По православному обычаю, после появления на свет, а это случилось 2 марта 1931 года, Мария Пантелеевна Горбачёва тайно крестила своего первенца Виктора, наречённого так при рождении, в церкви. Батюшка дал ему имя Михаил, вопреки тому, которым назвали его в семье. Об этом наш первый президент страны, теперь уже бывший, как-то рассказывал, причём почему-то чуть ли ни с огромным удовлетворением. По всей вероятности, мотивы такого удовлетворения в том, что имя Михаил происходит от библейского — «равный Богу», или «Божественный».

Ещё об имени. Дома, в семье, Раиса Максимовна называла его Миня. При посторонних — по имени-отчеству.

Будучи не у дел, Михаил Сергеевич часто обращается к истории своей семьи, микромир которой, её искания, испытания и потери он связывает с макромиром человеческой драмы «большой истории». Но это уже на пенсии. В годы же карьерного взлёта, заполняя на очередном витке служебного продвижения всевозможные анкеты, листки по учёту кадров, излагая автобиографию, Михаил Сергеевич о некоторых жизненных перипетиях близких предков предпочитал умалчивать.

Его предки — горстка украинских крестьян, — спасаясь от голода, основали в 1861 году поселение: три тысячи жителей Привольного были удалены от всех центров цивилизации. Так, Ставрополь, «префектура» этого края на Северном Кавказе, находится в 160 километрах от Привольного, ближайший вокзал — на расстоянии 50 километров. Что касается Москвы, то это был совсем другой мир: 1600 километров, 24 часа на поезде.

В 1928 году дед будущего генсека и президента вступил в ВКП(б), стал коммунистом. Он принял участие в организации местного колхоза «Хлебороб», был его первым председателем.

На совещаниях в ЦК говорливый генсек любил вспоминать эпизоды своего детства. Однажды на Политбюро, когда обсуждался его доклад, разговор коснулся коллективизации, и в моём блокноте появилась такая вот запись: «М.С.: Я спрашивал свою бабушку Василису Лукьяновну:

— Как там, бабушка, колхозы создавали? — Она очень любила меня, потому что единственный внук. Она говорит:

— Люди так говорили: вот чёрт те Гопило, что он затеял?

Я говорю:

— У нас с колхозами как шло?

— Да как, — говорит, — всю ночь твой дед гарнизует, гарнизует (организует. — Н.3.), а наутро все разбиглись…»

Подобных записей за время работы в ЦК КПСС в 1985–1991 годах сделано немало. Более десяти лет пролежали они в моём архиве. Теперь, как говорится, лягут в строку.

В 30-е годы дед Горбачёва возглавил колхоз «Красный Октябрь» в соседнем селе, в 20-ти километрах от Привольного. И пока внук не пошёл в школу, он в основном жил с дедом и бабушкой. Там для него вольница была полная.

— Любили они меня беззаветно, — вспоминал Михаил Сергеевич. — Чувствовал я себя у них главным. И сколько ни пытались оставить меня хоть на время у родителей, это не удалось ни разу. Доволен был не только я один, не меньше отец и мать, а в конечном счёте — и дед с бабушкой.

В детстве он ещё застал остатки быта, который был характерен для дореволюционной и доколхозной российской деревни. Саманные хаты, земляной пол, никаких кроватей — спали на полатях или на печи, прикрывшись тулупом или каким-нибудь тряпьём. На зиму, чтоб не замёрз, в хате помещали и телёнка. Весной, чтоб пораньше цыплят вывести, здесь же сажали наседку, а часто и гусынь.

— С нынешней точки зрения, бедность невероятная, — сокрушался Михаил Сергеевич. — А главное — тяжёлый, изнурительный труд. О каком «золотом веке» российской деревни говорят наши современные борцы за крестьянское счастье, я не понимаю. То ли эти люди вообще ничего не знают, то ли сознательно врут, то ли у них отшибло память.

В доме деда Пантелея Ефимовича он впервые увидел на грубо сколоченной книжной полке тоненькие брошюрки. Это были Маркс, Энгельс, Ленин, издававшиеся тогда отдельными выпусками. Стояли там и «Основы ленинизма» Сталина, статьи и речи Калинина. А в другом углу горницы — икона и лампада: бабушка была глубоко верующим человеком. Прямо под иконой на самодельном столике красовались портреты Ленина и Сталина. Это «мирное сосуществование» двух миров нисколько не смущало деда. Сам он верующим не был, но обладал завидной терпимостью. Авторитетом на селе пользовался колоссальным.

— Знаете, какая любимая шутка была у моего деда? — спрашивал, чтобы разрядить обстановку, Михаил Сергеевич. — «Главное для человека — свободная обувь, чтобы ноги не давило».

Первое потрясение, которое он пережил мальчишкой, — арест деда. Его увезли ночью. Бабушка Василиса переехала в Привольное к отцу и матери Михаила.

— Помню, как после ареста деда дом наш — как чумной — стали обходить стороной соседи, и только ночью, тайком, забегал кто-нибудь из близких. Даже соседские мальчишки избегали общения со мной. Теперь-то я понимаю, что нельзя винить людей: всякий, кто поддерживал связь или просто общался с семьёй «врага народа», тоже подлежал аресту. Меня всё это потрясло и сохранилось в памяти на всю жизнь.

Прошло много лет, но, по его словам, даже тогда, когда он был секретарём горкома, крайкома партии, членом ЦК и имел возможность взять следственное дело деда, не мог перешагнуть какой-то психологический барьер, чтобы затребовать его. Лишь после августовского путча попросил об этом Вадима Бакатина.

Всё началось с ареста председателя исполкома Молотовского района: его обвинили в том, что он якобы является руководителем «подпольной правотроцкистской контрреволюционной организации». Долго пытали, добивались, чтобы назвал участников организации, и он, не выдержав пыток, назвал 58 фамилий — весь руководящий состав района, в том числе и деда Миши, заведовавшего, по словам Михаила Сергеевича, в то время районным земельным отделом (по другим сведениям, Пантелей Ефимович возглавлял районное заготовительное управление):

Из обвинительного заключения:

П.Е. Гопкало вменялось в вину: «а) срывал уборку урожая колосовых, в результате чего создал условия для осыпания зерна. В целях уничтожения колхозного скотопоголовья искусственно сокращал кормовую базу путём распашки сенокосных угодий, в результате колхозный скот довёл до истощения; б) тормозил развитие стахановского движения в колхозе, практикуя гонения против стахановцев…

На основании изложенного обвиняется в антисоветской деятельности в том, что, являясь врагом ВКП(б) и Советской власти и будучи связан с участниками ликвидированной антисоветской правотроцкистской организации, по заданию последней проводил вредительскую подрывную работу в колхозе «Красный Октябрь», направленную на подрыв экономической мощи колхоза…»

М. Горбачёв (1995 г.):

Однако Раиса Максимовна почему-то ни в одной своей автобиографии не указывала о расстрелянном антисоветчике деде. Даже когда вступала в КПСС.

С делом деда Горбачёва Гопкало, к счастью, получилось по-иному. Следствие продолжалось четырнадцать месяцев. Закончили его в сентябре 1938 года и послали в Ставрополь. Какой-то чиновник прокуратуры черкнул на нём: «С заключением согласен». Но помощник прокурора края написал, что «не находит в деле Гопкало П.Е. оснований для квалификации его действий по ст. 17, 58 пункт 7, 11, т.к. причастность Гопкало к контрреволюционной организации материалами следствия не доказана». Он предложил переквалифицировать обвинение со ст. 58, означавшей в то время верный расстрел, на ст. 109 — должностные преступления. Но тут началась чистка органов НКВД, начальник Молотовского райотдела застрелился, и в декабре 1938 года деда освободили вообще. Он вернулся в Привольное и в 1939 году был вновь избран председателем колхоза. Этот эпизод тоже сохранила мальчишеская память:

— Хорошо помню, как зимним вечером вернулся дед домой, как сели за струганый крестьянский стол самые близкие родственники, и Пантелей Ефимович рассказал всё, что с ним делали. Добиваясь признания, следователь слепил его яркой лампой, жестоко избивал, ломал руки, зажимая их дверью. Когда эти «стандартные» пытки не дали результатов, придумали новую: напяливали на деда сырой тулуп и сажали на горячую плиту. Пантелей Ефимович выдержал и это, и многое другое. Те, кто сидел вместе с ним в тюрьме, потом говорили мне, что после допросов отхаживали его всей камерой. Сам Пантелей Ефимович поведал обо всём этом только в тот вечер и только один раз. Больше, по крайней мере вслух, никогда не вспоминал. Он был твёрдо убеждён: «Сталин не знает, что творят органы НКВД», — и никогда не винил в муках своих советскую власть. Прожил дед недолго. Умер в возрасте 59-ти лет.

Холодным ужасом веет от сцены пыток. Но… «Следователь слепил его яркой лампой…» Откуда появилась она, эта самая яркая лампа, в маленьком захолустном райцентре, где, по свидетельству старожилов, в то время и электричества-то не было? Керосиновой лампой не ослепишь… Далее. Откуда было взяться в убогом помещении районного НКВД горячей плите, на которую, по рассказу Михаила Сергеевича, сажали его деда в сыром тулупе? В служебных помещениях плит не было, как не было их и в погребах, где обычно содержали под замком арестованных. В больших городах — другое дело. Но речь-то идёт о малонаселённом посёлке.

По словам земляков Михаила Сергеевича, его дед по материнской линии был грамотным и активным человеком. Ещё в 1920 году избирался кандидатом в члены волостного Совета, настойчиво проводил политику продразвёрстки, сбора у населения зерна, тёплых вещей, скота для Красной Армии. Впоследствии он, о чём поведал троюродный брат М.С. Горбачёва Иван Васильевич Рудченко, одним из первых вступил в Коммунистическую партию и занялся организацией коммуны на селе.

Новая власть пришлась ему по душе. Впрочем, противники колхозного строя называли таких людей лентяями, голоштанниками и краснобаями. Это был довольно многочисленный слой крестьянских демагогов, не любивших трудиться на земле, привыкших драть горло на сельских сходах.

Мать Михаила Сергеевича Мария Пантелеевна, простая добрая женщина, рассказывала:

— Я иногда смотрю на моего Михаила, ну вылитый дед, Пантелей Ефимович. А как говорить начнёт, то и все — одни жесты, выражения.

Михаил Сергеевич унаследовал отцовские черты лица. А вот глаза у него — глаза бабушки Васютки. Это его бабушка по линии мамы, жена деда Пантелея. Бабушка Василиса Лукьяновна.

— У бабушки Васютки — так её звали все — были прекрасные, завораживающие чёрные глаза, — рассказывала Раиса Максимовна. — Они и «достались» Михаилу Сергеевичу — глаза бабушки Васютки.

М. Горбачёв:

В 1929 году старший сын Сергей, отец Михаила Сергеевича, женился на дочери соседа — Гопкало. Сначала молодые жили в доме деда Андрея, но скоро отделились. Пришлось делить и землю. Коллективизацию дед Андрей не принял и в колхоз не вступил — остался единоличником.

В 1933 году на Ставрополье разразился голод. Историки до сих пор спорят о его причинах — не был ли он организован специально, чтобы окончательно сломить крестьянство? Или же главную роль сыграли погодные условия?

— Не знаю, как в других краях, но у нас действительно была засуха, — вспоминал Горбачёв. По всему видно, хотел соблюсти объективность. Но не удержался, съехал на критику Сталина. — Дело, однако, заключалось не только в ней. Массовая коллективизация подорвала прежние, складывавшиеся веками устои жизни, разрушила привычные формы ведения хозяйства и жизнеобеспечения в деревне. Вот что, на мой взгляд, было главным.

Помолчав, добавил:

— Плюс, конечно, жестокая засуха. Одно наложилось на другое.

В этом — весь Михаил Сергеевич. Непревзойдённый мастер словесной эквилибристики!

По его словам, голод был страшный. В их Привольном вымерла по меньшей мере треть, если не половина села.

Умирали целыми семьями, и долго ещё, до самой войны, сиротливо стояли в селе полуразрушенные, оставшиеся без хозяев хаты.

Трое детей деда Андрея умерли от голода. А его самого весной 1934 года арестовали за невыполнение плана посева — крестьянам-единоличникам власти устанавливали такой план. Но семян не было, и план выполнять оказалось нечем. Как «саботажника» деда Андрея отправили на принудительные работы на лесоповал в Иркутскую область. Бабушка Степанида осталась с двумя детьми — Анастасией и Александрой.

— А отец мой взял на себя все заботы: семья оказалась никому не нужной. Ну а дед Андрей в лагере работал хорошо, и через два года его освободили досрочно. Вернулся в Привольное с двумя грамотами ударника труда и сразу вступил в колхоз. Поскольку работать он умел, то скоро стал руководить колхозной свинофермой, и она постоянно занимала в районе первое место. Опять дед стал получать почётные грамоты.

По отзывам односельчан, дед по отцу, Андрей Моисеевич Горбачёв, был, не в пример общительному и улыбчивому деду Пантелею, угрюмым, вспыльчивым, хотя волевым и сильным человеком, так и не признавшим советскую власть. Был он мужиком прижимистым, крутого нрава и мало сочувствовавшим большевикам. В партию он не вступил.

Виктор Алексеевич Казначеев, в прошлом один из близких друзей Михаила Сергеевича, — вместе делали карьеру в комсомольских и партийных органах края, — написал книги «Последний генсек» и «Интриги — великое дело», к которым, кроме его устных рассказов, я не раз ещё буду обращаться, вспоминает:

— О деде Андрее Михаил Сергеевич не любил рассказывать, как-то всегда чувствовалось, что семья матери ему была ближе.

Во второй половине 80-х годов в ходу была легенда, передававшаяся из уст в уста. Она носила мистическую окраску. Ссылались, как правило, на Библию, Апокалипсис, где, как утверждали, было упоминание о том, что перед пришествием Антихриста будет править царь Михаил Меченый, который принесёт неисчислимые бедствия народам. В Библии меченым назван Антихрист. На голове у него как бы рана от меча. Пророк Даниил в Ветхом Завете предрекает: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего (имеется в виду иудейский народ), и наступит время тяжкое, какого не было с тех пор, как существуют люди, до сего времени» (Книга пророка Даниила. Гл. 12.). После Чернобыльской трагедии у сторонников «конца света» появилась ещё одна конкретная ссылка на источник: Откровение Иоанна, глава VIII, стих X — «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источник вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Дело в том, что трава чернобыл действительно является одной из многочисленных разновидностей полыни, поэтому, восприняв буквально библейское пророчество, соотнеся его с заражёнными радиацией реками, тысячами погибших и облученных, многие стали с мрачным недоверием следить за новым правителем, попутно пытаясь найти подтверждение своим предположениям и догадкам, выдвигая мыслимые и немыслимые версии его рождения и юности.

Документально установлено: Горбачёв родился в селе Привольное, что на границе Ставропольского края и Ростовской области, в крестьянской семье. Однако после краха СССР люди испытали чудовищный психологический шок и потому про родословную виновника катастрофы рождалось много предположений и слухов. Народный депутат СССР, украинский поэт Борис Олейник упоминал некую Марию Павловну, якобы настоящую мать бывшего Президента СССР. Отцом Горбачёва называли безвестного турка, эмигрировавшего своевременно на родину, в этой роли также фигурировали люди разных национальностей и социального происхождения. Как бы ни были привлекательны «тайные» версии происхождения Горбачёва, всё же необходимо признать, что ни одна из них не выдерживает серьёзной критики и все они являются, скорее всего, следствием неподдельного интереса к фигуре Горбачёва и постсоветскому периоду истории нашей страны. Обе семейные ветви Горбачёва были местные, ставропольские.

О какой же Марии Павловне упоминал Борис Олейник? Открываем его нашумевшую в 1992 году, сегодня порядком забытую, книгу «Князь тьмы» и находим интересующее нас место. Это перепечатка из черниговской областной газеты «Деснянська правда» (№ 31 за 22 февраля 1992 г.) очерка под заглавием «Где же ты, сын?» И вот что в ней поведано.

Комментарий Бориса Олейника к этой публикации: «Пожалуй, и я бы, как многие другие, отмахнулся: да перестаньте морочить голову! Мало ли в истории было лже-царевичей, лейтенантов шмидтов и прочих мистификаторов?! Мало ли авантюристов выдавали себя за родственников известных деятелей, ученых, писателей?! Ведь Хлестаковы — как явление — непреходящи.

Не исключено, что и эта женщина, исстрадавшаяся в поисках сына, приняла страстно желаемое за действительное. Однако позволительно спросить: есть ли у кого-либо, вплоть до самого Горбачёва, мандат на непогрешимую истину, дабы однозначно, в императиве утверждать, что это… ошибка? И не слишком ли много совпадений, включая и то, что предки Горбачёва с Черниговщины? Но главное — кто посмеет усомниться в правдивости исповеди матери, если даже сие — всего лишь фатальное совпадение, и Михаил Сергеевич — не тот мальчик Миша, которого потеряла несчастная женщина?

Оставим эту тайну для двоих.

Даже в самом запредельном, противоречащем всем устоявшимся понятиям люди пытались отыскать логику, точку отсчёта тех или иных последствий. И всегда находили объяснение — не важно, подтверждалось ли оно последующим реальным опытом или оставалось достоянием мифов.

Скажем, Святое Писание обвал, подобный нашему, объясняло «тайной беззакония». По учению Отцов Церкви, диавол, воздвигая Антихриста, постарается облечь его всеми признаками пришествия Сына Божия на землю:

«Он придёт, — говорит св. Ефрем Сирин, — в таком образе, чтобы прельстить всех: придёт смиренный, кроткий, ненавистник (как сам скажет о себе) неправды, отвращающийся идолов, предпочитающий благочестие, добрый, нищелюбивый, в высокой степени благообразный, постоянный, ко всем ласковый… Примет хитрые меры всем угодить, чтобы в скором времени полюбил его народ, не будет брать даров, говорить гневно, показывать хмурого вида, но благочинною наружностью станет обольщать мир, пока не воцарится».

Воцарение его произойдёт быстро и повсеместно, поскольку он будет действовать «силою диавола» (или, как гласит откровение: «И дал ему дракон силу свою, и престол свой, и великую власть»). Не последнюю роль в этом сыграет и то, что у него будет великое множество сильных приспешников.

«Когда народы, — писал Лактанций, — чрезмерно умножив войско и оставив хлебопашество… всё разорят, истощат, пожрут, тогда… внезапно восстанет против сильнейший враг… Это и будет Антихрист». Столь лёгкую победу последнего святые отцы объясняют тем, что люди, отринув духовный разум, погрязли в плотском состоянии.

Но достигнув мировой власти (сам Господь называет диавола «князем мира сего»), Антихрист (или «первый зверь») сбросит маску благожелательства и плюрализма и выступит беспощадным гонителем всех верующих христиан, не соглашающихся поклониться ему как Богу. Особенно жестоким гонителем проявит себя самый активный соучастник и ассистент его, который в Писании именуется «вторым зверем». Свидетельствует Иоанн Богослов: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли… Он действует… со всею властию первого зверя (Антихриста) и заставляет всю землю и живущих на ней поклониться первому зверю… И дано было ему право вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил, и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».

Вот одно из универсальных объяснений самых необъяснимых — по человеческим понятиям — механизмов и первотолчков обвальных происшествий, которое даёт православная Церковь. И согласитесь, последние пять-шесть лет «перестроя» многими фрагментами, действующими лицами и исполнителями поразительно совпадают с визиями святых отцов. Конечно, их категориальный аппарат не во всём соответствует нынешнему, расхожему. Да ещё смущает премногих, воспитанных на заматерелом материализме, главное действующее лицо — нечистая сила.

Но так ли уж смущает? Может, скорее пугает перспектива прослыть в общественном мнении адептом мистицизма или, более того, дремучего суеверия? Если в этом проблема, то меня это меньше всего смущает, ибо я не более суеверен, чем англичанин, упорно старающийся «забывать» обозначить числом «13» свой дом, квартиру или, скажем, номер авиарейса».

Мать М.С. Горбачёва Мария Пантелеевна в школе не училась и осталась безграмотной крестьянкой. Она была женщиной прямой, с острым языком, сильным, твёрдым характером.

В один из метельных дней зимы 1941 года мать Горбачёва и несколько других женщин домой не вернулись. Прошли сутки, двое, трое, а их нет. Лишь на четвёртый день сообщили, что женщин арестовали и держат в районной тюрьме. Оказалось, они сбились с пути и нагрузили сани сеном со стогов, принадлежавших государственным организациям. Охрана их и забрала. Вот такая случилась история. Она едва не обернулась драматическим финалом: за «расхищение соцсобственности» суд в ту пору был скорый и строгий. Спасло одно — все «расхитители» были жёнами фронтовиков, у всех — дети, да и брали они корма не для себя, а для колхозного скота.

Рассказывает В. Казначеев (1996 г.):

— Отношения бывшего Президента СССР с матерью заслуживают, наверное, отдельного рассказа. Неприятно вытаскивать на свет чужие неблаговидные поступки, тем более когда они касаются семейных отношений, и всё же без этого невозможно нарисовать точный портрет человека, понять его внутреннюю суть, проследить те скрытые от посторонних глаз механизмы души его, которые во многом определяли решения главы государства.

Чем выше поднимался Горбачёв по служебной лестнице, тем реже он появлялся в Привольном у матери. Я невольно несколько раз был свидетелем этих поездок, они производили гнетущее и, я бы сказал, комичное впечатление. Страсть к театрализованным эффектам (в юности он занимался в театральной студии) органично соединялась в Горбачёве с постоянным желанием подчеркнуть свою значимость, первенство во всех областях.

С годами комплекс первенства не был изжит, а наоборот, принял болезненные формы. Едва только появился автомобиль «Нива», как Горбачёву немедленно понадобилось иметь его в служебном пользовании в довесок к двум «Волгам», «УАЗу» и «Чайке». Раиса Максимовна всячески поощряла это стремление мужа казаться как можно более значительным. Их отношения принимали форму какой-то странной игры. В бытность Горбачёва первым секретарём крайкома в его распоряжение был доставлен небольшой самолёт «Ан-2» в салонном исполнении. Михаил Сергеевич, конечно, не смог пропустить такой момент и спешно выехал осматривать «диковинку». Подойдя к новенькому, сверкающему, как дорогая детская игрушка, самолёту, он по-хозяйски похлопал рукой по крылу и, обернувшись к жене, смеясь, сказал: «Вот видишь, Рая, мой самолёт!» Супруга одобрительно закивала в ответ, и они оба, удовлетворённые, удалились с лётного поля.

В Привольном дело обстояло примерно так же. Они подъезжали на новеньком авто с эскортом, пропылив по всей деревне. Останавливались ненадолго, но посещения эти, я полагаю, односельчанам запомнились. Начиналось с того, что в течение одного дня супруги по нескольку раз меняли наряды, то и дело выходя во двор, прохаживаясь из конца в конец на глазах у изумлённых земляков, с трудом понимавших, что, собственно, происходит, к чему нужен этот маскарад. Потом были короткие встречи с земляками, которых со временем Горбачёв старался избегать, и к вечеру этого дня чета высокопоставленных господ исчезала из села с такой же помпой, с какой и появилась. Его отношения с матерью становились от этого всё более прохладными. Отдалялась от него она. Неграмотная, но бесконечно добрая, наделённая чутким ко всякой фальши сердцем, она не принимала барства сына. Помню, как уже в бытность свою президентом Горбачёв попытался взять мать к себе в Москву. Мария Пантелеевна прожила в столице не больше месяца и попросилась назад. А после, всплескивая руками, рассказывала: «А у Михаила-то дома, ну прям хоромы царские, аж страшно».

Со временем Горбачёв почти совершенно забыл её. Рассказывали, как ждала она сына во время его визита с канцлером Колем на ставропольскую землю, но «лучший немец», видимо, стеснялся простой русской женщины. Не вспомнил он о ней и в дни, когда окончился опереточный «путч»: я тогда позвонил из Москвы Марии Пантелеевне в Привольное, дескать, всё нормально, жив он и здоров (материнское сердце всегда неспокойно). Она всплакнула в трубку, поблагодарила, что вспомнил о ней. Потом мне передавали её слова (она жаловалась соседке): «Видишь, Виктор-то человеком оказался, позвонил, успокоил, а ведь мой Михаил ему всю жизнь поломал, но он на меня зла не держит за сына. Хоть он и коммунист, но как христианин поступил». Она была настоящей верующей женщиной и когда тайно крестила сына в местной церкви, и когда поднимала семью в трудные послевоенные годы, и когда терпеливо, смиренно сносила унижения и обиды последних лет, так и отошла в мир иной, одинокая, забытая всеми.

А. Коробейников, бывший секретарь Ставропольского крайкома КПСС при М.С. Горбачёве, один из его спичрайтеров, впоследствии первый заместитель министра просвещения СССР, генеральный консул СССР в Германии, заместитель начальника Аналитического управления Госдумы Российской Федерации, автор острополемической книги «Горбачёв: другое лицо»:

— Принципиальным моментом в оценке супруги генсека является отношение его матери Марии Пантелеевны к своей невестке. Михаил Сергеевич один раз упоминает о том, что отец сразу же хорошо принял Раю, а мать — ревниво и настороженно. Первоначальную настороженность можно было бы быстро преодолеть. Но для Марии Пантелеевны капризная и заносчивая жена сына так и не стала близкой. В подчёркнуто небрежном отношении к ней внутренне цельная, не понимавшая двуличия женщина выразила своё неприятие невестки, она невзлюбила в ней чопорность и брезгливость к той простой жизни, которой жила деревенская труженица.

Г. Горлов, бывший первый секретарь Красногвардейского райкома КПСС Ставропольского края — родного района М.С. Горбачёва, фронтовик, Герой Социалистического Труда:

— В свои 78 лет Мария Пантелеевна совершила большое путешествие. Её сын, Генеральный секретарь, пригласил мать на месяц в Москву. Однажды утром она отправилась в Кремль с тремя только что заколотыми цыплятами в сумке и кошелкой со свежими фруктами. Десять дней спустя она вернулась. Она сказала, что столица — это место не для неё.

Я спросил её, почему она вернулась так быстро. «Потому что в Москве меня никто не знает», — ответила она. Надо понять, что Мария Пантелеевна — пожилая, и с того времени, как Миша выбран Генеральным секретарём, ей немного страшно. Ночью она больше не хотела оставаться в доме одна. Её брат, который жил в соседнем доме, сестра, также жившая в селе, друзья сменяли друг друга, чтобы составить ей компанию.

Горбачёв унаследовал от матери непроизвольные выражения, такие, как «всемогущий Бог мне свидетель», которые иногда вырывались у него. Мария Пантелеевна разместила в своей комнате несколько икон. В сталинские времена она прятала иконы под портреты Ленина.

Будущему отцу М.С. Горбачёва Сергею Андреевичу удалось получить образование в пределах четырёх классов. Впоследствии же при содействии деда Пантелея, в бытность его председателем колхоза, он выучился на механизатора и затем стал знатным в районе трактористом и комбайнёром.

Свидетельствует Г. Горлов:

— Я хорошо знал родителей Михаила Сергеевича, отца Сергея Андреевича — бригадира тракторной бригады, умного человека, скромного трудягу, честного вояку, прошедшего горнило Великой Отечественной, награждённого боевыми и трудовыми орденами и медалями. Он долгое время был членом бюро райкома партии. Часто приходилось бывать у них дома.

Люди любили его. Это был спокойный и добрый человек. К нему приходили советоваться. Он говорил мало, но взвешивал каждое своё слово. Он не любил речей.

Слово — М. Шугуеву, возглавлявшему кафедру философии в институте, где в течение 16 лет преподавала Раиса Максимовна:

— Если у Михаила маленький рост и мимика от матери, то манера размышлять, выражать мысли — от отца, хорошо продуманная, немного медленная манера оценивать ситуацию.

Г. Старшиков, товарищ М. Горбачёва по Ставрополью:

— Он говорил об отце с необычайной гордостью.

Бывший министр обороны СССР, последний Маршал Советского Союза, член ГКЧП в августе 1991 года Д. Язов:

— Отец Горбачёва, Сергей Андреевич, служил в сапёрном подразделении в стрелковой бригаде, затем бригаду переформировали в 161-ю стрелковую дивизию, и в сапёрном батальоне сержант С.А. Горбачёв прошёл до самого конца войны. Был дважды ранен, награждён двумя орденами Красной Звезды, несколькими медалями за освобождение европейских столиц. В партию Сергей Андреевич вступил после войны, в 36 лет, добросовестно трудился рядовым механизатором.

В 1947 году, 7 сентября, когда Михаилу Горбачёву уже было шестнадцать лет, родился его младший брат.

Его брат женат, отец двух детей. Военный, он служил в Министерстве обороны в Москве. Долгое время пробыв в чине капитана, Александр лишь много лет спустя был произведён в майоры. При старшем брате-президенте дослужился до полковника.

М. Горбачев:

Обильные снега нарушили связь. Почта приходила редко. Радиоприёмников в селе тогда ещё не было. Но когда газеты всё-таки получали, их прочитывали от строчки до строчки. Поздними вечерами женщины часто собирались в чьей-то хате, чтобы побыть вместе, поговорить, обсудить новости, читали полученные от мужей письма. Этими встречами и держались. Но часто такие вечера превращались в неистовый плач, и тогда становилось невыносимо жутко.

Он хорошо помнит, с какой радостью встретили в селе известие о том, что Москва устояла, немцы получили отпор. И ещё — пришла с «Правдой» совсем маленькая книжица под названием «Таня» — о партизанке Зое Космодемьянской. Он читал её собравшимся вслух. Все были потрясены жестокостью немцев и мужеством комсомолки.

С уходом на фронт отца многое по дому пришлось делать ему. А с весны 1942-го прибавились заботы по огороду, с которого кормилась семья. Мать засветло встанет, начнёт копать или полоть, затем передаёт начатое сыну, а сама — на колхозное поле. Потом главной обязанностью подростка стала заготовка сена для коровы и топлива для дома. Лесов в их краях не было: из прессованного навоза готовили кизяк, но он шёл на растопку при выпечке хлеба и приготовлении пищи. Для обогрева хаты заготавливали степной колючий курай. Так вот всё круто изменилось. И они, мальчишки военной поры, перешагнув через детство, сразу вошли во взрослую жизнь. Были забыты забавы, игры, оставлена учёба. Целыми днями — один, по горло всяких дел. Но иногда… Иногда, вдруг, забыв обо всём на свете, завороженный зимней метелью или шелестом листьев сада в летнюю пору, мысленно он переселялся в какой-то далёкий, нереальный, но такой желанный мир. Царство мечты, детской фантазии.

С конца лета 1942-го от Ростова через их места покатилась волна отступления. Брели люди — кто с рюкзаками или мешком, кто с детской коляской или ручной тачкой. Меняли вещи на еду. Гнали коров, табуны лошадей, овечьи отары.

Собрав свои пожитки, ушли неизвестно куда бабушка Василиса и дед Пантелей. На сельской нефтебазе открыли цистерны и всё горючее спустили в мелководную речушку Егорлык. Жгли неубранные хлебные поля.

27 июля 1942 года советские войска оставили Ростов. Отступали беспорядочно. Шли хмурые, усталые солдаты. На лицах — печать горечи и вины. Бомбовые взрывы, орудийный грохот, стрельба слышались всё ближе, как бы обтекая с двух сторон Привольное. Вместе с соседями выкопали на спуске к реке траншею, откуда он впервые увидел залп «катюш»: по небу со страшным свистом летели огненные стрелы…

М. Горбачев:

Да, от Ростова и до Нальчика немцы двигались, практически не встречая сопротивления. Советские войска были дезорганизованы. Как-то, когда они познакомились, А.А. Покрышкин, знаменитый лётчик, рассказал, что в августе 42-го ему удалось взлететь с аэродрома на окраине Ставрополя в момент, когда немцы уже подходили к нему.

Но за Нальчиком начали действовать заградительные отряды, в задачу которых входило выполнение приказа Сталина, известного под названием «Ни шагу назад». Действовали они решительно. Из отступавших быстро формировались части, которые тут же направлялись на передовую. В результате огромных усилий под городом Орджоникидзе немецкие войска, рвавшиеся к бакинской нефти, были остановлены и, как оказалось, уже окончательно.

После того как немецкие части ушли дальше на восток, в Привольном остался небольшой гарнизон, потом и его заменили каким-то отрядом — Михаилу запомнились нашивки на рукавах и украинский говор. Началась жизнь на оккупированной территории.

М. Горбачев:

В своих воспоминаниях Горбачёв пишет: «Войну я помню всю… Многое, что пришлось пережить потом, после войны, забылось, но вот картины и события военных лет врезались в память навсегда». Всего три месяца пребывания немцев в селе Привольном, но как запомнил их одиннадцатилетний пацан! Только ли из-за испытываемого страха? Очевидно, не только это врезалось в память. Вот он вспоминает, как при первом появлении немцев в селе скомандовал старшим по возрасту ребятам, пытавшимся бежать: «Стоять! Мы их не боимся!» Пишет, что восхищался мужеством Зои Космодемьянской.

А что же было на самом деле? По словам его матери, записанным А. Коробейниковым, Миша без устали носил немцам воду в баню, ощипывал кур. Об этом искренне поведала Мария Пантелеевна группе журналистов, беседовавших о военном лихолетье.

Два года Миша не ходил в школу. У него не было обуви, а школа в Красногвардейском находилась на расстоянии в 22 километра.

Г. Горлов:

— Михаил рассказывал мне, что он смог снова пойти в школу благодаря своим товарищам, которые в складчину купили ему обувь и книги.

Итак, он снова принялся делать летом 22 километра пешком. Зимой он оставался у тёти в Красногвардейском. Так продолжалось до 1950 года.

Стремление к первенству в нём было болезненно развито ещё в детстве. Одна из его одноклассниц вспоминала: «В первом классе я была отличницей и на Новый год в подарок от школы получила куклу — Деда Мороза. Вечером, возвращаясь домой, услышала чьё-то пыхтение. Оглянулась — стремительно приближается кто-то. Миша бежит! Шапка в руках, шарф на ветру, валенки в разные стороны. Догнал. Повалил в снег. Сел на шею… Обидно было мальчишке, что не его отметили, ведь тоже неплохо учился…»

В. Болдин:

— Уже в детские и юношеские годы в Горбачёве чувствовался лидер. В школе он возглавил пионерско-комсомольскую организацию, верховодил во всех юношеских мероприятиях, участвовал в самодеятельности и сам выступал со сцены. Вспоминая тот период, Горбачёв сказал, что однажды сорвал в школе занятия, выведя всех учащихся на встречу воды, пришедшей по каналам в выжженную солнцем степь. Для тех засушливых мест вода — событие неординарное. Вот почему срыв занятий сошёл ему с рук, ибо его политическое чутьё, возможно, уже тогда было выше, чем у школьных учителей, не догадавшихся отметить это мероприятие, имевшее в то время не только хозяйственное, но и политическое значение. Прощалось многое Горбачёву ещё и потому, что был он отличником, учеником-общественником, а в последующие годы и добрым помощником отца, работавшего на машинно-тракторной станции, которая выполняла все механизированные работы на колхозных полях.

Как и многие в тех местах, Горбачёв рано начал трудиться в поле. Впрочем, это было характерно для тех трудных военных лет: деревня обезлюдела. Война нанесла серьёзные раны селу. Оставила она глубокий след и в характере Михаила. Он часто вспоминал о той поре, рассказывал, как прятался на дальних фермах от угона в фашистскую Германию. Конечно, это были не те зверства, которые немцы чинили в Белоруссии и многих западных российских районах, но и они оставили свою метину в характере Горбачёва.

М. Горбачёв:

Их сельская школа была восьмилеткой. Прошло ещё почти 20 лет, прежде чем в Привольном построили современную среднюю школу. А в те годы 9-й и 10-й классы пришлось кончать в районной средней школе. Это примерно километрах в двадцати. Жил он на квартире в райцентре, как и другие ребята-односельчане, раз в неделю ездил или ходил за продуктами. Так что в старших классах был уже вполне самостоятельным человеком. Никто не контролировал его учёбу. Считалось, что он достаточно взрослый, чтобы своё дело делать самому, без понуканий. Лишь один раз за все годы с трудом удалось уговорить отца пойти в школу на родительское собрание. Когда пришла юность и он стал ходить на вечеринки и ночные молодёжные гулянья, отец попросил мать: «Что-то Михаил стал поздно приходить, скажи ему…»

С мнением о том, что Михаил Сергеевич с детства обладал некими экстраординарными качествами, не согласен Николай Тимофеевич Поротов — тот самый человек из Ставропольского крайкома КПСС, к которому в 1955 году на приём пришёл выпускник юрфака МГУ Михаил Горбачёв с просьбой направить на работу в комсомол.

В начале 1992 года Николай Тимофеевич издал брошюру «Незабытое о жизни и деятельности М.С. Горбачёва на Ставрополье». Все мои попытки найти её не увенчались успехом — уж больно мизерный был тираж. Я связался с автором по телефону и рассказал о своих затруднениях. Через неделю ко мне домой приехал его сын Владимир и привёз уникальное издание — сборник избранных статей, интервью и выступлений Николая Тимофеевича за 1955–1995 гг. Тираж — 300 экземпляров. В сборнике был и текст брошюры «Незабытое…». Сын Поротова привёз экземпляр, который ему подарил отец с дарственной надписью. Практически это единственный уцелевший экземпляр. Можно представить, с какой теплотой откликнулся я на необычно щедрый подарок, сколь откровенными были наши дальнейшие беседы.

— На мой взгляд, трудно безапелляционно утверждать, — считает Н.Т. Поротов, — что Горбачёв, о чём повествуется в некоторых публикациях, якобы с самого детства, ещё в школе, проявил ярко выраженные черты лидера, которые он умело развил, укрепившись как человек с присущими ему бесспорными чертами масштабной личности. Мечтал он всего лишь о профессии врача или инженера железнодорожного транспорта. И потому после окончания Молотовской средней школы с серебряной медалью он решил поступить в Ростовский институт железнодорожного транспорта, в который и направил свои документы. И лишь в результате вмешательства и проявленной настойчивости деда Пантелея с требованием ехать на учёбу только в Москву, Горбачёв, отказавшись от поступления в Ростовский институт, прошёл собеседование и стал студентом юридического факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова.

М. Горбачёв:

В. Казначеев:

— Страсть к театрализованным эффектам органично соединялась в Горбачёве с постоянным желанием подчеркнуть свою значимость, первенство во всех областях. Последнее качество в нём было болезненно развито ещё в детстве. С годами комплекс первенства не был изжит, а наоборот, принял болезненные формы.

Н. Поротов:

— Уместно будет сказать о такой детали, определённо характеризующей М.С. Горбачёва ещё в школьные годы, когда он комсомольцами средней школы был избран делегатом на районную конференцию ВЛКСМ. В заполненной анкете он указал, что выходец из крестьян-бедняков, хотя род его, как свидетельствуют документы, происходил из крестьян-середняков. Может быть, ныне это не так важно, но в то время имело значение. По всей вероятности, М.С. Горбачёву очень нужно было причислить свой род к обездоленным. Он готовился вступить кандидатом в члены партии, каковым он и стал в 1950 году, перед поступлением на учёбу в университет.

В. Болдин:

— В послевоенные годы, помогая отцу на комбайне, Михаил смог завоевать признание не только среди сверстников. В свои 16 лет он получил правительственную награду — орден Трудового Красного Знамени — как помощник комбайнёра. В трудные военные годы, ещё до возвращения отца из армии, на нём лежала посильная забота и о хлебе насущном, так что трудовая закалка была довольно солидная и проверялась возможностью выжить в пору голода, разрухи и разорения.

М. Горбачёв:

Далее из его рассказа следовало, что в 1948 году собрали на круг по 22 центнера с гектара. В те времена — особенно после неурожайных лет — результат небывалый. А тогда с 1947 года действовал Указ Президиума Верховного Совета СССР: намолотил на комбайне 10 тысяч центнеров зерна — получай звание Героя Социалистического Труда, 8 тысяч — орден Ленина. Он намолотил с отцом 8 тысяч 888 центнеров. Отец получил орден Ленина, он — орден Трудового Красного Знамени. Было ему тогда семнадцать лет.

М. Горбачёв:

Ю. Карагодина (Чернышева), запись 1991 года:

— Михаил за работу с отцом на комбайне орден получил. Теперь говорят: это потому, что Суслов, тогдашний секретарь крайкома, лично знал его отца. Но я видела Мишино лицо, совершенно обожжённое солнцем. Его руки — все в пузырях кровавых мозолей… Вот такая была у нас жизнь. А остальное осталось несущественным — все эти идеологические ритуалы. Вот смотрите, это вырезка из газеты «Путь Ленина» — нашей районки. «Учащиеся школы и педагогический коллектив горячо поздравили М. Горбачёва с высокой наградой. С ответным словом выступил Михаил Горбачёв. Он заявил: «Всё наше счастье, наше будущее заключается в труде — в этом важнейшем факторе, движущем социалистическое общество вперёд. Я от души благодарю большевистскую партию, ленинско-сталинский комсомол, учителей за то, что они воспитали во мне любовь к социалистическому труду, к стойкости и выносливости…» Вполне возможно, что он именно так же говорил на том митинге, где его награждали. Мы не знали другого стиля общественной жизни, и это казалось нам естественным.

Однако есть и другие свидетельства. Вот мнение В. Казначеева:

— Он хитро завоевал эту награду. Во время каникул многие из нас трудились штурвальными. Но Михаила взял к себе штурвальным отец. Тогда на уборке урожая учитывались не тонны зерна, а количество скошенных гектаров. Они включали третью скорость и, не считаясь с потерями, резко увеличивали количество скошенных гектаров. Вот и вышло так, что при оценке работы Горбачёвы оказались в соревновании первыми, за что им и вручили ордена. Важно иметь в виду, что орден облегчил ему поступление в МГУ.

Из интервью с Юлией Карагодиной (Чернышевой) («Собеседник», 1991 г., № 21):

— Юлия Никифоровна, и что же было потом, почему вы всё-таки расстались?

— После десятого класса я уехала в Москву, поступила в педагогический. Но негде было жить, и общежития не давали. Я вернулась обратно. Михаил тогда говорил: «Как же ты не могла постоять за себя, за свою цель! Надо было на пороге у ректора лечь и не уходить, пока не даст общежитие…» Вот он бы так наверняка смог. А я нет… Я устроилась работать учительницей начальных классов в одном селе, далеко от Красногвардейского. Михаил ко мне приезжал, но как-то у нас не заладилось — и не вместе, и не врозь. Мы вообще-то никогда не говорили о любви и не строили планов на будущее, но… Всё-таки, я думаю, мы не очень подходили друг другу. Он уважал людей волевых и настойчивых… Вот ведь не случайно — читала где-то — он Раису Максимовну в шутку называет «мой генерал»… А я тогда не принимала его максимализм.

Последняя открытка от Горбачёва пришла, когда я уже училась в Краснодаре, на третьем курсе. Заканчивалась она, помню, словами: «Dum spiro, spero». Моя подруга была родом из Прибалтики. Она там в школе учила латынь. Помогла мне перевести: «Пока дышу, надеюсь». Я ему послала открытку: «Дыши, но не надейся».

…Вот вы, наверное, думаете: небось жалеет до сих пор, что так всё получилось. Нет. Поверьте, нет. Я не считаю свою жизнь неудавшейся.

— А как сложилась ваша жизнь?

— Я вышла замуж за друга своей юности Володю Чернышева. Он военный. Несколько раз мы переезжали из города в город. В 57-м у нас родилась дочь, кстати, ровесница дочери Горбачёвых. И её тоже зовут Ириной. Но это, конечно, случайное совпадение. В 1965 году с моим мужем на службе случилось несчастье, и он потом долго и тяжело болел. Много лет я отдала его здоровью, много сил и мужества понадобилось нам… Потом его перевели под Москву. Дочь закончила МГУ, она химик. Я защитила диссертацию, преподаю на кафедре анатомии и физиологии в Московском областном пединституте.

— Скажите, а с тех пор вы встречались с Михаилом Сергеевичем?

— Только один раз. Это было в Ставрополе в 75-м году. Он работал первым секретарём крайкома партии. Я решила обратиться к нему по личному вопросу. Хлопотала о пенсии для мамы, да всё мешали какие-то бюрократические крючки, прямо отчаялась. Решила — как последнее средство. На приём меня не записали. И мне тогда посоветовали знакомые встретить его по дороге в крайком. Он недалеко жил — через площадь. Ходил на работу пешком. Я его встретила на ступеньках крайкома. Он меня сразу узнал, руки так в стороны развёл, говорит «Ба!» К нам тут же подошли милиционеры, он говорит: «Спокойно, ребята, свои». Потом уже по-деловому — ко мне: «Что тебя привело? Только, — говорит, — учти, у меня есть всего пять минут». Мы пошли к нему в кабинет, и я прямо по дороге начала объяснять. Он говорит: «Если есть такой закон — поможем». Потом перемолвились несколькими словами о жизни — что, мол, как, всё нормально… А в конце я ему сказала: «Неужели ты не видишь, что вокруг происходит?» И он мне тогда ответил: «Я всё вижу, но не всё могу».

Я эту фразу часто вспоминаю. Мне трудно бывает понять его. Как, наверное, и многим нашим людям. Мне он запомнился более решительным, более конкретным, что ли, в словах и поступках. Но я представляю, как ему нелегко.

— А как же с пенсией для мамы дело закончилось?

— Ой, там так неловко получилось! Дело вроде бы сдвинулось с мёртвой точки, но брат сказал маме: «Скоро будет новый закон о пенсиях, тебе по нему и так дадут». И она перестала хлопотать. Я об этом потом узнала. Расстроилась ужасно.

— Почему?

— Да как же! Вдруг Михаил мог подумать, что это я как повод использовала, а на самом деле просто встретиться с ним хотела…

В. Болдин:

— Серебряная медаль, полученная им за хорошие знания, позволила Мише выбирать учебное заведение по душе. Из того, что рассказывали о нём ставропольчане, Раиса Максимовна, сам Михаил Сергеевич, можно сделать выводы, почему он избрал именно специальность юриста, хотя применять свои знания в этой области не захотел. Сначала он мечтал о профессии железнодорожника и даже готовился учиться в ростовском вузе. Транспорт под опекой Кагановича был в ту пору государством в государстве. Здесь платили хорошие деньги, давали форму. Железная дорога имела свои магазины, поликлиники, санатории, предоставляла многие другие социальные блага. Она лучше других обеспечивала жильём. Однако домашние посоветовали ехать учиться в столичный университет. Это был добрый совет. В ту пору в печати много писалось о строительстве нового здания МГУ на Воробьёвых горах. В газетах и журналах публиковались снимки макетов нового здания, рассказывалось о великолепных условиях жизни студентов.

В общем, всё сходилось на том, что надо поступать в МГУ, но на какой факультет? Почему молодой абитуриент выбрал юрфак? Что бы ни говорили по этому поводу, но кто помнит ту пору, хорошо знает, что кроме МИДовского института международных отношений, куда из-за незнания языка Миша поступить при всём желании не мог, престижной считалась работа в правоохранительных органах — МГБ, МВД, прокуратуре. Да и впечатляюще — перед всесильными органами внутренних дел и прокуратуры в те времена люди робели. Их работники, кроме всего прочего, носили форму не хуже, чем железнодорожники.

М. Горбачёв:

Судя по воспоминаниям людей, учившихся вместе с ним, Михаил Сергеевич в университете отличался исключительной образцовостью не только в учёбе, но и в поведении. Об этом много лет спустя рассказал учившийся двумя курсами старше Виктор Соломин, проживавший в 1994 году в городе Новомосковске Тульской области.

Последнее пятилетие правления вождя народов совпало со студенческими годами Соломина на юридическом факультете Московского университета. На майские и октябрьские демонстрации рано утром они собирались во дворе главного корпуса МГУ на Моховой, что прямо против Кремля.

Все знали о грозном постановлении, которое публиковалось в канун революционных торжеств: «Во время демонстрации продажа спиртных напитков строго воспрещается». И сулились весьма высокие санкции.

А буфетов кругом — пруд пруди. И народ возле них вьётся. К тому из них, что был поближе — возле самого постамента памятника Тимирязеву, решил подойти и Соломин: «Хоть пирожок возьму». Встал в очередь. И вот дядя лет сорока, что стоял впереди него, протягивает буфетчице пятерку со словами:

— Сто граммов лимонада и пирожок.

С каких это пор лимонад стали покупать на граммы? А буфетчица, не удивляясь, отмеряет дяденьке мензуркой из бутылки с лимонадной наклейкой сто граммов, даёт пирожок и какую-то мелочь. Всё ещё не веря в удачу, Соломин вполголоса сказал толстухе в белом халате:

— И мне сто граммов лимонада и пирожок.

«Даст или не даст? Может, это она только для своих?»

Смотрит, наливает. Поднёс к губам — она! Возвращается к колонне. Говорит окоченевшим ребятам:

— Идите к Тимирязеву. Он согреет.

Орлы смекнули и потянулись к родному изваянию. Поодиночке и группами. И только один не пошёл, более того, стал бросать вдогонку страждущим едкие реплики. В демисезонном пальто с поднятым воротником, в надвинутой на лоб тёмной шляпе с опущенными полями, он был похож на меньшевика из фильма «Поколение победителей» в исполнении великого Хмелева. Помните такой момент, когда к сражающимся на баррикадах Красной Пресни приходит их бывший единомышленник и говорит о бесполезности восстания? Так вот, Миша Горбачёв, который был моложе Соломина на два курса, был страшно похож на того меньшевика. А ребята, спешившие к буфету, даже не удостаивали вниманием его желчные замечания.

Наконец колонна краснопресненцев двинулась к Красной площади. Но прежде чем отдать почести вождям мирового пролетариата, студенты, согретые водкой, с уважением отдали дань уважения районному начальству, которое расположилось на временной трибуне у Никитских ворот и тоже жаждало восторгов трудящихся. И оно вполне заслужило уважение будущих юристов. Ведь это было рискованно — залимонадить всесоюзное постановление. А может, из ЦК позвонили в МК, а оттуда — в райком и сказали: «Постановление выполняйте, но в дурь не прите, в общем, действуйте по своему усмотрению». Не во всём инициативу сковывали.

— Мы шли к Мавзолею, — рассказывал Соломин, — не зная, что среди нас находится человек, который, взойдя на его трибуну, развалит великое государство, доведёт народ до нищеты и отнимет у него веру в завтрашний день. А начнётся это падение с далеко не первой, а потому и нестрашной, на первый взгляд, «борьбы с алкоголизмом».

Михаил Сергеевич в университете был заместителем секретаря комсомольской организации факультета по идеологии. Однако, по словам Горбачёва, его считали, пользуясь современным языком, чуть ли не «диссидентом» за радикализм. Полноте, Михаил Сергеевич! Сын колхозного механизатора, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, член КПСС, комсомольский активист — ну какой из вас диссидент? Своё выпускное сочинение в школе вы написали на тему «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полёт». Получил высшую оценку, и потом оно ещё несколько лет демонстрировалось выпускникам — как эталон. Впрочем, даже академик Сахаров писал в марте 1953 года о смерти Сталина: «Нахожусь под впечатлением смерти Великого Человека. Думаю о его человечности…»

М. Горбачёв:

Так и не ответил Михаил Сергеевич, что же он написал в анкете. И вообще, как соотносятся его слова о вступлении отца в партию на фронте со свидетельством бывшего министра обороны СССР Д.Т. Язова о том, что Сергей Андреевич Горбачёв вступил в КПСС уже после войны?

В. Казначеев:

— В 1953 году он женился на Раисе Максимовне Титаренко, учившейся на философском факультете университета курсом старше, хотя она была на год моложе его.

В этом есть определённая закономерность: в школьные годы Горбачёв был влюблен в девушку тоже старше его классом (Юлию Карагодину-Чернышеву. — Н.3.). Раиса Титаренко, как свидетельствовали одноклассники, являла собой вполне образованную девушку, с серьёзными амбициями. Когда они были вместе, её лидерство было очевидно. Раиса Максимовна превосходила своего супруга и интеллектуально.

Они расписались 25 сентября 1953 года. Получили за номером РВ 047489 свидетельство о том, что гражданин Горбачёв Михаил Сергеевич, 1931 года рождения, и гражданка Титаренко Раиса Максимовна, 1932 года рождения, вступили в законный брак, что соответствующими подписями и печатью удостоверялось. Свадьбу сыграли позже — 7 ноября. Она проходила в диетической столовой на Стромынке. На столе преобладал винегрет. Пили шампанское и «Столичную».

Р.М. Горбачёва:

— Поженились мы осенью пятьдесят третьего. Регистрировались в Сокольническом загсе, на другом берегу Яузы. Но когда вновь приехали в Москву и побывали там с Михаилом Сергеевичем, загса уже не нашли. Его перенесли во Дворец бракосочетаний. Сейчас на том месте какая-то коммунальная служба. А загс был как раз напротив нашего общежития. Само здание сохранилось. Большое здание. Там, на другом берегу, на Преображенке, вообще стоят фундаментальные здания. На первом этаже и был загс.

Свадьба отшумела на Стромынке, студенческая, весёлая, с песнями, тостами, танцами. Деньги на свадьбу, на новый костюм для себя и на моё «свадебное» платье (условно свадебное, возьмём это слово в кавычки: тогда специальные платья не шили. Да и колец обручальных не было. Но платье было новое) — деньги на всё это Михаил Сергеевич заработал сам. Родители, если честно, даже не знали о наших намерениях. Мы поставили их в известность в последний момент. Так молодёжь считается с мнением родителей — и тогда, и сейчас. Мол, так и так, у нас свадьба, денег не надо, у нас они есть. Вот и всё известие. Да и денег-то у наших родителей особо не было. Вообще мы жили с постоянным чувством ответственности перед ними. Я, скажем, всю жизнь старалась не отяготить чем-либо своих мать и отца, не просить лишнее, не брать. Я ведь старшая, а у них было ещё двое детей, и жилось нелегко.

Деньги заработал Михаил Сергеевич сам, летом, комбайнёром на уборке хлеба. Правда, мне на туфли у нас не хватило. И туфли я одолжила у подруги в группе. Но платье было — это первая наша совместно приобретённая вещь. Платье, сшитое в настоящем московском ателье, я помню хорошо это ателье: около метро «Кировская».

М. Горбачёв:

И ещё такая деталь. Летом 53-го, перед свадьбой, они расстались с Михаилом Сергеевичем на три месяца. К каникулам присоединилась его учебная следственно-прокурорская практика. Проходил он её у себя в Красногвардейском районе. Тогда район назывался Молотовским. Жили они эти месяцы ожиданием писем друг от друга…

Г. Горлов:

— С Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной первый раз встретились в день их приезда в Привольное после свадьбы в Москве. Сергей Андреевич, отпросившийся с пленума райкома по такому случаю, выехал в столицу, а через день уже был дома с молодыми и пригласил нас, членов бюро, к себе. Вот тогда я и увидел молодую чету.

М. Горбачёв:

В. Болдин:

— Своей будущей профессией Миша восхищался сравнительно недолго. Проходя практику в прокуратуре родного района, носившего в ту пору имя В.М. Молотова, Горбачёв столкнулся с серыми буднями следственного работника, участвуя в допросах мелких нарушителей законов, составляя протоколы, оформляя различные дела. Это несколько поумерило пыл и помогло понять, что прямой путь — не самый ближний к цели.

Но значимость своей должности он всё ещё ощущал зримо. А потому писал нежные письма любимой почему-то на бланках районной прокуратуры. Так что отношения с Раисой Максимовной были поставлены с самого начала на прочную правовую основу.

Кстати, желая проиллюстрировать теплоту чувств супруга, Раиса Максимовна решила обнародовать этот исторический документ, попросив снять с него ксерокопии.

Я тогда посоветовал закрыть штамп, свидетельствующий об «использовании государственной собственности в личных целях», полагая, что даже начинающему юристу было ясно, что так делать во всяком случае некорректно.

По существовавшим в ту пору законам это грозило крупными неприятностями, а сегодня выглядит смешно. Но то ли Раиса Максимовна не поняла иронии, то ли сочла, что за давностью совершённого Михаил Сергеевич наказания уже не понесёт, но она отвергла моё предложение, полагая, наверное, что из песни слова не выбросишь. Так эти штампы молотовской прокуратуры на письме будущего юриста Горбачёва и красуются в книге Раисы Максимовны, написанной Георгием Пряхиным и носящей загадочное название «Я надеюсь…». На что надеялась Раиса Максимовна в период выхода произведения летом 1991 года, сказать трудно.

Из писем практиканта Молотовской районной прокуратуры Ставропольского края М.С. Горбачёва супруге Раисе в Москву.

Отправляя письмо в столицу на официальном бланке, практикант добросовестно заполнил штамп прокуратуры, аккуратно, как учили, выведя число — 20 июня 1953 года.

Между тем учёба молодых супругов в университете близилась к концу. На последнем курсе Михаил проходил практику в Москворецком районном народном суде и Киевском райисполкоме Москвы. Пожалуй, наиболее интересным для него было знакомство с деятельностью Киевского райсовета и его исполкома. Там собрал часть материалов для написания дипломной работы на тему: «Участие масс в управлении государством на примере местных Советов». Дипломную работу он подготовил в срок. Защита прошла успешно. Оценка — «отлично». Впереди было распределение на работу.

В. Болдин:

— Это было время низвержения Л.П. Берии, краха существовавшей в ту пору всей правоохранительной системы. Страна нуждалась в незапятнанных свежих силах в госбезопасности, Министерстве внутренних дел, прокуратуре. Перспективы у выпускников открылись огромные. Правда, на работу в МГБ Мишу в ту суровую пору вряд ли бы взяли. Он находился на оккупированной территории, имел репрессированных родственников.

Многие исследователи биографии М.С. Горбачёва отмечали, что Московский университет дал ему нечто большее, чем юридические знания, — здесь он опробовал силы как политический боец молодёжного движения, и эта возможность лидировать среди студентов, конечно же, была заманчивой, удовлетворяла те тщеславие и амбиции, которые у него, как у немалой части молодых, были весьма сильны. Именно в университете он познакомился со многими способными людьми, чьи идеи в последние годы овладели умами общественности. Там, кстати, он сдружился со своим однокашником Зденеком Млынаржем, в последующие годы одним из руководителей Компартии Чехословакии, а после 1968 года диссидентом и эмигрантом. Зденек гостил у него в Ставрополье, что по тем временам требовало мужества от Горбачёва, пригласившего иностранца. Это была довольно прочная дружба, и о ней Горбачёв вспоминал всегда с неподдельной теплотой. Особенно часто он говорил о днях смерти Сталина, потрясшей в ту пору не только нашу страну, но и братские страны социализма.

— Что же теперь со всеми нами будет, Мишка? — спрашивал Млынарж. — Ведь пропадём.

Впрочем, пропасть им не пришлось, хотя пути и взгляды на социализм временно разошлись. Прежняя дружба сменилась похолоданием в период «Пражской весны», поставившей их по разные стороны баррикад. Горбачёв по-прежнему отстаивал верность традиционной коммунистической модели, Млынарж перспективу видел в другом и покинул Чехословакию, но открытого разрыва между ними не было.

