покрутил ими в воздухе и сунул в нагрудный карман рубашки.

— Результаты поединка нужно обмыть в баре, — предложил он.

— Согласен, — кивнул первый, приподнимая бейсболку и смахивая капельки пота с высокого лысого лба. — Но предлагаю по аперитивчику, а потом все-таки пообедать.

В баре, отделанном дорогими породами дерева, как и большинство помещений Клуба, они встретились минут через тридцать. Сидя на высоких стульях перед стойкой, мужчины казались чуть ли не братьями-близнецами. Оба сухопарые, с жесткими чертами лица и волевыми складками возле губ, оба в белых брюках и таких же рубашках, принятых к ношению в Клубе. Отличало их немногое: у одного был высокий лоб с глубокими залысинами и коротко остриженные волосы, а у второго аккуратная модельная прическа с тронутыми сединой висками. И руки. У второго ухоженные после недавнего маникюра руки, а у первого — все сплошь в наколках, говорящих о прошлых судимостях.

Обращались они друг к другу на «ты», что в Клубе, впрочем, было принято.

— Кстати, — рука с наколками медленно поднялась и поднесла ко рту сигарету, — этих двух клофелинщиц я нашел. Им объяснили, куда соваться можно, а куда нет. Хочешь, чтобы они вернули деньги?

— Спасибо, пустое. Главное, чтобы мой оболтус снова не попался на эту удочку. Ему же будет уроком. Эх, молодежь! Все им хочется попробовать и сразу.

— Ну, это свойственно не только молодежи, — усмехнулся мужчина с наколками. — Меня, между прочим, всегда удивляло, что такие люди, как ты, очень спокойно относятся к процветающей в стране наркоторговле.

— Я не думаю, что она так уж процветает. А то, что она существует, так это своего рода фильтр для народа. Слабые и безвольные, психически неуравновешенные и нестабильные — вот кто первые жертвы. Зачистка, уборка мусора, избавление от ненужного и лишнего в среде серой массы.

— Цинично, — рассмеялся мужчина с наколками.

— Это все для простых людей, — не принял шутливого тона собеседник и отпил из бокала. — Люди из серьезного бизнеса не должны поддаваться эмоциям. Только трезвый расчет. Кстати, ты знаешь, что в свое время я был против твоего членства.

— И что, передумал?

— Расчет, — пояснил собеседник. — В каких-то вопросах наша новая полиция, собственно, и старая милиция, не давала гарантий. Слишком они легко покупаются и продаются, а тратить время на такие ходы — нерационально. С твоей средой проще, у вас более строгие законы и железная дисциплина. У вас над каждым висит дамоклов меч. Либо ты с нами и, значит, весь в шоколаде, либо ты против нас. И тогда, как там у вас принято? На «перо»?

— Всякое бывает и в… этой среде. Но в целом не могу не согласиться. Там чувство долга и обязательства культивируются с младых ногтей. А вообще-то это все игры для малолеток, а на моем уровне — это бизнес. А все только оловянные солдатики. У тебя свои, у меня свои.

— Ну, не только твои и мои, — возразил собеседник. — Есть еще вопросы, которые касаются и тебя, и меня, и… других. Никому не нужны беспредел и война группировок.

— Ты имеешь в виду Магомеда?

— В том числе и его.

— Любопытно, а о нем у тебя какого рода информация? Простой интерес?

— Нет, не простой. А информация… Служба безопасности — это ведь маленькая разведка и контрразведка моего личного государства. Магомед стал наглеть и действовать слишком откровенно. Помнится, при Фоме в этой части города была тишь да гладь. Не слишком разумная замена. Или я ошибаюсь?

— Ну… тут все не так просто, — усмехнулся тот, что был с наколками. — Фому можно было бы и не сажать. Невелики потери, если бы я его оставил на свободе. Но он сам оступился, а это оказалось хорошей возможностью устроить естественный отбор. Не хочется пропустить момент, когда старый вожак стал уже слаб и ему пора уступить место молодому и сильному. Если Фома выкрутится, покажет, что у него еще не все зубы выпали, так тому и быть. А если Магомед его сожрет, значит, вожак уже стар. Пусть они там сами поборются, а я посмотрю. А Магомеда мы потом на место поставим.

— И как у них протекает борьба?

— Очень любопытно.

— Как у двух бизонов, лбами стукаются?

— Вряд ли тут подходит аналогия из дикой природы. Это иной мир, там для выживания все способы хороши. И борьба происходит не явно, там удары наносят не в лоб, а исподтишка, из-за угла. И чаще всего в спину.

— Развлекаешься?

— Чем бы детки ни тешились, лишь бы не какали!

— Ладно, бог с ними, с детками, — ответил собеседник, которому эта тема явно наскучила. — Ты мне хотел сегодня дать ответ, будешь ли ты участвовать в моем бизнес-проекте…

Столовая издавала специфический для подобного, переполненного людьми помещения гул. Осужденные гремели ложками по-разному. Кто-то с отвращением ковырялся в тарелке, кто-то поедал содержимое с аппетитом, а кто-то просто меланхолично и равнодушно наполнял желудок, потому что это одна из немногочисленных физиологических потребностей человека, где бы он ни находился. Прием пищи всегда происходит по-разному в разное время суток. Утром обычно зэки едят молча. Состояние полусонное, впереди тягомотный рабочий день, серость опостылевших будней. Вечером большинство уставшие, разомлевшие, в предвкушении короткого, но строго соблюдавшегося распорядком временного промежутка — личного времени.

А вот в обед в столовой относительно шумно. Аппетит изголодавшихся мужиков, насущные проблемы и последние события — все это создает определенную атмосферу. В разных учреждениях, несмотря на устав, порядки все равно отличаются. В УШ-235/15 контролеры не свирепствовали и не требовали гробового молчания во время приема пищи.

Фома сидел за отдельным столиком, как и положено «смотрящему». Ворчун принес его «пайку» и притулился на краю соседнего столика, поглядывая, не будет ли у Фомы каких пожеланий или приказаний. Сегодня у старого вора аппетита не было. Он съел несколько ложек щей, потому что для желудка пожилого человека очень полезно раз в день съедать хоть немного горячей пищи, и отставил тарелку в сторону.

Ворчун понял все правильно и тихо, без суеты убрал тарелку на свой столик. Это было его право, и никто его оспорить не мог. Фоме наливали не так, как остальным сидельцам. В его тарелке плавали не отдельные волокна говядины, а вполне приличный кусок вареного мяса. И две обязательные столовые ложки сметаны. И чай Фоме на кухне заваривали отдельно, как контролерам, и подавали не в кружке, как всем, а в стакане с подстаканником. И только ему клали в чай дольку лимона.

Один из контролеров неторопливо прошел между столами и остановился возле Фомы. Они встретились глазами, контролер кивнул, и Фома с кряхтением поднялся из-за стола. Этого он ждал уже давно, три дня, но своим видом никак не выдавал нетерпения или радости.

Комната для свиданий находилась в «жилухе», как тут называли жилую зону. Она отделялась от производственной таким же образом, как и вся территория, где отбывали наказание осужденные, отделялась от остального мира. Правда, обыск для Фомы был формальностью. Когда проходная осталась позади, уже другой контролер повел старого вора в пристройку КПП, где были оборудованы комнаты свиданий. Если зэк отличался хорошим поведением, то ему могли разрешить не просто свидание с женой, но и выделить целые сутки для общения с нею. Для многих это были счастливые сутки, пусть и проведенные в наглухо запертой комнате.

Дверь открылась, и Фома вошел в небольшую комнату, стены которой не были, по обыкновению, выкрашены масляной краской, а оклеены вполне приличными обоями. И мебель тут была под стать гостиничной. Деревянная кровать, диван у противоположной стороны, двустворчатый платяной шкаф, тумбочка с телевизором, стол и два стула. И даже смежный санузел с душевой кабиной.

Из-за стола навстречу Фоме поднялся крепкий молодой мужчина со скуластым лицом и маленькими, с острым взглядом глазами.

— Ну, здорово, Фома! — они обнялись, похлопывая друг друга по спинам.

— Здорово, Жгут, здорово. — Фома кривовато улыбнулся, расстегнул свою черную куртку и, с наслаждением усевшись на диван, вытянул ноги. — Ну, как наши скорбные делишки?

— Делишки наши не очень… Ты пожрать не хочешь?

— В моем возрасте много есть вредно, — изрек старый вор и прикрыл глаза. Это должно было означать, что сначала о делах, а потом уже все остальные разговоры.

— Ну… — Жгут усмехнулся, помня, что на воле Фома был очень даже не дурак вкусно пожрать. — Короче, Магомед вовсю тянет одеяло на себя. Братва в непонятках, но многие выжидают. Открыто никто Магомеду не перечит, но пока опасаются. Боятся, что ты отсюда не выйдешь.

— Магомед знает про Шмака? — спросил Фома, не открывая глаз.

— Нет, я постарался перекрыть ему информацию. А он и не торопится. Понимает, что такие вещи с наскока не делаются. Короче, пару недель я его еще промариную, а потом он может просечь.

— Хорошо, дальше.

— А что дальше? Пока от тебя известий нет, я зуб за многих дать не могу. Ты пойми, Фома, что народу тоже определяться надо. Если честно, то кое-кто обрадовался, это точно. Но остальных ты не вини. Как объявишься, так они сразу на твою сторону станут. Время сейчас на Магомеда работает.

— Плохо, Жгут, плохо, корешок ты мой верный, — вздохнул старый вор.

— Ты чего, Фома, что не так? Я же…

— Ты же, ты же, — передразнил Фома и с кряхтением сел на диване прямо.

Он пошевелил ногами в тяжелых рабочих ботинках, уставился на них, как будто впервые видел. Жгут нахмурился, а потом спохватился. Он соскочил со стула, присел на корточки и стал расшнуровывать ботинки Фомы. Когда он снял второй ботинок, старый вор неожиданно сильно толкнул Жгута ногой в лицо. Тот с размаху уселся на пол и обиженно уставился на Фому.

— Ты че? Че не так-то?

— Че на так? — Лицо Фомы сделалось острым, сухие губы поджались, а глаза сверкнули двумя злобными угольками. — А много чего не так! А может, ты сам Магомеду продался, а?

— Да… я… Фома, ты зачем такое говоришь? Ты же знаешь, что я…

— Заткнись, Жгут, — коротко приказал Фома. — Знаю. Если бы не знал, то ты давно бы уже «перо» поймал. Помнишь, что ты мне обязан? Вижу, помнишь. Только мне одной твоей преданности мало, мне дело нужно.

— А разве я…

— Ты проворонил Шмака! Почему вовремя не узнал, кого и зачем Магомед ко мне послал?

— Я же маляву…

— Маляву! — снова передразнил Фома. — Одно тебя и спасает, что я ее вовремя получил. Почему до сих пор верного человечка Магомеду не подсунул? Почему вокруг да около ходишь? Мне надо точно и вовремя знать, что он еще замыслил, какое у него паскудство на уме.

— Прости, Фома, — упрямо заговорил Жгут, все еще сидя на полу, — но братва, на кого положиться можно, на такое подписываться не хочет. Пойди потом доказывай, что сукой не стал, что это твоя воля была. Сам знаешь, всякое с тобой случиться может. Они говорят, что лучше за волыны взяться, что лучше маслину за тебя получить, чем потом под шконкой ползать да оправдываться. Сам понимаешь, Фома!

— Что же вы все так боитесь-то, — проворчал старый вор и снова откинулся на спинку дивана, — что же вы все выгадываете и просчитываете? Где же ваша беззаветная преданность, готовность все вынести и на все пойти. Это мы хотим, а это мы не хотим. Эх, народишко! Измельчали.

— Зря обижаешь, Фома, — угрюмо сказал Жгут.

— Ладно! Заныл, обиженный. Все, все! Верю. Давай о делах говорить. Человека при Магомеде найти сможешь? Купить чем-нибудь, припугнуть?

— Припугнуть — дело нехитрое, — облегченно заговорил Жгут. — Только пуганые — они не очень надежные. Сегодня мы его припугнули, завтра Магомед. Лучше баблом переманить, хорошим баблом. Можешь пообещать хорошее вознаграждение?

— Пообещать могу, — кивнул Фома.

— Только пообещать? — не понял Жгут. — В смысле, что платить ты ему не будешь?

— Хитрый ты, Жгут, а дурак, — укоризненным тоном сказал Фома. — Ты ситуацию-то до конца просчитай. На хрена нам ненадежный переманенный продавшийся человечек? Сегодня я его купил, завтра другой. А кроме того, он же будет знать такое, что никому больше знать не положено. Его знания для нас смерть. Ты хочешь умереть, Жгут?

— Не, мне рановато, — рассмеялся Жгут.

— Вот и я не спешу. Поэтому мне нужен человек Магомеда, который купится на посулы, выполнит все, что я велю, а потом сыграет в ящик. И сделаешь это ты, Жгут. — Фома внимательно глянул на своего гостя и поспешно добавил: — Вижу, что не по душе тебе это, но поручить никому больше не могу. Чем меньше людей знают о наших планах, тем лучше.

— Я понял, — хмуро кивнул Жгут. — Сделаю. А парочка кандидатов у меня на примете есть.

— Ты самое главное запомни — все должно пройти как по маслу! И еще, чтобы ни одна живая душа даже и подумать не смогла, что я к этому имею какое-то отношение. Понял меня? Подставь кого угодно, но я тут ни при чем. Только так мы с тобой выживем, да еще хлеб с маслом жрать будем. Эх, — покачал головой старый вор, — как бы мне сейчас на воле быть. Хотя, может, и лучше, что не на воле. Ничего, ребятки, мы еще плечиками потолкаемся. Кто-то решил, что Фому можно списать со счетов, вычеркнуть! Хренушки вам по всей морде! Фома еще последнего слова не сказал!

По материалам информационного агентства «Стрингер». «К власти в Свердловской области приходит криминал»

25 мая 2011 года

Россия все еще не может отойти от шока в результате трагедии в Кущевской, где власть перешла к криминалитету. Сейчас в Свердловской области формируется новая Кущевская в масштабах целого субъекта Федерации, причем одного из ключевых. Причины этого явления носят не объективный, а субъективный характер, но последствия обойдутся народу дорого. Ни для кого не секрет уже, что администрация Свердловской области фактически утратила контроль над политикой, экономикой и социальной ситуацией на вверенной ей территории…»

Когда Резенков принимал решение, когда увольнялся с рынка, даже когда брал билет на электричку, а потом топтался на платформе в ожидании посадки, ему все еще казалось, что он поступает правильно, что впереди у него, наконец, относительно нормальная жизнь и будущее, внушающее надежду. Теперь же, когда он сел в вагон, когда перед глазами за окном проплывали городские кварталы, а потом и пригороды Екатеринбурга, уверенность стала исчезать.

С одной стороны, вариться в криминальном котле рынка ему осточертело. Рано или поздно все равно запачкают и заставят делать то, что нужно Магомеду. И почти запачкали, раз он стал свидетелем того, как пытали в мясном складе какого-то человека. А что его ждет в этой Верхней Лебедянке? Всеволод Андреев с распростертыми объятиями? А не кривил ли журналист душой, когда приглашал Резенкова к себе в городок и обещал манну небесную? Может, это была попытка как-то загладить вину за прошлое, может, он это из вежливости предлагал во время той неожиданной встречи, а сам надеялся, что Резенков откажется переезжать в Верхнюю Лебедянку?

Сергей попытался вспомнить весь их разговор в кафе. Теперь не вспоминалось, что Андреев говорил с убежденностью. Теперь как раз вспоминалось, что на лице журналиста блуждала неуверенная, извиняющаяся улыбка. Куда меня черт несет! Злость всколыхнулась в душе, как муть в пруду после брошенного в него камня.

Теперь уже и жизнь, и работа на рынке казались в определенной степени безмятежными. Дежурства по ночам, тележки днем. Сергей вспомнил того человека, висящего на мясном крюке, и поморщился. Нет, правильно! Свалил, и хорошо! И даже удачно получилось, что не пришлось встречаться перед уходом с Магомедом, объяснять ему что-то, оправдываться. В бухгалтерии его рассчитали быстро, пожитков у него не ахти сколько. Все, чем он разжился, это кроссовки из дешевого магазина да летняя куртка из секонд-хенда. Паспорт в кармане, скопленные деньги в другом, вот и все богатство.

Нет, правильно, попытался Сергей убедить себя. К чертям собачьим этот рынок и Магомеда! Новое место, новая жизнь. Глядишь, Андреев и в самом деле чем-то поможет. Хоть истопником в котельную, хоть разнорабочим в ЖЭК или на стройку. Главное, чтобы общежитие было и подальше от Магомедов всяких и поближе к нормальным людям.

Мучительные размышления никак не отпускали, но усталость последних суток взяла свое, и Сергей не заметил, как задремал. Разговоры пассажиров, входивших и выходивших на остановках, мерный перестук колес сначала слышались, потом стали расплываться, а потом, как это бывает в момент погружения в сон, начали трансформироваться самым причудливым образом, сплетаться в какие-то фантастические нереальные сюжеты.

Сначала Резенков увидел себя в спальном помещении отряда колонии, в которой он сидел. Осужденные в черных робах невнятно и шумно разговаривали и все время перемещались. Сергей не мог различить ни одного слова, а свет был каким-то серым. Кровати были уже не двухъярусными, как это было на самом деле, а стояли в один ярус и имели высокие резные спинки. Потом в центре помещения вдруг оказался мясной крюк, а на нем висел смуглый человек в иностранном камуфляже. И таких людей по всей комнате вдруг тоже оказалось много. Они с окровавленными лицами висели вдоль стен.

Потом вдруг это оказался не спальный корпус колонии, а железнодорожный вокзал, только какой-то странный. Высокие сводчатые потолки, стрельчатые окна. А еще там было очень холодно и ветрено. Люди сидели на деревянных лавках, установленных спинками друг к другу, бродили с какими-то мешками и сумками по залу. И все галдели, переговаривались. А за окном этого вокзала проносились зеленые пейзажи какой-то пересеченной местности.

Сергей спрыгнул с подножки вагона и сразу оказался в бою. Правда, бой происходил не возле железнодорожного полотна, а на горном, поросшем густой древесной растительностью склоне. Банда перла сверху по склону, мелькая между деревьями и прячась за камнями. Кто-то был рядом и тоже стрелял из автомата, но кто это был, Резенков не видел. Он видел только разномастный камуфляж, ноги в песочного цвета американских армейских ботинках и черные береты на головах. А еще почти у всех на шеях углом на грудь висели цветастые мусульманские платки.

Лица у всех были одинаковыми, смуглыми и безбородыми. Они все по очереди целились в Сергея из автоматов, стреляли, и он каждый раз перебегал от камня к камню, укрываясь от автоматных очередей. Сам он почему-то не стрелял, а потом выяснилось, что у него и автомата в руках нет. Но паники не было, была только холодная расчетливая ярость. И, видимо, какой-то приказ, относительно этой самой банды, которая не должна была пройти.

Вот бандит, который вблизи оказался арабом-наемником со знакомым лицом, выскочил как из-под земли. Сергей схватил его за ствол автомата, отворачивая оружие от себя в сторону. Он понял, что начни бандит сейчас стрелять, и на руке останется страшный ожог. Но он никак не мог отпустить ствол и все упирался и упирался. Вокруг грохотал бой, а Резенков никак не мог избавиться от ствола чужого автомата, который как будто прилип к его руке. И он собрался с силами и рванул чужое оружие. Потом он стоял и смотрел на свою руку, на красную ладонь. Нет, это был не ожог, это была кровь. И еще что-то. Красная, трепещущая плоть. Кровь стекала по руке, и Сергей очень боялся, что она потечет по предплечью в рукав. Очень ему не хотелось пачкаться в крови по локоть…

По одной ему известной причине мозг Резенкова во сне вернул его в один из страшных боев, который пришлось пережить во время службы по контракту на Кавказе. Правда, там все было по-другому, кроме одного лица, которое он запомнил, кажется, на всю жизнь.

Они тогда возвращались в составе взвода из горного аула. По сообщению, которое они получили, там появился один из местных жителей, связанный с бандитами. Они выехали еще с вечера и рано утром взяли его практически без стрельбы. Потом на двух «Уралах» возвращались в комендатуру района с пленным, когда на блокпосту у моста поднялась стрельба. Появление взвода спецназа внутренних войск оказалось очень кстати. Трое бандитов были блокированы, а после короткой перестрелки уничтожены.

Правда, в двух армейских рюкзаках, которые имели при себе бандиты, обнаружилось около тридцати килограммов взрывчатки, а это означало, что шли они куда-то целенаправленно и для проведения теракта. Последний бандит, молодой еще парень, истекавший кровью, вдруг пришел в себя. Он увидел склонившихся над ним русских солдат, глаза его наполнились страхом. Захлебываясь и плюясь кровью, он быстро-быстро заговорил, хватая ближайших солдат за рукава и пачкая всех своей кровью. Он стал говорить, что не хочет умирать, что он не хотел никого убивать, не знал, зачем шла эта группа, что не хочет, чтобы погибли простые люди.

Старший лейтенант Воеводин, невысокий, почти квадратный из-за накачанного тела, с толстой шеей борца и выбритым затылком, был крутым парнем. На Кавказе он служил в общей сложности лет шесть и побывал во многих переделках. Его подчиненные любили и верили ему, как отцу родному, хотя Воеводин был строг до предела, а порой мог и приложить руку.

Воеводин сразу понял, что это шанс получить информацию, отогнал своих подчиненных и сел перед раненым на колени. Он нашел нужные слова, чтобы парень перед смертью рассказал все, что знал. То, что удалось узнать, всех шокировало. Оказалось, что до этого блокпоста группу сопровождал хорошо вооруженный отряд численностью человек в десять. И получалось, что этот отряд был здесь всего часа два назад.

Решение было принято мгновенно. Воеводин оставил с собой пятнадцать бойцов, а остальных отправил на машинах в комендатуру. Он опасался, что эта перестрелка могла быть отвлекающим маневром или неудачной попыткой отбить пленного. Оставлять его в этой ситуации без хорошей охраны было опасно. По рации на блокпосту Воеводин сообщил о решении и предполагаемом маршруте. В том, что бандгруппа шла со стороны грузинской границы, Воеводин не сомневался. Скорее всего после неудачи они будут возвращаться туда же. И шестнадцать человек рванулись в преследование. Кроме Воеводина и еще человек трех наиболее опытных солдат, никто особенно читать следов не умел. Они несколько раз теряли след, потом снова находили. Два раза натыкались на растяжки, но замечали их вовремя.

Ночь застала группу преследования в такой непролазной глуши, что о движении не могло быть и речи. Бойцы рассредоточились и расположились на отдых под охраной усиленных секретов. На рассвете Воеводин повел парней дальше. Теперь он был очень осторожен, поскольку у бандитов был выбор, судя по характеру местности. Они могли уйти в Грузию двумя путями, а могли и вернуться назад, в Чечню, посчитав, что достаточно помотали и запутали русских.

Воеводин снова остановил группу и выслал разведчиков по двум направлениям. Сам он взял сержанта Резенкова, Колю Левковича, по кличке Бульбаш, и решил проверить на всякий случай возможный третий путь, по которому можно отсечь от границы бандгруппу. И они втроем ушли влево. Шли долго и осторожно, доверяя интуиции и опыту командира. Первым шел сам Воеводин, потом Бульбаш, а замыкающим, как самый опытный из подчиненных командира, — Резенков.

Потом Воеводин поднял руку, и все остановились. Что показалось командиру, что он увидел или услышал, они не знали.

— Серж, — коротко бросил через плечо командир, но тут же замолчал и снова стал прислушиваться.

Солдаты напряглись. Наконец командир показал на глаза и на правый склон узкой низинки, по которой они шли. Резенков молча стал подниматься, стараясь не шуршать и не оскальзываться на траве и камнях. Глаза его бегали по зарослям, по верхнему склону, особенно там, где кустарник граничил с голубым небом и белыми облаками. Это было очень странное, нереальное зрелище — где-то рядом вооруженный, смертельно опасный враг и тут же голубое мирное небо с пушистыми облачками.

Наверху Сергей лег на живот и пополз. И тут же между кустами перед его глазами предстало зрелище, от которого у него внутри все похолодело. Группа боевиков численностью человек в тридцать занимала позицию и готовила засаду. Это было как раз на пути солдат. Но гораздо хуже было другое, то, что в обход слева уходила еще одна группа, численность которой Сергей определить не успел. А как раз на их тройку быстрым шагом двигались два десятка боевиков. Получалось, что сейчас против шестнадцати бойцов выступали больше пятидесяти бандитов. И они собирались брать солдат в клещи.

Сергей как мог быстро сполз со склона и подбежал к командиру.

— Их тут до черта! Они засаду устраивают, а две группы обходят по бокам, — запыхавшись, начал он говорить командиру.

— Оп-па! — нахмурился старший лейтенант. — Дождались, допреследовались. Значит, они уже объединились со своими. Вопрос только, случайно или специально нас сюда заводили. Слушай приказ! Серж со мной, Бульбаш в группу! Всем отходить. Там метрах в трехстах сзади есть неплохая скала, где можно занять оборону. Давай, Бульбаш, дуй, а мы этих задержим.

Левкович даже не успел сделать шага, когда Резенков увидел проволоку. Растяжка была установлена с хитростью. Самой проволоки, ведущей к запалу гранаты, видно не было, потому что ее умело скрыли в траве. Но когда нога командира чуть сдвинула камень, она мгновенно натянулась. Заметить ее в последний момент было почти невозможно. И Воеводин не заметил.

— Ложись! — заорал Сергей и, падая, рванул Бульбаша за жилет-разгрузку на себя.

Взрыв прогремел почти мгновенно, пахнуло жаром и вонью сгоревшей взрывчатки, уши заложило. Первое, что Резенков увидел, — это черный армейский ботинок, у которого не было подошвы, и он страшно дымил. Спихнув с себя Левковича, который мычал и тупо тряс головой, Сергей увидел то, чего и боялся. Командир лежал на боку, а нога, в том месте, где должна быть правая ступня, заканчивалась кровавым месивом.

То ли Бульбаш Сергея прикрыл от взрывной волны, то ли он в последний момент успел открыть рот, чтобы уменьшить нагрузку на барабанные перепонки, но слух у него восстановился почти сразу. И он услышал, правда, сквозь болезненный гул в голове, крики и топот ног.

— Бульбаш, прикрой! — крикнул Сергей и бросился к Воеводину, который стал сворачиваться клубком и рычать, как тигр.

Сверху ударили очереди, взвизгнули пули, отскакивая от камней, взметнулись фонтанчики земли, полетели щепки от стволов деревьев. Сомнение: помогать ли командиру, или начать стрелять, рассеялось, когда рядом короткими и частыми очередями стал бить автомат Левковича. Это обрадовало Резенкова, значит, парень не в ступоре и не настолько оглушен.

Две пули ударили в землю возле его ноги, одна прошила штанину, обдав ногу горячим воздухом. На ходу Сергей вытащил шприц с промедолом, зубами стащил колпачок с иглы и воткнул ее в ногу командира. «Теперь бинт», — лихорадочно соображал он, невольно пригибаясь, когда пули свистели совсем близко. Сделав несколько оборотов вокруг ноги, он схватил первый попавшийся сук, подсунул его под кольца бинта и стал закручивать. Быстро глянув на наручные часы, засек время наложения кровоостанавливающего жгута.

— Приказ! — прохрипел совсем рядом голос командира, который Сергей узнал с трудом.

Он посмотрел на Воеводина, не понимая, что тот хочет. Лицо командира было серо-белым, как полотно, а глаза полыхали лихорадочным блеском.

— Выполнять приказ… в группу…

Сергей машинально кивнул, отполз чуть назад и повернулся к Бульбашу. Колька, закусив губу, поливал склон очередями. Автомат замолчал. Колька перевернулся на бок, дрожащей рукой отсоединил магазин и вставил другой.

— Бульбаш! — заорал Резенков. — Пошел к нашим! Бегом, мать…

Колька упрямо посмотрел на него. Видно было, какая буря чувств бушует сейчас в нем. Командир ранен, а он должен бросить его и удирать. И Сержа оставить на верную гибель. Хороший парень Бульбаш, неопытный еще, но хороший. Будет из него толк, не сорвался, не запсиховал, хотя для него это первая серьезная переделка. Наконец Левкович кивнул, оскалился зло и пополз задом за камни, где можно будет подняться на ноги.

Слева ударил автомат. Это было так неожиданно, что Сергей чуть не подпрыгнул. Командир начал стрелять. При таком ранении это было уму непостижимо. Воеводин лежал почти на открытом месте, и его следовало оттащить хоть чуточку назад, за камни. Но сделать это было трудно, потому что зеленые пятнистые фигуры маячили все ближе и ближе. Нельзя оттащить, тогда надо хоть немного прикрыть, отвлечь от него.