После восхождения Горбачёва на пост генсека 3. Млынарж опубликовал в одной из итальянских газет статью о новом лидере советской компартии. Горбачёв хранил эту газету. Однажды, достав её, он заговорил о Млынарже, вскользь бросив, что они дружили. Горбачёв ещё раз пробежал перевод статьи и сказал, что ничего плохого в ней о нём нет. Вскоре дружба возобновилась, Млынарж нередко бывал у Горбачёва, давал советы, в том числе и такие, что нельзя быстро ломать сложившиеся структуры. Трудно сегодня говорить, какое влияние оказал этот человек на Горбачёва за все годы их знакомства. Но то, что это влияние было, несомненно.

Р.М. Горбачёва:

— Зденек Млынарж — однокурсник Михаила Сергеевича. Он тоже наш друг. Он чех. В июле пятьдесят пятого в честь окончания университета подарил моему мужу свою фотографию и дипломную работу на тему «Общий надзор прокуратуры и методы его осуществления». Подарок с надписью: «Мишке, хорошему другу, на память о том, что мы юристы широкого профиля».

Со Зденеком мы встретились вновь в 1967 году. Он приезжал на Ставрополье. Накануне всех событий. И мы встречались с ним. А потом встретились со Зденеком и его супругой уже в 90-м.

Соавтор и составитель диалогов с Раисой Максимовной, вошедших в её книгу «Я надеюсь…», писатель Георгий Пряхин уточнил:

— А в промежутке не было встреч?

— У Михаила Сергеевича в последнее время были, но официальные. Личных не было. Встретились в 90-м. А недавно Зденек прислал письмо в связи с присуждением Михаилу Сергеевичу Нобелевской премии мира. Я зачитаю вам его: «Дорогой Миша! На этот раз, наверное, нам не удастся встретиться. И поэтому я решил коротко написать тебе. Ты знаешь, что я не формалист, но всё-таки хочу от себя и от Ирэны выразить тебе самые сердечные благопожелания в связи с получением Нобелевской премии мира. Ты заслужил это и сделал тем самым для наших общих жизненных убеждений больше, чем можно ожидать от одной человеческой жизни. Искренне твой Зденек.

P. S.: Если тебе что-либо нужно от меня, я всегда готов… Много у меня теперь опасений, но я знаю, что без этого нельзя, и я стою на той же стороне, что и ты».

В. Болдин:

— Трудно сказать, как бы сложилось будущее Михаила Сергеевича, если бы в его жизни не появилась Раиса Максимовна. Может показаться удивительным, но позиция, характер жены сыграли определяющую роль в судьбе Горбачёва и, полагаю, в значительной мере в судьбе партии, всей страны.

Раиса Максимовна — человек с твёрдым, жёстким и властным характером — умела подчинять своей воле других, добиваться желаемого всеми силами и средствами. Она быстро стала первой дамой страны, во всяком случае, значительно быстрее, чем М.С. Горбачёв по-настоящему почувствовал себя лидером партии и государства. Не стесняясь, звонила и давала поручения помощникам генсека и некоторым членам руководства страны, особенно тем, кого знала. Как полновластная хозяйка, Раиса Максимовна немедля взяла на себя функции лидера и организатора созвездия супруг руководителей партии. Заняла руководящий пост в союзном Фонде культуры, а по существу, была его лидером. По её поручениям во многих структурах и органах культуры, массовой информации устанавливались правительственные телефоны. Связью на уровне генсека была оборудована и её машина, машины сопровождения охраны КГБ.

Весной 1929 года 22-летний юноша Максим Титаренко из города Чернигова отправился на заработки в Сибирь — прокладывать железную дорогу на Алтае. Он и подумать не мог, что его женой станет деревенская безграмотная девушка из таёжной деревни. Это была любовь с первого взгляда. Саше в ту пору стукнуло шестнадцать лет. С восьми лет она пахала землю наравне со старшими братьями, а по ночам ткала. В девятнадцать лет Александра в городе Рубцовске Алтайского края родила первого ребёнка. Девочку по имени Раиса.

Р.М. Горбачёва:

— Отец мой 1907 года рождения, украинец. Он всю жизнь проработал в системе железнодорожного транспорта. В автобиографиях я всегда писала: отец — служащий-железнодорожник. Беспартийный. Да-да, беспартийный. Вера в партию пришла к моему отцу вместе с Михаилом Сергеевичем — моим мужем. Несмотря на разницу в возрасте, он стал для него коммунистом, олицетворяющим правду и справедливость.

В Сибирь отец приехал весной 1929 года. Сам он из Чернигова, а весной 29-го приехал в Сибирь. Приехал на строительство железной дороги. Первой железной дорогой, которую отец строил, была дорога Рубцовск — Риддер на Алтае. Его родители — отец, Андрей Филиппович, и мама, Мария Максимовна, бросили в селе землю и перебрались на жительство в город — Чернигов. Бросили, оставили землю, потому что не могли прокормиться с неё. А отец мой в поисках работы приехал с товарищами в Западно-Сибирскую область — так она тогда называлась. Сейчас это Алтайский край. Приехал на строительство железной дороги. Строительство этой дороги проходило через село, где родилась моя мама: Веселоярск.

В одном из интервью Михаил Сергеевич сказал обо мне, что я родом из Сибири, с Алтайского края, из Рубцовска. И там проявили интерес ко мне, к моей маме. Меня трогает этот доброжелательный интерес. Так вот, здесь, в Веселоярске, и сошлись судьбы моих родителей. Вёл-вёл отец дорогу и привёл — прямо к свадьбе.

Р.М. Горбачёва:

— Я была первым ребёнком в семье. По православной традиции меня крестили. Не в церкви — какая уж там церковь в 1932 году, в самый разгар борьбы с ними, церквами, — а на квартире у священника. Правда, имя выбрали не из святцев. Вы же знаете традицию: раньше священник предлагал имя, отыскивая в святцах. А моё имя выбирали уже сами родители. Отец выбрал. Известно, как много у нас красивых народных, славянских, русских имён. А тогда уже появились и новые имена. Новые имена нового времени. Среди моих сверстниц много Октябрин, Владилен. Стали появляться и имена новой интеллигентской волны — Нелли, Жанна, Алла. А отец назвал меня Раисой. Раечка. Он мне потом объяснил, что для него оно означало «рай». Райское яблочко.

Людмила Максимовна Титаренко, младшая сестра Раисы Максимовны, 1999 год:

— Наш младший брат Евгений много пил и много месяцев проводил в больнице. Мама считала, что это наследственность. Дед наш сильно пил, прадед тоже…

Р.М. Горбачёва, запись 1990 года:

— Родители матери Пётр Степанович и Анастасия Васильевна — тоже потомственные крестьяне. Легко ли им жилось? «Не верь, — говорит мне сейчас мама. — Не верь, что процветали крестьяне в прошлом! Тяжкий, беспросветный труд. Земля, скотина, скудная еда. А бедная твоя бабушка!» — восклицает всякий раз моя мама, Александра Петровна. Каторга у неё была, а не жизнь! Каторга! Пахала, сеяла, стирала, шестерых детей кормила. И всю жизнь молчала.

Мамина сестра — Вера — умерла в шестнадцать лет. Почему? Точно никто не знает. Лечения ведь никакого не было. Старший брат — Александр — умер в двадцать шесть. Почему? Тоже не знают.

Землю родителям дал Ленин — так всегда говорит моя мама. Раньше у них своей земли не было. Сказали, вспоминает мама, бери, сколько хочешь, сколько можешь обрабатывать. Но в начале 30-х годов семья деда была раскулачена, лишилась земли и дома, стала жить временными заработками. А затем деда, говорит мама, обвинили в троцкизме, арестовали, и он бесследно исчез.

Да-да, не удивляйтесь. Мама до сих пор не знает, кто такой Троцкий, а дед и тем паче не знал. И вообще до сегодняшнего дня мать не может понять, в чём провинился её отец. Наша общая трагедия — все мы её пережили. Почему я и сегодня так боюсь призывов, раздающихся с разных сторон, «искать виновных». Ведь это — новый кровавый круг!

Бабушка умерла от горя и голода как жена «врага народа». И оставшиеся четверо детей были брошены на произвол судьбы. А вообще дед, Пётр Степанович, учил своих сыновей. Старшего, Александра, умершего в 26 лет, выучил на экономиста. Учил и младшего, Ивана. Образованию дочерей по российской традиции особого внимания не уделялось. В крестьянских семьях женщины почти сплошь были неграмотны.

Р.М. Горбачёва, запись начала 1991 года:

— Моя мама с восьми лет пахала, ткала. Уже будучи замужем, окончила ликбез. Помогла своей младшей сестре получить фармацевтическое образование. Мама у меня — человек природного, острого, одарённого ума. Отсутствие образования всю жизнь считает трагедией в своей судьбе. А главной целью своей жизни видела — дать настоящее образование собственным детям. И действительно всем детям дала хорошее образование.

Мама не работала на производстве, была домохозяйкой. Бесконечные переезды семьи вслед за отцом-железнодорожником, хлопоты, связанные с этим, случайно доставшиеся квартиры — каких «гнёзд» у нас только не было: и бараки, и щитовые сборные домики… Хотя нет, был и прекрасный, большой деревянный дом на Урале. Он достался нашей семье в годы войны — я уж и не помню, какой оказией. А какое-то время была и «квартира» в помещении бывшего монастыря. Представляете? Война. Да и после семья по-прежнему жила, как живут перелётные птицы. Только через 40 лет работы отец и мать получили, причём с большим трудом, постоянное жильё.

Мама была домохозяйкой ещё и потому, что к двадцати пяти годам уже имела троих детей. Но я не помню с детства и по сегодняшний день, чтобы мама не была чем-то занята. Чтобы сидела, как говорят, на лавочке. Всю жизнь, всю жизнь шила, перешивала, штопала, вязала, варила, вышивала, чистила. Всё сама ремонтировала, убирала, работала в огороде, держала, когда можно, корову или козу, чтобы у детей было молоко. Так и сегодня, хотя уже в преклонных годах.

По характеру мама у нас строгая и требовательная. Помню сцену, когда провожали на фронт отца. Этот переполненный вокзал — а я действительно из детства так ярко, так остро помню именно вокзалы с их неповторимой горестной атмосферой — женщины, дети и слёзы. Многие женщины даже теряли сознание. И свою маму помню, застывшую от горя. Её слова: «Кто нас будет поднимать? Надо держаться!»

Л. Титаренко, 1999 год:

— Я была тогда совсем маленькая. Помню только, мама, куда бы мы ни переезжали, всегда возила с собой старенький буфет, который достался ей от бабушки. Мы были настолько бедны, что приобрести новую мебель было не по карману.

После смерти папы мама в 1988 году перебралась жить в Уфу, стала жить вместе со мной. Она была женщиной очень простой и скромной. Когда муж Раисы стал президентом, положения своего стеснялась. Во время перестройки, когда было сложно с продуктами и одеждой, ходила, как все старушки, в магазин с талонами, стояла в очередях, а вечерами любила посидеть на скамейке у дома с соседками. Она ни разу не воспользовалась прикреплённой к ней служебной машиной, ни разу не сходила в обкомовский буфет. Единственная привилегия, которую себе позволила, — обслуживание в спецполиклинике.

Когда знакомые спрашивали что-то о зяте, Александра Петровна была крайне скупа в высказываниях. Она ни за кого не просила. Даже в больнице, где она лежала перед смертью, никто так и не узнал, кто она такая.

Раиса сменила много школ, всегда была «новенькая». Поэтому в её памяти не осталось ярких впечатлений о школьных годах.

Картинки её детства лишены цельности. Они как бы рваны. Возможно, одна из причин — бесконечная перемена мест.

Это, конечно, создавало определённые трудности. Каждый раз новые учителя, разный уровень преподавания, разные требования, другой школьный коллектив. И — в общем-то — неизбежный в подобных случаях повышенный интерес к новичку.

Впоследствии она так вспоминала школу своего детства:

— Это не современная школа, с её оборудованием, обстановкой. Она совсем другая. Школы были, повторяю, разные и всё же в главном — одинаковые. Грубо сколоченные парты, самодельные счётные палочки, самодельная азбука, а в годы войны и самодельные тетрадки, в основном из газетной бумаги. И даже самодельные чернила.

Да-да, из сажи… Учебник на четверых — пятерых. В годы войны — ежедневная миска жидкой похлёбки на обед. Вспоминаю всех нас, тогдашних детей, одетых в фуфаечки, телогреечки, в лучшем случае — в курточки и «пальто» из домотканой или бумажной материи. Был такой материал — саржа. Первое настоящее пальто получила в подарок от отца с матерью, когда была уже студенткой университета. С каракулевым воротничком, «бостоновое», как уверяет мама. Носила я его долго. Пальто помнит вся семья. Тогда отец по облигации выиграл тысячу рублей. И знакомые, рассказывает мама, помогли в сельпо купить его. Дефицит! Все помнят пальто — это была прямо веха в истории семьи. Даже подруги мои студенческие, и те вспоминают его. Ведь все мы приехали в университет кто в чём — кто в материнском пальто, кто в чьей-то куртке. Так было.

И всё-таки это была моя школа — тем, как и детство, она мне и дорога. Мои любимые преподаватели. Мои подруги. Репетировали в школьном хоре. Пели. Ставили спектакли на школьных сценах. В спектаклях вместе с нами играли учителя и директор школы. Сейчас такое уже почти невозможно. Люди и их отношения были естественнее, проще. Впрочем, может быть, мне так кажется?

Строили физкультурные пирамиды. Причём меня поднимали всегда на самый верх — наверное, как наиболее лёгкую. Маршировали. Собирали металлолом, макулатуру, озеленяли школьный двор, выпускали стенгазеты. Устраивали школьные вечера. Танцевали. И получали первые записочки, первые признания в любви.

Что ещё в памяти от школьных лет? Помогали семьям погибших. Торжественные клятвы давали друг другу: быть верными, быть всегда вместе, помогать, не скрывать ничего друг от друга. Скрепляли клятвы «честным пионерским», «честным комсомольским». И ещё смешивали капли крови, надрезая себе пальцы. Я это тоже помню.

Айрат Тизадулин, одноклассник Раисы по школе в Стерлитамаке (Башкирия), запись 1999 года:

— Многие из тех, кто заканчивал нашу Школу, переехали в другие города, кого-то уже в живых нет. Я хорошо помню Раю. Она была самой красивой в школе и чересчур активной девочкой. Она принимала участие в школьных спектаклях, пела в хоре. Помню, как-то мы давали друг другу детские клятвы, скрепляли их «честным пионерским» и «честным комсомольским». Так Рае это показалось ненадёжным. Она предложила надрезать пальцы и смешать капли крови. И что вы думаете? Все согласились.

Л. Титаренко, запись 1999 года:

— В 1944 году я пошла в свердловскую школу, проучилась там три класса. А потом мы переехали в Башкирию, в город Стерлитамак. Там сестра закончила десятилетку и поехала поступать в Москву.

Р.М. Горбачёва, запись начала 1991 года:

— Десятый класс я закончила в городе Стерлитамаке, в Башкирии. И, как сказано в аттестате зрелости, «за отличные успехи и примерное поведение награждена золотой медалью». Это давало, опять цитирую тогдашний аттестат, «право поступления в высшие учебные заведения Союза ССР без вступительных экзаменов». То был второй год, когда вручали золотые медали. Вузом для себя выбрала Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова.

Шел 49-й год. А мне — семнадцать лет.

Р.М. Горбачёва:

— Итак, 1949 год. Я еду в Москву. Учиться. Поездом. Вагоны переполненные. Полки все — и «плацкарта», и «сидячие», и багажные — «висячие» (третий этаж) — заняты. Это сейчас там, наверху, чемоданы. А тогда и наверху были люди. Какие полки! Люди едут и стоя — в проходах, тамбурах. Поезда ползут медленно, с долгими и частыми остановками. Не только наш — все поезда в стране были такими. Постельного белья нет, но его никто и не спрашивает. Вместо вагона-ресторана станционный бак с кипятком и привокзальный базар, куда все толпой выбегают во время остановок.

К поезду выносили продавать варёную картошку, молоко, яйца, буханки хлеба, самогон, водку, яблоки, колодезную воду — пять копеек за кружку. Солёные огурцы, ягоды. Правда, всё было очень дорого. Рассчитывать в дороге приходилось в основном на материнский узелок.

Р.М. Горбачёва:

— Жили мы, конечно, очень скромно. Сегодня кому-то, может, даже кажется, что убого. Старые, старинные здания МГУ, в чьих аудиториях прошли наши с мужем годы учёбы, располагаются, как вы знаете, в центре города, на улице Герцена и Моховой. Студенческое же общежитие тогда находилось в Сокольническом районе, на Стромынке, на берегу Яузы. Огромное, четырёхэтажное, замкнутое прямоугольное здание с большим внутренним двором. Три верхних этажа занимали студенты и аспиранты, расселявшиеся по факультетам: филологи, историки, философы, физики, юристы, биологи и т.д. На первом этаже библиотека, читальный зал, студенческий клуб, больница, пошивочная мастерская, столовая, буфет. В угловом доме напротив общежития продмаг. Он и сегодня там. На другом берегу Яузы, в Преображенском или, как мы тогда называли, «на Преображенке» — рынок.

Наша Стромынка, Преображенская площадь, Преображенская набережная — всё это, по преданию, бывшая Преображенская слобода, вошедшая в историю Москвы. Построена Петром Первым. Говорили, что здание нашего студенческого общежития служило когда-то казармой петровскому Преображенскому полку. А позже, уже в годы советской власти, надстроили ещё два этажа. Ближайшая от общежития станция метро — «Сокольники». До неё три остановки на трамвае. Да, если мне память не изменяет, три. А ближайший кинотеатр — клуб Русакова. Здание, если вы когда-нибудь видели, очень необычной формы, в духе конструктивизма.

На первых курсах в каждой комнате студенческого общежития нас размещалось от восьми до четырнадцати человек. И только студенты-старшекурсники, аспиранты имели возможность селиться по четыре-шесть человек. Меблировка самая простая, почти монастырская: кровати, стол, стулья, тумбочки, этажерки, платяной шкаф. На этажах общие кухни и туалеты с умывальниками.

Скромен был тогда и наш гардероб, если наши «семисезонные» одежки вообще можно величать «гардеробом». Тут много можно рассказывать, очень много.

— Ничего страшного. Даже интересно, — подзуживает собеседник.

Из диалогов Р.М. Горбачёвой с Г.В. Пряхиным:

— Мы были «трудящимися» студентами. Подрабатывали где и как могли. Разгрузка вагонов с овощами и углём в Химкинском речном порту, на московских станциях была обычным делом наших ребят. Конечно, с нами в группах учились и молодые люди, родители которых были сталинскими лауреатами, заслуженными и просто очень обеспеченными людьми. Москва — многослойна, как никакой другой город в стране. Эти молодые люди не жили в общежитии. У них были совсем другие условия. По-другому отдыхали, по-другому одевались. Но не помню, чтобы лично я или те, кто близко меня окружал, чувствовали себя от этого униженными, обделёнными. Нет. Скажу больше. Мы были счастливы. Счастливы своей молодостью, надеждой на будущее. Да уже тем, что — жили. Что учились в университете. Мы этим дорожили.

Нашими наставниками, преподавателями были ведущие учёные. Существовала и такая традиция. Не знаю, как сейчас, но надеюсь, и сейчас она сохраняется. С лекциями приглашали выступать крупнейших учёных страны. Авторов известных книг, учебников. Например, логику нам читал Асмус — автор учебников по логике и истории философии. Психологию читали Рубинштейн, Леонтьев, Лурье. Философские дисциплины вели Ойзерман, Нарский и другие. Мы были погружены в сам процесс познания, и он нас увлекал.

В университете преподавали те, чьи имена являлись гордостью отечественной науки. Да и среди наших сверстников было много яркой, одарённой молодёжи. Иногда студенческие группы на ⅔ состояли из юношей и девушек, окончивших школу с золотой или серебряной медалью. Послевоенная страна торопилась жить — сколько всего талантливого выплеснула она тогда из своих, казалось бы, совершенно обескровленных недр! Я думаю, не случайно из тех, кто заканчивал университет в те годы, сегодня немало академиков, докторов наук, профессоров, известных государственных и политических деятелей, журналистов, писателей, экономистов, филологов.

На факультетах активно работали научные студенческие общества — это тоже вносило свою интеллектуальную лепту в духовную атмосферу университета. Мы все были в научных кружках. Наши программы предусматривали изучение очень широкого круга дисциплин, предметов, специальной и общественной литературы. Сам объём изучаемых дисциплин, литературы был чрезвычайно велик. Библиотека и читальный зал — мы часами просиживали в них. На Стромынке, проснувшись утром, надо было сначала занять место в читальном зале, а потом уже делать какие-то свои ежедневные, необходимые дела. Занял, «застолбил» место, потом справился со всеми утренними хлопотами и возвращаешься опять в библиотеку — работать. На весь день. В комнатах мы учить, работать не могли. Уж очень много нас было. Корпели в читальных залах, в нашей университетской библиотеке, позже — в «Ленинке», когда уже стали старшекурсниками. Но много времени проводили и в библиотеке на Стромынке.

«Поиск истины» продолжался и на семинарах, лекциях и даже на собраниях. Помню, с каким ликованием на факультетском комсомольском собрании «открыли» закон отрицания отрицания, гегелевский закон диалектики, «не признанный» в работах Сталина. Студенческие собрания того времени! — они уже сами по себе были предтечами «оттепели». Скорлупа косности, молчания и тотального страха стала давать трещину — во всяком случае в студенческих аудиториях. Афоризм Рене Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую» — был нашим лозунгом.

Мы не обсуждали тогда проблем студенческого самоуправления. Но вопросы расселения в общежитии, поддержания порядка, организации досуга решались при самом активном участии самих студентов. Помню, как активно отстаивали права студенческой семьи! На университетской комсомольской конференции в сатирической газете был изображён ректор, наступивший сапогом на брачное свидетельство — ни больше ни меньше! Молодым людям некуда было приткнуться, а некоторые студенческие или аспирантские семьи уже имели детей. Нужен был свой угол. Извечная проблема. И сейчас она стоит. Но тогда была особенно острой.

Позднее, спустя годы, занимаясь научной и педагогической работой, читая лекции по философии, истории атеизма и религии, этике, я поняла, что система и методика нашего образования и в школе, и в институтах во многом закомплексована, догматизирована. И это, в частности, лишило меня в университете многих знаний из истории отечественной и мировой культуры. Мы зазубривали наизусть, скажем, выступление Сталина на XIX съезде партии, но весьма слабо изучали историю отечественной гуманитарной мысли. Соловьёв, Карамзин, Бердяев, Флоренский — только сейчас по-настоящему пришли к нам эти историки, философы, писатели. Слишком многое было схематичным, мёртвым. И это, конечно, лишило нас многих знаний. И ещё: лишило возможности настоящего знания иностранного языка. В университете мы учили немецкий и латынь. Но знание иностранного оказывалось потом практически невостребованным, ненужным. Я думаю, это общая беда моего поколения.

Никогда в жизни не завидовала, что на ком-то платье или украшения красивее, чем на мне. А вот людям, свободно владеющим иностранными языками, завидую по-настоящему. И до сих пор. Английский учила уже позже… Пыталась наверстать упущенное…

Р.М. Горбачёва:

— В том же, 53-м году мы переехали в студенческое общежитие на Ленинских горах. Новый университетский ансамбль, строительство которого шло в 50-е и последующие годы, включал и учебные, административно-общественные помещения, и библиотеки, клубы, столовые, поликлинику, и современное, удивительно комфортабельное, как нам тогда казалось, общежитие студентов и аспирантов. Всё было необычно и здорово. Каждый имел теперь отдельную, пусть и крохотную, меблированную комнатку. Душ и туалет в блоке на два человека.

Переезд в новое здание университета совпал с годами завершения учебы в МГУ. Здесь пошёл уже другой этап нашей студенческой жизни. Теперь мы с Михаилом Сергеевичем всегда были вместе. Писали дипломные работы, готовились к сдаче государственных экзаменов. Много читали. Работали над «своим» немецким языком. Даже первоисточники с Михаилом Сергеевичем сами переводили. У меня была возможность вплотную наблюдать, как азартно, стремясь добраться до сути, до сердцевины, учился студент юридического факультета МГУ Горбачёв.

Серьёзно думали о будущем. Последние годы учёбы я много болела. Перенесённая на ногах ангина осложнилась ревматизмом. Врачи настоятельно советовали сменить климат. После окончания университета я была рекомендована в аспирантуру. Выдержала конкурс и поступила.

На первом курсе университета у Раисы случился роман с молодым человеком. Но через полгода они расстались. «Больше никогда не буду верить мужчинам, никому…» — зареклась она тогда.

Установить имя этого молодого человека пока не удалось ни одному её биографу. Если верить зарубежным источникам, это был сын генерала из Министерства обороны.

— У меня ведь до него (Горбачёва. — Н.3.) была первая любовь, — коснулась она запретной темы в одном из интервью в 1997 году. — Разочарование было такое, что я и сейчас вспоминать не хочу!

Младшая сестра Раисы Максимовны закончила медицинский институт в Уфе. Врач-окулист. У неё взрослый сын, юрист, и внучка. Все живут в башкирской столице.

Для младшей сестры Раиса Максимовна выхлопотала в 1986 году квартиру в обкомовском доме. Большие комнаты, охраняемая стоянка, вместо консьержки — милиционер с кобурой. Младшая сестра удивительно похожа на старшую.

Людмила Максимовна Титаренко (Аюкасова), запись 1999 года:

— Внешнее сходство действительно сильное. Но по характеру мы полная противоположность друг другу. У Раи в крови стремление быть на виду. Она всегда была секретарём комсомольской организации, рано вступила в партию. Я же так и осталась беспартийной. Сестра участвовала во всех городских мероприятиях, а я их игнорировала. Она могла найти подход к любому человеку, я плохо схожусь с людьми. А ещё она была очень, даже слишком честолюбивая.

О своей первой встрече с Михаилом Сергеевичем, Л. Титаренко рассказала журналистке Ирине Бобровой так:

— Рая с Михаилом приехали в Башкирию, когда уже расписались. Мы обо всём узнали в последний момент. Я тогда только закончила 10-й класс. Родители его восприняли настороженно. А меня он сразу обаял. В первый день мы долго разговаривали, спать легли уже глубокой ночью. Утром, как всегда, мама проснулась очень рано, стала готовить еду, убираться. И тут из комнаты выходит Михаил Сергеевич и говорит: «Мама, чем вам помочь?» Кстати, он сразу наших родителей стал называть «мама» и «отец». Она тогда растерялась, не привыкла, чтобы мужчины ей помогали в домашнем хозяйстве. И так испуганно спрашивает: «А Рая где?» А он приставил палец к губам: «Тише-тише, Рая ещё спит». Этот случай сразу растопил мамино сердце. Так трогательно и заботливо относился он к сестре всю жизнь.

— Раиса Максимовна не предлагала вам переехать в Москву?

— Нет. Вот когда они жили в Ставрополе, всё время звала к себе. Но мой муж — башкир, он на уговоры не поддавался. Мы, конечно, часто друг к другу в гости ездили.

— Статус вашей сестры как-то влиял на вашу жизнь?

— Когда Горбачёв только стал президентом, все стали стремиться поближе познакомиться, звали постоянно в гости. Я сама никакими благами не пользовалась, хотя многие удивлялись, почему я до сих пор не в Москве, почему работаю в поликлинике. А мне нравилось, чем я занимаюсь. Для меня семья Горбачёвых — это одна семья, мы — другая.

Р.М. Горбачёва:

— Судьба брата сложилась по-другому. Брат — одарённый, талантливый человек. Но его дарованиям не суждено было сбыться. Его талант оказался невостребованным и погубленным. Брат пьёт и по много месяцев проводит в больнице. Его судьба — это драма матери и отца. Это моя постоянная боль, которую я ношу в сердце уже более тридцати лет. Я горько переживаю его трагедию, тем более что в детстве мы были очень близки, между нами всегда была особая душевная связь и привязанность. Тяжело и больно.

Людмила Максимовна:

— Евгений после школы поступил в Уфе в военное училище, но, когда столкнулся с дедовщиной, ушёл. Поступил в московский Литинститут, где познакомился со своей будущей женой. Потом переехал в Воронеж, там и живёт. После окончания института издал несколько книг для подростков. У него была неплохая семья — жена и дочь, но, когда стал совсем сильно пить, разошлись. Он был ещё несколько раз женат неофициальным браком. Сейчас полностью зависит от алкоголя. Мама считала, что это наследственность. Дед наш сильно пил, прадед тоже… Раиса пыталась вылечить его, но он категорически не соглашался, твердил: «Я не алкоголик»…

6 января 1957 года у Раисы Максимовны родилась дочь. Все радовались малышке и очень переживали. Дело в том, что после ревматического заболевания, перенесённого в студенческие годы, врачи запретили Раисе иметь детей. Но она считала, что без ребёнка семья будет неполноценной, и поэтому рискнула.

Ира ходила в детсад, в семь лет её отдали в обычную общеобразовательную школу. На каникулы девочка ездила к бабушке и дедушке — родителям Михаила Сергеевича — в село Привольное. Бабушка тайно от родителей окрестила внучку.

Дочь часто и много болела. Во втором классе Ира писала сочинение «За что я люблю маму». Оказалось, за то, что у неё «много книг», что «все студенты любят маму, потому что говорят маме «Здравствуйте!», и, главное, за то, что «мама не боится волков». Школу Ира закончила с золотой медалью. За все десять лет учёбы только одна четвёрка — по черчению.

В 1974 году она поступила в Ставропольский мединститут. Вышла замуж в 1978 году. 15 апреля сыграли свадьбу.

Свадебное путешествие молодожёны провели в поездке на теплоходе по Волге. Вернулись, полные впечатлений и счастливые, за день до юбилея родителей — серебряной свадьбы.

Ирина и Анатолий, как показалось Михаилу Сергеевичу, легче, чем он с Раисой Максимовной, расставались со Ставрополем. Москва их манила: по перешептываниям, нетерпеливым взглядам было видно, что мысленно они уже там, в столице.

В 1985 году она защитила диссертацию по медико-демографическим проблемам. Работала сначала ассистентом на кафедре социальной гигиены и организации здравоохранения Второго мединститута, затем занялась научными исследованиями и перешла в лабораторию медико-демографических и социологических исследований.

Однажды у меня в кабинете на Старой площади зазвонил телефон правительственной связи.

— Николай Александрович?

— Да. Слушаю вас.

— Это Гусенков говорит. Есть минута выслушать?

— Конечно, Виктор Семёнович.

Виктор Семёнович Гусенков был референтом Президента СССР Михаила Сергеевича Горбачёва. Но я-то знал, что Виктор Семёнович работал исключительно на супругу президента Раису Максимовну. Мне и прежде приходилось выполнять его некоторые, скажем так, деликатные поручения от имени венценосной супруги.

— Вы хорошо знаете главного редактора «Медицинской газеты»? — спросил Гусенков.

— Константина Вячеславовича Щеглова? Конечно. А в чём вопрос?

— Надо опубликовать у него в газете один конфиденциальный материал, — загадочно произнёс высокопоставленный собеседник.

— Нет вопросов, Виктор Семёнович. Где получить материал?

— У меня.

— К вам сейчас зайти?

— Да, я вас жду.

Через несколько минут я был у Гусенкова, благо территориально он располагался в здании ЦК на Старой площади. Виктор Семёнович передал мне несколько страничек напечатанного на машинке текста.

— Это интервью с дочерью и зятем Михаила Сергеевича. Знаете, по Москве ходит много разных слухов… Надо их опровергнуть…

— Опровергнем, Виктор Семёнович.

— Ну, желаю успеха. Спасибо.

Главред «Медицинской газеты» Константин Щеглов был немедленно приглашён ко мне и получил важное конфиденциальное поручение. Он выполнил его точно и в срок. В номере за 21 декабря 1990 года появилось интервью, подписанное псевдонимом «Андрей Семёнов». Щеглов был профессиональным редактором — он лишь попросил разрешения поставить рубрику «Только для читателей «МГ». Я разрешил.

«Не верьте слухам, пока их не стали опровергать», гласит одна из поговорок. Но перестройка, похоже, вносит коррективы в вековые истины. Во всяком случае, сейчас даже президенту приходится отвечать на вопросы депутатов, в основе которых нередко лежат сообщения «сарафанного радио» и бульварных листков.

Это было бы очень смешно где угодно, но только не в нашей стране, где от привычек «первого лица», его образа жизни и ближайшего окружения зависело слишком многое, где история — биография генсеков. Горбачёв разрушил этот обычай, но не в силах президента изменить стереотипы мышления. Он, его семья обречены на слухи, пересуды, домыслы — это их крест, своего рода плата за право быть известными.

Для того чтобы о тебе заговорили миллионы, как правило, нужно совершить нечто великое или скандальное. Супруги Ирина и Анатолий В. — исключение: просто она дочь Президента СССР, он — его зять.

— О вас говорят немало любопытного. Хочется узнать подробности от вас самих.

Анатолий:

— Насколько я знаю, сейчас вся Москва обсуждает наш «отъезд» то ли в Швейцарию, то ли в Австралию — география самая широкая.

— Ирина Михайловна, зачем вы «покинули» Родину?

— Это было ненадолго. Во Всемирной организации здравоохранения есть отдел хронических неинфекционных заболеваний. Он проводил международный семинар в Швейцарии. Был приглашён специалист лаборатории медицинской демографии, где я работаю. Коллеги решили послать меня. На целых шесть дней. В основном я работала там с утра до вечера, а в свободное время «знакомилась с заграницей».

Привезла массу научной литературы, компьютерных программ, впечатлений и тысячу франков — зарплату от ВОЗ. По существующему положению я не имела права их потратить и сдала в Министерство здравоохранения СССР.

— Что значит «знакомилась с заграницей»? Вы там были в первый раз?

— Увы, в первый. Если не считать поездку по линии «Спутника» в комсомольском возрасте.

— У вас есть дети?

— Две дочки. Ксения одиннадцати лет и Анастасия, ей три с половиной годика.

— Приходится ли обращаться за материальной помощью к родителям?

Ирина:

— Приходится. Но что же делать? У меня, старшего научного сотрудника и кандидата наук, месячный заработок доходит до 400 рублей.

Анатолий:

— У меня, доцента кафедры клинической хирургии, оклад 260 рублей. Хорошим подспорьем является дежурство ответственным по больнице и по экстренной сосудистой помощи. Несколько лет назад повысили зарплату врачам хирургических специальностей, а сотрудникам кафедр, которые занимаются тем же самым да ещё ведут педагогическую работу, оставили прежнюю. Но, откровенно говоря, меня эта работа больше привлекает из-за профессионального интереса и только потом из-за материального.

Ирина:

— Мы ходим в те же магазины, что и все люди, стоим в тех же очередях…

— Где выслушиваете самое разное по адресу родителей…

Анатолий:

— Часто и бредни. Их не надо опровергать до тех пор, пока они не носят оскорбительного характера. Впрочем, любые опровержения потом обрастают новыми сплетнями. В последнее время люди, с которыми дружу много лет, звонят по телефону, и я по интонации чувствую: звонят с одной целью — проверить, на месте я или нет, не в Лондоне или ещё где.

Поэтому я, честно говоря, не вижу смысла и в нашем интервью. Пройдёт неделя-другая, и пойдут новые «новости».

Ирина:

— Порой это забавляет, а порой появляется желание подать в суд за клевету. Бывает, спорю. Но всё зависит от ситуации. Коллеги, случается, пересказывают мне подробности из моей жизни. С юмором, конечно.

— Ирина Михайловна, у вас очень щекотливая ситуация: что ни сделай — всё объект для пересудов.

— Ну что же мне теперь не жить, не работать?!

— А над чем вы сейчас работаете?

— Основная цель нашей научной работы — анализ медико-демографической ситуации в стране, который должен стать основой эффективной социальной политики в области здоровья населения. Я главным образом изучаю проблемы смертности.

— Мрачная у вас тема.

— Нет, не мрачная. Смерть — это тоже проявление жизни.

— Такое отношение к жизни у вас, видимо, от матери-философа. А что вы унаследовали от отца?

— Трудно сказать коротко. Очень многое.

— У вас есть друзья? Вы часто приглашаете их к себе домой?

— Много друзей осталось в Ставрополе. Раньше мы часто переписывались, теперь реже — сказываются годы, семейные будни. А в Москве большинство наших друзей — медики, хирурги.

— Вам, вероятно, приходится быть очень разборчивой в выборе друзей?

— Я всегда разборчива в людях. Друзья должны быть близки духовно, быть опорой в жизни.

— Приходилось ли вам сталкиваться с людьми, которые пытались использовать знакомство с дочерью члена Политбюро, потом генсека, Президента для своих личных выгод?

— Конечно. Это, к сожалению, имеет место в нашей жизни. Но я не считаю себя вправе участвовать в подобных делах.

Анатолий:

— Мы стараемся максимально беречь родителей. Они реагируют буквально на всё. Нет, они не легкоранимые люди, просто не могут оставаться безучастными к чему бы то ни было.

— Ирина Михайловна, вы ярая сторонница идей своего отца?

— Безусловно. Может быть, это моё понимание дочернего долга.

— Анатолий Олегович, насколько можно судить по фольклору, отношения зятя и тёщи всегда были неоднозначными. Можете это опровергнуть?

— Я отношусь к Раисе Максимовне и Михаилу Сергеевичу как к родителям, они ко мне — как к сыну. Привязанность упрочилась с переездом в Москву, когда я стал реже видеться со своей семьёй.

В них обоих меня всегда поражает высокий культурный уровень. Это, естественно, налагает отпечаток на отношения в быту. И хотя в жизни всякое бывает, всё проходит мягко, без трений. У них отсутствует высокомерие, они доступны. Простые, нормальные люди.

Такие отношения сложились с самого начала.

— Кстати, как вы называете Президента и его жену: папа, мама или по имени-отчеству?

— По имени-отчеству.

— Положение детей Президента даёт вам какие-то привилегии?

Анатолий:

— Привилегию гордиться, что оказались близки к такому человеку. А из бытовых? Родители берут с собой отдыхать во время отпуска в Крым. Когда получается.

А вот дополнительную ответственность это накладывает — у людей, где-то в «подкорке», присутствует обывательский интерес. Исключение составляют разве что коллеги, с которыми работаем несколько лет. Хирургия, я считаю, проявляет людей в экстремальных ситуациях.

— Всех будущих «новостей» вашей биографии не избежать. Но расскажите коротко о своём прошлом.

Ирина:

— Родилась в 1957 году. Закончила с золотой медалью школу. Самую обычную среднюю школу. Поступила в медицинский институт в Ставрополе — не хотела расставаться с родителями. Там познакомилась с будущим мужем. В апреле 1978 года вышла замуж, а в декабре переехала вместе с семьёй в Москву. Доучивалась во 2-м МОЛГМИ, как и муж. С той лишь разницей, что отстала от него на год из-за рождения дочери. Работала ассистентом на кафедре. После рождения второй дочери перешла в лабораторию медицинской демографии. Докторскую диссертацию писать не намерена, так как полностью лишена честолюбия.

Анатолий:

— Я ровесник Ирины. Родился в Краснодарском крае, в маленьком районном городке. Мама — врач-невропатолог. Папа всю жизнь занимался нефтяной и тазовой разведкой. Он умер. Есть брат. После школы я поступил в институт. Уже десять лет работаю в московской городской клинической больнице № 1 имени Н.И. Пирогова. Хирург общего профиля, но специализируюсь на сосудистой патологии. Кандидат медицинских наук.

Необходимое послесловие.

Читатель, вероятно, будет раздражён: не указаны точное место работы Ирины, фамилия супругов, адрес. Это не «рука КГБ» или цензора, просто каждый имеет право на личную жизнь. А «ходоков» и просителей в жизни этой семейной пары предостаточно…

Людмила Титаренко:

— В 1974 году Ирина познакомилась со своим будущим мужем — Анатолием Вирганским. При переезде в Москву Ира и Анатолий перевелись во Второй мединститут. Оба окончили его с «красным дипломом». Анатолий стал хирургом, а потом и кандидатом медицинских наук. Работал в Московской городской клинической больнице.

Р.М. Горбачёва:

— На первом курсе института Ирина познакомилась со своим будущим мужем Анатолием. Учились в одной группе. Мать Анатолия врач-невропатолог. Отец — высокий, красивый, инженер-геодезист, преданный своему делу человек. Но он рано умер — в возрасте 56 лет. У него был рак. Перед смертью очень страдал. Об этом и сейчас тяжело вспоминать. Дважды его оперировали в Москве — мы жили уже здесь.

В 1978 году Ирина и Анатолий поженились, и Анатолий вошёл в нашу семью. Когда меня спрашивают, сколько у нас детей, я отвечаю: четверо — Ирина, Анатолий, Ксения и Анастасия. Но вырастила я всё-таки одну дочь. Один ребёнок в семье. Говорят, что работающая женщина с двумя детьми — это уже многодетная мать. Нелегко совмещать профессиональные, общественные обязанности с семейными, с ролью матери и жены.

Людмила Титаренко, запись 1999 года:

— Не так давно они развелись. Раиса тяжело переживала трагедию дочери. Отношения между Ирой и Толей уже давно были не идеальными. Ира долгое время скрывала это от матери, не хотела расстраивать.

Люди, которые близко знали Анатолия, поговаривают, что его испортило родство с президентом и большие деньги. Доходило до того, что он в открытую изменял жене. А ещё недавно мы все его любили, он казался таким скромным.

Р.М. Горбачёва:

— Через год после приезда в Москву родилась наша первая коренная москвичка — внучка Ксения. Имя определили заранее. Выбрала его я, мне доверили.

Это было в 1979 году. Ныне Ксения — взрослая барышня. После развода с мужем Ирина Сергеевна с дочерью уезжала в Шотландию. Там обе Горбачёвы углублённо изучали английский язык. В 2000 году Ксения была студенткой МГИМО.

В 87-м родилась и вторая коренная москвичка — внучка Анастасия. Имя выбирали коллективно, всей семьёй. Прошло предложение Михаила Сергеевича. Удивительно, но Раиса Максимовна хоть в этом отношении согласилась на паритет.

Правда, оба раза готовили и мужское имя — вдруг мальчик? Для него сообща приготовили имя — Михаил. В честь деда.

В 2000 году Настя училась в школе. По словам Михаила Сергеевича, младшая внучка блестяще владеет американским английским языком.

Р.М. Горбачёва:

— Ещё в студенческие годы на одной из фотографий я, восемнадцатилетняя, напомнила Михаилу Сергеевичу Захарку с картины русского художника XIX века Венецианова «Захарка». И он стал меня так шутливо называть. Так и вошло это в историю нашей семьи. А сейчас, между прочим, повторилось — на новом витке. Недавно Настенька, младшая, четырёхлетняя наша внучка, в присутствии весьма солидных приглашённых гостей на вопрос Михаила Сергеевича: «Где же Раиса Максимовна?» — вполне серьёзно сообщила: «Твой Захарка пошёл по лестнице». Приглашённые удивлённо переглянулись и рассмеялись. Ничего не поделаешь, пришлось и им объяснять, кто такой «Захарка» и почему «Захарка».

В. Казначеев:

— После окончания МГУ Горбачёву предложили поступить в аспирантуру, но будущий генсек вместе с супругой решили отправиться на Ставрополье: лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе; к тому же диплом Московского университета на периферии давал большие преимущества, чем в Москве, где у молодой четы не было ни связей, ни широких перспектив. По юридической линии Горбачёв идти не хотел, ещё будучи студентом-практикантом он хлебнул настоящей работы, и, так как панически боялся сверхусилий, решил свою энергию направить в комсомольское русло.

В. Болдин:

— Вкусивший прелести столичной жизни, Горбачёв беспокоился по поводу неопределённости в своей судьбе. Молодого юриста это волновало теперь вдвойне. В сентябре 1953 года он женился на Раисе Титаренко, студентке философского факультета МГУ, и думать надо было о работе и для неё. Поскольку достойного места в краевой прокуратуре никто не заготовил, вполне возможно, что его ждало захолустье. А это не входило в планы молодого специалиста, вполне обоснованно гордящегося своим московским дипломом. Горбачёв давно понял, в какие двери надо стучаться, чтобы не ждать милости от судьбы. Нравы в ту пору в партийных органах были не те, что в середине 70-х годов, и Михаила не только сразу приняли и выслушали в крайкоме, но и помогли ему сменить профиль работы. А хотел он потрудиться на общественном поприще в качестве комсомольского функционера, где, как считал, имел большой столичный опыт. И верно, московский опыт у ставропольских комсомольцев был в дефиците.

Судьба ещё раз улыбнулась Горбачёву, и его сразу утвердили заместителем заведующего отделом пропаганды крайкома ВЛКСМ. Это была должность, которая даже для выпускника московского вуза считалась весьма солидной.

Горбачёв с головой окунулся в круговерть комсомольской жизни. Та пора оставила в его душе много добрых воспоминаний. Нередко вечерами уже в должности генсека он вспоминал эти годы, рассказывал, как мотался по станицам, проводил собрания, организовывал диспуты и ответы на вопросы. Время тогда было необыкновенным. Начиналась оттепель. Повсюду царил оптимизм. Страна расправляла плечи, быстро развивалась промышленность, улучшалась жизнь на селе, возводились новые города, создавались научные центры. В небо взмывали ракеты, советские люди осваивали космос, время рождало таланты. Физики и лирики, лишённые возможности трудиться в «комках», спорили о величии мироздания, о значимости духовного и материального.

Свежие ветры перемен докатились и до степей Ставрополья. И в этой круговерти Горбачёв был на своём месте как организатор, пропагандист, трибун-трубач. Само время двигало его по кабинетам и коридорам ставропольской власти, пока весной 1970 года он не оказался на вершине той пирамиды, с которой хорошо просматривался Московский Кремль.

Р.М. Горбачёва:

— Ставрополь… Михаил Сергеевич приехал сюда из Москвы в год окончания университета, несколько раньше меня. Приехал с дипломом юриста в распоряжение краевой прокуратуры. Однако проработал там всего десять дней. Писал мне: «Нет, всё-таки не по мне служба в прокуратуре… Встретил товарищей по прежней работе в комсомоле». В другом письме: «С учётом моего комсомольского опыта в школе и в университете меня приглашают на работу в крайкомол. Ты знаешь моё отношение к комсомольской работе». И дальше: «Был длинный, неприятный разговор с прокурором края». В новом письме: «Со мной ещё раз побеседовали и, обругав кто как хотел, согласились на мой уход в крайком комсомола». Следующая фраза: «Меня утвердили в должности заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды».

М. Горбачёв:

Н. Поротов:

— Начав работать в крайкоме комсомола, Горбачёв проявлял себя активным и заинтересованным в комсомольской жизни. Руководство крайкома комсомола стало подумывать о его самостоятельной работе. Речь заходила о возможности выдвижения на пост первого секретаря Ставропольского горкома комсомола.

Итак, проработав ровно год в крайкоме комсомола, Горбачёв вновь оказался у меня. В.М. Мироненко представил его с целью согласования для возможной рекомендации на самостоятельную работу в горком комсомола. На мой вопрос — как он относится к такому предложению, Миша повторил своё излюбленное выражение: «Если доверяете, то не возражаю». Он и был избран первым секретарём горкома ВЛКСМ. Сразу энергично взялся за решение конкретных дел, в частности стал заниматься вопросами устройства первого городского пионерлагеря на берегу Сенгилеевского озера. Правда, этот лагерь, просуществовавший определённое время, затем был закрыт по причине невозможности, по санитарным нормам, функционировать на берегу озера, которое являлось единственным источником снабжения горожан краевого центра питьевой водой. Что касается других инициатив и дел — привлечения студентов на благоустройство, озеленение города и т.д., то их тоже можно отнести к заслугам Горбачёва.

М. Горбачёв:

В. Казначеев:

— Горбачёв прослыл усердным, знающим работником. К нему стали присматриваться наверху как к перспективному служащему. После XX съезда молодой политработник делает весьма заметный крен в сторону либерализма, и «оттепель», во время которой на свет вылезло много беспринципных карьеристов, была блестяще использована Горбачёвым в личных целях.

О нём начинали подумывать всерьёз, подыскивая услужливому комсомольцу более высокую должность. Горбачёв это знал и нервничал. Но всё разрешилось для него как нельзя лучше.

Он занял место Мураховского в Ставропольском горкоме.

М. Горбачёв:

В. Казначеев в эмоциональной форме раскрыл подоплёку этой бесстрастной констатации факта:

— На смену первому секретарю крайкома партии Беляеву, по решению Хрущёва, приехал из Москвы молодой, 42-летний министр хлебопродуктов РСФСР Ф.Д. Кулаков. Как известно, «новая метла по-новому метёт». Начались кадровые перестановки и в крайкоме комсомола. Уловив момент, когда первый секретарь Н.И. Махотенко находился в Центральном Комитете ВЛКСМ, Горбачёв явился к Кулакову и, не стесняясь, «настучал» на Николая Ивановича. Следует сказать, что Махотенко был замечательным человеком и неплохим комсомольским работником.

Выскажи Михаил Сергеевич всё, что думал о своём старшем товарище по работе прямо в глаза, при всех, — кто бы возражал? А он нанёс удар из-за спины. Это уже не критика, а предательство. И становится понятным, что имела в виду сельская учительница Лидия Чайко, знавшая своего ученика «насквозь и глубже», когда сказала: «В играх с одноклассниками Миша действительно был предводителем, но большим трудолюбием не отличался, ради выгоды мог обмануть и предать. Уже в детстве у него проявлялись черты карьеризма».

Кулаков не уловил готовности Михаила Сергеевича легко менять свои убеждения, обратил внимание Фёдор Давыдович в Горбачёве на другое: хватку комсомольского функционера. Крайком партии тут же переместил Махотенко на другую работу, а Михаила Сергеевича рекомендовал на его место. Проголосовали за него, как в то время водилось, единогласно. Так осуществилась мечта необычайно честолюбивого Горбачёва — стать главным в краевом комитете комсомола. С этого момента начинается новая полоса в жизни Михаила Сергеевича, ибо поддержка Ф.Д. Кулакова обеспечила ему быстрое продвижение по служебной лестнице.

Практических дел на пользу людям мы за ним не замечали. Зато он умел покрасоваться, блеснуть эрудицией. Был завистлив и мстителен. Не терпел соперников, особенно второго секретаря В.Г. Василенко, человека исключительно честного, неутомимого, необыкновенно делового. У него в руках «всё горело». Да и сам он «сгорел» всего лишь в сорок лет, работая в Москве на посту ответственного работника Министерства иностранных дел. Однако те, кто видели Горбачёва в президиумах, слышали его красивые речи, не замечали в нём позерства, корыстолюбия. На людей он производил благоприятное впечатление. Признаюсь, я и сам долгие годы был в плену его обаяния.

Мы часто встречались в узком кругу, отмечали вместе дни рождения, праздники, в выходные дни выезжали на природу. Наш круг был довольно узкий: Горбачёвы с дочерью Ириной, Василенко, Махотенко и я с жёнами. Новый человек появлялся среди нас редко.

Мы были, по-моему, очень откровенны, много спорили. Валентин Василенко, даже если был прав, так горячился, что это позволяло Горбачёву в словесных пикировках неизменно побеждать его. Во-первых, он удачно использовал цитаты классиков марксизма-ленинизма; во-вторых, сказывалось его знание юриспруденции.

В. Казначеев прямо говорит, что Горбачёв к тому времени уже практически полностью переключился на «делание карьеры». Для этого все средства были хороши. Прежде всего он начал избавляться от соперников. Стоило какому-то мало-мальски способному руководителю оказаться рядом с Горбачёвым, как незамедлительно на этого человека либо находился компромат, либо его выдвигали на другую должность с обязательным переводом в дальний район, пусть с повышением, но, главное, с глаз долой…

Из надиктовок Р.М. Горбачёвой узнаем бытовую сторону его тогдашней жизни:

— Зарплата Михаила Сергеевича составляла тысячу рублей в месяц — «старыми», как принято называть, деньгами. За вычетом налогов, членских взносов во всевозможные организации оставалось 840 рублей. До сих пор помню — ведь эти деньги, учитывая мою длительную «безработность», долго были единственным источником нашего существования. Не считая продуктовых посылок, которые иногда передавали нам из села родители Михаила Сергеевича. Большим помочь они не могли — не было возможности.

Работая в комсомоле, Михаил Сергеевич часто бывал в командировках по краю. И вот в одном из таких «командировочных» писем он писал мне следующее: «…сколько раз я, бывало, приеду в Привольное, а там идёт разговор о 20 рублях: где их взять, при том, что отец работает круглый год, день и ночь. Меня просто захлестывает обида, и я не могу (честное слово) удержать слёз. В то же время думаешь: а они ведь живут ещё неплохо. А как другие?.. Очень много надо ещё сделать. Как наши родители, так и тысячи так же, заслуживают лучшей жизни…»

Жизнь в те годы была не такой уж дешёвой. Если иметь в виду наши восемьсот рублей. Двести рублей каждый месяц мы платили за квартиру, за маленькую частную комнатку, которую снимали. В ней с трудом умещалось даже наше тогдашнее «состояние». Кровать, стол, два стула и два громадных ящика, забитых книгами. В центре комнаты — огромная печь. Уголь и дрова покупали. Еду готовили на керосинке в маленьком коридорчике. Были у нашей «квартиры» и преимущества. Комнатка светлая, целых три окна и все выходили в сад. А сад большой, красивый. И были хорошие, добрые хозяева — я это тоже отношу к достоинствам квартиры. Старые учителя-пенсионеры. Дедуля, в отличие от жены и дочери, суров и малоразговорчив. И только выпив, в «нетрезвом виде» учил меня, что «надо трезво смотреть на жизнь».

Начало стенограммы пленума Ставропольского крайкома ВЛКСМ, работу которого открыл первый секретарь крайкома комсомола М. Горбачев. 1960 год.

В ночь под православное Рождество 6 января 1957 года у молодожёнов родилась дочь Ирина.

Р.М. Горбачёва:

— В том же году, благодаря усилиям коллег Михаила Сергеевича, мы получили «государственную квартиру». Она была в доме, два верхних этажа которого при строительстве спланировали как жильё. А нижний, первый, — под служебные помещения. Но из-за трудностей с жильём последние постепенно также превратились в жильё. Наша «двухкомнатная» квартира — в недавнем прошлом кабинет с приёмной — была последним павшим бастионом. Точнее, для кого-то, для какой-то конторы павшим, а для нашей семьи — обретённым. В результате весь этаж стал огромной восьмиквартирной коммуналкой с общей кухней в конце коридора и с общим туалетом.

Здесь жили демобилизованный подполковник, механик швейной фабрики, сварщик газопровода, сантехник… Всё это были люди с семьями. И четыре женщины-одиночки: две жили вместе, а две занимали по комнатке. И мы с Михаилом Сергеевичем — впервые в жизни в собственной квартире.

Это было маленькое государство с очень разными и очень суверенными субъектами, если применять современную терминологию. Государство со своими неписаными, но понятными для всех законами. Здесь работали, любили, расходились, выпивали по-русски, по-русски ссорились и по-русски же мирились. Вечерами играли в домино. Вместе отмечали дни рождения. Пренебрежение в отношениях и высокомерие исключались полностью. Это был какой-то непосредственный, естественный, человечный мир…

Михаил Сергеевич подшучивал надо мною. Самое интересное, он уже тогда употреблял сегодняшний наш парламентский сленг. Писал в одном письме (а письма мне он писал так часто потому, что у нас не было телефона, да и вообще времена ещё «нетелефонные»): «Дипломатические отношения с суверенными единицами должна поддерживать ты. Надеюсь, не без гордости будешь проводить нашу внешнюю политику. Только не забывай при этом принцип взаимной заинтересованности».

В апреле 1958 года его выбрали делегатом XIII съезда ВЛКСМ. На съезде выступил Никита Сергеевич Хрущёв.

Ну а дальше — личное: «Твои просьбы стараюсь выполнить… Что купил, не буду говорить. Об одном жалею, что денег уже нет… Я подписал тебе Всемирную историю — 10 томов, Малую энциклопедию, философские произведения Плеханова… Скоро приеду, может быть, даже раньше письма, ибо не исключена возможность — самолётом».

«Я подписал тебе…» — это сленг просвещённой части комсомольской бюрократии. До последних дней советской власти номенклатура употребляла этот бесивший меня термин. В силу тогдашних служебных полномочий мне приходилось курировать и систему издания и распространения подписных изданий, до сих пор помню: никто из приходивших за содействием сослуживцев не просил: «Помоги подписаться», все говорили: «Помоги подписать».

В. Казначеев:

— Послушав Горбачёва, могло показаться, что человек он начитанный, знает литературу. На деле же читать он не любил. Просматривал книги по списку, который присылали ему из центра, интересовался только произведениями нашумевших авторов. Чаще всего ограничивался аннотациями или предисловиями к книгам, которые ему подбирали помощники. Если речь заходила о литературе вообще, Михаил Сергеевич восклицал: «Прочитаешь иную справку — это же целый роман!».

При В.М. Мироненко Ставропольская краевая организация ВЛКСМ была широко известна в стране своими инициативами.

В. Казначеев:

— Будучи в крайкоме комсомола, он поначалу действительно старался. Потом стал принимать от секретарей райкомов дутые простыни отчётов, запустил работу с молодёжью.

По приёму в комсомол край попал в отстающие. И как же вышел Горбачёв из положения? Очень просто — без всякой подготовки стали принимать в комсомол оптом, по двести человек, целыми бригадами, классами. Край из отстающих вышел в ведущие по числу комсомольцев. Кроме того, как первый секретарь крайкома комсомола, он получил право бывать на партсобраниях в райкомах партии, сблизился с партработниками.

Однажды он был приглашён в гости к Кулаковым. Обычно сдержанный, на этот раз так выплясывал перед Евдокией Фёдоровной Кулаковой, что это заметили партийные вожди и чаще стали приглашать его на праздники партийной элиты.

М. Ненашев (советский партийный и государственный деятель, работал в ЦК КПСС, возглавлял газету «Советская Россия», Гостелерадио и Госкомпечати СССР):

— Мне не довелось работать в комсомольских органах, но опыт работы в партийных комитетах позволяет мне судить, что многие комсомольские функционеры тех лет копировали не лучшие черты своих партийных опекунов: чинопочитание, послушание и умение внимательно слушать вышестоящих. Аппарат комсомола, особенно в его верхнем эшелоне, мало чем в фарисействе уступал иезуитам.

Н. Поротов:

— За неудачи и даже провалы по его вине он никогда не нёс персональной ответственности, а потому был чрезмерно убеждён в непогрешимости своих действий.

Ещё будучи на комсомольской работе, Горбачёв стремился выступать в роли комсомольского лидера в крае, чему способствовало в известной степени избрание его в состав ЦК ВЛКСМ. Он моментально отзывался на все решения партии путём включения в их выполнение как можно больше и активнее комсомольцев и молодёжи. Работал как бы с азартом, наказы крайкома партии выполнял беззаветно. Как только Н.С. Хрущёв провозгласил, что утятина — прекрасное мясо и мы должны больше производить его для советских людей, сразу же комсомол края начал включаться в шефство над утководством. Сколько было на этот счёт в молодёжной печати различных призывов, обращений типа: «Комсомолец! Что ты за сутки сделал для утки?» При нажиме со стороны крайкома КПСС и его первого секретаря И.К. Лебедева в крае вначале произошло увеличение производства утиного мяса, но вскоре имевшиеся водоёмы были до отказа заполнены утками, в результате произошло загрязнение до такой степени, что многие из них стали совершенно антисанитарны и были закрыты для пользования. С другой стороны, отсутствие необходимых мощностей промышленности стало препятствием в деле организации переработки выращенных уток. В народе это вызывало не только удивление, но и горечь за бездумную деятельность организаторов.

В связи с тем, что состоявшийся в 1959 году XXI съезд партии объявил об окончательном построении социализма в СССР и вступлении страны в период развёрнутого строительства коммунизма, одновременно утвердил директивы семилетнего плана, призванного образовать материально-техническую базу предполагаемого будущего, нового по своему содержанию общества, крайком ВЛКСМ не замедлил и в данном случае с обращением к комсомольскому активу, призвав молодых патриотов вместе со всеми тружениками края выполнить семилетний план по производству мяса, молока, яиц за три года, по производству шерсти — за пять лет. Таким образом для молодёжи края объявлялись ударным фронтом не только ускоренное разведение уток, шефство над овцеводством, кукурузой — «королевой полей», но и ускорение выполнения семилетнего плана по производству всех видов животноводческой продукции. Конечно, нельзя с ходу отрицать всё то, что делалось комсомолом края, тем более когда обеспечивался соответствующий положительный результат в осуществлении начатого дела.

Однако, видимо, это была общая болезнь той атмосферы, в которой работал Горбачёв, когда руководящие деятели легче шли на лозунги, призывы, речи, чем на организацию конкретного дела. И, конечно же, на том ударном фронте, в победы на котором легко уверовал краевой комсомол, возглавлявшийся Горбачёвым, не всегда обеспечивались желаемые результаты, нередко хорошие порывы и начинания, не получив широкого развития, через некоторое время затихали даже в среде комсомольского актива.

Сошлюсь на два примера. В своё время краевой комсомол определил кукурузу комсомольской культурой. На деле получалось не совсем так, о чём в своё время говорил на краевой конференции ВЛКСМ по отчёту крайкома, с которым выступал Горбачёв, первый секретарь крайкома партии Ф.Д. Кулаков. «Все согласились — крайком ВЛКСМ, районные комсомольские организации, — что кукуруза будет комсомольской культурой, но на деле не хватило пороха для хорошего выстрела. Получили с каждого молодёжного гектара только по 19,6 центнера сухого, зерна и по 173 центнера зелёной массы. Это очень плохо. Причина — низкий уровень организаторской работы комсомольских организаций. Многие, если скажут три слова, то надо иметь в виду, что сдержат только одно…» Вскоре этот жаркий призыв о шефстве молодёжи края над «королевой полей» прекратился вообще.

Не с лучшими результатами закончилось и шефство комсомола края над овцеводством, о чём говорил Горбачёв в упоминавшемся отчётном докладе о работе крайкома ВЛКСМ. В частности, указывалось, что за два года в важнейшую отрасль сельского хозяйства было направлено 18 тысяч юношей и девушек. Кажется, что сделана большая работа, но на самом деле этой работы не видно, так как ушло за это время 16 тысяч молодых людей. К причинам безрезультативности можно отнести и отсутствие заботы комсомола, его крайкома, о создании элементарных культурно-бытовых условий для работающей молодёжи, запущенность воспитательной работы на фермах, приверженность к шумихе, парадности, увлечение всякого рода починами.

Когда американские журналисты однажды спросили у Горбачёва, какие серьёзные вопросы он обсуждает с женой, тот подумал и сказал:

— Всё.

М. Горбачёв:

До 1985 года она преподавала в МГУ. Должность доцента на кафедре философии была последней официальной должностью в её жизни. В то время журналисты часто интересовались: «Не тоскуете по работе?», на что она отвечала: «У меня теперь другая работа — я редактирую мемуары Горбачёва, я его секретарша и управделами».

Людмила Титаренко, запись 1999 года:

— После похорон Раисы он мне позвонил и заплакал. Я никогда раньше не слышала, чтобы мужчины так плакали…

Р.М. Горбачёва:

— Я оставила аспирантуру, хотя уже выдержала конкурс в неё, уже поступила. Михаил Сергеевич тоже отказался от Москвы. Мы выбрали Ставрополь, его родину…

Ставрополь… Говорят, для каждого сердца Отечество — его малая родина, место, где человек родился, вырос. Представляете, какая «малая» родина в таком случае у меня? Весь Советский Союз: столько переездов, столько перемен мест жительства было в детстве. А для Михаила Сергеевича малой родиной является, конечно, Ставрополье…

Сюда, в Ставрополь — центр этого края, — после окончания университета молодыми специалистами, полными планов и надежд, и приехали Михаил Сергеевич и я. Здесь — начало нашего трудового пути, вхождения, если хотите, в новые слои жизненной атмосферы.

Что поразило, — размеренность жизни и патриархальная тишина краевого центра — центра такого огромного региона страны. Это была размеренность пешего шага. Да-да, проблем транспорта, «часа пик» в те времена в Ставрополе не существовало. На работу, в магазин, в баню, парикмахерскую, поликлинику, на рынок — всюду можно было добраться пешком. Асфальтированы только центральная площадь и несколько улиц. Лишь отдельные административные здания города и жилые дома имели центральное отопление. Питьевую воду брали из водопроводных колонок. А в самом центре, напротив пединститута, красовалась лужа. Круглый год — не проедешь, не пройдёшь. Чем тебе не Миргород!

Кинотеатр «Гигант» — разумеется, «Гигант», в каждом таком городке тогда непременно было по «Гиганту», драматический театр имени Лермонтова, репертуар которого мы до дыр изучили в течение двух-трёх месяцев. Я смотрела в этом театре всё подряд, знала всё, что поставлено. Краевая библиотека, филармония, краеведческий музей, ещё два кинотеатра — «Октябрь», «Родина», несколько клубов и киноустановок. Вот и все культурные заведения.

Г. Горлов:

— Хочу отметить небольшую деталь, простую, житейскую, но она тоже характеризует чету Горбачёвых. У нас был замечательный сад. Вишни, яблони всегда давали хороший урожай. Около дома, вдоль забора, было несколько сортов вишен. Чтобы дети не ломали деревья, я ставил лесенку, и все, кто хотел нарвать, могли ею воспользоваться. Раиса Максимовна и Вера Тимофеевна делали зимние заготовки: компоты, варенье — все делали у нас. Так Горбачёвы всегда платили за ягоды, как мы их ни убеждали, что урожай большой, девать некуда, пользуйтесь бесплатно. Никогда они на это не соглашались.

Когда же стали публиковать информацию о том, как Раиса Максимовна была несдержанна в проявлении чувств к украшениям, мне было не по себе.

Р.М. Горбачёва:

— Устройство на работу оказалось для меня проблематичным… В первые месяцы в Ставрополе я просто не могла найти работу! Потом полтора года работала не по специальности. И два года по специальности, но — на птичьих правах. С почасовой оплатой или на полставки, с периодическим увольнением по сокращению штата. Вот так. «Человек со столичным университетским образованием». «Нетипичное по тем временам для Ставрополья явление…» Да. В сущности четыре года не имела постоянной работы.

Думаю, по двум причинам. Насколько мне известно, в те годы в стране вообще сложно было с трудоустройством специалистов с высшим гуманитарным образованием. Я знала, например, что в том же Ставрополе тогда приблизительно 70% учителей работали на неполной ставке. Но не менее важна, на мой взгляд, и вторая причина.

Да, специалистов с университетским образованием, тем более окончивших МГУ, в городе в то время практически не было. Точно не знаю, поэтому подчёркиваю слово «практически». Ну, может быть, два–три человека. На кафедрах вузов, где могла быть использована моя профессиональная подготовка, соответствующие дисциплины преподавались людьми, имеющими педагогическое — очное или зачастую заочное — образование. Как правило, это были выпускники своего же, Ставропольского пединститута. Я не ставлю под сомнение профессионализм всех их. Работая позднее в этой среде, я встречала людей, кто вёл большие научные исследования, был способен к ним, читал прекрасные лекции, пользовался заслуженной любовью студентов, отдавал педагогике всего себя. Но как много было и тех, кто просто не мог, да и не хотел заниматься ни научно-исследовательской, ни педагогической, ни методической работой! Не хотел и не мог. Не был способен. Эти люди читали чужие, кем-то и когда-то подготовленные лекции, использовали чужие материалы, с заметным трудом выговаривали философские категории и понятия. С трудом, с грехом пополам. Но для института это были «свои» люди: знакомые, прижившиеся, удобные. Даже — выгодные. А оплата труда у нас ведь стабильная — за должность, за звание, но не за количество и тем более качество выполняемой работы.

Мне приходилось сталкиваться с людьми, кто вообще не мог читать лекции, однако получал доцентские ставки.

Получал, а лекции за них читали другие. Конкурсы на замещение вакансий, как правило, проводились формально. Институт стремился сохранить своих людей. К тому же приглашённые со стороны специалисты обычно нуждались в квартире. А где её взять? В любом коллективе своих очередников хоть отбавляй. Даже если студенты были недовольны уровнем лекций, семинаров — ничего страшного. Они ведь всё равно обязаны посещать занятия, независимо от того, устраивают их эти занятия или нет.

Р.М. Горбачёва:

— Здесь, в этом доме, я познакомилась с людьми, с кем поддерживала добрые отношения все годы нашей жизни на Ставрополье. Среди них Зоя Васильевна Каретникова — жена подполковника. Человек нелёгкой личной судьбы, но щедро одарённый. Переехали они в Ставрополь из Львова по состоянию здоровья мужа — Петра Фёдоровича. Сегодня его уже нет — пусть земля ему будет пухом.

Зое Васильевне в своё время, в связи с профессией мужа-военного, не удалось окончить институт — она училась в геологическом. Сама москвичка. У неё были золотые руки и природный художественный вкус. Никаких спецателье, так же, как и спецмагазинов, у нас на Ставрополье не было. Зоя Васильевна двадцать лет шила и перешивала всё мне и моей семье. Двадцать лет я дружила с этой женщиной. Была её верной, постоянной клиенткой.

— Ставрополь — относительно небольшой город, и мне приходилось слышать, что жена у первого секретаря — модница, — заметил Г. Пряхин.

— Это только подтверждает, что у Зои Васильевны были действительно золотые руки.

— Это и было ваше спецателье?

— Можно считать так. Здесь же я познакомилась с Ксенией Михайловной Ефремовой — работницей швейной фабрики. Её жених погиб в финскую войну. И она так и осталась одинокой. Я не знаю, конечно, доведётся ли когда-нибудь моим давнишним соседкам и добрым помощницам прочитать эту книжку. Но хочу каждой из них сказать спасибо. Спасибо и Ксении Михайловне за помощь в трудные дни моей жизни, когда я работала, писала диссертацию, ездила в длительные командировки и когда много болела моя дочь.

Р.М. Горбачёва:

— Запомнилась мне и первая лекция в качестве преподавателя вуза. Это было в Ставрополе, в медицинском институте. Лекция по истории философии. Случилось так, что в тот день «в порядке обмена опытом работы преподавателей общественных наук города», как формулировалось официально, а по правде сказать — с целью проверки кафедры из-за каких-то возникших в коллективе неурядиц и склок сюда нагрянула представительная комиссия. В ней были заведующие кафедрами города и самые известные тогда в Ставрополе обществоведы.

В принципе они пришли не ко мне, а в институт, на кафедру. Кафедра была довольно значительной. Но заведующая кафедрой почему-то сочла наилучшим выходом отправить всю многочисленную комиссию именно на мои занятия. Хотя я ещё только начинала работать в институте. Волновалась я ужасно!

Вообще, память у меня была хорошая. И я свои лекции «перед лицом аудитории» — такое выражение бытовало среди преподавателей — практически никогда не «читала», то есть не зачитывала с листа. Лишь иногда по ходу изложения темы проверяла отдельные цитаты, изречения, цифры. Лектор работает дважды. Первый раз — работа за письменным столом, подготовка лекции. Так вот, этот первый этап позволял мне потом совершенно свободно чувствовать себя и на втором этапе — на кафедре, в аудитории. Видеть лица, слушать студентов, наблюдать их реакцию, при необходимости на ходу что-то уточнять, дополнять, повторять или перестраивать изложение.

Но тогда, на первой учебной лекции в студенческой аудитории, у меня, конечно, совершенно не было опыта. Не было ощущения временного объёма материала, то есть величины, количества необходимого материала для двух- или, как требовалось в том конкретном случае со мной, трехчасовой учебной лекции. Не был выработан оптимальный темп речи. Это ведь тоже важно для преподавателя. Не было «запасных» тем для диалога с аудиторией на случай, если лекция завершится раньше: всё это пришло только со временем, с опытом педагогической работы. Да, забыла сказать: аудитория была весьма солидной — человек 200. В общем, свою первую лекцию я закончила за тридцать минут до звонка. Эти полчаса! Я не знала, куда их девать и куда деваться самой — и от студентов, и от комиссии!

После лекции — её обсуждение. А что обсуждает комиссия: достигнута ли цель лекции, правильно ли выделены узловые проблемы, удалось ли лектору связать развитие философии с достижениями естествознания и т.д.

И вдруг заведующий кафедрой сельскохозяйственного института задаёт вопрос: «Простите, а как давно вы читаете лекции?» Отвечаю — ни жива ни мертва: «Это моя первая лекция».

Чтоб вы полнее увидели всю тогдашнюю картину, опишу, что я представляла из себя — перед маститыми профессорами и грозной комиссией. 50 килограммов веса, зелёное платьице, вот здесь, — трогает себя за ключицы, — галстучек. Знаете, в первые годы работы я старалась надеть на себя больше одежды, чтобы выглядеть взрослее и солиднее. Весомее. Да и в детстве ещё мама меня за это гоняла. Надену, надену на себя — всё, что есть. «Это что такое?! — ругалась мама. — Ну-ка, распаковывайся». И в институте старалась как можно больше надеть на себя — кофты, свитера, чтоб тоже выглядеть более «мощно», что ли. Мода тогда такая была — девушки в духе Дейнеки…

«Говорите, первая лекция?» — заведующий кафедрой встал. «Стыдно, коллеги», — сказал и вышел.

На следующий год он взял меня на работу к себе в институт. Сам ушёл на полставки, предложил это сделать ещё одному из преподавателей кафедры, который тоже был уже в приличном возрасте. И на освободившуюся ставку зачислил меня. Помню, на кафедре он часто повторял модное тогда выражение Н.С. Хрущёва: «Мы едем с ярмарки, дорогие друзья». И добавлял: «И мы должны помочь молодому специалисту». И шутливо показывал на меня. Так я стала на кафедре собирательной фигурой — молодого специалиста — и, естественно, старалась не подвести заведующего. Выкладывалась сполна. Но вскоре его не стало. Николай Иванович Хворостухин умер от рака. Он, к большому сожалению, умер, а меня вскоре отчислили с кафедры по сокращению штатов.

Р.М. Горбачёва:

— Конечно, сказывались и условия периферии, недостаток специалистов в вузах. Попытки более узкой специализации и на кафедре — в преподавании философии, и в тематике публичных лекций, выступлений нам не удавались. Не удавались в основном из-за нехватки специалистов. Приходилось быть и «жнецом», и «швецом» Научный работник больших центров, таких, как Москва, Ленинград, обычно читает всего несколько тем — то, чем занимается в своей научной деятельности. А в периферийном вузе к тебе без конца обращаются с просьбами о чтении то одной, то другой лекции самой разной направленности. Особенно к молодым. Тех, кто постарше, на такие дела зачастую уже не поднять. Вот и «выезжают» на молодых. И я была в числе тех, на ком «ездят», вела, помимо основных своих дисциплин, этику, историю атеизма и религии. Недолго, правда, но вела. Но нет худа без добра. В 60-е годы в моей библиотеке, а ещё точнее, в моей жизни появились Библия, Евангелие, Коран. Как я их доставала! Какими причудливыми путями! Но они у меня уже тогда были, уже тогда я их читала. И тогда же впервые серьёзно задумалась о вере, веротерпимости, о верующих и церкви.

В. Суходрев, переводчик последних генсеков, включая и М.С. Горбачёва:

— Когда Рейган приехал в Москву, его супруга Нэнси попросила свозить её в Третьяковскую галерею. Причём провести только по тем залам, где выставлялись иконы. И на сей раз Раиса Максимовна подготовилась. И приехала в Третьяковку раньше Нэнси. Надо сказать, что обычно Раиса Максимовна опаздывала на такие мероприятия. Из-за неё опаздывал и сам Горбачёв. Теперь же, ожидая приезда Нэнси, Раиса Максимовна решила пообщаться с журналистами. Она села на своего конька и безапелляционно начала излагать известную концепцию нашего атеистического искусствоведения, согласно которой икона — не столько религиозный символ, сколько живописное изображение реальных людей, написанное в манере своего времени. Короче говоря, получалось, что она отрицает религиозное, духовное значение икон.

Р.М. Горбачёва:

— Чрезвычайно важную роль в моей профессиональной судьбе сыграло увлечение социологией. Как наука социология в нашей стране практически перестала существовать где-то в 30-е годы. Оказалась — я здесь тоже хочу быть точной, ибо это важно, — «ненужной», а может быть, даже «опасной» в условиях формирования командно-бюрократической системы. Социология воплощает то, что мы называем «обратной связью», — уже поэтому система команд ей органически чужда. Так же, как и она этой системе.

Возрождение социологии началось в самом конце 50-х, а по существу — в начале 60-х годов. Началось медленно, трудно, весьма противоречиво. Наука об обществе, различных его социальных структурах, общностях, их взаимодействии — социология — столкнулась с трудностями жизненных реалий 60-х — 70-х годов, с догматизмом и начетничеством теоретической общественной мысли. И всё же многими, в числе их оказалась и я, была воспринята как совершенно необходимое общественной науке явление, как средство преодоления разрыва между теорией и практикой.

Занятие социологией открыло для меня мир новых общественных концепций, многие имена талантливых учёных — философов, экономистов, социологов как нашей отечественной, так и зарубежной науки. Познакомило с замечательными людьми — первыми социологами страны, энтузиастами своего дела, преданными этому делу и верящими в него. Судьба этих людей оказалась непростой. Потребовались силы и мужество, чтобы выдержать сопротивление новому и даже его подавление в 70-х и начале 80-х годов — в то время, которое позднее назвали «застоем».

Р.М. Горбачёва:

— Непосредственным предметом моих личных исследований, по материалам которых я потом защищала кандидатскую диссертацию, была крестьянская семья. Её материальное положение, быт, культурно-духовные запросы, характер взаимоотношений в семье.

Практика конкретных социологических исследований, в которых я участвовала в течение многих лет, подарила мне и встречи с людьми, пронзительные, исполненные потрясающей психологической глубины картины, реалии жизни, которых я никогда не забуду. Сотни людей, опрошенных мною по самым разным вопросам, их воспоминания, рассказы, оценка происходящих событий — всё это осталось в моей памяти и судьбе. Их повседневный быт, заботы. Сотни километров сельских дорог — на попутной машине, мотоцикле, телеге, а то и пешком в резиновых сапогах…

Г. Пряхин:

— С супругой будущего первого советского президента я вполне мог познакомиться ещё в 1964 году. Она жила, в сущности, совсем неподалёку: в двухстах километрах от городка, в котором я сначала, рано оставшись без родителей, воспитывался в интернате, а затем здесь же, перейдя в школу рабочей молодёжи, где каждый второй одноклассник был едва ли не вдвое старше и полновеснее меня, начинал свою репортёрскую биографию. Бывала она и значительно ближе к нашему городку — месила отчаянную осеннюю грязь по здешним сёлам, заглядывая и в самую что ни на есть глубинку: проводила социологические обследования.

У правдивого деревенского социолога, как и у хорошего агронома, профессия пешая. Передо мной лежит сейчас тоненькая, на рано пожелтевшей газетной бумаге брошюрка издания 1967 года: «Р.М. Горбачёва. Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук». Называется: «Формирование новых черт быта колхозного крестьянства»…

Ходит по селам, хрупкая, в резиновых сапогах — выдёргиваешь сапог из грязи, а вместо сапога выскакивает из голенища твоя же нога в толстом шерстяном носке, — ибо ни в чём другом по нашим тогдашним сёлам пройти в распутицу было невозможно. Чай со старушками, фронтовыми вдовами, пьёт. Пешая профессия — деревенский социолог! Хотя вряд ли она представлялась своим реципиенткам этим непонятным тогда словом: «социолог». Находила, наверное, какие-то другие, более понятные на селе слова…

Р.М. Горбачёва:

— Сколько лет мы жили на Ставрополье, столько лет все основные покупки — я не говорю о продуктах питания — делались где-то: в Москве, Ленинграде, в поездке за рубеж. Словом, где удавалось. Как только командировка в Москву или ещё какая оказия, так составляется длинный список собственных нужд и нужд ближайших друзей. Список включал всё: книги, пальто, шторы, бельё, туфли, колготки, кастрюли, бытовые моющие средства, лекарственные препараты… Вы же знаете, как «любила» и «любит» Москва за это всех приезжающих…

М. Горбачёв:

Н. Поротов:

— В марте 1962 года М.С. Горбачёв был переведён на партийную работу. Бюро крайкома КПСС утвердило его парторгом крайкома по Ставропольскому производственному колхозно-совхозному управлению. Уж очень он приглянулся первому секретарю крайкома КПСС Ф.Д. Кулакову, который в нём видел способность проламываться сквозь стену и постоянно торопил в М.С. Горбачёве процесс созревания ломовой силы. Безусловно, Фёдор Давыдович имел на него большие виды, хотя, наверное, тоже видел, что его протеже не был лишён комсомольской прыти, слабостей в организации предметной работы.

Г. Горлов:

— Мы редко встречались, пока не вызвали нас в Москву: меня, Н.К. Скрипника — тогда первого секретаря Арзгирского райкома партии, и М.С. Горбачёва, первого секретаря крайкома комсомола. Начались организационные преобразования в структуре партийных органов. Шёл 1962 год. Н.С. Хрущёв предложил разделить партийные организации по отраслям и создать производственно-территориальные управления. Меня в ЦК утвердили парторгом Ставропольского крайкома КПСС по Изобильненскому управлению сельского хозяйства, Горбачёва — по Ставропольскому управлению сельского хозяйства, а Скрипника — по Будённовскому.

В Москве мы жили в гостинице ЦК ВЛКСМ «Юность», нас встречала машина ЦК комсомола. Горбачёв там был своим человеком. В ресторане гостиницы нас многое удивляло. Мы, сельские жители, не были искушёнными гурманами, консервативно относились к одежде, к поведению молодёжи. Горбачёв же, прожив в Москве пять лет, учась в МГУ, свыкся с этой жизнью, принял её.

Р.М. Горбачёва:

— В 60-е годы Михаил Сергеевич окончил заочный экономический факультет Ставропольского сельскохозяйственного института, считая, что ему для работы необходимы углубление и систематизация экономических знаний. Учёба была неплохим дополнением к его университетскому юридическому образованию, гражданскому и профессиональному опыту.

Одно время ходила легенда — будто бы, когда Н.С. Хрущёв приезжал на Ставрополье, ездил по краю, Михаил Сергеевич был в числе тех, кто сопровождал его по хозяйствам края, и что Никита Сергеевич якобы обратил на него внимание, благословил на восхождение на партийный Олимп.

Раиса Максимовна отрицала причастность тогдашнего советского лидера к служебной карьере своего супруга:

— Впервые слышу. Думаю, легенда — за исключением того, что Хрущёв действительно приезжал на Ставрополье.

М. Горбачёв тоже открещивался от приписываемого ему высокого покровительства, хотя отмечал, что ниспровергатель Сталина произвёл хорошее впечатление:

М. Горбачёв:

Г. Горлов:

— Спустя несколько лет, когда стал вопрос о переводе меня в Ставрополь, а мы только что переехали в Изобильное, я отказался. Жена не успела как следует разложить вещи, она уже прибаливала, и, услышав за обеденным столом предложение Кулакова, тогда первого секретаря крайкома партии, что есть мнение забрать меня зав. организационным отделом крайкома, она расплакалась, стала просить оставить нас в Изобильном. Кулаков понял, что настаивать бесполезно, спросил: «А кого порекомендуешь вместо себя?» Я предложил взять М.С. Горбачёва, обосновав это тем, что молодой, с высшим юридическим образованием, энергичный, семья его в Ставрополе. На том и порешили, его перевели в крайком партии.

М. Горбачёв:

И всё же главное не в этом. Главное, по словам Горбачёва, в том, что работа в отделе партийных органов сблизила его с Кулаковым. По установленному в партийном аппарате порядку заведующего этим отделом курировал непосредственно первый секретарь крайкома. Встречались они с ним чуть ли не ежедневно, и постепенно между ними установились ровные деловые взаимоотношения. Когда в октябре 1964 года Кулакова перевели на работу в ЦК КПСС, они расстались друзьями и сохраняли близкие отношения все последующие годы.

В. Казначеев:

— Было это так. В 1964 году вдруг в крае стали появляться высокопоставленные лица, один за другим. Хотя высокими гостями Ставрополье было не удивить, сюда любили приезжать на отдых кремлёвские «небожители», всё же в этот год «звездопад» был особый. Их появление не афишировалось, не было особых встреч, банкетов, всё было буднично, почти обыденно. Появился Кулаков, обычно внимательный и доступный, в этот раз он был немного рассеян и, казалось, чем-то озабочен. А в начале октября грянул пленум, снявший страстного борца с культом личности: за проявление субъективизма и волюнтаризма.

Накануне в крае состоялся традиционный праздник молодёжи «Слава труду!». Этот праздник любили, к нему готовились. Юноши и девушки были нарядными, на виду у всех демонстрировали своё мастерство в разных областях деятельности. Кулаков выступил в Кисловодске с приветственной речью, отметил замечательные дела молодых, благодарил ЦК партии, лично Н.С. Хрущёва.

Несмотря на просьбы остаться на торжестве, Фёдор Давыдович сразу уехал. Мы считали, что в Левокумский район, а он отбыл в Москву, где принял самое активное участие в подготовке знаменитого октябрьского Пленума ЦК КПСС. Это не случайно. Ф.Д. Кулаков, человек энергичный, волевой, деятельный, независимый, имевший собственные идеи по вопросу преобразования страны, был послан по капризу Хрущёва в Ставропольский край. Так вот именно при нём в глуши Тебердинского заповедника, под руководством Л.И. Брежнева, вызревал антихрущёвский заговор.

Всё было продумано и выверено до мелочей. Горбачёв из-за молодости и незначительности номенклатурного веса в заговор не был посвящён. Но вряд ли он ни о чём не догадывался. Во-первых, Кулаков был с ним довольно откровенен; во-вторых, понаехало в заповедник столько «тузов», что не заметить их он не мог. Между тем край жил обычной жизнью, мы были заняты повседневными заботами. Правда, втихаря шли разговоры, что в Москве неспокойно, но я не придавал этому значения. И вдруг, как гром среди ясного неба — официальное сообщение об освобождении Н.С. Хрущёва от должности Первого секретаря ЦК КПСС за волюнтаризм.

М. Горбачёв:

М. Горбачёв:

Далее М. Горбачёв пишет, что лично его мучила совесть за расправу над Садыковым. Если это так, то почему он не реабилитировал, не возвысил учёного в годы своей «перестройки», тем более, что ей были созвучны идеи книги? Или не хотелось обнародовать имя подлинного автора нестандартных мыслей, которые были выданы за его, горбачёвские мысли?

Михаил Сергеевич, как всегда, ни в чём не виноват. Виноваты общество, кремлёвские верхи, ЦК КПСС, которые требовали от местных органов решительных действий в идеологии. По мнению Горбачёва, в стране чувствовалось наступление реакции. Он так и написал — «реакции». Точно так же характеризовался столыпинский период, наступивший после поражения первой революции в России 1905–1907 гг.

М. Горбачёв:

В. Казначеев:

— В 1966 году, опять же благодаря Кулакову, Михаил Сергеевич становится первым секретарём Ставропольского горкома партии. Эта нелёгкая должность требовала не красивых слов, а конкретных дел, на что Горбачёв совершенно не был способен. Будучи два года в этой должности, он всегда умудрялся уходить от решения насущных проблем горожан.

Л.Н. Ефремов, «хрущёвец», бывший первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС, переведённый из Москвы с должности кандидата в члены Президиума ЦК КПСС, заместителя председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР (председателем был сам Н.С. Хрущёв), неистовый защитник социалистической идеи, в 84 года написавший ряд книг, о направленности которых можно судить по названиям — «Ренегат Горбачёв», «Альянс двурушников», «Ядовитая чаша Яковлева»:

— Моя встреча с М. Горбачёвым произошла на Ставрополье, куда в 1964 году по решению руководства ЦК я был направлен из Москвы. На дворе стоял ноябрь — золотая пора в этом замечательном крае. Ко времени моего приезда М. Горбачёв был заведующим отделом парторганов и членом бюро крайкома КПСС.

Перед отъездом из Москвы к новому месту работы я беседовал со своим предшественником Ф.Д. Кулаковым. Он дал положительную характеристику ряду товарищей из Ставропольской партийной организации, особенно выделил М. Горбачёва как перспективного партийного работника.

В последующем я понял, что другой характеристики М. Горбачёву бывший первый секретарь крайкома дать не мог, так как они уже ряд лет были друзьями. При знакомстве с товарищами у меня в отношении М. Горбачёва также сложилось нормальное впечатление, но ничего необычного в нём я не усмотрел и он не вызвал у меня какого-либо особого интереса.

В 1966 году у нас в крайкоме, высшем, если так можно выразиться, звене руководства, произошли некоторые изменения. Первое из них было связано с М. Горбачёвым. Однажды он обратился ко мне с просьбой направить его из аппарата крайкома на работу первым секретарём Ставропольского горкома КПСС. Он сказал, что очень дорожит доверием руководства и старается как положено выполнять обязанности заведующего отделом парторганов. В этой должности ему приходится писать проекты различных решений бюро, справки и аналитические записки, но он больше склонен к живой оперативной работе, к общению с людьми. Эти доводы мне показались интересными. Я спросил, а не смущает ли его, что он пойдёт, так сказать, на понижение, из крайкома в городскую организацию?

М. Горбачёв настоятельно просил уважить его просьбу, подчеркнул, что он работал первым секретарём крайкома комсомола, любит находиться в гуще масс, среди народа. Я сказал, что приветствую его желание и внесу этот вопрос на бюро крайкома партии. На заседании бюро крайкома была рассмотрена просьба М. Горбачёва направить его в горком партии. Все поддержали, и секретари крайкома подчеркнули, что Горбачёву полезно потрудиться на определённом участке партработы, что даст возможность проявить больше самостоятельности и накопить опыт.

Ставропольский горком — это сравнительно небольшая организация. Большую часть вопросов города решали крайком и крайисполком. Но всё же первый секретарь горкома — это ответственный пост, на котором можно проявить способности вожака и организатора. В горкоме он работал примерно два года. Вёл себя нормально, скромно. Должен сказать, что я внимательно наблюдал, как он организует работу. Иногда он приглашал и меня выступить на собрании актива, встретиться с интеллигенцией, побывать на заводе «Красный металлист», съездить на стройку завода «Люминофор» и т.п.

Я сам любил живую, настоящую партийную, политическую работу. И мы в крайкоме и крайисполкоме старались больше сделать для города. Выступая на городской партконференции, я, разумеется, критиковал горком за недостатки в области повышения уровня жизни и быта людей. М. Горбачёв, как я чувствовал, с пониманием относился к этим замечаниям и пожеланиям, высказываемым от лица бюро крайкома партии.

Н. Поротов:

— Горком КПСС к тому времени, когда М.С. Горбачёв стал его первым секретарём, в принципе оценивался как боеспособный штаб в жизни «столичного» города. И Михаилу Сергеевичу оставалось только удерживать уровень деятельности горкома на достигнутых до этого другими его руководителями позициях. Ничем особенным горком не выделялся, шёл по пути, прокладываемому крайкомом КПСС, принимая многочисленные постановления. В его деятельности какого-то значительного самостоятельного разворота не замечалось. В связи с тем, что в городе находились все краевые службы и не все их руководители одинаково относились к горкому, М.С. Горбачёву приходилось больше маневрировать, находить пути к обоюдному пониманию, не допуская превышения своих полномочий. Если говорить короче, то просто нужно было ладить с этой категорией работников.

В. Казначеев:

— Несмотря на несостоятельность Горбачёва в практической работе, Фёдор Давыдович, теперь уже секретарь ЦК КПСС, пожелал, чтобы Михаила Сергеевича избрали вторым секретарём крайкома КПСС. Многие возражали, но против Кулакова были бессильны.

М. Горбачёв:

Вдруг перед самым отъездом звонок от заведующего общим отделом Павла Юдина:

— Не уезжай, Михаил, задержись, указание Леонида Николаевича.

Проходит день, два. Горбачёв звонит Ефремову:

— Леонид Николаевич, мне передали ваше пожелание задержаться. Но «горят» путёвки, срок уже идёт, семья собралась. Прошу разрешить уехать в отпуск.

— Дождёшься пленума, — резко ответил он.

— Пленум и без меня состоится, я заранее присоединяюсь к вашему предложению.

— Я тебе сказал. Подожди. Всё. — Ефремов положил трубку.

Прошло ещё какое-то время. Наконец Ефремов пригласил к себе. Разговор зашёл о выдвижении.

— Леонид Николаевич, — сказал ему Горбачёв, — вы же со мной работать не хотите. И не надо себя насиловать. Претендентов много, а мне разрешите уехать в отпуск.

— Поедешь в Москву, — с явным неудовольствием ответил он.

Оказалось, вопрос о выдвижении Горбачёва на пост второго секретаря уже был предрешён. Ефремов тут же собрал бюро крайкома, и оно… единогласно высказалось в поддержку кандидатуры Михаила Сергеевича. После заседания все разошлись, а он вновь стал ждать от первого секретаря крайкома приглашения на беседу. Когда же стало очевидно, что оно так и не последует, решил зайти к Ефремову сам.

— Езжай в Москву, — вот и всё, что Горбачёв от него услышал.

— Куда? К кому? Какие рекомендации?

— Сам знаешь куда — в Орготдел ЦК. Там твоих заступников хватает.

В Москве на Старой площади в Орготделе с ним беседовал заместитель заведующего отделом Е.3. Разумов, потом состоялись встречи с секретарями ЦК Капитоновым, Демичевым, Кулаковым, и вопрос о рекомендации Горбачёва на должность второго секретаря крайкома был решён.

В интерпретации Горбачёва, он даже высказывал кое-какие сомнения в правильности своего выдвижения. Однако, явно кокетничая и любуясь собой, замечал: «Любые мои сомнения буквально во всех кабинетах гасились одной и той же сакраментальной фразой: «Необходимо сочетание старых и молодых кадров»». Предысторию данного решения рассказали ему работники орготдела: Ефремов действительно упирался, тянул до последнего часа, использовал все старые связи, но Капитонов занял твёрдую позицию, его поддержал Кулаков, в ход пошла всё та же формула о «сочетании», и Леониду Николаевичу пришлось уступить.

Характер у Ефремова был ещё тот! Сразу же после избрания навязанного ему второго секретаря Леонид Николаевич взял отпуск и, так и не побеседовав с Михаилом Сергеевичем, уехал в Кисловодск.

Итак, в 1968 году тридцатисемилетний Горбачёв становится вторым секретарём крайкома КПСС. И снова судьба отводит уже знакомому нам партаппаратчику из Орготдела ЦК Борцову некую роль в этом восхождении. Дело в том, что на должность второго секретаря выдвигался Иван Лихота — секретарь краевого комитета по идеологии, до этого заведующий отделом пропаганды крайкома, который разнёс в пух и прах секретаря парткома Ставропольского производственно-территориального управления М.С. Горбачёва за недооценку роли соцсоревнования. Михаил Сергеевич на всю жизнь запомнил эту обиду и дал Лихоте в своих мемуарах нелестную характеристику.

Так вот, по версии Ивана Ивановича Борцова, куратора Ставропольской краевой партийной организации из Отдела оргпартработы ЦК КПСС, Фёдор Давыдович Кулаков продвигал на должность второго секретаря крайкома вовсе не Горбачёва, как принято считать, а Лихоту. И действовал якобы по согласованию с первым секретарём крайкома Ефремовым.

Однако кандидатура Лихоты не прошла: Кулакову, бывшему тогда секретарём ЦК КПСС и входившему во влиятельную обойму ближайшего окружения Л.И. Брежнева благодаря личному знакомству с К.У. Черненко со времён совместной работы в Пензенском обкоме ВКП(б) в 40-е годы, не удалось протащить своего протеже. Почему? Это место явно предназначалось другому. Борцов, по его собственному признанию, позже понял то, чего не осознавал, видимо, во всей полноте тогда. Он вспоминал такие детали, какие тогда казались ему второстепенными, а спустя некоторое время предстали очень значительными. Он точно понял, что Горбачёва уверенно «двигали» по служебной лестнице мощные «руки». Ефремов, вероятно, это знал лучше Борцова. Но отведённую ему роль Иван Иванович сыграл до конца.

Как можно было обойти Кулакова при выдвижении Горбачёва? Казалось, невозможно: ведь он очень заинтересованно следил за расстановкой кадров в крайкоме КПСС.

Выход был найден. Ефремов и Борцов договорились, что решение ЦК КПСС по утверждению Горбачёва на пост второго секретаря крайкома партии они сначала подпишут у Брежнева, а потом уже у Кулакова, которому после этого некуда будет деваться. Конечно, это был дерзкий и авантюрный ход, но он удался. Ефремов действовал, названивая в Москву из Ставрополя важным персонам, добиваясь их согласия, а Борцов двигался по цековским коридорам и кабинетам, пробивая новое назначение симпатичного ему Горбачёва.

Сам Михаил Сергеевич хорошо понимал важную роль в этом деле Борцова. Недаром он благоволил к нему, уже работая в ЦК. Когда его в 1976 году избрали секретарём Центрального Комитета, он на радостях принял у себя в кабинете на Старой площади Ивана Ивановича и расцеловал его.

Н. Поротов:

— Любовь к власти и необузданное стремление к ней стало у него проявляться ещё на комсомольской работе. Будучи первым секретарём горкома, а затем вторым секретарём крайкома комсомола, он предпочитал быть всегда на виду и как можно больше тренировать себя выступлениями на различных собраниях, митингах. Бросалось в глаза его самолюбование своими речами, которые он произносил, в отличие от других ораторов, не с бумажки, а «живьём», «из головы», экспромтом. Уже тогда у него проявлялось и такое личностное качество, как самодовольство.

А. Коробейников (работал вместе с Горбачёвым с 1973-го по 1987 г. В. Казначеев приводит слова Михаила Сергеевича о нём «Мне бы четвёрку таких — и никакой аппарат не нужен!»):

— Давно замечено, что человек больше всего и чаще всего говорит в критическом плане (и с каким знанием дела!) о том, к чему сам втайне имеет непреодолимое пристрастие. Сколько раз в своей книге Горбачёв осуждает людей за стремление к власти, характеризуя это как одну из самых пагубных человеческих страстей. Сам же он поднялся столь высоко благодаря фанатичной жажде власти, изощрённой осторожности, хитроумию, а где-то и отступлению от принципов. И лукавит Михаил Сергеевич, когда говорит, что политика у него взяла верх лишь когда он начал работать секретарём крайкома партии. Он видел себя политиком чуть ли не со школьной скамьи. И в университетском комсомоле, и в ЦК КПСС слишком рьяно брался за дело. И там и здесь, по его словам, на него смотрели как на «выскочку». Желание во что бы то ни стало опередить других — внутренняя черта характера Горбачёва, сумевшего её реализовать в жизни. Благодаря неизбывной идее восхождения, которой был одержим всегда.

Конечно, эта «властная целеустремлённость», это фанатичное служение идее продвижения во власть сыграли свою роль. Его замечали как человека преданного партии и, долгое время (по молодости), как перспективного работника. Менее чем за шесть лет «вырасти» от выпускника вуза до первого секретаря крайкома комсомола — и по тем временам было редкостью. При всей «разбросанности», свойственной молодости, карьерный фанатизм Михаила Горбачёва делал своё дело: он быстрее других продвигался по жизни, но нигде по-настоящему не успевал набить себе шишек. Знать-то он знал эту жизнь, но как бы со стороны, никогда не отвечая за конкретные результаты.

Возьмите председателя колхоза или директора завода — сколько выговоров вешали им ежегодно, сколько нервов тратили они ежедневно, сколько не спали ночей. Горбачёв же от такой суровой школы уберёг себя.

Желание быть замеченным толкало его позже и на множество личных услуг руководству партии и государства.

Горбачёв говорит, что он всегда приходил на тот или иной пост в момент, когда его не ждали. И для него это якобы тоже было неожиданным. Что его не ждали — верно, а что он не ожидал — обман: не только надеялся, но и рвался на повышение. Это другим он любил внушать: ты, конечно, ещё не созрел для этой должности, она даётся тебе авансом. На самом деле именно ему авансом была дана огромная страна, многомиллионный народ, и, как оказалось, напрасно.

Обойти любой ценой товарищей по работе стало внутренним законом этого молодого человека в комсомольские годы. Ещё и поэтому у него исчезли и друзья, ещё и поэтому у него не было нормального досуга, как у многих. Он не охотник, не рыбак, не спортсмен, не выпивоха, не бабник. Страсть к величию стала его религией, заменила ему нормальную человеческую жизнь.

Когда Ставропольский крайком возглавил Михаил Сергеевич, ему исполнилось 39 лет. По тем временам он был слишком молод для такого положения.

Избрание на этот пост для тех лет было явлением нерядовым и необычным. И не только из-за возраста. Горбачёв был свой, местный. На Ставрополье до него первыми секретарями работали М. Суслов, И. Бойцов, И. Лебедев, Н. Беляев, Ф. Кулаков, Л. Ефремов. Все они были присланы со стороны. То есть все были «чужаками».

На сей раз многолетняя традиция была нарушена. На благо или во вред?

Известный биограф семи советских вождей Д. Волкогонов объясняет быструю карьеру Горбачёва тем, что он был активным в исполнении партийных директив, его ценил Ефремов. Волкогонов прямо указывает: как только Ефремова вновь вызвали для работы в Москву, он, не колеблясь, рекомендовал вместо себя Горбачёва.

Это был весьма ответственный момент в карьере молодого руководителя. Дело в том, что Москва очень часто на должности первых и вторых секретарей в регионы отправляла людей из своего огромного «питомника» — аппарата ЦК. Нередки были случаи, когда просто инструктор отдела, чаще инспектор, зав. сектором или заместитель заведующего отделом направлялись в край, область на должность первого секретаря. Такова была кадровая линия Центрального Комитета.

Во-первых, на местах оказывались люди, прошедшие аппаратную, идеологическую «школу» ЦК. Эго очень ценилось. А во-вторых, само чиновничество партийного аппарата постоянно нуждалось в приливе свежей крови, притоке новых людей. Довольно часто ЦК практиковал переброску людей по «горизонтали», из одной области в другую. «Местных» выдвигали на роль «первых» лиц редко.

Но у Горбачёва были важные козыри. Прежде всего — безупречная биография, блестящая «анкета». Будучи секретарём горкома, он заочно закончил ещё и второй вуз — сельскохозяйственный институт. Благо в такой должности это было несложно: трудно представить в советской системе, чтобы у «первого лица» в краевом городе какой-нибудь доцент мог дотошно принимать экзамены или зачёты… Во всяком случае, Москва (а решать о «первом лице» в крае должно только Политбюро) видела дополнительный серьёзный козырь: два диплома о высшем образовании. Ну наконец, очень пригодились рекомендации Кулакова и Ефремова. Горбачёва «рекомендуют» (что означало согласие на открытое избрание) на пост первого секретаря Ставропольского крайкома партии. Это уже очень высокая номенклатура в партийной иерархии.

Первый секретарь — всегда «депутатская» должность. На очередных выборах (благо они были «без выбора») это лицо почти автоматически становилось депутатом Верховного Совета СССР, на очередном съезде партии часто избиралось в Центральный Комитет КПСС.

Молодой Горбачёв, фактически не работая ни одного дня по дипломной специальности, становится профессиональным партийным работником (продолжение ленинской линии «профессиональных революционеров»). Напомню, когда новый руководитель занял кабинет «первого», ему было только 39 лет! Хорошая позиция для дальнейшей карьеры!

В. Казначеев:

— Тогдашний второй секретарь крайкома партии Н.И. Жезлов так отреагировал на это событие: «ЦК КПСС всуропил нам в руководители мальчишку в коротких штанишках». Поначалу, став хозяином края, Михаил Сергеевич прислушивался к мнению других секретарей, членов бюро, но с каждым годом всё меньше интересовался, о чём они думают. Расстановкой кадров занимался единолично, на критику реагировал болезненно, даже товарищеские замечания не прощал. Сразу он не показывал своей обиды, ждал удобного случая, чтобы ударить побольнее. Главным смыслом его жизни всегда было не дело, не забота о людях, а рекламирование своего величия, обеспечение благополучия себе и своей семье. Работа его волновала только с точки зрения карьеры, комфорта, что обставлялось как необходимость для первого лица.

В. Казначеев:

— Разработкой краевой программы развития народного хозяйства в общем руководил он сам. А конкретная работа всегда возлагалась на других людей. Он собирал заместителей председателя крайисполкома, заведующих отделами, которые готовили для него «болванку» доклада, и заявлял, что они слишком ничтожны, чтобы подготовить нужный текст. Затем вызывал доверенных помощников и отдавал распоряжения заново написать доклад. Те в течение недели никого не принимали, что-то меняли в стиле, цифрах, использовали дополнительные справки, переставляли абзацы… И так перед каждым пленумом, активом… Это называлось глубоким изучением проблемы.

В. Казначеев:

— Рабочий день первого человека края проходил настолько неординарно, что на деталях стоит остановиться подробнее. Будучи в комсомоле, Михаил Сергеевич поначалу проявлял инициативу, но чем выше поднимался по должности, тем меньше занимался делами. В собственном кабинете крайкома партии появлялся в половине десятого. Первым делом принимался за выполнение поручений Раисы Максимовны. Заканчивал работу тоже по её звонку, довольно рано, если задерживался — значит, жены дома не было.

Главной заботой первого секретаря крайкома было собственное здоровье, на что тратилось немало времени. Час уходил на массаж. Его делала обаятельная женщина Валя. Её красота не понравилась супруге Горбачёва, и Раиса Максимовна заменила её на другую. К полудню ему подавали чай, сок, яблоко. Полтора часа уходили на отдых и дневной сон. В пять часов дня ему готовили чай.

Когда он был вторым секретарём крайкома, то посещал крайкомовскую столовую, став первым, — обедал только дома. Готовили пищу ему специально подобранные повара. Будучи у руля страны, он в своих резиденциях, а их насчитывалось несколько, устраивал царские приёмы. Одну из вилл для него строили даже в Гудаутском районе Грузии. Мебельный гарнитур изготовили из морёного дуба. Проектная стоимость здания составляла сто с лишним миллионов, что по тем временам было колоссальной суммой. Строительство проходило под личным руководством «художественной натуры» Раисы Максимовны. Поэтому стоимость здания скоро увеличилась в три раза. И это тогда, когда буханка хлеба обходилась в 20 копеек. Для удобства проложили новую автостраду, ради которой были срыты реликтовые горы. Все расходы взяли на себя Совмин Грузии и Совмин РСФСР.

Каждые полгода Михаил Сергеевич ложился на обследование в Четвёртое управление, а больничный лист оформлял в клинике Института курортологии. Затем начинался «законный» отдых в санатории «Красные камни» или других фешенебельных здравницах. Питание, лечение, отдых, развлечения Горбачёва и его семьи — это ведь целая система! Субботу и воскресенье супруги обязательно проводили на природе, в лесу, куда иногда приглашали и меня с женой.

Однажды у нас случилось землетрясение. В тот момент он находился в Болгарии. Узнав о несчастье, немедленно позвонил мне: «Слушай, там мой дом сильно пострадал?» Его первый вопрос ошеломил меня настолько, что я едва смог совладать с собой. «Да нет, — ответил я. — Ваш дом, слава Богу, не затронуло, но вот другие пострадали здорово, кругом руины…» Но он уже заметно охладел к разговору, отвечал рассеянно, невпопад, то и дело прикрывал рукой трубку, видимо, с кем-то попутно советуясь, после чего, дав окрепшим голосом несколько бессмысленных запоздалых указаний, ободрил, чтобы не падали духом, и быстро закончил разговор. Через месяц после возвращения Горбачёва из Болгарии я узнал, что по его личному распоряжению, под предлогом разрушения строения, идёт капитальный ремонт и реконструкция горбачёвского особняка.

Подобные злоупотребления допускались не только Горбачёвым, но и его ближайшим окружением, соратниками, связанными со своим покровителем не только узами дружбы…

Снова говорит В. Казначеев:

— На начальном этапе деятельности Михаил Сергеевич казался независимым и даже смелым в суждениях. Но очень скоро мы убедились, что его самостоятельность показная. Перед вышестоящими партийцами становился как воск, а с теми, кто не мог его поставить на место, был грубым, бесцеремонным. Особенно проявлял бестактность в отношении старших по возрасту. Когда же стал первым человеком в крае, повёл себя как полновластный князь. Ему всегда хотелось во всём быть первым. Именно у него в крае появился первый телефон-автомат, первая «Нива», новая «Волга», «Чайка».

«Это всё принадлежит мне», — в этом весь Горбачёв. Особенно старался показать себя в Красногвардейском районе, селе Привольном, где родился. Демонстрировал перед односельчанами «Волги», «Чайки», «УАЗы», которые его обслуживали.

А. Коробейников:

— Работая, что называется, «без передыха», Горбачёв и ближайших своих помощников заставлял трудиться в таком же режиме. Но «погонял» он только тех, кто вёз этот воз, с другими ему возиться было некогда.

— В крайкоме есть два мудака — Зубенко да Коробейников, из которых, если их погонять, можно что-то выдавить, — говорил Горбачёв.

Это «что-то» лежало в основе всех его докладов, речей, статей последнего периода работы на Ставрополье. То есть мы были с И.М. Зубенко не только спичрайтерами, как сегодня модно называть составителей высоких речей, а старшими писарями-универсалами Ставропольской губернии горбачёвского периода.

Своеобразное было отношение у Михаила Сергеевича к людям, из которых «можно было что-то выдавить» («дзебать» мозги, как выражался Иван Зубенко) и в то же время держать на возможно большей дистанции. Я это ощущал как-то меньше, а вот Ивану Михайловичу доставалось от шефа, наслушался он от него немало разных «народных выражений». Правда, Иван и сам за словом в карман не лез, что не способствовало его скорому продвижению в стиле «а ля Горбачёв». А ведь человек он незаурядный, большой знаток народной жизни, способный вычленить и обобщить из массы фактов и явлений самое существенное, подать это реалистично, ярким языком, коим владеет далеко не каждый талантливый журналист. Словом, из Ивана было что выжимать. Но вот воздать ему, точнее, его острому уму и доброй душе должное Горбачёв не пожелал. В Москве Михаил Сергеевич уже на своей шкуре ощутил, что такое журналистская братия (как он любил говорить), мог бы, если бы захотел, взять Зубенко редактором одной из ведущих центральных газет (в то время тот уже работал редактором «Ставропольской правды»). Уверен, газета, возглавляемая Зубенко, была бы рупором реальных реформ, опорой и поддержкой перестройки. Позднее его, каюсь, при моём слабом сопротивлении, и из «Ставрополки» «ушли».

С собой в Москву Горбачёв брал лишь тех, кто покладист, кто был по-собачьи предан ему и особенно Раисе Максимовне. В этих случаях ум в расчёт не принимался. Что касается меня, то не он взял меня в столицу, а «выпихнул» меня из Ставрополья Болдырев (конечно, не без согласия Горбачёва).

Н. Поротов:

— Став первым секретарём крайкома КПСС, М.С. Горбачёв стремился опережать время, им постоянно двигала идея ускорения. И надо сказать, что он почти всегда находил поддержку со стороны центральных органов страны. Дело в том, что Ставропольский край — наиболее благодатный в сравнении с другими регионами по климатическим и другим условиям, он располагает замечательными курортами, находящимися в уникальных городах Кавминводской группы, куда на лечение и отдых ежегодно приезжали, да и сейчас не отказываются от этого, руководящие деятели из Москвы, с которыми М.С. Горбачёв встречался на комфортабельных дачах и имел возможность в благоприятной неофициальной обстановке предварительно решать возникающие вопросы, связанные с неотложными потребностями края.

В своих выступлениях, речах на различных форумах того времени, нередко до приторного привкуса, он прославлял Генерального и других секретарей ЦК КПСС. Становилось всё больше очевидным, что М.С. Горбачёв использовал годы работы на Ставрополье ради того, чтобы добиться доступа к власти в Москве.

Наряду с тем, что он почти всегда ставил на обсуждение пленумов крайкома партии вопросы с формулировкой не только о задачах по выполнению постановлений ЦК КПСС, но и одновременно о задачах, вытекающих из указаний Генерального секретаря Л.И. Брежнева, он безудержно восхвалял его заслуги и выдающуюся роль в жизни страны. В подтверждение можно сослаться лишь на одну из многочисленных речей, с которой он выступил на совместном заседании городского комитета партии и городского Совета народных депутатов, по случаю вручения секретарём ЦК КПСС М.А. Сусловым городу Ставрополю ордена Октябрьской Революции за достижения в хозяйственном и культурном строительстве и в связи с 200-летием со дня основания. Это было 12 мая 1978 года, за несколько месяцев до перехода в Москву.

М.С. Горбачёв говорил: «…Сегодня мы одерживаем новые победы в социально-экономических преобразованиях под руководством Коммунистической партии, её Центрального Комитета и Политбюро ЦК во главе с выдающимся политическим и государственным деятелем современности, верным марксистом-ленинцем, самоотверженным и последовательным борцом за мир Генеральным секретарём ЦК КПСС, Председателем Президиума Верховного Совета СССР товарищем Леонидом Ильичом Брежневым. Мы выражаем самую сердечную признательность Центральному Комитету партии, Советскому правительству за высокую оценку вклада ставропольцев в коммунистическое строительство. Душевное отеческое поздравление Леонида Ильича Брежнева вызывает в каждом из нас горячее желание отдавать все свои силы и знания дальнейшему расцвету нашей великой Родины. Праздник нынче пришёл в каждый дом, в каждую семью. И все мы особенно рады тому, что в нём принимает участие близкий и дорогой нам человек — Михаил Андреевич Суслов, член Политбюро, секретарь ЦК КПСС, в прошлом первый секретарь Ставропольского краевого комитета партии. С именем Михаила Андреевича Суслова неразрывно связаны многие достижения ставропольцев и в годы строительства, и в период борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. Мы гордимся подвигами старших поколений наших земляков и заверяем Вас, Михаил Андреевич, что боевые и трудовые традиции, которые закладывались в те трудные, героические годы, будут и впредь умножаться нынешними поколениями ставропольцев. Сердечно благодарим Вас, Михаил Андреевич, за тёплые слова о наших тружениках, за высокую оценку их боевых и мирных дел. Просим Вас передать Центральному Комитету КПСС, лично Леониду Ильичу Брежневу, что коммунисты, все трудящиеся нашего орденоносного края будут ещё настойчивее крепить свою сплочённость вокруг ленинской партии, самоотверженно бороться за осуществление планов коммунистического строительства. Об этом шёл у нас недавно принципиальный разговор на собраниях партийного актива, обсудивших задачи краевой, городской и районных партийных организаций, вытекающие из указаний Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Л.И. Брежнева в ходе поездки по районам Сибири и Дальнего Востока и его речи на XVIII съезде ВЛКСМ. Позвольте заверить ЦК КПСС, Генерального секретаря Центрального Комитета нашей партии, Председателя Президиума Верховного Совета СССР товарища Леонида Ильича Брежнева и Вас, дорогой Михаил Андреевич, в том, что ставропольцы сделают всё возможное для выполнения планов и принятых социалистических обязательств, успешного осуществления исторических решений XXV партийного съезда».

Видимо, всё это являлось как бы своеобразным щитом, позволявшим исключать М.С. Горбачёва из зоны критики на всех уровнях, снизу доверху, в том числе и в печати. В то же время порождало у него излишнюю самоуверенность в непогрешимости своих действий, хотя не всегда они были таковыми. Не всегда им поддерживались и толковые люди, имеющие свои взгляды, позицию при решении жизненно важных вопросов. Его супруга, характеризуя новый дух, стиль М.С. Горбачёва, в своей книге утверждает, что он всегда умел слушать и уважать мнение других, не подавлял работающего рядом, а потом, правда, как бы мимоходом, замечает, что делал чаще всего так, как сам считал нужным. Так оно практически и было.

Какое решение хотел провести М.С. Горбачёв, такое и принималось. Он предрешал судьбу обсуждавшихся вопросов ссылками не только на партийные документы, но и на личные указания Генерального секретаря ЦК КПСС. Складывалось впечатление, что М.С. Горбачёв был убеждён в своей исключительности, следуя правилу, что светило не нуждается в дополнительной подсветке, исходящей из других источников. Ему вполне хватает самого себя, а предназначение окружающих — отражать его всепроникающие лучи. Ему нравилось ощущение своей большой власти. Он слушал больше всего себя. В личных встречах и беседах ему обычно нелегко было что-то рассказывать. И не только в личных, например, в ходе заседаний секретариата, бюро, совещаний. Он с большим для себя трудом выслушивал других.

Сокрушаясь по поводу неприемлемых лукавых принципов в работе с кадрами, сам не был от них свободен. Даже на краевых партийных конференциях, делегатом которых мне пришлось бывать, при формировании краевого комитета КПСС он своими пространными заискивающими выступлениями в том плане, что, дескать, в краевой парторганизации по своим качествам и роли в её деятельности каждый коммунист заслуживает избрания в руководящий краевой партийный орган, всё же всячески стремился предрешить вопрос в пользу избрания нужных и особо послушных ему людей. И ему это удавалось, как мне думается, по той причине, что десятилетиями коммунисты воспитывались в духе дисциплинированности, переросшей с годами в послушание, а зачастую в апатию, так как они на собственном опыте убеждались, как мало от них зависит.

В течение нескольких лет работы М.С. Горбачёва в крае практически был обновлён без особой необходимости неоднократно весь состав секретарей райкомов партии и других ответственных работников крайкома КПСС.