Сергей переместился чуть левее, где выступ скалы скрывал его от пуль, поднялся и открыл огонь. Прицельная стрельба, которой боевики уже не ожидали, заставила их залечь и заметаться в поисках укрытия. Резенкову удалось свалить троих. Еще трое висели в самых разных позах на валунах, и человек пять, кажется, были ранены. Это Сергей отметил мимоходом с самого начала схватки. Значит, боеспособных еще человек десять. Примерно.

Шквальный огонь обрушился на его позицию, в грудь ударила каменная шрапнель, выбитая пулями. Пришлось пригнуться и спрятаться за скалу. Самое время скрытно сменить позицию, но другой нет. И маневрировать нельзя, потому что рядом лежит раненый командир. Ему даже не дадут попытаться поднять его и оттащить в сторону, в укрытие.

Единственное, что смог Сергей сделать, это обрушить на склон длинную очередь в половину магазина, а потом метнуться на противоположную сторону тропы. Если его маневра не заметят, то он уложит еще парочку или троечку боевиков. Но бандиты, кажется, решили, что валандаться тут больше нельзя. Если они еще немного здесь протопчутся, то смысл всей их затеи потеряется, сообразил Сергей. Но он ожидал обхода по скалам с тыла и проморгал выстрел из «РПГ».

Резенков бросился на землю, прикрывая Воеводина своим телом. Зачем он это сделал, он объяснить не мог. Может быть, звуки близкого боя, который уже вела основная группа, дали надежду, может, это было просто подсознательным чувством долга. Было ощущение, что взрывом их тела с командиром подбросило в воздух, а потом припечатало к земле многотонной каменной плитой. Дыхание сразу перехватило, а в рот набилась земля, тошнотворно пахнущая дымом.

Сергей перевалился на спину, кашляя и отплевываясь. Перед глазами плавали цветные круги и туманные волны. Рука бессознательно стала шарить по земле в поисках автомата, но попадались только камни. И еще что-то гулко топало или стучало. Потом удар ногой в голову, после которого, как это ни странно, прояснилось в голове.

Резенков видел, как, перепрыгивая через его вытянутые ноги, пробегают боевики, а две пары ног стояли не шевелясь. И как раз в этих песочного цвета ботинках.

— Ну что, отвоевался? — промолвил с сильным кавказским акцентом бородатый человек.

Он стоял перед Сергеем, положив руки в перчатках на автомат, висящий на его груди. Черные глаза из-под низко надвинутого на лоб черного берета смотрели не злобно, а даже как-то язвительно, унижающе. Рядом лыбился другой, с платком на шее и желтыми глазами. Араб, что ли?

— Жить хочешь, солдат? — спросил второй, сильно коверкая русские слова. — Добей командира — будешь жить.

Сергей перевел взгляд на Воеводина и испугался. Командир лежал лицом вниз, и из его головы текла кровь. Спустя несколько секунд он понял, что старший лейтенант все-таки дышит, а крови не так много. Оглушило взрывом.

— На, режь горло, — на камнях звякнул брошенный боевиками большой десантный нож.

Сергей посмотрел на бандитов. Араб держал перед глазами мобильный телефон. Наверное, собирался снимать, как русский солдат, спасая свою жизнь, режет раненого командира. Ах ты… Резенков даже захлебнулся от бешенства. Глумливые рожи! Что вы знаете о русском солдате? Сергей смотрел на них даже с каким-то весельем, потому что он собирался дорого продать свою жизнь и защитить командира. Вряд ли у него это получится, но он не желал вымаливать себе жизнь. Резенков тогда был самолюбивым и гордым парнем. Иногда до безрассудства.

Он собирался драться до конца, но понятие «конец» для него не означало возможную смерть, потому что тогда ему было двадцать четыре года. В таком возрасте в возможную собственную смерть не очень верится. Всегда кажется, что она где-то в очень далеком будущем, что обязательно случится что-то, что поможет выпутаться, спастись. И он поднял брошенный нож.

Поднявшись, он повернулся лицом к телу командира и спиной к боевикам. Он был спокоен и решителен, в нем была только холодная решимость и расчет. Сергей умел бросать ножи, а десантный нож с тяжелым лезвием как нельзя лучше подходил для этого. Да и за последний год Резенков много тренировался. Особенно старательно он тренировался именно в этом броске, который ему сейчас мог помочь — бросок ножа в горизонтальном положении вбок от груди. Сложный бросок, намного сложнее, чем обычный с замахом сверху и стоя лицом к мишени.

Боевики не видели, как он перехватил оружие в удобное положение для броска. Одно резкое движение с одновременным поворотом всем корпусом, и блестящее на солнце лезвие метнулось в сторону бородача. Нож вошел по самую рукоятку в горло чуть ниже кадыка. Боевик с выпученными глазами захрипел, захлебываясь кровью, и повалился лицом вниз.

Араб, нацеливавший на Сергея мобильник, не сразу понял, что случилось, но когда опустил телефон, русский солдат был уже перед ним. Все случилось очень быстро: выронив мобильник, наемник от неожиданности схватился за автомат, который в ближнем бою был бесполезен. Он все равно не успел бы выстрелить, что и получилось на самом деле. Сергей ухватился одной рукой за ствол оружия, другой за цевье и крутанул его вправо. Захлестнутый автоматным ремнем наемник оказался почти связанным.

Резенков был сильнее своего противника или сил ему придало сознание смертельной опасности? Ему удалось почти чисто провести бросок боевика через бедро. Они упали вместе. Сергей, лежа на противнике, боролся с его руками, которые пытались схватить его за горло. Не было времени вытаскивать свой армейский нож, прижать горло врага автоматом не получалось, потому что мешал ремень. Но Сергей знал, что в таких схватках все решают секунды и как раз нестандартные приемы, которым его учили инструкторы.

Этот прием он никогда сам не применял в бою, просто не подворачивался случай, но зато слышал о нем и знал, как он проводится. Страшный, кровавый, но очень эффективный, если знаешь, как это делается. На какую-то секунду Резенков освободил свою правую руку и резким колющим движением бросил с выставленными пальцами к горлу противника. Надо иметь очень сильную кисть и сильные пальцы, чем Сергей и обладал. Стиснув пальцами изо всех сил горло противника вокруг кадыка, он рванул плоть чуть в сторону и на себя. Раздался неприятный хруст с хлюпаньем, пальцы погрузились во что-то влажное.

Перед ним были выпученные от боли и неожиданности глаза араба, а чуть ниже разорванное горло со всем его обнаженным содержимым. Араб бился в судорогах, воздух свистел из порванной трахеи и вылетал со струями крови. Потом он захрипел и затих. Сергей вытер окровавленную руку о грудь убитого и только теперь прислушался к звукам боя.

Ему показалось, что он слышит еще один звук, какой-то другой. А когда понял, что это, то вздох облегчения невольно вырвался из его груди. Это был звук хлопающих лопастей штурмового вертолета и рев его турбин. Резенков вскочил на ноги и стал искать глазами источник звука, и в этот момент над горами взметнулись две ракеты. Кто-то из его товарищей там, на скалах, сообразил и дал условный сигнал и направление на противника.

Хищный остроносый силуэт «Ка-52» мелькнул среди крон и ушел в боевом развороте на указанную цель. Порядок! Сергей кинулся к командиру, пытаясь нащупать пульсирующую вену на шее. Порядок, командир, теперь у нас есть огневая поддержка с воздуха. Пульс был очень слабым, но надежда на то, что он выживет, все же имелась.

Раздался грохот разрывов неуправляемых ракет, потом с двух «вертушек» на скалы высадился взвод бойцов Восточного батальона, которые завершили дело. Многие были в шоке, увидев труп наемника с разорванным горлом. Но важнее было спасти раненого старшего лейтенанта, и поэтому на подвиге Резенкова никто внимания не сосредотачивал. Потом, правда, слухи поползли.

…Пробуждение произошло неожиданно, как от толчка. Наверное, толчок как раз и был в момент остановки электрички. Сергей увидел надпись над платформой «Верхняя Лебедянка» и сорвался со своей лавки, протирая на ходу глаза. Сон был настолько ярок, что на бегу он непроизвольно посмотрел на свою правую руку, боясь, что увидит на ней кровь. Крови не было, это был всего лишь сон-воспоминание. Воспоминание о том, каким он был тогда. И очень горько было ощущать, каким он стал теперь.

Расспросив прохожих, Сергей понял, что идти до центра от станции не так уж и далеко. Такси брать не хотелось, и звонить Андрееву он пока не имел желания. Сергей пытался убедить себя, что ему просто необходимо осмотреться в этом городе, в котором ему, возможно, придется долго прожить. На самом деле он пытался просто отсрочить эту встречу, которая неизвестно что ему принесет. Возможно, он попадет в зависимость к другому человеку. Наверное, это говорили остатки прежней гордости. Ему все еще не хотелось что-то менять в своей жизни, решение он, уволившись с рынка и приехав сюда, уже принял.

Широкие современные улицы неожиданно сменили маленькие и тихие улочки окраин, пересекавшие частный сектор. Здания оказались современными. Вот, например, торговый центр, большое офисное здание, спортивный комплекс. Сергей посмотрел на табличку с названием улицы, покрутился на месте. Значит, улица, на которой находилось нужное здание, где был офис редакции, от него всего в квартале вон в том направлении.

Небольшой сквер и лавочки оказались очень кстати. Сергей сел на лавку, около которой была урна, и закурил. Все, оттягивать больше нельзя. Вот покурю и стану звонить. Интересные чувства. Наверное, так ощущают новый мир новорожденные: стресс, страх перед новым, неожиданным и раздражающим, свет, холод, масса оглушающих звуков. И все это взамен уюта, тишины и покоя материнской утробы.

С сожалением глядя, как уменьшается дымящаяся сигарета в руке, Сергей начал злиться. С чего это он стал вдруг таким нерешительным? Устал, что ли, надоели все эти неожиданные повороты в его жизни? А с чего он взял, что жизнь — это простая и спокойная штука? Где-то когда-то он вычитал, что характер определяет привычки человека, привычки порождают поступки, а поступки — судьбу. И чего теперь на свою судьбу жаловаться, если она есть плод от плода твое собственное порождение.

Резенков решительно выбросил окурок и полез в карман за дешевеньким мобильным телефоном.

— Да, — быстро отозвался деловитый голос, в котором Сергей с трудом узнал голос Андреева.

— Привет, Сева, это Сергей Резенков… Из Екатеринбурга.

— Сер…гей? Вот… Здорово! — чувствовалось, что этот звонок для Андреева явился полной неожиданностью. — Хорошо, что позвонил. Как дела?

— Дела? Да как тебе сказать. Я тут подумал и решил принять твое предложение. Ну… в смысле приезда в вашу Лебедянку и… устроиться тут.

— Ну и молодец, раз решил! Приезжай, конечно. Я тут пока провентилирую кое с кем насчет возможной работы. Ты же говорил, что у тебя и права есть, и с деревообрабатывающим оборудованием хорошо знаком. Как соберешься — предупреди меня.

— Извини.

Сергей пожалел, что поставил Андреева в такое положение. Ему в самом деле следовало сначала предупредить о своем решении, согласовать время приезда. А он свалился ему на голову как снежный ком. Это Резенкову понятно, что такие решения принимаются непросто, что надо сразу действовать, как только решил. А нормальным людям этого не понять, им надо планировать.

— Извини, — повторил Сергей в трубку. — Получилось так, что… я уже приехал…

— Приехал? Ты сейчас у нас в городе?

Последовала вполне естественная пауза, которую Резенков не стал нарушать. Если он сейчас услышит отказ или какие-то невразумительные фразы по поводу того, что Андрееву нужно время, чтобы что-то придумать, решить, то он просто сбросит телефонный вызов и займется собственным устройством сам, без посторонней помощи. Глупо, зато никому не обязан.

— Так, дай собраться с мыслями, — послышался в трубке легкий смешок, который Сергей расценил как нервный. — Значит, решил рубить гордиевы узлы, сжигать мосты и переходить рубиконы? Ладно, тоже решение. Что, там все так плохо?

— Где там? — голос Сергея становился все угрюмее. — В Екатеринбурге? Нет, почему… Просто… решил… подумал, что стоит воспользоваться твоей помощью, чтобы как-то наладить нормальную жизнь. Ясное дело, что с моим «хвостом» в крупном городе сложнее, а здесь…

Говорить, что он сбежал от угрозы погрязнуть в криминале, не хотелось. Тем более рассказывать о Магомеде и его бойцах. Плакаться в жилетку Сергей не умел и не хотел, а говорить что-то было нужно, следовало что-то объяснять.

— И ладно, и молодец, что решил! — с энтузиазмом сказал Андреев. — Теперь давай так, только без возражений. Я сейчас… понимаешь, тут дел столько навалилось, что…

— Да ладно, не парься, — усмехнулся Резенков, — я все понимаю. Я пока погуляю по городу, объявления почитаю. Да, и в гостиницу надо устроиться.

— Не-не-не! Никакой гостиницы. Я через пару часов освобожусь, и мы с тобой встретимся. Как говорили мудрые в древности, нет таких дел, которые нельзя было бы перенести на завтра. А поживешь пока у меня. Что за новости, гостиница! Попытаемся найти тебе работу с общежитием, все-таки современный город, масса серьезных предприятий. Все, решили. Как только я освобожусь, сразу наберу твой номер.

— Хорошо.

Резенков немного был ошарашен таким напором Андреева. Хотелось верить, что это искренний порыв. И не из-за давней благодарности, а просто желание одного хорошего человека помочь другому давнему знакомому.

Гулять по городу Сергею пришлось часа три. За это время он прочитал несколько объявлений в местной газете, выписал себе несколько телефонов, по которым предлагалось звонить претендентам на вакансии. В основном это были вакансии разнорабочих, водителей. В парочке объявлений приглашали на работу в деревообрабатывающие цеха. От звонков Сергей пока решил воздержаться. Мало ли какие связи у Андреева в городе. Вдруг он в самом деле предложит ему хорошую работу в приличном месте и с приличной зарплатой. Может, ему в редакции нужен водитель, хотя в глубине души работать бок о бок с Андреевым Сергею все же не хотелось.

Вовчик стоял рядом и, поглядывая на Магомеда, сиял как медный грош. Серебристая «Ауди А6» выглядела совершенно новой.

— Ну как? — не выдержал Вовчик.

— Вещь, — согласился Магомед. — Молодец, удружил. На такой игрушке не стыдно в приличном обществе показаться. Откуда она?

— Ой, Магомед, и не спрашивай, — усмехнулся Вовчик. — Откуда-то из Ростова-на-Дону, что ли. Короче, почти из Европы.

Магомед наконец не выдержал и полез на водительское сиденье. Он поглаживал руль, рассматривал панель приборов, ерзал на сиденье. По всему было видно, что машина ему нравилась.

— А как с номерами, документы?

— Все чики-чики, — заверил Вовчик. — Сам проверял. Номера перебиты качественно, и документы — не придерешься. Да и кто тебя проверять-то будет, ты же…

— Я же, — проворчал довольным голосом Магомед. — Я — это я. Мне разборки не нужны. Вдруг ее у какого-нибудь «козырного валета» увели, а?

— Не, все чисто. На ней «телка» какая-то ездила, а «тачку» ей «папик» подогнал. Да и отстаивалась она три месяца. Не, все чисто, Магомед. Да и номера ведь получили, а больше ее никто пробивать по ментовской базе пытаться не будет.

— Ладно, давай прокатимся по трассе, — сказал хозяин рынка, кивая на сиденье рядом с собой.

Вовчик удивленно посмотрел на Магомеда, потом на своих быков и с усмешкой полез в машину. Шеф порой ведет себя, как пацан. Вон как машине обрадовался, как будто она у него первая. Но предложение покататься, как оказалось, имело совсем другую причину. Магомеду не хотелось, чтобы еще кто-то знал об их предстоящем разговоре.

— Теперь давай, — сказал он, когда они выехали на объездную дорогу. — Что ты там про этого Сержа «нарыл»?

— Про Резенкова? Да в общем-то, парень он интересный.

Магомед слушал рассказ, а его брови то удивленно поднимались, то недобро хмурились. Удивляться было чему, и было над чем тут подумать.

Резенков попал отбывать наказание сначала в колонию под Ленинабадом. Работал подсобником на кирпичном заводе. Зона была сложной, администрация не справлялась, и ЧП следовало за ЧП. Хуже было другое — в колонии шла свара между авторитетами, которые никак не могли поделить ее. Потом соперников все-таки развели по другим колониям, но лучше от этого не стало, потому что в колонии остался смотрящим довольно гнусный тип по кличке Седой. Был он личностью «безбашенной», но имел массу дружков на воле, которые за него слово и замолвили. А еще Седой отличался склонностью ко всяким извращениям. Как сексуального характера, так и в плане страсти к издевательствам над другими зэками. В основном из разряда «мужиков» и тех, кто по глупости садился с ним играть в карты и, разумеется, проигрывался вчистую.

Все было бы ничего, если бы Седой в какой-то момент не «перегнул палку». Дело запахло бунтом, но этот бунт погасил не кто иной, как осужденный Резенков, известный уголовникам под кличкой Серж. Он вовремя вмешался, защищая кого-то из «мужиков», а во время самого разгара конфликта ему удалось сыграть на «понятиях» уголовного мира. Седого общество признало неправым, и его чуть не прирезали там же. Администрация поняла угрозу в последний момент и ничего другого не придумала, как снова заняться переводами.

В результате Седого убрали из этой зоны и «упечужили» куда-то в Якутию, от греха подальше. Но у Седого в зоне оставались дружки и подельники, которые могли не простить Сержу позора их авторитетного дружка. Пришлось и самого Сержа переводить из этой колонии. Так он попал ближе к дому — в Свердловскую область.

Вот тут-то, в учреждении УШ-235/15, он и познакомился с Фомой. И знакомство это случилось опять в преддверии трагических событий. Правда, эти события так и не произошли. Уголовная «почта» сработала исправно, и вслед за Сержем в Свердловскую колонию пришла «малява», где его пытались обвинить в страшных грехах и самым настойчивым образом рекомендовали «посадить на перо». Правда, за этой «малявой» стояли люди не очень авторитетные, и Фома решил распорядиться по своему разумению и не дал свершиться элементарной мести.

Он не столько не поверил в то, как повернули события, изложенные в послании, сколько решил сыграть на рост своего авторитета. Он принял решение защитить Сержа, пригреть его при себе. Цель была еще и в другом. Фома хотел лишний раз завербовать себе сторонника, помощника. Ведь Серж был из Екатеринбурга, как и сам Фома, а значит, на свободе их дорожки могли снова пересечься. Точнее, Фома намеревался сделать так, чтобы они пересеклись.

Но все получилось не совсем так, как планировал старый вор. Жизнь Сержа он отстоял перед уголовным обществом, но пригреть парня при себе ему так и не удалось. Этот Серж никак не хотел становиться его «приближенным», хотя «шестеркой» Фома его делать и не собирался. Этот угрюмый, неразговорчивый парень вообще был сам по себе. Фома решил его оставить в покое до поры до времени, полагая, что время у него еще будет, когда он выйдет на свободу. Или, как говорится в этой среде, «откинется».

Разумеется, Вовчик мыслей Фомы знать не мог, а знал он только хронологию и краткую суть всех тех событий, о которых ему рассказали очевидцы через вторые, третьи и другие руки. Зато Магомед сразу заподозрил, что появление Сержа в Екатеринбурге не было простой случайностью, что это не просто возвращение бывшего зэка домой. И не случайно Серж появился на рынке Магомеда, не случайно произошел тот инцидент с карманниками. Правда, строгий допрос пареньков, которых тогда задержал Серж, ничего не дал, подозрения все равно остались. И серьезные. Если Магомед замыслил свалить такого человека, как Фома, и занять его место под солнцем, предполагать надо было все, даже самое невероятное. Слишком уж хорошо и очень давно Магомед знал Фому.

— Да, — задумчиво сказал хозяин рынка, глядя на дорогу, — этот Серж парень не глупый. Или просто везучий. Ввязался в разборки и выбрался живым — это не каждому удается.

— Я не понял, тебя что-то смущает?

— Меня, Вовчик, в этой жизни мало что смущает. Гораздо чаще настораживает. Вот скажи мне, какое Фоме дело до какой-то «терки», до дел, которые творятся у черта на куличках в «Чучмекии»? Фома ничего не делает просто так, не такой он человек. А тут, гляди-ка, вступился, не дал порешить парня, рискнул поссориться с авторитетными ворами. Зачем ему это, а?

— Не, ну по понятиям он, конечно, прав, — солидно попытался возразить Вовчик.

— Да брось ты! Какие понятия? Понятия у всякой шестерни, они для них и придуманы, чтобы солидному вору можно было в этой жизни устроиться. Не-ет, тут дело в другом! Дела у Фомы с этим Сержем, нужен он ему зачем-то. Вот и секи последствия: Серж появляется на моем рынке как раз в тот момент, когда я шел по торговым рядами. И на моих глазах он тормозит щипачей. Оно ему нужно? Какое ему дело до этого? А дело такое, что он хотел мне на глаза попасться, нужность свою, пользу показать. А ниточка ко мне через него тянется от Фомы. Понял теперь?

— Думаешь, Фома его тебе подсунул приглядывать за тобой? А чего же он свалил?

— Например, понял, что я его прошлым интересуюсь. Вот и свалил! Это как раз несложно понять, сложно другое. А может около меня тереться еще кто-то от Фомы?

— Магомед, я не понял? Если ты Фому заказал, если ему жить осталось всего ничего, так что ты волнуешься?

— Мертвый Фома так же опасен, как и живой! — с неожиданной злостью ответил Магомед. — Пока я всю его шушеру не выведу вокруг себя, пока под корень не вырежу всех, спать мне спокойно нельзя.

— Так давай, я Сержа найду и кончу.

— Дурак ты, Вовчик, — с сожалением констатировал Магомед.

— А чего дурак-то сразу? — обиделся Вовчик.

— Ты его завалишь, а Фома узнает. Или дружки Фомы, кому он завещал это дело. Что подумают? Что Магомед специально Сержа кончил, Фому подставил, что Магомед передел задумал и кровища от этого льется. Это все равно, что объявление в газете дать! Смотреть за ним надо, а не кончать его!

В настоящей нормальной городской квартире Резенков не был уже давно. А ведь большинство людей живет, наслаждается жизнью, имея вот такую квартиру. Или чуть хуже или чуть лучше, но у каждого, почти у каждого, есть дом.

Сергей ходил по квартире Андреева. Он остро ощущал, как по-разному у людей складывается жизнь в этом мире. Пусть не тихо и спокойно, но большинство людей двигается по жизни куда-то вперед. Удачно, не очень удачно, но живут ровно. А на свою жизнь оборачиваться Резенкову не хотелось. Как будто не было ее, а были лишь отрывочные воспоминания. Дерганые, жестокие, страшные.

Начать все заново, начать как у людей? Только энтузиазма не осталось, жажды жизни не стало. Остались лишь обрывки воспоминаний и следы давней детской мечты о теплом южном море. И последняя надежда, что Андреев действительно поможет, как не неприятны были воспоминания о первом с ним знакомстве.

— Ты как насчет выпить? — крикнул из кухни Всеволод. — За встречу, за жизнь, за все хорошее, а?

— Давай выпьем, — согласился Сергей, разглядывая корешки книг в шкафу.

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. И сразу навалилось раздражение, чувство сожаления. Не хотелось ему видеть новых людей, не хотелось изменения обстановки. А когда Андреев пошел открывать, предположив вслух, что это наконец пришла Катя, Сергей совсем приуныл. Увидеть сейчас ту девушку, вспомнить, что тогда произошло, пять лет назад, увидеть причину своих бед — что может быть неприятнее?

Резенков стоял спиной к входной двери и смотрел на книги. У него даже спина онемела от ожидания, что вот она сейчас войдет, что-то скажет. И слова будут насквозь фальшивые, и радость встречи будет фальшивая. Не могут эти люди радоваться его появлению, потому что его появление — это напоминание о случившейся когда-то беде, о неприятностях, которые постигли того, кто хотел искренне помочь и пострадал один из всех.

— Сережа! Здравствуйте! — послышался за спиной девичий голос, и по спине Резенкова пробежали мурашки.

И надо было повернуться к ней и быть приветливым. Даже радость разыграть.

— А-а! Привет! — улыбнулся Сергей Кате.

Девушка совсем не изменилась с тех пор, когда Резенков видел ее еще школьницей. Теперь она только немного стала женственнее и как-то раскованнее, что ли. Она была вся свежая, лучистая, только немного грустная. В ее взгляде была и грусть, и чувство вины, и еще что-то, наверное, жалость к нему. А это было совсем уже невыносимо.

— Чего это вы, мужики, все топчетесь? — весело затараторила Катя. — Никак без женской руки не управитесь, стол накрыть не можете? Сейчас я тут порядок наведу. Пойдемте, Сергей, нужны сильные мужские руки, чтобы быстро все нарезать!

Резенков подумал, что так даже и лучше, что встреча после стольких лет произошла так обыденно, без всяких «ахов» и охов». Что не последовали бессмысленные слова о… в общем, что они не последовали. Просто встретились давние знакомые, которые давно не виделись.

Сергей прошел на кухню и остановился в нерешительности. Андреев поглядывал на него украдкой и помогал Кате выставлять тарелки, нарезать хлеб, колбасу, овощи. Девушка продолжала без умолку болтать о каких-то подружках, каком-то случае в парке во время катания на карусели. Потом они уселись за стол, и Всеволод открыл бутылку холодного красного вина. Катя и Сергей, не сговариваясь, отводили друг от друга глаза.

— И хорошо, что вы сюда решили перебраться, — согласилась Катя, когда Всеволод рассказал, что послужило причиной сегодняшней встречи. — Чего вы там будете один, без друзей и знакомых, а здесь…

Кажется, у нее чуть не сорвалось с губ, что они с Севой очень ему благодарны и готовы быть его друзьями. Но не сорвалось.

— …а здесь, в маленьком городе, — продолжила Катя после небольшой паузы, — здесь все немного проще, хотя уровень комфортности, доступность благ цивилизации та же. Вы еще убедитесь в этом. А Сева обязательно вам поможет с работой. Правда, Сева? У него столько знакомых среди людей… В общем, очень много знакомых.

— Да мне и не нужны особые протекции, — пожал плечами Сергей, у которого от выпитого вина потеплело на душе. — Я в управляющие банком не мечу и в директора заводов тоже. У меня вполне рабочие специальности, которые, наверное, нужны везде, в любом городе.

— Так ты говорил, что у тебя есть водительские права? — вспомнил Андреев.

— Есть, категория ВС. И специальность оператора деревообрабатывающих станков и механизмов. Знаю практически все, которые существуют, могу даже чинить. А так, я согласен на любую неквалифицированную работу, особенно если оплата сдельная и если предприятие имеет свои общежития.

— Вам негде жить? — сделала Катя большие глаза.

— Ну-у! — рассмеялся Сергей. — Блага цивилизации в вашем городе доступны. Тут есть гостиницы, так что пока ничего страшного. Бомжевать не придется.

— Зачем же гостиница, — напряженным голосом сказал Всеволод. — Ты можешь первое время пожить и у меня. Стоит ли деньги тратить?

Сергей посмотрел на Андреева, пытаясь понять, насколько искренним было это предложение. Опять возникала ситуация, когда ему придется от кого-то сильно зависеть, быть обязанным. Но он не знал, во сколько ему обойдется день проживания в самой дешевой гостинице и на сколько хватит его сбережений. Наверное, нужно соглашаться. А еще Резенкову очень не хотелось своим появлением портить репутацию главного редактора городской газеты. Если кто узнает, что у него живет бывший уголовник, только вышедший из колонии человек. Стоит ли из-за него так рисковать.

Был и другой момент, из-за которого Сергей не хотел бы хоть и недолго жить у Андреева. Здесь ему невольно придется встречаться с Катей. А он ведь нутром чувствовал, как девушка напряжена, как она переживает за человека, который спас ее честь пять лет назад и поплатился за это годами колонии. Причем необоснованно. Она очень боялась, что Сергей вдруг начнет предъявлять претензии, высказывать обиду. А скорее всего ей просто было неприятно смотреть на него, ибо он напоминал о том случае, как бы благодарна она ему ни была.

От выпитого, а больше от домашнего уюта Резенков быстро разомлел. На душе у него не стало спокойнее, но тело расслабилось настолько, что сами собой стали закрываться глаза. Андреев ушел в комнату достать постельные принадлежности для гостя, Катя убежала ему помочь. Сергей сразу же, но как-то вяло, подумал, что девушка не хочет или боится оставаться с ним наедине даже на кухне. «И ладно, — подумал он, — пусть. Все равно это ненадолго, все это временно. Надо всего-то несколько дней, а потом, глядишь, и видеться-то не будем. И зачем? У них своя жизнь, а у меня своя».