Л. Ефремов:

— Многие считают, что восхождению Горбачёва на вершину власти способствовали его беспринципность, коварство, личная изворотливость, лицемерие, двоедушие и непорядочность, то есть такие черты его личности, которые он до поры до времени тщательно скрывал. Должен честно признать, что, работая на Ставрополье, я не сталкивался с открытым проявлением подобных качеств со стороны М. Горбачёва. Но вышеприведённые оценки, высказанные рядом товарищей, как показал дальнейший ход событий, были неслучайными и оказались правильными.

В первые годы после избрания первым секретарём крайкома, что мне известно из доверительной информации ряда товарищей, с которыми мне довелось трудиться на Ставрополье, М.С. Горбачёв поддерживал созданную в краевой парторганизации и в крайкоме КПСС атмосферу творчества, демократического подхода к решению стоящих задач, атмосферу взаимного доверия, повышения требовательности и ответственности за порученные участки работы.

Но с течением времени начали выкристаллизовываться оставшиеся первоначально незамеченными такие черты его натуры, как себялюбие, уверенность в собственной непогрешимости, высокомерие и чванливость, неуважительное отношение к кадрам и повышенное самомнение, хотя он должен был понимать, что за душой у него было ещё маловато знаний и опыта самостоятельной партийной работы. К секретарям и членам бюро крайкома Горбачёв начал относиться неровно, приближая к себе одних и отторгая других, пытаясь иногда без всяких причин шельмовать неугодных ему работников.

Постепенно создавалась нездоровая обстановка, когда самостоятельность мнений и действий некоторых товарищей воспринималась Горбачёвым болезненно, с подозрительностью и плохо скрываемым раздражением. Мне говорили, что даже во время приезда в командировку в Москву секретари крайкома, председатель и заместители председателя крайисполкома, некоторые члены бюро и заведующие отделами вынуждены были вести себя осторожно, осмотрительно, стараясь не заходить лишний раз к знакомым работникам ЦК КПСС и тем более к старым ставропольским друзьям и знакомым, жившим в столице, так как это, становясь известным Горбачёву, вызывало у него отрицательную реакцию и влекло за собой ненужную напряжённость и в работе, и во взаимоотношениях.

А если судить о его взаимоотношениях с кадрами, то надо отметить, что за несколько лет работы М. Горбачёва в крае неоднократно был сменён почти весь состав секретарей райкомов КПСС и председателей райисполкомов. Положительно отзываясь на первых порах о своих предшественниках на посту первого секретаря крайкома, Горбачёв в последующие годы легкомысленно, без каких-либо оснований изменил к ним своё отношение.

Мне передавали, что однажды на бюро крайкома он назвал и Кулакова, и Ефремова «читчиками» материалов, которые вроде писались для них работниками отдела пропаганды, и посетовал, что ему они не оказывают подобных услуг. В этом проявилось лицемерие М. Горбачёва, который часто восхищался деятельностью названных лиц, а в душе, оказывается, таил к ним неприязнь и, сорвавшись в порыве нахлынувших эмоций, проговорился о действительном отношении к предшественникам.

Е.3. Разумов, многолетний «кадровик» партии, первый заместитель заведующего Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС:

— Нельзя сказать, что под его руководством дела в крае шли лучше, чем в соседних регионах. Более того, по многим показателям Ставрополье уступало им. Однако мало кого из местных работников можно было поставить в один ряд с Горбачёвым по части умения в выгодном для себя свете объяснить недостатки в сельском хозяйстве края, оправдывать объективными причинами очередные провалы планов хлебозаготовок и т.д. Михаил Сергеевич делал это так красочно, так очаровательно, что возникало желание не порицать его, а при возможности представить к награде.

Овладев навыками партийного функционера краевого масштаба, научившись красиво выступать и производить хорошее впечатление на людей, он умело использовал этот багаж для того, чтобы обратить на себя внимание тогдашних лидеров Кремля.

Приведу пример из тех времён, когда входил в силу К.У. Черненко — верный помощник и соратник Л.И. Брежнева. На Пленуме ЦК КПСС, состоявшемся после XXV съезда партии, Черненко был избран секретарём ЦК. Все мы, знавшие Константина Устиновича, считали его глубоко порядочным и добросовестным человеком, но, даже призвав на помощь фантазию, не находили в нём качеств секретаря ЦК. Сложился он как сугубо канцелярский работник, не имея ни глубоких теоретических знаний, ни экономической подготовки, ни организаторских навыков. По мнению многих товарищей, должность заведующего Общим отделом, которую он занимал, была для него потолком. Он сам был удивлён и смущён неожиданным повышением. И всё же по некоторым признакам можно было ожидать, что дряхлеющий Л.И. Брежнев будет и впредь опираться на Черненко и что дальнейшее его продвижение — лишь вопрос времени.

Горбачев решил, что в перспективе поддержка Черненко для него не будет лишней. После Пленума ЦК он поспешил из Кремля на Старую площадь, чтобы первым поздравить только что избранного секретаря ЦК КПСС, продемонстрировать свою радость по этому поводу и заверить в поддержке. Сияющий, с чувством человека, выигравшего в крупной игре, рассказывал Михаил Сергеевич о своей встрече с Черненко и взаимной симпатии, возникшей у них друг к другу. Факт, казалось бы, неброский, но именно так неброско и вроде бы бескорыстно протягивалась первая ниточка к сердцу «нужного» человека. Когда в 1978 году Горбачёва избрали секретарём ЦК КПСС, в этом большую роль сыграли его личные контакты с Черненко. Кстати сказать, симпатии к Черненко Михаил Сергеевич «обнаруживал» ровно до тех пор, пока это было выгодно. В дальнейшем, особенно в период соперничества за кресло генсека, наступило охлаждение.

В. Казначеев:

— Так как меня он знал давно, знал, что я его понимаю, то бывал порой довольно откровенным. Как-то после приезда из Москвы зашёл к нему секретарь крайкома по идеологии И.К. Лихота. Обнялись, поцеловались. Увидев моё удивление, ведь за глаза они говорили друг о друге нелестные слова, Михаил Сергеевич объяснил: «Своих врагов надо душить в собственных объятиях», переиначив известные слова: «Если ты не можешь победить врага, преврати его в друга».

Однажды Горбачёв убеждённо сказал мне: «Больше всего я не люблю подхалимов и дураков». Однако заняв кресло первого секретаря крайкома, начал осторожно, но неуклонно менять кадры. Я наивно спрашиваю: «Зачем выгоняешь хороших работников, расставляешь плохих, далёких от партийных дел, к тому же больших угодников?» Он на то отвечает: «Чем ночь темней, тем ярче звёзды». Я понял: среди дураков ему легче быть «звездой». И ради этого он уже переступил свои «убеждения». Кстати, он и прежде легко их менял.

Бывший первый секретарь МГК КПСС, член Политбюро ЦК Виктор Васильевич Гришин, снятый Горбачёвым в первый же год своего правления, оставшись не у дел, взялся за мемуары. Он написал несколько сот интересных страниц о своём времени, о людях высшей советской номенклатуры. Нашлось в его воспоминаниях место и для Михаила Сергеевича.

В моей книге «Была такая страна…», вышедшей в серии «Досье» издательства «OJIMA-ПРЕСС» весной 2000 года, помещены уникальные фотоснимки, на которых запечатлены сцены того, как гостеприимный хозяин Ставропольского края Михаил Горбачёв и его супруга оказывают повышенные знаки внимания прибывшему на отдых хозяину Москвы Виктору Гришину с женой. Обе супружеские пары в спортивных костюмах. Было всё — шашлыки на берегу горной реки, песни, заверения в вечной дружбе, кавказская экзотика.

В. Казначеев:

— Михаил Сергеевич сам не принимал конкретных решений, а тем более избегал практических дел, сваливая их на других. Зато никогда не упускал возможности встретиться с «сильными мира сего». В стране у нас десятки краев и областей. Когда все их руководители съезжаются на тот или иной форум в Москву, они, словно слепые, не знают, как общаться между собой, не могут выяснить взгляды друг друга — в присутствии многих душу не откроешь. Вот и попадали часто впросак.

Иное дело — быть первым в Ставропольском крае, куда из-за прекрасного климата и целебных курортов приезжают на отдых и лечение лица, правящие страной. Встречать их и сопровождать, стараться угодить, вроде бы в обязанность первого секретаря крайкома не входило, но он это использовал с большой выгодой для себя. Встречи, сопровождения, беседы тет-а-тет помогали ему изучать характер, силу и слабость каждого, заводить дружеские отношения. Обладая этими знаниями, Горбачёв, будучи в Москве, заранее намечал, как с кем из них разговаривать, как задобрить того или иного члена ЦК, правительства, Политбюро. И он не упускал, мягко говоря, возможности воспользоваться «панибратством», приобретённым таким путём, для своего продвижения наверх.

В. Казначеев:

— Горбачёв всегда был непревзойдённым мастером интриги. Запустив её в политику, он сталкивал руководителей крайкома, горкомов и райкомов, секретарей парткомов, хозяйственных работников. Как-то мы были в Москве и вечером прогуливались по Красной площади. Шёл разговор о разном, в том числе и о взаимоотношениях партийных работников. Вдруг он остановился и в пылу откровенности выпалил: «Интрига — великое дело в политике!» И этим пользовался постоянно. «Разделяй и властвуй» — любимый его афоризм, при помощи которого добивался он намеченного. Случалось, приезжал в Пятигорск к концу дня и отправлялся в Бекешевку к секретарю райкома, куда приглашал многих партработников, в том числе и меня. После нескольких стаканчиков водки у всех развязывались языки. Горбачёв внимательно слушал пьяные речи, стараясь понять, кто чего стоит в глазах низового партийного звена. Как говорится, «мотал на ус», чтобы при случае использовать тот или иной аргумент в свою пользу.

Только со временем я заметил в его характере две особенности. Первая — любовь к грубой лести. Наверное, большинство руководителей во все времена любили лесть, хотя и старались скрыть этот порок от людских глаз. Но Горбачёв предпочитал прямую, неприкрытую, преувеличенную лесть в свой адрес. Его привлекало не содержание хвалебных слов, а явное унижение человека, вынужденного так прямолинейно извиваться перед ним. Другая особенность— неистребимая склонность к выслушиванию доносов. Горбачёву хотелось знать об интересующем его человеке буквально всё, даже очень личное, интимное, спрятанное. Человек, во всех смыслах порядочный, активно работающий, может в один момент потерять в глазах Горбачёва свою репутацию. Стоит только кому-то из окружения Михаила Сергеевича подбросить одну-две нелестные фразы, сказанные в адрес такого человека, к тому же, если они ещё и задевали в какой-то мере самолюбие Горбачёва, то это переворачивало всё его представление о нём. Всё, что было им сделано ранее, даже лично для Горбачёва, теряло в глазах Михаила Сергеевича всякую цену и значение. Я неоднократно был свидетелем, когда Горбачёву доносили. Он сразу же снимал очки, бросал все дела, выходил из-за стола и выслушивал доносчика самым внимательным образом. Затем обязательно звонил домой Раисе Максимовне и пересказывал услышанное.

В речах же Горбачёв громил лесть, угодничество, подхалимство, мол, зачем это. А в жизни благоволил угодникам, подхалимам. Патологическая жадность, выдающаяся за рационализм, стремление быть богаче всех, одетым лучше всех, иметь шикарные дома, «самые-самые» автомашины да и многое-многое другое сопровождают его всю жизнь.

Наедине со мной он зло смаковал даже мелкие недостатки других, при этом им владела беспредельная зависть. Безмерно раздражали руководители края, которые пользовались уважением и любовью окружающих. О великолепном артистизме, наигранности, умении производить впечатление, казаться человеком энергичным, деятельным, самостоятельным и совершенно искренним хорошо знали его сослуживцы. Народ же не подозревал об этом и принимал выступления Горбачёва за чистую монету.

По словам близко знавших его людей, самым любимым делом Михаила Сергеевича было подглядывание и подслушивание. В личном сейфе руководителя его канцелярии Валерия Болдина после провала путча ГКЧП обнаружили массу компромата на высших должностных лиц государства, собранного при помощи технических средств. Генсек их не просто листал, он их внимательно читал, делал пометки.

Эта привычка шла у него со ставропольских времён.

В. Казначеев:

— Один кремлёвский долгожитель рассказывал мне, что, сдавая дела Борису Ельцину, Михаил Сергеевич любезно познакомил его с высказываниями ближайших соратников российского президента, записанными в бане. Эти записи сильно испортили отношения Бориса Николаевича с друзьями-демократами. После этого иные из них стали поддавать пар уже в другой компании.

Всё, что сделал Фёдор Давыдович Кулаков для Ставропольского края, — успешное решение вопросов развития овцеводства, мелиорации «чёрных земель», организация ипатовского метода уборки урожая и многое другое — Михаил Сергеевич приписал себе, хотя был очень далёк от практической работы. Вот почему, ещё будучи в крае, он «топил» всех, кто раскусил его. Используя в личных целях знающих и добросовестных работников, выжав из них всё, что ему было нужно, он безжалостно затем их изгонял. Одних на понижение, других просто увольнял, а тех, кого не мог выжить, «выдвигал на повышение», в Москву. В общем, делал всё, чтобы на фоне окружающих его людей казаться самым образованным, самым умным, самым незаменимым. Этот опыт расправы с теми, кто близко его знал на Ставрополье, очень пригодился ему в Москве.

С подсказки Горбачёва Юрию Владимировичу Андропову удалось лишить номенклатурного иммунитета и других подопечных уже тяжело больного Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева. Михаил Сергеевич сумел скомпрометировать первого секретаря Полтавского обкома Ф. Моргуна, первого секретаря Ростовского обкома партии И. Бондаренко, к которому Горбачёв испытывал чувство зависти из-за его приближенности к кремлёвским верхам.

Когда в начале 60-х Горбачёва перевели на партийную работу, его взял под своё покровительство человек, которому, по единодушному мнению ставропольских функционеров, Михаил Сергеевич обязан всей своей будущей карьерой. Этим человеком был первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Фёдор Давыдович Кулаков.

Кулакова называют выдающейся личностью. Он прибыл в край из Москвы, но не так, как Булганин, не в ссылку, скорее наоборот, Кулакова проверяли в деле. В тот же год его ввели в члены ЦК КПСС. Прекрасный организатор, знающий сельское хозяйство, животноводство, он направил партийные органы на конкретную работу по благоустройству края. Кулаков был энергичным человеком, обладавшим богатырским здоровьем, поэтому его внезапная смерть на взлёте карьеры была для всех неожиданностью.

Зарубежная пресса называла Кулакова одним из вероятных преемников Брежнева. В 1978 году он был самым молодым, после Романова, членом Политбюро. Однако он умер внезапно и при загадочных обстоятельствах — в возрасте 60 лет.

К этой теме я вернусь в следующей главе. В ней будут подробно рассмотрены все версии кончины Кулакова, известные к концу 2000 года. Столь пристальное внимание общественного мнения к данной истории объясняется тем, что она напрямую связана с выдвижением Горбачёва в Москву.

Ан. Громыко (сын А.А. Громыко, член-корреспондент РАН, был директором Института Африки АН СССР, написал интересную книгу про отца «Андрей Громыко в лабиринтах Кремля. Воспоминания и размышления сына»):

— Кулаков был высокого мнения о способностях Горбачёва как руководителя Ставропольского края. Именно Кулаков заприметил в 1962 году этого активиста, семь лет с задором работавшего в Ставрополе на комсомольской работе.

Летом 1978 года страна получила рекордный урожай зерновых. Показатели по Ставропольскому краю были хорошими. Все обстоятельства способствовали переводу бывшего помощника комбайнёра в Москву.

В. Казначеев:

— Кулаков симпатизировал Горбачёву, хотя, как казалось со стороны, чем сильнее Михаил Сергеевич пытался приблизиться к Фёдору Давыдовичу, тем строже и настороженнее становился Кулаков. Однако благорасположение высочайшего покровителя было необходимо, поэтому в ход пускались всевозможные способы. На званых вечерах, которые то и дело организовывались по случаю юбилеев, свадебных годовщин, дней рождения, бывали все. Приглашались с жёнами и детьми. Короткие застолья заканчивались быстро, после чего все расходились, разбивались на группы по интересам. Тут же решались и обсуждались многие производственные проблемы. Жёны, как правило, садились отдельно, чтобы не мешать мужьям. Этот этикет строго соблюдался всеми, кроме Раисы Максимовны: неотступно следуя за патроном мужа, она демонстративно брала его под руку, заглядывала в глаза, пыталась развлечь разговорами. Горбачёв при этом делал вид, будто ничего не происходит. Насколько подобное ухаживание было действенным, трудно сказать. Фёдор Давыдович был умным, прозорливым человеком, и хотя он заметно охладел к своему протеже, всё-таки не обделял его своим вниманием. После перевода Кулакова в Москву Горбачёв становится первым в крае.

В день 60-летия со дня рождения Ф.Д. Кулакову присвоили звание Героя Социалистического Труда, но рекомендовали отметить торжество скромно. Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной вылетели в Москву поздравить Фёдора Давыдовича, а их на дачу не допустили. Позвонили супруги заместителю Кулакова Н.П. Руденко, которого Горбачёв называл близким другом, но «добро» попасть на вечер не получили. И вернулись они домой «несолоно хлебавши». Как только Горбачёв стал генсеком, он тут же выдворил Руденко из ЦК КПСС и направил советником по сельскому хозяйству в Болгарию. Отомстил он и другим, кто вольно или невольно задевал его честолюбие.

К тому времени Кулаков окончательно разочаровался в человеческих качествах своего подшефного, которому столько лет покровительствовал. Понял истинное нутро Горбачёва, который ничем не гнушался на пути к власти или когда от этого зависела его личная выгода.

Кто-то из ставропольцев рассказал Фёдору Давыдовичу, как однажды председатель крайисполкома И.Т. Таранов заметил, что при Кулакове проблемы овцеводства были хорошо разработаны. Михаил Сергеевич зло прервал его. Похвала Кулакову умаляла роль Горбачёва. А он ведь считал, что не делает ошибок, является истиной в последней инстанции. Грубая выходка Горбачёва показала истинное отношение его к Кулакову, которого он никогда не любил за ум, знание дела.

Фёдор Давыдович общался с рабочими, бывал на фермах, на полях, наблюдал за севом, обработкой полей и уборкой урожая, чего Горбачёв терпеть не мог. Он всегда был только кабинетным руководителем. А когда Кулакова уже начали травить, Михаил Сергеевич больше не считал нужным скрывать неприязнь к своему покровителю, старался поменьше общаться с ним. Вот где в полной мере проявилась мудрость народной поговорки: «Сделаешь человеку добро — получишь зло». А сколько хорошего, доброго сделал Кулаков для Горбачёва у истоков его возвышения! Вёл его от секретаря Ставропольского горкома комсомола до второго и первого секретаря крайкома ВЛКСМ, «сделал» заведующим организационным отделом крайкома партии, первым секретарём Ставропольского горкома партии, вторым секретарём крайкома партии и, наконец, первым. Добрые отзывы Кулакова помогли ему стать членом ЦК КПСС.

Вот почему Фёдор Давыдович, желая предотвратить восхождение такого человека на государственный Олимп, предложил направить Горбачёва на дипломатическое поприще. Но шеф КГБ Ю.В. Андропов зашёл к М.А. Суслову и сказал, что его надо сохранить на партийной работе. На деле Суслов отлично понял, что Юрий Владимирович хочет сохранить Михаила Сергеевича для себя. Памятуя, какой приём оказал ему Горбачёв, сразу согласился. С тех пор Кулаков в жизни Горбачёва ушёл на второй план, а главным его покровителем стал Андропов.

М. Горбачёв впоследствии признавался: «Думаю, Андропов «приложил руку» к моему выдвижению, хотя мне не сделал и намёка».

С Андроповым он впервые лично познакомился будучи вторым секретарём крайкома. Августовские события 1968 года, видимо, не позволили председателю КГБ воспользоваться отпуском в обычное время, и он неожиданно приехал в Железноводск в апреле 1969-го. А поскольку Андропов деликатно отклонил визит вежливости Ефремова, последний с этой миссией послал Горбачёва.

Расположился председатель КГБ в санатории «Дубовая роща» в трёхкомнатном люксе. Горбачёв прибыл в назначенное время, но его попросили подождать. Прошло сорок минут. Наконец Андропов вышел, тепло поздоровался, извинился за задержку, ибо «был важный разговор с Москвой».

— Могу сообщить вам хорошую новость: на завершившемся пленуме ЦК КПЧ первым секретарём избран Густав Гусак.

Это, по мнению Андропова, свидетельствовало, что дело в Чехословакии идёт к стабилизации.

Потом они ещё не раз встречались. Раза два отдыхали в одно и то же время: Андропов — в особняке санатория «Красные камни», Горбачёв — в самом санатории. Вместе с семьями совершали прогулки в окрестностях Кисловодска, выезжали в горы. Иногда задерживались допоздна, сидели у костра, жарили шашлыки. Андропов, как и Горбачёв, не был склонен к шумным застольям «по-кулаковски». Прекрасная южная ночь, тишина, костёр и разговор по душам.

Офицеры охраны привозили магнитофон. Уже позднее Горбачёв узнал, что музыку Юрий Владимирович чувствовал очень тонко. Но на отдыхе слушал исключительно бардов-шестидесятников. Особо выделял Владимира Высоцкого и Юрия Визбора. Любил их песни и сам неплохо пел, как и жена его Татьяна Филипповна. Однажды предложил Горбачёву соревноваться — кто больше знает казачьих песен. Михаил Сергеевич легкомысленно согласился и потерпел полное поражение. Отец Андропова был из донских казаков, а детство Юрия Владимировича прошло среди терских.

«Были ли мы достаточно близки? — задаётся вопросом Горбачёв и сам же отвечает: — Наверное, да. Говорю это с долей сомнения, потому что позже убедился: в верхах на простые человеческие чувства смотрят совсем по-иному. Но при всей сдержанности Андропова я ощущал его доброе отношение, даже когда, сердясь, он высказывал в мой адрес замечания».

Многомудрый царедворец академик Г. Арбатов, работавший в своё время в ЦК, в отделе, которым руководил Юрий Владимирович, тоже отмечает: Андропов первым или одним из первых оценил М.С. Горбачёва. По словам Арбатова, он впервые эту фамилию услышал именно от Юрия Владимировича весной 1975 года. Разговор начался с обсуждения безрадостных итогов визита госсекретаря США С. Вэнса, потом перешёл на болезнь Брежнева. Арбатов довольно резко сказал, что нас ожидают большие неприятности, так как, судя по всему, на подходе слабые да и по политическим взглядам часто вызывающие сомнения люди.

— Андропова это разозлило, — вспоминает академик. — Может быть, потому, что в глубине души он был со мной согласен. Ты, мол, вот говоришь так, а ведь людей не знаешь, просто готов всё на свете критиковать. «Слышал ли ты, например, такую фамилию — Горбачёв?» Отвечаю: «Нет». «Ну вот видишь. А есть люди, с которыми действительно можно связать надежды на будущее». Не помню, чем тогда закончился разговор. Второй раз фамилию Горбачёва я услышал от Юрия Владимировича летом 1978 года, вскоре после смерти Ф.Д. Кулакова, секретаря ЦК, отвечавшего за сельское хозяйство. «Вот негодники, — он употребил более резкое выражение, — не хотят, чтобы Горбачёв перебрался в Москву». И объяснил, что речь идёт о переводе на пост, который занимал Кулаков.

В. Казначеев:

— Получилось так, что не сам Михаил Сергеевич, а Юрий Владимирович начал расчищать для него «трон» генсека. Поставив ещё в 1968 году на Андропова, Михаил Сергеевич делал всё, чтобы ему угодить.

Юрий Владимирович тоже из крестьян Ставрополья, только на 17 лет старше. Родился в селе Нагутском. Поступил в Рыбинский речной техникум, где стал комсоргом, затем комсомольским вожаком Рыбинской судоверфи и, наконец, первым секретарём Ярославского обкома комсомола. После финской войны его направили секретарём ЦК комсомола новой Карело-Финской республики. Первым партийным секретарём туда назначили Отто Куусинена, прошедшего пятидесятилетнюю школу Коминтерна. Знал он много. Обид не прощал, но когда Сталин присваивал себе его мысли, смирялся. Куусинен служил тому, кто был хозяином жизни.

В 1943 году Юрий Владимирович опубликовал в «Комсомольской правде» статью «Любовь к родному краю», которая метила в огород Жданова и Маленкова: мол, не ведут они идеологическую работу. Андропова сняли. Казалось, ему конец. А он вдруг объявился секретарём партийной организации Петрозаводска. Когда Сталин, следуя перманентному террору, решил избавиться от очередных приближённых и создать новую сталинскую особую гвардию, этакое «братство», которому подчинялись даже члены ЦК, в его числе оказался и Ю.В. Андропов.

Теперь, спустя десятки лет, этот человек стал возглавлять органы КГБ. Надо признать, что Андропов был достаточно умён, чтобы понять: страна требует перестройки. Всё дело было в методе, а он, как главный полицейский, признавал метод только милицейский. По-настоящему, в глобальном масштабе, он начал применять его тогда, когда стал генсеком.

Несмотря на различия в характерах да и возрасте, они потянулись друг к другу. Отпуск Горбачёвы приурочивали к отпуску Андроповых и проводили его вместе на Кавказских Минеральных Водах — в Железноводске, Кисловодске. Говорили, естественно, о многом. Юрий Владимирович, человек нелюдимый, выпивки, веселящиеся компании не любил. Но машину Горбачёва к нему пропускали без задержек. Разговаривал с ним подолгу и охотно. Андропову очень хотелось «расшатать» не очень прочный «трон» Брежнева. Однако для этого требовалось убрать с дороги многих, в том числе друга Леонида Ильича — С.Ф. Медунова, хозяина соседнего со Ставропольским Краснодарского края.

В.А. Крючков (председатель КГБ в 1988–1991 гг.; помощник Ю.В. Андропова в ЦК КПСС; руководитель его канцелярии, начальник разведки — заместитель председателя КГБ в пору, когда шефом Лубянки был Ю.В. Андропов; автор нашумевших воспоминаний «Личное дело» в двух книгах):

— В 1967 году Андропову неожиданно предложили перейти из ЦК КПСС на работу в КГБ СССР. Сам Андропов узнал об этом лишь в тот день, когда ему было сделано это предложение. Идея назначения на этот пост именно Юрия Владимировича родилась не случайно и явилась следствием тех отношений, которые сложились тогда в высшем руководстве, и в частности у Л.И. Брежнева с А.Н. Косыгиным.

К тому времени я уже два года работал помощником Андропова (как секретаря ЦК КПСС), что позволяло быть в курсе многих дел, связанных с обстановкой в высших эшелонах власти. Должен сказать, что заседания Политбюро и Секретариата ЦК КПСС проходили тогда бурно и подолгу. Речь на них часто шла не только о каких-то сугубо конкретных вопросах, но и в более широком плане о путях дальнейшего развитии советского общества.

Брежнев был сторонником постепенных перемен, предлагал проводить их без спешки, без потрясений, без революционной ломки. Косыгин же выступал за путь более радикальных реформ. Отстаивая свои идеи, он проявлял редкостное упорство, не выносил возражений, болезненно реагировал на любые замечания по существу предлагаемых им схем и решений. Экономику он вообще считал своей вотчиной и старался не подпускать к ней никого другого. Этим Косыгин настроил против себя многих членов высшего руководства.

На определённом этапе накал разногласий в Политбюро достиг апогея, и вопрос встал о выборе между двумя подходами к развитию нашего общества. Линия Брежнева взяла верх. Он стал укреплять свои позиции в руководстве, но в порядке уступки Косыгину всё же был вынужден согласиться с его предложением о перемещении Андропова с участка социалистических стран и, главное, из аппарата ЦК КПСС.

Надо сказать, что тогда пост секретаря ЦК КПСС, который до своего нового назначения занимал Андропов, являлся весьма влиятельным. Не следует думать, что в основе конфликта Косыгина с Андроповым лежали лишь политические разногласия. По наблюдениям многих товарищей, для их отношений была характерна и какая-то личная несовместимость. Не раз на это сетовал, кстати, и сам Андропов. Очередная стычка с Косыгиным действовала на него порой просто удручающе.

Родители М.С. Горбачёва: Сергей Андреевич и Мария Пантелеевна. В центре — Михаил и младший брат Александр.

Отец М.С. Горбачёва Сергей Андреевич

Миша Горбачёв с дедом Пантелеем Ефимовичем и бабушкой Василисой Лукьяновной.

Студентка философского факультета МГУ Раиса Титаренко.

Родители Р.М. Горбачёвой: отец Максим Андреевич и мать Александра Петровна Титаренко. В центре — сестра Людмила.

Первая школьная любовь Юлия Карагодина.

Студент юридического факультета МГУ Михаил Горбачёв.

С матерью и женой на лавочке у родительского дома.

Молодые супруги Михаил и Раиса Горбачёвы, её сестра Людмила. В центре — прадед сестёр. 1954 год.

Студенческая молодость. М. Горбачёв с друзьями-однокурсниками.

Делегаты XVIII съезда ВКП(б) от ВЛКСМ. В рамке и сверху — И.П. Борцов, курировавший в ЦК КПСС Ставропольскую краевую парторганизацию, в 60-е годы оформлявший документы на продвижение М.С. Горбачёва.

Первый секретарь Ставропольского горкома ВЛКСМ В.С. Мураховский (четвёртый слева во втором ряду) со старшими пионервожатыми школ города. 1955 год.

Первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ В.М. Мироненко (слева) с первым секретарём Кавминводского горкома ВЛКСМ. 1956 год.

Н.С. Хрущёв привёз президента Югославии Иосипа Броз Тито в колхоз «Россия» Ставропольского края. На переднем сиденье — первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС И.К. Лебедев. 1956 год.

Иосип Броз Тито с супругой Йованкой и Н.С. Хрущёв в колхозе «Россия» Ставропольского края.

1957 год, Кремль. Слёт молодых целинников. В.М. Мироненко и А.И. Качанов. Крайний справа — редактор ставропольской краевой газеты «Молодой ленинец» П.А. Ларионов, жена которого рекомендовала М.С. Горбачёва в партию.

Ю.А. Гагарин с членами Бюро ЦК ВЛКСМ. Второй слева в первом ряду — первый секретарь ЦК ВЛКСМ С.П. Павлов; третий слева во втором ряду — бывший первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ, в ту пору секретарь ЦК ВЛКСМ В.М. Мироненко; третий в третьем ряду — первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии Э.А. Шеварднадзе. 1961 год.

Дом отдыха ЦК ВЛКСМ в Переделкине, 1961 год. В гости к секретарям ЦК комсомола В. Логинову и В. Мироненко приехал первый космонавт Ю. Гагарин.

Встреча первых секретарей Ставропольского крайкома ВЛКСМ, посвящённая 80-летию ВЛКСМ. Сидят: В. Мироненко, С. Калашников; стоят: А. Коробейников, В. Михайленко, В. Казначеев, Н. Пальцев, А. Черногоров. М. Горбачёва не пригласили…

Первый заместитель председателя Комитета народного контроля СССР В. Чураев (слева) с сотрудниками комитета. 70-е годы. Справа крайний — бывший первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ В. Мироненко, принимавший на работу в комсомол выпускника МГУ М. Горбачёва.

Первый секретарь Кисловодского горкома КПСС В.С. Мураховский зажигает Вечный огонь Славы. 1967 год.

В годы Великой Отечественной войны на Ставрополье формировался знаменитый кавалерийский корпус легендарного генерала Л.М. Доватора.

Ставропольские партизаны в годы Великой Отечественной войны. Во втором ряду четвёртый слева — М.А. Суслов.

Дед первого секретаря Ставропольского крайкома ВЛКСМ В.М. Мироненко, герой Гражданской войны Григорий Иванович Мироненко и член ЦК ВКП(б) Р.С. Землячка (Залкинд). Пятигорск, 1926 год.

Лидер венгерских коммунистов Я. Кадар с супругой и первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС М.С. Горбачёв у Вечного огня в Пятигорске. Вторая половина 70-х годов.

Председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов и первый секретарь Ставропольского крайкома М.С. Горбачёв у Вечного огня в Пятигорске. Вторая половина 70-х годов.

На зимний отдых в Ставрополье приезжали многие руководители страны. На снимке: Председатель Совета Министров СССР А.Н. Косыгин и первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС М.С. Горбачёв

Ставрополь, 11 мая 1978 года. Первый секретарь крайкома КПСС М.С. Горбачёв встречает в аэропорту секретаря ЦК КПСС М.А. Суслова.

Кремлёвский Дворец съездов. М.А. Суслов (в центре) с делегатами XXIII съезда КПСС из Ставропольского края. В первом ряду крайний справа — Ф.Д. Кулаков, в верхнем ряду крайний справа — В.А. Казначеев.

В.А. Казначеев и М.С. Горбачёв.

Бывший первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ В.А. Казначеев с профессорско-преподавательским составом Пятигорского технологического университета. 1998 год.

В.С. Мураховский на трибуне пленума Ставропольского крайкома КПСС. 1982 год.

В кругу семьи. Крайний справа — В.С. Мураховский. 1982 год.

Первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский (крайний справа), секретарь крайкома КПСС В.И. Калашников (крайний слева) и первый секретарь Перовского райкома КПСС И.А. Толстой на полях одного из хозяйств. 1983 год.

Первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский на охоте в окрестностях Кисловодска. 1984 год.

Первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский (первый слева) и первый секретарь Изобильиенского райкома КПСС В.П. Бондарев приехали в опытное хозяйство «Изобильненское». 1983 год.

В кабинете руководителя строительства Прикумского завода пластмасс. Председатель Госплана СССР Н.К. Байбаков, первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС В.С. Мураховский, председатель Ставропольского крайисполкома И.Т. Таранов. 1984 год.

Они охотно позировали перед фотокамерами.

Письма М. Горбачёва с практики, которую он проходил на родине, в Ставропольском крае.

Подмосковье. За два года до свадьбы.

Об этом человеке написано и сказано много. И в основном — неправды. Его называли «серым кардиналом». Он раздражал своим аскетизмом и начитанностью.

Даже Владимир Тимофеевич Медведев — генерал, начальник личной охраны Брежнева, а затем Горбачёва, называл его перестраховщиком, педантом, догматиком — и в словах, и в поступках. К тому же он был очень упрямым человеком. Его, главного идеолога, второго человека в партии в годы правления Брежнева, более всего опасалась передовая творческая интеллигенция.

В высоком же окружении характер и привычки Михаила Андреевича Суслова вызывали иронию. Чего стоили одни галоши, с которыми он не расставался, кажется, даже в ясную погоду и которые были чем-то вроде его визитной карточки, как, впрочем, и его старомодное пальто, которое он носил десятки лет. После шутливого предложения Брежнева членам Политбюро скинуться на пальто Суслову тот наконец приобрёл себе обнову.

— Выезжаем иногда на Можайское шоссе и плетёмся со скоростью 60 километров в час: впереди — скопление машин, — вспоминает В.Т. Медведев. — Леонид Ильич шутит: «Михаил, наверное, едет!» Брежнев ко всем обращался на «ты» и если не на людях, не при всех, то по именам — Юра, Костя, Николай. Суслова он мог назвать по имени лишь заочно, обращался же к нему, как и к Косыгину, только по имени и отчеству. Видимо, потому что с Сусловым, как и с Косыгиным, Генеральный чувствовал себя менее уверенно, чем с другими, и тот и другой могли ему возразить. Бывало так, все за, а Суслов — против. И когда решался, скажем, вопрос о наградах или лауреатстве и всё шло как по маслу, всегда кто-нибудь скажет: «Как ещё Михаил Андреевич посмотрит…» — «А вы объясните ему… — говорил Брежнев и через паузу добавлял: — Ну, я сам с ним поговорю».

М. Горбачёв:

Кажется, это одна из немногих положительных оценок Суслова. Хотя уважительно о нём говорили мне и В. Мироненко, и В. Болдин, и Н. Поротов. Время правдивого рассказа о нём, наверное, ещё не пришло, в ходу все те же ярлыки, которые были навешаны ему в годы горбачёвской гласности, о чём свидетельствует и нижеследующее мнение.

В. Казначеев:

— Горбачёв хорошо ориентировался в том, кто пользовался поддержкой Л.И. Брежнева. Среди них на первом месте были М.А. Суслов и А.П. Кириленко. Михаил Сергеевич постарался, чтобы на праздник, посвящённый двухсотлетию Ставрополя, которому вручили орден Октябрьской Революции, приехал М.А. Суслов с дочерью, Майей Михайловной. Событие совпало с днём её рождения. Раиса Максимовна никого к ней не допускала. И, видимо, по этой причине жён других секретарей крайкома не пригласили на званый вечер, посвящённый этой дате.

Михаил Сергеевич всегда восхищался Сусловым, называл его совестью партии. Ходили разговоры о том, что когда Суслов приезжал из-за границы, то оставшуюся валюту сдавал в партийную кассу. Может быть, так оно и было для создания определённого имиджа. Крестьянский сын Михаил закончил Институт народного хозяйства, потом Институт красной профессуры и стал исполнителем всех партийных решений. Будущий теоретик марксизма-ленинизма из всех наук выбрал одну — сталинизм. Ко времени великого террора он уже был заместителем Ежова. Готовил расстрельные списки.

Приход Берии не повредил его карьере. Через два года он становится хозяином Ставропольского края, где подрастал парнишка Миша Горбачёв. Ни у Суслова, ни у его будущего протеже боевых заслуг не было. Хотя среди мальчиков его возраста были связные разведчики. Михаил Андреевич на фронте не был, зато в тылу руководил выселением чеченцев, ингушей, карачаевцев. Советизировал Прибалтику, третью часть населения депортировал в Сибирь. В 1948 году выступил против И.Б. Тито, который решил в Югославии вопрос о самоуправлении, узаконив разнообразные формы собственности, разрешил югославам выезжать за границу. В 50-х годах Тито решил то, что потом, более чем через тридцать пять лет, безуспешно пытался осуществить Горбачёв.

Суслов был сталинистом, более трёх десятилетий вёл агитационно-пропагандистскую работу, за что и признан «серым кардиналом». Так что понятно, во имя чего старался Михаил Сергеевич показать себя единомышленником этого всемогущего человека, служившего Сталину, Хрущёву, Брежневу… В день рождения Майе Михайловне преподнесли дорогие сувениры. Перед отлётом в самолёт положили подводное ружье и модную в те годы кожаную куртку для внука Суслова. Он всё принял с благодарностью. А как же партийная совесть главного теоретика коммунизма, о которой народ был столько наслышан? Она молчала.

Знал Горбачёв, что особым вниманием Л.И. Брежнева пользуется министр гражданской авиации Б.П. Бугаев. Отдыхать в Кисловодск Борис Павлович прибыл с семьёй и знакомыми. Михаил Сергеевич старался вовсю. Самолично показал гостям памятные места, распорядился приготовить обильный ужин, сувениры. Это был единственный раз, когда Михаил Сергеевич явился без Раисы Максимовны. Охотно танцевал, говорил комплименты жене министра и другим дамам.

Но больше всего Горбачёв стремился заполучить себе тех, кто решал кадровые вопросы. И добился-таки приезда на Ставрополье заместителя заведующего орготделом ЦК КПСС Е.3. Разумова. Чтобы произвести на него хорошее впечатление, организовал семинар партийных работников, на котором постарался представить в лучшем свете работу краевой парторганизации, а главное — показать себя.

Первым на семинаре выступил Разумов. Вторым сделал доклад Михаил Сергеевич. И вышло так, как мечтал Горбачёв. По приезде в Москву Разумов рассказал о добрых делах партийной организации Ставропольского края секретарю ЦК КПСС И.В. Капитонову, членам Политбюро ЦК А.П. Кириленко, М.А. Суслову и Ф.Д. Кулакову. «Михаил набирает силу!» — резюмировал по этому поводу Фёдор Давыдович.

Л. Ефремов:

— Рассказывали мне друзья в Москве, в Государственном комитете по науке и технике, что однажды в Ставрополь приезжал М.А. Суслов для вручения городу ордена Октябрьской Революции. Ему была организована Горбачёвым пышная встреча, собирали даже оставшихся в живых участников партизанских отрядов, которыми в годы Великой Отечественной войны на Ставрополье руководил М.А. Суслов. Отыскали землянку, где он якобы скрывался со своим штабом. Говорят, что он даже прослезился, увидев некоторых своих соратников…

До сих пор я думаю, что всё это — дружба с Ю.В. Андроповым, Ф.Д. Кулаковым и особо почтительное отношение к М.А. Суслову — сыграло решающую роль в неожиданном для многих выдвижении М. Горбачёва на пост секретаря ЦК КПСС по сельскому хозяйству (в 1978 г.) и кандидата в члены Политбюро (в 1979 г.).

На Пленуме ЦК предложения об этом выносил сам Л.И. Брежнев. Последний не знал или плохо знал М. Горбачёва. На ставропольские курорты надолго он не приезжал. И, по-видимому, его предложения исходили из оценок, которые давали М. Горбачёву его друзья — Ю.В. Андропов, Ф.Д. Кулаков, М.А. Суслов, а также А.П. Кириленко. Что касается меня, то М. Горбачёва в секретари ЦК КПСС и в Политбюро я не избирал, моим мнением по этому вопросу никто не интересовался. Для меня, как и многих других людей, абсолютно неожиданным было предложение А.А. Громыко на Пленуме ЦК об избрании на высший партийный пост — Генерального секретаря ЦК КПСС — М. Горбачёва.

Не из зависти, а исходя из трезвой оценки недостаточного опыта партийной работы М. Горбачёва только в одном крайкоме КПСС, я подумал, что избрание его генсеком таит неизбежные трудности в работе, прежде всего для него самого. Он не имел опыта самостоятельной работы на производстве, в хозяйственной сфере. Как показал ход событий, его избрание таило серьёзные опасности и для партии, и для страны.

Он не опирался на старые, опытные и закалённые кадры, выдвинув идею, что «перестройка» требует новых деятелей, обладающих способностью к «новому мышлению» и новым подходам к работе. Придумав «новое мышление», он полагал, что на его основе можно решить все внутренние и внешние проблемы страны. Но это было ошибкой.

Ан. Громыко:

— Михаил Суслов в 1972 году был вторым после Брежнева лицом в руководстве. Его аскетическая, можно сказать, «иезуитская» внешность вселяла в людей настороженность и даже страх. Все помнили, как он обошёлся с Хрущёвым, заколотив первый гвоздь в крышку политического гроба «нашего Никиты Сергеевича». Благодарный Брежнев Суслову благоволил, хотя близок с ним не был.

Суслов, отправляясь на отдых, порой наведывался в Ставрополь. И однажды, во время очередного визита, как рассказывают, местное партийное руководство, в том числе и Горбачёв, пригласили и показали ему… музей жизни и деятельности Михаила Андреевича Суслова. Старец дал слабину, растрогался и отплатил Горбачёву добром.

Я несколько раз расспрашивал отца о Горбачёве. Его ответы были лаконичны. Из них я понял, что кандидатуру Горбачёва на должность в Политбюро предложил Брежнев. По поводу этого назначения он предварительно советовался с отцом, заметив, что «товарищи эту кандидатуру поддерживают». Практика опроса членов Политбюро по правительственной связи была в то время обычной и проводилась Брежневым по наиболее важным кадровым вопросам регулярно. Можно не сомневаться, что за Горбачёва перед ним лоббировал Суслов.

Е. Чазов:

— И партия, и народ спокойно восприняли потерю второго человека в партии — Суслова. Многие совершенно справедливо считали, что с его именем связан не только догматизм, процветавший в партии, но и консерватизм, пронизывавший не только жизнь общества, но и все сферы государственной деятельности. Если бы меня спросили, кого из литературных героев он напоминает мне по складу характера, принципам и человеческим качествам, то я бы, не задумываясь, ответил: персонажа из рассказа А.П. Чехова «Человек в футляре», учителя Беликова. Сходство даже не только в том, что Суслов долгое время ходил, как и Беликов, в калошах, любил длинные пальто старых моделей, а в основном принципе, которого всегда придерживался: «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Первые встречи с Сусловым, его сухость, чёрствость, склонность к перестраховке и догматизм, которые сквозили во всех его высказываниях и делах, породили во мне трудно передаваемую словами антипатию. Она усугубилась, когда мне пришлось лечить его. В начале 70-х годов его доктор, А. Григорьев, пригласил меня и моего хорошего товарища, прекрасного врача, профессора В.Г. Попова на консультацию к Суслову. Он жаловался на то, что при ходьбе уже через 200–300 метров, особенно в холодную погоду, у него появляются боли в левой руке, иногда «где-то в горле», как он говорил. На ЭКГ были изменения, которые вместе с клинической картиной не оставляли сомнений, что в данном случае речь идёт об атеросклерозе сосудов сердца и коронарной недостаточности. Трудно сказать, в силу каких причин — то ли присущего ему скептицизма в отношении медицины, то ли из-за опасения, существовавшего в ту пору у многих руководителей, что больного и старого легче списать в пенсионеры, — но Суслов категорически отверг наш диагноз и отказался принимать лекарства. Переубедить его было невозможно. Он считал, что боли в руке у него возникают не в связи с болезнью сердца, а из-за «больных сухожилий руки». Затяжные приступы заканчивались мелкоочаговыми изменениями в сердце. Мы стали опасаться, что из-за упрямства мы его потеряем.

В эти годы я познакомился с очень интересным американским фармакологом и бизнесменом X. Бергером, фирма которого «Эгиклиз» начала производить новое средство для расширения сосудов сердца — нитронг. Препарат, который мы завезли в нашу страну, завоевал популярность и начал широко использоваться. Симпатичный, интеллигентный Бергер меньше всего производил впечатление напористого бизнесмена и по своим принципам и складу характера был ближе к нам, врачам. У нас с ним сложились дружеские отношения, и как-то, воспользовавшись ими, я попросил его изучить вопрос о возможности производства нитронга в виде мази. Сейчас на фармацевтическом рынке много таких препаратов. Тогда же это было ново. Через какой-то промежуток времени X. Бергер сообщил мне, что препарат, который мы просили, — нитронг-мазь — удалось получить. Ни Бергер, создавая мазь, ни врачи, которые её начали применять, не представляли, что моя просьба исходила из необходимости лечить Суслова. Мы решили обмануть его и, согласившись с его утверждением, что у него болит не сердце, а сухожилия и сустав руки, рекомендовать ему новую хорошую мазь, которую он должен втирать в больную руку.

Эффект превзошёл все ожидания. Боли в руке и за грудиной стали беспокоить Суслова значительно меньше. Довольный, он заявил нам: «Я же говорил, что болит не сердце, а рука. Стали применять мазь, и всё прошло». Меня так и подмывало рассказать правду о препарате упрямцу Суслову, но сдерживала необходимость ради его здоровья и будущего приспосабливаться к его характеру и принципам. А нитронг-мазь, с нашей лёгкой руки, заняла в то время определённое место в лечении больных с коронарной недостаточностью.

Суслов с новым препаратом чувствовал себя вполне удовлетворительно и умер не от болезни сердца, а из-за инсульта. Случилось это в больнице, куда он лёг на несколько дней для диспансеризации. Когда днём мы были у него, он чувствовал себя вполне удовлетворительно. Вечером у него внезапно возникло обширное кровоизлияние в мозг. Мы все, кто собрался у постели Суслова, понимали, что дни его сочтены, учитывая не только обширность поражения, но и область мозга, где произошло кровоизлияние. Так и оказалось. Через три дня Суслова не стало. Его смерть не могла не отразиться на жизни партии и страны. Суть даже не в том, что ушёл человек, олицетворявший старые, консервативные методы партийного руководства и верность партийной догме. Его уход из жизни остро поставил вопрос: кто придёт на его место, кто станет вторым человеком в партии, а значит, и в стране?

В. Казначеев:

— Как-то Черненко вместе с Брежневым на пути в Баку остановились в городе Минеральные Воды. Организовал эту остановку Андропов, сослужив Горбачёву добрую службу, ибо именно тогда Михаил Сергеевич познакомился с Леонидом Ильичом. Так впервые не по воле случая, а по воле Андропова сошлись на маленькой станции четыре партийных функционера, которым суждено было сменить друг друга на посту главы компартии Советского Союза. Они уже в революции не участвовали, родились позже. Их мало заботило положение народа. Они выдвинулись не за счёт своей значимости, а за счёт того, что Сталин уничтожил тех, кто революцию делал.

Итак, на смену тем, кто шёл за народ на каторгу, пришли просто люди без глубоких знаний. Что они действительно умели — это выживать. И не просто выживать, но и удачно приспособить систему под себя, добраться до самых вершин власти. Называли себя истинными ленинцами, марксистами, хотя труды этих философов и мыслителей вряд ли читали.

На обратном пути руководителей государства из Баку в Минеральных Водах также была запланирована остановка. Мне было поручено встретить их «как полагается». Было пять часов утра, из вагона вышел один Константин Устинович в спортивном костюме и так по-свойски говорит: «Не будем никого будить, пусть спят». Коробки с дарами Горбачёва погрузили в вагон, и поезд тронулся. Думаю, что Черненко много хорошего рассказал Леониду Ильичу о Горбачёве и обещал последнему поддержку в продвижении «наверх». Этого, очевидно, и ожидал теперь Михаил Сергеевич.

В. Казначеев:

— Случилось мне наблюдать невероятную подлость Михаила Сергеевича. Известно: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Вот почему Горбачёв, сам редко выпивавший, не больше трёх рюмок, беззастенчиво спаивал зятя Брежнева Ю.М. Чурбанова, которому было приятно показать, что он владеет информацией из первых рук.

Как-то в ноябре 1977 года Михаил Сергеевич позвонил мне и говорит: «Едем завтра встречать Чурбанова с Галиной». Они прилетели спецрейсом на самолёте «ТУ-143» в Минводы. Заехали в Пятигорск на обед. И хотя Михаил Сергеевич был членом ЦК, а Чурбанов только кандидатом, первый секретарь Ставропольского крайкома буквально стелился перед Юрием Михайловичем.

В Кисловодске снова накрыли стол. Чурбанов ещё подпил и в присутствии всех объявил, будто на дне его рождения Леонид Ильич сказал, что собирается написать завещание в его пользу. Так что скоро он, Юрий Михайлович, станет Генеральным секретарём ЦК КПСС. Горбачёв внимательно слушал, расспрашивал, кто присутствовал на дне рождения Чурбанова, где это происходило, и Юрий Михайлович, скорее по наивности и благодаря перепою, перечислил фамилии Огаркова, Цвигуна, Щелокова, Пастухова, Тяжельникова…

Переполненный ценными сведениями, Михаил Сергеевич немедленно вылетел в Москву и обо всём услышанном подробно доложил Ю.В. Андропову и М.А. Суслову, чем, вероятно, предупредил намечавшиеся перестановки в эшелоне власти. Болтовня Чурбанова была небеспочвенна и подстегнула всех на ожесточение подпольной войны за «трон» Брежнева, в которую включился и Горбачёв.

Встреченный мною в Минводах, Горбачёв был уже самоуверенным до наглости. Чувствовалось, что этот вояж в Москву прибавил ему веса, родил новые, далеко идущие планы. Но игру с Чурбановым Михаил Сергеевич продолжал. Целовался с ним. Вот уж поистине «поцелуй Иуды». Юрий Михайлович считал Горбачёва своим искренним другом, а оказался впоследствии с его помощью на «голгофе», которую заменила тюрьма.

Будучи в Москве, Горбачёв побывал и у Кулакова, рассказал ему о негативных разговорах, которые велись в Кисловодске, Домбае. Михаил Сергеевич старался ему угодить.

Ю. Чурбанов (тот самый: «Не имей сто баранов, а женись, как Чурбанов», зять Л.И. Брежнева, генерал-полковник, первый заместитель министра внутренних дел СССР, упрятанный при Горбачёве за решётку на восемь лет, написавший там честную книгу-исповедь «Я расскажу всё, как было…»):

— Могу засвидетельствовать, что Леонид Ильич с большой симпатией относился к Михаилу Сергеевичу Горбачёву. Он знал его как молодого, энергичного и очень умного секретаря партийной организации крупного сельскохозяйственного края. Назначение Горбачёва на должность секретаря ЦК КПСС ни у кого из членов Политбюро не вызвало никаких сомнений. Правда, Леонид Ильич, который всё-таки был очень щепетилен в этих вопросах, спрашивал у Суслова и Черненко: «А не ошибёмся ли мы?» Они настаивали. Да и сам Леонид Ильич очень неплохо отзывался о Горбачёве и говорил так: в ЦК должны быть и молодые кадры. В конце жизни эта проблема волновала его особенно.

Краснодарский край кормил и лечил весь Советский Союз: 50% советского винограда, 10% зерна, 22% процента сахарной свеклы, 32% процента плодов, 11% овощей, мощная оборонная промышленность, лучшие санатории.

Ставропольский край по традиции соревновался с Краснодарским. Руководители обоих регионов ревностно присматривались к успехам друг друга. Вскоре новый хозяин Ставрополья Горбачёв понял, что ему никогда не обогнать соседа, ни по одному из показателей. Кубанью руководил Сергей Фёдорович Медунов, входивший в круг близких друзей Брежнева, что позволяло постоянно выбивать в союзных органах дополнительные ресурсы и финансовые вливания в экономику края.

Горбачёв в ту пору был далёк от Леонида Ильича, и потому явно проигрывал кубанскому сопернику, который затмевал ставропольского лидера. Как рассказывал В. Казначеев, когда отмечалось торжество на Малой земле, туда были приглашены и секретари обкомов, крайкомов. То, что Медунов всё время находился рядом с Брежневым, бесило, расстраивало Горбачёва. Рождалось желание испепелить более удачливого соперника. Михаил Сергеевич обо всём информировал председателя КГБ Андропова так, как было выгодно ему и нравилось Юрию Владимировичу. Вернувшись в Ставрополь, только и делал, что сыпал ядовитые остроты в адрес Медунова.

Но это за глаза, а в телефонных беседах этих двух секретарей, на которых второй секретарь крайкома Казначеев часто присутствовал, сквозила доброжелательность, казалось, что разговаривают лучшие друзья, соратники, желающие один другому только добра. Но, бросив трубку, Горбачёв тут же становился самим собой, начинал отпускать в адрес Медунова нелестные слова. И столько было в них злости, ненависти, что казалось: дай ему волю — стёр бы Сергея Фёдоровича в порошок. И стёр. Точнее, расправился с ним Андропов, но с помощью Михаила Сергеевича и Г.П. Разумовского — председателя Краснодарского крайисполкома. Именно они сообщили Юрию Владимировичу сведения о валютных операциях по продаже за границу чёрной икры и других незаконных действиях краснодарцев на многие миллионы долларов, коррупции в торговле и иных сферах народного хозяйства. Решение Андропова искоренить коррупцию в Краснодаре похвально и правомерно, хотя до сих пор вызывает сомнение личное участие Медунова в этом деле.

Лично сам Андропов не мог положить на стол Брежневу досье на его друга Медунова. Нужно было создать видимость чрезвычайного возмущения народа. Поэтому были организованы письма трудящихся в ЦК, КГБ, газету «Правда» о тех безобразиях, которые творились в Краснодарском крае. Главная их цель — это нейтрализация друга генсека. Началось судебное преследование. «Операция» с чёрной икрой позволила разогнать Министерство рыбной промышленности. Заместителя министра приговорили к расстрелу. Выиграл и Горбачёв: устранив соперника, получил возможность претендовать на роль секретаря ЦК КПСС. Подрыв авторитета Медунова был подкопом под Кремль, в котором правил Брежнев. С подсказки Горбачёва Юрию Владимировичу удалось лишить номенклатурного иммунитета и других подопечных уже тяжелобольного, по сути, почти недееспособного Генерального секретаря ЦК КПСС.

Будучи уже секретарём ЦК КПСС, Михаил Сергеевич обо всём докладывал в первую очередь не своим коллегам по ЦК, а доносил тогдашнему шефу КГБ Ю.В. Андропову.

Борьба за власть в Кремле резко усилилась в августе — октябре 1978 года. Устранив соперников, победил в драке Андропов. Теперь в коридоры власти могли попасть только те, кто его поддерживал. И одним из первых на виду оказался Горбачёв, при помощи которого Юрию Владимировичу удалось устранить многих конкурентов. Таких, как Михаил Сергеевич, Юрий Владимирович ценил на вес золота, как негласного свидетеля «медуновского» и других дел. Так что совершенно ясно: не добросовестная работа, а иные силы вывели Горбачёва «наверх».

Такой же точки зрения на «дело Медунова» придерживаются и многие зарубежные биографы Андропова, в частности американские исследователи (советского происхождения) В. Соловьёв и Е. Клепикова.

По их мнению, Андропов попытался проделать с Медуновым то же, что он в 1972 году сделал с другим брежневским приятелем — Василием Мжаванадзе: снять его с поста руководителя Краснодарского края, публично, с помощью прессы, предъявив ему обвинение в коррупции. Однако мишень в данном случае оказалась для Андропова менее доступной — Краснодарский край хотя и граничил с Грузией, где Андропов добился удачи, но был частью Российской республики, связь с Москвой у Медунова была сильнее плюс личная протекция Брежнева. Это и был своего рода пробный подкоп под Брежнева, но через его протеже. Операция была Андроповым продумана заранее, тщательно и методично выверена во всех деталях. Может быть, именно поэтому она прослеживается документально, если не полениться и собрать воедино разрозненные звенья.

В течение всех 70-х годов Андропов летом ездил отдыхать и подлечивать диабет и почки к себе на родину, в соседний с Краснодарским — Ставропольский край. Там, под Кисловодском, помещалась оздоровительная лечебница для партийной элиты «Красные камни». В Ставрополе Андропова встречал Горбачёв и по пути от аэродрома до курорта он жаловался своему влиятельному гостю на соседа Медунова, с которым он соревновался по всем видам показателей, экономических и культурных. Однако выдержать это соревнование было невозможно, потому что Медунов был неподотчётен никому, кроме самого Брежнева. А тот не очень склонен был предъявлять счета своим людям, полагая это нарушением кодекса дружбы. В Краснодарском крае, а особенно в расположенном в нём знаменитом курортном городе Сочи, коррупция и взяточничество в партийном и государственном аппаратах получили почти официальный статус. Чтобы купить машину, получить квартиру, добиться повышения по службе и даже достать на ночь номер в гостинице — всюду требовались взятки. Иначе ни одна система не срабатывала.

Горбачёв постепенно собрал обширное досье на Медунова, и Андропов, после очередного курса лечения в «Красных камнях», попытался пустить его в ход. Организованным потоком шли «письма трудящихся» из Краснодарского края в ЦК, в КГБ, в центральные газеты с жалобами на местное руководство. Наконец, сама «Правда» печатает несколько таких писем, однако вместо административно-партийных мер против Медунова, они предпринимаются против редактора «Правды» за то, что тот осмелился опубликовать жалобы краснодарцев.