«БЕЗФОРМАТА.RU.В Свердловской области выросло количество граждан, незаконно привлеченных к уголовной ответственности. Областной прокурор указал милиции на недостатки в работе. Прокурор области Юрий Пономарев принял участие в заседании коллегии ГУВД по Свердловской области по итогам работы за 2010 год. В своем выступлении прокурор области заострил внимание на проблемах, существующих в органах внутренних дел, отметили в пресс-службе прокуратуры области. Так, на общем фоне снижения преступности в 2010 году на территории области произошел рост особо тяжких преступлений, а также деяний, совершенных с применением огнестрельного оружия. Необходимых превентивных мер, отметил Юрий Пономарев, органами внутренних дел принято не было. Как и прежде, прокурорами выявляются факты укрывательства преступлений сотрудниками органов внутренних дел. Только по инициативе прокуроров в 2010 году на учет были дополнительно поставлены свыше 7 тысяч преступлений. В то же время значительно возросло число лиц, незаконно привлеченных к уголовной ответственности, в том числе содержавшихся в ходе следствия под стражей».

В автотранспортное предприятие, где была вакансия водителя с категорией С, а потом в сеть продовольственных магазинов Резенков шел в приподнятом настроении. Люди нужны, зарплата приличная, сдельная. И даже с жильем обещали помочь, потому что и у тех и у других были свои помещения для проживания иногородних водителей. Их не смутило его заявление по телефону, что у него нет ни жилплощади, ни прописки.

Проблема появилась совсем с другой стороны, откуда он ее и не ждал. Его водительское удостоверение имело срок действия, как и у всех в стране. И срок этот ограничивался десятью годами. И через четыре месяца, о чем Сергей совсем забыл, ему надо было менять удостоверение. В обоих предприятиях с него потребовали, чтобы он срочно поменял права на новые. Якобы они должны быть уверены, что через четыре месяца он сможет у них работать. Резенков почесал голову и отправился в МРЭО ГИБДД, где судьба приготовила ему новый неприятный сюрприз.

То ли судимость смущала инспектора, то ли отсутствие прописки, на что он недвусмысленно указал Резенкову. И он понял, что права ему быстро не поменяют. О работе водителем придется на какое-то время забыть.

Зато повезло в первом же месте, куда он обратился как специалист по работе на деревообрабатывающих станках. Это был не очень большой цех, где изготавливали корпусную мебель на заказ. Здесь же изготавливали и пиломатериалы, которые и продавали на примыкающей территории с навесами.

Всем заправляли здесь два крепких плечистых парня, которые забыли Резенкову представиться. Просто один паренек, к которому Сергей обратился по поводу вакансии, сразу повел его в небольшую конторку в дальней части цеха. Здесь он его и оставил. Парни вполне спокойно отнеслись к тому, что за плечами у новичка судимость, спросили только, где он отбывал, и все. Зато опыт работы их обрадовал.

И уж совсем было, на взгляд Резенкова, здорово, что ему разрешили ночевать в бытовке. Единственное условие — не водить баб и дружков, а отрабатывать жилье ночным сторожем. Условие было несложным, потому что все помещения на ночь запирались надежно и обхода не требовали. Естественно, реагировать ночью Сергей был обязан на попытки проникновения или возгорание.

Так он и стал работать в цеху на западной окраине Верхней Лебедянки. Хотя и пришлось наврать Андрееву, что его обеспечили общежитием, настроение у Сергея улучшилось. Он был независим и при деле. Да и работы в цеху навалом. Не очень много, но приплачивали за разгрузку и погрузку, кое-что перепадало от клиентов, кому он помогал загрузить выполненный заказ. Как-то само собой получилось, что уборкой цеха стал заниматься только Сергей и тот самый паренек, с которым он здесь первым познакомился.

Паренька все звали Шкет. Невысокий, щуплый, он в самом деле не вызывал иных сравнений. Прозвище ему шло. Резенков не придал значения тому, что парня все звали Шкетом, а не по имени. Но потом он услышал, что и те два молодых плечистых начальника, которые принимали его на работу, между собой зовутся не иначе как Баржа и Фофан. Он пригляделся и понял, что оба они наверняка имеют судимость. Получалось, что он опять сумел вляпаться в почти уголовную среду.

Сергей стал приглядываться к работникам цеха. Старшим и самым опытным мастером-мебельщиком был мужик в возрасте, к которому все обращались Кузьмич. Мужичок был пьющий, но, как он сам говорил, в состоянии подпития он работал лучше, чем трезвый. Судя по постоянно хорошему настроению Кузьмича и по тому, как он здорово и быстро работал, трезвым он практически не бывал.

Собственно, вся бригада мебельщиков состояла из четырех человек. Кузьмичу помогали двое парней лет двадцати с небольшим: Роман и Славка. И был у них в бригаде разнорабочий, к которому они относились как к клоуну. Звали его все не иначе как Леник. Был он худой, какой-то черный, непромытый и все время у всех стрелял сигареты. Сергея они приняли нормально, как своего. Правда, пришлось «проставиться» — купить пару бутылок водки и кое-какой закуски. На этом вхождение в коллектив и закончилось.

Работать Сергею приходилось со Шкетом, которого вообще-то звали Лешкой. Станки Лешка знал плохо, качества не давал, да и скорости работы у него не было. С приходом Резенкова объемы продукции значительно выросли. Во-первых, станки оказались разрегулированы до крайности, во-вторых, Лешка не умел правильно устанавливать сменный инструмент и режим работы. А уж о заточке фрез и говорить было нечего. Само собой получилось, что Шкет стал подмастерьем Сергея. Всех такое положение, казалось, устраивало. Особенно Баржу и Фофана, которые с удивлением смотрели, как под навесами растет гора готовой продукции. Впрочем, они быстренько куда-то сбыли ее оптом, а Сергею выдали небольшую премию.

Так потекли первые недели жизни и работы Резенкова в цеху. Спальное место он себе оборудовал из отходов в старой кладовке. Маленькое деревянное помещение давно не использовалось, потому что имело только крохотное окошко под потолком, да еще из-за своих размеров. Сергей его немного отмыл, заделал щели. Получился небольшой гостиничный номер с лежанкой, столом и стулом. Свой маленький мирок, в котором можно закрыться ото всех на свете. Был в цеху и душ с горячей водой.

В большинстве случаев у Резенкова не было особой необходимости общаться с мебельщиками, поэтому единственным его собеседником был всегда Лешка-Шкет. Шкет Сергею нравился. Была в парне какая-то непосредственность и незащищенность, но он из себя никого не строил, был и казался таким, какой он есть. А еще чувствовалось, что живется ему не очень весело на свете.

Лешка особенно Сергея не расспрашивал о его прошлом. Ну судимый, ну освободился недавно, ну жить негде. И все. Зато столярному делу он у Резенкова учился с большим удовольствием. А потом как-то так само собой получилось, что Шкет попросил у Сергея совета, как ему лучше сконструировать встроенный шкаф в доме. И сразу выяснилось, что живет он один недалеко в частном доме, который ему достался от умершей недавно бабки.

Сергей потрепал парня по плечу и вечером отправился к нему домой давать советы на месте. На пальцах много не насоветуешь, а помочь пареньку хотелось серьезно. Когда они подошли к дому, сердце Сергея сжалось. Домишко оказался покосившимся, маленьким и почерневшим от времени. Подслеповатые окна смотрели уныло пыльными, давно немытыми стеклами. Забор вокруг участка покосился, а двор зарос высоким бурьяном. Чуть в стороне стоял деревянный туалет, который, казалось, тоже вот-вот упадет. А дверь у него, судя по внешнему виду, плотно совсем не закрывалась.

— И тут ты живешь? — не столько в форме вопроса, сколько с осуждением сказал Сергей.

— А что? Дом как дом. Зато свой.

— Молодой, здоровый, а так запустил все вокруг. И туалет мог бы новый давно уже построить, а уж забор такой иметь совсем стыдно. Ладно, пошли внутрь, покажешь, что у тебя там за хоромы, где только встроенного шкафа и не хватает.

Шкет смущенно улыбнулся и повел Сергея в дом. Резенков был в шоке от того, как и внутри дом запущен. Не то чтобы уж очень воняло в доме, но воздух какой-то затхлый, пыльный, отчего у него сразу зачесались глаза. Пришлось парня пожурить, а заодно и дать несколько советов, как без особых затрат привести жилище в приемлемый вид. Все-таки за плечами у Сергея были годы армейской жизни, да и колония многому научила.

Потом они долго обсуждали и рисовали на тетрадном листке чертежи будущего встроенного шкафа в спальне. Затем вместе перемыли гору грязной посуды, и Лешка усадил гостя пить чай. Уже стемнело, когда за окном послышались невнятные голоса, а потом в сенях стукнула дверь. Сергей вопросительно посмотрел на молодого друга и увидел, как Лешка весь поджался и погрустнел.

В дверь по-хозяйски ввалились двое. К большому удивлению Резенкова, одним из поздних гостей оказался Леник. Его приятелем был незнакомый парень с такими же мутными глазами и парой наколок на пальцах в виде перстней.

— Шкет, дай упасть до утра! — развязно сказал Леник, не сразу увидев Сергея. — Ваще ноги не держат…

— Это че за хата? — явно преувеличивая состояние опьянения, поинтересовался его приятель. — А бабы есть? «Жульман» сегодня гуляет, он сегодня при «лавэ»!

Сергея передернуло. Видимо, эти двое здесь гости не редкие, потому-то Лешка и не особенно ухаживает за домом. Достали его всякие проходимцы, а воли и характера отвадить, наверное, не хватает. Настроение сегодня у Сергея было благодушное, поэтому визит двух подвыпивших и, видимо, немного еще и под дурью парней его не столько взбесил, сколько расположил к куражу. Да и жаргонное «жульман», означавшее вора-карманника на «фене», напомнило ему уголовную среду, в которой он провел несколько лет. Собственно, этот опыт и подсказал ему безошибочно, что дружок Леника не ахти какой уголовник, а просто фраер. И Сергей решил Лешке помочь.

— Что за «кипеш»? — рявкнул Резенков тоном, который хорошо усвоил в блатной среде. — Никак Леник? А это что с тобой за «чувырло братское»?

Гости опешили, а лицо дружка Леника постепенно стало серьезным. Он скорее всего на самом деле был судимым, но по какой-нибудь мелочи, по «бакланке», то есть за хулиганство, и никак не больше. Но вот интонацию и знакомый жаргон уловил сразу. И превосходство говорившего тоже сразу понял.

— «Юрдоните»? — насмешливо осведомился Сергей. — Ну-ну! Ты, Леник, самый последний «якорник», это я в цвет понял сразу. А кого ты тут нам приволок? По «бебикам» вижу, что «сыроежка». Слушай сюда, кореша! Мне «идти в темную на шубу с клином» не западло, и в «шалманах я тертый». Еще раз порог переступите — «налью как богатому». Сечете? «Гнилушки» по стене размажу и слизывать заставлю!

Сергей медленно и со значением стал подниматься с табурета, опираясь руками на край стола. Дружок Леника что-то забормотал невнятное, так толком и не сфокусировав на Резенкове глаза. Но главное он понял — в доме есть кто-то, перед кем он в самом деле самый что ни на есть фраер. Леник тоже опешил от такого количества незнакомых, но таких убедительных фраз, что решил лучше ретироваться. Ворча и препираясь, кореша стали толкаться в дверях. Постепенно шум удалился и затих где-то на улице.

— Как ты их… — не зная толком, то ли радоваться, то ли опасаться, сказал Лешка.

— А с такими только так и надо. Другого языка они не понимают.

— А ты… я, конечно, извиняюсь…

— Слушай, Леха, — серьезно сказал Сергей. — Я не вор и не блатной. «Феню» или «блатную музыку» на зоне усвоил, потому что слышал ее там чаще, чем человеческую речь. Я просто отсидел чужой срок, вот и все.

— Чужой? Это как?

— Не надо тебе этого знать, — отмахнулся Сергей. — И я не хочу рассказывать. Давай еще чайку попьем!

— Давай, — согласился Лешка. — А что ты им сказал?

Сергей рассмеялся. Получилось у него это легко и весело, как не получалось уже давно, несколько лет.

— Ну, ты и настырный тип! Ничего я особенного им не сказал. Этот дружок Леника очень мелкий тип, но сидел. Он из себя вора строит, блатного, а сам пустое место. Видел, как они ретировались? А сказал я, в общем-то, вещи обидные, уничижительные, что ли. То, что они гуляют с того, что пропивают краденое. Еще… — Сергей почесал в затылке, — еще обозвал его человеком, который ворует продукты питания, а это самая низкая каста крадунов. Леника я вообще нищим обозвал. Короче, отстань от меня, мне этот жаргон в колонии надоел.

Хорошее настроение у Сергея все-таки сохранялось, но неприятный осадок в душе остался. Никак ему не удавалось выбраться из уголовного окружения в своей жизни. Он все-таки надеялся, что это временно, что вокруг есть нормальные приятные люди. Вот, Лешка, например. Тот же самый Андреев и его Катя.

В мебельный цех Коля Хохол приезжал часто. Это повелось еще с тех пор, как Баржу и Фофана к нему пристегнул Фома. Парни были сами по себе, но потом у них возникли трудности финансового характера. Станки были старенькие, все время ломались, помещение было запущенным и требовало элементарного ремонта. Вот тут и возник Фома, который предложил свою крышу, а она была нужна парням для того, чтобы кредиторы не слишком наезжали. А еще Фома помог деньгами. Вообще-то получилось, что он просто вошел в долю, а присматривать поставил Хохла.

А когда Баржа и Фофан опомнились, то поняли, что они почти уже не хозяева своего бизнеса и Фоме очень сильно обязаны. И пришлось им продолжать работать, но в основном уже на дядю.

Когда Сергей увидел, что в цеху появился новый человек, который ходит и смотрит по сторонам с видом хозяина, он сразу понял, что Баржа с Фофаном тут люди вторые. А все это хозяйство входит в другую структуру. Как рынок у Магомеда.

— Новенький? — осведомился гость, подходя к Резенкову, который выметал опилки из-под станка. — Про этого говорили?

Баржа с довольным видом похлопал Резенкова по плечу и расплылся в улыбке.

— Нормальный парень! — заверил он. — Технику знает, хлысты гонит только так! Он нам по пиломатериалам теперь прилично бабла делает. Теперь есть смысл и дерево покупать, а то стоят эти железки, непонятно для чего.

Хохол внимательно рассматривал Резенкова, а потом спросил с покровительственной улыбкой:

— «Хозяйский»? Давно откинулся, кореш?

Тон был неприятный, но Сергей решил, что хамить не стоит. Пока он тут никто, а получает побольше, чем рассчитывал с самого начала.

— По весне, — коротко ответил он.

— Там насобачился? Давай, кореш, работай, а мы не обидим.

«Начальство» удалилось на улицу. Сергей чуть было не сплюнул от злости, но сдержался. «Надо относиться к этим вещам спокойно, — думал он. — Я тут ради денег работаю, мне от них ничего не надо. Осмотрюсь в городе, и, может, еще чего подыщу с более приличным начальством. А может, и Сева чего подыщет. Все это временно, терпи».

— Что за тип? — кивнул он в сторону выхода, когда рядом появился Шкет.

— Коля Хохол, — уважительно ответил Лешка. — Он тут в городе личность известная. Он у них авторитет, крыша.

— А подробнее?

— А чего подробнее, — пожал Лешка плечами. — Я в их дела не вхож и не стремлюсь. По мне, так деньги платят, а чем они еще занимаются — это по фигу.

— А все-таки? — стал настаивать Резенков. — Что ты про него знаешь, что слышал? Хотелось бы знать, куда я попал, к каким людям.

Лешка понизил голос и оглянулся по сторонам с видом заговорщика.

— Вообще-то, говорят, что Коля Хохол весь город держит. У него все тут схвачено, менты куплены. На него наехать сложнее, чем на местную администрацию. А еще… типа наркотиками он торгует, основной он тут по этому делу, а его самого крышуют из Екатеринбурга. Во как!

— Ты что-то с такой гордостью об этом говоришь, — усмехнулся Сергей. — Уважаешь его, что ли?

— Не, ну мне-то, конечно, по фигу! А с другой стороны, если что… Вон Кузьмич, когда у него проблемы были с пропиской племяша, то Хохол, говорят, за час все решил. Фигура!

— Что-то или ты привираешь, — покачал головой Сергей, — или людская молва приписывает этому Хохлу слишком высокий статус. Очень я сомневаюсь, что он такой крутой тут.

— Чего это? — удивился Лешка.

— Видок у него не ахти какой. Авторитеты такого уровня, какой ты этому Хохлу приписываешь, при больших деньгах. А этот одевается, как… шантрапа какая. Не видно по нему, что он богатый, что весь город держит. Так, по виду он мелкая сошка. Ну, чуть покрупнее, чем ваши Баржа и Фофан. И еще. Будь он при таких доходах, как ты говоришь, то тут бы не занюханный мебельный цех стоял, а нормальная мебельная фабрика со своим салоном.

— Да? — неуверенно спросил Лешка и захлопал глазами.

— Да, — подтвердил Резенков. — А кто работает у них? Ты только погляди: Кузьмич-алкаш, два помощника, которые сами ничего толком не умеют. А еще Леник! Он же наркоман и бездельник. Его-то зачем тут держат?

— Ты про Леника того, поосторожнее, — посоветовал Шкет. — Смотри, вслух при других не брякни. Говорят, он тут типа шпиона, приглядывает за другими. Только Баржа с Фофаном его держат или сам Хохол, я не знаю.

— Во-от, — усмехнулся Сергей, — это уже больше похоже на правду.

Резенков, несмотря на новую и не очень радостную информацию об истинных своих хозяевах, расстроился не очень сильно. Он решил, что работает тут временно, а потому ломать голову, кто и кем здесь является, нечего. Он продолжал покупать газеты, где печаталась информация по вакансиям города, выписывать себе адреса и телефоны. Иногда вечером отправлялся в город узнать, где находится та или иная контора, чтобы в случае необходимости можно было ее быстро найти. На собеседования он бегал в основном во время обеда или днем, предварительно отпросившись на часок у «начальства».

Сегодня у него был запланирован такой же поход. В объявлении Сергей вычитал, что некий торговый центр «Колизей» ищет рабочего по уходу за внутренними помещениями. Он понял так, что там нужен разнорабочий, который мог бы и починить все, что нуждается в починке, и мелкий ремонт своими силами сделать, и грузчиком быть. Его это устраивало, но вопрос был в зарплате и возможности своими умениями и трудолюбием заработать больше, чем это предполагалось служебными обязанностями. Очень хотелось Сергею выбраться из уголовной среды и работать бок о бок с простыми нормальными людьми.

Уже стемнело, когда он запер цех, потом ворота, ведущие на территорию, и отправился прогуляться и посмотреть, что это за «Колизей», где он находится, и оценить ситуацию в целом. При своих небольших размерах Верхняя Лебедянка оказалась в вечерние часы такой же, как и большой Екатеринбург. Пожалуй, на единицу площади города тут было не меньше развлекательных заведений, чем в областном центре. Да и центральная часть города выглядела вполне современно с его аллеями, проспектами, высокими современными зданиями и светящимися рекламными огнями.

Сергей брел, наслаждаясь миром нормальных людей, поглядывал на девушек. Часам к десяти вечера он так же неторопливо набрел наконец на нужную улицу и трехэтажное отдельно стоящее здание. Внешне оно выглядело вполне современно. Судя по видневшимся за окнами нескольким вывескам, здесь располагались всевозможные магазины. Наверное, есть и администрация, которая распоряжается зданием и сдает в аренду торговые площади.

Что ж, территория не очень большая, а может, им еще и дворник нужен. Место вроде приличное, решил Сергей, можно попробовать завтра позвонить. Назад он шел так же неторопливо, глазея по сторонам, а мысленно уже прикидывал, что и как он будет тут делать, если его возьмут и если условия труда будут приемлемыми. Он так размечтался, что почти нос к носу столкнулся с Леником.

Парень был навеселе, а может, еще и под действием наркотиков. По крайней мере, вел он себя не совсем так, как ведут сильно пьяные люди. Компания, окружавшая Леника, была ему под стать. Такие же парни с дурными лицами, истошно хохочущие. Молодежь облюбовала декоративный низкий заборчик сквера и явно искала развлечений.

— Здорово, — опешил Леник, увидев выросшего перед ним как из-под земли Резенкова. — Ты чего тут?

Воспоминания о том, как он турнул Леника из дома Лешки-Шкета, видимо, еще не совсем выветрились из головы парня, и он смотрел на Сергея настороженно.

— Братан! — наглый противный голос раздался прямо возле уха Резенкова. — Дай сигарету!

Сергей медленно повернулся, морщясь от смрадного дыхания, и увидел перед собой ту самую рожу. С этим дружком тогда Леник и приходил домой к Лешке. Сейчас этот тип был в состоянии крайнего возбуждения, и требовалась ему явно не сигарета, а повод кого-нибудь «достать», покуражиться.

Резенков быстрым взглядом окинул компашку парней. Пятеро, явно все под «дурью», значит, соображалка работает плохо, а возбуждение прет через край. Судя по интеллекту самого Леника, его дружки ушли от него недалеко. Сергей стиснул зубы, достал из кармана пачку сигарет, вытянул одну и протянул парню.

— Ты жадный, что ль? — растопырил руки парень и призывно оглянулся на своих дружков. — Чего ты одну суешь? Видишь, сколько нас, и все курить хотят.

— Зиман, кончай, — вяло встрял Леник, пытаясь оттащить дружка за руку, — это кореш с работы. Хорош тебе…

— А мне по фигу, — закрутил головой парень, — я всех…

Он вырвал руку у Леника и снова придвинулся к Сергею.

— Земеля, тебе «дури» не надо? Могу помочь… а то мне бабки нужны…

— Ты че? — чуть ли не в голос заорал Леник. — Заткнись, придурок, чего мелешь!

Сергей насторожился и тут увидел, как к парням с другой стороны подошли двое, с виду вполне приличные парни, и о чем-то стали шептаться. Потом покосились на Резенкова и поспешно ушли. Видать, этот Зиман, как его назвал Леник, на этом месте торгует дозами. А заодно и сам «долбится». А может, просто обкурился.

Ввязываться в эти дела у Сергея не было никакого желания. Он сморщился и попытался сторонкой обойти преградившего ему путь Зимана. Но тут остальная компания почувствовала возможное развлечение. Видимо, слова Леника тут ничего не значили. Драка была неизбежна.

Сергей оглянулся по сторонам. Оказаться в центре внимания прохожих в этой дурацкой ситуации ему совсем не хотелось. Единственный шанс отделаться от дурачков быстро и не очень заметно для окружающих — оттянуть всю компанию в сквер, где было меньше фонарей и людей.

Попятившись, Резенков умышленно сдвинулся так, чтобы за его спиной оказался невысокий чугунный заборчик. Парни этого, казалось, не поняли и расценили свою позицию как очень выгодную. Прижать, типа, к заборчику, «в легкую» навтыкать ему, может, деньжат сшибить, часы снять, отобрать мобильник.

Сергей медленно присел на заборчик, а потом рывком перекинул ноги на другую сторону. Мгновение, и он оказался уже в сквере, а его противники уперлись коленями в забор. Кто-то смачно выругался и бросил непонятный или невнятный призывный клич. Означать этот возглас мог только одно — призыв догонять, хватать и бить.

Как Сергей и ожидал, обкуренные парни были не очень шустрыми. Они полезли через забор, как бараны, толкаясь и мешая друг другу.

— Леник, — громко сказал Сергей, — уйми своих придурков, пока я кого-нибудь не покалечил! Слышишь?

Леник слышал, но сделать ничего уже не мог. Он начал что-то ныть и кого-то хватать за руки, пытаясь вяло остановить развлечение. Но дружки уже были в запале. Первым перекинул ногу и почти перелез через заборчик длинный парень с лошадиным лицом. Сергей раскрытой ладонью ткнул его в лоб так сильно, что тот, взбрыкнув в воздухе ногой, мгновенно упал. Еще один возбужденный матерный возглас того, кто был рядом и видел это активное сопротивление. Остальные, кажется, даже не поняли, что Сергей кого-то из них ударил.

Сразу несколько рук потянулись к Резенкову. И он врезал прямо в нос первому, кто подвернулся ему под руку. Парень заорал, схватился за лицо и упал на спину. Его вопль немного отрезвил других, но зато и прибавил им агрессии.

Вывернув очередную руку, Сергей рванул ее вверх, заставив противника согнуться чуть ли не пополам. Удар ноги в область солнечного сплетения, и второй противник с хрипом исчез внизу. Но тут мимо уха Резенкова просвистела цепь. Каким чудом он успел заметить этот замах и увернуться, он даже сам не сразу понял. Видимо, реакция и интуиция не подвели.

Удар цепью, предназначавшийся Сергею, пришелся по голове Леника, который все еще цеплялся за дружков и пытался их остановить. Леник вскрикнул и схватился за лицо, а разозлившийся не на шутку Резенков влепил боковой в голову обладателю цепи. Тут же перед ним замаячило лицо Зимана, который сумел-таки перелезть через заборчик. «Ну, тут ты у меня и останешься», — подумал Сергей. Блокировав неумелый удар руки, увернувшись от удара второй, он не очень сильно подцепил челюсть заводилы кулаком снизу, потом впечатал кулак правой в правый бок. Когда Зиман задохнулся и согнулся, Сергей со всей силы нанес ему удар сбоку в ухо. Зимана как ветром сдуло, и он покатился по траве, издавая завывающие звуки.

Какой-то шум и крики послышались за спиной. Резенков, разгоряченный дракой, мгновенно обернулся и отскочил в сторону — через сквер к ним бежали двое патрульных полицейских, а со стороны улицы приближались еще трое. Сергей плюнул. Вляпался, мать вашу!

Паспорт, который был у Резенкова в кармане, патрульные мгновенно забрали. Подлетел желтый «уазик», в который запихали всю компанию, а самого Сергея повели в ближайший участковый пункт пешком. Пытаться доказывать, что он просто пострадавший, что на него самого напали хулиганы, он даже и не пытался. Не тема для разговоров на ходу.

В участковом пункте, куда его привели, было уже шумно. Двое из парней сидели за высокой решеткой в «обезьяннике» и что-то кричали. В коридоре сидел еще один, зажимая окровавленное лицо, а в кабинете за неплотно прикрытой дверью на кого-то орали. Сергея завели в кабинет рядом.

— Где прописка? — с ходу потребовал молоденький лейтенант, только развернув паспорт Сергея.

— Нет еще прописки, — хмуро ответил Резенков. — Негде пока прописываться.

— Сидел, что ли? — окинул его взглядом лейтенант.

— Слушайте, то, что я сидел, еще ничего не значит. Я работаю, живу там же в подсобке. Сейчас подыскиваю работу в организации, где есть общежитие для своих работников. Этих уродов я знать не знаю. И чего им от меня нужно, тоже не знаю. Ко мне какие претензии?

— Разговорился! — не очень строго ответил лейтенант. — Претензии? Естественно у меня есть претензии к ранее судимому, который оказался замешан в драке. И не просто абы с кем, а с теми, кто подозревается в распространении наркотиков. Это понятно?

— Нет, не понятно, — отрезал Сергей. — Если есть подозрения относительно них, то ими и занимайтесь, а меня вы в чем подозреваете?

— В том же самом. В том, что вы можете оказаться из одной компании и заниматься одним делом. А драка всего лишь означает, что вы между собой чего-то не поделили. Например, выручку.

— Доказательства?

— А вот для этого вас сюда и привели.

Сергей тяжело вздохнул и сел на стул. Возражать и спорить было бесполезно. С таким пятном на своей биографии он теперь до конца жизни будет привлекать внимание служителей правопорядка. К этому надо было давно быть готовым. Сидел, значит, косвенно ты уже можешь быть преступником. Увы, простая логика полицейских. А еще знакомство с Леником! Это он там на улице брякнул, что никого не знает, а теперь этого говорить не стоит. Выяснить, что они работают в одном месте, проще простого. Скрывать будешь, начнут подозревать. А так… а так тем более будут. Как ни крутись, а со всех сторон хреново. Единственное, что можно было бы сделать, позвонить Андрееву или сослаться на него. А насколько это корректно? Зачем еще его имя поганить? Ладно, решил Сергей, буду сам выпутываться.

К большому изумлению Сергея, выпустили его относительно быстро. Лейтенант звонил куда-то, в какую-то справочную, запрашивал его данные, сверял паспорт с теми данными, что получил по телефону. Вообще-то Резенков, когда уже вышел из участкового пункта, осознал, что там шла какая-то возня вокруг задержанных, вспомнив, что в кабинет заходил еще один лейтенант, что он шушукался с тем, кто допрашивал Сергея. У него в результате возникло ощущение, что у Зимана при себе были наркотики, возможно, что и героин. И его у Зимана отобрали, чтобы на нем заработать.

То, что этим дело не закончится, Сергей был убежден. И настроение у него от этих мыслей и предчувствий было хуже некуда. Ясно, что звонить по поводу новой работы сейчас никуда не стоит. Уляжется эта история, будет ясно, что нет последствий, тогда можно снова попробовать. А так… устроиться в приличное место, а потом тебя полиция будет дергать. Что подумает новый работодатель? Ничего хорошего. Скорее всего от него попытаются быстренько избавиться.

Последствия не заставили себя ждать. На следующий день, около одиннадцати часов, в цех заявились двое полицейских. Один майор, лицо которого показалось Сергею знакомым, и старший лейтенант. Из «начальства» на месте находился только Фофан. Офицеры долго о чем-то с ним беседовали в каптерке, потом пошли по цеху.

Леника с утра еще не было, да и расспрашивать о нем Сергей после вчерашнего не стал и сам никому не рассказывал о происшествии. Майор со старшим лейтенантом поговорили с Кузьмичом, с его помощниками, потом двинулись в деревообрабатывающий цех, где сейчас был один Сергей (Леху Фофан отправил помочь заказчику разгрузить доски).

— Резенков? — с ходу спросил майор, осматриваясь в цехе. — Ты вчера ночью накуролесил?

— Я не куролесил, я всего лишь защищался от хулиганов, — упрямо ответил Сергей.

— Ну-да, конечно, — хмыкнул майор. — Паинька. Гулял ты вчера, а к тебе пристали. Бывает, чего там!

Интонации были тоже знакомы, как и голос майора. И тут Сергей вспомнил, откуда он его знает. Это тот самый участковый, только тогда он был, кажется, еще капитаном. И лицо у него тогда было другим. Напряженным, угрюмым, злым, потому что тогда отец Кати пытался найти правду в этой истории с попыткой изнасилования его дочери. Его, как отца потерпевшей, близко к следствию не подпустили, но он все равно что-то пытался раскопать. А фамилия его, как вспомнил Сергей, Поляков. И он Резенкова не узнавал. Понятно, ведь видел он его всего один раз, когда Сергей еще проходил как свидетель. А самого участкового Резенков очень хорошо запомнил.

— Какого… ты сюда перебрался из Екатеринбурга? — неприветливо спросил майор, пока его напарник ходил по цеху и везде заглядывал. Уж не наркотики ли искал?

— В большом городе трудно устроиться с судимостью, вот и перебрался.

— По ушам мне не езди, Резенков! Тебя здесь свои же пригрели, а там что, уголовников нет?

— Никто меня не пригревал, — огрызнулся Сергей. — Я сюда устроился по объявлению, вакансия у них была, и объявление они давали. Это все можно проверить.

— Проверим, если надо будет. Только ты рот сильно не разевай на меня, а то быстро настропалю назад в колонию. Слишком много шума от тебя уже, а я этого на своем участке не люблю. Понял меня, Резенков? Я люблю, когда такие, как ты, живут тише воды ниже травы. А ты тут без году неделя, а уже с наркоманами связался, в драке участвовал.

— Я ни с кем не связывался, а то, что у вас наркоманы по улицам ходят и к прохожим пристают, то тут не моя вина.

— Ну-да, конечно! — скривил губы майор. — Ты мне скажи, голубь мой, Хохла давно знаешь?

— Вообще не знаю. Только буквально вчера узнал, что он к этому производству отношение какое-то имеет.

— Да-а? — расплылся в ироничной улыбке майор. — Скажи, какое совпадение. Прямо перед моим приходом со своим паханом и познакомился. Надо же! Ну, и как ты узнал его?

— Приехал, ходил тут как хозяин. Я спросил у ребят, кто это такой. Мне сказали, что это Коля Хохол. Все. А личного знакомства я с ним не имею.

Дальше пошел вообще бестолковый разговор. Поляков даже ничем не завуалировал свой интерес к делишкам Хохла, о которых, как он полагал, Сергей имеет сведения. Как Резенков ни отнекивался и ни доказывал, что не при делах, майор так и не поверил.

— Значит, так, Резенков. — Поляков подошел вплотную, взял Сергея за пуговицу спецовки и заговорил тихим голосом: — Ты у меня теперь на крючке. Я тебя запомнил и не отстану. Хочешь жить спокойно, будешь со мной дружить. Не будешь дружить — спокойно жить не будешь. Понял меня?

— Нет, — ответил Сергей, хотя все понял.

— Туповат ты для своих лет. Поясняю: меня интересует все, что связано с твоим дружком Хохлом. Очень интересует. С сегодняшнего дня ты мне про него будешь все рассказывать, и очень обстоятельно. Чего не знаешь, постарайся узнать. Поможешь мне — считай, что вид на жительство в этом городе тебе обеспечен. Будешь придуриваться — дорога тебе известна. Заруби себе это на своем длинном носу!

С этими словами майор кивнул напарнику и вместе с ним ушел. Сергей сел на лавку и длинно выругался «по фене». Сейчас это было очень к месту.

«И как мне теперь жить со всем этим, — думал он. — Все видят во мне подонка, даже отец Кати. Можно, конечно, все рассказать Всеволоду, да и Кате тоже. Пусть они убедят ее отца-участкового, что Сергей порядочный человек. Может, это и выход, только… Только Поляков может подумать, что жених его дочери связан с уголовниками, начнется разлад в семье, поссорятся дочь и отец. И все опять из-за него».

А почему из-за него? — Сергей что есть силы пнул пустое ведро, и оно отлетело в дальний угол цеха. Он что, нанимался всех вокруг защищать? Он что, от нечего делать, ради своего удовольствия ввязался тогда в это дело, спас Катю от насильников. Да он сам пострадал, даже больше, чем она! Так какого черта он должен нянчиться с этими людьми? Почему он должен беспокоиться, как там у них сложатся их семейные отношения, в конце-то концов?

Майор Поляков забежал к себе в опорный пункт с самого утра, чтобы забрать бланки протоколов. Телефон зазвонил неожиданно и настойчиво. Поляков сначала было решил не брать трубку, потому что звонить могли только из РУВД, а он не любил, когда ему ломают планы на день. Потом он подумал, что это не выход, потому что если надо, то его найдут и по мобильному телефону. И вообще это мальчишество — прятаться от проблем. Их надо решать сразу и кардинально. Это было жизненное кредо майора Полякова. И еще! Чем раньше ты узнаешь о проблеме, тем легче ее будет устранить.

Он поднял трубку и услышал голос оперативного дежурного:

— Поляков, ты там? Хорошо. Ты давай не уходи никуда. К тебе отправился капитан Нестеров из области. Дело у него к тебе какое-то по службе.

Поляков ругнулся и положил трубку. Все, день пропал. Он планировал составить за утро два протокола о совершенных правонарушениях и по заданию уголовного розыска закончить подворный обход двух домов. Теперь все это откладывается на вторую половину дня. А там тоже были свои планы. Делать было нечего, потому что с начальством не поспоришь. Поляков уселся за свой стол и стал приводить в порядок бумаги, попутно пытаясь сообразить, по какому поводу к нему приехал человек из области. Где какие недоработки и упущения, за что его можно наказать, а с чем можно и выкрутиться.

Капитан Нестеров оказался худощавым мужчиной с быстрыми движениями и резким голосом. Сразу видно, что деловая и деятельная личность. Все они там, в областном Управлении, деловые и деятельные. Понятное дело — их работа контролировать и выдавать рекомендации, а работают-то здесь на местах, здесь настоящая работа.

— Как дела, Иван Захарович? — деловито спросил капитан, протягивая для рукопожатия сухую руку, снимая фуражку и усаживаясь на стул напротив участкового.

— Ну, если вы приехали, то о моих делах, наверное, осведомлены, — ответил Поляков. — Я слушаю вас.

— Ну и правильно, — кивнул капитан, — чего мы будем словоблудием заниматься. Если уж я приехал, то причина, естественно, существует. Есть у нас там, — капитан дернул головой в сторону, что должно было, наверное, означать направление на областной центр, — кое-какие опасения. Видите ли, Иван Захарович, у нас в полиции на то и существует определенное направление деятельности для каждого подразделения. И сделано это для того, чтобы никто не забредал в чужой огород, извините за сравнение, и не мешал работать другим. Вы ведь понимаете, что можно невольно, не зная планов коллег, помешать их работе. Тем более что данный вопрос к вашей работе имеет отношение косвенное.

— А можно ближе к делу, — сухо предложил Поляков, которому подход, используемый Нестеровым, не очень нравился. — Я готов выслушать конкретные претензии.

— Ну, что вы уж так-то, — попытался рассмеяться капитан, — я же не зря начинаю так издалека. Мне хочется, чтобы вы поняли, что претензии не связаны с вашей некомпетентностью вообще. Я имею в виду некомпетентность в конкретном, вполне конкретном вопросе. И винить вас особенно не собираюсь. Просто вы зашли, извините за образность, в чужой огород, не посоветовавшись с… его хозяином.

— По огородам ходить мне тоже приходится! И часто без согласия хозяина, потому что хозяин допускает нарушения, которые предусмотрены…

— Да-да, конечно, вы опытный работник, тут спора нет. И вот потому, что вы опытный работник, я решил поговорить с вами в неслужебной обстановке. Так сказать, по-товарищески. Так вот! Есть у вас тут один тип, известный в определенных кругах как Коля Хохол…

— Ах вот оно что! — перебил капитана Поляков. — Вот, значит, какие претензии. Быстро же вам доложили! Только вы должны понимать, если претендуете на звание профессионала, что не всегда стоит наскакивать, хватать и тащить в кутузку. За этим Хохлом много чего может потянуться. Если я сейчас подойду к нему формально, то никогда не доберусь до всех его дел. А у него, смею вас заверить, дела не маленькие.

— Вот тут вы и ошиблись, товарищ майор, — гораздо суше и строже заметил Нестеров. — Я приехал вам посоветовать иное поведение и иной подход к этому вопросу.

— То есть?

— То есть вы этого Хохла должны оставить в покое. В прямом и переносном смысле слова. Не ваш это вопрос, понятно вам?

— Вот теперь совсем непонятно. Как это не мой вопрос, если на моем участке живет и действует личность, которая совершает не просто противоправные действия, но и подозревается в совершении конкретных преступлений, предусмотренных Уголовным кодексом Российской Федерации? Есть основания полагать, что этот самый Коля Хохол является организатором сети сбыта наркотических веществ. Более того, есть у меня основания полагать, что он может быть организатором преступной группировки, ниточки от которой тянутся к вам в областной центр.

Поляков, убежденный в свое правоте, полез в сейф и вытащил одну из папок.

— Никто еще не отменял вмененную участковым уполномоченным оперативную работу. Вот смотрите, я на вашего Хохла и дело завел по изучению и разобщению…

— Вы просто молодец, Иван Захарович, — со странной усмешкой заметил Нестеров. — Сразу же задам вопрос: а где утверждающая подпись вашего непосредственного руководителя? И ответ знаю. Отказался он визировать вашу инициативу. Не берусь гадать, какими словами он мотивировал свой отказ, но понять-то вы были должны. Наверняка вы и в уголовный розыск ходили со своими подозрениями, и там вас отшили, отмахнулись от вас. Так? А почему? Ума у вас хватило догадаться?

— Я попросил бы вас, товарищ капитан… — начал было Поляков, наливаясь кровью.

— А я попросил бы вас, товарищ майор, пока еще товарищ майор, не лезть в те дела, куда вам лезть не рекомендуют! Не ваш это уровень!

— А это вам ничего не говорит? — в запале начал Поляков, выдергивая из папки «фоторобот» трехлетней давности. — Разыскивается за совершенные преступления неизвестный… Вы не хотите попробовать сравнить это и личность самого вашего Хохла? Это федеральный розыск, между прочим!

— Ну, вот что, Иван Захарович, — уже мягче сказал Нестеров. — Говорю вам по-дружески и как представитель вышестоящего управления: Хохла не трогать, даже не приближаться к нему без разрешения свыше. Хотите доработать до пенсии — не злите нас. Все!

Капитан рывком поднялся, подобрал со стола свою фуражку и вышел из кабинета участкового. Поляков сидел пунцовый, злой и бешено вращал глазами. Раньше такого не было. Раньше, если какой-то человек находился в оперативной разработке другого подразделения, объясняли несколько иначе, работали рука об руку. Не было еще такого, чтобы отказывались от помощи участкового уполномоченного, который давно работает на своем участке, знает его и людей, живущих на нем, как свой карман. Наоборот, участкового заваливали рекомендациями, приказами, запросами.

— Козлы вы там все! — рявкнул Поляков в тишину пустого кабинета. — Крышуете этого поганца, бабки он вам отстегивает, что ли. Или ваши генералы с ним в доле? Нет, — рука майора грохнула по столу, — я вас вместе с вашим Хохлом утоплю, я докажу, кто есть он и кто есть вы все!

То, что Сева Андреев сам напросился на встречу, хотел пообщаться, порадовало Сергея. Сам бы он звонить не стал из чувства гордости. Сева позвонил утром, был весел и все пытался по телефону расспросить, как у Резенкова идут дела. По телефону Сергей многого рассказать не мог и не хотел. Отчасти из-за того, что рядом были другие люди. Сева это, наверное, понял и настоял, чтобы они встретились в обед в открытом уличном кафе, которое было ближе к мебельному цеху.

Когда Сергей вошел под навес в означенное время, Андреев был уже там и разглядывал меню.

— Серега! — громко позвал он из дальнего угла кафе и замахал рукой. — Я тут!

— Привет, — Резенков протянул руку и уселся на стул. — Чем тут кормят?

— Сейчас узнаешь, — улыбнулся Сева. — Учти, я угощаю, по причине полученной премии. Прошу не стесняться в выборе и отрываться на всю катушку.

— У меня перерыв на час, так что давай ограничимся только обедом.

— Ну, пить мне тоже не ко времени, — согласился Андреев и, поманив официантку, стал делать заказ.

— За что премия? — поинтересовался Сергей.

— Ты нашу кухню не знаешь, поэтому придется долго объяснять, — отмахнулся Андреев. — Считай, что за хорошую работу и активную общественную деятельность. Лучше расскажи, как ты поживаешь. Все устраивает или есть проблемы?

— Ну… — Сергей с усмешкой пожал плечами, — проблемы, наверное, есть на любой работе.

— Конечно, — соглашаясь, кивнул Андреев, — только они разные бывают. Иногда текущие, иногда серьезные, а иногда неразрешимые. У тебя какие?

— Текущие, — ответил Сергей и замялся.

— А еще какие? С жильем плохо? Так я могу тебя порадовать — договорился с местным автодорожным предприятием. У них есть гостиница для своих командировочных, и немаленькая. По деньгам — просто смешно. Согласен?

— Не в жилье дело, Сева.

Андреев внимательно посмотрел на Резенкова.

— Так. Кажется, есть проблемы и посерьезнее. Ну-ка, колись.

— Понимаешь, вчера заявился к нам участковый с какой-то своей проверкой. Там… короче, хозяин или хозяева этого бизнеса люди с судимостями, наверное в чем-то еще замешаны, вот и находится в его поле зрения. Короче, наехал он на меня, подозревает в каких-то связях с уголовниками, в каких-то их делишках. Информацию требовал о каком-то их авторитете. Боюсь, что он мне житья не даст.

— Да-а, нашел ты себе место работы! Говорил же: не спеши. Давай, увольняйся оттуда, а завтра или послезавтра я кое-что придумаю. Зря я тебе поверил, что все хорошо.

— Сева, тут дело не в месте работы, а в участковом.

— Сложнее, но и это решаемо, — заверил Андреев. — Есть у меня с кем поговорить в полиции, чтобы поубавить прыти у этого участкового. Надо только подумать, как проблему поджать.

— Не надо соваться в полицию. Еще не хватало, чтобы все узнали, что у тебя дружки с судимостями. При твоей работе такая реклама ни к чему. Не спорь, — махнул Сергей рукой, видя, как Всеволод пытается возразить. — Тут все проще. Понимаешь, этот участковый… его фамилия Поляков. Майор Поляков.

— Поля… — Андреев удивленно посмотрел на Резенкова и остановился на середине слова.

— Да! Отец Кати. Хорош ты будешь, если начнешь на него давить через его же начальство. И лично с ним по-семейному говорить тоже не очень хорошо. Что он о тебе будет думать, жених его дочери?

— Ф-фу! — облегченно выдохнул Андреев. — Ну, это совсем хорошо. Какие-то у тебя мозги извращенные, Серега. Ну, что он может подумать обо мне? Я же не ребенок, не подросток, которого за ручку водить по жизни надо, а то он под плохое влияние сверстников попадет. Если он узнает, что ты тот самый человек, который в свое время спас его дочь, так он тебя на руках носить будет, а не то что перестанет третировать.

— А ты уверен, что он считает меня спасителем дочери, а не наоборот. Он ведь работает в той же системе, что меня и осудила. Забыл? Я помню, как он пытался сам в это дело влезть, а ему запретили, потому что он лицо заинтересованное, отец пострадавшей, может рассматривать дело предвзято. Не факт, что я в его глазах спаситель, а не злодей, который получил по заслугам, а может, и вообще слишком легко отделался. Может, он захочет, наоборот, мне жизнь усложнить, чтобы его отцовское самолюбие не страдало. Так сказать, еще и лично наказать, и построже.

— Ну, это ты зря, Серж, — возразил Андреев, но Резенкову показалось, что возражение прозвучало не очень уверенно. — Иван Захарович в курсе всего, что тогда происходило. Мы же с ним разговаривали, рассказывали ему все. И свои переживания тоже по поводу того, что ты пострадал за других. Он же этих мерзавцев знает, которые свидетелями стали да потерпевшими от твоей руки.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен.

— Тогда возьмем другой вариант. Он во мне уверен, знает, что я не виновен, но и помнит, что я через зону прошел. Так ему теперь еще интереснее меня использовать, как своего человека в преступной среде, за которую он наш цех принимает. Он, наоборот, от меня не отстанет, требуя информации об этом чертовом Хохле. Как тебе этот вариант? То-то! И при таком раскладе я опять в дерьме.

— Ничего не «то-то», Серега! Я же Ивана Захаровича не первый день знаю. Он нормальный мужик и к моей просьбе прислушается, да и к Катькиной тоже. Не переживай, не будет он тебя доставать, я гарантирую.

— Гарантируешь? Ну ладно, пусть будет по-твоему.

— А оттуда тебе все равно уходить надо. Гадкое какое-то место, судя по ситуации. Я все равно тебе местечко подыщу, ладно?

— Ладно, если не в тягость.

Работать в этот день Сергею больше не пришлось. Приехал заказчик с машиной, и пришлось ее загружать торцованной доской, которую Резенков готовил два дня. Потом пришлось еще ехать к нему на участок и с водителем разгружать там доски. Мужик хорошо заплатил за помощь, и Сергей решил использовать эту «премию» с пользой — купить себе наконец нормальный электрический чайник. Купить его можно было в это время суток только в супермаркете, который работал до одиннадцати вечера. В результате Резенков вернулся назад, когда на часах было уже около двенадцати.

Спать не хотелось. Он неторопливо отпер дверь, по пути вытащил чайник из коробки и зашел в туалет налить в него воды. В таких приборах желательно сначала вскипятить воду, а потом уже, вылив ее, можно было начать пользоваться постоянно. Этим он и решил заняться. А заодно и на ночь чайку попить.

Когда он открыл дверь в свою спальную подсобку, то сразу понял, что там кто-то есть. То ли почувствовал запах чужого тела, а может, старые рефлексы сработали. Главное, что не было опасности, это Сергей почувствовал сразу. Прислушиваясь, он медленно поднял руку к выключателю на стене и зажег свет. Спрятаться в его комнате было абсолютно негде, за исключением… Конечно, край старого шерстяного одеяла спускался с лежанки не так, как он сам его оставлял.

— Эй, кто там под кроватью, вылезай! — строго сказал Сергей.

Тут же началось шевеление, и появились знакомые вихры Лешки-Шкета. Лицо паренька было перекошено от страха. Он даже не сразу стал вылезать, а первым делом осмотрелся по сторонам. Один ли Сергей пришел или еще с кем-то.

— Лешка! Ты чего? — удивился Резенков и присел на корточки. — Крыша поехала?

— Ты один? — торопливо стал спрашивать Лешка, вылезая из-под лежанки и отряхиваясь от пыли. — В цеху никого нет?

— Да нет никого, ни одной живой души. Что случилось-то? Ты от кого прячешься?

Что-то очень тревожное было в лице парня, что заставило спрашивать серьезно, а не шутить. Дело пахло бедой.

— Только и остается мне прятаться, Серега, — заглядывая собеседнику в глаза, стал говорить Лешка. — Жить мне осталось до тех пор, пока меня Баржа с Фофаном не найдут или Коля Хохол. В такое я дело вляпался, что…

— Тихо, тихо, — поднимая Лешку с пола, заговорил Резенков. Ему показалось, что у парня сейчас слезы на глаза навернутся. — Давай все по порядку. И не бойся. Пока я рядом, тебя ни одна собака не тронет. Я тебе обещаю!

И Лешка, трясясь от страха, как в ознобе, стал рассказывать. Оказалось, что Сергей многого о пареньке не знал, а сам Шкет держал от него в тайне свою нелегкую долю. Как-то года два назад он крепко попал на крючок к Хохлу. Попался на самом элементарном долге, когда сел за руль машины друга и стукнул другую машину. Хохол помог деньгами, предложил работать у него в цеху и постепенно отдавать. Потом умерла у Лешки бабка, и снова Хохол «по-дружески» помог с похоронами. Долг Лешки увеличился.

А потом, как это обычно бывает в этой среде, Хохол заявил, что у него у самого проблемы и ему срочно нужны деньги. Вариантов было два: либо продавать дом и жить на улице, либо начать торговать наркотиками. На второе Лешка не решился. Но Хохол «сжалился» и предложил третий вариант отработки долга. Лешка должен был стать его стукачом, все вынюхивать, подслушивать и докладывать лично Хохлу. А еще иногда выполнять кое-какие щепетильные поручения. С передачей каких-то пакетов. Леха догадывался, что это были или деньги, или наркотики.

Так он и жил, замкнувшись в себе. А недавно, когда Хохол увидел его — Резенкова — в цеху, то велел следить за ним и подслушивать. Лешка клялся, что только делал вид, а на самом деле ничего Хохлу про Сергея не рассказывал. Хотя и рассказывать было как бы и нечего.

А неприятность случилась сегодня вечером. Лешка шел домой от девчонки и решил, по обыкновению, срезать угол дворами и пустырем. И вдруг… Сначала он узнал голоса, точнее, голос одного из близких дружков Хохла — Батона. Батон и двое парней, которых в темноте Лешка не видел, кого-то пытали или допрашивали. Он случайно оказался так близко от того страшного места, что теперь приходилось стоять, не шевелясь и чуть дыша.

Из разговоров он понял, что допрашивали того самого дружка Леника, с которым его видел Сергей. Это был Зиман. И претензии Зиману предъявляли очень серьезные. Помимо того, что он должен был огромные деньги за «товар», который, как клялся, у него отобрали в полиции, его еще обвиняли в том, что он не поддерживает Хохла против Фомы. Фактически не признает Магомеда. Тут Резенков впервые узнал о противостоянии в уголовной среде и борьбе за власть.

Как понял Лешка, Зиман и в самом деле стоял за Фому, о чем громогласно заявлял и даже имел наглость угрожать Батону. А потом… потом они его несколько раз ударили ножом и ушли. Лешка побоялся подходить к телу, он вообще очень сильно испугался. Как можно тише постарался удалиться от того места, а потом не выдержал и побежал. И тут-то по закону подлости ему «повезло» столкнуться с Батоном и двумя его подручными, которые убивали Зимана. Лешку, конечно, узнали и стали догонять, но ему все-таки удалось убежать. Он даже не сомневался, что его самого ждет только нож, и ничего больше.

Страх страхом, но домой Лешка осторожно наведался и, не включая света, собрал кое-что из вещей и свои документы. А вот уйти не успел. На пороге кто-то стал скрести. Он хотел удрать через окно, но вспомнил, что забыл запереть дверь, когда входил в дом. И этот кто-то ввалился к нему. Даже в темноте он узнал Зимана. Какого черта он пришел именно к нему, Лешка не знал. Наверное, в полубессознательном состоянии, смертельно раненный, он почти дополз до ближайшего места, где был хоть кто-то из его знакомых. А с Леником они к Шкету наведывались частенько.

Зиман ввалился и сразу упал. Лешка подошел, пощупал пульс и не нашел его. И дыхания не чувствовалось. Он решил, что Зиман умер, и убежал. Теперь Лешка не знал, что ему делать, и пришел к единственному человеку, которому он верил, — к Резенкову.

— Значит, вляпался ты, парень, — со вздохом сказал Сергей. — Да-а! Значит, вот тут какая война идет.

— Война, это точно. Они, как я понял, и считали, что Зиман «товар» припрятал, чтобы Хохла подставить перед Магомедом, поссорить их. И еще, я так понял, они считают, что Фома с зоны уже не вернется. Наверное, его там убьют.

— Насколько я знаю Фому, сделать это будет сложно, — проворчал Сергей.

— Ты знаешь Фому? — с неподдельным ужасом в голосе спросил Лешка и даже отпрянул от Резенкова. — Так ты, что… от него сюда прислан, да?

— Что ты мелешь! Ни от кого я никуда не прислан, я сам по себе. А с Фомой мне довелось в колонии познакомиться. Сидел я с ним, понимаешь. Сидел, и все! Нет у меня с ним никаких дел.

— Это правда, Серега? Поклянись!

— Да иди ты! Со своими клятвами… я привык, что мне на слово верят, а с уголовниками у меня никогда ничего общего вообще не было. Я же тебе рассказывал, как на зону загремел.

— Ладно, не злись, — попросил Лешка. — Это я со страху… Так что мне теперь делать, а?

— Лучше всего в полицию идти и сдаваться!

— Да! А забыл про поручения, которые я выполнял? Если я их вложу, они меня «утопят», обязательно накапают, что я имел отношение к преступной деятельности. И посадят меня! Хоть ненадолго, а посадят. И уж я-то точно оттуда не выйду!

— Пожалуй, ты прав, — согласился Сергей. — В полицию тебе в самом деле идти не стоит. Потом придется, но это когда вся подноготная Хохла и его дружков наружу вылезет. И Магомедов всяких тоже. А раньше нельзя! Тебе исчезнуть надо на время. Лучше, чтобы тебя мертвым посчитали и перестали искать.

— А как же это…

— Слушай, а тело Зимана все еще у тебя в доме лежит?

— Наверное, — поежился Лешка. — Я еще и дверь на навесной замок запер.

— А это зачем?

— Не знаю, по привычке и с перепугу.

— Ключ с тобой?

— Вот, — Лешка выудил из переднего кармана джинсов ключ и показал Сергею. — А зачем? Ты что-нибудь придумал?

— Лешка, у тебя дом застрахован?

— Дом? А при чем тут дом? Ну, застрахован, бабка платила страховку, а потом я платил. Я как в наследство вступил, так страховой договор и переделали на меня. А что?

— Придется домом пожертвовать. Потом мы с серьезными людьми посоветуемся и решим, как со страховой компанией развязываться будем, а пока иного выхода я не вижу. Надо поджечь твой дом. Понимаешь, дом сгорел, а в нем обгоревшее тело, по возрасту примерно подходит твоему. Если родственников у тебя близких нет, то и генетическую экспертизу не проведешь. А я думаю, что из-за тебя никто и заморачиваться не будет. Дело быстро закроют.

— А потом?

— А потом видно будет. Но я обещаю, что помогу тебе с документами, есть у меня приличные люди, которые согласятся помочь. Не волнуйся, не пропадешь!

— А где же я буду жить… в смысле, прятаться?

— Тебя Хохол поставил за мной присматривать? Значит, на связь со мной не подумают. Усек? Здесь будешь прятаться, у меня?

— У тебя под лежанкой задохнуться от пыли можно.