Тогда, оставив вариант «лобовой атаки» на Медунова как нереалистичный, Андропов предпринял обходной, но тоже на уровне московской прессы манёвр. В журнале «Человек и закон» появилась критическая статья о некоторых ответственных работниках Краснодарского края (упоминался в ней и Медунов). Это была вещь неслыханная по советским иерархическим стандартам, но главный редактор журнала Семанов пошёл на неё, уверенный в поддержке Андропова. Однако поддержка Брежневым Медунова оказалась сильнее, и Семанов был немедленно снят с поста главного редактора. Правда, Андропов по мере возможности смягчил наказание — взамен Семанов получил скромную должность в редакции внеполитического журнала «Библиофил».

Медунов, однако, оставался неуязвимым под высоким покровительством, и Андропов вынужден был обратиться к запасным вариантам уже отработанной схемы «снятие Медунова». Так всплыл на поверхность событий «отважный» прокурор города Сочи, пропитанного насквозь, по мнению прокурора, взяточничеством и коррупцией.

По тайному распоряжению Андропова прокурор пытался привлечь к суду нескольких высоких партийных чиновников города, но скоро и он узнал пределы своей и своего высокого покровителя власти. Когда он обвинил председателя горисполкома в том, что тот берёт взятки по 3000 рублей за квартиру, уволили с работы не сочинского мэра, а сочинского прокурора; мало того, его исключили из партии, произвели обыск в доме, а самого поместили под домашний арест: из преследователя прокурор-правдоискатель превратился в преследуемого.

Пронаблюдав безуспешную борьбу своего ретивого сотрудника с сочинской коррупцией и с безграничной властью, которой пользовался Медунов в краснодарской вотчине, Андропов обратился к приёму, который, по мнению Брежнева и всего Политбюро, являлся безусловно запрещённым, что называется, ниже пояса, но Андропов им ещё не раз воспользовался в своей борьбе с кремлёвскими геронтократами: он дал возможность сведениям о коррупции в городе Сочи и о злоупотреблении властью во всём крае просочиться в западную прессу.

Брежнев не любил, чтобы сор выметали из избы, чтобы стирали грязное бельё на людях, да ещё при заграничных корреспондентах. А Андропов не видел принципиальной разницы между чистым и грязным бельём империи, у него не было этой мещанской старомодной щепетильности Брежнева; все средства были хороши, если вели к достижению цели. Здесь был опять пункт крайнего расхождения, потому что члены Политбюро да и всего ЦК придерживались строгой партийной морали в отношении репутации страны за границей. Андропов же, не задумываясь, её нарушал, и её приверженцы становились уязвимыми перед его кознями. Он хотел применить к Брежневу сильнодействующий приём: генсек должен был узнать о безобразиях в Краснодарском крае из западных газет.

Всё тот же неугомонный прокурор из города Сочи, ускользнув из-под домашнего ареста с помощью сотрудников Андропова, появился в Москве и через подставное лицо познакомился с одним из западных корреспондентов, которому рассказал все свои злоключения в связи с попытками привлечь к суду за взяточничество высших партийцев города. Однако и здесь у Андропова, тщательно готовившего эту встречу, сорвалось (скорее всего он, как всегда, не учёл живых нюансов и деталей правдоподобия), корреспондент решил, что вся история — утка, и ничего не опубликовал в своей газете. Тогда Андропов с редкостной энергией и методичностью мобилизовал все свои «домашние» возможности, и под давлением многолетних расследований и улик председатель Сочинского горсовета, непосредственный подчинённый Медунова, был арестован и приговорён к 13 годам за взяточничество и коррупцию — по образцу, который широко практиковался в близких с Краснодарским краем Грузии и Азербайджане.

Но Медунов и тут устоял, Брежнев был всё ещё в состоянии отстоять своего ставленника и друга. Более того, Брежнев уволил заместителя председателя правительства Российской республики Виталия Воротникова, который поддерживал Андропова в его многолетней и упорной кампании против Медунова, и отправил в «почётную ссылку» — послом на Кубу.

Общий счёт, однако, был в пользу Андропова: его ставропольский земляк и сотрудник Горбачёв был в Кремле, сочинский партийный князёк — в тюрьме, Медунов, хоть и на свободе, но с сильно подмоченной репутацией. Брежнев держался за Медунова как за последнюю соломинку. Он знал, что отступить здесь было гораздо опаснее, чем в недавнем случае с Василием Мжаванадзе, которого он отдал Андропову на съедение, а теперь об этом жалел — это была его ошибка, потому что свидетельством власти является не только способность выдвигать своих людей на ответственные и доходные посты, но также и защищать их в случае необходимости.

Здесь уже сработал инстинкт самосохранения у всех кремлёвских геронтократов — даже Суслов, ортодоксальный борец за революционную аскезу против буржуазно-мещанских излишеств, присоединился к ним. Медунов сам по себе уже никому не был нужен и не важен — ни для Брежнева, ни для Суслова, ни для Андропова, который лично против него вообще ничего не имел. Под видом борьбы с коррупцией шла борьба за власть, и очередной раунд этой борьбы носил кодовое название «Медунов». И то, что насмерть перепуганный Медунов всё-таки удержался в своём кресле, свидетельствовало о силе Брежнева. Но когда он, меньше чем через два года, не смог защитить от козней Андропова ни своего друга Кириленко, ни свояка Цвигуна, ни даже свою дочь Галину, то и Медунов пал окончательно и бесповоротно.

В июле 1982 года в «Правде» появилось краткое сообщение о том, что он «освобождён от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу» — канцелярская формула опалы партийного чиновника. Его место занял Виталий Воротников, которого Андропов срочно возвратил из Гаваны, а спустя ещё некоторое время, в награду за верность, ввёл в Политбюро и назначил Председателем Совета Министров РСФСР. В это время Андропов уже был регентом при живом Брежневе: Медунов ему был больше не нужен даже в качестве жертвы.

Октябрь 1995 года. В одной из московских газет короткое сообщение из Краснодара: там учредили почётное звание «Заслуженный работник сельского хозяйства Кубани», и постановлением главы администрации Е. Харитонова первым это звание присвоено бывшему первому секретарю Краснодарского крайкома КПСС Сергею Фёдоровичу Медунову. По случаю 80-летия Сергея Фёдоровича Медунова в Москву за подписями губернатора Кубани Е. Харитонова и председателя законодательного собрания А. Башута было направлено приветственное послание, где отмечалась его «творческая, беспокойная и созидательная работа, мужество и стойкость борца-созидателя, строителя нового». В Москву вылетела делегация края для чествования бывшего первого секретаря.

Газетная заметка выдержана в осуждающей тональности. Над журналистами всё ещё довлеет жупел «медуновщины», родившийся в годы горбачёвской гласности. Но уже тогда, в середине, и особенно во второй половине 90-х годов отношение прессы к «делу Медунова» начало меняться. Подробно об этом будет рассказано чуть позже — в одном ряду с «торговым делом» в Москве, «делом Щелокова» и другими подобными акциями.

М. Горбачёв:

В. Казначеев:

— Сумел Михаил Сергеевич скомпрометировать и первого секретаря Ростовского обкома КПСС И.А. Бондаренко, к которому у Горбачёва, можно сказать, была патологическая зависть. Однажды Бондаренко издал книгу-фотоальбом «Тихий Дон», в котором была помещена его фотография с Брежневым. Посмотрел Михаил Сергеевич этот фолиант и съехидничал, назвал Ивана Афанасьевича подхалимом, человеком, совершенно забывшим скромность, использующим своё знакомство с генсеком для укрепления своего авторитета. Это верно. Бондаренко не отличался скромностью, был нахрапист. Но ведь и сам Горбачёв везде старался подчеркнуть значимость своей личности, доказывал, что настоящий лидер — это он, чему мы все однажды и надолго поверили.

М. Горбачёв:

При Медунове, по словам Горбачёва, стали реанимироваться и особые, кубанско-местнические, настроения, с которыми Золотухин боролся довольно успешно. «Любовь к своему краю — святое чувство. Иное дело — игра на нём, культивирование мысли о том, что кубанцы — люди особого склада, имеющие не только особые заслуги, но и особые права и преимущества по сравнению с другими. И хотя честным, способным, умеющим работать кубанцам всё это не прививалось, в среде тамошних руководящих кадров вирус местничества, а у части и зазнайства находил благодатную почву».

Неожиданный вывод, не правда ли? Обвинения чуть ли не в духе тридцатых годов, после чего следовали аресты, проводились громкие политические процессы.

В.И. Воротников (человек андроповско-горбачёвского призыва, в последние годы правления Брежнева с поста первого заместителя Председателя Совета Министров РСФСР направлен послом на Кубу, после освобождения С.Ф. Медунова с должности первого секретаря Краснодарского крайкома партии переведён в Краснодар на место Медунова, впоследствии стараниями Горбачёва был главой правительства и Президиума Верховного Совета РСФСР, в 1991 году без борьбы уступил своё место Ельцину, в феврале 1971 года работал первым секретарём Воронежского обкома КПСС):

— Едва я приступил к работе в Воронеже, как одним из первых позвонил мне Горбачёв. Поздравил с избранием, поинтересовался первыми впечатлениями. Сказал, что Н.М. Мирошниченко (предшественник Воротникова на посту первого секретаря Воронежского обкома. — Н.3.) работал пассивно, сторонился соседей и т.п. Договорились держать связь, наладить деловые контакты, помогать друг другу по мере необходимости. Учитывая мою многолетнюю «привязанность» из-за язвы желудка к курортам Минвод (Ессентуки и Железноводск), условились, что в очередной мой приезд встретимся на ставропольской земле.

Горбачёв ещё в Ставрополье усвоил: надо показаться своим, тогда и выпадет дорога в Москву. Все его выступления в местной и центральной печати сверялись и выверялись по передовым «Правды». В одной из рецензий на том его избранных статей и речей написано: «Ещё в Ставрополье М.С. Горбачёв зарекомендовал себя как теоретик, разработчик новых путей развития». «В какую лупу это углядели?» — спрашивают хорошо знавшие его люди.

По их отзывам, записанным мною на Ставрополье, Горбачёву на аудиторию, перед которой он намеревался выступать, было наплевать. Он ориентировался на ЦК: как-то его выступление расценят в Москве? Составлялось оно по нехитрому шаблону: сначала — славословие в адрес ЦК, дорогого Леонида Ильича, затем цитаты из Брежнева и комментарии к ним с использованием местного материала.

Мне рассказывали его ставропольские «речевики»: они ездили в Академию общественных наук при ЦК КПСС, брали горы всяческих докладов и выступлений, перелицовывали, компоновали — крайком «стоял на ушах», пока готовилось выступление Михаила Сергеевича — справки, цифры повпечатлительнее. Шлифовкой занимались особо доверенные — А.А. Коробейников и П.П. Орехов. Страх перед ЦК был столь велик, что доклады и выступления порой переписывались и после произнесения, то есть занимались прямой подтасовкой.

Коробейников и Орехов были в фаворе. Горбачёв говаривал:

— Мне бы четвёрку таких — и никакой аппарат не нужен.

Они помогали ему в главном — расти во мнении ЦК. Этой фразой Горбачёв нечаянно выдал себя с головой. Аппарат крайкома был ему действительно не нужен, потому что требовал руководства, контроля — повседневной черновой работы, а Горбачёв, не уставали повторять мои ставропольские собеседники, работать-то как раз и не любил, ему на нервы действовали люди инициативные, предприимчивые, требующие от него конкретных решений, деятельности. Вот если бы ему не досаждали, если бы дела делались сами по себе, а он только подписывал победные рапорты.

Он никому ни в чём не верил, требовал, чтобы с ним согласовывали каждый шаг. А мелочная опека и инициативная работа не стыкуются.

Что любил Горбачёв, так это реорганизацию. Несколько раз он перетряхнул структуру крайкома партии. Был отдел промышленно-транспортный — дробят на два самостоятельных, потом выделили отдел химии, отдел торговли, отдел лёгкой промышленности. Необходимости в этом не было, но он привык обозначать кипучую деятельность, вот и ехал в Москву к И.В. Капитонову, заведующему отделом ЦК, пробивал. Да и как не пробить, если Капитонов знал: Горбачёв пользуется поддержкой и Кулакова, и Андропова, и Суслова. Дробились отделы, дело лучше не шло, зато катилась молва как о реформаторе, а ему больше ничего и не надо было: продолжалась работа на публику.

Надробил отделов, взялся и за райкомы — горкомы: то их объединит, то разъединит. Всё это было видимостью кипучей деятельности, лишь бы быть всё время на виду, вроде бы активно работать. Быть на виду — это главный тезис.

— Не будешь на виду — о тебе забудут, — говорил Михаил Сергеевич в редкие минуты откровенности.

М.С. Горбачёв:

О практике подготовки докладов — квинтэссенции партийной мысли местного уровня мне рассказывали следующее. Подходит очередной пленум крайкома партии, сидят вдвоём над текстом с секретарём по идеологии А.А. Коробейниковым.

— Михаил Сергеевич, — говорит идеолог, — остаётся три дня до пленума. Надо же с членами бюро обсудить доклад.

— Дай им какой-нибудь из первых вариантов, всё равно никакого толка от них не будет. Ты же знаешь, что из секретарей крайкома партии никто в докладе ничего толкового, кроме первого слова «Товарищи!», написать не способен, — отвечал он.

Секретари крайкома партии были разные, и в основном люди с большим житейским опытом, но, конечно, без особых дарований в «письменном слоге». Они давно плюнули на «бумажные игры» с Михаилом Сергеевичем, и каждый из них честно делал порученное ему дело. Потому и сельское хозяйство Ставрополья было на хорошем уровне, что не только Горбачёв, но и соответствующие секретари крайкома партии болели душой за дело; строительство велось широко, интенсивно, тоже во многом благодаря секретарю крайкома по строительству; развивалась и совсем новая для края промышленность, опять-таки при активном влиянии и поддержке «курирующего» секретаря крайкома КПСС; межнациональные отношения в крае и в Карачаево-Черкесии были стабильными и предсказуемыми — благодаря мудрости первых лиц автономной области.

Горбачёв уже тогда начал «парить в небесах», а коллеги из бюро крайкома партии делали своё дело честно, как могли. Горбачёвский стиль руководства чётко просматривался и в Москве.

Ю. Королёв (более 40 лет проработал в аппарате Президиума Верховного Совета СССР, при Горбачёве — депутате, председателе различных комиссий, Президиума, Председателе Верховного Совета — работал до зимы 1989 года, почти двадцать лет. Отсюда и определённость информации и впечатлений):

— Появился он впервые в союзном парламенте в июне 1970 года. Представлял Ставропольский край, был рядовым депутатом, партийным функционером, каких в Верховном Совете почти треть состава, хотя уже через год пошёл вверх — стал членом Центрального Комитета: как же, полагалось по должности — Ставрополь! Выступал редко, проявлял активность больше по партийной линии и заметен в парламенте стал только через четыре года, когда избрали его руководителем в общем-то второстепенной Комиссии по делам молодёжи Совета Союза — было ему тогда 43 года, числился в молодых. В комиссию входили три десятка депутатов, особенного шума она не производила, влияния не имела, важных законов не подготовила.

Его высказывания по делам парламентским в то время были весьма наивными и довольно провинциальными. Да, в общем, так и должно было быть: «Молодёжь, её идеалы должны определять будущее (чуть ли не «барометр революции»). У нас в Ставрополье…» И далее шёл увлекательный рассказ о местных подвигах молодых под мудрым руководством старших.

Правда, ничего практического Михаил Сергеевич тогда предлагать не решался — не по чину.

Именно в этот период, не ранее, увидели мы воочию и узнали будущего президента, поскольку заседания комиссий, созыв, связь, обеспечение материалами готовил аппарат Президиума. Конкретно занимался этим Отдел по работе комиссий и тот отдел, которым я руководил, — мы давали информацию в печать.

Впечатление новый глава комиссии произвел на нас, скрывать нечего, самое благоприятное: человек контактный и демократичный, старающийся всё понять. Да ещё друживший в студенческие годы с нашим начальником Секретариата Лукьяновым. Помню их первую встречу в новой ипостаси: объятия и поздравления, немного воспоминаний о годах учёбы. Это было прямо на сессии в фойе зала. И всё же в этот период контакты аппарата с Горбачёвым были короткими, эпизодическими — жил и работал он на Ставрополье.

Дальше его парламентская карьера шла нарастающими темпами, догоняя партийную. В апреле 1979 года, уже будучи секретарём ЦК, он избирается председателем Комиссии законодательных предположений. Не в пример молодёжной, эта комиссия имела значительный политический вес. Как правило, все законопроекты, где бы они ни готовились, приходили на экспертизу и заключение в комиссии законодательные, немало проектов разрабатывалось и непосредственно в них. Бесспорно, дипломированный юрист Горбачёв в этот период прошёл хорошую правовую школу и в немалой степени, хотя и без должной эффективности, воздействовал на законотворчество.

Был в Горбачёве и вначале сильно способствовал его популярности этакий «крестьянский», провинциальный дух, нередко выдаваемый за исконно русский. «Я из России, из ставропольских крестьян, на юг переселившихся века назад. И жизнь свою трудовую начал в поле, на колхозном комбайне. Знаю, что такое МТС и трудодень, всего повидал», — так он иногда открывался, то ли гордясь своим происхождением, то ли оправдываясь за свои провинциальные огрехи.

Г. Шахназаров (помощник Генерального секретаря, затем помощник Президента СССР М.С. Горбачёва, член-корреспондент Академии наук СССР, футуролог, сотрудник «Горбачев-фонда» с 1992 г.):

— Никаких подвигов за спиной у Горбачёва не было. Буквально ничем не выделялся он среди своих коллег — ни выдающимися достижениями в бытность секретарём Ставропольского крайкома, ни успехами на первоначально порученном ему участке руководства сельским хозяйством, ни тем более чем-нибудь заметным в области идеологии и международных отношений, унаследованной от Черненко на полтора года.

А. Коробейников:

— У Горбачёва два высших образования — юридическое и сельскохозяйственное, но у меня сложилось впечатление, что по-настоящему он не имел ни одного. Что ни говори, а специальность вольно или невольно выдаёт человека. Но, близко соприкасаясь с ним по работе, я никогда не почувствовал, что имею дело с юристом. Аграрник в Михаиле Сергеевиче проявлялся больше. Правда, и сельхозинститут он закончил заочно, скорее из-за диплома, который был необходим ему для продвижения по служебной лестнице в аграрном крае. Университетский диплом не сделал Горбачёва юристом, а диплом экономиста сельского хозяйства, как я мог убедиться, мало что прибавил к знаниям, полученным им в «сельскохозяйственной академии жизни». Словом, его крестьянские корни стали «вещью для себя», а юридические знания так и остались «вещью в себе».

Горбачёв рассказывал, что он чуть ли не с седьмого класса стремился к философским обобщениям прочитанного. Однако особой склонности к философии, политологии и социологии как к наукам я у него даже в зрелые годы (когда он был уже первым секретарём крайкома партии) не замечал. Он всегда был прагматиком и недоверчиво, а то и с неприязнью относился к «научным заходам», которые мы, «спичрайтеры», пытались вносить в его речи и доклады.

Не могу согласиться с теми, кто утверждает, будто Горбачёв глубоко изучил ленинское теоретическое наследие. Как большинство студентов, несмотря даже на успехи в учёбе, он знал классиков марксизма лишь по цитатам, а обратился к ленинским работам только на последнем этапе работы на Ставрополье, а затем в Москве.

Идеологию он презирал и никогда не понимал её истинной роли. Отсутствие фундаментальных знаний не позволило Горбачёву дойти до понимания теоретических и практических ошибок в процессе строительства социализма.

Как-то я завёл с Михаилом Сергеевичем разговор о его работе над диссертацией и получении учёной степени. Он отвечал мне, показывая на значок депутата Верховного Совета СССР:

— А что, этого мало? Да ещё — член ЦК.

У него было своё понятие о ценностях, главной среди которых оставалась власть.

Когда под влиянием времени, а скорее моды многие работники крайкома стали заочно учиться в аспирантуре, «порядок» был наведён быстро. «Или учёба, или работа», — заявил Горбачёв. Только позже, в Москве, он начал понимать значение учёных для работы в партии, хотя и в ЦК многие знакомые мне сотрудники жаловались: приходится трудиться над диссертацией, книгой в «подполье».

«Теория теорией, а практика, живая политика всегда имеет решающее слово», — любил повторять Горбачёв. И в этом выражалась его внутренняя неприязнь к научно обоснованным подходам. А как же иначе, ведь его стихия — общее руководство. В последние годы властвования эта страсть к «общему» руководству превратилась у него в повседневное разглагольствование о мировых процессах и глобальных явлениях, в скорбь о судьбах всего человечества и всего лишь поверхностное скольжение по проблемам своего народа, своей страны.

Известно, что Горбачёву, по наследству от К.У. Черненко, на какое-то время достался идеологический участок работы в Политбюро. Однако, по свидетельству знающих людей, Михаил Сергеевич так и не понял истинной её роли, значения духовного фактора, великого просветительского дела как основы возрождения нации, а пользовался всем этим как украшательством в зависимости от аудитории и обстоятельств.

Внешне всё выглядело пристойно: встречи с писателями, журналистами, походы в театры и на выставки. Но, как представлялось его помощникам, всё это скорее использовалось для создания «имиджа», о котором так пеклась Раиса Максимовна, чем отвечало интересам дела или самого Михаила Сергеевича. Нет ни одного партийного документа времён его правления в КПСС, где бы глубоко и профессионально было проанализировано состояние советской культуры и народного просвещения. Уважительное отношение к академику Д. Лихачеву и писателю Л. Леонову напоминало показуху.

Сам Михаил Сергеевич полагает, что первый значительный «эффект Горбачёва» проявился на Всесоюзной научно-практической конференции 1984 года, где он выступал с докладом по идеологическим вопросам. В докладе этом действительно было, по крайней мере внешне, немало интересного и необычного. Выступление Горбачёва произвело впечатление. Он и прежде внушал подчинённым мысль о первостепенном значении идеологии, недаром на протяжении своей партийной карьеры во всех бедах, как правило, винил прежде всего агитпроп. А исправить агитпроп мог только идеологический «мессия». «Летом 1985 года, — пишет Горбачёв, — сменили заведующего отделом пропаганды. Но вся огромная идеологическая машина партии… работала в привычном для себя режиме. Менять ситуацию можно было только пробивая одно за другим «окна» в системе тотальной секретности, и делать это способен был только генсек».

Горбачёв не раз возмущался М.В. Зимяниным, который, по его же выражению, был способен лишь проклинать мировой империализм. Однако держал какое-то время его возле себя. Если секретарь ЦК по идеологии был ограниченным человеком, если сам генсек использовал идеологию только для того, чтобы от случая к случаю прибегать к пропагандистским подпоркам, чего же было ждать от этой сферы деятельности КПСС?

Как Горбачёв ценил идеологию на деле, видно по отношению к подбору кадров. Ему жаль было отдавать на должности соответствующих секретарей райкомов, горкомов партии толковых мужиков. На эти посты было принято выдвигать женщин. Видимо, Михаил Сергеевич усвоил привычку доверять им только идеологический участок партийной работы. В Горбачёве странным образом сочеталось обожествление супруги с неверием в возможности других женщин. «Каюсь, — пишет он, — не было женщин в руководстве и при Горбачёве».

Лишь в средней школе был простор для женских кадров. Но если говорить об учителях применительно к партийной работе, то и здесь была своя ограничительная планка: самое большее, по мнению Горбачёва, на что мог претендовать учитель, — должность секретаря по идеологии. Поэтому среди первых секретарей горкомов и райкомов партии на Ставрополье ни одного бывшего учителя так и не появилось. Сказывалось и его пренебрежение к гуманитариям вообще. Хоть и считал себя Михаил Сергеевич в душе философом, редко позволял себе думать о человеческом, личностном начале любого дела, его всепоглощающей заботой, как и у многих партийных руководителей, был план — хозяйственный план любой ценой…

О роли «человеческого фактора» Горбачёв вспомнил намного позже, уже в Москве. А до этого тот же его спичрайтер ставропольского периода А. Коробейников никак не мог доказать, к примеру, что молоко не только, как говорится, у коровы на языке, но и в душе доярки. Собственно, при нём так и не удалось всерьёз заняться укреплением социально-бытовой сферы животноводства. Ситуация изменилась только с приходом В.С. Мураховского. Строительство городков при фермах и кошарах со всем набором жизненно необходимой инфраструктуры позволило на той же кормовой базе, существенно стимулировав труд доярок и чабанов, повысить эффективность отрасли. Это был нормальный человеческий подход к делу, давший в сочетании с социальным и идеологический результат. Горбачёв же настойчиво требовал «заземлить» или, как говорили его спичрайтеры, «занавозить» идеологическую практику. В этом смысле хлеб, мясо, молоко, яйца, шерсть, другая продукция становились самодовлеющей ценностью, определявшей всю суть идейно-политической работы и авторитет партийных организаций.

На последнем, XXVIII съезде КПСС Горбачёв показал, что он так и не научился мыслить идеологически системно. В докладе он говорил: «Идеология социализма — это не учебники… Она будет формироваться вместе с самим социализмом… Идеология социализма будет формироваться в процессе включения страны в общий прогресс цивилизации». Из этого вряд ли можно понять, какую же идеологию исповедовало последнее руководство КПСС. Идеологию, опирающуюся на тезис «куда кривая вывезет»? Монополия КПСС рухнула во многом потому, что Горбачёв вкупе с другими «реформаторами» лишил её какой-либо идеологической опоры. Убрав старую, ничего не предложил взамен. Он был убеждён в том, что изрекаемые генсеком истины могли заменить серьёзную теоретическую работу в партии.

В. Печенев (член завидовской группы спичрайтеров Л.И. Брежнева, готовивших проект Отчётного доклада ЦК КПСС XXVI съезду КПСС):

— Читателя, конечно, интересует, а как прореагировал на проект доклада наш главный герой — М.С. Горбачёв… Да почти что никак. Вёл он себя тогда очень скромно. Просматривая как-то и с опаской подчищая свой архив (дабы ничего лишнего не попало в лапы чересчур любопытных наших органов), я нашёл бумажку с пометкой: «Горбачёв. Просит вписать в доклад фразу о необходимости и дальше улучшать социально-бытовые условия жизни села и сказать, что не всё у нас благополучно с отношением к социалистической собственности. Учтено по совокупности с другими замечаниями».

М. Горбачёв:

«В конце марта 1966 года, как раз накануне открытия XXIII съезда, я оказался по своим делам в Москве. Ефремов попросил задержаться и помочь ему в работе лад текстом выступления. Нервничал он ужасно, и я, видя его переживания, даже какую-то затравленность, хотел его как-то поддержать. Все дни, пока шёл съезд, мне пришлось сидеть в его номере в гостинице «Пекин» и работать над возможным выступлением, внося в него коррективы с учётом дискуссии на съезде. Каждый перерыв Леонид Николаевич звонил в гостиницу, делал очередные замечания, уточнял какие-то неуловимые для меня оттенки и акценты. Но чуда не произошло, слово Ефремову так и не предоставили».

А. Коробейников:

— Кто бы и как бы ни критиковал Горбачёва за его недостаточную научную «оснащённость», всё-таки у него была тяга к самостоятельности творчества. Меня спрашивают: писал ли Горбачёв сам? Просматривая свои записи прошлых лет, я натолкнулся на целый ряд «диктовок» Михаила Сергеевича по тому или иному поводу. Причём я научился записывать его мысли с не меньшей, чем у стенографисток, скоростью.

По некоторым таким «диктовкам» подготовленному человеку, хорошо знающему стиль Горбачёва, нетрудно написать статью.

Иногда тот или иной материал готовился по-другому. Получаем, например, просьбу дать статью для журнала «Коммунист». «Михаил Сергеевич, — говорю, — наметьте хотя бы план статьи». — «Ишь чего захотел, если бы он у меня был, сам думай».

Через какое-то время я приносил ему не только план, но и «болванку» статьи. Прочитав, резюмировал: «Всё не то». И начинал, прохаживаясь по кабинету, диктовать свои соображения. Это был не план, а скорее подходы к теме. И хотя базировались они во многом и на том, что предлагалось мною, но это уже были как бы его соображения. Переделав материал в его «ключе», снова давал ему читать. Он сначала нехотя, потом всё более увлекаясь, начинал работать над текстом. И доверив мне стилистическую редакцию, подписывал статью.

У меня, как и у Болдина, сложилось впечатление, что Горбачёву можно подсунуть любую, самую революционную идею. Он поначалу, конечно, отринет её или, в лучшем случае, промолчит. Вы уже забудете об этом думать и однажды вдруг обнаружите свою идею в его речах или статьях. И никакого, в его понимании, греха в этом не было. Болдин пишет: «Умение присваивать чужие идеи развито у Горбачёва до вершин совершенства. Но это никого не обижало, так как все отлично понимали, что у людей его уровня так, наверное, и должно быть».

Меня тоже это не обижало, но по другим причинам: я вполне был удовлетворён (даже гордился), что нашёл такой «ретранслятор». Я искренне радовался, когда «девчата» из моего «идеологического гарема» (секретари ГК, РК КПСС по идеологии были сплошь женщины) использовали мои идеи в своих выступлениях. Значит, думалось, в них что-то есть, а как эти мысли дойдут до широкого круга людей, кто их озвучит, не так уж важно.

Конечно, мне с Зубенко на Ставрополье и Болдину с Шахназаровым в Москве надо взять на себя немалую долю ответственности за то, что изрекал Горбачёв.

В. Печенев:

— Маленький, но весьма характерный штрих: М. Горбачёв обращал внимание на такие, казалось бы, мелочи, как злоупотребление в нашем тексте… дефисами. Так, в своих письменных даже замечаниях, направленных нам, он отмечал в конце июля 1984 года: «И ещё одно пожелание общего порядка. Этот раздел так же, как и введение, страдает злоупотреблениями такого порядка подачи материала, когда делается это путём формирования тезисов через дефис. Такой подход к изложению материала придаёт нашему документу не программный характер, а скорее делает его похожим на Основные направления развития народного хозяйства. Поэтому надо дать новую редакцию с учётом высказанного замечания».

В. Казначеев:

— Подготовка статей и книг, равно как и выступлений, осуществлялась людьми из аппарата главы края. Он формировал группу, высказывал свои пожелания и подключался к работе уже на завершающем этапе, когда статья либо брошюра уже была готова и требовалась лишь небольшая правка текста. Все без исключения партийные работники отдавали причитающийся гонорар тем, кто в действительности вложил наибольший вклад в работу, все, кроме Горбачёва. Этот опыт был впоследствии перенесён и на книги, издававшиеся им за рубежом в качестве главы советского государства. Полученные от тиража деньги, а это сотни и сотни тысяч долларов, присваивались Горбачёвым, и лишь для создания ореола благодетеля совершенно незначительные суммы переводились на больницы и детские сады.

По сути, это были «официальные взятки» главе государства, проплаченные в форме гонорара другими государствами. До Горбачёва в СССР подобных прецедентов не было. Трудно себе представить действующего американского президента, который продаёт право на издание своей книги за рубеж прежде, чем она выйдет на родине. Последовал бы немедленный импичмент, и, пожалуй, этим политическим деятелем всенепременно занялись бы органы федеральной безопасности. У нас же всё происходило по-другому. Михаил Сергеевич пришёл во власть не один, взяв с собой целую когорту «единомышленников», которые тут же с великой радостью повязали себя со своим вождём самыми надёжными узами: финансовыми. Всё горбачёвское окружение совершало длительные заграничные вояжи, охотно получая многотысячные суммы за лекции, статьи и прочее.

А. Коробейников:

— Михаил Сергеевич вспоминает, что в студенческие годы его отличало критическое отношение к происходящему, которое почему-то вдруг притупилось в годы его комсомольской и партийной карьеры на Ставрополье. Да, иногда среди своих он недовольно «бурчал», но редко набирался смелости, чтобы высказаться в широкой аудитории. В первой части книги «Жизнь и реформы» несколько раз приводится мысль, что чуть ли не все его революционные начинания ещё в крайкоме комсомола вызывали тревогу или даже сопротивление в райкомах партии и крайкоме КПСС — настолько они были неординарными. Чистой воды выдумка. Одержимый идеей «восползания наверх», он всегда был очень осторожен и «партийнопослушен».

Михаил Сергеевич любит повторять, что всегда говорит честно и прямо. Но это «почти всегда» — честность только с его точки зрения, а прямота его — весьма избирательна. После каждого Пленума ЦК КПСС надо было готовить доклад на пленум крайкома партии. В ходе работы над ним я как-то в упор задал Горбачёву вопрос:

— Почему вы, Михаил Сергеевич, не выступите на Пленуме ЦК так, как на самом деле считаете необходимым?

— Ну и где я буду после такого выступления? — парировал он.

— Там, где положено быть честному коммунисту, — с народом, — продолжал я. Но Горбачёв как-то сразу «закрывал» тему.

Или другой пример того же порядка. Когда маразм Брежнева стал очевиден даже детям, я «завёл» Горбачёва, что пора уже называть веши своими именами. Но он по-прежнему держался сверхосмотрительно.

— Перестань тянуть меня в болото левачества, — как-то посоветовал он.

— Кто не был левым в восемнадцать лет, тот не имел сердца, а кто остался им после сорока, тот не имеет ума, — пытался возразить я.

— Вот видишь, а сколько тебе?

— Тридцать девять.

— Значит, пора браться за ум…

Все разговоры о независимом характере секретаря крайкома партии Горбачёва — не более чем миф. Вернее, характер у него был, но проявлялся только в отношении подчинённых. Что же касается начальства, то, как говорится, против молодца он сам был овца.

Конечно, все мы, как правило, без исключения были тогда людьми весьма робкого десятка. И всё же встречались у нас в Ставрополье такие, кто был или немножко смелее, или чуть глупее своих коллег — секретарей крайкома партии, которые на такие вот разговоры с Михаилом Сергеевичем не отваживались.

Пусть и наивно, но я верил: сделай он, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, такой мужественный шаг, эхо отозвалось бы по всей стране. Ведь трусость каждого из нас вредила в том масштабе, каким определялась зона деятельности самого носителя этого порока. Трудно припомнить хоть одного крупного партийного деятеля застойного периода, который бы назвал вещи своими именами. А ведь этого так ждали, в этом так нуждалось наше больное общество. И Горбачёв шагал в ногу с этой трусливой колонной.

A. Коробейников:

— Давно подмечено: когда вожди, лишённые внутренней культуры, чувствуют, что авторитет их имени становится своего рода движущей силой популярности, они перестают работать над собой. Тогда наступает «пробуксовка» мысли, всё чаще в ход идут такие «аргументы», как грубость и даже нецензурщина. Кое-кого из партийных руководителей Горбачёв осуждает за то, что они позволяли себе материться. Не знаю, матерился ли Михаил Сергеевич при иных обстоятельствах, но в кругу своих коллег он делал это довольно часто и, прямо скажем, искусно. Поскольку аргументы найти труднее, чем «живое народное слово», то образных выражений от него наслышались…

B. Печенев:

— Вернёмся к той памятной ночи, в которую три группы, созданные поздним воскресным вечером 10 марта 1985 года, писали к утреннему заседанию Политбюро три материала, подлежащих утверждению: некролог; обращение к партии и народу; а главное — доклад нового генсека на Пленуме ЦК КПСС, который по каким-то причинам решено было созвать в небывало рекордные сроки — в 17.00 11 марта. Доклад писали, если не ошибаюсь, четыре человека: А. Лукьянов (он подарил, кстати, мне текст этого доклада через несколько дней с автографом), В. Медведев, В. Загладин и А. Александров-Агентов.

Все мы уже знали, кто будет выступать с этим докладом: М. Горбачёв. Кстати, когда мы с А. Вольским получали своё задание от М. Горбачёва («Напишите о нём, — сказал Михаил Сергеевич подходящим к случаю торжественно-печальным тоном, — ёмко и достойно». И, подумав, добавил: «Как он того и заслуживает»), Аркадий Иванович, заглядывая в печальные глаза Горбачёва, доверительно спросил его: «Михаил Сергеевич, а доклад на Пленуме вы будете делать?» — «Аркадий, не вые…я! — к моему удивлению, «дипломатично» ответил Горбачёв (до этого мне не приходилось слышать от него крепких выражений). — Делай своё дело». И мы с Вольским удалились.

Виталий Коротич (главный редактор журнала «Огонёк» в горбачёвский период, в 1991 году уехал в США):

— Вспоминаю об очень важном своём контакте с Горбачёвым, настолько всё в нём было характерно. В феврале 1988 года мы с Евгением Евтушенко поехали выступить в Ленинград. Вечер проходил в огромном дворце «Юбилейный» — несколько тысяч слушателей, много друзей-писателей за кулисами. Короче говоря, зал был «наш» и зал этот очень чутко реагировал на всё сказанное.

Рано утром на следующий день я возвратился поездом «Красная стрела» в Москву. Заехал домой, переоделся и в десять утра был уже в «Огоньке». А в одиннадцать позвонил Горбачёв: «Ты что делаешь?..» Он был со всеми на «ты», а с ним полагалось общаться на «вы».

На мою растерянную реплику, что, мол, я сижу в кабинете и ожидаю его, Михаила Сергеевича, указаний, последовал не принимающий шутейного тона рык, повелевающий немедленно прибыть в первый подъезд Старой площади, на шестой, к нему! Я тут же отправился на свидание.

До сих пор самое неожиданное для меня в той встрече — густой мат, которым встретил меня тогдашний вождь советских трудящихся. Я кое-что смыслю в крутых словах, но это было изысканно, мат звучал на уровне лучших образцов; до сих пор угадываю, под каким же забором Михаила Сергеевича этому обучили. В паузах громовой речи, с упоминанием моей мамы и других ближайших родственников, Горбачёв указывал на толстую стопку бумаги, лежавшую перед ним, и орал: «Вот всё, что ты нёс прошлым вечером в Ленинграде! Вот как ты оскорблял достойных людей! Я что, сам не знаю, с кем мне работать? Кто лидер перестройки, я или ты?!» — «Вы, — категорически уверил я Горбачёва. — Конечно же, вы и никто другой!» «То-то», — сказал генсек, внезапно успокаиваясь, и дал мне бутерброд с колбасой.

М. Горбачёв (интервью «Московскому комсомольцу», 1997 г.):

— Я могу, как южанин, и разгорячиться, и даже выругаться могу. Я ведь выходец из крестьянской семьи.

Н. Поротов:

— М.С. Горбачёву присуще было следование двойным стандартам, компромиссам в своих интересах, что позволяло ему постоянно держаться на стремнине бурной и полной опасностей политической жизни. Тем не менее его, получившего, по существу, неограниченную власть в крае, всё же не могли не волновать дававшие о себе знать проблемы, особенно в сельскохозяйственном секторе, который нередко пробуксовывал. Он, конечно, вынужден был постоянно в разговорах, выступлениях на всех уровнях в крае твердить о необходимости прогресса в сельском хозяйстве. Достаточно прочитать протоколы заседаний бюро, пленумов крайкома КПСС, и станет ясно, что такие вопросы на них ставились и обсуждались, принимались по ним постановления. Но М.С. Горбачёв дальше этого не шёл.

Предпринимаемые им попытки, пользуясь старыми приёмами, исправить дело, следовали одна за другой в форме кампаний. Но положение по существу мало менялось, хотя при этом и достигались определённые положительные результаты. Такими кампаниями были ускоренное развитие мелиорации в крае, перевод овцеводства на промышленную основу, внедрение ипатовского метода крупногрупповой уборки урожая, реанимация МТС в виде так называемых МХП (межхозяйственных предприятий по комплексной механизации сельского хозяйства), внедрение системы сухого земледелия, а проще — паров, и другие. На этот счёт предусматривались значительные капитальные затраты.

За девятую пятилетку (1971–1975 гг.) в народное хозяйство края было вложено более 5,3 млрд рублей, или на 300 млн. рублей больше, чем за первые семь пятилеток, некогда аграрный край увеличил объём промышленной продукции на 43%. За это же время в сельском хозяйстве освоено 2,3 млрд рублей капитальных вложений (в 1,8 раза больше, чем за предшествующую пятилетку). В частности, была сооружена вторая очередь Большого Ставропольского канала, за счёт этого дополнительно орошено 106 тысяч гектаров и обводнено 400 тысяч гектаров земель. Среднегодовое производство валовой сельскохозяйственной продукции возросло на 11,7%.

Воспоминания об организации указанных кампаний дают хорошую возможность посмотреть на роль М.С. Горбачёва в этом и оценить их с точки зрения полезности для народа.

Взять хотя бы вопрос об ускорении развития мелиорации в целях интенсификации сельского хозяйства в крае. По инициативе М.С. Горбачёва по этому вопросу принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР. На эти цели выделялось 525 млн. рублей капиталовложений. По завершению строительства обводнительно-оросительной системы площадь орошаемых земель увеличилась почти в три раза, а обводнительных — в два раза. Была проведена большая работа и получены заметные результаты, но вследствие допущенной непродуманности в проработке ряда специальных вопросов, касающихся технологии строительства магистральных каналов, а также использования воды, произошло засоление и запустение значительной части земель, для некоторых регионов возникли экологические беды, для ликвидации которых требуются немалые дополнительные затраты.

Ставропольский край издавна славится тонкорунным овцеводством, отрасль эта в народном хозяйстве не только края, но и страны значительная, на долю края приходилось более 15% всех заготовок шерсти в РСФСР, и, естественно, она нуждалась в осуществлении мер по дальнейшему её развитию, в частности, переводу на промышленную основу с внедрением новой технологии содержания овцематок на комплексно-механизированных фермах колхозов и совхозов. Крайкомом партии было доложено ЦК КПСС, что найден верный путь интенсификации овцеводства. Доказывалось, что новая технология позволяет наилучшим образом использовать землю благодаря культурным пастбищам, регламентирует рабочий день изгоев-чабанов, преобразовывает их быт и тем самым облегчает решение острой кадровой проблемы. Инициативу М.С. Горбачёва о выходе с опытом индустриализации, которого, по существу, ещё не было, поддержал Ф.Д. Кулаков, так как она исходила от его преемника на Ставрополье. Думается, мотивом для выхода на всесоюзную арену у М.С. Горбачёва было стремление, кроме удовлетворения своего тщеславия, под так называемый ценный опыт получить определённые немалые средства.

И вот в 1970 году в крае под эгидой ЦК КПСС был проведён выездной пленум Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина по новой технологии производства продуктов овцеводства. С докладом выступал М.С. Горбачёв, который впервые произнёс слово «перестройка» применительно к овцеводству.

Для интенсификации этой отрасли и в целях улучшения породного состава поголовья овец, повышения их продуктивности государство выделило колхозам, совхозам и межхозяйственным предприятиям 470 млн. рублей капиталовложений; им также дали дополнительную технику (тракторы, автомашины) и материалы для возведения овцекомплексов, а также жилых домов и объектов культурно-бытового назначения. Конечно, это в какой-то степени положительно повлияло на интенсификацию отрасли. Уже к 1974 году поголовье тонкорунных овец в крае достигло 6,3 млн. голов, концентрация овец на 100 гектаров сельскохозяйственных угодий составляла 95 голов, производилось в среднем по 4,8 кг мериносной тонкорунной шерсти с овцы.

Всё же должной поддержки и широкого применения этот опыт в хозяйствах края не получал, так как затраты далеко не улучшали содержание овцематок и не оправдывались конечными результатами. Бюро крайкома вынуждено было в 1973 году принять специальное постановление по этому вопросу, ибо за прошедшие три года ввели в эксплуатацию только 27 комплексно-механизированных овцеводческих ферм на 117 тысяч овцематок. И несмотря на то, что новая технология с учётом всех её элементов не была до конца отработана, к тому же даже на функционирующей более пяти лет экспериментальной овцеводческой ферме совхоза «Темнолесский» Всесоюзного научно-исследовательского института овцеводства и козоводства, находящегося в Ставрополе, себестоимость продукции была значительно выше, а продуктивность овец ниже, чем на фермах с другой технологией, всё же строительство таких комплексов продолжалось, к 1977 году их уже насчитывалось 43, причём с огромными затратами — один комплекс обходился в 3 млн. рублей.

Величественные железобетонные сооружения, причём очень холодные, не только не были рентабельными, но и далёкими от условий для нормального содержания овцематок, так как ни один такой комплекс, принятый государственной комиссией, не мог работать по новой технологии. На одних не было внутрикошарного оборудования, на других не действовали водопроводные сети, цеха по приготовлению кормов. Они не имели нужных культурных пастбищ, не была упорядочена оплата труда. В конечном счёте перевод овцеводства на промышленную основу закончился отлучением животных от естественных природных условий, заключением их в железобетонные «саркофаги» и массовым падежом, хотя М.С. Горбачёв это дело и именовал «капитальной перестройкой в овцеводстве». Несмотря на произведённые огромные затраты материальных, денежных и людских ресурсов, эта технология осталась в сознании ставропольчан в качестве незавершённого дорого обошедшегося краю «памятника» её инициаторам во главе с М.С. Горбачёвым.

А. Коробейников:

— Михаилу Сергеевичу было, наверное, важнее блеснуть яркой идеей, пребывая в фокусе внимания. Так было, к примеру, со строительством канала Волга — Чаграй (на территории Ставропольского края его часть называли «Большим Ставропольским каналом» — БСК).

Каждый второй год на Ставрополье — засушливый, и необходимость орошения бесспорна. 7 января 1971 года ЦК КПСС, Совет Министров СССР по инициативе Горбачёва приняли постановление об ускорении строительства БСК и оросительно-обводнительных систем в Ставропольском крае. На эти цели были отпущены огромные средства. Но как они использовались? Чтобы развернувшиеся работы выглядели более масштабно, сначала сам Горбачёв, а затем и его последователи (под его же давлением) гнали и гнали километры канала на восток края, между тем как строительство и обустройство обводнительно-оросительной сети явно отставали. Таким путём колоссальные деньги зарывались в землю, вернее, в русло канала без особой отдачи.

Хроническая болезнь — поскорее отрапортовать об успехах — оборачивалась тем, что введённые в эксплуатацию орошаемые участки постепенно выходили из зоны повышенного внимания и заболачивались, почвы подвергались засолению. Какая польза от такого орошения? Даже неспециалисту было ясно: гораздо разумнее тратить средства на высокое качество оросительной сети, чем на километры канала.

Думаете, Горбачёв об этом не знал или не понимал что к чему? И знал, и понимал. Не раз сам подчёркивал: надо восставать не против мелиорации вообще, а против диких методов её осуществления. Но правильная позиция не была реализована. И кто, как не первый секретарь крайкома, мог решительно повернуть ситуацию к лучшему, но он палец о палец не ударил.

Только прозвучавшее во весь голос общественное мнение сумело остудить горячие головы и остановило эту «стройку века». Так же, как, кстати, сорвало крупнейшую авантюру с поворотом северных рек на юг.

Н. Поротов:

— Об ипатовском методе уборки урожая в своё время было известно далеко за пределами края. Вереницей ехали за этим опытом, который по инициативе М.С. Горбачёва был одобрен ЦК КПСС, многочисленные группы различных руководящих работников по существу из всех республик, на что тратились огромные государственные деньги. Справедливости ради следует отметить, что применение новой технологии, выражавшейся в объединении техники в уборочно-транспортные комплексы и организации уборки поточным методом, давали определённый эффект.

Однако замечу, что всё было подчинено обеспечению жизненности этой инициативы — в район дополнительно направлялись техника, другие необходимые материальные ресурсы. В течение всей уборки там находились руководители краевых сельскохозяйственных органов. Короче, слагаемых оказалось немало, чтобы за четыре дня скосить на свал зерновые, а за девять дней обмолотить их на площади 139 тысяч гектаров и обеспечить своевременное проведение сопутствующих работ. В 1977 году было продано государству 209 тысяч тонн зерна, что значительно больше плана. Звания Героя Социалистического Труда за это был удостоен первый секретарь Ипатовского райкома партии В.В. Калягин.

Но вот прошло немного времени, страсти вокруг этого опыта стали утихать, дальнейшего широкого распространения и применения по ряду причин он не получил, поскольку здесь до конца оставались нерешёнными опять-таки многие вопросы. Не были упорядочены организация труда и его оплата, в том числе натуральная, техническое обслуживание, не решены вопросы подготовки руководителей комплексов, механизаторских кадров, не отработана система заинтересованности и недопущения обезлички земли. В результате произошло отторжение крестьян от земли, от продуктов своего труда. Всё это отрицательно сказывалось на уровне использования сельскохозяйственной техники.

Мне по занимаемой должности секретаря крайсовпрофа пришлось по итогам краевого социалистического соревнования за эффективное использование сельскохозяйственной техники (было такое соревнование) в указанный год анализировать показатели по каждому району. Оказалось, что в хозяйствах Георгиевского района они были намного лучше, чем в Ипатовском. С учётом этого были подготовлены предложения о присуждении первого места с соответствующими поощрениями Георгиевскому району. Но в краевом комитете партии, и не без согласия М.С. Горбачёва, отвергли эти предложения со ссылкой на то, что без оценки ипатовцев нас не поймут в ЦК КПСС. В итоге первое место было присуждено Ипатовскому району, хотя по показателям он этого не заслужил. Короче, как нужно было, так и делалось.

Жизнь поставила в повестку дня улучшение дел в аграрном секторе на основе повышения уровня организации сельскохозяйственной техники в колхозах и совхозах.

Разумеется, для этого требовалось проведение многоплановой работы с учётом многих слагаемых. Было же решено перейти на новую организацию технического обслуживания колхозов и совхозов по опыту Молдавской республики, который изучался родственником М.С. Горбачёва — первым секретарём Красногвардейского райкома партии И.В. Рудченко. По его предложению, внесённому в крайком КПСС в 1977 году на имя М.С. Горбачёва и получившему поддержку, в этом районе, а затем в других начали создаваться межхозяйственные производственные объединения по механизации и электрификации сельскохозяйственного производства (МХП). В эти объединения, вопреки возражениям многих здравомыслящих опытных руководителей экономически крепких хозяйств, стали передавать из колхозов и совхозов всю технику с машинными дворами, заправочные пункты. Одновременно хозяйства наделяли их денежными оборотными средствами, а также передавали инженеров, механизаторов и других специалистов. Шёл процесс слепого переноса молдавского опыта на ставропольские крупные многоотраслевые хозяйства, работавшие совершенно в других условиях.

В то время в колхозах и совхозах, как отмечалось в докладе М.С. Горбачёва на пленуме крайкома КПСС в мае 1975 года, было 346 ремонтных мастерских, 911 пунктов для проведения технического обслуживания. Колхозы и совхозы обеспечивали техническое обслуживание до 90 процентов комбайнов, половину тракторов «К-700» и «Т-150». И только не осведомлённому и далёкому от реальной жизни человеку, на мой взгляд, не представлялась сущность такой затеи, предусматривающей ломку сложившегося механизма организации работы в сельскохозяйственном производстве. Не взвешенная, без оценки полезности, эта затея усиленно популяризировалась в крае как необходимая мера для обеспечения высокопроизводительного использования техники.

В результате колхозы и совхозы оказались беспомощными, стали выступать в роли бесправных просителей техники у вновь созданных монстров-объединений. Многие работы, связанные с механизацией, очисткой от навоза животноводческих ферм, строительством и поддержанием в проезжем состоянии внутрихозяйственных дорог, хозяйства выполнять своевременно не могли. В то же время в созданных с большим трудом МХП шло увеличение управленческого аппарата, появлялись дублирующие службы, всё больше чувствовались обезличка земли, удорожание производимой продукции. За первый год функционирования созданных межхозяйственных объединений затраты на содержание их административно-управленческого персонала и появившиеся дополнительные накладные расходы, повлиявшие на удорожание сельскохозяйственной продукции в колхозах и совхозах, составили свыше 70 млн. рублей. В дальнейшем эти межхозяйственные объединения, не получив признания в колхозах и совхозах, потихоньку свернули свою деятельность. В народе аббревиатуру МХП расшифровывали с иронией: «Михаил хреново придумал».

Хотя, безусловно, были и относительно удачные начинания. Это касается системы сухого земледелия, проще говоря, возврата к парам, хотя название кампании было дано громкое. Короче, вернулись на деле к проверенному веками в условиях засушливой и полузасушливой зоны края опыту дедов — и победили. Эффект даёт только то, что взято из жизни, органично вписывается в практику поколений, исключает насилие над природой и людьми. А насаждение чужого, инородного лишь расстраивает и без того разлаженную машину.

Р.М. Горбачёва:

— Шли годы. Менялась жизнь, менялись люди. Менялись и мы. Что-то реализовывали, делали, достигали. Но и проблемы тоже оставались. В последние годы жизни на Ставрополье всё чаще слышала от Михаила Сергеевича не только о трудностях с социальным развитием сёл и городов края, материально-техническим обеспечением, о неэквивалентности обмена сельскохозяйственной и промышленной продукции, о несовершенстве системы оплаты труда, но и о необходимости глубоких перемен в стране, структурах управления, тормозящих развитие целых регионов и отдельных отраслей. О трудностях снабжения населения края продовольственными и промышленными товарами. Понимаете, край, производящий знаменитую ставропольскую пшеницу, мясо, молоко, сдающий тысячи тонн шерсти, постоянно испытывал недостаток в основных продуктах питания и других товарах.

Единого мнения на этот счёт нет. Анатолий Коробейников, например, категорически возражает против утверждений о том, что Горбачёв чуть ли не сызмальства был «хапугой». На Ставрополье, говорит он, даже будучи первым секретарём крайкома партии, Михаил Сергеевич жил намного скромнее, чем некоторые члены бюро. Михаила Сергеевича знали как честного человека. Он не был заражен коррупцией, накопительством, и уже одно это давало ему моральное право и силы для наведения порядка в партийном доме.

Иной точки зрения придерживается В. Казначеев:

— Экономист, профессор Татьяна Корягина, объясняя происхождение разветвлённых мафиозных структур в нашем государстве, сделала заявление, что зародились они в Ставрополье, в тот период, когда полновластным хозяином там был Горбачёв. Так известный экономист, исследователь теневой экономики, по сути, бросила обвинение главе государства в коррупции, связях с северокавказской мафией (не здесь ли кроется разгадка столь затянувшейся войны в Чечне и неуловимости боевиков): «Коррумпированность верхних слоёв власти, во-первых, делает их уязвимыми для прямого политического шантажа, а во-вторых, люди, которые знают, что у них рыльце в пушку, стремятся обеспечить свою безопасность и назначают на все ключевые позиции в государстве своих людей».

Против Корягиной было возбуждено уголовное дело по факту оскорбления чести и достоинства Президента СССР. Но через полгода дело закрыли, следствие не нашло в словах Татьяны Ивановны элемента клеветы.

В. Болдин:

— Следственная бригада Прокуратуры СССР, возглавляемая «вошедшими в историю» Гдляном и Ивановым, имела неосторожность тронуть ставропольское прошлое генсека. Вот тогда-то и разразилась буря. Негодование Михаила Сергеевича было столь велико, что он тотчас поручил КГБ заняться этим делом и выяснить, кто заинтересован покопаться в прошлом, откуда исходят команды и не является ли это политическим заговором против архитектора перестройки. А началось всё с копии письма Н. Лобженидзе, работавшего, кажется, управляющим Кисловодским трестом ресторанов и столовых и осужденного за какие-то реальные или мнимые злоупотребления.

К этому письму прилагались и комментарии юриста, как выяснилось, проживавшего в подмосковном городе Химки. Около полугода назад, когда Горбачёву ещё мало что говорила деятельность Гдляна и Иванова, я докладывал о письме Н. Лобженидзе, полагая, что связанное со Ставропольем должно быть известно генсеку, тем более что автор утверждал о личном знакомстве с ним. Но генсек не проявил никакого интереса к письму и даже, как он сказал, не помнит, кто это такой. Тем не менее письмо я направил Генеральному прокурору СССР с просьбой внимательно разобраться с приведёнными фактами и принять меры. И вот теперь я вторично доложил о письме с комментариями, смысл которых сводился к тому, что против Горбачёва уже когда-то собирали компромат и занимаются этим вновь. Сообщение настолько взбесило генсека, что он тут же при мне позвонил В.А. Крючкову и поручил досконально разобраться в интригах против него.

— Докопайся, Володя, до сути. Очень тебя прошу, — говорил генсек председателю КГБ. — Каким-то сволочам надо вымазать меня в грязи.

Генсек поручил и мне переговорить с бывшим Генеральным прокурором СССР А.М. Рекунковым и узнать, кто давал команды заниматься Ставропольем. Я созвонился с Александром Михайловичем, который в ту пору был уже на пенсии, и договорился о встрече. Но как только Рекунков появился у меня, раздался звонок М.С. Горбачёва с просьбой зайти к нему.

А.М. Рекункова генсек знал давно, и это, видимо, давало ему право сразу «взять быка за рога». Начал он допрос напористо. Кто поручал прокуратуре копаться в ставропольском прошлом Горбачёва? Кто направлял следователей? Не исходило ли это от К.У. Черненко или кого-то ещё из московского руководства? Рекунков утверждал, что он никого туда специально не направлял и команд ни от кого не получал. Не знает он и о попытках Гдляна и Иванова реанимировать старое дело. Генсек энергично и заинтересованно, даже с пристрастием, допрашивал экс-Генерального прокурора СССР, но в своём дознании, по-моему, далеко не продвинулся. Во время беседы был возбужден, негодование проскальзывало в каждом его слове.

А.М. Рекунков, обескураженный напористостью и резкостью в постановке вопросов, отвечал, как мне казалось, не очень уверенно, а может быть, знал несколько больше, чем говорил. Во всяком случае, признательных показаний юристу Горбачёву он не дал, и результаты допроса не удовлетворили генсека. Он ещё долго с разных сторон подступался к интересующему его делу. Но желаемых ответов не получил. Рекунков утверждал, что всегда уважал Горбачёва и ничего не делал, чтобы копаться в его прошлом.

Когда Александр Михайлович ушёл, М.С. Горбачёв посмотрел ему вслед и сказал, что не слишком верит экс-прокурору.

— Здесь не обошлось без участия тех, кому уж очень хотелось помешать моему избранию генсеком. Да и сегодня кому-то выгодно ворошить старое. Надо разобраться во всём. Я давал тебе письмо моего старого знакомого, заместителя министра внутренних дел, который прямо утверждает, что была команда покопаться. Санкционировало её высокое руководство. Я доберусь до истины, Крючкову уже даны поручения. Попробуй с Владимиром Александровичем поговорить с этим заместителем министра внутренних дел. Он, правда, болеет и, мне сказали, находится в больнице.

Визит к заместителю министра внутренних дел дал немного. Он был тяжело болен, с трудом говорил, и, как намекали врачи, дни его были сочтены. Единственно, что он сказал определённо, так это то, что команда о проверке деятельности ставропольского руководства шла от очень высоких лиц из ЦК. И задание имела союзная прокуратура.

Мы с Владимиром Александровичем попросили замминистра позвонить нам, если он вспомнит ещё что-то. Действительно, через неделю он позвонил, но сказал о том, что министр внутренних дел В. Бакатин подготовил приказ о его увольнении, и он просит передать Горбачёву, что не по-людски выгонять человека, находящегося в больнице.

— Скажи Бакатину, этому… (дальше шли не слишком почтительные выражения), что я раньше выгоню его. Человек одной ногой в могиле стоит, а этот новоиспечённый… (дальше опять следовали столь же лестные слова) готов на трупах танцевать.