— Глупый, зачем тебе под лежанкой прятаться? Ты помнишь, как я себе эту комнату из старой бытовки переоборудовал, когда договорились, что могу тут жить? Забыл уже! Вот эта стена, которую я сколотил, примыкает к капитальной кирпичной стене. Там еще коммуникации всякие проходят. Я тогда решил, что чем красить трубы и всякую гадость выгребать, полы бетонировать, лучше я комнату на метр убавлю, и все. Пахнет там немного, да трубы журчат все время, а так… пару досок оторвем, а потом назад наживим. Лежанку там тебе устроим, а я буду тебе туда еду и воду передавать. Потерпишь пару недель, а там видно будет.

— Ты думаешь, за пару недель что-то изменится?

— Ты же сам говорил, что кое-кто считает, будто Фома из зоны не вернется. Раз так считают, то, значит, приняли какие-то меры. А Фома человек непростой, его угробить сложно. Вот я и думаю: либо Магомед уберет Фому и все устаканится само собой, либо Фома их всех порешит, тогда ты окажешься «на коне» и героем в его глазах.

— А как все устаканится, если они Фому убьют?

— Тогда я помогу все устаканить, — пообещал Сергей. — Не век же тебе в бегах быть! Да и мне нормальной жизни хочется. А то с одной стороны Магомеды с Хохлами, с другой — полиция. Так долго не протянешь, это уж я знаю.

Когда Резенков шел по ночным улицам, стараясь держаться темных участков, откуда-то всплыл гаденький внутренний голос, который стал нашептывать ему, что он дурак. Голосок был навязчивый, и Сергей боялся, что доводы второго «я» могут победить во внутренней борьбе, которая стала в нем постепенно происходить.

— Ты мало нахлебался горя в этой жизни? — спрашивал голос заботливым тоном. — Тебе мало унижений тех допросов, обвинений, суда, колонии? Тебе мало вот этой новой жизни, в которой тебя все презирают? Остановись, дурак, зачем ты лезешь в чужие дела?

— Заткнись! — рявкнул Сергей мысленно на свой внутренний голос. — Мало того, что люди меня презирают, так ты хочешь, чтобы я сам себя начал презирать?

— Стыд не дым — глаза не выест, — со знанием дела шептал голос.

— Еще как выест! От стыда приличные люди стрелялись во все времена.

— Ой, не смеши! Это каким же надо быть идиотом, чтобы застрелиться из-за стыда?

— Надо быть порядочным человеком. Надо совесть иметь, а не гаденький внутренний голос.

Внутри второе «я» временно замолчало.

— Что, обиделось? — со злорадством сказал Сергей. — Всегда ты проигрываешь, когда на арену выходит совесть.

Совесть совестью, но на какой-то миг мысли метнулись и попытались обрисовать его же, Сергея, ближайшее будущее. Ничего хорошего там не высвечивалось. Тогда Резенков попытался думать о Лешке, но его мысли упрямо переходили на Зимана, который лежал в пустом доме. А Сергей собирался сотворить кощунство над телом.

И сразу накатила злость, да такая, что скулы свело судорогой. Это же все из-за этих гадов, которые норовят хозяевами жизни стать! Дай им волю, они весь мир превратят вот в такое же дерьмо. Все эти Хохлы, Магомеды, Фомы и кто там еще есть! Они ведь с крепкими мужиками не связываются, а норовят до пацанов добраться. Кого они в свои «шестерки» вербуют, кого заманивают красотами и удовольствиями воровской жизни? Пацанов! Для них они придумали понятия и законы, которые сами же нарушают. Им они продают наркотики, их они приучают курить травку, колоться, нюхать. Обидно, что они на подрастающее поколение посягают.

Сергей вспомнил себя в свои восемнадцать, вспомнил армию, друзей. Вспомнил он и контрактную службу, боевых товарищей, кровь и потери. Это были такие разные, полярно противоположные стороны жизни, они так не вязались вместе, что хотелось кого-нибудь убить. И в это мгновение Сергею очень захотелось помочь Лешке, наделать уголовникам таких проблем, от которых им тошно станет!

Вот и дом Лешки темнеет в конце переулка. Резенков остановился и долго прислушивался. Странно, даже собак не слышно. Потом он подумал, что это хорошо, значит, никого чужих рядом нет, а то бы местные собаки уже давно начали свой «концерт». Он сделал несколько осторожных шагов в сторону своей цели, и тут ночную тишину нарушил глухой и заунывный собачий вой. Сергея даже передернуло. Ему почему-то подумалось, что собака в чьем-то дворе воет, потому что чувствует рядом смерть, чувствует мертвое тело.

Все рефлексы моментально активизировались, как в боевой обстановке. Резенков двинулся вперед неслышными шагами разведчика, сливаясь с темнотой забора. Возле оторванной калитки двора Лешки он еще немного посидел на корточках, прислушиваясь и приглядываясь к дому. Там явно никого не было. Еще несколько шагов, осторожно, потому что ступеньки, ведущие к входной двери, старые и могут скрипеть. Сергей наступал на самые края, медленно перенося центр тяжести то на одну, то на другую ногу. Медленно, стараясь не звякнуть о металл, он открыл навесной замок. Проклятая собака продолжала выть, выматывая душу.

Плотно прикрыв входную дверь, Сергей несколько минут стоял, активно шевеля глазными яблоками. Нужно время, чтобы активизировалось ночное зрение. Когда начали различаться серые и невнятные очертания предметов в сенях, он открыл дверь и шагнул в кухню.

В жиденьком свете звезд, который пробивался сквозь пыльное стекло окна, он сразу увидел чернеющее на полу тело. Уже по его положению, по тому, как оно вытянулось, он сразу понял, что Зиман мертв. Сергей присел на корточки и положил пальцы на сонную артерию — никаких признаков пульса. Да и так понятно, что тело уже холодеет. Это труп.

«Прости меня, — мысленно обратился Сергей к мертвецу, — Зиман, или как там тебя при жизни звали. Подонком ты был, конечно, но о мертвых плохо не говорят. Скажем тогда так: ты прожил свою короткую жизнь неправильно, но пусть хотя бы твоя смерть принесет пользу другим людям, а точнее, одному хорошему пареньку, который совсем запутался и которому грозит смертельная опасность. Пусть твоя смерть спасет жизнь, и это будет очень благородно с твоей стороны, Зиман».

Прозвучало немного напыщенно, и Резенков этому внутренне усмехнулся. Вот так всегда у людей бывает. Когда жизнь начинает в нас бить, как в бубен, вот тогда мы и становимся философами.

Надо было торопиться. Сергей еще раз прикинул в голове возможное развитие дальнейших событий. Если он хочет, чтобы тело погибшего признали за тело Лешки, тогда дом должен быть открыт. А чтобы пожар признали страховым случаем, следует сделать все так, чтобы все случившееся признали результатом действия третьих лиц, а не небрежности хозяина дома. Мало «умников», которые ради получения страховки уничтожают застрахованное имущество?

Лешка говорил про бутылку керосина в сенях. Сергей снял с вешалки полотенце и вернулся в сени. Действовал он очень аккуратно, потому что керосин — субстанция своеобразная. Даже герметичные сосуды почему-то пропускают запах, а то и саму жидкость. Хоть ты тресни, а на руках все равно почему-то остаются его следы.

Помучившись, он открыл пробку бутылки через полотенце, Сергей начал аккуратно поливать тело. Пусть будут все признаки преступления. Вскрытие даже обгоревшего тела покажет, что были нанесены ножевые ранения, а бутылка и следы керосина подтвердят чей-то злой умысел. Теперь надо сделать так, чтобы вспыхнувший огонь не осветил самого Сергея. Мало ли кто сейчас может проходить по улице.

Пришлось тонкой струей сделать длинную дорожку в сени, а потом бросить спичку и быстро выйти на улицу. Огонь осветил изнутри окна дома, когда Сергей благополучно удалился метров на тридцать. Пока еще ничто не нарушало ночной тишины, только продолжала где-то рядом жутко завывать собака.

«По сообщению агентства «Местные новости», в гoрoдe Крaснoурaльск Свeрдлoвскoй oблaсти пo гoрячим слeдaм рaскрытo убийствo 51-лeтнeгo Eмрeкa Шугeрмaкoвa — бывшeгo «криминaльнoгo aвтoритeтa», в нeдaлeкoм прoшлoм тaк нaзывaeмoгo «смoтрящeгo» за Красноуральском, и его 35-летнего знакомого.

Тела Емрека Шугермакова и его знакомого были обнаружены 11 июня 2011 года около 21:00 в одной из квартир в родных местах по улице Энгельса в городе Красноуральске. У обоих мужчин наличествовали признаки насильственной смерти типа открытой черепно-мозговой травмы. В результате профессионально проведенных следственных действий и оперативно-разыскных мероприятий по горячим следам установлен и задержан гражданин без определенных занятий — местный житель Сергей Флегонтов…»

Коля Хохол откровенно испугался, когда утром к нему нагрянул участковый майор с молоденьким лейтенантом и понятыми. Накануне Хохол перебрал в кафе с дружками, а потом они добавили уже у него дома. Судя по всему, шуму было много, раз майор размахивал какими-то заявлениями. «Уроды, я вам припомню», — зло подумал Хохол о соседях. А потом испугался. Он напрочь не помнил, есть ли у него дома что-то из «дури». Если участковый сейчас найдет героин, то дело его труба.

Испугался Хохол именно в этот момент, потому что визит участкового мог означать только одно — его «крыша» оказалась ненадежной. Магомед-то обещал, что его никто не тронет, а тут… Может, Магомед не поверил в его искренность и решил сдать ментам? Может, какая-то падла накапала, что Хохол остался верен Фоме и не встал на сторону Магомеда?

Угрозы и обвинения сыпались в адрес Хохла, но он угрюмо молчал, слушая, что говорит майор, и лихорадочно прикидывал, чем сейчас все это может закончиться. Где-то система дала сбой, что-то изменилось. Хохол и предположить не мог, что майор Поляков действует на свой страх и риск, а Магомед и знать об этом ничего не знает. Его одолевали самые мрачные мысли и самые страшные предположения.

Потом Хохлу было велено собираться. Его посадили в желтый «уазик», но привезли не в здание РУВД, а в участковый пункт. Это давало какую-то надежду выкрутиться из положения. Правда, майор разошелся на всю катушку и, судя по его вопросам, хотел наложить лапу на наркоту. Хохол был в панике.

Выпустил его майор только часа через три. Хохол шел по улице и жадно курил сигарету за сигаретой. Он старался вспоминать, не брякнул ли во время этого допроса чего-нибудь лишнего. Наверное, не ляпнул. Ничего не знаю, все врут, поклеп возводят. Отнекиваться от знакомства с большинством дружков было глупо, потому что они у него и дома бывали, и видеть их могли вместе тысячи свидетелей, но про «дела» вроде не проболтался. «Что делать, — металась в голове одна и та же мысль, — что делать?»

Наконец в голове начало что-то укладываться. Хохол позвонил Батону и коротко изложил ему суть произошедшего. Батон тоже запаниковал, и пришлось на него наорать, чтобы он включил мозги и что-нибудь посоветовал. Батон посоветовал лечь на дно до поры до времени, а еще он сказал, что у одного кореша есть родительская дача в Сосновом, что лучше там и перекантоваться до поры до времени.

И только потом, когда, не заходя домой, Хохол прыгнул в машину подъехавшего Батона, начался настоящий разговор. Сразу подозревать Магомеда в предательстве, что именно он решил сдать Хохла ментам и таким образом избавиться от него, они с Батоном не решились. Все-таки по уголовным меркам поступок был далек от «понятий». За такое в уголовном мире наказывали. Но, как говорили древние, что положено Юпитеру, не положено быку. Магомед мог себе позволить и не такие вольности, а Хохол как был «быком», так им и останется.

— Ты уверен, что с Зиманом все чисто прошло? — спросил Хохол, нервно грызя ноготь.

— А что там? — пожал Батон плечами. — Свидетелей никого, ночь… чисто.

— А про Шкета что говорят? Что от ментов слышно?

— А хрен его знает! Никто толком ничего и не говорит. Я думаю, всем безразлично. Сгорел и сгорел.

— Что за ерунда какая-то вокруг творится? Голову уже сломал — думать об этом. И Магомед трубку не берет!

— Может, игра какая идет? — осторожно предположил Батон. — Ты секи, Хохол, что получается. Этот Серж, Резенков который, объявляется у нас и в цвет на станках работать может. С одной стороны, в зоне научился и все клево. А с другой — чего он к нам приехал? И темный какой-то, ни с кем не общается.

— Зэк, от зоны еще не отошел, — буркнул Хохол.

— Это понятно. А только он в Екатеринбурге на рынке кантовался первое время. И на рынке, который Магомед держит. Это как?

— Точно знаешь?

— Специально с пацанами базарил, точно. А на рынок его сам Магомед взял. Он там что-то такое натворил, что Магомеду очень понравилось. Отметелил, что ли, кого-то. Вроде Магомед его раньше и не знал. А потом, ты секи, Серж берет и сваливает с рынка. И куда? К нам сваливает. Чего ему там не фартило, или не поделил с кем чего? Темное дело, Хохол, но только мне другое странно. Магомед нужных людей от себя просто так не отпускает, а тут отпустил. Никто и не понял сразу среди пацанов. Раз, и исчез Серж с рынка. Поначалу думали, что пришил его кто. Поспрашивали — нет, терок никаких не было. Вот и думай теперь!

— И что?

— А вдруг Магомед его специально к тебе сюда прислал. Тихой сапой сам решил и прислал. Задание у него, может, такое — за тобой сечь и Магомеду стучать обо всем. А он ведь со Шкетом все время работал, могли и снюхаться. А могло и наоборот! Шкет Сержа раскусил, просек чего-нибудь, а Серж его и пришил. И пожарчик устроил, чтобы концы, значит, обрубить. Сечешь?

— А если не от Магомеда? — предположил Хохол. — Слушай, а вдруг он от самого Фомы приехал? Покрутился возле Магомеда, все, что надо, просек и к нам сюда. Теперь здесь землю роет. А потом Фома возьми и объявись, а Серж к нему с докладом! Во как может быть!

— Хохол, кончать его надо! Сначала потрясти как следует, а потом…

— Забудь! Даже виду показывать нельзя! Смотреть за ним следует. С кем встречается, с кем разговаривает, как живет. Вот чего надо, Батон! До поры до времени его трогать ни при каком раскладе нельзя. И Барже с Фофаном надо это сказать. Эти уроды могут такого наломать!

— Ладно, я побазарю с ними, — пообещал Батон. — Слушай, а как ты в этом Сосновом будешь один-то. Пацанов тебе надо подогнать понадежнее. Мало ли что. И «товар» из города убрать. Тут езды-то всего ничего, можно из Соснового возить. Хоть каждый день.

Чтобы Лешке было мягко и удобно спать, Сергей натаскал ему опилок из бункера, которыми тот набил себе большой пододеяльник. Получился вполне приличный матрас, только очень душистый. Но это была не главная проблема. Теперь ему предстояло кормить Лешку, а главное, опасно было оставлять его без надзора. Только по ночам Резенков рисковал выпускать Шкета из его камеры заточения, чтобы парень мог размяться, поесть горячей пищи, просто подышать свежим воздухом.

А еще Сергей оборудовал себе лаз в заборе. Если ему надо было куда-то отлучиться в позднее время, то лучше, чтобы все думали, что он находится у себя в каморке. И на третий день случилась неприятность. Резенков возвращался с вечернего собеседования, когда увидел, что в ворота их цеха въезжает машина. Она принадлежала одному из дружков Хохла по имени Батон.

Обеспокоенный Сергей пролез через свой тайный вход в заборе и стал размышлять, как ему теперь быть. То, что он уходил куда-то, конечно, нарушением не было. Сторож у них не предусмотрен, а за то, что Сергей живет в цеху, он должен был присматривать за территорией. Получалось, что он мог теперь свободно войти, и никто бы ему не сказал худого слова. Но какое-то беспокойство все равно было. Наверное, из-за слишком натянутых нервов, но это Сергею и помогло.

Пока он размышлял и топтался на улице, прошло какое-то время. Потом его разобрало любопытство, и, прежде чем открыто входить, Резенков решил заглянуть в окно и посмотреть, что и кому понадобилось в такой час в цеху. И он увидел то, о чем потом сильно жалел. Через грязное стекло окна было видно, что Батон, Фофан и еще какой-то тип что-то выпытывали у Леника. Допрос был серьезным, хотя парня никто не бил. А потом Леника схватили, прижали к раскроечному столу, на котором лежала заготовка ламинированной ДСП, а Фофан подошел к рубильнику и включил пилу станка.

Сергей даже закрыл от ужаса глаза. Леник страшно заорал, потом его крик перешел в истошный визг и затих. Смотреть внутрь не хотелось. Леник паинькой-мальчиком не был, но чтобы вот так жестоко… И за что? Наверняка причина была очень серьезной. Значит, в этой среде в самом деле происходило что-то. Это ведь уже второй труп.

Потом Сергею в голову пришла другая мысль. А как теперь парни будут прятать следы преступления? И раскроечный стол, и режущий инструмент — все теперь в крови. А тело? «А если взять и прямо сейчас вызвать полицию», — пришла в голову шальная мысль. Если бы была гарантия, что приедут быстро, он бы так и поступил. А если быстро не приедут? А если эти успеют убрать тело, тогда придется с полицией объясняться ему самому. Ерунда получается. И еще полная гарантия, что следующим будет он сам.

И тут послышались шаги и резко открылась дверь. Сергей только и успел, что отскочить ближе к углу здания и сделать вид, будто возвращается в цех. Перед ним стоял Фофан с мобильным телефоном в руке. И для него эта встреча с Резенковым оказалась неожиданностью. И сразу все прояснилось.

— Где тебя носит? — заорал почти искренне Фофан на Сергея. — Этот урод обколотый станок включил и себя порезал. Почему пропустил его на территорию?

— Кого… как? — опешил Сергей.

— Вот так… — огрызнулся Фофан. — Леник — придурок!

Больше Фофан ничего объяснять не стал, потому что для легенды вполне достаточно. Он стал на полном серьезе вызывать «Скорую помощь» и объяснять про несчастный случай с работником. Теперь Сергей понял, что тело никто прятать не будет. А может, Леник жив, может, его просто наказали, напугали.

Сергей рванулся внутрь цеха и увидел, как стоят и спокойно курят Батон и другой незнакомый парень. Станок был уже выключен, на раскроечном столе лежал без движения Леник. Лента пилы полоснула его прямо по сонной артерии, и теперь весь стол был залит кровью. Что же они от него хотели и за что его так жестоко? Он же вроде Хохлом был приставлен посматривать тут за всеми. А может, не только Хохлом?

Сергей понимал, что подручные Хохла прекрасно поняли, что он был в этот вечер рядом. Он просто не мог не слышать крика. И скорее всего видел, как все четверо, включая Леника, приехали вместе на машине. И, главное, никаких предупреждений, никаких угроз в его адрес не было. На него поглядывали и молчали. Так же молчал и он, как будто все случившееся его совсем не интересовало.

«Несчастный случай» закончился ничем! «Скорая» приехала минут через двадцать, когда сердце у Леника уже не билось. Молодой следователь из прокуратуры на опросы потратил едва ли полчаса. Сергей даже слышал объяснения, как парни приехали проверить объект, заметили свет и услышали звук работающего станка. Как они вошли и увидели рабочего, который попал под фрезу. Наверное, и вскрытие покажет, что Леник был пьян или под действием наркотиков.

«Что же это творится вокруг такое, — с ожесточением думал Сергей в последующие дни, не находя себе места, — куда ни сунься, везде бандитизм, преступность. И никто никого не боится, все почти открыто. Куда же мне от всего этого деваться? Были бы деньги, давно бы уже уехал куда глаза глядят. Правда, нет никакой гарантии, что там будет иначе». Такова, понимал Сергей, теперь его доля человека с судимостью. Будь он преподавателем университета, архитектором, имей он другую престижную специальность, он бы, может быть, никогда и не столкнулся с этой стороной жизни, не подозревал о ее существовании совсем рядом. А теперь… Теперь он вынужден среди всего этого жить, вариться в этой кровавой каше.

Когда позвонил Сева Андреев и попросил прийти к нему в редакцию, Резенков сначала обрадовался. Наверное, придется просить помощи у Андреева, хотя бы для того, чтобы вытащить Лешку-Шкета. А если у Севы что-то наметилось с новой для него работой, то проблемы решаются сами собой. Может быть, Андреев посоветует все рассказать отцу Кати майору Полякову. Как-то из этой каши выбираться-то все равно надо.

Но перед самым уходом в редакцию планы Сергея изменились. К ним в цех заявился не кто иной, как Шурик Корнеев. В свое время, когда они вместе служили по контракту на Кавказе, Шурик носил кличку Корень и слыл мастером рукопашного боя. То, что Корень заявился и приветливо жал руки Барже и Фофану, могло что-то означать. Но что? Корень какое имеет отношение к этой банде?

Сергей убирался в своей части цеха, потому что работы у него второй день не было. До сих пор не привезли древесину. Корень случайно увидел Резенкова, очень обрадовался и кинулся обниматься. Разговора не получилось, потому что Шурик, по его словам, очень спешил. Он потребовал номер мобильного и пообещал в самое ближайшее время позвонить и договориться о встрече. Сергей видел, с каким вниманием Баржа и Фофан смотрели, когда они обнимались.

Теперь Сергей не знал, как ему быть. Шурик Корнеев был сильным козырем в этой ситуации. Либо он не имеет особого представления, что тут творится, либо он сам по уши в этом дерьме. И еще один вопрос очень интересовал Сергея: на чьей тут стороне Корень, замешан ли он во всем этом деле? Имеет ли для него все еще ценность их армейская дружба, или… Одним словом, Сергей решил не спешить и решений пока не принимать. По крайней мере, до того момента, когда он сумеет поговорить с Корнем, прощупать его, постараться понять, что представляет собой Шурик Корнеев сегодня.

Андреев встретил Резенкова в своем кабинете, тут же распорядился принести кофе, предложил хорошую сигарету. Сергей закурил, выпил кофе, слушая о житье-бытье главного редактора и его невесты. Потом Сева перешел к планам насчет самого Сергея. Он, оказывается, в паре мест почти договорился о работе личным водителем, а в одном — охранником с хорошей зарплатой, но там пока не дали окончательного ответа.

Резенков первым делом поинтересовался, а знают ли потенциальные работодатели, что Сева им сватает судимого человека. Сева сразу как-то сник и ответил, что знают. Судя по его реакции, он тоже не очень верил в положительный результат его хлопот.

— Так чего ты меня позвал-то? — решил перейти к делу Сергей, видя, как Андреев мучительно пытается выйти из неудобно сложившейся ситуации.

— Ну да! Я, собственно, хотел тебя расспросить про тот несчастный случай, что у вас произошел.

— Используешь личную агентуру? — усмехнулся Сергей.

— Ну, почему «агентуру», — сделал вид, что обижается Андреев. — Я обратился к хорошему знакомому, который там работает, который в курсе дела. Ты знаешь, что прокуратура почти никогда ничего не сообщает. Это столько надо сделать телодвижений, чтобы их работник, который отвечает за связи с общественностью, что-то рассказал. Да его, в смысле ее, еще найти надо, связаться, договориться о встрече. Такое ощущение, что в городе она самый занятой человек, что у нее на месяц все расписано по минутам. Даже больничный.

Пока Сева разбрасывался словами, Сергей пытался сообразить, как ему себя теперь вести. Сказать, что ничего не знаешь, не получится. А что рассказать?

— Ты хочешь у меня официальное интервью взять, с фамилией, именем и местом работы?

— Наверное, нет, — успокоил Андреев. — Тебе там еще работать. И как твои работодатели посмотрят на твои откровения? Просто я хочу быть уверен, что у меня есть надежный анонимный источник. Что я могу быть на сто процентов уверен в правдивости и объективности информации.

— Тогда валяй, спрашивай, — согласился Сергей. — А если еще чашечку кофе предложишь, то совсем хорошо.

Андреев, довольный, вскочил из-за стола, высунулся в дверь к секретарше и велел приготовить еще кофе. Он даже руки потирал от удовольствия.

— Ну, так что там у вас произошло?

— Подожди, Сева, — остановил собеседника Сергей. — Ты сначала скажи, а почему тебя это так сильно интересует. Мне как-то кажется, что это не уровень главного редактора. Или тут есть какой-то подвох?

Андреев рассмеялся, но не очень искренне. И не очень понравилась Резенкову последовавшая за этим смехом пауза.

— Раскусил, согласен, — закивал Андреев, расхаживая по кабинету. — Ясно, что обычный случай, что это дело кого-то из корреспондентов. Но я ведь, если ты не забыл, еще и активно занимаюсь общественной деятельностью. И я знаю, что погибший у вас рабочий был в состоянии наркотического опьянения. Ведь был же? Наркоман?

— Я с ним очень мало общался, — пожал плечами Сергей. — Наверное, был, если уж судить объективно. Но заметь, что я произнес слово «наверное».

— Достаточно и этого. Дело в том, что и прокуратура не отрицает, что парень был наркоманом. А я по мере моих общественных сил борюсь с наркоманией в нашем городе, с распространением наркотиков в молодежной среде.

— И как ты борешься?

— Как! Яростно, — заверил Андреев, не уловив подвоха в словах Резенкова. — У нас в городе обстановка с эти злом крайне напряженная. Родители жалуются, что чуть ли не в школьных дворах стали продавать.

Дальше последовала длинная и горячая речь, из которой Сергей почерпнул, что никакой серьезной работы главный редактор по общественной линии не проводит. Слишком много общих слов и избитых фраз, слишком много негодования и обвинений в самые различные адреса. Но фактически Сергей так и не услышал, в чем же заключается борьба лично Всеволода Андреева, главного редактора городской газеты и руководителя «Общественного совета».

Это ему было знакомо. Люди декларируют свою позицию, при каждом удобном случае ее озвучивают, а проблема не решается, потому что нет у этих людей в руках инструмента для ее решения, нет политического веса, а есть только желание показать себя, свою псевдоактивность. Кажется, здесь было то же самое.

Посмотрев на Андреева с этой стороны, Сергей стал уже сомневаться, а стоит ли искать у него помощи в его критической ситуации. Сможет ли Андреев вытащить его из этого уголовного болота, защитить его и Лешку-Шкета. Действительно ли у Андреева имеются такие связи, которыми он может воспользоваться. Уверенности во всем этом у Сергея уже не было.

Тем не менее он рассказал, точнее, подтвердил общепринятую версию, что Леник погиб по дурости. Пришлось еще выдержать и допрос по поводу «гибели» другого работника цеха, который сгорел в собственном доме во время ночного пожара. Сергей понял так, что ни о каком убийстве Андреев даже не подозревает. А следствие скорее всего других версий не разрабатывает. Что ж, удобно все свалить опять же на погибшего.

И тут Резенков развел руками, потому что якобы ничего толком не знал. Потом придется извиняться за этот спектакль, если все же приспичит просить у Андреева помощи. А пока стоит промолчать.

А через три часа позвонил Шурка Корнеев.

— Серж, здорово еще раз! — раздался в трубке его голос. — Ну, ты как насчет повидаться, посидеть, вспомнить боевое прошлое? Не сильно занят?

— Я всегда готов! — ответил Сергей. — Говори место и время.

— А прямо сейчас и приходи! Сможешь?

— Смогу!

— Тогда топай в гостиницу «Лесная». Знаешь такую? Спросишь, в каком я номере, и тебя пропустят. Я минут на двадцать отлучусь и жду тебя.

— Чего-нибудь прихватить?

— Все есть, Серж! Какие проблемы! Мы упакованы по самое не хочу. И выпить, и закусить, и снова выпить! Давай, Серж, дуй!

Резенков отключил связь и задумчиво посмотрел на двойную стенку своей каморки, где тихо лежал Шкет. Не хотелось опять оставлять Лешку одного, но делать нечего. Предстоящая встреча была важна в том числе и потому, что в результате ее обстановка может разрядиться. Лешка, конечно, перетрусил после убийства Леника, но придется ему потерпеть. Может, все скоро и кончится.

— Леша, — позвал Сергей, — слышишь меня?

— Слышу, — отозвался недовольный голос. — Опять уходишь?

— Леша, спокойно! О тебе никто не знает и даже не подозревает, что ты жив. Никто тебя искать не будет и даже не додумается, что за стенкой тайник. Я недолго.

— А кто это? Ну, с кем ты разговаривал.

— Старый приятель, еще по армии. Был порядочным парнем, а сейчас… не знаю. Мне обязательно надо выяснить, не связан ли он с уголовниками, а то можно попасть впросак. Понимаешь, не так у нас с тобой много вариантов выбраться из этого дела. А он фигура пока непонятная. Если он за них, то лучше мне об этом знать заранее, если нет, то тоже. Усек, Шкет?

— Усек, — вздохнул Лешка.

— Ну, вот и сиди там, как мышка. Я скоро вернусь.

Сергей не стал сразу входить в гостиницу, а сначала покружил вокруг по темным улочкам. В двухэтажном стильном здании, отделанном под старинный особняк, но таковым не являющемся, было примерно тридцать номеров. Небольшая частная гостиница средней руки, как раз для тех, кто тут не собирается жить неделями, а кому нужно перекантоваться ночку-другую.

Обилие зелени вокруг здания позволяло пройтись вокруг незаметно. Ни праздношатающихся, ни других подозрительных личностей Сергей не заметил. У входа стояли три иномарки с челябинскими и пермскими номерами. Резенков посмотрел на часы и решительно двинулся к входной двери.

Когда он вошел, то сразу увидел Корня, который, помахивая ключами, как раз отходил от стойки администратора. В другой руке у него был объемистый пакет, из которого торчали горлышки бутылок.

— Вот и ты! — расплылся Шурик в улыбке. — Девочки, это ко мне, друг юности!

— Дедушка, — хихикнули молоденькие голоса из-за стойки.

Номер, в который они поднялись, оказался не таким уж и маленьким. Правда, большую его часть занимала солидная двуспальная кровать, но место для небольшого стола и тумбочки с телевизором еще оставалось. Одна дверь вела в лоджию, а вторая в санузел.

Шурик болтал без умолку, выставляя на стол водку, минеральную воду, сок и какие-то свертки, от которых повеяло запахом ветчины и копченой курицы. И первый, и второй тосты были подняты за встречу, за армейское братство. А обсуждалось в перерывах только то, что оба собутыльника пока неплохо выглядят и на здоровье не жалуются.

— Так какими судьбами ты сюда? — наконец улучил момент спросить Резенков.

— Командировка! Да, собственно, какая уж больно командировка-то, за десять километров. Я же в Екатеринбурге осел, бизнесом занимаюсь. В основном лесом и пиломатериалами. А ты тут как?

— А я как раз в том цеху и работаю.

— Ну, я так и понял. А где насобачился со станками управляться?

— В колонии общего режима, — очень внятно и неторопливо ответил Сергей, наблюдая за реакцией старого приятеля.

— В смысле? — искренне удивился Корень. — Так ты что…

— Сидел, — кивнул Резенков, продолжив недосказанную мысль. — Четыре года.

Корень сокрушенно покачал головой, налил в оба стаканчика, и они молча выпили. Потом он велел рассказывать. И Сергей рассказал все с самого начала и до его появления в Верхней Лебедянке. Опустив, конечно моменты, подтолкнувшие его убраться с рынка Магомеда, и неприятности, которые его теперь преследуют и здесь.

— Вот в этом ты весь, — задумчиво сказал Корень. — Грудью на амбразуру за любого. И вот тебе благодарность. Только я не понял, Серж, а что же эта девочка, что же жених ее и папаша? Они-то что же рубаху на груди не рвали на суде и на следствии? Ведь она-то точно знала, кто насильник, а кто спаситель. Как же ее не послушали? Или, может, ей угрожали потом?

— Нет, Шурик, они доказывали, стояли на своем до последнего. Просто уже на суде… короче, судья посчитал, что она выгораживает меня и валит все на этих парней, что я ей угрожаю. Да и… собственно, суд-то был уже немного на другую тему, там в конце концов вопрос о попытке изнасилования уже и не рассматривался. Там рассматривался вопрос о хулиганстве и нанесении мною телесных повреждений. И о превышении пределов необходимой обороны. Так вот все повернули, что этой девочке с папой уже и рыпаться было бесполезно.

— Так он же мент? Ты же говорил, что он майор?

— И что? Там, видать, другие весовые категории вмешались. Что им какой-то участковый.

Корень выругался и некоторое время сидел ошарашенный.

— Все равно не понимаю. Ты им девку спас от позора, от такого… я не знаю, после этого они у психологов курсы проходят реабилитационные, такое не забывается, а ты ее спас. Да они должны были…

— Уймись, Корень. Все нормально.

— И ты им простил? — не унимался Шурик.

— Простил, не простил — какая мне теперь от этого польза? Как это мою жизнь может изменить? А мстительным я никогда не был. Ты лучше скажи, ты хозяев местных — моих начальников хорошо знаешь?

— Нормально, давно партнерствуем, а что?

— Так, размышляю. Можно ли на них ставку делать, как на серьезных работодателей. Не кинут ли, не разорятся ли? А то, может, начать работу подыскивать.

В итоге разговор Сергею так ничего и нет дал. Особый талант надо иметь или специальную подготовку, чтобы в разговоре вытянуть из человека необходимую информацию. Из гостиницы с шумом в голове Резенков вышел уже за полночь. Он так и не понял, связан ли с преступниками Корень, или у него действительно тут чисто коммерческие интересы. Ситуация была слишком серьезной, чтобы рискнуть и поговорить со старым приятелем в открытую. Сам он, может, против Резенкова и ничего не имеет, может, даже по старой дружбе и помог бы. Только вот в криминальном мире так не делается, там решают и приказывают другие, а они люди безжалостные.

Правда, остался в душе у Сергея смутный осадок. Сложилось впечатление, что Шурик тоже его в ходе разговора как бы прощупывал, пытался понять. А может, это было просто любопытство. И почему-то вспомнились брошенные напоследок слова Корня о том, чтобы бросал Серж эту столярку да поискал бы себе другую работу. К чему он это сказал? Знал про Хохла или от чистого сердца желал лучшей работы?

Корень пил наравне со всеми и старательно делал вид, что тоже еле держится на ногах и с трудом соображает. Старенький дачный домик ничем не отличался от соседних домов. И вообще эта часть поселка Сосновое сохраняла дух девяностых годов, а то и восьмидесятых. Тогда было гораздо дешевле купить сборно-щитовой домик, который рабочие поставят за три дня, чем связываться с покупкой кирпича, заливкой фундамента. А еще и цемент, и песок, и все это долго и грязно. В этой части Соснового жили не самые состоятельные люди.

Хохол сидел в расстегнутой до пояса рубашке и откровенно клевал носом. Четверо парней, которых Батон отрядил ему в охрану, рады были дорваться до дармовой выпивки и безмятежного существования. От них ничего особенного и не требовалось, кроме как в случае чего, если такое случится… короче, на всякий случай. А никто ведь серьезно и не беспокоился за жизнь Коли Хохла. Опасность была чисто гипотетическая со стороны ментов, которых Магомед обещал приструнить. Да еще более гипотетическая опасность со стороны самого Магомеда, который мог затеять какую-то свою игру, чтобы убрать Хохла со сцены. Но этого опасался только один Батон. В результате Хохол не столько «лег на дно», сколько просто на время убрался из Верхней Лебедянки и проводил время в постоянных пьянках. А то, что на него откровенно начали ворчать жильцы соседних домов, Хохла совсем не беспокоило.

Корень пьяно пошарил руками по столу, роняя пустые стаканы.

— Братва, а что, водяры больше нет?

— Ее сколь ни бери, а все равно второй раз идти придется, — проговорил кто-то из парней заезженной шуткой.

— Ну и пошли. — Корень тяжело поднялся из-за стола. — Еще добавим, на утро надо оставить. Ох и хреново будет утром! Я уже чувствую. Ну, кто со мной?

Поднялись сразу двое, те, кто был покрепче. Они сразу стали закуривать, деловито застегиваться и непонятно чему ржать. Дебилы, снисходительно усмехнулся Корень, выбираясь из-за стола. Его в самом деле немного вело, но он свой организм знал хорошо. Водка его не брала очень долго. Чуть замедлялась реакция, немного немели губы, и приходилось изъясняться, тщательно выговаривая слова. Это потом, после примерно семисот граммов выпитого, опьянение навалится головной болью и сонливостью. Но голова все равно останется ясной. Сейчас он просто разыгрывал опьянение.

На улицу они вывалились шумно, потолкались у калитки, уронив одного из парней. Это вызвало огромное веселье, почти на всю вечернюю улицу. Парни шли по бокам от Корня и распинались, какой он нормальный пацан, как они его уважают. И Хохол его тоже уважает, просто он сейчас сказать этого не может.

Формально Корень приехал в самом деле для того, чтобы договориться о распилке большой партии древесины. Вроде как для строящегося коттеджного поселка. Хохол не помнил, чтобы Корень чем-то таким занимался раньше. Он просто знал, что Корень с Магомедом знаком, они в хороших отношениях. А то, что Корень был близок с Фомой, не знал даже сам Магомед. Просто Корень крутился около них с какими-то своими делами, часто пересекался в барах, на боулинге.

Хохлу польстило, что Корень приехал к нему в его нору, где Хохол временно пытался скрыться от мира. Он ведь мог вполне решить свои дела с Баржой и Фофаном. От такого поступка Корня Хохол даже как-то в размерах увеличился за столом, переполненный сознанием собственной важности и значимости. А уж его четверо шестерок-охранников, те вообще увивались возле веселого и заводного гостя, всячески демонстрируя свои симпатии.

Навстречу пьяной троице шел местный парень с двумя девчонками. Переулок был узкий и разойтись трудно.

— Гляди, — Корень шутливо шлепнул своих спутников по плечам, — телки! И как раз две! А чего их не взять в нашу компанию?

«Шестерки» сразу завелись, восприняв шутку как пожелание так полюбившегося им авторитетного нового дружка. Они просто обязаны были ему угодить. Да и девок полапать они были не прочь.

Корень сам не стал подходить и со стороны наблюдал, как его спутники полезли к девкам со скабрезными предложениями. Как он и ожидал, парень за своих девчонок сразу вступился. Девчонки взвизгнули, один из «шестерок» получил в челюсть и грохнулся на забор спиной. Второй моментально разъярился и стал глупо махать руками и ногами, изображая из себя каратиста. Корень улыбался и всячески подзадоривал молодого урода. Потом противники сцепились и повалились в траву.

Корень подождал, пока страсти накаляться, а потом схватил своего дружка за рубашку и стал отдирать от противника. Сделать это удалось не сразу и ценой разорванной рубашки, и местный парень умудрился-таки дать пьяному в нос. Корню пришлось приложить много усилий, чтобы дать возможность местному парню с девчонками уйти.

— Ты как, живой? — крутил он избитого дебила, который сморкался кровью и изрыгал матерные ругательства.

Он пнул второго, который наконец очухался и стал подниматься с земли, озираясь по сторонам.

— Чего смотришь, дуй к нашим, видишь, дружбана покалечили, кровища хлещет из него!

Паренек, оглушенный хорошим ударом, от которого он не совсем еще отошел, наконец, стал соображать. Покалечили кореша, правильно, надо за своими бежать и мочить тут всех. И он, пошатываясь и придерживаясь то и дело за забор, поспешил назад. Корень занялся избитым. Он успевал и удерживать его от преследования обидчика, и подогревать злость. Заодно он его же рубашкой пытался вытереть с лица кровь, размазывая ее и по лицу, и по шее, и по груди. Так он будет выглядеть убедительнее.

Через пару минут прибежали еще двое, правда, без самого Хохла. Это неважно, без него тоже можно обойтись, ведь все знают, что эти четверо придурков его дружки. Корень как можно ярче описал подлое нападение местных, которые совсем не уважают городских и которым надо преподать урок и объяснить, кто тут хозяин.

Когда все четверо, включая и избитого и окровавленного, ринулись по переулку искать обидчиков, пиная с грохотом по пути заборы и издавая матерные вопли и страшные угрозы, Корень старательно отряхнул руки и направился назад в дом.

Он уже третий раз приезжал сюда, в этот садовый поселок Сосновое, и трижды подбивал их на подобные поступки. Первый раз, когда они организовали пьянку и отметили вместе с гостями продажу приличной партии наркотиков. Тогда у них не хватило посуды и стаканов. Корень намекнул, как бы шутя, что рядом полно садовых домиков, в которых хозяева отсутствуют. Не обнищают они, если спереть пару тарелок и кружек. Идея всем понравилась, понравилось чувствовать себя в поселке хозяевами.

А на следующий день к ним вломилась целая делегация с претензиями и угрозами вызвать участкового. Конфликт не имел продолжения, да и участковый так и не появился. Хохол с глубокомысленным видом ухмылялся и всех посылал на определенное количество букв. Потом избили пацанов, которые катались на стареньком, ими же собранном мотоцикле. Тогда «шестеркам» Хохла вздумалось самим покататься. Мотоцикл они в результате разбили, а с отцами пацанов, которые пришли разбираться, произошла драка.

Был еще случай, когда приезжие наркоманы, не отъезжая далеко, укололись и стукнули своей машиной чью-то из поселковых. Там дело дошло до откровенной угрозы. Если пострадавший вздумает вызывать полицию, то ему тут не жить. И вообще, сказано было всем прибежавшим на шум, чем тише себя ведете, тем дольше проживете.

Обстановка вокруг дома, где «прятался» Хохол, складывалась нездоровая.

Мебельный цех наконец заработал, а Сергей по-прежнему сидел без дела. Обещанный завоз древесины все задерживался и задерживался. В этот день Резенкова откровенно выставили с территории Баржа и Фофан. Он сначала не понял, в чем дело, а потом увидел, что и Кузьмич со своими помощниками выключил оборудование и переодевается. Значит, зачем-то «начальству» понадобилось, чтобы на территории никого не было.

Сергей не стал ничего говорить через стенку Лешке, не хотел пугать его лишний раз, но сам сильно забеспокоился. Мало ли чего тут собирались устроить, для чего-то всех же выгнали. Если мебельщиков отпустили домой, то Сергей жил на территории, и ему велели часика четыре погулять по городу.

Вернулся он ровно через четыре часа, торопливо отпер калитку в воротах. Машин не было, на территории стояла тишина. Резенков почти бегом бросился в свою комнату и с удовлетворением увидел, что там полный порядок, какой и был во время его ухода. Никаких признаков передвигания мебели, взлома стен и тому подобного. Но на всякий случай он обошел весь цех, территорию, желая убедиться, что никого точно нет. И только потом он вошел в комнату и позвал Лешку.

— Тут я, — обрадованно ответил Шкет. — Недавно ушли. Теперь никого?

— Никого, — ответил Сергей и стал отодвигать свою лежанку, чтобы впустить Лешку в комнатку.

Они неторопливо занялись приготовлением обеда, не забывая прислушиваться к звукам снаружи. Не вернется ли кто из нежелательных личностей, и не бросаться ли Лешке опять в свое укрытие. И пока они готовили, а потом ели, Лешка рассказал, что тут в отсутствие Резенкова происходило.

— Фофан с Баржой все чего-то ходили по цеху и громко спорили, — рассказывал Лешка. — Я отсюда не слышал, о чем они говорили. Честно сказать, и не прислушивался. Все боялся, что они полезут обыски делать и меня найдут. Страху натерпелся…

— С чего это ты так подумал? — постарался успокоить парня Резенков. — Чего им обыски устраивать?

— Не знаю. У страха, оно знаешь, глаза велики. Ты бы посидел тут с мое. А потом пришел какой-то тип. Я слышал, как они громко здоровались, смеялись. Затем во двор машина заехала. Наши с этим мужиком чего-то притихли сразу. А потом слышу, машина уезжает. Ну, думаю, все уехали. А оказалось, что это только наши куда-то уехали, а чужие остались. И главное, как назло, сюда пришли. Один гад на твою лежанку уселся, а второй за стол. Они с час примерно курили и разговаривали.

— И чего же они обсуждали? Коммерческие вопросы?

— Хрен там угадал! — тихо, но веско возразил Лешка. — Магомеда они хотят убить. А может, не убить, а как-то подставить. Они хоть и рядом сидели, а говорили тихо. А тут еще на улице машины разъездились, так что я через слово только и слышал.

— Ну-ка, подробнее! Что они там замыслили?

— Ну, этот, которого Монголом называли, все настаивал, требуя заманить Магомеда сюда, а здесь подстроить большой шухер. И чтобы непонятно было, кто и как его. Вроде все не при делах, типа несчастный случай. Можно, говорит, на местных свалить, на ментов. А кто-то должен в стороне остаться. А кто, я не расслышал.

— Фома? — быстро спросил Сергей.

— Может, плохо слышно было. А этот второй, с кем Монгол разговаривал, сказал, что надо бучу в Сосновом организовать. И главное, чтобы Магомед бойцов с собой побольше взял, типа, на серьезную разборку поехал, а в толпе что хочешь под шумок сделать можно. Там никто и не вспомнит, кто где стоял, что в руках держал. Еще лучше было бы перестрелку организовать, но это уж как карта ляжет.

— Это что же получается, — угрюмо произнес Сергей, — переворот готовится? Смена криминальной власти? Наверное, в самом деле Фома из зоны руководит. Слышал я про него, что он еще тот политик, хитрый, зараза. А Монгол, как я помню, из окружения Магомеда. Был у него кто-то, кого вроде так называли пару раз. Обидно, что я тогда, когда на рынке работал, не особенно прислушивался и присматривался. Если Монгол из людей Магомеда, то не все продались, остались те, кто Фоме верен. А может, и просто купили, всякое бывает.

— Дергать надо, Серж, — тихо произнес Лешка. — Досидимся мы тут с тобой, что потом нас под горячую руку или эти, или менты загребут. Доказывай потом, где я был, почему дом сгорел и чей там труп остался. Стремно, Серж!

— Подумать надо, — согласился Сергей. — Только не поздновато ли в бега подаваться? Как бы подозрение на нас не вызвать. В самый критический момент взяли и исчезли. Хотя ждать тоже особенно нечего. А второй, кто с Монголом разговаривал, этого по имени или по кличке не называли?

— Называли, — кивнул Лешка. — Этот как его… а, Корень, точно.

— Корень? — опешил Резенков и уставился на Лешку. — Ты точно слышал? Точно Корень?

— Ну, да… Корень. А что?

— Леша, ты хорошенько вспомни, — настаивал Сергей. — Особенности какие в разговоре, словечки, которые он часто употреблял, что-нибудь тебе запомнилось?

— Ну… не знаю, — задумался Лешка. — Этот, который Монгол, тот серьезный, голос такой… злой какой-то. А Корень, тот все веселился, посмеивался. Веселый. А, вот! Он все время вворачивал в разговоре «сто пудов». Надо что-то там сделать, чтобы Магомед «сто пудов» купился. Потом еще — «сто пудов никто не прочухает». За все время их разговора он «сто пудов» раз двадцать ввернул.

Сергей сидел, уставившись в стенку мимо Лешки, и думал о своем. Когда они пили с Шуриком в гостинице, он тоже все время похохатывал и вворачивал свое излюбленное «сто пудов». Но, с другой стороны, оборот этот сейчас в определенных кругах модный, часто его употребляют, расхожее это выражение. Опять же… Сергей снова вспомнил брошенную Корнем на прощание фразу о том, что ему, Сержу, надо бросать этот цех и валить на приличную работу. Теперь это выглядело, как предупреждение о том, что назревают какие-то серьезные события. Или простое совпадение: что «предупреждение», что расхожее «сто пудов»?

URAL.ru. «В Ревде творится криминальный беспредел»

22.04.2011

«В Антикоррупционный комитет по Свердловской области поступили материалы, согласно которым в последнее время в городе Ревда участились дерзкие криминальные посягательства на жизнь и здоровье граждан.

Общественная ситуация в городе при бездействии местных правоохранительных органов обострилась до такой степени, что среди жителей Ревды стало привычным сравнивать этот город с печально известной станицей Кущевская Краснодарского края, где в ноябре 2010 года было совершено убийство 12 человек.

Как сообщили «Новому Региону» в пресс-службе Антикоррупционного комитета по Свердловской области, ими принято к производству заявление ревдинцев Руслана Загирова и Михаила Станкевича, которые сообщили о бездействии правоохранительных органов Ревды по фактам криминального «беспредела» в отношении их родственника, 28-летнего Сергея О. (фамилия в интересах безопасности и по этическим причинам не раскрывается). Согласно показаниям потерпевшего, в ночь с 7 на 8 апреля 2011 года на улице его схватили несколько злоумышленников и отвезли к ресторану «Бриг» (место крупных криминальных разборок в Ревде в 1990-х годах). «Они сказали, что пришла моя смерть, издевались надо мной, совершили в отношении меня развратные действия, — говорится в жалобе потерпевшего. — Они сказали, что так будет со всеми, потому что из тюрьмы вышел их хозяин Николай Павлович и велел нас гнобить».

Примечательно, что за несколько недель до произошедшего в Ревду вернулся освободившийся из колонии, судимый за преступления против личности, известный в криминальных кругах Николай Смовж, имя которого упоминается в связи со многими бандитскими эпизодами 1990-х — первой половины 2000-х годов, сообщает пресс-служба Антикоррупционного комитета по Свердловской области. В январе 2008 года Ревдинский городской суд приговорил Смовжа к 6 годам колонии за умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью, совершенное из хулиганских побуждений и по предварительному сговору группой лиц. Однако уже 15 декабря 2010 года Ивдельский городской суд, несмотря на жалобы потерпевших, удовлетворил ходатайство ревдинского «авторитета» об условно-досрочном освобождении…»

Поселок Сосновое давно уже перестал быть только дачным поселком. Здесь постоянно проживало уже больше ста семей, и еще столько же приезжали на выходные. Но престижная часть поселка располагалась ближе к излучине местной речки Черной. Здесь же, ближе к грунтовой дороге, ведущей к шоссе, место было тихое и немноголюдное.

Сегодня Корень прибыл не один. Отпраздновать его день рождения приехали и Фофан с Баржой, которые всячески демонстрировали свою лояльность к потенциальному деловому партнеру. Все-таки обещанный им большой заказ на распиленную древесину того стоил. Сам Корень относился к симпатиям окружения Коли Хохла снисходительно и с видимым удовольствием.

Гулянка началась часа в четыре после полудня. И уже к шести большая часть компании была в состоянии сильного подпития. Орал музыкальный центр, выставленный прямо во дворе дома на старенькой покосившейся лавке, дымил мангал с очередной порцией заправленного мяса. Все были веселы, кроме, пожалуй, одного Батона.

— Все равно я в непонятках, Хохол, — в который уже раз начинал он тихо бубнить на ухо. — Чего он тут крутится и высматривает?

— Говорят же тебе, заказ у него на дерево, — вяло возражал Хохол, которого тоже одолевало смутное беспокойство.

— И что? Будет дерево — будет заказ. А чего он тут все время отирается? А вдруг он на твое место метит? Или еще хуже — вдруг Магомед на Лебедянку хочет своего человека поставить, чтобы всю братву пристегнуть? Может, Корень от него! Представляешь?

— Откуда ты взял, что у него с Магомедом какие-то дела есть? Коммерсант! Тут крутится, там крутится. Бабки он так зарабатывает.

— Не верю я ему, Хохол. Чего он наш цех обхаживает, чего с Фофаном шепчется? И с пацанами нашими дружбу завел. Ты видел, как они к нему липнут? Как к пахану. А сегодня? Какого черта он сюда праздновать приехал? Что, у него дома корешей нет? А может, он тоже от ментов прячется? Тогда совсем хреново. Это значит, что веса у него нет и крыша плохая. Если с Магомедом дружит, то ему вообще бояться некого.

— Чего ты все гундосишь! — не выдержал наконец Хохол. — Давно бы смотался в Екатеринбург и разнюхал. У тебя там корешей по зоне навалом.

— Так я узнал, — проворчал Батон. — Только толку никакого. С Магомедом знаком, только все равно он как-то сам по себе. А Вовчик, который у Магомеда «быками» командует, этого Корня на дух не переносит.

— Вот Вовчик тебе и напел всякую херню! Вовчик сам как был «быком», так им и остался. Ты бы лучше узнал, что про Корня Монгол думает. Он человек серьезный, Магомед его слушает.

— Монгол сам личность темная…

Корень давно поглядывал на Хохла, который все шептался со своим помощником. Он как-то невзначай приблизился к ним и завел разговор о своих планах, за которые и предложил выпить. Корень начал хвастать о том, что старые кореша предлагают ему перебраться в Москву. Дескать, там «золотая жила», а если он своими бабками вложится в их дело, то жизнь у него скоро начнется вообще кайфовая. Там, глядишь, можно подумать и о том, как бы в депутаты податься. Перспектива!

Этот его ход, кажется, немного смутил Батона, которого Корень давно для себя охарактеризовал, как типа, ко всему относящегося с подозрением. Зануда страшный! И еще Корень заметил, как Хохол выразительно глянул на Батона. Мол, а я тебе что говорил! Но Корень прекрасно понимал неудовольствие Батона. Ему было известно, что Батон еще утром привез приличный пакет героина из Екатеринбурга. От проболтавшихся пацанов и от Монгола он знал, что «товар» Магомед Хохлу отпускает в своеобразный кредит. Вырученные от продажи деньги Хохол переправляет Магомеду частями. И только после полной реализации оставляет себе свою, оговоренную, часть прибыли. Устраивать пьянку с кострами в жаркую погоду, когда в доме «товара» на бешеную сумму, было страшновато. За такие бабки отвечать придется по полной.

Конфликт назрел еще засветло, когда заявилась группа жильцов поселка с претензиями. Не без намека самого Корня пацаны снова залезли в чей-то временно пустующий дом и вытащили оттуда стулья. Хозяева орали, требовали вернуть украденное и опять угрожали полицией. Бабы, правда, разошлись до того, что пообещали спалить «этот притон».

Хохол взбеленился, рисуясь перед Корнем и своими «шестерками». Выглядело это как обычная уголовная разборка. В ответ посыпались претензии, что кто-то чего-то про Хохла сказал, что «за базар придется отвечать». Выглядело это все как сущий бред. Корень смотрел и наслаждался. Опешившие селяне слушали, как им самим предъявляли претензии, как их самих делали виноватыми в каких-то идиотских проступках. Чувствовали они себя очень неуютно и нелепо. Мало кто вообще слышал о таких разборках, не то что участвовал в них.

Хохол пошел еще дальше. Он стал угрожать, что сам спалит чьи-то дома, что подловит каких-то пацанов, они якобы что-то там сказали и вроде даже поцарапали машину. И вообще он еще подумает и предъявит сумму, которую селяне ему должны за свой базар и ущерб.

Селяне ушли, но крики возмущения слышались еще долго. Корень прохаживался среди пьяной компании и выбирал наиболее заводных, тех, кому алкоголь совсем замутил разум. Таких нашлось трое, и они мгновенно исчезли со двора.

Дальше все пошло совсем наперекосяк. Трое пьяных отморозков нашли одного из пацанов, у которых они недавно разбили мотоцикл, зажали его в переулке и потребовали возмещения морального ущерба. Якобы его отец их за тот мотоцикл очень сильно обидел. Отец пацана появился довольно быстро, потому что кто-то из сердобольных соседок прибежал и сообщил. Отец схватил топор и выбежал на улицу. Никого рубить он не собирался и вообще был человеком мирным. Однако напугать пьяных отморозков топором не получилось. Более того, топор у него отобрали, и распоясавшаяся троица двинулась дальше по поселку.

Навстречу ей попался совершенно другой парень на мотоцикле, который к тому же не был жителем поселка, а приехал к кому-то из Верхней Лебедянки. Его остановили, буквально кинувшись под колеса, сбили с мотоцикла ударом обуха топора по шлему. Потом, как водится, попинали мотоциклиста ногами и порубили топором проводку мотоцикла.

На улицу выбежали женщины с лопатами и вступились за паренька. Криков было на весь поселок. А когда трое отморозков стали замахиваться на баб топором, то выбежали и мужики. Один выскочил с охотничьим ружьем и выстрелил в воздух. «Шестерки» немного протрезвели и смылись с места происшествия. Но их трусость имела совершенно специфическую для их же среды форму. Они не могли просто сбежать, они должны были напакостить, отомстить. И им подвернулась чья-то белая «Нива», стоявшая возле забора. Несколько ударов топором, и полетели стекла, появились рубленые отверстия в капоте и на крыльях.

Хозяин машины выскочил из дома вместе с женой, но на защиту своей машины броситься побоялся. Слишком дикими и неуправляемыми выглядели эти пацаны. Да еще и с топором в руках. К тому же недавно где-то совсем рядом грохнул выстрел из ружья.

Накуролесившие «шестерки» вернулись в дом, а по поселку пошел шум. Народ стал собираться в переулках и дворах, стоял страшный галдеж. Потом несколько мужиков, двое из которых прихватили охотничьи ружья, двинулись в сторону дома Хохла. Самого Хохла Батон на улицу не выпустил. Зато навстречу местным жителям вышел квадратный, приземистый Баржа. Скошенный бритый затылок, низкий лоб и маленькие глазки — все это уже не пугало местное население, чаша терпения которого была переполнена.