Встретиться больше с заместителем министра внутренних дел уже не пришлось, потому что он был очень плох, а недели через три умер, унеся с собой тайны, которые интересовали Горбачёва.

Кому было выгодно спустя много лет вернуться к старому делу, генсек догадывался, а может быть, и знал достоверно. Он не сомневался, что этим заняты политические оппоненты и они могут долго дёргать за этот крючок в его биографии, распускать различные слухи, в основе которых, видимо, что-то было. Иначе вся эта нервозность Горбачёва, мобилизация сил непонятны. Во всяком случае, с тех пор Гдлян и Иванов попали под пристальный контроль, а это просветлило и некоторые стороны так называемого «узбекского дела», ту кухню, в которой оно было поспешно сляпано.

Н.К. Байбаков (председатель Госплана СССР в 1965–1985 Гг., запись 1995 г.):

— Звонит однажды Горбачёв — а он тогда руководил Ставропольским крайкомом партии: «Николай Константинович, можно к вам на приём?». «А что такое?» — спрашиваю. «Есть, — говорит, — интересная идея, как увеличить в стране настриг шерсти». Я его принял. Он стал рассказывать, что решил создать у себя фермерские хозяйства по выращиванию овец с настригом на одну голову шести килограммов шерсти, тогда как у нас в среднем по стране около 100 млн. овец давали в год только по 2,5–2,7 килограмма. Я распорядился выделить Горбачёву деньги, оборудование. А потом говорю: «Пойдёшь ко мне заместителем по селу?» Он вскочил как ужаленный: «Что вы, Николай Константинович, разве я смогу справиться с такой работой?». А через два года его назначают секретарём ЦК по сельскому хозяйству…

— Ну и как, Михаил Сергеевич увеличил настриг шерсти?

— Думаю, не успел. Он нас, старую гвардию, вскоре начал стричь, как тех овец. Сначала меня попёр из Госплана, а потом и из ЦК. Какие же мы дураки были, что подписали письмо Горбачёву, составленное им же самим, с просьбой вывести нас из состава Центрального Комитета партии! Нас же было 110 голов, треть ЦК. Это же сила! Остались бы, и партию сохранили бы, и Советский Союз. Ну и Горбач! Вот наколол, так наколол! А говорил, настриг шерсти его очень волнует…

М. Горбачёв:

Интересно, какие это были планы. За девять лет пребывания в должности первого секретаря Ставропольского крайкома М.С. Горбачёв лишь один раз выступал на Пленуме ЦК, да и то по второстепенному — сельскохозяйственному вопросу, да и то после первого секретаря Амурского обкома! Случилось это в апреле 1978 года — на девятом году его секретарствования в Ставрополье. И один раз на сессии Верховного Совета СССР. В то же время многие его коллеги выступали многократно.

Самолюбование небывалое. «На все предложения подобного рода я реагировал негативно», — замечает Михаил Сергеевич в своих воспоминаниях. Даже в беседе с К.У. Черненко накануне пленума, где предполагалось избрать Горбачёва секретарём ЦК по сельскому хозяйству, ставропольский нарцисс высказал сомнение: «Достаточно ли продумано решение о моём избрании?».

Михаил Сергеевич действительно не знал страны. Иначе разве мог бы написать такое: «На этот счёт был безошибочный барометр — зарубежные поездки. Мне не раз звонили из отделов ЦК, спрашивая, не смогу ли я поехать в составе или во главе делегации в ту или иную страну. Бывало, я даю согласие, но в последний момент кто-то отводит мою кандидатуру». Отводили потому, что Горбачёв жил в курортном крае. В зарубежные поездки включали секретарей сибирских, уральских обкомов — пусть хоть на солнышке погреются. Но Михаил Сергеевич о других не думал — только о себе.

О большинстве из них Михаил Сергеевич не сказал ни одного доброго слова. Даже о тех, кто его двигал вверх.

О И.П. Бойцове:

(Руководил Ставропольской краевой партийной организацией с 1946-го по 1956 г.)

— С 1946 года десять лет проработал у нас первым секретарём Иван Павлович Бойцов — один из руководителей партизанского движения в Калининской области. Это был человек, оставивший после себя в крае самые противоречивые суждения. Он был довольно сухим, жёстким, влиянием и авторитетом обладал огромным. Но авторитет этот в значительной мере держался на страхе, который был характерен для сталинских времён. После XX съезда положение Бойцова пошатнулось. Со стороны ЦК его упрекали в том, что он вяло разворачивает новые дела. Все те, кто ещё вчера трепетал перед ним, предъявили свой счёт. И его перевели в Москву, на работу в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС.

О И.К. Лебедеве:

(До назначения первым секретарём Ставропольского крайкома КПСС он был вторым секретарём ЦК Компартии Латвии, первым секретарём Омского и Пензенского обкомов партии. Последний пост перед приходом в Ставрополь — первый заместитель Председателя Совета Министров РСФСР.)

— Лебедев был человеком совершенно необузданной энергии, мог заставить работать любого. Мне кажется, в момент страды он и мёртвого поднял бы и заставил убирать хлеб или заготавливать сено. Но спроси его: зачем, ради чего? — и Иван Кононович затруднился бы ответить.

Беда в том, что, будучи заимствованным, да ещё при общей низкой культуре, стиль «лидера» приобретал часто вульгарные формы. Непосредственность и народность выливались порой в откровенное хамство, не говоря уже о сквернословии и пьянстве. Видимо, желание походить на Хрущёва где-то в глубине души сидело и у Лебедева, но результат чаще всего получался карикатурный. Он мотался по краю, сталкиваясь с непорядками, устраивал разносы, матерился.

О Н.И. Беляеве:

— В январе 1960 года Лебедева сменил Н.И. Беляев — до этого член Президиума ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Казахстана. Пришёл он к нам после драматических событий в Темиртау, где в ответ на недовольство и волнения рабочих против них были направлены войска, введены танки. Беляев прибыл как бы в «ссылку». Производил он впечатление человека совершенно потерянного, выбитого из колеи, и всего лишь через полгода покинул Ставрополь, первым секретарём крайкома КПСС стал Фёдор Давыдович Кулаков.

О Ф.Д. Кулакове:

— У Кулакова отношение к секретарям райкомов строилось на основе двух критериев — способности «сделать план» и личной преданности. Всё остальное ему представлялось несущественным. Ну а совместные выпивки упрощали взаимоотношения до такой степени, что некоторые из секретарей, как говорится, потихоньку сели Фёдору Давыдовичу на голову. Многие из них чувствовали себя в районе чуть ли не удельными князьками.

О Л.Н. Ефремове:

— Многие рассказывали: стоило зайти к Ефремову в кабинет с каким-либо деловым вопросом, как он тотчас же брал со стола аккуратно расставленные томики Хрущёва с многочисленными закладками, обильными подчёркиваниями и начинал цитировать. Заканчивал беседу так: «Вот что сказал по этому вопросу товарищ Хрущёв. Из этого вы и исходите».

От своего предшественника (Ф.Д. Кулакова! — Н.3.) Ефремов отличался широтой политического кругозора, эрудицией, общей образованностью и культурой. Личностью он был, несомненно, крупной и в то же время — рафинированный продукт системы, яркий представитель аппаратной школы КПСС.

В наших отношениях с Ефремовым как бы появилась трещина, стали возникать недоразумения по различным, иногда никчемным поводам. В частности, причиной недоразумений стали мои контакты — по телефону — с Кулаковым. К подобным контактам Леонид Николаевич относился очень ревниво. Он по-прежнему надеялся на возвращение в Москву, зондировал почву и опасался утечки любой информации, которая могла бы помешать его планам. На этой слабости, подозрительности и играли те шептуны и подхалимы, которые после моего ухода из крайкома стали группироваться вокруг Ефремова.

Р.М. Горбачёва:

— Отпуск свой Михаил Сергеевич всегда брал осенью или зимой после завершения сельскохозяйственных работ в крае. Отдыхали, как правило, «у себя» — в Кисловодске, Пятигорске или Железноводске. Но если получалось, то иногда использовали отпуск и для путешествий. Ездили в Москву, Ленинград. Один год — в Узбекистан, посмотрели Ташкент, Самарканд, Бухару, пустыню Кызылкум. Дважды за те девять лет в составе туристических групп провели отпуск в зарубежных поездках — по Италии и Франции.

Увидела в Риме памятник Гарибальди и потом признавалась Г. Пряхину:

— Знаете, кто рядом с Джузеппе Гарибальди, на фризе памятника? Его Анита. Анита Гарибальди. Жена. Памятник Гарибальди и, в общем-то, Аните Гарибальди — жене, которая прошла с ним через все освободительные походы и умерла во время похода. Разделила сполна трудности и взлёты его судьбы. Она ведь тоже — «хранительница домашнего очага»…

В. Казначеев:

— Росла карьера Горбачёва, росли и потребности семьи, в первую очередь его супруги. В стремлении к роскоши, богатству, страсти к излишествам она была ненасытна, в нарядах не знала предела, заезжала в торги, пользовалась услугами лучших мастеров.

Народная пословица «Дай человеку власть, и он себя покажет» очень точно определяет сущность Горбачёва. Как только он оказался в ряду членов ЦК КПСС, сразу стал важным, надменным, настолько высокомерным, что совершенно перестал считаться с руководителями ведомств, если они не члены ЦК, не депутаты Верховного Совета СССР или РСФСР. Ему на самолёте доставили три «ЗИЛа», которыми он не преминул похвастать перед родными, соседями, знакомыми. Такова уж натура Михаила Сергеевича. В этом супругу не уступает и Раиса Максимовна. Она тут же переключилась на двухсотую секцию ГУМа, где обслуживались сотрудники ЦК и министерств СССР. Горбачёва, не стесняясь, настаивала на доставке в дом вещей самых «фирмовых». И всегда получала желаемое. Свои туалеты заказывала в единственном экземпляре. Одежда её и мужа стала меняться по нескольку раз в неделю. Как они выглядели, находясь у власти, мы все видели по телевидению.

Вопрос Г. Пряхина (начало 1991 г.):

— Раиса Максимовна, у меня к вам и такой вопрос: не секрет, что в те годы положение первого секретаря крайкома было непререкаемым. Искушение властью существовало не только для руководителей, но и для их жён. Как чувствовали себя вы тогда, на Ставрополье, в этом качестве?

Ответ:

— «Искушение властью» для меня прежде всего означало новые, добавившиеся к моим ежедневным профессиональным, семейным заботам бесконечные тревоги и волнения, связанные с работой мужа. Сопереживание за судьбу дел в крае — это, конечно, прежде всего… Хотя в определённой мере новое положение изменило нашу жизнь и с другой стороны: оно улучшило материальное состояние семьи, возможности пользования медицинской помощью, расширило круг контактов, знакомств.

А. Коробейников:

— Михаил Сергеевич шага не делал без совета со своей супругой. Советоваться с Раисой Максимовной он начал рано, буквально с первых дней своей комсомольской карьеры. Советчиком жена оказалась своеобразным. Поскольку в сути дел было разобраться трудно, она нашла свою «нишу» — оценивать окружающих Михаила Сергеевича людей, и только её оценки того или иного человека имели для супруга значение.

Люди, которые чувствовали некомпетентность Раисы Максимовны и не умели скрывать этого перед ней, были обречены. Она их вычёркивала из списка перспективных работников. Только чинопочитание или восхищение её философским даром, на худой конец её очередным нарядом приносили «соискателю» дивиденды. Всё это вызывало неприязнь к ней.

Жёны первых лиц в государстве, нередко случается, имеют влияние на расстановку чиновников вокруг своих мужей. К этому история привыкла. Но столько вреда, сколько нанесла Раиса Горбачёва, отвергнув людей, способных оградить её мужа от ошибок в решении государственных вопросов, не принесла жена по крайней мере ни одного генсека партии.

Р.М. Горбачёва:

— К моменту избрания Михаила Сергеевича первым секретарём у нас в Ставрополе уже была своя отдельная, обжитая квартира. Пришлось её оставить и переехать в служебный дом, где традиционно жили секретари крайкома. Вопрос о переезде и о том, должны мы или не должны оставить и сдать свою квартиру, не обсуждался. Считалось само собой разумеющимся. Обоснование? Служебный дом имеет всё, что необходимо для работы руководителя края. Так началась наша жизнь по служебным квартирам.

Годы те оказались чрезвычайно напряжёнными, хотя и предшествующие, скажем прямо, были не лёгкими: ведь мы работали, продолжали учёбу, растили ребёнка. И всё же девять лет, — почти девять лет, — которые Михаил Сергеевич проработал первым секретарём, были для нас особо напряжёнными. Отдых, свободное воскресенье выдавались крайне редко. Но когда выходной всё же выпадал, мы любили проводить его за городом, на лесных и степных тропах. Дачи никакой — ни личной, ни государственной — на Ставрополье у нас не было.

В 1978 году, когда 47-летний Горбачёв перешёл на работу в ЦК КПСС, средний возраст членов Политбюро составлял 67 лет. А союзных министров — 64 года.

Р.М. Горбачёва:

— В 1978 году Пленум Центрального Комитета КПСС избирает Михаила Сергеевича секретарём ЦК. Для меня и для Михаила Сергеевича это было, как говорят, нежданно-негаданно. Михаил Сергеевич находился в Москве. Я вернулась с работы поздно вечером около 22 часов. Раздался телефонный звонок. Звонил Михаил Сергеевич. «Знаешь, неожиданное для меня предложение. Завтра — пленум. Жди. Обязательно позвоню». 27 ноября 1978 года он стал секретарём ЦК КПСС.

Л. Ефремов:

— М. Горбачёв не знал экономики. Пик его возможностей — это должность первого секретаря крайкома партии. Опыта он не накопил. Некоторые члены Политбюро слепили искусственно из Горбачёва образ талантливого, перспективного деятеля и навязали это мнение Л.И. Брежневу. Наши уважаемые члены Политбюро не вникли в то, насколько идейно стойким, преданным делу коммунизма и подготовленным на большие дела в интересах партии и народа являлся молодой партийный работник Горбачёв.

Р. Пихоя (руководитель архивной службы России в годы правления Б.Н. Ельцина):

— На пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству рассматривались две кандидатуры — первого секретаря Ставропольского крайкома партии М.С. Горбачёва и первого секретаря Полтавского обкома партии Ф.Т. Моргуна. Собственно аграрная деятельность Горбачёва ограничивалась тем, что Ставрополье было традиционно крупным центром сельскохозяйственного производства, и тем, что Горбачёв заочно окончил в Ставрополе сельскохозяйственный институт, добавив его диплом к диплому Московского университета.

Ф.Т. Моргун отработал в Казахстане, на целине, самые трудные годы — с конца 1954-го до середины 60-х; начал директором совхоза, дослужился до начальника Целиноградского краевого управления сельского хозяйства. Уже там, в Казахстане, он был связан с сельскохозяйственной наукой, начал последовательно внедрять природоохранные технологии обработки почвы, став на многие десятилетия противником применения глубокой вспашки, плугов. Потом были четыре года работы в Сельскохозяйственном отделе ЦК КПСС, три года (1969–1972) в Киргизии, первым заместителем Председателя Совета Министров, а с конца 1972 года он работал первым секретарём Полтавского обкома Компартии Украины.

Профессиональный уровень Моргуна как кандидата на пост секретаря ЦК по сельскому хозяйству был, безусловно, выше, чем у его коллеги из Ставрополья. К тому же по работе в Казахстане его знал лично Брежнев. Однако предпочтение было отдано Горбачёву.

Ф. Моргун (первая эксклюзивная беседа с ним состоялась у меня в 1998 году, потом было много других встреч, особенно откровенными и длинными были наши разговоры под диктофон на его даче весной 1999 года):

— Летом 1978 года я отказался от предлагаемого мне поста секретаря ЦК КПСС по сельскому хозяйству. Тогда на эту должность кроме меня котировались министр сельского хозяйства В.К. Месяц, заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС В.А. Карлов, первый секретарь Омского обкома партии С.И. Манякин. Председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов убедил Л.И. Брежнева принять кандидатуру Горбачёва.

Е. Разумов (первый заместитель заведующего Отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС, посвящённый в тайны кадровых перемещений высшей номенклатуры, причастный к головокружительным карьерам многих функционеров):

— Поговаривали, что инициатива выдвижения Горбачёва исходила от Андропова. Вполне могло быть. Между ними действительно сложились хорошие отношения. Недаром Михаил Сергеевич старательно обхаживал председателя КГБ во время отпусков, которые тот проводил в Кисловодске.

Ставропольскому руководителю удалось произвести благоприятное впечатление и на Брежнева. Обычно в случае выдвижения на секретарский пост в ЦК с кандидатом на избрание предварительно беседовал Брежнев. На этот раз дело ограничилось беседой у Черненко. Такое исключение можно объяснить не только большим доверием генсека к Черненко, но и отсутствием у него каких-либо сомнений в отношении Горбачёва. И не случайно Михаилу Сергеевичу было поручено курировать сельское хозяйство страны. Доверяли! Сам Брежнев как-то в присутствии большого количества людей сказал по этому поводу: «Наконец удачно нашли, кому поручить аграрный сектор».

В. Воротников:

— В 1978 году скончался Ф.Д. Кулаков, член Политбюро, секретарь ЦК, ведавший вопросами сельского хозяйства (до этого он несколько лет был первым секретарём Ставропольского крайкома). И секретарём ЦК был избран на Пленуме ЦК в ноябре 1978 года М.С. Горбачёв. Ясно, что на этом посту желательно было иметь опытного партийного работника, специалиста сельского хозяйства. Горбачёв в определённой мере соответствовал этим критериям. Были и другие претенденты: И.А. Бондаренко, Г.С. Золотухин, В.А. Карлов, В.К. Месяц. Но избрание Горбачёва было воспринято как должное. В те несколько месяцев, после его перехода в ЦК, когда мы оба работали в Москве, наши отношения ещё более упрочились, хотя в них и стал проявляться налёт покровительства с его стороны.

М. Ненашев:

— Ничего уникального в карьере М.С. Горбачёва не было — его выдвижение во многом определялось системой, где превыше всякого аргумента почитался аналог, то есть повторение того, что уже было. Считаю, что в избрании М.С. Горбачёва в 1978 году секретарём ЦК КПСС по вопросам сельского хозяйства после смерти Ф.Д. Кулакова в числе, очевидно, самых главных аргументов были не его какие-либо исключительные качества специалиста-аграрника, а то, что покойный, ведавший в ЦК КПСС вопросами села, был до этого тоже первым секретарём Ставропольского крайкома КПСС. С этим же непосредственно было связано и скорое избрание Горбачёва сначала кандидатом, а затем и членом Политбюро. Партийная система была сильна повторением апробированного, проверенного.

В. Казначеев:

— Смерть Ф.Д. Кулакова принесла карьере Горбачёва куда больше, чем его жизнь. Совет Фёдора Давыдовича Михаилу Сергеевичу — закончить сельхозинститут — оказался как нельзя кстати, ибо позволил занять место Кулакова, отвечавшего за аграрный сектор страны. В 1980 году Михаил Сергеевич стал членом Политбюро ЦК КПСС, что сразу приблизило его к креслу генсека, а страну — к краю пропасти.

В. Болдин:

— Фигура Горбачёва многим из верхнего эшелона партийного руководства была известной, хотя для иных неожиданной. Его хорошо знали и рекомендовали Ю.В. Андропов, М.А. Суслов, да практически все руководители, что приезжали на отдых в санатории Минеральных Вод. Но были и противники такого назначения. Они не хотели пускать близко к рычагам власти человека, рекомендуемого Андроповым. Поэтому на место секретаря по вопросам сельского хозяйства готовили ещё одну кандидатуру — секретаря Полтавского обкома КПУ Ф.Т. Моргуна. И в этом проявлялась борьба разных сил за «своего» человека в ЦК.

На «смотрины» они приехали в Москву одновременно. И когда нужно было представить Л.И. Брежневу М.С. Горбачёва, того не могли найти. Речь уже шла о том, чтобы везти на дачу Брежнева Моргуна. Предстояло спасать положение. Была проведена своеобразная поисковая работа. Неизвестно, чем бы всё кончилось, но знатоки жизни членов ЦК отыскали водителя машины, отвозившего Михаила Сергеевича, выяснили, кто живёт в том доме, куда его доставили, и тогда определили, где он может быть. Кандидатуру М.С. Горбачёва Л.И. Брежнев поддержал, что, разумеется, имело решающее значение.

В. Казначеев:

— Одно из главных событий в жизни Горбачёва произошло 26–27 ноября 1978 года. Я, как депутат Верховного Совета РСФСР, был в Москве на заседании комиссии. В это же время на пленум и сессию Верховного Совета СССР прибыл Горбачёв. В 20 часов меня разыскал К.У. Черненко и попросил найти Михаила Сергеевича. Дал мне кремлёвские телефоны, по которым Горбачёв мог позвонить ему в течение часа. Я узнал, что Горбачёв с Раисой Максимовной находился на дне рождения у заместителя заведующего отделом ЦК КПСС М.В. Грамова, и передал просьбу Константина Устиновича. Времени оставалось достаточно, но он позвонил только через час, понимая, что Черненко его больше не ждёт. Поступил так потому, что боялся попасть на глаза «под мухой». В гостинице, когда я отдал Михаилу Сергеевичу список телефонов, он воскликнул: «Этот вызов очень важен для истории!»

Видно, он уже знал, что имел в виду Черненко, с которым у него сложились доверительные отношения. Просто ждал результата своего разговора с Леонидом Ильичом. Надо сказать, что в глазах Горбачёва Черненко поначалу не представлял большой величины. Но, поняв, что заведующий Общим отделом ЦК КПСС человек Брежнева, тут же залебезил перед ним. Зачастил к нему в Кисловодск, где тот часто отдыхал. Когда мы открыли в Пятигорске музей и мемориал Славы, посмотреть его Черненко приехал с женой. Их восхитила армейская выправка учащихся в военной форме, печатавших шаг. Ритуал у «Вечного огня Славы» проходил под траурную музыку, что растрогало супругу Черненко до слёз.

Рапорт ребят Константин Устинович передал Л.И. Брежневу. Вскоре пришло письмо генсека с поздравлением юных часовых, в котором он приветствовал патриотическое начинание в Пятигорске. По этому поводу Горбачёв тут же распорядился провести собрания в школах, учительских коллективах, на партийно-хозяйственных активах. Это событие окончательно убедило его в том, что Черненко запросто вхож к Брежневу. Теперь Михаил Сергеевич часто вместе с Раисой Максимовной сопровождал семью Константина Устиновича в Домбай, Архыз, на рыбалку…

В восемь часов он был в Кремле, а в девять его принял Черненко и объявил, что, по согласованию с Брежневым, на пленуме его будут избирать секретарём ЦК КПСС.

После избрания, во время перерыва, все кинулись поздравлять Михаила Сергеевича, и он воскликнул: «Теперь страна в наших руках!»

На следующий день в «Правде» появилось короткое сообщение об избрании М.С. Горбачёва секретарём ЦК КПСС. Отсутствие в центральном партийном органе портрета настолько рассердило новоиспечённого секретаря ЦК, что он швырнул газету на пол.

В. Прибытков (помощник Генерального секретаря ЦК КПСС К.У. Черненко в 1984–1985 гг.; в 1978 г., когда случилась эта занятная история, — сотрудник Общего отдела ЦК, которым тогда руководил Черненко; автор откровенной книги «Аппарат»):

— Если бы я тогда — в течение сравнительно небольшого отрезка времени — оказался чуть менее расторопным, всё сложилось бы по-иному в «доме Облонских»…

М. Горбачёв:

Горбачёв работал много. Его железную выносливость отмечали коллеги по Политбюро и Верховному Совету. По словам секретаря крайкома по идеологии А. Коробейникова, ещё на Ставрополье Михаил Сергеевич говорил ему, подчёркивая своё трудолюбие: «Не только головой, а и задницей можно сделать что-либо путное». Многозначительное, прямо скажем, признание…

Усидчивость шефа поражала и его помощника В. Болдина, тоже привыкшего подолгу сидеть за письменным столом. Но у Болдина эта привычка от прежней журналистской профессии, а Горбачёв с молодых лет занимался живой организаторской работой. И тем не менее, он долго засиживался на работе — читал множество записок и справок, различные документы и в то же время помнил десятки различных статистических данных. Неплохо оперировал всем, что услышал от учёных, специалистов. В те годы Горбачёв рос довольно быстро. Главным в жизни с девяти до 21 часа была работа, стремление подняться выше, получить признание.

Однако по свидетельству первого секретаря МГК КПСС В.В. Гришина, которому в течение почти девяти лет довелось видеть Горбачёва на заседаниях Политбюро, Секретариата ЦК, встречаться с ним по вопросам обеспечения Москвы сельскохозяйственной продукцией, та активность, с которой он начал работу в качестве Генерального секретаря ЦК КПСС в 1985 году, совершенно не проявлялась в прежней его роли. На заседаниях он, как правило, отмалчивался, поддакивал Генеральному секретарю ЦК, со всеми предложениями соглашался. Гришин никогда не слышал из его уст каких-либо новаторских предложений, несогласия по какому-либо вопросу. Если он и выступал на Политбюро по вопросам сельского хозяйства, то выступления были, как правило, серенькие, поверхностные, не содержащие каких-либо предложений по кардинальному улучшению работы на том участке, за который он отвечал. Складывалось впечатление, что он ни с кем не хотел портить отношения.

А вот мнение секретаря ЦК В. Фалина. По его наблюдениям, в конце 70-х — начале 80-х годов после появления М.С. Горбачёва на заседаниях Политбюро и Секретариата стало очевидно, что перестарков в руководстве страны подпирает свежая генерация, соскучившаяся по настоящему делу. Он навлекал на себя косые взгляды коллег, когда неловко нарушал идиллию взаимопрощения.

Конкретный случай. 1982 год. Секретариат обсуждал вопрос о состоянии энергетики. Два министра — Братченко и Непорожний — вешали на уши лапшу. Ведущий заседание Черненко предложил указать министрам-коммунистам на необходимость «большего внимания», «повышения требовательности» и прочее. Слова попросил Горбачёв.

— Я не согласен. Секретариат рассматривает данный вопрос в третий раз. Никаких перемен к лучшему первые два обсуждения не принесли. Пора не уговаривать, а спрашивать с министров.

К.У. Черненко и остальные секретари приуныли. Всё удачно складывалось, и надо же.

— Что ты, Михаил Сергеевич, предлагаешь?

— Я за то, чтобы строго следили за выполнением принимаемых решений, коль берёмся за какой-то вопрос. Кто их нарушает, должен отвечать в партийном порядке.

— Может, условимся так: последний раз предупредим коммунистов Братченко и Непорожнего. Не поможет, накажем по всей строгости.

Никто не возразил. Горбачёв к штурму неба не был готов, но флаг показал.

Брежнев всегда смотрел программу «Время». И это знал тогдашний председатель Гостелерадио СССР С.Г. Лапин. Он был опытным царедворцем.

В. Печенев:

— В январе 1981 года Леонид Ильич, посмотрев «Время», громко проворчал, откликаясь на популярный политический «речитатив», связанный с его фамилией:

— Опять все… Брежнев, Брежнев и Брежнев… Неужели не надоело?..

Е. Чазов:

— В тот период, внешне незаметно, начали складываться две группы, которые могли в будущем претендовать на руководство партией и страной. Одна — лидером которой был Андропов, вторая — которую возглавлял Черненко. Начало противостояния этих двух групп я отношу к периоду непосредственно после смерти Суслова.

Уверен, что у Брежнева не было колебаний в назначении Андропова на пост второго человека в партии. И не только потому, что он был обязан ему, начиная с XXV съезда партии, сохранением своего положения Генерального секретаря и лидера страны, но и в связи с тем, что, несмотря на снижение критического восприятия, он прекрасно представлял, что в Политбюро нет кандидатуры более достойной, чем Андропов. Черненко, может быть, был и не менее, а может быть, и более предан Брежневу, но он не шёл ни в какое сравнение с Андроповым по масштабности мышления, общему развитию, аналитическим и дипломатическим возможностям. Однако не все в Политбюро думали так же, как Брежнев. Когда я как-то в феврале 1982 года, через месяц после смерти Суслова, спросил Андропова, почему не решается официально вопрос о его назначении, он ответил: «А вы что думаете, меня с радостью ждут в ЦК? Кириленко мне однажды сказал — если ты придёшь в ЦК, то ты, глядишь, всех нас разгонишь».

М. Горбачёв:

Горбачёв впоследствии отыгрался на Кириленко. Его выставили старым маразматиком, посмешищем в глазах людей. Оклеветали сына. Запущенная тогда легенда о сафари в Африке гуляла по всем средствам массовой информации. Сын Кириленко вынужден был несколько раз опровергать лживые публикации. Ложь попала даже в воспоминания Майи Плисецкой.

9 августа 1994 года газета московской интеллигенции «Вечерний клуб» опубликовала фрагменты из только что вышедшей тогда в издательстве «Новости» книги Майи Плисецкой, в том числе отрывок из главы «Как нам платили».

Через несколько дней после выхода газеты редакция «ВК» получила письмо от А.А. Кириленко, которое она привела полностью.

Эта тема поднималась в прессе не впервые. Ещё в советские времена в газете «Неделя» была опубликована злая заметка о поездках сына Кириленко в Африку на сафари. Анатолий Андреевич тогда сумел доказать свою невиновность и добился опубликования опровержения.

Почти одновременно в той же «Неделе» появилась публикация о бывшем первом секретаре МГК Гришине, который в пору руководства столичной парторганизацией якобы лично контролировал процесс отливки собственного бюста на одном из предприятий, проявляя при этом нескромность, капризность и заставляя многократно переливать скульптуру — то из-за отсутствия мысли на лице, то из-за недостаточности мужественности. Бюст предполагалось установить на его родине — в соответствии со статусом дважды Героя Социалистического Труда.

Возмущённый Гришин написал письмо Горбачёву — он никогда не был на заводе, где отливалась скульптура, и потребовал расследования. Была создана комиссия, в которую был включён и я как куратор средств массовой информации. С партийными контролёрами из КПК мы побывали на единственном участке, где изготовлялись бюсты дважды Героев, учинили жёсткие допросы должностным лицам и рядовым исполнителям. Увы, Гришина никто не видел.

Приход довольно энергичного молодого секретаря ЦК «взорвал» тихую обстановку в Политбюро. Сразу выявились лица, не принявшие его. У него не очень-то складывались отношения с Косыгиным. Натянутые отношения были у Горбачёва и с некоторыми другими руководителями Совмина СССР, министрами, хотя далеко не со всеми. В ту пору понимали значение ЦК, и лишь немногие позволяли себе независимое поведение, да и то, надо полагать, согласовав свою позицию с Председателем Совмина СССР.

В. Болдин рассказывал мне, что не сразу налаживались отношения М.С. Горбачёва с Д.А. Кунаевым. Последний долго не признавал «этого молодого человека», не заходил к нему, бывая в Москве, да, наверное, и не звонил. Для решения всех вопросов Казахстана у Кунаева была достаточно надёжная связь с Брежневым. Он выходил прямо на него и отказа не получал. При необходимости обращался в Политбюро ЦК, и там не смели отказывать руководителю этой крупнейшей республики. Кунаев имел добрые и старые отношения с Устиновым, Черненко, Сусловым, Громыко и Кириленко. И этого было более чем достаточно.

Разумеется, позиция Кунаева изменилась, когда Горбачёва избрали генсеком, но было уже поздно. В сентябре 1985 года во время поездки Горбачёва в Целиноградскую область туда прилетел и Кунаев. Они встретились.

Понимания, видимо, достигнуто не было. Утром в день отъезда после завтрака они попрощались. Кунаев преподнёс традиционные казахские дары — два тёмно-зелёных бархатных халата, вышитых казахским орнаментом и отороченных соболями. Из соболя была и казахская шапка с бархатным верхом. Один из халатов был женский, предназначался для Раисы Максимовны. Дары были приняты, но рубец в отношениях так никогда и не рассосался. Алма-атинские события декабря 1986 года, происшедшие, как докладывал М.С. Соломенцев на Политбюро, с националистическим душком, дорого обошлись Кунаеву. Пленум ЦК за это, а также за приём даров от подчинённых освободил его от обязанностей члена ЦК КПСС. При выходе из здания охрана отобрала у него удостоверение. Старейший деятель партии, руководитель республики заканчивал свою политическую карьеру униженный и оскорблённый.

Сложными были у Горбачёва отношения со Щербицким. Независимый и неукротимый «дед», как звали его многие, не очень-то почитал молодого члена Политбюро ЦК. Однако позванивал, а когда однажды, будучи в Москве, зашёл к Горбачёву, тот был очень польщён. Об этом он часто вспоминал, и чувствовалось, что визит Шербицкого как-то смягчил отношения, но, видимо, далеко не полностью и ненадолго. В.В. Щербицкий не прибыл на Пленум ЦК, где избирали Горбачёва генсеком, объяснив, что не успевал прилететь из Нью-Йорка ко времени открытия заседания, хотя, по расчётам авиаторов, сделать это вполне мог.

Во время поездки Горбачёва в 1985 году на Украину произошёл довольно острый разговор В.В. Щербицкого с генсеком. В выступлении перед активом республики Горбачёв резко критиковал руководство за многие недостатки, хотя никогда в прошлом ни один лидер КПСС столь неуважительного отношения к руководству Украины не допускал, да и допустить не мог.

У В.В. Щербицкого имелось немало противников и в республике, которые быстро подняли головы, услышав сигнал, шедший «сверху». Он понимал, что настал час перемен, и в последующем не слишком «задирался» при обсуждении вопросов на заседаниях Политбюро ЦК. Хотя, надо отдать должное, говорил всё, что думал, не хитрил и не ловчил. Но молчать стал больше, часто болел и вскоре при смене команды ушёл на пенсию. На него пытались нападать и поносить кто как мог, и лишь смерть, кажется, угомонила критиков, а иные поняли, что лишились мудрого и принципиального человека, много сделавшего для Украины.

Андрей Андреевич Громыко пользовался немалым уважением в стране как человек, умеющий отстаивать интересы государства. Его обширные выступления по телевидению добавили ему авторитета. Люди оценили эрудированного и способного дипломата и политического деятеля. Занимаясь внешней политикой, контактируя главным образом с Брежневым, Устиновым и Андроповым, а позже практически самостоятельно определяя внешнеполитическую линию, он долго не замечал Горбачёва, во всяком случае так, как этого хотелось бы последнему. И только возвышение Горбачёва до поста ведущего Секретариат ЦК, а значит, и второго секретаря ЦК КПСС, заставило А.А. Громыко обратить внимание на Горбачёва как на личность.

А.А. Громыко со стороны наблюдал за всеми перипетиями борьбы. И лишь в последний момент он решительно изменил своё отношение к Горбачёву, легко пошёл на компромисс с последним и даже стал инициатором выдвижения его на должность генсека. Потрясающее чутьё министра иностранных дел продлило его политическую деятельность. Оказалось, что Громыко и Горбачёв были нужны друг другу. Михаил Сергеевич и до, и сразу после восхождения на Олимп партийно-государственной власти насколько мог уважительно, с почтением относился к А.А. Громыко, хотя довольно скоро, набрав силы и уверенность, изменил своё отношение к бывшему министру иностранных дел. Официальный государственный пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР был всё больше нужен ему самому.

Если с Ю.В. Андроповым как председателем КГБ у Горбачёва была, по его словам, личная дружба и взаимопонимание и он получал от Юрия Владимировича серьёзную поддержку, то с Чебриковым отношения у него не складывались. Он знал, что В.М. Чебриков, как послушный функционер, добросовестно служил Черненко и постоянно его информировал о расстановке сил в партии и обществе. Но не забывал он и о Горбачёве, звонил и информировал его, но делал это довольно формально и поверхностно, боясь, что узнает об этом Черненко. Не мог он и не звонить Горбачёву, ибо хорошо был осведомлён о состоянии здоровья Черненко, не ведал, чем кончится борьба за власть. Неуверенность и осторожность Чебрикова дорого ему обошлись впоследствии. После избрания Горбачёва генсеком Михаил Сергеевич искал пути отстранения председателя КГБ от должности. И такой случай представился, когда А.И. Лукьянова удалось перевести в Верховный Совет.

Чебриков был «вырван» из системы КГБ и, как Антей, лишён силы и мощи. Став секретарём ЦК, он не имел прежнего влияния и тихо угасал, лишённый силы, связей, информации.

В ту пору в стране уже активно действовали силы, которые могли сфабриковать компромат на любого члена Политбюро, был бы заказчик. В ЦК КПСС, средства массовой информации шли анонимки о мздоимстве руководителей партии и правительства. Наконец, генсеку пришёл сигнал и о нечистоплотности Чебрикова.

— Вот видишь, Бог шельму метит, — говорил Горбачёв.

— Но это нелепость и клевета, — возражал ему Болдин, — кому-то нужно запачкать ещё одного секретаря ЦК.

— А ты всё же зайди к нему и между прочим скажи, что вот, мол, генсеку поступают нехорошие сигналы. Михаил Сергеевич им не верит, но вы должны о них знать.

В борьбе за власть политические оппоненты не брезговали никакими приёмами, натравливая массы то на одного, то на другого лидера партии. Как-то так получалось, что эти наветы соответствовали желаниям Горбачёва. При первой же реорганизации Политбюро Чебриков был отправлен на пенсию. Вместо него по рекомендации А.Н. Яковлева на пост председателя Комитета государственной безопасности был выдвинут В.А. Крючков, с которым Горбачёв, как и с Д.Т. Язовым, решал самые доверительные вопросы.

Не заладились у него отношения и с Косыгиным. В 1979 году Горбачёв написал записку в Политбюро: хлеба ожидается намного меньше, чем в прошлом году, разницу придётся покрывать за счёт закупок зерна за рубежом.

На одном из заседаний Политбюро Косыгин сказал:

— Вот тут нам, членам Политбюро, разослали записку сельхозотдела. Горбачёв подписал. Он и его отдел пошли на поводу у местнических настроений, а у нас нет больше валюты закупать зерно. Надо не либеральничать, а предъявлять более жёсткий спрос и выполнить план заготовок.

Инцидент с Алексеем Николаевичем имел для Горбачёва совершенно неожиданные последствия. Определённая часть руководства, видимо, восприняла его однозначно — как жёсткую позицию нового секретаря ЦК по отношению к Косыгину лично. Об этом Михаил Сергеевич подумал, когда однажды поздней осенью Суслов сказал:

— Тут у нас разговор был. Предстоит Пленум. Есть намерение укрепить ваши позиции. Было предложение ввести вас в состав членов Политбюро. Но я выступил против и хочу, чтобы вы знали об этом. Будем рекомендовать вас кандидатом в члены Политбюро. Так будет лучше. Рядом с вами работают секретари по пять, десять, пятнадцать лет. Зачем вам создавать вокруг себя лишнее напряжение?

В.И. Воротников (в апреле 1979 г. с поста первого заместителя Председателя Совета Министров РСФСР был направлен послом СССР в Республику Куба, где пробыл до июля 1982 г.):

— Мы продолжали поддерживать связи и в период моей работы на Кубе. Приезжая в Москву в отпуск или командировки, я непременно бывал в ЦК. Встречался с секретарями ЦК, заходил и к Горбачёву.

Наши беседы были, как я воспринимал их тогда, искренними, товарищескими. Нам было что рассказать друг другу. Я был полон впечатлений от Кубы. Правда, рассказ приходилось постоянно перемежать с «впечатлениями» от родной Москвы, от встреч с нашими твердокаменными бюрократами.

Выяснилось, что и Михаилу Сергеевичу работается в Москве непросто. Он возмущался: хорошие идеи вязнут в косности и рутине. Причём больше «напирал» при этом на союзный Совмин, где уже работал председателем Н.А. Тихонов. Сельскохозяйственные проблемы решались здесь и в Госплане с огромным трудом. «Поверь, — сетовал он, — ведь главная беда заключается в том, что знаю, могу, разработал чёткую и эффективную программу выхода села из кризиса, но пробить, реализовать эти идеи невозможно. Круговая порука, стремление ничего не менять повязали всех накрепко».

В. Болдин:

— Ситуация в агропромышленном комплексе страны продолжала ухудшаться. М.С. Горбачёв переживал складывающееся положение крайне болезненно и искал путь, который привёл хотя бы к таким же результатам, какие были получены после мартовского (1965 года) Пленума ЦК. Заниматься широким кругом вопросов он уже не мог. Среди аграрников всё явственнее начала вызревать идея разработки Продовольственной программы, подготовки Пленума ЦК, который рассмотрел бы важнейшие вопросы аграрной политики.

И вот началась работа. За составление проекта Продовольственной программы взялись многие специалисты Министерства сельского хозяйства, Госплана СССР, учёные ВАСХНИЛа. Обобщить результаты этой работы Горбачёв поручил академикам В.А. Тихонову, А.А. Никонову и И.И. Лукинову. Я считал, что это, по существу, пустопорожнее дело — создание видимости работы за громкими фразами. Работа эта была долгой и изнуряющей.

Главное, что как-то решало проблему, — это новая накачка средств в деревню, списание долгов, повышение закупочных цен. Здесь М.С. Горбачёв проявил немало усилий в борьбе с Советом Министров СССР и особенно с министром финансов Гарбузовым, которому доказывал, что, чем списывать ежегодно долги колхозов и совхозов, лучше эти суммы выплатить в виде надбавок к ценам — это хоть будет способствовать увеличению товарной продукции. Но в данном вопросе было полное непонимание, и Пленум кончился бы ничем, если бы Брежнев, когда до него дошла суть борьбы, не сказал тогдашнему Председателю Совета Министров СССР Косыгину:

— С пустым карманом я на трибуну Пленума ЦК не пойду.

Это изменило положение, но, как скоро показала практика, селу припарки уже не помогали.

По-прежнему шёл поиск средств для закупок зерна в Америке, Канаде, Австралии. В 1981–1982 годах было закуплено столько пшеницы, что мировой рынок дрогнул. По всем странам прокатилась волна возмущения: Россия объедает действительно нуждающихся в хлебе. Однако дело было сделано: втридорога, но закупки состоялись. По сложившейся традиции, за подобную операцию работникам внешнеторговых организаций обильно посыпались высокие награды, в том числе присваивались звания Героев Социалистического Труда. И это в то время, когда иностранные и наши теплоходы стояли месяцами неразгруженные, хлеб гибнул и иногда выгружать было просто нечего.

Но денег тогда не считали, а полученные награды требовали умалчивания о случаях засоренности и зараженности купленного не по самым дешёвым ценам зерна, гибели его значительных партий. Обо всём этом специальные службы регулярно докладывали руководству, но говорить было страшно, а молчать выгодно, иначе можно сесть на скамью подсудимых. А те, кто совершал преступления, выходили сухими из воды.

Шла осень 1982 года. Расчёты показывали, что своего зерна вновь не хватит. Горбачёв был весь в проблемах сельского хозяйства, думал о новых закупках зерна за границей, поисках валюты. Это был его четвёртый год работы секретарём ЦК по вопросам сельского хозяйства. Он всё больше понимал, что ему не суждено добиться улучшения дел в деревне, избавиться от закупок продовольствия за рубежом. Более того, Горбачёв начинал осознавать, что неудачи аграрной политики навсегда похоронят его как политического лидера. Поэтому он стремился вырваться за рамки очерченного для него круга проблем, обратить на себя внимание как на личность творческую. У Горбачёва была неутомимая жажда выступить публично, напечатать статью. Поэтому, когда от АПН поступил заказ написать книгу о том, что по уровню потребления продовольствия мы вышли или приблизились к таким странам, как Англия, Франция, Испания, а по калорийности их превосходим, я насторожился. Но писать книгу он всё-таки заставил.

Н.С. Леонов (генерал-лейтенант, ушёл в отставку с поста начальника Аналитического управления КГБ СССР в 1991 году):

— Страна плохо представляла себе нового лидера и мало знала о нём. У меня же не выходило из головы, что именно Горбачёв был ответственным за сельскохозяйственную программу партии, которая оказалась на деле мыльным пузырем, о ней никто уже не вспоминал. Ведь в 1984 году мы были вынуждены закупить за границей рекордное количество зерна — 54 млн. тонн. Хорош рекорд! А планы закупок на 1985 год составляли 40 млн. тонн. Это была единственная практическая проверка интеллектуальных и организационных способностей Горбачёва. И с ней он совершенно не справился. Но об этом мало кто задумывался. Такова уж наша социальная психология, отражающая невысокий уровень гражданской зрелости. Мы радуемся чему-то новому прежде всего в пику старому, назло надоевшему, а не потому, что убеждены, что новое есть непременно лучшее. Нам опостылела кремлёвская геронтократия, и мы дружно кричим: «Давай молодёжь!», не вдумываясь, чем, собственно говоря, кроме возраста, эта молодёжь лучше. Мы не знаем ни программ, ни взглядов, ни личных качеств новых руководителей, а уже безоглядно отдаём им сердца по какому-то минутному эмоциональному настроению, которое к тому же быстро проходит, а надетый сапог, плохо пошитый и натирающий мозоли, с ноги уже не сбросишь. И, проклиная свою доверчивость, мы копим недовольство и злость до очередного момента, когда выплеснем свои эмоции на вчерашнего кумира.

Д. Волкогонов, книга «Семь вождей»:

По рассказам Михаила Сергеевича, его отношения с Андроповым были идеальными. Постепенно в массовом сознании укоренялось убеждение в том, что Юрий Владимирович души не чаял в своём выдвиженце, видел в нём только положительные качества, а негативных не замечал по причине отсутствия оных.

Но вот прошло время, стали известны некоторые подробности тогдашних реалий, и идиллическая картина о привязанности угасавшего мудрого вождя к юному дарованию с периферии начала претерпевать существенные изменения. Оказывается, Михаилу Сергеевичу тоже доставалось на орехи!

В. Болдин:

— Когда хоронили Брежнева, не плакал никто, кроме родственников. И ко времени прощания уже не было вопроса, кто придёт на смену Брежневу. Наш не избалованный информацией народ давно понял, что усопших заменяют те, как правило, кто возглавляет комиссию по похоронам. А там сказано чётко — Андропов.

Впрочем, эта ясность была лишь у тех, кто не очень знал кухню «возведения на трон». Перед окончательным решением вопроса о преемнике была короткая, но яростная схватка претендентов. Ближайшая правая рука Брежнева — член Политбюро, секретарь ЦК КПСС Черненко с командой своих приближённых и тех, кто боялся крутых перемен, заявили о себе. Готовился сговор приближённых по выдвижению на первую роль К.У. Черненко. Однако против бывшего шефа КГБ Ю.В. Андропова, являвшегося в то время фактически вторым лицом в партии, идти было, как полагали, трудно и небезопасно. О сговоре стало известно Андропову раньше, чем все разошлись по квартирам. Поэтому сторонники Черненко, смирившись, отступили, а Константин Устинович получил в благодарность должность второго секретаря — того, кто ведёт Секретариат ЦК.

После Пленума ЦК, единодушно избравшего Андропова генсеком, Горбачёв ходил весёлый и торжественный, как будто избрали его. А вечером, когда я зашёл к нему с документами, не удержался и сказал:

— Ведь мы с Юрием Владимировичем старые друзья, семьями дружим. У нас было много доверительных разговоров, и наши позиции совпадают.

Из воспоминаний Горбачёва хотелось бы привести лишь одно — о разговоре с ним во время приезда Юрия Владимировича на отдых на Кавказ. За «рюмкой чая» они говорили о том, что снедало печалью многих, о положении в Политбюро, состоянии здоровья его членов, и прежде всего Брежнева. Было это в середине 70-х годов.

— Нельзя Политбюро ЦК формировать только из людей преклонного возраста, — сказал тогда Горбачёв Андропову. — У хорошего леса всегда должен быть подлесок.

— Потом, — вспоминал Горбачёв, — когда избрали меня в Политбюро ЦК, Андропов, поздравляя, сказал:

— Ну что, «подлесок», давай действуй.

Внешне положение Горбачёва ни в чём не изменилось. Он по-прежнему курировал вопросы агропромышленного комплекса. Но истинное влияние его на решение вопросов поменялось существенно. Более того, стало заметно, что Горбачёв медленно, но всё увереннее становился влиятельнейшим членом Политбюро ЦК, тесня К.У. Черненко — второго человека в партии, ведущего Секретариат. Я замечал это по частым телефонным разговорам его с Андроповым, их характеру, по долгим доверительным беседам его с Юрием Владимировичем, выполнению поручений генсека, выходящих за официальную компетенцию Горбачёва. Теперь он всё чаще привлекался к решению широких экономических проблем, вопросов организационно-партийной, кадровой работы. И это осложняло отношения Горбачёва с Черненко, которого Андропов недолюбливал, но считался с теми, кто стоял за его спиной, и выдвигал Константина Устиновича на передний план. Однако работать предпочитал с новыми людьми, всё больше доверяя им сложные социально-экономические вопросы развития общества.

В.Г. Афанасьев (главный редактор «Правды» при четырёх генсеках, мой сосед по дому, эксклюзивная запись 1992 г. под диктофон):

— Выступал Андропов немного. Его самое яркое выступление — речь на июньском (1983 г.) Пленуме ЦК. Мне посчастливилось участвовать в подготовке этой речи. Методика и техника работы разительно отличались от того, что было при Брежневе.

Четыре человека сделали большую работу буквально за неделю. В понедельник утром Андропов созвал нас и продиктовал подробные тезисы выступления. И в пятницу мы уже отдали выступление шефу. А в понедельник меня пригласили в бухгалтерию ЦК и вручили премию — месячный оклад.

Позднее, на пленуме, я с удовольствием слушал выступление Андропова — умное, яркое, тревожное. Сравнил его с текстом, который мы для него готовили, — многое он дописал сам.

Текст на том пленуме он читал. И только раз не выдержал и, оторвавшись от бумаги, с болью и горечью сказал, что страна, обладающая чуть ли не половиной черноземов мира, ввозит десятки миллионов тонн зерна — величайший позор и несчастье.

Он призвал партийных руководителей всерьёз заняться сельским хозяйством, вытащить его из глубокой ямы, в которой оно оказалось по причине недальновидной, а часто и бездумной политики партии и государства.

К сожалению (в который уже раз!), этот страстный призыв очередного партийного вождя не был услышан. Как было наше сельское хозяйство в пасынках общества, таковым оно осталось и по сей день. Казалось бы, вопрос яснее ясного: не менее трети урожая полей и продукции животноводства мы теряем при уборке, транспортировке, хранении и переработке. Вот бы всерьёз и взяться за решение очевидных проблем.

Так нет же! Сотни миллиардов нефтедолларов просто-напросто проели, износили, покупая на Западе съестное, спиртное, дешёвые тряпки вместо того, чтобы приобрести новейшие технологии и простейшие линии по переработке сельскохозяйственной продукции.

В. Болдин:

— Как-то в начале весны 1983 года М.С. Горбачёв спросил меня, знаю ли я Е.К. Лигачёва, первого секретаря Томского обкома КПСС. Лично с Лигачёвым я не был знаком, мне приходилось его видеть только в начале 60-х годов, но слышал о нём многое.

Какое-то время он работал в аппарате ЦК, занимаясь организационными и идеологическими вопросами в созданном в те годы бюро ЦК по Российской Федерации. Тогда агитпроповцы говорили о нём как о человеке решительном и въедливом. После избрания его первым секретарём Томского обкома мои томские друзья рассказывали о больших переменах в области, которые произошли в значительной мере благодаря энергии Лигачёва. Он много внимания уделял не только хозяйственным проблемам, но и развитию культуры, образования и науки.

Всё это я и сказал Горбачёву.

— Я его знаю давно, — ответил Михаил Сергеевич. — Мы с ним вместе были в Чехословакии.

В ту пору разговор о партийных работниках, экономистах, хозяйственниках происходил довольно часто. Горбачёв спрашивал о людях неожиданно, видимо, желая сверить своё мнение, узнать что-то новое. Поначалу я не придавал особого значения подобным вопросам. Однако скоро понял, что они не случайны. Где-то в апреле состоялось решение Политбюро ЦК о назначении Е.К. Лигачёва заведующим отделом организационно-партийной работы. Это был важнейший участок всей работы ЦК КПСС, так как в его ведении были практически все кадры, назначение людей на должности не только в партии, но и во многих других организациях.

Теперь Горбачёв вместе с Лигачёвым занялись укреплением партийных структур новыми людьми, давали рекомендации Андропову по новым назначениям. Перед ними открывалась огромная возможность подтянуть на ключевые посты в партаппарате нужных, доверенных специалистов, хотя Горбачёв не раз говорил, что выбирать не из кого. Кадровый вопрос в среднем звене партийных работников был запущен, вторые должности занимали люди менее компетентные и даже более старые, чем первые секретари обкомов, горкомов и райкомов КПСС.

В. Казначеев:

— С приходом к власти «благодетеля» Горбачёв был щедро вознаграждён за долготерпение. Будучи до этого лишь секретарём ЦК по сельскому хозяйству — гибельная в России должность — он получает в своё ведение одну из самых ключевых сфер в Политбюро — партийные кадры. Тем самым Андропов сделал Михаила Сергеевича практически своим преемником, отодвинув Черненко на третье место. Однако борьба двух сторон была далека от завершения. Брежневское крыло всё ещё имело большой вес в партии, и яростные попытки Горбачёва и Андропова провести на ключевые посты своих людей вызывали лишь озлобление и ещё большую сплочённость «оппозиции».

В.А. Медведев (партийный функционер андроповско-горбачёвского призыва, секретарь ЦК КПСС в 1986–1990 гг., курировал вопросы идеологии, одно время был моим шефом):

— Подспудные надежды на обновление, копившиеся в глубине общественного сознания, отчётливо проявились, когда к руководству партией, а следовательно, и к власти в стране пришёл Юрий Владимирович Андропов.

Даже простые меры по наведению порядка в стране, борьбе с коррупцией, подтягиванию расшатанной дисциплины — подчас даже меры не очень демократичные, вроде облав на улицах — встретили широкое одобрение не только в рабочих коллективах, но и среди некоторой части интеллигенции.

Сыграли свою роль и кадровые перемены: удаление с государственных постов министра внутренних дел Щёлокова Н.А., а из партийного аппарата — управляющего делами ЦК КПСС Павлова Г.С., первого заместителя заведующего Отделом организационно-партийной работы Петровичева Н.А., заведующего Отделом науки и учебных заведений Трапезникова С.П., входивших при Брежневе вместе с заведующим Общим отделом К.М. Боголюбовым в так называемый «узкий рабочий кабинет», который предопределял многие важнейшие решения. С приходом Андропова их всесилию был положен конец. Петровичев был направлен в Комитет по профтехобразованию, Трапезников и Павлов — на пенсию. Послом в Румынию направлен заведующий Отделом пропаганды Тяжельников Е.М.

Особо нужно сказать о Павлове. Самое беглое ознакомление с деятельностью Павлова как управляющего делами, проведённое по поручению Андропова, показало, что он, пользуясь своей близостью к Брежневу, вытворял что хотел. Обоснованное возмущение вызывали излишества в сооружении новой гостиницы и нового зала для заседаний пленумов ЦК (Андропов даже избегал по этой причине проведения заседаний Пленумов в этом помещении), шикарных санаториев и других объектов.

Мне как члену Центральной ревизионной комиссии привелось принять участие в изучении деятельности издательства «Правда» того периода. Выявился полный произвол со стороны управления делами в использовании материальных и денежных ресурсов, не считающегося с существующими законами.

Хочу сделать существенную оговорку: лично мне, я подчёркиваю эти слова — лично мне — Егор Кузьмич очень симпатичен. Я часто встречаю его в Госдуме, депутатом которой он стал в 1999 году, мы обмениваемся любезностями. Он хорошо отозвался о моей книге «ЦК закрыт, все ушли», для которой предоставил уникальные фотографии из личного архива. Я по-прежнему восхищаюсь его бойцовскими качествами, которые он проявил в трудные для партии времена, отстаивая свою позицию. Он даже рассчитывал получить должность заместителя Генерального секретаря ЦК на последнем, XXVIII съезде КПСС — исключительно для того, чтобы попытаться спасти её от разрушения. Борьба на съезде за этот пост была жестокой, против его кандидатуры возражал генсек Горбачёв, и в итоге был избран бесцветный, провинциальный В.А. Ивашко. Я глубоко убеждён в том, что если бы тогда заместителем генсека был избран Лигачёв, события августа 1991 года развернулись бы по-иному.

И тем не менее, правда, не без угрызений совести, оставляю без изменений название этой главки, объяснив лишь, что прытким Лигачёва назвал Николай Иванович Рыжков. Хотя знаю: мои бывшие коллеги по ЦК осудят меня за это. Особенно те, кто знает, что благодаря объективности Егора Кузьмича благоприятно для меня закончилось одно гнусное дело, возникшее в 1988 году по лживому навету некоторых моих тайных «доброжелателей». Я написал тогда записку в Секретариат ЦК, прося создать комиссию для проверки облыжных обвинений, и Секретариат под руководством Лигачёва принял специальное постановление, в котором Комитету партийного контроля при ЦК КПСС поручалось изучить обстоятельства этого дела.

Комиссия после двухнедельной проверки доложила Секретариату: клевета. По итогам обсуждения вопроса было принято постановление Секретариата ЦК, обязывающее ЦК Компартии Белоруссии принять строгие меры партийного воздействия в отношении лиц, оклеветавших меня.

Так что никаких чувств, кроме искренней благодарности, к Егору Кузьмичу я не испытываю ещё и по этой, сугубо личной причине. Однако не могу не привести и другие мнения, без которых не будут полны ни портрет горбачёвской эпохи, ни портреты её главных действующих лиц.

Р. Пихоя:

— При Брежневе его послали в Сибирь, в Томск, где он стал первым секретарём обкома. Он был известен как человек требовательный, фанатичный борец за здоровый образ жизни, требовавший от аппарата своего обкома занятий спортом, лыжами, резко ограничивший продажу в области спиртного, покровитель местного театра.

В. Афанасьев:

— Андропов пытался навести порядок в нашем полухаотическом хозяйстве, укрепить трудовую дисциплину. Благое намерение! Но методы, которые применялись в этом отношении, были, мягко говоря, не очень красивыми. Суть вот в чём. По всей Москве рассеялись сотни, а может быть и тысячи контролёров, ревизоров для того, чтобы проверять, кто в рабочее время стоит в магазинах, смотрит кино, приводит себя в порядок в парикмахерской и т.д. Сограждан буквально отлавливали. Понятно, что это унизительно и оскорбительно для человека. Хотя я, честно говоря, не уверен, что такие методы применялись по приказу Андропова. Может быть, всё-таки его подчинённые перестарались?

Конечно, перегибы были. Но как бы то ни было, при этом генсеке укрепилась трудовая дисциплина, существовало уважение к закону, коллективу, государству. Без помпезности, громких речей и пышных заграничных вояжей генсек делал благое дело — наводил порядок в огромной державе.