Баржа с двумя «шестерками» вышел за калитку в переулок и тупо стал сводить ситуацию к разборке. Кто в чем виноват, у кого какие претензии. Слова «стрелка», «забьем стрелку», «кипешиться», «перетрем» отдавали чем-то зловещим. Мало кто из поселковых жителей был любителем низкопробных детективов и историй из жизни уголовных элементов. И предложение встретиться завтра во столько-то на пустыре и разобраться, кто и в чем виноват, выглядело жутко и дико для обыкновенного нормального человека.

Это как столкнуться в узком переулке со сворой одичавших собак. Ты идешь в новом костюме, наслаждаешься солнышком и свежим воздухом, и вдруг на тебя выскакивают абсолютно неуправляемые собаки. Они скалятся, лают, норовят схватить за брюки, а то и за икры слюнявыми клыками. И ты в полной растерянности, не знаешь, как тебе быть. Хватать камень или палку бесполезно, потому что еще больше разозлишь собак, убегать нельзя — они обязательно кинутся за тобой и точно схватят сзади зубами. И стоять перед ними и просить собачек уйти тоже бесполезно и нелепо. Дикость какая-то!

В такой примерно ситуации и оказались абсолютно нормальные жильцы поселка, которые пришли утихомирить распоясавшихся пьяных хулиганов. Хулиганов, которые вот уже несколько дней терроризируют поселок и мешают жить нормальным людям. А им вдруг в ответ предлагают какие-то встречи в укромном месте для разборки взаимных претензий. Оказывается, к ним тоже есть какие-то претензии, потому что жители поселка тоже в чем-то провинились перед хулиганами и что-то им должны.

Орать и доказывать свою правоту было бесполезно. Толпа жителей направилась назад, кто-то кричал, что все это нужно прекращать и он сейчас же садится на машину и едет в город в полицию. Кто-то кричал, что уже два раза звонил, но его толком и слушать не стали. В полиции им сказали, что свободных машин и людей у них пока нет и что преступления же никто в Сосновом не совершил, так чего же полиции ехать. Это тоже выглядело нелепо, как будто полиция ждала, что преступление совершат, а уж потом у них будет основание приехать.

Разумеется, все это просто так не должно было закончиться. И Корень постарался всех присутствующих, особенно Хохла и Батона, в этом убедить. Или толпа разнесет этот дом, или подожжет его, или приедут какие-нибудь не те менты. Все его доводы быстрее всего дошли до Батона. Особенно последний, который Корень приберег напоследок, как козырного туза в рукаве.

— Ты слышал, кому они пошли звонить, нет? — зловещим голосом осведомился Корень. — Шамилю из Первоуральска. У него тут дом то ли тещи, то ли его матухи. Говорят, Шамиль за этот поселок всех вздрючит. Он дурной, когда за своих базар идет!

О том, кто такой Шамиль, здесь не знали, но по расхожему имени или кличке сразу заподозрили кого-то, о ком вроде бы слышали. И сразу стало понятно, что этот Шамиль в большом авторитете, что он беспредельщик, и если он сюда нагрянет со своей бригадой то ли чеченов, то ли азербайджанцев… Корень убежденно заявил, что не позднее утра этого Шамиля уже стоит ждать.

Хохла вместе с пакетом героина, который этот гипотетический Шамиль приберет к рукам, как плату за наезд на его территорию, решили спрятать на время. Для этого приглядели старую баню на окраине. Она вся прогнила, поэтому никто на рассыпающуюся древесину не позарился. А участок, на котором она раньше стояла, был давно уже заброшен. И уже совсем без участия Корня Хохол принялся названивать Магомеду, чтобы тот приехал спасать их. Только Магомед со своим весом и авторитетом в уголовном мире мог урегулировать возникший конфликт.

Корень прекрасно знал, что никто договариваться не станет, решать все будет тупая сила и наглый налет. По всем понятиям, Сосновое к Первоуральску никакого отношения не имеет, это «епархия» екатеринбургских и лебедянских. Это чисто их территория, и они ее будут отстаивать, причем просто — приезжает толпа с «волынами» и «перьями» и всем показывает, кто тут хозяин. Только вот Хохол никак не мог дозвониться до Магомеда.

Почти вся компания возбужденно бегала с телефонами возле уха, каждый куда-то звонил и что-то выяснял. Поэтому Корень, державший телефон возле уха, на их фоне ничем не выделялся.

— Монгол, тут такое дело, — заговорил Корень в трубку тоном человека, который никак не ожидал, что все так произойдет, — набузили пацаны маленько в поселке. Разборки начались по полной. Говорят, что какой-то местный Шамиль очень обижен, что у него тут какие-то интересы есть. Боюсь, как бы он с шоблой не приехал и своих разборок не учинил. Представляешь, если они лапу на «товар» наложат. Магомед таких потерь не вынесет, как считаешь?

— Развлекаешься? Ладно, я понял ситуацию. Магомед сейчас отдыхает, я его беспокоить не буду. А как возможность появится, то обязательно намекну, чем там дело пахнет. До утра-то «продержитесь»?

— Ой, не знаю, не знаю, — рассмеялся Корень. — Селяне так возбуждены, как бы в дело топоры не пошли. Ты давай не забудь звякнуть, как приехать соберетесь. Или ты сам-то не поедешь?

— Смеешься? На кой хрен мне там светиться? Как все закончится, ты мне позвони, и договоримся, где встретиться.

— Давай, все будет ништяк, Монгол. Сто пудов!

Магомеда о происшествии и угрозе, возникшей в Сосновом, известил Вовчик, до которого дозвонился Батон. У Вовчика были свои особые отношения с Магомедом, и он мог в любое время вломиться к нему с новостями, тем более с такими. Вламываться пришлось в сауну, где Магомед развлекался с гостями и девочками.

— Магомед, — тихо и тревожно заговорил Вовчик, войдя в комнату отдыха, — дело срочное. Кипиш!

Магомед снисходительно посмотрел на своих гостей — двоих кавказцев, развел руками и, придерживая простыню на талии, вышел с Вовчиком в предбанник. Расслабленное и довольное лицо Магомеда вдруг стало злым. Если Вовчик его потревожил по пустякам, то кара будет серьезной. Еще не хватало при гостях вслух говорить, что у Магомеда какие-то неприятности.

— Ты что, баран? — зашипел Магомед. — Ты…

— Магомед, дело серьезное! — быстро заговорил Вовчик. — В Сосновом у нас большой кипиш намечается — там на Хохла капитально наехали.

— Что? Кто наехал? Кому он на хрен нужен, что ты мелешь?

— Он там с местными сцепился, чего-то не поделили, а те каких-то чеченов припрягли, какого-то то ли Шамиля, то ли еще кого. Ты слыхал про Шамиля?

— Какой еще Шамиль? — Лицо Магомеда вдруг стало сосредоточенным. — Шамиль же… Что за херня… Шамиль сидит! Или это не тот Шамиль… Подробнее говори, что там такое!

— Короче, — старательно стал объяснять Вовчик, пытаясь связно передать то, что невнятно и в запале ему сказали по телефону. — Там дело уже дошло до стволов, Хохол с «товаром» спрятался, но если его найдут, то мы попадем на большие бабки. Чеченам про понятия говорить бесполезно, если им что-то в голову втемяшилось. Если момент упустим, потом все будет очень сложно.

— Твою ж мать! — грозно выкрикнул Магомед и, испытывая раздражение, забегал по предбаннику. — Какого черта там творится! Какие чечены! Поубиваю говнюков и этого долбаного Хохла!

— Что делать-то будем?

— Собирай к утру всех, кто под рукой! Десять, двадцать, тридцать, всех собирай! Утром рванем туда и на месте будем разбираться. Душить надо в корне! И по своей линии ментам скажи, пусть нос туда не суют. Сами разберемся. Все, иди!

Утром Магомед стоял на парковке возле рынка и, со злостью постукивая носком ботинка по асфальту, смотрел на подъезжающих бойцов. Пять машин, шесть, десять, двенадцать. Вовчик молодец, он в самом деле поднял всех, кого можно. Когда набралось около тридцати «быков», Магомед дал команду отправляться. Почти полтора десятка машин стали разворачиваться от рынка через сплошную разделительную полосу и на глазах двух инспекторов ДПС двинулись в сторону выезда из Екатеринбурга на Нижнетагильскую трассу.

Резенков аккуратно закрыл лаз в «нору», из которой выбрался Лешка-Шкет, и придвинул свою лежанку к стене. На часах было половина пятого утра. Лешка нервно зевал и зябко передергивал плечами. Сергей видел, что это нервная реакция паренька, а не от холода. Ему стало жалко Лешку.

— Все будет нормально, — сказал Сергей, чтобы хоть как-то приободрить Лешку, — я обещаю. Я этих людей знаю давно и могу за них поручиться.

— За кого в наше время можно поручиться? — тихо возразил Лешка. — За себя-то и то поручиться нельзя.

— Ладно тебе, философ, — рассмеялся Сергей и отвернулся. Он понял, что смех получился совсем не искренним. — Моему-то слову, надеюсь, веришь? Я тебя еще ни разу не обманул. Если говорю, что это честные люди, значит, честные. Все твои страхи из-за того, что ты слишком давно среди шпаны вращаешься. Все, пошли.

Они вышли с территории цеха и отправились в сторону центра. Резенков долго размышлял, старательно анализировал ситуацию и свои ощущения. И разум, и интуиция говорили ему, что назревает какой-то кризис в ситуации. Как там все получится, он не знал и боялся даже предполагать, но Лешку из этого гнилого болота выдергивать надо было срочно. Парень важный свидетель, он ни в каких преступлениях не замешан, и поэтому самая большая опасности ему угрожала со стороны уголовников, а не со стороны полиции. Полиция его хоть как-то сможет защитить, а Хохол сам висит на волоске.

Путь Сергей выбирал специально так, чтобы добраться до опорного пункта участкового самыми безлюдными местами. Он даже отказался от первоначальной идеи идти разными путями, чтобы случайно его кто-нибудь вместе с Лешкой не увидел на улице. Но потом Сергей передумал, потому что безопасность самого Лешки была в этот момент важнее всего. Лешка был и его собственным спасательным кругом, если что-то в назревающих событиях пойдет не так.

Около опорного пункта они уселись в сквере на лавке и стали ждать. Резенкова подмывало позвонить Андрееву, чтобы тот предупредил майора Полякова об их приходе, но и от этой мысли он отказался. Пока его поступки для всех остаются неожиданностью — он на шаг впереди событий. Упусти он инициативу, и все пойдет кувырком. А Резенков очень не любил непредсказуемости.

В начале девятого возле опорного пункта появился старший лейтенант. Он снял помещение с сигнализации, отпер входную дверь и исчез внутри. Резенков начинал нервничать, а Лешка рядом вообще чуть ли не подпрыгивал на лавке. Еще минут через пятнадцать появился второй участковый, молодой лейтенант. И, наконец, почти сразу пришел Поляков.

Резенков выждал, пока майор скроется за дверью и поднялся.

— Ну, все, Леша, — уверенным тоном заявил он, — пошли. Теперь для тебя все опасности и тревоги позади.

— А для тебя? — тут же спросил Шкет и с тревогой посмотрел в глаза старшего товарища.

— А для меня тут никакой опасности нет совсем. Я чист что перед этими, — он кивнул в сторону опорного пункта, — что перед теми. Пошли, пока у ментов с утра голова свежая. Мы ведь с сюрпризом идем.

В коридоре было прохладно. Двери кабинетов раскрыты настежь, у кого-то надрывался телефон, в туалете журчала вода, набираемая в чайник. Гулко раздавались шаги двух человек, и на их звуки из открытой двери туалета высунулась голова лейтенанта.

— Вам чего? — удивленно спросил он, рассматривая ранних визитеров.

— Нам к Полякову, — ответил Резенков. — Он в каком кабинете?

— Захарыч! — зычно крикнул в пространство лейтенант. — К тебе посетители.

— Чего орешь-то? — беззлобно отозвался сочный голос из ближайшей комнаты.

Резенков кивнул и подошел к двери, волоча Лешку за локоть. Светлые обои на стенах, раздвинутые вертикальные жалюзи, заваленный бумагами стол и полная пепельница. Контраст был необычным: с одной стороны, все светлое, в лучах солнца, и в то же время спертый воздух, пропитанный застарелым запахом курева. Видимо, майор дымил, как паровоз.

— Чего надо? — хмуро спросил плечистый майор, вскинул глаза и уставился на Резенкова.

Ага, узнал участковый работника из мебельного цеха, которого пытался вербовать! А потом про него Полякову еще Андреев рассказал, просил не обижать.

— Помощь ваша нужна, Иван Захарович, — сразу перешел Резенков к делу. — Вот этот парень, работник нашего цеха, который числится у вас погибшим в результате пожара в собственном частном доме.

— Та-ак! Нашелся, значит. И где же ты, друг ситный, мотался все это время? — начал сыпать вопросами Поляков. — И, что особенно интересно, кто же сгорел в твоей хибаре?

И Сергей, не дав Лешке открыть рта, сам стал рассказывать всю историю с самого начала. И о том, как он заподозрил, что Хохол и его люди занимаются сбытом наркотиков, как он сам столкнулся тогда с Зиманом, когда их задержали и привезли в соседний опорный пункт. Как те участковые забрали у парня наркотики, и убили его свои же. Но убили, как полагал Резенков, не столько из-за потери наркотиков, а следовательно, и денег. Его убили, заподозрив в связи с Фомой.

И Сергей перешел к изложению своего видения назревающего или уже назревшего уголовного передела. О том, как они с Лешкой узнали, что готовится что-то, в результате чего скорее всего убьют Магомеда. И сделано это будет по приказу Фомы, который сидит в колонии. Поляков молча слушал, переводя взгляд с Резенкова на Лешку и обратно.

Сергей не стал ничего говорить об Александре Корнееве, который появился совсем недавно и роль которого во всем этом виделась чуть ли не зловещей. Сергей сам до конца всего не понимал и не хотел подставлять старого армейского дружка. А вот о том, что в поселке Сосновом, где сейчас находится Коля Хохол, готовится нечто нехорошее, он сообщил как о просто подслушанном случайно анонимном разговоре. Точнее, о разговоре Монгола с неустановленным лицом, как бы в данной ситуации сказали полицейские.

И в конце своего рассказа Сергей еще раз подчеркнул, почему он все это время прятал Лешку у себя. Пришлось, конечно, обойти стороной тот факт, что дом-то поджог именно он сам — Резенков, заведомо зная, чей там труп лежит, и как этот труп туда попал. Пришлось соврать, что они с Лешкой абсолютно не знают, как и почему загорелся дом. Более того, они полагают, что поджог был именно попыткой убить самого Лешку. Так же, как убили, например, Леника.

— Не считайте это сокрытием сведений о совершенном преступлении, — напомнил Сергей. — Лешка этого не видел, а видел только я один. Поймите, что в той ситуации я просто рисковал бы жизнью, выступив с таким заявлением. Теперь-то я рассказал.

— Теперь рассказал, — задумчиво повторил Поляков. — Вот, значит, как. Не зря я того вашего Хохла… Ладно, я понял.

Майор снова замолчал, глядя перед собой на крышку стола и тихо постукивая карандашом. Что там сейчас варилось в голове участкового, Резенков не знал, но думал, что решение будет правильным. Андреев вообще-то характеризовал своего будущего тестя как человека честного, хотя и излишне прямолинейного. Не от природной туповатости, а по причине такого характера.

— Ты знаешь… — начал Поляков, не поднимая головы. — Я думал, что ты обиду затаил на весь мир после того, ну… случая с моей дочерью. На весь мир и на органы правопорядка.

— Весь мир и органы правопорядка — это конкретные люди, — ответил Сергей. — На конкретных людей я обиду затаил, а при чем тут все органы и весь мир? Один старый и неглупый человек как-то привел очень интересное сравнение: вши заводятся от грязи. Вот и в нашей стране так же. В какой-то области грязи меньше, в какой-то больше. Поэтому и вшей где-то больше, а где-то меньше. Где какие условия созданы.

— Это да, — согласился Поляков. — Местами у нас грязи хватает. И вшей. И грызут они преимущественно людей чистых.

В коридоре затопали торопливые шаги, и в дверном проеме показалась голова другого участкового.

— Иван Захарович… А, у тебя люди.

— Ты чего? — внимательно посмотрел на своего помощника Поляков, уловив тревогу.

Участковый замялся в нерешительности, глянув на визитеров.

— Говори, это свои.

— Не к нам ли бригада из города рванула? Больше десяти машин с бритоголовыми.

— А ты откуда узнал?

— У меня приятель в ДПС, он из Екатеринбурга как раз ехал, на выезде их и видел. Он на посту по рации связался с начальством, а ему сказали, чтобы своим делом занимался. А у него глаз наметан. Я нашим позвонил — говорят, в Верхнюю Лебедянку пока не въезжали.

— Тут ехать пятнадцать минут, — напомнил Сергей. — Не к нам они рванули, а в Сосновое.

— Ладно, иди, — махнул Поляков своему участковому, и тот исчез.

— Вот о чем я и говорил, — снова сказал Резенков и выразительно посмотрел на майора.

Поляков нахмурился еще больше и потянулся к телефону на своем столе. Сергей сидел, курил и наблюдал, как майор пытается уже третьему человеку в РУВД доказать, что в поселке Сосновом может произойти преступление. Ссылаться ему приходилось на некую оперативную информацию, которая, по его мнению, очень достоверна. Майора уже в третий раз осаживали и предлагали заниматься своим участком. Резенков по лицу Полякова видел, что никто всерьез сообщение не принимал и никакой ответной реакции не будет.

Когда Поляков заявил, что он сейчас сам туда выедет, ему было дано указание не дергаться. Если он влезет в какой-то скандал за пределами города, то его обвинят в служебном несоответствии и всяких превышениях власти. Однако все-таки пообещали, что меры будут приняты, и туда кого-то направят, и известят местного участкового.

— Ну, я пойду, — встал Резенков. — Я все-таки на работе должен быть. А Лешку вы прикройте, ладно?

— Подожди, а… — Поляков замялся, о чем-то размышляя. — Хотя ладно, не будем торопить события. В конце концов, бумаги — дело второе. Ладно, иди. Показания мы с тебя потом снимем, если понадобится. И спасибо тебе за информацию.

— Будете бороться? — скептически хмыкнув, спросил Резенков.

— Хотелось бы отыграться кое на ком, — кивнул Поляков. — За свой участок я отвечаю, и краснеть мне приходится не только перед начальством, но и перед жителями. Не волнуйся, хвост прищемлю, насколько смогу, просто сейчас в ситуации надо сориентироваться. Подумать, с какой стороны к этому делу подойти и с чего начать.

Теперь Резенков нисколько не сомневался, что Шурка Корнеев его пытался намеком предупредить. Знал, Корень обо всем, все он знал. И теперь что? Насколько Шурка хорошо знает уголовный мир, его обычаи? Если он намерен убить Магомеда, если он не просто исполнитель, а организатор, то он в очень большой опасности. Понимает ли он это? Догадывается ли, с каким человеком связался? Фома пошел играть по-крупному, практически «ва-банк», а он привык всегда добиваться своего, и любой ценой. И Фоме совсем не нужна ситуация, в которой его потом обвинят во всех смертных грехах, в вероломстве, в нарушении воровских законов. Фоме совсем не нужно, чтобы кто-то затаил после всего случившегося лютую ненависть против него, чувство кровавой мести. И это значит, что подтверждений вероломству Фомы остаться не должно. А подтвердить могут только люди, свидетели. Чем их меньше останется, тем спокойнее будет Фоме.

Понятно, что ликвидировать всех помощников и свидетелей нереально. Ему нужны свои люди, ближайшие доверенные помощники. Но ведь есть еще и не «свои». Шурка Корнеев не свой, он случайный человек, он временное орудие для исполнения тайных замыслов. И уж Шурку Корнеева никто в живых не оставит. Это элементарная логика бандитской среды. Шурка этого может и не знать, а он, Сергей Резенков, это знает хорошо. И Сергей хорошо помнит, как они прикрывали друг другу спину в бою. Для него Шурка был «свой».

Как Резенков ни торопился, а минут тридцать у него ушло на то, чтобы выбраться из города на трассу и поймать попутку в сторону Соснового. Рисковать временем и бежать на автовокзал он не хотел с самого начала. Автобуса в нужном направлении могло в это время не быть, могло не быть места. А на трассе все равно легче остановить машину — хоть «КамАЗ», хоть легковушку. Попалась ему старая разбитая деревенская «Жигули»-четверка. Словоохотливый водитель всю дорогу развлекал попутчика банальными случаями из собственной жизни. Сергей слушал, кивал, вставлял подходящие моменту междометия, а сам думал о своем. О том, что и как он будет делать, когда приедет на место.

Придумать было сложно, потому что Резенков представления не имел, как все сложится в этом Сосновом, как там будут развиваться события. Наверное, следует искать Магомеда с его бойцами, потому что Корень должен быть рядом с ним. А вот дальше придется действовать по обстоятельствам. Как он будет спасать Корня, как защищать его — пока предугадать трудно.

Оставалась и еще одна сложность. Как в горячке криминальных разборок Магомед отнесется к появлению Сержа. В любом случае Магомед поймет, что Сержу в данное и время, и в данном месте делать нечего. А не расценит ли он его как еще одну важную и опасную фигуру в борьбе с Фомой за власть. Не окажется ли Сергей сам в страшной опасности, и не придется ли ему самому спасаться?

Резенков уговорил водителя «четверки» свернуть с трассы на грунтовку и довезти его до начала поселка. Он даже предложил лишних две сотни за такую услугу. Водитель поломался немного для приличия, не соглашаясь брать деньги за лишний километр пути, но потом все-таки взял.

И тут же сквозь завывания автомобильного мотора ясно послышался звук выстрела. Потом почти сразу еще два, потом еще один. Мужик был деревенский, наверняка сам охотник, и поэтому понял, что стреляли из охотничьего ружья. Лицо Сергея вдруг побелело, и мужик, предположив, что стряслось нехорошее, испугался. Резенков не стал ничего говорить, выскочил на дорогу и почти побежал напрямик через поле к поселку. Пока еще за деревьями дома не виднелись, но было понятно, что события начались.

Потом Сергей услышал крики. Агрессивные мужские, визгливые и истошные женские. Кричали на пределе нервов, это всегда чувствуется по голосу. Значит, уже драка и перестрелка. Черт, только бы не поубивали друг друга. И тут Резенков подумал: кого это «друг друга»? Какая, к черту, криминальная разборка может тут быть? Это же элементарное нападение бандитов на поселок. Там же не только Корню угрожает опасность, а всем жителям поселка. И он побежал.

Первое, что Сергей увидел сквозь листву деревьев, — это скопление самых разных машин. И прямо на въезде, откуда до первых домов поселка было еще метров сто. Грохнул еще один выстрел. Основная масса машин начала поспешно разворачиваться, несколько, наоборот, рванули в поселок. А потом он увидел драку. Происходила она чисто по-деревенски: с шестами из заборов, с подручным сельскохозяйственным инструментом, с женскими криками. И слава богу, больше не стреляли. И только теперь Сергей сообразил, что как таковой драки-то еще не было, все еще только начиналось, а выстрелы… они могли быть пока предупредительными, произведенными любой из сторон.

Когда Резенков пересек линию деревьев лесополосы, отделяющей поле от околицы, две группы как раз и столкнулись. Мелькающие над головами колья еще не были пущены в дело, с ними в руках только еще сбегались мужики. А самое напряженное действие происходило в центре этой круговерти, там, где маячила черноволосая голова Магомеда. Его Сергей узнал в толпе сразу.

Кто-то пытался что-то доказать, около Магомеда орали и местные, и приезжие. Кажется, Сергей увидел еще и Батона. Было хорошо заметно, как приезжие «быки» пытаются пока еще без драки оттеснить поселковых от Магомеда и как поселковые напирают с пеной у рта. Потом еще человек десять женщин появились из-за домов с лопатами и граблями в руках.

Сергей приближался к группе быстрым шагом, высматривая Корня, и тут все началось. У кого-то первым не выдержали нервы и посыпались удары. Сразу скопление людей забушевало, как море, разбились на несколько групп, послышались глухие и хлесткие удары. Кто-то из женщин страшно завизжал, хрипло, с натугой вскрикивали мужики. А потом один за другим стали раздаваться выстрелы.

Толпа сразу рассыпалась в разные стороны, и Сергей понял, что приезжие не выдержали напора. Возможно, что они и начали первыми стрелять и сами же испугались этого. А может, это был у уголовников последний всплеск эмоций, когда они совсем отчаялись морально задавить местных. И сразу на глаза попались Баржа и Фофан, активно орудующие руками. А когда Сергей был уже в нескольких метрах от толпы, он наконец увидел Корня. Он был там, где его Резенков и ожидал увидеть, — за спиной Магомеда.

Никто не стоял на месте, все постоянно и сумбурно перемещались, кричали и размахивали руками. Кто-то выстрелил по ногам Батона, и он рухнул как подкошенный. А потом голова Магомеда исчезла. Сергей успел заметить самый главный момент, потому что смотрел именно на Корня. Короткий и точный удар чем-то под левую лопатку. И сразу драка как будто распылилась, сразу в поле зрения попались люди, которые зажимали окровавленные бок, плечо или руку. У двоих кровь заливала лицо. Несколько человека ворочались в пыли и не могли подняться.

Теперь местные стали скучиваться возле неподвижного тела Магомеда, поднимать своих, вытирать кровь, подхватывать под руки и отводить под деревья. А приезжие в большинстве бросились к машинам. Судорожно переводя дыхание, Сергей крутил головой по сторонам, теряясь в толпе. Потом он увидел, как разбегаются приезжие, как отъезжают машины, подбирая своих. А затем слева, уже за деревьями, заметил спины Фофана и Баржи. А чуть впереди перед ними серую куртку Корня.

Хорошо еще, что сработали старые рефлексы спецназовца. Когда Сергей ехал сюда на машине, когда они спускались в низину, он чисто машинально обратил внимание на тип растительности впереди. Теперь это вспомнилось, и очень кстати, потому что догнать Корня с двумя уголовниками Сергею было сложновато. Он слишком устал, спеша к поселку от машины. Он ведь преодолел почти километровое расстояние, да еще на подъем. Теперь было самое время срезать угол и перехватить свою цель.

Сергей не думал, что Фофан и Баржа поведут Шурика к дороге, а пока что они двигались в этом направлении. Да, там их могла ждать машина, но в принципе это для уголовников слишком сложный план. Загодя подготовить машину, оставить ее без присмотра черт знает где, а потом к ней выйти через густой лес. Или тем более впутывать в дело лишнего свидетеля — водителя этой машины. Да и убивать Корня им лучше прямо здесь. А еще лучше убить так, чтобы и тела не нашли. Так сказать, концы в воду.

Вот тут-то Сергей и вспомнил, что в направлении на север, правее Нижнетагильской трассы, он видел явные признаки болотной растительности. Болота тем и хороши, что они очень надежно хранят свои тайны, потому что там тело найти практически невозможно. Ни крюками, ни баграми его не вытащить, как это делается при поисках в воде, потому что тело засосет. Да вообще туда никто не полезет. А осушать эту болотистую местность даже и не подумают. Это огромные затраты, которых ни одно уголовное дело не стоит.

Сергей взял направление на север и прибавил шагу. Он старался убедить себя, что те, кого он преследует, обязательно сделают крюк, обязательно будут забирать севернее, чтобы уйти к болотам. А еще он думал о том, что Шурка Корнеев теперь оказался даже не между двух огней, как принято говорить, а между трех. И положение старого дружка незавидное.

То, что люди Фомы постараются его обязательно убить, чтобы убрать самого важного свидетеля — исполнителя убийства, это ясно. «Дураком надо быть, — зло думал Сергей, — чтобы не понимать: киллеры долго не живут». И, допустим, Сергей поможет Корню сейчас избавиться от своих палачей, тогда ведь останутся люди Магомеда, которые могли видеть момент убийства. В конце концов, Корня могут просто сдать людям Магомеда.

А потом останется еще и третья сила — полиция. И сила это очень неоднозначна. Ладно, если за него возьмется беспристрастное следствие, как за участника нападения на поселок, что равносильно бандитизму, так он еще и будет обвиняться в предумышленном убийстве. Это очень большой срок, очень. И хорошо, если его там не достанут люди Фомы или Магомеда. А если за Корнеева возьмутся люди из полиции или из Следственного управления, которые связаны с криминалом, те, кто куплен тем же самым Магомедом или Фомой? Тогда Корню не пройти даже через следственный изолятор. Сколько их там, в камерах СИЗО, «покончило с собой». Много! Обычно говорят о раскаянии, об осознании всей тяжести содеянного, о том, что совесть, проснувшись вдруг в человеке, заставила наложить на себя руки. А что же еще тут скажешь?