Д. Язов:

— Разглядел Горбачёва среди минеральных источников и деревянных орлов Ставрополья Юрий Андропов, он и привёл его чуть ли не за ручку в Кремль. Юрий Владимирович был опытным политическим тяжеловесом-борцом, по своему усмотрению создавал политическую ауру вокруг «дорогого Леонида Ильича». Это Андропов осмотрительно согнал на обочину молодых претендентов на высший партийный пост в государстве: Шелепина, Шелеста, Полянского, обвинил в барских замашках Романова.

Г. Арбатов (влиятельный политический деятель эпохи Л.И. Брежнева, работал в аппарате ЦК КПСС, возглавлял Институт США и Канады АН СССР):

— Это было очень своеобразное время. Брежнев и его сподвижники утвердили власть узкой группы, в которой, несмотря на старость и болезни, всё же безоговорочно главенствовал сам Генеральный секретарь. Все в этой группе, пока хоть как-то держались на ногах, были практически невменяемыми. Физиология стала важнейшим фактором политики. А иногда всё зависело просто от того, кто кого переживёт. Скажем, если бы Черненко чувствовал себя лучше или если бы Брежнев умер раньше, чем Суслов, то, вполне возможно, Андропов и не стал бы Генеральным секретарём.

9 февраля 1983 года в 16 часов 50 минут Ю.В. Андропов скончался. Он ушёл из жизни, оставив о себе в целом положительные, хотя и противоречивые мнения. Его не критиковали тогда и не критикуют сейчас, но говорить о том, что он добился каких-то позитивных результатов, было бы неправильно.

В. Афанасьев:

— По поводу смерти Андропова были разные кривотолки. Говорили, особенно в народе, что ему «помогли» умереть. И что эту «помощь» оказали партократы, вроде тогдашнего первого секретаря Краснодарского крайкома Медунова, его сподвижников в центре и на местах, по слухам, тесно связанных с мафиозными структурами, а этих мерзавцев Андропов железной хваткой брал за горло. Говорили всякое. Но разговоры остались разговорами: ни фактов, ни доказательств.

Е. Лигачёв (на декабрьском 1983 г. Пленуме ЦК КПСС его избрали секретарём ЦК; Андропов на пленуме не присутствовал, накануне он пригласил Егора Кузьмича для беседы):

— Машина, которая везла меня к Андропову, свернула на Рублёвское шоссе. Сопровождающий — товарищ из 9-го управления КГБ, которое ведало охраной членов Политбюро и секретарей ЦК, сказал, что едем мы в Кунцевскую больницу. Въехав через главные ворота, мы свернули налево, к двум одинаковым двухэтажным домикам. Поднялись на второй этаж, разделись. И мне указали, как пройти в палату Юрия Владимировича.

Палата выглядела очень скромно: кровать, рядом с ней несколько каких-то медицинских приборов, капельница на кронштейне. А у стены — маленький столик, за которым сидел какой-то человек.

В первый момент я не понял, что это Андропов. Я был потрясён его видом и даже подумал: может быть, это вовсе не Юрий Владимирович, а какой-то ещё товарищ, который должен проводить меня к Андропову?

Но нет, это был Андропов, черты которого до неузнаваемости изменила болезнь. Негромким, но знакомым голосом — говорят, голос у взрослого человека не меняется на протяжении всей жизни — он пригласил:

— Егор Кузьмич, проходи, садись.

Я присел на приготовленный для меня стул, но несколько минут просто не мог прийти в себя, поражённый тем, как резко изменилась внешность Андропова. Поистине, на его лицо уже легла печать близкой кончины. Юрий Владимирович, видимо, почувствовал моё замешательство, но, надеюсь, объяснил его другими причинами — скажем, просто волнением. И удивительное дело, стал меня успокаивать:

— Расскажи-ка спокойно о своей работе, какие у тебя сейчас проблемы?

Юрий Владимирович был одет не столько по-больничному, сколько по-домашнему — в нательную рубашку и полосатые пижамные брюки. Я вглядывался в его лицо и по-прежнему не узнавал того Андропова, которого привык видеть в работе. Внешне это был совсем другой человек, и у меня щемило сердце от жалости к нему. Я понимал: его силы на исходе.

Попрощались мы спокойно, по-мужски. Больше мне не пришлось увидеть Юрия Владимировича живым, и я навсегда сохранил в памяти тот декабрьский вечер в больничной палате.

Е. Чазов:

— Сложная политическая и медицинская ситуация сложилась в стране летом 1983 года в связи с болезнью Ю.В. Андропова. Прогрессирующее заболевание почек, которое нам удавалось компенсировать более шестнадцати лет, привело, как мы и ожидали, к прекращению функции почек и развитию хронической почечной недостаточности. Мы вынуждены были перейти на проведение гемодиализа — периодическое очищение крови от шлаков, которые почти не выводились из организма. В «кремлёвской» больнице в Кунцеве, называвшейся Центральной клинической больницей, были оборудованы специальная палата и операционная для проведения этой процедуры. Дважды в неделю Андропов приезжал для проведения гемодиализа. Ситуация была непредсказуемой во всех отношениях.

Получив власть, Андропов, создавший в принципе новую всесильную и всезнающую систему КГБ и знающий в связи с этим истинное состояние страны, начал проводить политику, которую поддерживало большинство населения.

В то же время существовала политическая группировка, формировавшаяся вокруг К.У. Черненко, которая почему-то считала, что власть по праву должна была принадлежать им. Вот почему они пристально следили за состоянием здоровья Андропова. Не меньшее внимание этому вопросу уделяли секретные службы различных стран, которых интересовал вопрос стабильности нового руководства.

Андропов говорил мне, что с этой целью пытаются использовать любые сведения о нём — от официальных фотографий и киносъёмок до рассказов встречающихся с ним лиц о его речи, походке, внешнем виде.

Андропов знал возможности заочных консультаций, потому что по его просьбе мы проводили подобное изучение состояния здоровья Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, и представленные нами заключения о прогнозе полностью подтвердились. В связи с этим были предприняты все меры, которые свели бы на нет или, по крайней мере, к минимуму утечку информации.

В лечении Андропова участвовали профессора Н.A. Лoпаткин, Г.П. Кулаков, Н.Н. Малиновский, В.Д. Фёдоров и другие, которые были не только ведущими специалистами в данной области, но и могли сохранять конфиденциальность полученных данных. В этой обстановке секретности и перестраховки от утечки информации Андропов однажды, в присущей ему в наших отношениях мягкой, вежливой манере, поставил вопрос — а не пригласить ли кого-нибудь из ведущих зарубежных специалистов в области заболевания почек и гемодиализа к нему для консультации? Причём тут же добавил, что полностью доверяет советским специалистам, но «ум — хорошо, а два — лучше».

В отличие от многих других врачей, я никогда не страдал «профессорскими» амбициями и всегда старался в решении медицинских вопросов опираться не только на свои знания и опыт, но и на опыт моих коллег. Кроме того, для меня всегда были святы просьбы пациентов, особенно находящихся, как было в данном случае, в критическом состоянии. Вот почему я не возражал против приглашения зарубежного специалиста, но просил, чтобы была обеспечена конфиденциальность консультации и данных о здоровье Андропова. Андропов, видимо, уже обсуждал этот вопрос со своим окружением, потому что буквально через несколько дней от доктора В. Степанова, работавшего в миссии СССР при ООН в Нью-Йорке, поступило предложение пригласить на консультацию профессора А. Рубина — руководителя почечного центра Нью-Йоркского госпиталя, являющегося базой медицинского факультета Корнеллского университета.

У меня к тому времени было немало друзей в этом университете. Здесь работали близкие мне Т. Купер, А. Розенфельд, Д. Лара и, кроме того, целый ряд знакомых. Однако я никогда до этого не встречался с Альбертом Рубиным и знал его лишь по литературе. Насколько я понял, соответствующие советские секретные службы располагали достаточными сведениями о Рубине кроме того, что он консультировал канцлера Австрии Б. Крайского. Они настолько спешили с консультацией, что целиком доверились мнению В. Степанова. Однако, на всякий случай, приглашение А. Рубину приехать в Москву пошло не по официальной линии, а через его коллегу и знакомого, профессора Н. Лопаткина.

Так летом 1983 года мне посчастливилось познакомиться, а затем и подружиться с замечательным учёным и врачом А. Рубиным, с его женой и ближайшим помощником Кэрол. В этой семье меня поразили не профессиональные медицинские знания (я встречался со многими видными учёными), а какая-то трудно передаваемая словами атмосфера интеллигентности, доброжелательности и честности.

Именно эти черты и профессиональная честность проявились в ситуации, связанной с участием А. Рубина в решении некоторых вопросов лечения Андропова. Ни один из визитов А. Рубина в Москву (второй состоялся в январе 1984 года) не стал предметом обсуждения в прессе или каких-то разговоров и дискуссий в американских кругах.

А. Рубин сохранил полную конфиденциальность полученных данных, хотя и подвергался искушению сделать своеобразную рекламу на участии в лечении Андропова.

Диагноз и принципы лечения Андропова были предельно ясны. Подагра, которой он страдал несколько десятилетий, привела к полной деструкции обеих почек и полному прекращению их функции. Андропов, его окружение, в основном руководство КГБ, ставили вопрос о возможной пересадке почек. По мнению советских специалистов, это было невозможно и нецелесообразно, а учитывая состояние Андропова, выраженные атеросклеротические изменения сосудов, и опасно. Вот почему первый вопрос, который был поставлен перед А. Рубиным, был вопрос о возможности пересадки почек. Причём окружение Андропова просило, чтобы консультация проходила без участия советских специалистов, которые, по их мнению, могли оказывать определённое «психологическое», «коллегиальное» давление на А. Рубина в оценке состояния и рекомендациях методов лечения. Я понимал, что эта просьба исходит от Андропова, и просил А. Рубина быть предельно откровенным и беспристрастным. Мне понравилось, как он держался во время консультации — общительный, вежливый, очень пунктуальный и в то же время с чувством достоинства, присущим специалистам высокого уровня. Он полностью подтвердил правильность тактики лечения, избранной советскими специалистами, и отверг возможность пересадки почек.

Консультация А. Рубина имела большое значение для нас, так как сняла в определённой степени напряжённость, связанную с постоянными вопросами представителей КГБ: всё ли делается для Андропова, правильно ли его лечат? Представьте себя на месте профессоров, участвующих в консилиуме, на котором присутствуют представители КГБ, фиксирующие всё, что на нём говорится.

Консультация А. Рубина произвела впечатление и на Андропова, который после неё успокоился и начал активно работать в силу своих возможностей. Взволнованы были и А. Рубин с женой, которые, хотя и понимали, что неожиданное приглашение в Москву — не простой визит в клинику профессора Лопаткина, но не предполагали, что окажутся в такой сложной и волнующей ситуации. Рубин категорически отказался от какого-либо гонорара. Андропов, однако, настоял, чтобы он принял в дар картину известного советского художника А. Шилова. Надеюсь, что эта картина в доме Рубиных напоминает им не только о необычной консультации, но и о друзьях, которых они приобрели в Москве.

Супруга Юрия Владимировича также очень тяжело болела, что приносило ему невероятные страдания. Находясь в тяжёлом состоянии, в больнице, Андропов звонил ей каждый день. Она скончалась в 1993 году, пережив мужа на восемь лет.

От второго брака у Андропова двое детей. Сын Игорь закончил МГИМО, служил дипломатом, дочь Ирина — филолог. Дочь Игоря Юрьевича Татьяна проживает в США, в штате Майами. Туда же перебрался и младший внук Андропова, Костя.

Их дедушка всю жизнь свою (и не только свою!) положил на алтарь утверждения принципов любимого им социализма.

Больной Андропов поступил, как в своё время больной Ленин: рассорил своих соратников. Ленин сделал это посредством своего знаменитого «Письма к съезду», а Андропов — вызовом к себе в больницу двух новичков в Политбюро — Горбачёва и Лигачёва. Старые члены Политбюро недоумевали: в чём дело?

В конце 80-х годов много говорили и о письменном «завещании» Андропова в пользу Горбачёва. Было ли оно?

Впервые о нём публично сказал народный депутат СССР, президент Научно-промышленного Союза, бывший помощник Андропова Аркадий Иванович Вольский. Произошло это на страницах популярного в то время еженедельника «Неделя».

М. Горбачёв:

В.А. Медведев:

— Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, что была письменная рекомендация Андропова в отношении Горбачёва как своего возможного преемника, которая якобы им самим была включена в выступление на Пленуме ЦК, а затем исчезла из текста, зачитанного на заседании.

Но хорошо знаю из общения с прогрессивно мыслящими людьми в партии и в ЦК, что именно с Горбачёвым тогда связывались надежды на будущее. Это чувствовал и сам Горбачёв. Но он впоследствии говорил нам, что не считал себя психологически готовым к роли первого руководителя партии и государства, да и условия для этого тогда ещё не созрели, не сложилось и соответствующее общественное мнение.

Конечно, растущий авторитет и признание Горбачёва в партии отнюдь не облегчали его жизнь и работу в Политбюро. С одной стороны, Черненко не мог без него обойтись, а с другой — за каждым шагом Горбачёва ревностно наблюдали престарелые коллеги по Политбюро.

В. Болдин:

— Мне также ничего не известно о каком-то завещании Андропова, и этот слух появился либо по недоразумению, либо «запущен» с целью оказать моральную поддержку жаждущему власти Горбачёву. Была ли эта утка доморощенной или выпестована где-то ещё, сказать трудно. В те годы начала великой смуты, активной борьбы за власть разных политических сил рождались и умирали многие подчас фантастические мифы, будоража умы людей, сбивая их с толку. О том, что завещание всего лишь неловкая выдумка, свидетельствует и поведение Горбачёва, который, оказавшись на вершине пирамиды власти, постарался принизить роль Андропова.

Е. Калгин (дежурный секретарь приёмной Генерального секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова, затем начальник его охраны, генерал-майор КГБ):

— Действительно ли именно Андропов способствовал восхождению на политический Олимп Михаила Сергеевича Горбачёва, и правда ли, что незадолго до кончины в своём политическом завещании он назвал его своим преемником? Об этом я могу сказать следующее. То, что выделявшийся в то время из общей массы партийных руководителей областного звена Горбачёв обратил на себя внимание Андропова, часто отдыхавшего в Кисловодске, это факт. Но я бы не стал упрощать. Процедура отбора кадров для высшего партийного руководства была сложной и многоступенчатой, и от мнения одного человека, даже Андропова, не зависела. Хотя надо сказать, что Горбачёв, имея хорошее образование и природные данные, умел произвести впечатление.

Сторонников версии о наличии какого-либо политического завещания Андропова я бы хотел разочаровать. Ни мне, ни другим членам «команды» Юрия Владимировича, в том числе Лаптеву, Крючкову и Шарапову, которым он на протяжении многих лет особенно доверял, о таком устном или письменном завещании ничего не известно. Хотя они и общались с ним буквально до последних минут его жизни.

В прессе также упоминалось о разочаровании Андропова в Горбачёве незадолго до кончины. Но я никогда не чувствовал какой-то особой близости между Юрием Владимировичем и Горбачёвым. Знаю, что он строго спрашивал с него, «снимал стружку», как и с других руководителей, за упущения в работе. Могу привести такой факт: на последней незадолго до кончины встрече Андропова в больнице с членами Политбюро Горбачёва не было.

В. Гришин:

— При Ю.В. Андропове, как и при Л.И. Брежневе, фактически решала основные вопросы развития страны узкая группа лиц. В неё входили А.А. Громыко, Д.Ф. Устинов, Н.А. Тихонов, К.У. Черненко. В последние три месяца своей жизни Ю.В. Андропов включил в эту группу и меня.

Сейчас много пишут о том, что якобы Андропов сориентировался на Горбачёва, как на своего преемника на посту руководителя страны. В частности, об этом говорит и пишет А.И. Вольский, который был помощником Ю.В. Андропова. Должен сказать, что в узкий круг руководителей партии Андропов Горбачёва не включал, никогда не упоминал его как возможного преемника на посту руководителя партии, ничем не выделял среди других членов Политбюро.

Думаю, что эти публикации носили конъюнктурный характер. Как бывший член Политбюро должен сказать: ни одного свидетельства, что Ю.В. Андропов готовил в преемники Горбачёва, мы, члены Политбюро, не имели.

В. Печенев:

— Народный депутат СССР, бывший помощник Ю.В. Андропова Аркадий Вольский в «сенсационном разговоре» с корреспондентом «Недели» решился, наконец, приоткрыть одну из «тайн» нашей недавней истории: раскрыть преемственную связь Горбачёва с Андроповым.

Аркадий Иванович — очень информированный и опытный человек. В наличии у него и тех, и других качеств я имел возможность убедиться в период, когда вместе с ним мы в течение тринадцати месяцев работали помощниками у «тяжело больного» и «весьма заурядного», как он выразился, человека. Им в этот период оказался Генеральный секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко, который, будучи, очевидно, об Аркадии Вольском не столь плохого (как тот о нём) мнения, оставил Аркадия Ивановича исполнять те же функции, кои исполнял он у Андропова — помощника по экономике.

Не стану оспаривать некоторые упрощения и неточности в изложении А. Вольским событий первой половины 80-х годов. Не буду отрицать и того совершенно очевидного факта, что Черненко не был, да и не мог, на мой взгляд, по своим объективным данным быть действительным лидером, хотя Генеральным секретарём ЦК стал не случайно.

Существенный момент, о котором хотелось бы сказать, это вопрос о «политическом завещании» Андропова. О том, что он видел своим преемником Горбачёва. Именно эта часть интервью Вольского произвела, как я убедился, на советских читателей наибольшее впечатление.

И немудрено. Шагнув в 1917 году от одного авторитарного режима (царского самодержавия) к другому, не менее авторитарному режиму политической власти, мы, естественно, остались в плену полумонархических представлений о том, что власть в государстве передаётся то ли по наследству, то ли по завещаниям наших правителей. Именно поэтому (помните?) нас ещё недавно искренне возмущало: почему это вопреки «политическому завещанию» Ленина (фигуры, как известно, более влиятельной в партии, чем Андропов) Сталина «не сняли» с поста генсека? И, наверное, по той же причине в своё время мы, «аппаратчики», увлечённо пересказывали друг другу байки о том, что Брежнев за несколько дней до смерти лично обзвонил всё высшее руководство ЦК и сообщил, что поручает вести его заседания Ю.В. Андропову. И искренне верили, что именно это «телефонное завещание» помогло Юрию Владимировичу возглавить наше тоталитарное государство.

Пока что, кажется, только Сталин не оставлял никаких завещаний насчёт своих преемников. Хотя не исключаю, что вскоре где-нибудь в архивах могут найти «копию» такого документа, написанного этим тайным «агентом царской охранки»… Не исключаю, в частности, потому, что хорошо помню, как через несколько дней после моего ухода из аппарата ЦК ко мне зашёл один известный в СССР и за рубежом учёный, крупный специалист по политической социологии, и, немного помявшись, спросил: «Вадим, а это правда, что тебя «ушли» из аппарата ЦК за то, что ты участвовал в составлении «завещания Черненко», по которому он передавал власть Гришину?» С похожими вопросами мне приходилось встречаться не раз.

Как видите, «завещательный комплекс» в нашем государстве остро развит не только у обывателей. И ничего удивительного в этом нет. Там, где отсутствовала реальная политическая жизнь, там и уровень массовых представлений о механизмах принятия политических решений не мог не быть крайне низким.

Так стоит ли стремиться к сохранению такого уровня? Я ставлю этот вопрос отнюдь не потому, что сомневаюсь в правдивости и важности сенсационного заявления Аркадия Вольского о том, что в декабре 1983 года Андропов, который к тому времени уже давно находился в Кремлёвской больнице, написал (или продиктовал кому-то?), что просит поручить ведение Политбюро и Секретариата ЦК Горбачёву. Я сомневаюсь в другом. В том, что А. Вольский будто бы не знает, что сама по себе эта запись в тот период не могла сыграть сколько-нибудь решающей роли в назначении после смерти Андропова на должность генсека М.С. Горбачёва (на что многие из нас тогда действительно надеялись). Аркадий Иванович, мне кажется, лукавит, умалчивая, что при том соотношении сил, которое существовало в Политбюро, приход к власти Черненко после смерти Андропова был так же предрешён, как приход на вершину власти Андропова после смерти Суслова и Брежнева.

О чём же конкретно умалчивает Аркадий Иванович, каясь, что не сообщил с трибуны декабрьского Пленума ЦК 1983 года о желании Андропова назначить своим «заместителем» Михаила Сергеевича? А умалчивает он прежде всего о том положении, о том, повторяю, соотношении сил, которое стало складываться уже в конце 70-х годов в Политбюро ЦК КПСС, игравшем в нашем государстве решающую роль при определении сколько-нибудь крупных вопросов экономики, политики, идеологии. А положение это нельзя оценивать с помощью таких, казалось бы, бесспорных с точки зрения массового сознания критериев, как «до смерти Брежнева», «после смерти Андропова» и т.д.

Дело в том, что в последние годы жизни Л.И. Брежнева он и физически, и интеллектуально не в состоянии был, по сути дела, руководить партией и страной. А тем более руководить единолично. Хотя и публично, и в кулуарах поддерживалась (да и сегодня пропагандируется некоторыми людьми) именно такая версия, которая по мере ухудшения состояния его здоровья (очевидного для всех) принимала всё более анекдотичный вид. В то же время нельзя сказать, что кто-то вертел им, как хотел, а сам Брежнев вообще перестал играть какую-то роль. Ситуация была более сложной и запутанной.

Три человека из ближайшего окружения Л.И. Брежнева имели на него, по моим личным наблюдениям (существуют, разумеется, и другие точки зрения), особое влияние в конце 70-х — начале 80-х годов: М.А. Суслов, Ю.В. Андропов и К.У. Черненко. Причём на первый взгляд роль двух — Суслова и Андропова была, несомненно, более заметной. Но при этом надо учитывать, что Черненко, во-первых, был человеком, который не любил, как говорится, «высовываться». А во-вторых, будучи членом Политбюро и одновременно заведующим или куратором Общего отдела ЦК, через который не только «входили» и «выходили» все сколько-нибудь важные бумаги, но через который только и можно было войти в буквальном смысле к Брежневу, Черненко имел свои каналы влияния на него. И каналы эти становились тем более надёжными и прочными, чем больше ухудшалось состояние здоровья Брежнева, которого стремились оградить от различного рода внешних воздействий, особенно «неприятных». Да и аппарат ЦК КПСС в такой ситуации всё в большей мере контролировался, по сути дела, К.У. Черненко, который, к тому же, по необходимости стал выполнять функции координатора работ высших органов партийно-государственной власти.

К названной руководящей тройке вплотную примыкали, на мой взгляд, министр обороны Д.Ф. Устинов и министр иностранных дел А.А. Громыко, их ведомства (и, естественно, КГБ) играли вообще ведущую роль в определении стратегических вопросов нашей политики. Именно эта «шестёрка» (включая Л.И. Брежнева, разумеется) и обладала всей полнотой высшей власти в стране. Другие люди (не исключая даже премьера Тихонова) не имели, как мне кажется, такого, как они, влияния. Все ключевые назначения и кадровые передвижения определялись, понятно, также здесь — в «святая святых» нашей тогдашней командно-административной системы. Отсюда в конечном счёте исходили и тут же (ещё чаще) глушились те импульсы, которые могли хоть как-то приспособить её к реалиям жизни, дать ей удержаться на плаву.

Но жизнь и смерть берут своё. Постепенно этот руководящий круг людей весьма почтенного, а точнее — престарелого возраста (самому «молодому» из них, Андропову — было в 1982 году 68 лет) стал сужаться, а желания расширять его не ощущалось. А, стало быть, кандидаты на самые высшие посты в партии находились только здесь.

Так, после смерти в январе 1982 года М.А. Суслова место второго лица в партийном руководстве занял Ю.В. Андропов, а после кончины Л.И. Брежнева в ноябре того же года Андропов был избран Генеральным секретарём ЦК КПСС и (вскоре) Председателем Президиума Верховного Совета СССР. На второе место в партийной иерархии передвинулся К.У. Черненко, а где-то с конца сентября 1983 года он, по сути дела, начал выполнять и функции первого лица в связи с резким ухудшением состояния здоровья Андропова, который скончался в феврале 1984 года. Поэтому на удивление многим не посвящённым в тайны нашего «мадридского двора» генсеком вполне закономерно (по жёстким законам аппаратной «игры») стал 73-летний К.У. Черненко, несмотря на то, что его здоровье именно в это время вступало в самую критическую фазу. Но, выражаясь современным языком, действительной альтернативы ему в это время не было. И какие бы легенды ни слагались сейчас насчёт того, что Ю.В. Андропов видел своим преемником М.С. Горбачёва, его выдвижение на первое место тогда было нереальным. Тем более что против его кандидатуры вероятней всего выступил бы такой влиятельный член Политбюро, как министр обороны Устинов.

Смерть (довольно неожиданная) Устинова в конце 1984 года сузила до предела прежний узкий круг действительно властных людей в Политбюро. Количество здесь стало переходить в качество: создавалась иная ситуация, в которой шансы М.С. Горбачёва заметно возросли. На него стал, безусловно, все больше работать и другой немаловажный факт (о котором, кстати, хорошо знает А.И. Вольский). А именно то, что в феврале 1984 года на первом же официальном заседании Политбюро ЦК КПСС после того, как генсеком стал Черненко, он сумел настоять на том, чтобы именно Горбачёв стал тем секретарём ЦК, который вёл бы заседания его Секретариата, а в отсутствие Черненко — и заседания Политбюро. Я, вместе с другими помощниками Черненко, присутствовал на этой закрытой части заседания и хорошо помню, что предложение Черненко прошло «со скрипом». Против него выступили Тихонов, Гришин и Романов. А поддержал активно поначалу лишь Устинов, хотя он, действительно, особых симпатий, скажем так, к Горбачёву не питал. В возникшей «перепалке» по этому вопросу «соломоново», компромиссное предложение (как и положено дипломату!) внёс А.А. Громыко: пусть, сказал он, взвесив коротко вслух все «за» и «против», временно ведёт заседания Секретариата Горбачёв, а там видно будет! Но временное чаще всего и становится у нас постоянным. И это политическое продвижение Горбачёва (неизвестное для широкой публики) в глазах партийных кадров выглядело как его важный шаг (хотя и неполный) ко второй, высшей ступеньке в партийной иерархии. И этот факт даже сам по себе сыграл (по понятным причинам) весьма существенную роль в марте 1985 года, когда в рекордно короткие сроки (не прошло и суток после смерти Черненко) был созван Пленум ЦК КПСС, избравший по (единодушному?!) предложению Политбюро и без какого-либо обсуждения единогласно Генеральным секретарём ЦК КПСС М.С. Горбачёва.

Именно в такой изменившейся атмосфере, при колеблющемся соотношении сил внутри Политбюро М.С. Горбачёв, вступив в союз с последним членом прежней руководящей «шестерки» А.А. Громыко, сумел уже поздним вечером на заседании Политбюро 10 марта 1985 года, через пару часов после смерти Черненко, прорвать круг престарелых членов нашего правящего ареопага, готовых как будто разыграть «гришинскую карту», и в возрасте, в котором скончался Ленин, возглавить созданную им партию, а затем после небольших тактических маневров встать и во главе созданного Сталиным нашего тоталитарного государства.

Так очень коротко и схематично можно было бы изобразить тот объективный фон, на котором разворачивались описываемые здесь события. «Завещание» Андропова (даже если бы оно было публично доведено до участников декабрьского Пленума ЦК КПСС 1983 года) вряд ли сыграло бы в политической судьбе Горбачёва роль более значительную, чем в политической карьере Сталина известное ленинское завещание. Осмелюсь сказать больше: как это ни парадоксально на первый взгляд, но «фигура умолчания» по поводу «завещания» Андропова сыграла в дальнейшей политической карьере Горбачёва позитивную роль. Думаю, что сам он это хорошо понимал и понимает.

И последнее. Мне лично психологически импонирует стремление моего бывшего коллеги как-то приподнять значение государственной фигуры и личности Ю.В. Андропова, невзирая на некоторые малоприятные, но упрямые факты из его политической биографии.

Не надо, однако, идеализировать Андропова. Второго, теперь уже советского издания «Пражской весны» он не только не поддержал бы, но просто не допустил бы. Приди он к власти не перед смертью, а лет этак на десять раньше, он мог бы, конечно, возглавить «аппаратный» вариант перестройки. Но не больше.

Ю.В. Андропов был не только целиком и полностью «дитятей» своего времени, создавшей и выдвинувшей его командно-административной системы антикапиталистического типа. Он был и реалистом в политике. И трактовал он её, я думаю, в классическом плане: как искусство возможного.

Итак, в 1978 году Горбачёв оказался в Москве на должности секретаря ЦК КПСС по аграрным вопросам. Из глухомани — в столице.

М. Горбачёв:

В. Казначеев:

— В Москве Горбачёву на двоих предоставили шестикомнатную квартиру в знаменитом доме по улице Щусева. Дочь Ирина въехала по соседству в трёхкомнатную. Обустроить новое жилье помогали мастера Кисловодской мебельной фабрики, умельцы из Пятигорска. Возникает законный вопрос: за чей счёт? Средства черпались из партийно-государственного кармана. Выписывались командировочные, суточные, проездные. Во всей этой «липе» фамилия Горбачёва нигде не значилась, всё делалось «шито-крыто». Мастера постарались на славу. Мать Горбачёва Мария Пантелеевна рассказывала мне, что у Михаила квартира «як у царя, аж страшно!». Бытует анекдот, будто, приехав к сыну в Москву посмотреть, как он живёт, мать воскликнула: «Михаил, ты не боишься, если красные опять придут и тебя раскулачат?»

Анекдот близок к истине. Знаю, что мать не очень охотно навещала сына. Её, простую крестьянку, угнетало горбачёвское барство. Да и к невестке не прикипела душой. Я всегда восхищался её природным умом, чистотой, незамутнённостью. У неё и в мыслях не было податься в столбовые дворянки. Зато он, Михаил Сергеевич, и Раиса Максимовна ничем не пренебрегали, чтобы подняться на вершину власти.

Р.М. Горбачёва (из надиктовок начала 1991 г.):

— С какими ощущениями покидала я Ставрополь — с сожалением, с радостью, что наконец-то вырвалась из провинции? Знаете, всё неоднозначно. Дети наши восприняли переезд в Москву действительно как ощущение полноты счастья. Такого необыкновенного счастья, которого, как потом говорила мне Ириша, за все годы жизни в Москве уже не было. Так они восприняли переезд. Для меня же возвращение в Москву означало завершение огромного по времени отрезка нашего жизненного пути. Не простого, не легкого, но, поймите, очень дорогого. Здесь, на Ставрополье, прошли годы молодости. Здесь родилась и выросла дочь. Здесь были близкие и родные нам люди. Здесь, на Ставрополье, мы получили возможность личной самореализации.

Сразу по приезде в Москву нам предоставили государственную дачу. Позднее — квартиру. Дали из того, что имелось «в запасе», и то, что было положено по тем временам по должности секретаря ЦК. Правда, только потом я поняла сложившуюся железную практику: всё решала неписаная — самое удивительное, что и впрямь, похоже, неписаная! — «табель о рангах». Получаешь только то, что положено соответственно твоей ступени на иерархической лестнице, а не твоему реальному вкладу в реальное дело.

Увы, система такая — и не только в Москве, а всюду. Место, должность, которую ты занял, а не тот вклад, который человек вносит в дело. Вспомним ту же мою кафедру, вспомним любое другое место работы — и не только моей. По должности получаешь — и всё. Это так. Должность полностью исчерпывала в этом смысле, да и сейчас ещё исчерпывает живого человека. Инициатива, творчество, самостоятельность не только в большом, но и в самом маленьком, обыденном, повседневном не поощрялись или, точнее, не очень поощрялись.

В соответствии со сложившимися правилами ответственные работники министерств, ведомств, а также аппарата ЦК партии получали дачи в специальных дачных, принадлежащих этим организациям, посёлках. Высшее политическое руководство — члены и кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК, жили на охраняемых государственных дачах, расположенных в пригородной зоне и оборудованных для отдыха и работы, со штатом обслуживающего персонала. Предоставлялись дачи бесплатно на период работы в названных должностях.

Такие же дачи в Москве и других местах использовались для приёма высоких зарубежных гостей, для других представительских целей. А в курортных зонах страны — для отдыха её руководителей и руководителей зарубежных государств.

Ещё об одной детали хочу сказать. Среди партийных, советских работников, с которыми мне так или иначе приходилось общаться в предшествующие годы, считалось недопустимым строительство личных, частных дач. На Ставрополье, как я уже говорила, у ответственных работников не было ни государственных, ни частных дач. Садовый или огородный участок при желании — да, но не дача.

Увы, приезд провинциальной четы из захолустного пыльного Ставрополя не стал событием ни в политической, ни в интеллектуальной жизни столицы. Да и кто приехал? Краевой партийный функционер с двадцатитрёхлетним стажем работы в сельскохозяйственном регионе и краевой же доцент, написавшая кандидатскую диссертацию на тему жизни женщин-колхозниц. Однако честолюбивая чета о себе так не думала. Можно представить обиду и злость периферийной преподавательницы, вокруг которой не раздавались привычные по Ставрополю возгласы восхищения и лести. Несколько позже, став госпожой президентшей, периферийная доцентша выдала обидчицам по полной программе!

Р.М. Горбачёва:

— Сказать, что мы оказались в Москве в новой, непривычной для нас среде, атмосфере, — это сказать очень мало или вообще ничего не сказать. Не берусь судить об атмосфере, характере отношений среди руководства, коллег Михаила Сергеевича. Основываюсь только на собственном опыте и своих личных впечатлениях. А они связаны, конечно, прежде всего с общением с членами семей тогдашнего советского руководства.

Первое, что поражало меня, — отчужденность. Ты есть или тебя нет, ты был или тебя не было, — по лицам, тебя окружавшим, этого было не понять. Тебя видели и как будто не замечали. При встрече даже взаимное приветствие было необязательным. Удивление — если ты обращаешься к кому-то по имени-отчеству. Как, ты его, имя-отчество, помнишь? В общении часто претензия на превосходство, «избранность». Безапелляционность, а то и просто бестактность в суждениях.

В отношениях между членами семей поражало зеркальное отражение той субординации, которая существовала в самом руководстве. Помню, как однажды я выразила вслух недоумение поведением группы молодёжи. Моей собеседнице стало плохо: «Вы что, — воскликнула она, — там же внуки Брежнева!» Встречались мы, женщины, в основном на официальных мероприятиях, приёмах. Редко — в личном кругу. Но и на встречах в узком, личном кругу действовали те же правила «политической игры». Бесконечные тосты за здоровье вышестоящих, пересуды о нижестоящих, разговор о еде, об «уникальных» способностях их детей и внуков. Игра в карты. Поражали факты равнодушия, безразличия. Не могу подобрать слова — потребительства? Ну, вот такой факт. На одной из встреч на государственной даче в ответ на мою реплику детям: «Осторожно, разобьёте люстру!» — последовал ответ: «Да ничего страшного. Государственное, казённое. Всё — спишут».

Выезжать за границу Горбачёв начал задолго до его избрания генсеком. Первый раз это произошло в 1966 году, когда он посетил ГДР, потом Болгарию, Чехословакию. Побывал во Франции, взял в аренду автомобиль марки «Рено» и вместе с Раисой Максимовной проехал свыше пяти тысяч километров по дорогам Франции и Италии. После этого он совершил много других вояжей.

М. Горбачёв:

В 70-е годы он также посетил Италию, Францию, Бельгию, ФРГ. В одном случае — в составе делегаций, в другом — на отдыхе по приглашению компартий этих стран.

A. Черняев (по дневниковым записям):

B. Фалин:

— Впервые я встретился с ним в 1975 году. Горбачёв накоротке заглянул в посольство, когда по приглашению Германской компартии совершал поездку по Федеративной Республике. Разговор о разном. Мне понравились два момента — собеседник не корчил, что сплошь и рядом случалось с приезжими, утомлённого всезнанием жреца и не спешил отвергнуть тогдашние мои доводы, вызвавшие недовольство Центра, в пользу отмены традиционного приёма в посольстве по случаю Дня Победы.

Ф. Бурлацкий (общественный и политический деятель, работал в ЦК КПСС в отделе Ю.В. Андропова, редактировал «Литературную газету», был народным депутатом СССР):

— Первая моя встреча с Горбачёвым произошла, так сказать, заочно. И всё-таки я называю её встречей, поскольку получил сильное впечатление о человеке, о котором до этого не знал почти ничего. Он только что был избран секретарём ЦК КПСС, только ещё приехал из далёкой сельской провинции — из Ставрополья — и не успел обрести никакой репутации в Москве.

Но вот его направили руководителем делегации в Италию по случаю похорон Генерального секретаря компартии этой страны Энрико Берлингуэра — он умер 12 июня 1983 года. В речи у гроба покойного Горбачёв произнёс необычайные слова: «Дорогой Энрико, мы никогда не забудем твоих советов о необходимости демократизации нашей страны».

Эту фразу мне пересказал один из сопровождавших его помощников. Она не попала в нашу печать, но была опубликована в итальянской прессе. Мне это глубоко запало в душу. И когда Горбачёв стал Генеральным секретарём ЦК КПСС, для меня не было неожиданностью, что он прежде всего начал с программы демократизации. Он был глубоко убеждён, что политическая свобода раскрепостит людей и обеспечит активность общества, а затем — и современный уровень производства и жизни каждого человека. Правда, что он тогда понимал под развитием демократии, неясно. Во всяком случае не многопартийность и даже не легализацию оппозиции внутри КПСС. Скорее всего, что-то близкое к представлениям Хрущёва.

Из дневника В.И. Воротникова:

Р.М. Горбачёва:

— Помню реакцию на поездку Михаила Сергеевича в Англию в 84-м году во главе парламентской делегации. По разрешению К.У. Черненко я тогда тоже ездила с Михаилом Сергеевичем. Поездка делегации оказалась весьма интересной, содержательной и результативной. Освещалась в нашей печати, но особенно — в английской, американской прессе. Дома я услыхала: «Почему это вас там так расхваливали? Вы не думаете, что это всё означает? Чем это вы так привлекли Запад? Ну-ка, ну-ка, давайте-ка мы на вас посмотрим поближе…»

В. Казначеев:

— Сама же, будучи в Лондоне, однажды позавидовала бриллиантовым серьгам Маргарет Тэтчер и помчалась скорее покупать себе точно такие же.

В. Краскова (любитель-кремлевед из Минска, автор бесчисленного множества книг о нравах Кремля от седых времён до наших дней):

Журнал «Колумна» (Латвия, 1991 г., № 3): «Маргарет Тэтчер советует ей приобрести пару новых серёжек с бриллиантами и даёт адрес: Дом «Cartier» на Нью-Йорк стрит. Стоимость серёжек около 1780 долларов, оплата кредитной карточкой».

Д. Язов:

— История падения Горбачёва началась с политического флирта с М. Тэтчер, когда Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной отправились на «смотрины» в Лондон за год до своего звёздного часа. К тому времени «забугорные голоса» вовсю обсуждали геронтологические проблемы членов Политбюро. При этом столичные слушатели забугорного бреда совсем не замечали, что президент США Р. Рейган — ровесник К.Черненко, а Ф. Миттеран разменял восьмой десяток, когда его переизбрали президентом Франции. Не все также догадывались, что это не Брежнев окружил себя старцами под стать себе. Что сей букет из старцев селекционировал по цветочку Андропов, дабы обеспечить себе мощный финиш в борьбе за главную должность в партийной иерархии. Так что «проблема старцев» имела свою подоплёку.

Раиса Максимовна каким-то седьмым чувством угадала, что именно их семейству сигналят из европейских столиц. Что полный мандат доверия на избрание её благоверного на пост Генерального секретаря могут обеспечить, как это ни выглядело парадоксально, Тэтчер, Рейган и Буш.

Надо отдать должное, на лондонских «смотринах» Раиса Максимовна весьма преуспела. Это была феерия! Несколько раз на день она меняла наряды. То набросит кокетливо на плечики горжетку, то предстанет перед дипломатами в шитых золотом туфельках. Все ждали, что чета Горбачёвых отправится на кладбище поклониться Марксу, ан нет! Мадам Горбачёва проложила новый маршрут, неведомый жёнам других членов Политбюро. И вот уже вспыхивают камеры вездесущих фотокорреспондентов: супруга Горбачёва примеряет бриллиантовые серёжки в ювелирном магазине на берегах Темзы! Протокольный венок с крепом для Маркса так и не был востребован. Но почему же? Ведь ещё школьником сообразительный Миша Горбачёв нарисовал портреты Ильича, за что и получил премию на районных смотринах юных дарований.

Пришло время, и чета Горбачёвых «посигналила» сильным мира сего — мол, мы ваш намёк поняли. Оставалось спровадить Черненко в последний путь…

При всём при этом позволю себе сделать комплимент домашнему философу Горбачёва. Будущие историки наверняка уловят некоторое сходство Раисы Максимовны с Маргарет Тэтчер. Последняя, взглянув на портреты своих предшественников в знаменитом доме на Даунинг-стрит, изрекла: «Не беспокойтесь! Я сдвину их всех вниз!» И Раиса Максимовна не церемонилась: раздражающие её политические фигуры убирала!

Л. М. Замятин (генеральный директор ТАСС в 1970–1978 гг., заведующий Отделом международной информации ЦК КПСС в 1978–1986 гг., советский посол в Великобритании в 1986–1991 гг.):

— Уже в середине 70-х годов, когда стало очевидно, что Брежнев тяжело болен и фактически не управляет ни государством, ни партией, на Западе началась и с каждым годом приобретала всё больший размах аналитическая работа, цель которой состояла в том, чтобы высчитать, что сулит миру и Советскому Союзу «послебрежневский период». Правящий триумвират, фактически управлявший в ту пору нашей страной (Устинов, Андропов, Громыко), особенно в расчёт не принимался, так как у всех членов этого триумвирата было непреодолимое препятствие на пути к вершине власти — возраст.

М. Горбачёв был в ту пору мало известен на Западе. Однако его визит в 1982 году в Канаду, его беседы с политическими деятелями этой страны дали для западных политиков и наиболее дальновидных «кремленологов» ценную информацию. О Горбачёве начали говорить как об амбициозном и энергичном политическом деятеле, который, в отличие от своих коллег по Политбюро, проявляет значительный интерес к западным методам управления экономикой, к западной системе ценностей. Советский посол в Канаде — им был в то время А. Яковлев — в немалой мере помог Горбачёву создать этот изначальный имидж.

М. Тэтчер познакомилась с Горбачевым в феврале 1984 года, когда приехала в Москву на похороны Андропова. Осенью того же года — впервые после длительного охлаждения англо-советских отношений — делегацию Верховного Совета СССР пригласили посетить Лондон с официальным визитом. Через британского посла в Москве дали понять, что премьер-министр могла бы встретиться с главой делегации, если таковую будет возглавлять Горбачёв. Забегая вперёд, скажу, что в одной из более поздних бесед Тэтчер как-то сказала мне, что приглашению делегации Верховного Совета в Лондон предшествовали длительные дискуссии, имевшие место не только на Уайтхолле.

Итак, Горбачёв приглашён в Чеккерс. Обычно высоких официальных гостей принимают в резиденции на Даунинг-стрит, 10. В тэтчеровские времена в Чеккерс приглашались лишь те зарубежные государственные и политические деятели, с которыми премьер намеревалась провести особенно важную и вместе с тем доверительную беседу.

Первоначально предполагалось, что диалог будет вестись с глазу на глаз, лишь в присутствии переводчиков. Но затем по просьбе Горбачёва было решено, что на беседе будут также Замятин, Яковлев и личный помощник британского премьера Чарльз Пауэл.

И вот мы — в Чеккерсе. Горбачёв и Тэтчер располагаются в глубоких уютных креслах у пылающего камина. На небольшом диване в некотором отдалении — мы. Обстановка неофициальная, почти домашняя.

У Горбачёва в кармане — заготовленная и прошедшая через каналы МИД памятка «К беседам с М. Тэтчер». Когда оба собеседника уселись у камина, поговорили, как это водится в лондонском свете, о погоде, Михаил Сергеевич сунул руку во внутренний карман пиджака, дабы вооружиться инструкциями, а Маргарет открыла свою чёрную сумочку.

И тут Горбачёв вдруг сказал: «А что, если нам поговорить свободно, без этих бумажек?» «О, охотно!» — отозвалась Маргарет. Так начиналась их беседа.

Сейчас, перелистывая запись той беседы, я ловлю себя на мысли, что в ней нет не только какой-либо крамолы, но нет даже особых, привлекающих внимание откровений. Но ведь это — сейчас, сегодня, спустя десять лет. Но встреча в Чеккерсе проходила в период, когда мир был охвачен «холодной войной» и стержнем, вокруг которого вращалась мировая политика, было ожесточённое противоборство двух систем.

Встреча проходила в тот период, когда по любой проблеме, возникавшей в мире, Политбюро в Москве вырабатывало и утверждало соответствующую формулу. Отступать от неё считалось непростительным грехом. А Горбачёв в беседе с Тэтчер излагал своё собственное видение мира, а вовсе не громыкинско-пономарёвские постулаты, и излагал свободно, без оглядок на московские инструкции. Теперь, годы спустя, я уверен: он уже тогда, на переговорах в Чеккерсе, «прокручивал» через реакцию Тэтчер своё, новое. «Не пора ли заняться комплексным разоружением, в том числе продумать вопрос об уменьшении числа или даже полной ликвидации ракет средней дальности, которыми утыкана Европа? — спрашивал он. — Не пора ли нам пересмотреть формулу биполярного разделения мира и взять курс на укрепление отношений с Англией, другими западными державами, у которых немало общих интересов? Нет ли возможности отойти от архаичных понятий «железный занавес», «империя зла»? Не поискать ли формулу, как снизить блоковое противостояние?»

Беседа была продолжительной. Поднимались и другие вопросы. В их числе: о выезде из СССР граждан еврейской национальности, о преследовании диссидентов в России, о денежной поддержке советскими профсоюзами стачки угольщиков в Англии, против которой выступало британское правительство…

Беседа завершилась обедом, в котором участвовали Хезелтайн — военный министр, Джоплинг — министр сельского хозяйства, Рифкин — тогда министр промышленности и торговли, супруг премьера Денис Тэтчер — бизнесмен и финансист. С нашей стороны к присутствовавшим присоединилась Р.М. Горбачёва, которая до этого осматривала библиотеку, картины и ценности, хранящиеся на втором этаже гостевой виллы.

Разумеется, об итогах встречи с Тэтчер надо было доложить в Москву. Сделать было это не просто. Встреча в Чеккерсе не укладывалась в шаблонные мидовские схемы. Михаил Сергеевич предложил мне и Яковлеву подготовить проект такой шифрованной телеграммы.

Над текстом сообщения сидели несколько часов. «Вот ведь, Михаил Сергеевич, незадача: оказывается, самое сложное — изложить не то, что говорила Тэтчер, а то, что сказал руководитель советской делегации», — пошутил я. Горбачёв шутку принял, усмехнулся. «Ну, если что не так — ты и будешь отвечать перед министром, а моё дело сторона»…

Шутки шутками, и шифротелеграмма, отправленная за подписью Горбачёва, однозначно не понравилась Громыко. Перед заседанием Политбюро, где обсуждались итоги поездки делегации Верховного Совета в Великобританию, он не без доли раздражения сказал мне: «Ну и глупые же депеши слали вы из Лондона!»

Итоги визита подводились и на берегах Темзы. Именно тогда Маргарет Тэтчер, беседуя с журналистами о Горбачёве, произнесла свою знаменитую фразу: «С этим человеком можно иметь дело… Ему можно верить!»

Несколько лет спустя, в июле 1991 года, когда Михаил Сергеевич прилетел в Лондон для участия в совещании семи развитых капиталистических стран, Дж. Мейджер в перерыве пригласил Горбачёва на «лёгкий ужин». Зашла речь о реформах в СССР. И Горбачёв, показывая на меня, сказал: «Вот наш посол подтвердит, и я хочу это сказать вам: новое мышление и процесс перестройки начался нами раньше 1985 года. Я бы отнёс начало перестройки нашей внешней политики и её новые подходы к декабрю 1984 года, когда я с бывшим премьер-министром Тэтчер встречался в Чеккерсе. Именно там я «прокатал» некоторые принципы общеевропейской политики и в более широком плане — политики отношений между Западом и Востоком. Так что рождение нового мышления надо относить к декабрю 1984 года».

В. Болдин:

— Эта дама уже тогда прозорливо разглядела в своём госте перспективного лидера. Но дело, видимо, было не только в прозорливости леди, но и в её хорошей информированности. Думаю, уже тогда определённые силы Запада остановили свой выбор на Горбачёве как возможном лидере страны и по возможности поддерживали его.

В ту пору западные средства массовой информации уже заметили и выделили из среды престарелых лидеров партии моложавого и не отягощённого прошлыми ошибками человека, как они писали, «нового поколения». После поездки М.С. Горбачёва в 1984 году в Лондон и встречи его с М. Тэтчер на него обратили внимание практически все политические деятели Европы и Америки. Поездка в Англию была удачной и придала силы М.С. Горбачёву. Он стал действовать энергично и напористо, с большей уверенностью. Но в Советском Союзе мало что знали о визите.

С давних пор у нас действовало негласное правило не выпячивать имена членов Политбюро ЦК, кроме, естественно, генсека. Это относилось к средствам массовой информации, которые привыкли получать сообщения об оценках визитов из ЦК КПСС.

Если требовалось сказать о поездке, результатах визита шире, то такие сообщения лишались всяческих эпитетов, процеживались и были холодны и безлики, как булыжники.

Известны случаи, когда во время пребывания за рубежом кого-то из членов политического руководства предпринимались попытки его скомпрометировать либо с подачи спецслужб Запада, либо нашей агентуры, выполнявшей задание. Этого деятеля начинали разоблачать, либо непомерно восхвалять. У генсеков возникало чувство подозрительности, что могло привести к неприятностям для тех, кто, как говорится, ни сном ни духом не ведал о закулисной возне вокруг его имени.

Вот и в ту поездку, как рассказывал мне Горбачёв, средства массовой информации тепло отзывались о гостях, отмечали их высокий интеллектуальный уровень. Супруга Михаила Сергеевича, если верить ему, поразила английское общество своим очарованием, достойными нарядами, манерой держаться и знанием языка. Почти со всеми она могла поздороваться по-английски, перекинуться фразой о тенденциях развития мировой политики. Однако наши радио и телевидение замалчивали успех визита делегации, не уделяли ему должного внимания. Даже, как выяснилось, не все шифротелеграммы из советского посольства в Лондоне рассылались по Политбюро и оседали либо в МИДе у Громыко, либо в ЦК у генсека Черненко. Михаил Сергеевич тогда рассматривал это как спланированную против него акцию некоторых противостоящих сил в ЦК КПСС и МИДе. К такому выводу он пришёл ещё и потому, что подобная ситуация уже была во время его поездки в Венгрию и встречи с Я. Кадаром. Для М.С. Горбачёва в 1983 году было очень важно, чтобы несколько строк сообщения о приёме его венгерским руководством появились в печати. В этом он видел признание его как видного деятеля мирового коммунистического движения. Но сообщение задержалось. То ли в Москве ему не придали значения, то ли не напечатали действительно по причине неприязненного отношения к М.С. Горбачёву. Я был вместе с ним в Венгрии и видел, как тяжело Горбачёв переживал равнодушие нашей прессы к его встрече с Я. Кадаром.

Только по возвращении Горбачёва в Москву сообщение о его визите появилось в газетах. Справедливость восторжествовала. Мировое коммунистическое движение пополнилось тогда ещё одним видным деятелем.

В. Фалин:

— Премьер-министр Великобритании М. Тэтчер частенько повторяла, что первой разглядела в Горбачёве, посетившем её страну в 1984 году, будущего реформатора. Мне представляется, что в этой поездке Горбачёв сам опробовал себя в новом качестве и утвердился во мнении — не боги горшки обжигают.

Тогда же Горбачёв вкусил от пряностей международных дел, уловил, что на этой стезе зреет обильный урожай, решил, что при нём внешняя политика Советского Союза будет иной. Какой? Даже имея концептуальные наработки Института мировой экономики и международных отношений, вряд ли ответил бы. Пока знал одно — это будет его внешняя политика, ориентированная на его видение перспектив, не цепляющаяся за традиции.

В. Прибытков:

— Все началось при Андропове! Сначала возникло громкое дело о директоре «Елисеевского» магазина Соколове, потом проштрафилась фирма «Океан», потом пошло, поехало… История с этими уголовными делами покрыта мраком неизвестности и таинственности до сих пор. Взять хотя бы факт стремительных расстрелов главных обвиняемых — Соколова, Трегубова… Они рассказали следователям всё, что знали, а снисхождения не получили. Их расстреляли столь стремительно, что они не успели, кажется, даже подать прошений о пересмотре дел. Видимо, они представляли для кого-то огромную опасность.

Публикация выполнена по традиционной, обвинительной, схеме, утвердившейся в прессе со времени этого громкого процесса. Манера изложения — в свойственной тогдашней «Вечерке» стилистике, вызванной паникой в связи с катастрофической потерей подписчиков и лихорадочными поисками способов их возвращения. Я тогда плотно сотрудничал с этим изданием и помню разговоры в редакционных кабинетах о том, что «Московский комсомолец» наступает на пятки, его популярность растёт, надо что-то срочно предпринимать, в частности, менять форму подачи материалов.

Тогда и появился в «Вечерке» этакий разухабистый, ернический стиль: о серьёзных вещах говорилось с изрядной долей насмешки, с колокольни заурядного обывателя. Один редакционный остряк по этому поводу изрёк: «Вечерка», задрав штаны, побежала за «Московским комсомольцем».

Публикация в «Вечерке» выглядела рудиментом на фоне других статей, появившихся на эту тему в прессе после отмены цензуры. Во второй половине 90-х годов ряд серьёзных журналистов выступили с аналитическими материалами, в которых попытались углубиться в обстоятельства громкого дела, найти причинно-следственные связи его возникновения и необычно быстрого жестокого финиша. Я тщательно изучил все публикации на эту тему, сравнил их и… вспомнил хрестоматийное определение разницы между репортёром и публицистом. Репортёр опрометью спешит на пожар, прибывает туда первым и восторженно описывает детали героической борьбы пожарных с огнём. Публицист анализирует — почему загорелось.

Его считают самой первой жертвой Андропова. «Медуновщина» началась с «рыбного дела», ниточку потянул допрос директора сочинского магазина «Океан» Арсен Пруидзе. Мэр города Сочи Вячеслав Воронков получил тринадцать лет с конфискацией имущества (бриллианты и перстни, автомобиль «форд»), секретарь Сочинского горкома партии Александр Мерзлый и начальник управления общественного питания Валентина Мерзлая — по пятнадцать лет с конфискацией имущества, секретарь крайкома Тарада (добровольная сдача следствию ценностей на 750 тысяч рублей) — умер от инсульта в Лефортовской тюрьме, председатель комиссии партийного контроля Карнаухов — пятнадцать лет, строитель ресторанов и кафе Лобжанидзе (дал показания на М.С. Горбачёва) и управляющая трестом столовых и ресторанов Геленджика Бэлла Бородкина (взятки на миллион рублей) — расстрел, первый секретарь Геленджикского горкома партии Погодин — бесследно исчез, председатель Хостинского райисполкома Логунцов (был допрошен как свидетель, вернувшись домой, написал письмо сыну, обмотал себя проводами и воткнул их в электрическую сеть) — всего сто пятьдесят человек.

Показания на Медунова, «тянувшие» лишь на злоупотребление служебным положением, дал один Тарада, но они не подтвердились, и в 1990 году Прокуратура СССР признала «отсутствие состава преступления». Медунова восстановили в партии с сохранением стажа.

В. Прибытков:

— Но не только работники торговли оказались на прицеле у бдительного и зоркого КГБ СССР. В поле зрения попали и крупные партийные функционеры: первый секретарь Краснодарского крайкома Сергей Фёдорович Медунов и министр внутренних дел Николай Анисимович Щёлоков.

Между собой эти два человека связаны не были. Знакомы, несомненно! Всё же в одной аппаратной «связке» долгие годы проработали, но «общих» криминальных дел как будто не имели. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

Букет содеянного ими был похож: там и там огромные финансовые средства, там и там коррупция, там и там неприкрытые хищения, нарушение правил о валютных операциях…

Поэтому, видимо, не случайно, что их персональные дела рассматривались на одном и том же заседании Пленума в июне 1983 года, и по обеим кандидатурам принято решение: «вывести из состава ЦК за допущенные ошибки в работе…»

Это был лишь первый шажок. Ведь нельзя же в самом деле было судить членов ЦК КПСС. Сперва их надо было поснимать со всех постов, разжаловать и лишь потом судить…

Медуновско-щёлоковская эпопея была известна ещё со времён Брежнева. Об этих партийно-правительственных «излишествах» своевременно докладывали Леониду Ильичу, но…

В.Т. Медведев:

— В один прекрасный день я находился в кабинете Леонида Ильича, когда ему позвонил Андропов. Связь переключили с телефонной трубки на микрофон, всё было слышно. Я поднялся, чтобы выйти из кабинета, но Леонид Ильич взмахом руки попросил остаться. Юрий Владимирович докладывал о первом секретаре Краснодарского крайкома партии Медунове, говорил о том, что следственные органы располагают неопровержимыми доказательствами того, что партийный лидер Кубани злоупотребляет властью, в крае процветает коррупция.

Как обычно, Брежнев ждал конкретного предложения.

— Что же делать?

— Возбуждать уголовное дело. Медунова арестовать и отдать под суд.

Брежнев, всегда соглашавшийся, долго не отвечал, потом, тяжело вздохнув, сказал:

— Юра, этого делать нельзя. Он — руководитель такой большой партийной организации, люди ему верили, шли за ним, а теперь мы его — под суд? У них и дела в крае пошли успешно. Мы одним недобросовестным человеком опоганим хороший край… Переведи его куда-нибудь на первый случай, а там посмотрим, что с ним делать.

— Куда его перевести, Леонид Ильич?

— Да куда-нибудь… Заместителем министра, что ли.

На этом разговор закончился. Он продолжался минут десять.

Леонид Ильич был очень огорчён: Медунов — его ставленник — подвёл его. В том, что Андропов сказал правду, Брежнев не сомневался.

Медунов из обоймы руководителей не выпал ещё и потому, видимо, чтобы не было разговоров, утечки информации.

Р. Пихоя:

— В марте 1982 года Комитет партийного контроля при ЦК КПСС подал в Секретариат ЦК записку «О многочисленных фактах взяточничества среди руководящих работников Краснодарского края». Эту записку направили на перепроверку, заставив провести дополнительное расследование силами не только Комитета партийного контроля, но и отделов организационно-партийной работы и административных органов ЦК КПСС.

31 мая 1982 года уже с участием отделов ЦК была подготовлена новая справка, подтвердившая первоначальные данные КПК.