От «этих» его сейчас спасти можно, потому Сергей и бежал. А вот как уберечь позже от «других», он представления не имел.

Догнал он их примерно через тридцать минут. Сердце и легкие буквально разрывались от долгого бега по пересеченной местности, но Сергею надо было еще и подойти к своей цели как можно тише. Кто их знает, этих уголовников, что у них на уме. А еще неплохо было бы восстановить дыхание. Повезло Резенкову потому, что он услышал чавканье болотной жижи и ругань. Несколько очень глубоких вдохов и выдохов — и дыхание постепенно начало нормализовываться. Правда, с непривычки сердце в груди так гулко билось, что казалось, его стук слышен за десятки метров. И все-таки они его не заметили.

Сергей вышел из чахлых елочек, окаймлявших болотную местность, как раз в тот момент, когда Баржа, матерясь и спотыкаясь, выдирал ноги из болота. Наверное, он слишком близко подошел к нему, и нога соскочила с кочки. Фофан раскорячился и тянул дружка за руку. Корень стоял и посмеивался рядом с самым беззаботным видом. Наконец Баржу вытянули на сухое место, и он сел на траву, чтобы вылить из кроссовок воду и выжать носки.

Сергей еще немного выждал, восстанавливая дыхание, а Корень в это время занялся чем-то странным. Он ходил кругами по траве, потом поднял камень, величиной с кулак. Из кармана он вытянул носовой платок, в который было завернуто шило с длинным толстым жалом. В этот же платок он завернул камень, тщательно завязал на два узла, а потом, размахнувшись, закинул далеко в болото, туда, где зеленая ряска покрывала открытую воду. Сверток булькнул, подняв фонтан брызг и исчез под водой.

— Порядок, — изрек Корень. — Теперь какие у нас планы?

Хрустнула ветка, и все трое обернулись.

— Етическая сила! — немного напряженно рассмеялся Шурка Корнеев. — Вот это сюрприз! А ты тут откуда, Серж?

Надо сказать, выдержка у Корня всегда была исключительной. Даже сейчас он не подал вида, что растерян и до крайности удивлен. По его мнению, Резенкову тут взяться было просто неоткуда. Сергей увидел, как на лице старого приятеля отразилась напряженная работа мысли. Он прикидывал, а не случайно ли вообще в том мебельном цеху оказался Резенков, который к тому же, как выяснилось во время встречи, был судимым. И именно в тот момент, когда почти готов был план устранения Магомеда. Серега работал у Магомеда неизвестно кем на рынке, а потом оказался в той чертовой Лебедянке. А сейчас еще и на этой поляне. Кто за ним? Магомед? Фома? Менты?

Не меньшее удивление появление Резенкова вызвало и у Фофана с Баржой, но эти соображали не так быстро.

— Откуда вы, оттуда и я, — буркнул Сергей, делая вид, что устал, и усаживаясь на траву. — Машин не хватило, все рванули, как зайцы, вот и помчался в эту сторону, к дороге, да заблудился, чуть в болото не угодил. Хорошо, вас вот встретил. Ты, Баржа, я смотрю, все же вляпался, да?

— Ты откуда вообще тут взялся? — подозрительно поинтересовался Фофан. — Ты как в поселок попал?

То, что он сейчас будет врать, проверить нельзя. Сейчас нельзя, а завтра будет проверять поздно. Главное — врать убедительно и по-ихнему.

— Магомед велел, — отрезал Сергей. — Он всех собирал, и мне приказал там быть, только я чуть опоздал, когда разборка уже началась. А кто Магомеда завалил?

Резенков специально говорил уверенным голосом, фразы произносил жестко, как топором рубил. Такого голоса и таких интонаций ни Фофан, ни Баржа от него никогда не слышали. Они привыкли к послушанию с его стороны. А тут вдруг этот Серж вон как заговорил. Не Магомедом ли он был в цех приставлен поглядывать за ребятками Хохла? Кажется, поговаривали, что он в Екатеринбурге возле Магомеда мелькал.

— А почему нам не сказал, с нами не поехал? — как всегда, веско и невпопад спросил Баржа, натягивая мокрые кроссовки на мокрые носки.

— Так вы же, по-моему, еще с вчера туда уехали? — удивленно поднял брови Сергей. — А братву Магомед собирал ночью и утром. Через Вовчика.

Оба «быка» — и Баржа, и Фофан — стояли и смотрели друг на друга нерешительно. Явно Сергей был им помехой, но они не представляли, что с ним делать. Зато Корень смотрел на старого приятеля весело и с интересом. Железная все-таки выдержка у Корня. «Но, — подумал Сергей, — по-моему, он не понимает еще, что ему грозит».

Баржа с Фофаном обменялись какими-то мимическими знаками, смысл которых был известен только им одним. Наверное, решение было принято. И еще бы знать какое.

— Идеи есть? — спросил Сергей наудачу. — Как выбираться отсюда и как теперь себя вести? Кто за Магомеда теперь останется, кто расхлебывать всю эту кашу станет?

— Да, действительно, — поддержал Корень. — Долго мы плутать будем?

— Ты… — Фофан с открытой неприязнью уставился на Резенкова. — Куда шел, туда и иди. У нас свои дела, а у тебя, похоже, свои. Вот и хиляй, куда собрался.

Баржа смотрел на болото, и его бритый затылок шевелился. Что-то нехорошее он замыслил, не красотой же болотной растительности он любуется.

— Нет, а в самом деле! — вдруг оживился Корень. — Чего мы толпой ходим-то? Дело сделано, ноги мы унесли, а дальше можно и разойтись, каждому в свою сторону. Я вот дружка армейского встретил, мне бы поболтать с ним, пивка бы где попить. Мы ведь так и не посидели с ним, с тех пор как я его встретил.

Сергей задумался. Посидеть-то они посидели. Не намек ли это сейчас лично для него, что присутствие быков нежелательно, а ему, Корню, лучше всего уйти с Сержем. Или он просто языком чешет без всякого смысла. И еще одна неприятная мысль вдруг пришла в голову Резенкову. Она была настолько ошеломляющая, что у него все внутри похолодело. А если он ошибся с самого начала? А если для Корня их армейское прошлое ничего уже не значит? А если он уже усвоил законы своей нынешней профессии киллера? И все его теперешние слова не более чем попытка усыпить бдительность Резенкова? Усыпить, а потом подгадать момент и убить. Просто эти двое еще этого не поняли. Не тот уровень переработки информации. Может, они в самом деле его телохранители, «быки», приставленные обеспечить выполнение им задания? Баржа с Фофаном, конечно, мужики здоровые, но с ними справиться можно, а вот если с ними против него будет еще и Корень, который имел такую же подготовку, как и Сергей, то его песенка спета.

Мысль промелькнула в голове, но лицо Резенкова ничего не выражало. Скорее всего потому, что он постарался эту мысль отогнать, не принять ее всерьез. Почему-то ему казалось, что такого просто не может быть.

— Ну, тогда давайте выбираться отсюда, — сказал Сергей, как будто и не слышал «советов» уголовников убраться подальше. — Куда двинемся?

Он поднялся на ноги и встал так, чтобы за его спиной было побольше открытого свободного пространства для маневра. Баржа неторопливо и ни на кого не глядя завел руку за спину. Жест был настолько красноречивым, что Сергей сразу понял: там, за ремнем, у него пистолет. И Баржа не намерен церемониться.

Корень все понял только сейчас или понял давно, но не подавал вида. Он среагировал мгновенно, как будто давно ждал этого момента. Бросился вперед, ногой ударил Баржу сзади под колено. Уголовник потерял равновесие и упал на одно колено. А Корень уже мертвой хваткой вцепился в его заведенную за спину правую руку.

Фофан, наверное, не ожидал такого поворота событий и на мгновение растерялся. Особенно из-за того, что Корень кинулся на его дружка. И эта заминка стоила ему дорого. Сергей рванулся к нему, преодолев разделяющее их пространство одним прыжком. Фофан отскочил в сторону, чтобы видеть обоих противников. И опять его подвело отсутствие опыта схваток со спецназовцами. Надо было или принимать боевую стойку, или уж сразу выхватывать из кармана нож с выкидным лезвием. И то и другое одновременно не получается. И у Фофана не получилось.

Пока он бестолково топтался, то двигая рукой в сторону кармана, то поднимая ее перед собой для защиты, Сергей провел обманный удар рукой и врезал боковой поверхностью стопы ему в коленную чашечку. Фофан оступился, охнул и попытался ответить мощным ударом кулака. Но Сергей увернулся и снова ринулся в атаку.

Несколько обманных движений, целью которых было заставить Фофана перейти из защиты в наступление. Он купился. Два сокрушительных удара с шелестом прорезали воздух, но каждый раз натыкались на поставленные блоки и соскальзывали в пустое пространство. Это был самый удачный момент для подсечки, и голова Сергея вдруг исчезла. Фофан не успел понять, что происходит, и попытался отступить, но было поздно. Мгновенно присевший и крутанувшийся на одной ноге Резенков крюком поддел ноги противника выше щиколоток. Фофан всей своей массой грохнулся на землю, взмахнув бестолково руками, как будто пытался удержаться за воздух. Сергей прыгнул сверху и еще в полете отвел правую руку назад. Удар в голову совпал с моментом приземления всего тела Сергея на тушу Фофана. От этого сила его увеличилась чуть ли не втрое. Глухо стукнулась о землю голова, и Фофан остался лежать без движения.

И только теперь Сергей повернул голову вправо, где Корень должен был бороться с Баржой. Или массы противников были слишком разными, или Баржа был абсолютно нечувствителен к боли, но Корень никак с ним не мог справиться. Он стоял на его ноге, выворачивал завернутую за спину руку и валил Баржу на спину. Но уголовник, рыча и матерясь, никак не поддавался. Сергей решил закончить эту возню быстро и без риска. Подвернувшийся камень весом килограммов в десять он обрушил на затылок Баржи в районе затылка. Тело тут же ослабло, обмякло и повалилось лицом в траву.

Сергей, уже улыбаясь, отряхивал руки, когда неожиданно грохнул выстрел. Он отпрянул и посмотрел на руки Корня. Тот держал пистолет, из ствола которого еще шел легкий дымок. На необъятной спине Баржи в районе левой лопатки расплывалось кровавое пятно вокруг аккуратной круглой дырочки на куртке.

— Ты… зачем? — выдохнул Сергей.

— Все затем же, — уже без обычной улыбочки ответил Шурка. — Жить хочется, вот зачем.

— Дурак, — сквозь зубы обозвал его Сергей. — Дурак с самого начала! И когда согласился на это дело, и потом. И сейчас тоже дурак.

— А ты? — вдруг разозлился Корнеев. — Ты умный? Ты какого хрена сюда приперся? Тебе мало твоей идиотской судимости? Что, все лезешь всех выручать, всем помогать? Без тебя кисель не ссядется, что ли?

— Я вообще-то рассчитывал на благодарность, — усмехнулся Сергей. — Ты знаешь, что они тебя убрать собирались, киллер ты хренов?

— Догадывался, — проворчал Корнеев. — Только я не знал, в каком контексте тебя тут воспринимать.

— А я тебя, — рассмеялся Сергей. — Все гадал, на чьей ты стороне.

— На своей, Серж, на своей. Каждый зарабатывает, как умеет. Только ты меня с этими не путай, я в криминале не замаран. Просто, просто у меня выхода другого не было. Понимаешь, бизнес у меня кое-какой имеется, и перспективы могут быть очень интересные, если кое-кто поддержит. Вот мне по старой памяти и предложили… подсуетиться. Мол, все-шито крыто будет.

— А теперь ты так не думаешь? — догадался Сергей.

— А теперь я так не думаю. Подстава это, вот что я скажу. Теперь мне в бега придется подаваться, может, документы покупать. Фома ведь все равно меня рано или поздно достанет. На хрена ему такой свидетель. И он уже показал мне границы своей благодарности. — Корень кивнул на труп Баржи.

— А есть и еще один выход, Шурка. Пойти в полицию и сдаться.

— Ты, Серж, в колонии был, ты прекрасно знаешь, что там законы могут быть не писаны. Посадят ведь все равно, а оттуда я уже не выйду.

— А за что тебя сажать? Где доказательства твоей вины? Вот это, — теперь Сергей кивнул на труп, — можно подать как самооборону. А в смерти Магомеда тебя обвинять глупо. Кстати, под каким соусом ты сюда попал?

— Коммерция. Собирался крупный заказ вот у этих уродов разместить. А пока ждал прибытия партии леса, развлекался тут с твоим Хохлом.

— Ну, вот видишь! Половина уголовников скажет, что ты тут вообще случайный человек. А если еще в рамках моей легенды, то в нее ты отлично вписываешься. Лишь бы нам поверили.

— Соблазнительно, — кивнул Корень, — только что нам со вторым делать?

Сергей промолчал, видя, как Фофан начинает подавать признаки жизни. Все-таки хорошо он ему припечатал! Фофан покрутил головой, оперся руками о землю и медленно сел. Он сразу все понял, и то, что его дружок мертв, и то, что у него шансов тоже нет. Фофан рывком, почти без подготовки оторвал свое массивное тело от земли и рванул в сторону Корня. Их отделяло всего три метра, и он мог бы успеть. Но Шурка всегда был хорошим стрелком и обладал отменной реакцией. Гулко ударил выстрел, и Фофан, как будто споткнувшись, ударился сначала коленями о землю, потом плечом. Перевернувшись по инерции всем телом, он замер, уставившись в небо невидящими глазами. Пуля попала ему точно в сердце. Корень подошел, несколько секунд смотрел на убитого, а затем, не оборачиваясь, далеко зашвырнул пистолет в болото.

Они неторопливо шли краем болота, отмахиваясь от комаров и куря сигарету за сигаретой. Сначала Шурка рассказал все с самого начала, всю свою историю. Потом Сергей рассказал ту часть, о которой Корнеев не знал. О делах, творимых людьми Магомеда на своей территории в Екатеринбурге, о делах, творимых людьми Хохла в Верхней Лебедянке. О Лешке-Шкете, которого он спас. И о том, как он узнал о подготовке убийства Магомеда.

— Ни хрена у меня шансов нет, — подвел итог Шурка. — Все эти твои беспомощные майоры, журналисты, которых никто не слушает, — они не подмога мне.

— Поверь, Корень, это лучший выход. Такого еще не было, это же шум какой! На всю область! Тут просто побоятся закрывать глаза и уголовные дела, согласись.

— А хрен с тобой! Мне все равно терять нечего!

Всеволод Андреев допоздна работал на кухне. Глаза устали, пальцы все чаще промахивались мимо нужных букв на клавиатуре ноутбука. Было уже два часа ночи, Катька мирно сопела носом в комнате. Она побоялась оставаться дома одна, потому что ее отец в составе срочно собранной оперативной группы выехал в поселок Сосновое. Сам Андреев готовил статью, которая выразила бы его отношение к произошедшему в Сосновом и позицию общественности. Тут можно было очень даже неплохо написать.

Неожиданно на столе завибрировал мобильник, поставленный на виброзвонок, и пополз к краю, норовя соскочить на пол. Андреев чертыхнулся и взял телефон.

— Да, — тихо сказал он в трубку. — Слушаю.

— Сева, это Сергей Резенков. Ты сейчас дома?

— Дома, а что случилось?

— Ты слышал о том, что произошло в поселке Сосновый?

— О, господи, — поперхнулся Андреев, — ты что, как-то в это дело впутался?

— Угадал. Слушай, тут без тебя никак не обойтись, потому что нужно привлекать общественность, пока наши славные органы опять не стали передергивать карты. Могут пострадать невинные люди, а настоящие злодеи опять останутся в стороне.

— Ты что-то знаешь? У тебя есть информация?

— Есть, — рассмеялся Резенков тому, что Сева моментально проявил себя как журналист и даже заговорил профессиональными терминами. — Убойная информация.

— Хорошо, когда мы встретимся?

— Сейчас. Я стою у твоей двери, и я не один. Со мной мой давний товарищ, еще по армии. И эту информацию можно получить из первых рук.

Они сидели на кухне, жадно ели бутерброды, которые им приготовил Андреев, и рассказывали. Разумеется, они не стали говорить о том, что именно Корнеев убил Магомеда. И что лежащие на болотах еще два трупа — дело его рук. В остальном они рассказали все, включая и историю Лешки-Шкета, и историю убийств Леника и Зимана. Андреев слушал, делал пометки в блокноте и хмурился.

— Теперь ты понимаешь, что без твоей помощи нам никак не обойтись. Попади Шурка в СИЗО, и ему кранты. Надо применить все твое влияние, все твои связи подключить, чтобы дело получило максимальную огласку, и именно в нормальном, правильном ключе.

В комнате раздался сонный голос Кати:

— Сева, ты чего не ложишься? К тебе кто-то пришел?

— Я сейчас, — слабо улыбнулся Андреев, — извините.

Он ушел в комнату. В тишине ночи было хорошо слышно, как он громко шептал, объясняя, что пришел Резенков с другом. Что им нужна помощь, а то они опять загремят в колонию. Это все из-за той истории в Сосновом, куда уехал ее отец.

И очень отчетливо прозвучал капризный голос девушки:

— Сева, ну сколько можно с ним нянчиться? Ты уже и так для него столько сделал. Надо же и совесть иметь… И еще уголовника какого-то привел… Ты же обещал, что все…

— Тише… ты что… — зашипел на девушку Андреев.

Сергей и Шурка переглянулись. Тихо прошлепали шаги, дверь в зал плотно прикрылась, и звуков оттуда было уже не слышно. Друзья еще раз взглянули друг другу в глаза и молча поднялись. Входная дверь за ними тихо щелкнула язычком замка, и в квартире Андреева воцарилась тишина.

РИА «Новости»

2011.09.11

«Благодаря общественности и местным СМИ замолчать происшествие в маленьком уральском поселке не удалось. Громкая огласка тех событий позволила привлечь внимание Генпрокуратуры и МВД России…

Особенный резонанс имела статья известного свердловского журналиста Всеволода Андреева — лидера движения «Общественный Совет»…

…15 июля решением суда Салимов и Реканов, известный в криминальных кругах под кличкой Вовчик, были отпущены под залог в сумме 500 тысяч рублей каждый. Вскоре Рабаданов был задержан повторно, на этот раз за угрозу убийством (статья 119 УК РФ). По данным следствия, накануне перестрелки он угрожал убийством несовершеннолетнему жителю поселка Сосновый, возбуждено уголовное дело. Объявлены в розыск ранее судимые Максим Владимиров по кличке Фофан и Борис Толкалин по кличке Баржа.

20 июля в Свердловской области был задержан пятый подозреваемый в нападении на Сосновый — Артур Азбеков, 1990 года рождения.

27 июля Следственный комитет переквалифицировал дело по Сосновому на статьи 209 (бандитизм) и 212 (массовые беспорядки) УК РФ, были задержаны: Шалман Сарипов, Анатолий Петров, Камиль Фазиев, Артур Рашидов, Салман Валиев.

22 июля в федеральный розыск был объявлен шестой подозреваемый в нападении на поселок — Салтан Катамаев, 1982 года рождения. В этот же день Салимову, Реканову и Валиеву было официально предъявлено обвинение в совершении преступления по ст. 213 УК РФ («Хулиганство, совершенное группой лиц, по предварительному сговору, с применением оружия»). Реканов снова решением суда был отпущен под залог. Известный уголовник Семен Хлебников по кличке Батон, лечившийся в больнице от полученных в Сосновом ранений, скрылся от следствия и был объявлен в розыск. Появилась информация, что ему мог помочь скрыться его родной дядя — начальник криминальной полиции Верх-Исетского района Екатеринбурга полковник Михаил Варфоломеев. На момент нападения мастер спорта по рукопашному бою Салман Валиев являлся водителем свердловского областного правительства. Он приехал в Сосновое на служебном автомобиле «Toyota Camry». После появления информации о его участии в перестрелке он был уволен.

28 июля сообщено, что за минувшие сутки задержали еще пять человек по делу о нападении на поселок Сосновый — это: Роман Захаров, Евгений Балтарев, Иван Максимов, Вугар Абшаев, Шохман Зарипханов.

Всего по делу банды проходит 16 человек.

С 29 июля по 15 августа, по сообщению Следственного комитета, задержаны 17, 18 и 19-й участники нападения на Сосновое. Это Дмитрий Савельев, Алдександр Игонин и Сафар Сахаватов. Однако Игонина и Сахаватова через два дня по ходатайству следствия отпустили под подписку о невыезде.

15 августа стало известно о задержании Николая Лучко, известного под кличкой Коля Хохол. Также сообщается, что три года назад за совершенные преступления он объявлялся в федеральный розыск как Вячеслав Большаков.

В УВД области нам сообщили, что по результатам расследования и проведенной служебной проверки были уволены из органов внутренних дел участковые уполномоченные Николай Стаматов, Василий Никифоров… Иван Поляков.

25 августа был арестован ранее судимый Сергей Резенков, известный под кличкой Серж…»

Сергей Резенков остановился перед входом. Решение было твердым и обдуманным, но все же хотелось постоять, покурить, посмотреть на весеннее небо. Именно это голубое и чистое небо раздражало Сергея больше всего, но он курил и смотрел на него. Это было издевательством над собой. Вот оно какое: радостное, стерильно чистое. И даже белые пушинки облаков на нем смотрятся, как мыльная пена, взлетевшая с корыта, в котором в деревнях стирают белье. Сергей помнил такое, видел в детстве. И эта картина до сих пор ассоциировалась у него с чистотой, наведением по субботам порядка в доме, генеральной уборкой. «Генеральная уборка, — с усмешкой произнес он про себя. — Очень точное определение дня, когда безжалостно выбрасываются ненужные вещи, всякий хлам, который долго копился, когда вытирается пыль в таких местах, куда обычно хозяйка и не добирается».

Месяц назад железная дверь следственного изолятора открылась и выпустила Сергея вот под такое же апрельское чистое голубое небо. Очень странно было видеть его не через решетку камеры.

На улице Сергея ждал майор Поляков. Вообще-то он был в гражданской одежде и курил, низко опустив голову. Резенков сразу догадался, что Иван Захарович из органов ушел. Какая-то виноватая у него была поза, как-то неуютно ему было в обычной куртке и кепке на лысеющей голове.

— Ну, с освобождением тебя, бедолага! — Приветствие у Полякова получилось почти веселым. — Соскучился по белому свету?

— Здорово, дядь Вань, — улыбнулся Сергей.

Ему захотелось именно так назвать бывшего майора, как-то спонтанно это желание у него возникло, и слова сами сорвались с губ.

— Здорово! Значит все, сняли с тебя обвинения?

— Сняли. Адвокат говорит, что есть шанс, что суд снимет с меня и прошлую судимость.

— Это хорошо, — наконец как-то проще и даже облегченно улыбнулся Поляков. — Наконец почувствуешь себя оправданным не только людьми, но и законом, государством. Слушай, Сережа, а поехали ко мне.

— Зачем? — насторожился Резенков.

Он сразу представил картину: они с Поляковым входят, Катя встречает их с каменным лицом, вежливо здоровается, а потом утаскивает отца в другую комнату. И Сергей опять слышит этот шепот из-за неплотно прикрытой двери: «Папа, ну сколько можно с ним нянчиться? Мы и так для него столько сделали…»

Иван Захарович как будто догадался о мыслях Сергей и похлопал его по плечу.

— Пошли, пошли! Жить тебе все равно негде, а я один кукую. Катька-то замуж у меня вышла! И к Севке перебралась. Пойдем! Выпьем, посидим.

Потом, уже в квартире, Сергей все же спросил:

— Что-то ты, дядь Вань, не особенно рад замужеству дочери.

— Я не рад? — уставился слегка хмельными глазами Поляков на гостя. — Я очень рад, я так рад, что ты себе и представить не можешь! Я столько лет проходил в шкуре, думая, что она что-то решает, что у меня есть какой-то вес в этом обществе. А оказалось, что вес у нас имеет совсем другая шкура. Шкура политика, шкура слуги народа, журналиста в крайнем случае.

Поляков налил себе водки и, не дожидаясь Сергея, опрокинул рюмку в рот. Смачно похрустев капустой из глубокой тарелки, он вытер рот ладонью и, не глядя на собеседника, продолжил:

— Правильно ты все понял, я помню наш с тобой разговор. Она за Севкой как за каменной стеной, хотя он и прохиндей, угорь. С ним она не пропадет, а со мной… — Поляков махнул рукой, поднялся со стула и тяжелой походкой подошел к телевизору. Не найдя пульта, он включил его кнопкой на корпусе под экраном и некоторое время стоял, покачиваясь. — Я вот помучился, помучился и снял форму. Уволился из органов. А почему? Да потому что я тебя в свое время не смог защитить, других не могу защитить, того безобразия не смог предотвратить, из-за которого ты полгода под следствием находился.

— Да ладно, дядь Вань, все же закончилось…

— Для тебя — да! И то не с первого раза! А для других? Уедут министерские, уедет Генпрокуратура, а свои-то останутся. Ты думаешь, что много голов полетит? Хрен тебе! Я сам ушел, пару человек заставят уйти, да пара полковников уйдет для видимости, потому что давно себе местечко подготовила. И ничего не изменится. Ни-че-го!

Сергей не ответил. Он молча налил в две рюмки, дождался, пока Иван Захарович вернется к столу, и так же молча с ним выпил. По телевизору на телеканале «Звезда» рассказывали об истории стрелкового оружия.

— Ты чем заниматься будешь, Сережа? Жить-то как думаешь?

Вопрос Полякова прозвучал неожиданно, но Резенков к нему уже был готов.

…И вот он стоит сейчас у входа в военкомат и докуривает сигарету. Не потому что боится войти, не потому, что не до конца решил. Скорее всего это было неосознанное прощание.

Быстрым шагом он поднялся на второй этаж, нашел нужную дверь. Девушка в приемной прикрыла ладонью телефонную трубку и вопросительно посмотрела на визитера.

— Моя фамилия Резенков, — представился Сергей. — Мне назначено на одиннадцать.

— Проходите, — кивнула девушка.

Сергей взялся за дверную ручку и улыбнулся. «Ну, здравствуй, давно забытое прошлое!»

— Товарищ подполковник! — Плечи Сергея сами все вспомнили и привычно расправились. — Сержант запаса Резенков по вашему приказанию прибыл.

Военком посмотрел на него оценивающе, даже, кажется, осмотрел с ног до головы.

— Ну, проходи, Резенков, садись!

Сергей сел на стул напротив военкома и стал ждать. Этот подполковник, как сказал Иван Захарович, был его старым приятелем, еще по средней школе. Пока Поляков дослуживался до старшего участкового, друг детства дослужился в армии до подполковника и районного военкома. «Интересно, что ему Поляков напел про меня?» — подумал Сергей.

— Познакомился я с твоим личным делом, Резенков, справки посмотрел. Грешен, пару запросиков сделал, но это, как говорится, мой долг. Значит, судимость с тебя сняли?

— Так точно, — твердо ответил Сергей и ощутил давно забытую легкость от того, что может произнести эти слова. — В настоящее время прохожу по уголовному делу как свидетель. Предыдущие обвинения сняты.

— Есть у меня такая бумажка, — кивнул военком. — Но меня не это интересует. Ты мне расскажи, Резенков, как отцу родному, покайся.

— В чем? — не понял Сергей.

— В том, почему ты снова решил контракт подписать и уйти в армию? Вопрос серьезный, если учесть твою подготовку и специфику подразделений, куда тебя можно направить служить.

Сергей понимающе кивнул и с минуту смотрел задумчиво в окно на молодую весеннюю зелень деревьев, голубизну неба. Военком как будто понял его и не торопил с ответом.

— Если честно, — наконец сказал Резенков, — то я понял, что не особенно гожусь для этой жизни. В армии все понятно, там все определено. Начиная от распорядка дня и кончая тем, кто тебе друг, а кто враг. А здесь… Может, я клевещу на гражданскую жизнь, но как-то тут все…

— Смелее, сержант, смелее!

— Одним словом, товарищ подполковник, куда ни сунусь, всюду вляпываюсь в криминал. Такое ощущение, что он повсюду — повсюду одни мерзавцы, уголовники… По моему характеру, если оставаться на «гражданке», то надо идти в органы работать, с этим дерьмом бороться. А если нет, тогда надо возвращаться в армию и делать то, что я умею делать хорошо — воевать, учить воевать молодых солдат.

— А если все же в органы внутренних дел? — приподнял одну бровь военком.

— Извините, но вы с Иваном Захаровичем Поляковым, кажется, хорошо знакомы? Его историю вам пересказывать нет нужды? Знаете, чему он отдал большую часть жизни и чем закончил? А вот его зять-прохиндей в жизни многого добьется. Вот вам и ответ. Нет, пойду служить туда, где сумею принести пользу…