Андропов, фактически ставший во главе государства и партии ещё при жизни Брежнева, начал аресты в Краснодаре. 20 июля состоялось заседание Секретариата ЦК, которое вёл Андропов. В Москву был вызван посол СССР на Кубе В.И. Воротников. Медунова отозвали в распоряжение ЦК и вскоре назначили заместителем министра плодоовощной промышленности. На его место в Краснодарский край был направлен В.И. Воротников. Политическая судьба Медунова была решена позже — на Пленуме ЦК, который состоялся почти год спустя, 14 июня 1983 года.

Из дневника В.И. Воротникова:

Направленный в 1979 г. послом СССР в Республику Куба В.И. Воротников уже через год запросился обратно в Союз — плохо переносил тропический климат. Доводы были с пониманием восприняты А.А. Громыко, К.В. Русаковым, К.У. Черненко.

Когда отпуск закончился, Воротников улетел в Гавану. Вскоре туда пришла телеграмма об освобождении его от должности совпосла. А потом звонок — 19 июля прибыть в Москву.

В. Прибытков:

— После этого Медунов, как видим, не выпал из обоймы руководителей и вполне успешно просуществовал до июньского пленума 1983 года. Много времени потребовалось Андропову, чтобы, уже находясь в должности Генерального секретаря и главы государства, самостоятельно принять решение — «вывести из состава ЦК». Но на этом дело изрядно застопорилось… Провинившихся увольняли, лишали регалий, проводили в отношении их следственные действия, но всё как-то развивалось ни шатко ни валко.

Видимо, и Юрий Владимирович проповедовал лозунг, провозглашённый в своё время главным идеологом страны — Михаилом Андреевичем Сусловым: «Стабильность кадров — залог успеха!» А, может, у него, сломленного тяжёлым недугом, просто руки не доходили…

Из дневника В.И. Воротникова:

Совершенно неожиданный ход! 13 мая 1982 года Горбачёв сказал Воротникову — «Лучше бы взять тебя в ЦК. Здесь будет укрепляться экономический блок партийного аппарата». И действительно в ноябре был создан Экономический отдел ЦК. Но его заведующим и одновременно секретарём ЦК был назначен Рыжков. Кандидатура Воротникова, предложенная Горбачёвым, не прошла.

23 июня того же года во время встречи с Воротниковым Горбачёв интересовался, насколько он знаком с машиностроением и оборонным комплексом, какие у него отношения с Д.Ф. Устиновым. Наверное, взвешивал его кандидатуру на должность секретаря ЦК по оборонной промышленности. И снова что-то не сработало: Андропов предпочёл Г.В. Романова. Можно представить, сколько тревоги вызвало это назначение у Горбачёва: уж не прочит ли Андропов Романова в свои преемники? Беспокоиться было отчего: Романов — это не бесцветный Воротников, которого хотел двинуть хитроумный Михаил Сергеевич.

Подробности этой сцены приводит В. Печенев: «После голосования генсек суровым и совершенно твёрдым голосом произнёс: «Прошу Медунова покинуть помещение!» Прозвучало, как «очистить помещение». Щёлоков на Пленум не пришёл».

В деле Медунова, как потом и в других делах по дискредитации Брежнева, Романова, Гришина, Щёлокова, Чурбанова главная роль отводилась прессе.

М. Ненашев:

— Собственный корреспондент газеты «Советская Россия» Владимир Удачин первым встал на ту линию огня, где в острой, до крови, схватке встретились справедливость и зло. И, как это ни тяжело было в то время, открыто, на всю страну заявил об опасных процессах перерождения партийных и советских руководителей Краснодарского края, где взяточничество, казнокрадство правили бал при всемогущественном патронате первого секретаря крайкома КПСС, Героя Социалистического Труда С. Медунова.

Помню, какой громкий резонанс это выступление вызвало в столице, на самом верхнем этаже партийной власти, после яростной атаки на газету всесильного Медунова. Сколько гнева обрушилось на голову главного редактора со стороны М.В. Зимянина за это, по его мнению, необдуманное выступление, которое, как замечено было в беседе, противоречит позиции ЦК КПСС. Однако уже скоро «медуновщина» стала нарицательным понятием, и остановить эту борьбу с перерожденцами уже было невозможно. Закончилась эта краснодарская история беспрецедентным решением ЦК КПСС об исключении из членов ЦК Медунова и Щёлокова. До сих пор слышу прозвучавший в Свердловском зале Кремля на июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС негромкий голос Ю.В. Андропова, обращённый к исключённым: «Прошу покинуть зал заседания». Он звучал как голос запоздалой справедливости.

Г. Арбатов:

— Брежнев отлично понимал, где находятся рычаги власти, и потому на пост министра внутренних дел назначил своего человека. А знал он Щёлокова давно и был, видимо, уверен в его преданности. Что Щёлоков был человек не только серый, ничтожный, но и аморальный, даже готовый на преступления, сегодня доказывать наверное, нет нужды. Он мечтал, как говорили, стать председателем КГБ и членом Политбюро. Не знаю, может быть, на каком-то этапе своей болезни Брежнев и уступил бы неистовому давлению приятеля. Но мешало то, что даже тогда большинство руководителей ввергала в ужас эта перспектива. Мне несколько раз доводилось слышать, в частности от Андропова, о том, что он договорился с Пельше и Сусловым, чтобы вместе или порознь со всей решительностью поставить перед Брежневым вопрос о Щёлокове, о необходимости одёрнуть его, остановить его карьеру, а лучше всего — вообще снять. Этот вопрос перед Брежневым ставили — правда, не знаю, насколько решительно: каждый раз дело кончалось ничем.

О. Захаров (секретарь трёх генсеков):

— В декабре 1982 года Андропов вызвал к себе заведующего Отделом административных органов ЦК КПСС Николая Ивановича Савинкина. Перед тем как зайти к генсеку, Савинкин предупредил меня: «Должны принести проекты Указа Президиума Верховного Совета СССР и постановления ЦК, как только их доставят, сразу занеси в кабинет».

Получив эти документы, я увидел, что речь идёт об освобождении Щёлокова от обязанностей министра внутренних дел СССР. Вместо него назначался Федорчук. Через некоторое время Федорчук был приглашён к Андропову, и я, находясь в тот момент в кабинете по вызову генсека, стал невольным свидетелем происшедшего разговора.

— Мы тебе присвоим звание генерала армии, — сказал Андропов. — Ты ни в чём не будешь ущемлён. Получишь нашу поддержку во всём.

Федорчук воспринял назначение без всякого энтузиазма и, выйдя из кабинета, произнёс только: «Да…»

Вскоре позвонил Щёлоков и попросил доложить Андропову о его просьбе переговорить по телефону, что я и сделал. Юрий Владимирович тут же с ним соединился, а перед этим сказал: «Щёлоков дачку просит. Ну что же, дадим ему небольшую дачку…»

А. Гуров (генерал-майор милиции, один из основоположников борьбы с организованной преступностью, председатель Комитета по безопасности Госдумы РФ третьего созыва):

— Под руководством Федорчука из органов внутренних дел было уволено около 100 тысяч человек, над милицией был установлен постоянный контроль специального 3-го Управления КГБ.

По материалам Главной военной прокуратуры.

В июне 1983 года было возбуждено уголовное дело по материалам ревизии Хозяйственного управления МВД. Следствие установило, что начальник ХОЗУ МВД СССР генерал-майор Виктор Калинин организовал преступную группу расхитителей социалистической собственности и путём злоупотребления своим служебным положением систематически похищал государственное имущество, обращая его в свою собственность и собственность других лиц. Кроме того, было установлено, что министр МВД Щёлоков активно участвовал в деятельности этой преступной группы.

В тот день, когда вопрос «что делать с министром» обсуждался на Политбюро, Щёлоков застрелился. Он не знал, что Политбюро решило замять его вину и не выносить сор из избы.

«Сор», судя по материалам следствия, состоял в следующем. С 1970 года по инициативе министра Щёлокова подразделения ХОЗУ МВД, в том числе и Кремлёвский Дворец съездов, принимали различные материальные ценности, «находившиеся в личной собственности, с оплатой их владельцам стоимости этих вещей». Сам Щёлоков неоднократно приказывал Калинину принять в ХОЗУ его личные вещи и выплатить ему за них деньги, как за новые товары, «хотя вещи, сдаваемые родственниками Щёлокова, находились длительное время в использовании и утратили первоначальную стоимость». Для изъятия денег из кассы подразделений руководящие должностные лица составляли авансовые отчёты на суммы, якобы потраченные на закупку вещей в торговых организациях. К отчётам прилагались соответствующие фиктивные товарные чеки.

Понятно, что не только семейство министра пользовалось таким чудесным каналом восстановления семейного бюджета. Те работники КДС, кто был в курсе событий, не устояли перед соблазном и обменяли на деньги все старье, что нашлось в доме.

Кроме того, начальник ХОЗУ МВД практиковал ещё несколько надёжных способов изъятия денег у государства. Вместе с работниками Кремлёвского Дворца съездов он «из побуждений угодничества перед Щёлоковым, злоупотребляя служебным положением, совершил хищение из кассы КДС 965 рублей» как бы на покупку венков и цветов для возложения у памятных мест. На самом деле венки и цветы были куплены из подотчётных Калинину денег, предназначенных на похороны тестя Щёлокова. В общем, те 965 рублей «преступная группа» списала и заверила фиктивным актом о том, что все венки и цветы возложены руководством МВД на могилу Неизвестного солдата и к Мавзолею Ленина.

Брали не только деньги, но и имущество. Просто списывали его и забирали домой. К примеру, с учёта дачной службы Калинин таким образом похитил госимущества на 117 514 рублей.

В. Прибытков:

— С министром внутренних дел СССР — Николаем Анисимовичем Щёлоковым — как раз перед этим самым пленумом пришлось разбираться Черненко. И сложность этой разборки, в частности, заключалась в том, что родной брат Константина Устиновича — Николай Устинович — ходил у Щёлокова хоть и не в первых, но в заместителях: в то время он заведовал системой высшего и среднего образования в МВД СССР — всеми учебными заведениями вплоть до Академии МВД, что на Войковской, а также различными курсами, учебными пунктами и так далее…

Естественно, сложившееся положение вещей — с проворовавшимся «начальником всей милиции» — создавало для генсека Черненко немыслимые морально-этические трудности… И если Брежнев не мог (или не хотел) наказывать Щёлокова лишь по той причине, что когда-то давным-давно они вместе работали в Молдавии, то Черненко (тоже работавший со Щёлоковым в Молдавии) дополнительно был отягощён родственной связью с системой МВД..

Но отношение Брежнева и Черненко к Щёлокову, кажется, было куда сложнее… Однажды, когда вся страна с упоением вчитывалась в главы эпохальных произведений Брежнева: «Малая земля», «Возрождение», «Целина», я задал неосторожный вопрос Константину Устиновичу:

— Не понимаю… Брежнев описывает молдавские годы, а про Щёлокова ни слова. Отчего так случилось?

Черненко, тоже работавший в те годы в Молдавии вместе с Брежневым и Щёлоковым и не только читавший указанные произведения Брежнева, но и принимавший самое активное участие в их публикации, внимательно посмотрел на меня и ушёл от прямого ответа:

— Есть кое-какие обстоятельства…

На этом разговор и кончился. Прошло довольно много времени. Не месяцы — годы! И вот, в один прекрасный день, незадолго до того самого июньского пленума, он неожиданно вызвал меня к себе:

— Ты, Виктор, интересуешься, вопросы задаёшь… Вот, почитай! — он положил предо мной добрую дюжину скреплённых машинописных листков.

— Я могу взять их себе? — наивно осведомился я, полагая, что в кабинете ознакомлюсь с документом более обстоятельно.

— Здесь читай! — сказал Черненко, а сам, чтобы не мешать, вышел в комнату отдыха. Это было заключение Военной прокуратуры СССР, направленное в адрес ЦК КПСС. Черненко, будучи завотделом ЦК, обязан был с ним ознакомиться первым.

В документе скрупулёзно перечислялись все прегрешения министра внутренних дел: и то, что он захапал в личное пользование несколько служебных «мерседесов», и то, что не брезговал забирать к себе домой и на дачу, а также раздавать ближним родственникам арестованные милицией вещественные доказательства и конфискованные произведения искусства и антиквариата… Но и это далеко не всё, о чём говорилось в этом документе. Помню, меня поразили два факта — это организация подпольного магазинчика «для своих», в котором реализовывались те арестованные вещи, которые не глянулись самому шефу «над всей милицией», и то, что члены семьи Щёлоковых были замечены в обмене в банках огромных сумм в потёртых, захватанных, довольно ветхих рублях…

Я понял это так, что Щёлоков и его семья не гнушались деньгами, которые следователи ОБХСС вытряхивали из чулок и закопанных в землю бидонов своих «криминогенных подопечных». Деньги, изъятые в «теневой экономике» у созревших раньше перестройки «цеховиков» и «рыночных воротил», менялись на новые более крупные купюры, обращались в личный доход и без того не бедного министра. Как в пословице: «Вор у вора дубинку украл»…

Кем же был Щёлоков накануне Пленума? Генералом армии, но уже не на министерском посту, а в инспекторской группе Министерства обороны СССР. Эта инспекторская группа в шутку называлась «райской». Попав туда кто раньше, кто позже пенсии, генералы не обременялись никакими служебными обязанностями, а прикреплялись ко всем мыслимым и немыслимым благам — пайкам, денежному довольствию, специальному медицинскому обслуживанию… Из этого «рая» генералы обычно попадали в рай поднебесный. То есть прекрасно жили до самой смерти!

Попал в этот «отстойник» и Щёлоков. И жил безбедно до самого Пленума. А тут следствие андроповское продолжается, вопросы всякие неудобные задаёт, обыски грозит проводить. Щёлоков решается обратиться в ЦК! А к кому? Естественно, ко второму человеку в партии — начальнику Секретариата (знакомому с молдавских молодых времён) — Черненко.

Разговор в кабинете с глазу на глаз продолжался у них несколько часов. О чём они там говорили, я не знаю. Но выход Щёлокова из кабинета Константина Устиновича вижу так отчётливо, как будто это было вчера. Столкнулись мы с ним в приёмной нос к носу лишь потому, что Черненко решил показать мне его «живьём» и вызвал в кабинет тогда, когда тот ещё не ушёл.

Щёлоков появился в дверях черненковского кабинета в привычном мундире. Он весь был увешан наградами. Медали и ордена тонко потренькивали при каждом его, как мне показалось, несколько неуверенном шаге. Лицо Щёлокова, покрытое багровыми пятнами, всё равно оставалось общего землисто-серого цвета.

Бывший министр, кажется, не замечал ничего и никого вокруг: он шёл к двери по будто бы начерченной прямой линии. Руки дрожали…

— Вот, полюбуйся! — гневно воскликнул Черненко, как только я подошёл к столу. — Он принёс справку, что оплатил через банк два «мерседеса»… Этим он хочет сказать, что не надо рассматривать его вопрос на пленуме…

Черненко говорил с одышкой — его душила не столько астма, сколько гнев. Я не мог понять, зачем он меня вызвал — никакой видимой причины не было. Да вроде бы и поручений не предвиделось.

— Как он мог?.. — несколько раз повторил Черненко один и тот же вопрос, горько качая головой.

Похоже, Черненко решил поделиться со мной своей болью и досадой.

— Ладно, Виктор, иди… — ворчливо произнёс Черненко и принялся за бумаги. — Работай… — я пожал плечами и пошёл к себе.

Через некоторое, весьма короткое время поступила информация о том, что в ожидании обыска, находясь в собственной шикарной квартире, Щёлоков, облачённый в полный генеральский мундир, при орденах и медалях, в белой рубахе и брюках с широченными лампасами — застрелился из имевшегося у него в наличии коллекционного дорогостоящего ружья «зауэр». На Черненко это известие не произвело никакого впечатления. Похоже, он давно мысленно вычеркнул этого человека из списка реально живущих на земле. После всего, что он успел натворить, безудержно пользуясь властью, Щёлоков для него был совершеннейшим нулем, пустым местом…

Е. Чазов:

— В декабре 1994 года погиб и другой хороший знакомый Черненко — Щёлоков, покончив жизнь самоубийством. Мне показалось, что эта смерть человека, с которым он долгое время, ещё до Москвы, работал вместе, не произвела на него большого впечатления. Бывшие друзья Щёлокова, в том числе и Черненко, я уверен, вздохнули облегчённо от такого исхода, снимавшего вопрос: «А что делать в сложившейся ситуации с учётом разоблачений, ставших широким достоянием во времена Андропова?»

К этому времени Щёлоков был исключён из состава ЦК КПСС, лишён званий и наград. Впереди было только судебное разбирательство, на котором могли всплыть данные, широкая огласка которых была бы нежелательной для некоторых высокопоставленных лиц. В прошлом я неоднократно встречался с Щёлоковым, человеком несомненно одарённым, способным привлекать к себе людей. Он любил афишировать свои связи с творческой интеллигенцией — музыкантами, художниками, писателями. В противовес Андропову он слыл либералом, стремился подчеркнуть свою простоту и демократизм. Это была блестящая маска, под которой скрывалось другое, малоприятное лицо. Через свою агентуру он, видимо, знал о моих дружеских отношениях с Андроповым и Устиновым, которые были основными его противниками, а главное, людьми, знающими его суть. Поэтому отношения были прохладными и носили сугубо официальный характер. Но даже меня, человека далёкого от Щёлокова, поразили его похороны, начавшиеся в Кунцевской больнице, случайным свидетелем которых я оказался. Что-то мрачное и тоскливое было в этот сумеречный декабрьский день в собравшейся небольшой группе родственников и близких в виде старушек, пытавшихся выполнить какие-то религиозные обряды в обстановке какой-то молчаливой сосредоточённости. Страшный конец блестящей жизни преуспевающего человека. Не дай Бог, как говорят в России, такого конца.

И вот опять подумалось о судьбе. Не было бы разоблачений Андропова, не приди его время, процветал бы Щёлоков и даже конец жизни был бы у него другим — с большой толпой сослуживцев, друзей (которые в данном случае быстро от него отвернулись), просто любопытных, с высокопарными речами на панихиде о его незабываемых заслугах, салютом и гимном на престижном кладбище.

В.Т. Медведев:

— Всем памятно шумное расследование относительно министра внутренних дел Щёлокова и его заместителя Чурбанова. Щёлоковы — и муж, и жена — покончили самоубийством, Чурбанов уже успел отбыть наказание. Я не имею права не верить следствию — возможно, виновны оба. Но ведь надо было раскручивать цепочку до конца — тысячи чиновников разного уровня были втянуты в преступные связи. Ограничились же практически этими двумя личностями, потому что они — из ближайшего окружения бывшего Генерального: один — давний сослуживец, ещё со времён Молдавии, другой — член семьи.

Ю. Чурбанов:

— Я хорошо помню тот день, когда застрелился Щёлоков. Было это уже при новом министре Федорчуке, где-то через год-полтора после того, как Щёлокова отправили на пенсию. Удивился ли я такому финалу? Пожалуй, всё-таки нет. Самоубийство для Щёлокова было в известной степени выходом.

Сначала, добровольно и первой, ушла из жизни его жена. Мы с Федорчуком находились на службе, это, как помню, была суббота, когда Федорчуку позвонили и передали информацию, что в Серебряном Бору на даче застрелилась Светлана Владимировна, жена Щёлокова. Федорчук выяснил, как развивались события: Светлана Владимировна находилась в спальне, кто дал ей пистолет — сказать не берусь; накануне вечером у них с Щёлоковым состоялось бурное объяснение, когда Щёлоков кричал ей, что она своим поведением и стяжательством сыграла не последнюю роль в освобождении его от должности. Трудно сказать, имел ли этот скандал продолжение утром, когда раздался выстрел. Щёлоков находился внизу, рядом с ним был ещё один человек (то ли садовник, то ли дворник), и вот, когда они вбежали в спальню и увидели на полу труп, то Щёлоков сам кинулся к этому пистолету и тоже хотел покончить с собой. Но человек, который был рядом, вышиб этот пистолет и спрятал его. Вот так была предпринята первая попытка добровольного ухода из жизни. Потом, когда последовали многочисленные вызовы в Главную военную прокуратуру, Щёлоков, очевидно, просто сломался. Мне он не звонил, хорошо понимая, что телефоны уже прослушиваются, а «вертушки» у него больше не было. В какой-то момент он узнал, что к нему приедут забирать ордена и медали, которых его лишили; находясь в возбуждённом состоянии, он схватил охотничий карабин и выстрелил себе в лицо. Вот так…

Не исключено, что, если Щёлоков был бы жив, он был бы на скамье подсудимых. Так мне кажется. Значит, самоубийство действительно было для него выходом.

Ни я, ни другие члены коллегии не были допущены на похороны Щёлокова. Это было указание. Чьё — могу только догадываться.

Леонид Ильич по своей инициативе почти никогда не говорил со мной о Щёлокове. Слишком много было у него других государственных забот, чтобы уделять Щёлокову особое внимание. Даже когда Леониду Ильичу от Андропова или Черненко становилось известно, что Щёлоков мог в любой момент поехать на какую-то выставку и за счёт хозяйственного управления приобрести вещи для своей семьи, Леонид Ильич со мной не делился. Да и зачем? Я и так всё знал. Леонид Ильич реагировал на эту информацию незамедлительно, но и Щёлоков тут же получал от него взбучку. Или, например: как-то раз Щёлоков заикнулся о защите докторской диссертации — доктора экономических наук. Защита должна была состояться в одном из институтов Госплана, и кто-то любезно, чуть ли не афишами на тумбах, оповестил об этом прохожих. Вот эту афишу, снятую с тумбы, доставили Леониду Ильичу, он вызвал к себе Щёлокова и сказал ему: «Если хочешь защищаться и читать лекции, то иди работать в МГУ!» Крепко тогда получил Щёлоков от Леонида Ильича. И только позже, когда Леонид Ильич уже неважно себя чувствовал, Щёлоков сумел защитить свою диссертацию, а какая тема, — меня совершенно не интересовало. Что же касается… коррупции в системе МВД СССР, то я часто задумываюсь: а была ли такая коррупция? Во всяком случае, как пишут о ней сейчас. В таких масштабах. Я пока ответа не нахожу. Если были эти картины, ценности, которые не сдавались… Наверное, да, они были, но я ничего об этом не знал, от меня это, естественно, скрывали, а сам я картинами сроду не увлекался. О спецмагазине для сотрудников министерства узнал только после смерти Щёлокова, понятия не имею, где он был спрятан, какие там цены, кто его посещал, — наверное, члены коллегии ездили. Один Щёлоков держать этот магазин не мог. Но всё-таки магазин и картины — это ещё не коррупция.

Одно могу сказать: если бы я знал об этом магазине, о картинах и прочем, Щёлоков был бы жив. Уберегли бы мы человека.

У меня, не скрою, были честные и прямые разговоры о Щёлокове с Юрием Владимировичем Андроповым. Особенно — в последние годы. Юрий Владимирович был прекрасно обо всём информирован, прекрасно. У меня же было довольно щекотливое положение. Щёлоков — мой начальник. Я не мог подробно, изо дня в день, рассказывать о его поведении Леониду Ильичу. Получалось, что я «с прицелом» копаю под своего начальника. Видимо, он перепроверял мою информацию… а у кого — не знаю. Очевидно, тот работник… или кто там… докладывал ему о положении дел в МВД не в полном объёме. Словом, мои рассказы и его информация здесь не состыковывались между собой. Поэтому я предлагал Юрию Владимировичу: «Расскажите всё Леониду Ильичу, надо же что-то предпринять, надо нам как-то человека уберечь». А Юрий Владимирович откровенно признавался: «Если бы ты знал, как мне не хочется этого делать, Леонид Ильич себя неважно чувствует…» «Тогда, — говорю, — придётся мне, больше некому. А что мне в конце концов терять? Нечего, кроме подзатыльников». Тем не менее Юрий Владимирович отговаривал: «Не надо, Юра, давай побережём Леонида Ильича». И если бы тот же самый отдел административных органов ЦК, тот же Савинкин, который располагал информацией в достаточном объёме, вот если бы кто-то из них осмелился… — ну, Бог с ней, с личной карьерой, дела государственные и дела министерские поважнее, как говорят в армии, «дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут», — вот если бы кто-нибудь из них явил бы настойчивость и решился бы доложить о всех их «фокусах» Леониду Ильичу, была бы польза, я не сомневаюсь.

Ну, скажем, тот же «подпольный» магазин с заниженными ценами. Возникает только один вопрос: зачем он нужен? Что, министру внутренних дел СССР не могли достать дублёнку или сапожки для супруги — так что ли? Да вопросов не было! Нужно — пожалуйста! Неужели члены коллегии МВД, заместители министра не могли по линии военторга или других «торгов» приобрести для себя всё, что нужно? Тоже пожалуйста! То ли это зуд был какой-то, то ли какие-то изменения в людях произошли, то ли это была дань общей болезни тех лет, названной «вещизмом», — не знаю. Но она, эта жилка, появилась у Щёлокова ещё где-то в середине 70-х, когда он вдруг стал достаточно часто появляться на выставках отечественных и зарубежных, — то есть давала себя знать тяга ко всему красивому, узорчатому, и всему заморскому. Может быть, тут и семья стала на него влиять? Думаю, да. В большой степени. А самое неприятное, что об этой его «жилке» знали почти все. Слава Богу, что я хотя бы в этой истории не замешан. Тут даже Гдлян ничего не мог придумать.

Единственно, что мне ставится в вину, так это то, что я от имени коллегии МВД СССР подарил Щёлокову золотые часы в день его 70-летия. Было это так. Все мы знали, что 26 ноября 1980 года у Щёлокова — юбилей. Члены коллегии, особенно начальник хозяйственного управления министерства генерал Калинин, стали готовиться к этой дате. Не помню сейчас детали моего разговора со Щёлоковым, но я у него спросил: «Товарищ министр, члены коллегии интересуются, что вам подарить к 70-летию?». «А что вы можете?» — спрашивает Щёлоков. Я подумал, говорю: «Члены коллегии решили, что мы можем скинуться и что-то вам купить». Ну, по сколько мы могли скинуться? По 50 или 100 рублей, а из уважения к министру можно было и что-то домой не донести, ещё добавить денег: нас было шесть или семь замов, то есть получалась вполне приличная сумма, хороший подарок. По-моему, Щёлокову это не понравилось. Очевидно, показалось мало. «Не надо сбрасываться, — сказал он, — Калинин сам всё организует». Потом, уже когда шло следствие и генералу Калинину грозил суд, выяснилось, что он приобрёл эти часы (на деньги министерства) в каком-то ювелирном магазине, отреставрировал их, — и вот, не зная, что это за часы и на какие деньги они куплены, я вместе с большим букетом праздничных гвоздик вручил их Щёлокову от имени коллегии. Было это где-то в 10 часов утра, мы все вошли, поздравили его, выпили по бокалу шампанского, то ли за счёт ХОЗУ, то ли за счёт юбиляра, не знаю, и разошлись по рабочим местам. С нами был и Калинин. При Щёлокове это был «образцовый» генерал, с его вечным: «Чего изволите?» Здесь, в «зоне», где мы сидим, это «образцовый» заключённый. Передо мной он тоже пытался «подхалимничать», но быстро понял, что мне проще матом его послать, и тогда он полностью «переключился» на министра. Это был его «ручной завхоз». Кстати говоря, я не помню, чтобы Щёлоков широко отмечал свой юбилей. В этот день приезжали какие-то делегации, это так, но паломничества не было, его стол в этот день не был завален подарками. От КГБ СССР был, наверное, только приветственный адрес; Юрий Владимирович, питая определённые «симпатии» к Щёлокову, не дарил ему ничего. Протокольный адрес — и всё.

Если говорить честно, то я бы сказал, что в последние годы Щёлоков работал не так уж плохо. Но его всё время одолевали какие-то не рабочие мысли. Рабочий день министра кончался где-то около семи часов вечера, у него, как и у всех людей, было два выходных. А мне, если удавалось отдохнуть в воскресенье, так это было хорошо. Мне часто приходилось оставаться за Щёлокова, особенно в вечернее время. Так же много и продуктивно, кстати говоря, работали не только члены коллегии МВД, но и руководители КГБ, прежде всего сам Юрий Владимирович. А о его болезни мы узнали только в последнее время, когда он был уже Генеральным секретарём ЦК КПСС.

Как только Леонид Ильич умер, уже буквально через две недели Андропов отправил Щёлокова в «райскую группу» — так называется в просторечии группа генеральных инспекторов Вооружённых Сил СССР. В общем, это то же самое, что и уход на пенсию. Щёлоков и опомниться не успел. Я знаю, что Андропов с неприязнью относился к Щёлокову не только за «магазин», тут, видимо, существовали какие-то другие, более глубокие причины. Юрий Владимирович был истинным коммунистом. Если человек, носивший в кармане партбилет, совершал поступки, порочащие имя коммуниста, он не только переживал — этот человек вызывал у него принципиальное презрение. А если это был не просто человек, а руководитель, тем более министр, то тут и говорить нечего. Уверен только, что Андропов не питал симпатий к Щёлокову не потому, что ревновал его к Брежневу, это чепуха. Сам Андропов был намного ближе к Леониду Ильичу. Я даже думаю, что, говоря об отношениях Щёлокова и Андропова, нельзя употреблять резкие эпитеты. Не личная ненависть, а принципиальные расхождения во взглядах на то, как должен вести себя руководитель министерства, — вот что было между ними.

Даже лично хорошо ко мне относясь, Андропов, конечно, не мог сделать меня министром. Тут существовали определённые соображения этического характера. Юрий Владимирович был мудрым человеком. В этом плане я его понимаю и разделяю его неразгаданные мысли. Больше того: исходя из тех же соображений, я и сам, конечно, никогда бы не согласился. Зачем плодить ненужные разговоры?

О. Захаров:

— Один вопрос не давал покоя Черненко. Он не знал, что делать с бывшим министром внутренних дел Щёлоковым. Щёлоков, будучи уже на пенсии, 7 декабря 1984 года был приглашён в КПК при ЦК КПСС для привлечения к партийной ответственности. Решением КПК он был исключён из партии за грубые нарушения партийной и государственной дисциплины, принципов подбора и расстановки руководящих кадров, злоупотребление служебным положением в корыстных целях в бытность министром внутренних дел. Мне позвонили из приёмной председателя комитета и сказали, что у них был Щёлоков и оставил письмо на имя Черненко. Я направил срочно работника фельдсвязи, и буквально через несколько минут мне принесли письмо Щёлокова. Письмо было небольшое, на половину страницы. В нём он писал, обращаясь к Черненко, что его считают преступником, произвели обыски у него на квартире, квартирах детей и ближайших родственников, и просил оградить от всяких, как он утверждал, незаконных обвинений. Генсек был в этот день на работе не в очень хорошем самочувствии и настроении и не принял Щёлокова. Буквально через несколько дней поступило сообщение, что Щёлоков застрелился у себя на квартире из охотничьего ружья.

Р. Пихоя:

— Он был известен как человек, близкий Брежневу. Пользуясь его покровительством, он позволял себе вмешиваться в вопросы, которые целиком находились в компетенции КГБ. Об этом можно судить по письму Щёлокова, адресованному Брежневу, где министр внутренних дел обосновывал ненужность высылки Солженицына из СССР, настаивал на изменении отношения к писателю, на необходимости постараться «подкупить» его. Напомним, что Андропов был последовательным сторонником высылки Солженицына.

В. Семичастный (председатель КГБ СССР в 1961–1967 гг., запись 2000 г.):

— При Хрущёве не было союзного министерства внутренних дел, были республиканские министерства охраны общественного порядка. Вдруг на Политбюро возник вопрос о восстановлении союзного МВД, при этом прошёл слух, что министром будет Щёлоков. В это время он был вторым секретарём ЦК партии Молдавии. Щёлокова я знал ещё по Украине, когда я был секретарём ЦК комсомола Украины, он был завотделом лёгкой и местной промышленности ЦК партии. Я тогда удивлялся, какое отношение металлург по образованию имеет к лёгкой промышленности, потом я узнал, каким дельцом он был: ещё во время войны он подвизался в интендантах, занимался тылом. Потом он оставил семью, связался с медсестрой, его освободили от должности, но тут же его подобрал Брежнев и взял к себе в ЦК партии Молдавии, который он тогда возглавлял.

Так вот, на Политбюро возник вопрос о союзном МВД и Щёлокове, мы с Шелепиным резко возражали, Брежнев поначалу даже пошёл на попятную, но потом Щёлокова всё же утвердили. Постепенно он, пользуясь расположением Брежнева, стал тянуть одеяло на себя — увеличивать количество собственных полномочий и власти, в частности и за счёт полномочий председателя КГБ.

Ю. Чурбанов:

— Каким же министром был Николай Анисимович Щёлоков? Что это за человек? Каковы его положительные и отрицательные качества? Не так просто, наверное, будет разобраться, но я сразу скажу: и всё-таки это был министр.

Я понимаю, конечно, что иду сейчас вразрез, о Щёлокове так много негативных статей, и у меня наверняка появятся серьёзные оппоненты, но ведь заключённому, прямо скажем, терять нечего. Характерная деталь: лишив Щёлокова всех орденов и медалей, Президиум Верховного Совета СССР всё-таки оставил ему его боевые награды. А если взять Щёлокова до войны, во время войны и — на посту министра, то это совсем разный Щёлоков.

Сразу скажу, что я никогда не был близок с министром, как преподносила печать, но пусть это будет только деталью в нашем разговоре, Щёлоков — человек самостоятельного мышления, очень энергичный, с хорошей политической смекалкой, которую, правда, сейчас возводят в степень политического авантюризма (где-то, наверное, это так), но всё-таки определённая взвешенность и продуманность принимаемых решений у Щёлокова была всегда. Он колоссально много работал, особенно в первые годы, когда действительно глубоко изучал корни преступности в стране. При нём органы внутренних дел стали более уважаемы в народе. Говорят, что это журналисты помогали создавать подобное «уважение», но я думаю, что ни один журналист не может взахлёб рассказать о каком-нибудь органе, если этот орган плохо работает. Для милиции было много сделано и в материальном отношении; в 1981 году Совет Министров решил вопрос о повышении денежного содержания сотрудникам органов. Если раньше за офицерское звание лейтенант получал 30 рублей, то при нём — уже 100. Придало ли это новый импульс нашей работе? Бесспорно. Повлияло ли это на стабилизацию кадров, приток новых сил? Конечно. Я не знаю, поэтому не говорю сейчас об образе жизни Щёлокова вне стен министерства, но меня и других членов коллегии всегда подкупали энергичность, моторность министра, его умение «пробить» интересные вопросы.

Кстати, именно Щёлоков не раз протестовал, ссылаясь на зарубежный опыт, против больших сроков наказания для женщин и для подростков. Он предлагал вывести из подчинения Прокуратуры весь следственный аппарат и подчинить его МВД или иметь самостоятельное следствие — в этом он видел большую пользу. А то у нас получается, что Прокуратура и ведёт следствие, и надзирает за ним. А это в корне неправильно. Тут сплошь и рядом происходят ошибки, как сейчас. Щёлоков бережно относился к кадрам, я не помню ни одного случая, чтобы чья-то судьба была сломана, чтобы лицо, входившее в номенклатуру министерства, было с позором из органов изгнано, чтобы вокруг этого оступившегося человека искусственно нагнеталась обстановка. Давайте представим себе начальника УВД крупного промышленного города или области; ведь это человек, которому доверен исключительно важный участок работы — и политический, и криминальный, забот у него хватает. И пусть этот человек даже споткнулся, сделав что-то… то тогда давайте всё-таки положим на весы: с одной стороны, его многолетнюю и безупречную службу, а с другой — вот тот проступок, который он совершил. Что перетянет? Неужто нужно сечь голову генералу, изгонять его с позором из органов, отдавать его под суд, лишать его формы, орденов и пенсионного обеспечения в старости?

Другая заслуга Щёлокова, которую никак нельзя сбросить со счетов, — это установление тесных контактов с партийными, советскими и другими государственными органами. При нём значительно расширена сеть учебных заведений МВД СССР. У нас появились академия, Высшая школа милиции в Горьком, обновлялись кадры милиции, работа сотрудников аппарата становилась более конкретной, несколько снижалась преступность по отдельным её видам. По инициативе Щёлокова были установлены прочные контакты с органами внутренних дел социалистических и развивающихся стран, увеличили приём на учёбу иностранцев. Конечно, мы не проводили вместе с варшавской милицией операции по отлову советских контрабандистов, тогда их было очень мало, мы к ним интереса не проявляли; у нас не было такой вакханалии в районе Бреста, как сейчас! Отсюда вывод: варшавская криминальная полиция охотно перенимала опыт Московского уголовного розыска, у нас было чему поучиться нашим друзьям — и в хватке, и в оперативном мастерстве.

В аппарате Щёлокова любили. Он всегда очень хорошо выступал. Не только, как говорится, со знанием дела, но и с большой ответственностью за свои слова: если, скажем, он давал обещание решить вопрос по улучшению жилищных условий, санаторно-курортного и медицинского обслуживания, то он обязательно решал эти проблемы. Кроме того, Щёлоков всегда достаточно спокойно относился к критике в свой адрес. Точнее — с пониманием. Он (особенно в первые годы) много бывал в командировках по стране, знал обстановку на местах, регулярно приглашал в Москву руководителей органов внутренних дел республик, краев, областей, обязательно встречался с ними, долго и откровенно разговаривал.

Однако в последнее время у Щёлокова появились элементы самолюбования. И это видели все. Он часто говорил: вот я был у Леонида Ильича, вот Леонид Ильич просил передать привет коммунистам министерства и т.д. А Леонид Ильич, кстати говоря, всегда держал его на расстоянии; по крайней мере, сколько бы я ни находился на его даче в вечернее время или на каких-то торжествах — Щёлоков там не появлялся. Часто ли он бывал у Брежнева? По моим данным, нет, не часто, мы ведь всегда знали, кто и куда уезжает. Поддерживал ли его Леонид Ильич? Наверное, да, всё-таки важное министерство. Но в то же время, когда Щёлокова слушали на Политбюро или Секретариате ЦК, то Щёлоков был не Николай Анисимович, близкий друг Леонида Ильича, как это сейчас подают, а Щёлоков был товарищ Щёлоков — министр, который нёс всю полноту ответственности. Тот же штришок о защите Щёлоковым докторской диссертации, который я уже приводил, говорит о том, что он был под контролем, поблажек ему не было. Леонид Ильич проявлял твёрдый характер. Правда, зачем Щёлокову нужна была докторская диссертация, до сих пор не могу понять. Какие-то публикации он потом подписывал: министр, доктор экономических наук. Только для этого, я думаю.

У Щёлокова никогда не было своего личного самолёта, как писали газеты, если он куда-то летел, тот самолёт «Ту-134» арендовался в министерстве гражданской авиации. Наше министерство оплачивало этот рейс, но для МВД на приколе он никогда не стоял. Что же касается меня, то я просто летал обычными рейсами — а с людьми, между прочим, всегда веселее лететь. В кассе Аэрофлота приобретались билеты, и эти билеты потом подкалывались в финансовые отчёты. Там же были и квитанции за проживание в гостинице.

У Щёлокова всегда были хорошие отношения с интеллигенцией. Будучи человеком исключительно культурным и начитанным, он дружил с Хачатуряном, с Ростроповичем и Вишневской, общался с Шостаковичем, и Шостакович (по своей инициативе) написал для милиции несколько новых произведений, среди них «Марш советской милиции». Щёлоков хорошо знал не только музыку, но и архитектуру, живопись. Как-то раз мне довелось быть свидетелем его разговора с художниками. Он был хорошо с ними знаком, и они к нему тоже тянулись.

Мне кажется, так и должно быть. Разве в этом есть что-то противоестественное? Мы просто привыкли к тому, что полицмейстер должен быть грубым человеком, вот и всё! А это не так. Щёлоков действительно был принят в ряды интеллигенции.

Светлану Владимировну, жену Щёлокова, я почти не знал, мы встречались с ней только на концертах в честь Дня советской милиции. У них в гостях был редко, из других заместителей министра на даче Щёлокова бывали только один-два человека, причём когда Щёлоков получил звание Героя Социалистического Труда, то что-то я не слышал, чтобы он устраивал какой-то большой банкет. Просто к нему на госдачу были приглашены только некоторые из его заместителей, ещё два-три человека, ему известных, вот и весь круг его гостей. О других ещё каких-то торжествах мне ничего не известно. И хотя дачи заместителей министра стояли рядом, я там не бывал, от своей дачи, как уже было сказано, я отказался (по совету Леонида Ильича) раз и навсегда. Леонид Ильич говорил так: «Если не хотите жить у себя на личной даче, то приезжайте и живите у меня». Когда госдачи министерства внутренних дел стоят бок о бок, вот где не избежать интриг, разговоров, сплетен — тут их хоть отбавляй, ходи и собирай информацию! — Леонид Ильич здраво мыслил и даже в этом плане всегда старался обезопасить своих родственников от излишних и никому не нужных пересудов, в этом тоже была его житейская мудрость. Ещё меньше я знал сына Щёлокова — Игоря. Не глупый парень, закончил институт международных отношений, работал в комсомоле, но иногда злоупотреблял положением отца. Отсюда все его недозволенные «фокусы» и выкрутасы. Дочь Щёлокова я видел только раз, она производила впечатление обыкновенной девушки.

Я никогда не боялся Щёлокова. А что его бояться? Мы с ним были одной номенклатуры, он утверждался ЦК КПСС и я — тоже, он был избран в состав ЦК, и я был избран, только ЦК КПСС и мог нас рассудить. Но то, что, разговаривая с ним, я всегда называл вещи своими именами и не скрывал от него положения дел в стране, он воспринимал, конечно, без особой радости. Каждое своё предложение я всегда оформлял в виде докладной записки лично министру, либо в адрес коллегии; похоронить эти документы было трудно. И если я видел, что Щёлоков упрямится из-за чего-то личного, я мог в любое время подъехать в отдел административных органов ЦК и доложить свою точку зрения. Вот с этим Щёлоков уже был вынужден считаться. У него не было попыток спихнуть меня, он заранее знал, что эти попытки ни к чему бы хорошему не привели, но какой-то элемент зависти, может, что-то и другое у него всё-таки на мой счёт было.

Конечно, он ревновал меня к Леониду Ильичу. И главная причина тому — возрастная разница. А мои недоброжелатели в аппарате министерства этим умело пользовались, потихонечку разжигали его ревность. Ссорили нас мелко, гадко, исподтишка; я догадывался об этом только когда Щёлоков вдруг задавал мне вопросы о каких-то моих действиях, казавшихся ему неверными, о каких-то моих решениях, с которыми он не соглашался. Мы так устроены, что интриги у нас есть в любом аппарате, независимо от его назначения и структуры. Наши чиновники не чураются «аппаратной возни». Бороться с этим почти невозможно. Что же касается ревности Щёлокова, то её ещё больше усугубляли мои работоспособность, мобильность, частые поездки в командировки, желание всё увидеть своими глазами, личные контакты с руководителями на местах. Кроме того, по долгу службы я имел достаточно хорошие отношения с руководителями служб национальной безопасности социалистических стран. С их стороны шли в общем-то неплохие отзывы о наших отношениях, и это ещё больше задевало больное самолюбие министра. Никто за мной не шпионил, конечно, но если сказать… приглядывали ли, — то да. Приглядывали. Это было.

Конечно, Щёлокову полагалось бы взять да и объясниться со мной. Тем более он знал, что я всегда был сторонником открытого и честного диалога. Знал, но не делал этого, молчал. А когда за твоей спиной идёт вся эта возня, «терки», как говорят у нас в колонии, что в переводе на русский язык означает — болтовня, то и у меня появлялось к нему какое-то своё недоверие. Всё-таки он министр. У него большой опыт работы. Я не отрицаю, что у меня могли быть ошибки, не возвожу себя в какой-то «идеал» — так тем более, казалось, надо бы нам с ним искать и находить общий язык, но это стремление, увы, было односторонним.

Жалею ли я Щёлокова? Трудный вопрос. Жестоко с ним поступила судьба? Впрочем, к кому из нас она оказалась милостива?..

В Ставрополе мне говорили: когда Горбачёва перевели в Москву, многие вздохнули спокойно, надеясь, что в столичных коридорах он потеряется, растворится среди серого сукна цековских пиджаков. Однако этого не произошло. Его покровитель серьёзно нацелился на власть и сквозь толстые стёкла затемнённых очков пристально изучал кратчайшие пути к трону.

Ан. Громыко:

— После смерти Андропова в Политбюро сложилась непростая обстановка. Его членами к началу 1985 года были: Генеральный секретарь ЦК КПСС К.У. Черненко, 72 года; первый заместитель Предсовмина Г.А. Алиев, 61 год; секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачёв, 54 года; первый секретарь МГК КПСС В.В. Гришин, 69 лет; министр иностранных дел А.А. Громыко, 75 лет; первый секретарь ЦК Компартии Казахстана Д.А. Кунаев, 71 год; секретарь ЦК КПСС Г.В. Романов, 61 год; председатель Совмина СССР Н.А. Тихонов, 79 лет; министр обороны СССР Д.Ф. Устинов, 79 лет; первый секретарь ЦК Компартии Украины В.В. Щербицкий, 66 лет.

Посмотрите на этот список и спросите себя, кого из членов Политбюро Черненко мог поставить на сложный, требовавший большой отдачи физических сил идеологический и организационный участок работы? Только Горбачёва или Романова. Первый занимался сельским хозяйством, второй — военной промышленностью. «Пожертвовали» сельским хозяйством.

В. Болдин:

— Вопрос об избрании Черненко генсеком был предрешён и происходило это совсем не на Пленуме ЦК. Пленумам по таким вопросам всегда отводилась роль оформителя тех или иных решений, принятых «руководящей группой» Политбюро ЦК. Говорю «руководящей», ибо не все из состава партийных патриархов обладали одинаковым авторитетом и реальной властью, влиянием, не все могли предложить имя нового генсека. Многие лишь участвовали в обсуждении выдвинутой кандидатуры при избрании лидера.

Генсек Л.И. Брежнев на своём юбилее.

Два самых могущественных человека в стране. Середина 70-х годов.

Вручение К.У. Черненко второй Золотой Звезды Героя Социалистического Труда.

Последний год жизни Л.И. Брежнева. С главным кремлёвским врачом Е.И. Чазовым в Крыму.

Ю.В. Андропов до болезни.

Министр внутренних дел СССР Н.А. Щёлоков и председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов встречают в аэропорту венгерского коллегу. 1977 год.

Встреча руководителей стран — участниц Варшавского Договора. Слева направо: Я. Кадар, Т. Живков, Ю. Андропов, Г. Гусак, Э. Хонеккер, Н. Чаушеску, В. Ярузельский. Прага, 1983 год.

Посол СССР в Венгрии Ю.В. Андропов. 1956 год.

В служебном удостоверении председателя КГБ Ю.В. Андропова было написано: «состоит в должности сотрудника КГБ при Совете Министров СССР».

Ю.М. Чурбанова доставили в суд.

Министр внутренних дел СССР Н.А. Щёлоков.

Надев парадную форму и все ордена, генерал армии Н.А. Щёлоков застрелился из охотничьего ружья.

Директор «елисеевского» магазина Ю. Соколов с внучкой.

Будущий директор «елисеевского» магазина Ю. Соколов (справа) с фронтовым товарищем. Снимок 1943 года.

Ю. Соколов с маршалом В.Ф. Толубко за три года до расстрела.

Будущий Председатель Совета Министров СССР Н.И. Рыжков осваивает мотоцикл. Донбасс, 1958 год.

Н.И. Рыжков с супругой Людмилой Сергеевной. 1963 год.

Красноармеец С.Ф. Медунов.

Ему всё вернули: награды, партбилет. Но доброе имя вернуть забыли.

С.Ф. Медунов в 1998 году.

Февраль 1932 года. Молодой пограничник К. Черненко с друзьями по заставе.

Семья К.У. Черненко: жена Анна Дмитриевна, дочь Елена Константиновна и внук Митя.

Начало 1985 года.

Дни К.У. Черненко были уже сочтены.

Начало марта 1985 года. Смертельно больному генсеку К.У. Черненко вручают удостоверение депутата Верховного Совета РСФСР. Крайний справа — член Политбюро, первый секретарь МГК КПСС В.В. Гришин, крайний слева — секретарь МГК КПСС Ю.А. Прокофьев.

В Лондоне на смотринах.

Во время первой встречи с М. Тэтчер.

М. Тэтчер советует, в каком магазине купить ювелирные украшения.

Приехав с мужем в Лондон, Р.М. Горбачёва вопреки протоколу пошла не на могилу К. Маркса, а в ювелирный магазин за украшениями.

1984 год. Лондон. Свои!

Специальный номер американского журнала «Нью-суик», посвящённый новому Генеральному секретарю. 25 марта 1985 года.

Чем не ковбой?

Звездный час пробил.

О чём он тогда думал?

А.А. Громыко выступает на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. 1960 год.

Перехитрил самого себя. Он предложил М.С. Горбачёва на пост генсека.

Посол СССР в США А.А. Громыко с супругой в Вашингтоне. 1944 год.

Е.К. Лигачёв с супругой Зинаидой Ивановной. Томск, 1974 год.

М.С. Горбачёв подобрал его на роль главного кадровика партии.

Р.М. Горбачёва:

— Надежды Михаила Сергеевича здесь, «наверху», решить назревшие проблемы во многом не оправдывались. Беды всё больше загонялись внутрь, откладывались на будущее. Болел Леонид Ильич Брежнев. Это сказывалось на всём. В ноябре 82-го его не стало, умер. Пришёл Юрий Владимирович Андропов. Но всколыхнувшиеся было надежды оказались недолгими. Андропов был тяжело болен. Страшно вспоминать, но на его похоронах я видела и откровенно счастливые лица.

Наступило время Константина Устиновича Черненко, ещё более сложное. Страна жила предчувствием изменений. Необходимость их ощущалась кругом. Росло число людей, открыто поддерживающих, понимающих необходимость реформаторских идей и практических шагов. Но в жизни партии и страны всё оставалось по-прежнему. Часто после возвращения Михаила Сергеевича с работы мы подолгу беседовали с ним. Говорили о многом. О том же, о чём всё беспокойнее и настойчивее говорили в обществе.

В. Прибытков:

— Начиналась болезнь странно. Очень странно. Я, пожалуй, один из немногих, кто присутствовал при первых её «проявлениях»…

Восемьдесят третий год. Со дня смерти Брежнева прошло всего несколько месяцев. На посту Генерального — Юрий Андропов. Константин Устинович, по строгому партийному табелю о рангах — второй человек в партии. Он направляется в Крым. С ним вместе — жена Анна Дмитриевна, сын Владимир со своей супругой, внук Костя. Маленькому Косте Черненко, названному в честь деда, лишь два с половиной года. Берёт с собой и меня. У меня командировка подобного рода первая. Раньше Черненко помощников «в отпуск» не брал…

Никаких иллюзий не питаю — предстоит однообразная нудная работа: читка и обработка оперативной информации, всяких там шифровок, ежедневные доклады… Где-то невдалеке будет шуметь море, в котором, если повезёт, разок-другой искупнусь…

У шефа начинается обычная курортная жизнь. У генеральных секретарей «пляжный распорядок» не слишком отличается от простых людей. Черненко весь день на море. Купается, загорает и… вовсю ворчит на своего охранника — Владимира Семёновича Маркина.

— Ты чего, Володька, всё около меня крутишься? Я ж лучше тебя плаваю… — подначивает он Маркина. — Я ж с енисейской закалкой… Это знаешь какая река?

— Знаю, знаю… — добродушно ворчит Маркин, но продолжает «наступать на пятки». Черненко снова идёт к воде, плывёт на спине, невзирая на запретные буйки, уходит далеко в море. А Маркин знай «гнёт свою линию» — по-прежнему в двух-трёх метрах… Не покидает. Препирались они так, препирались, вылезли из воды и уселись на песке. Рядышком сидят. Разница в годах большая, а выглядит Черненко неплохо. Всё ж 72 года. Возраст приличный, но, видимо, влажный морской воздух на пользу. Даже про астму бронхиальную, что его давно мучает, забывать стал.

В трёх или четырёх километрах от этой дачи располагается другой правительственный санаторий, рангом пониже. Там отдыхает В.В. Федорчук — недавний председатель КГБ Украины, после Андропова ставший председателем КГБ СССР, потом назначается министром внутренних дел и носит чин генерала армии.

Ни в одной из упомянутых служб подчинённые его не любили. Больше того — боялись: из-за жестокого необузданного нрава, солдафонства, прямолинейности и приверженности к необъяснимым запретам, как-то: не иметь милиционерам в личном владении садово-огородных участков и автомобилей…

Но в данном случае — на черноморском берегу — он не занимается ведомственным указотворчеством, а коротает время за рыбной ловлей. Сам ловит ставриду, сам солит и сам коптит…

Именно Федорчук и появляется в один прекрасный летний вечер в резиденции Генерального секретаря с увесистым пакетом рыбы из собственного улова. В принципе, в этом визите не было ничего необычного — Федорчук и Черненко давно знали друг друга.

Скумбрия была на удивленье хороша. Свежая, жирная, чуть солоноватая. Под свежую отварную картошечку просто объедение.

Угощалась черноморским деликатесом вся семья. Анне Дмитриевне рыба очень понравилась. По её признанию, трудно было оторваться.

А ночью с Константином Устиновичем плохо. Боли в животе. Рвота. Сильное отравление. В крайне тяжёлом состоянии его срочно переправляют в Москву. Так спешно, что даже я — ближайший помощник — узнаю об этом лишь утром.

Что произошло? Говорят, вроде рыба оказалась не слишком свежей…

Ну и дела! Все члены семьи живы и здоровы. У Анны Дмитриевны ни малейших признаков недомогания. А Константин Устинович в кремлёвской реанимации. Просто удивительная ставрида «точечного бомбометания»!

— Что с ним произошло? — спрашиваю я сразу же по возвращении в столицу у самого главного медика страны — академика Евгения Ивановича Чазова.

Тот отчего-то прячет взгляд, уводит глаза в сторону. С трудом выуживаю у него признание:

— Вирусная инфекция…

— ?!

Внятного, вразумительного ответа я так и не услышал. Что ж, медицине виднее. На то она и медицина. Но идёт время, а состояние Черненко почти не улучшается. Или улучшается, но очень медленно — оно не такое, как было до Крыма.

Проходит время… Умирает первый человек в партии и в государстве — Юрий Владимирович Андропов, мой шеф становится Генеральным секретарём партии. То есть для правительственной медицины — объект № 1.

Снова дела позволили Черненко выкроить некоторое время для отдыха. Да и товарищи по Политбюро советуют. Медики рекомендуют…

Вызывает меня Черненко и говорит:

— Ты, Виктор, не устал? Пора отдохнуть. Собирайся, едем в «Сосновый бор» — Чазов с Горбачёвым очень рекомендуют. Горный воздух! Очень чистый… Приготовь вот что… Хотя, там всё есть: бумага, карандаши, ручки… Я хочу тебе кое-что подиктовать, а ты запишешь…

Идея надиктовать какие-то воспоминания из собственной жизни зрела у Черненко давно, но он всё время оттягивал начало работы — дела в Москве не позволяли. Вот во время отдыха, когда Москва с её немыслимой суетой далеко и не надо каждый день проводить совещания и участвовать в них, совсем другое дело. Но я отреагировал не на слова, касающиеся предстоящей работы…

— Константин Устинович, — как-то потерянно спросил я, зная о его астме. — Высокогорье… Свыше тысячи метров над уровнем моря…

— Хороший курорт, — довольно улыбнулся Черненко. — Евгений Иванович и Михаил взахлёб расхваливают… Ничего, поедем!

Поехали… В «Сосновом бору» Черненко смог пробыть лишь десять дней. Ни разу не выходил из помещения. Даже по комнатам начал передвигаться с трудом. Дилетантскому, с медицинской точки зрения, взгляду было видно, что каждый день «отдыха» в этом курортном местечке даётся ему с огромным трудом и напряжением всех сил.

Главный врач страны — Евгений Чазов и его помощник Чечулин прибыли лишь тогда, когда их проинформировали, что снова срочно нужна «каталка».

— Будем смотреть… — неопределённо произнёс Чазов после осмотра больного, читая в моих глазах немой вопрос. — Надо менять курорт…

— Почему, Евгений Иванович, вы его направили сюда? Ведь сами рекомендовали… — совершенно конкретно спросил я светило отечественной медицины.

Тот смутился и снова отвёл глаза в сторону. Ничего не ответил.

Кто знает — может, просто привычка у него такая была… Судить не берусь, даже по прошествии лет.

Сразу после высокогорного курорта Черненко спешно перевозят в Подмосковье, на бывшую дачу Брежнева — «Завидово». Там продолжается интенсивное лечение. Вскоре ему становится несколько лучше. Он понемногу начинает ходить. С трудом, но говорит. Частыми становятся приступы астмы, которые раньше были редкостью. Всё время покашливает, в груди слышны хрипы…

До неминуемой смерти остаётся несколько месяцев. Здоровье подорвано окончательно. Как тут прогнать нехорошие мысли? Скажу больше — подозрения! Не знаю… Я, например, не мог избавиться от них тогда, не получается и теперь. Бередит душу вопрос — кому так сильно мешал Черненко? Кому нужно было спешно убрать его с дороги? Ещё тогда, когда у руля стоял (точнее лежал) одолеваемый недугом Андропов… А что, если… Нет, эту мысль я заканчивать не буду. Но допускаю, что «претендент» не хотел терять лишнего года, его снедало нетерпение обладать властью, взять бразды правления сразу же после Андропова. Но Черненко, несмотря на щедрое «угощение» из рук бывшего председателя КГБ и министра внутренних дел Федорчука, чудом выкарабкался. Сразу же после того, как Горбачёв добился вожделенного поста, Федорчука отстранили от дел и отправили в политическое небытие. Словно основного свидетеля спрятать старались…

Е. Чазов:

— В конце августа 1983 года возникла ситуация, вновь связанная с проблемами здоровья руководителей, которая имела далеко идущие последствия. Черненко, который длительное время страдал хроническим заболеванием лёгких и эмфиземой, каждый год в августе отдыхал в Крыму. Так было и на этот раз. Чувствовал он себя превосходно и уже собирался возвращаться в Москву, чтобы начать активно работать. Отдыхавший там же, в Крыму, министр внутренних дел Федорчук, которого активно поддерживал Черненко, прислал ему в подарок приготовленную в домашних условиях копчёную рыбу. У нас было правило — проводить строгую проверку продуктов, которые получали руководители страны. Для этого как в Москве, так и в Крыму были организованы специальные лаборатории. Здесь же то ли охрана просмотрела, то ли понадеялись на качественность продуктов, которые прислал близкий знакомый, к тому же министр внутренних дел, короче — такой проверки проведено не было. К несчастью, рыба оказалась недоброкачественной — у Черненко развилась тяжёлая токсикоинфекция с осложнениями в виде сердечной и лёгочной недостаточности. Выехавшие в Крым наши ведущие специалисты вынуждены были из-за тяжести состояния срочно его транспортировать в Москву. Состояние было настолько угрожающим, что я, да и наблюдавший его профессор-пульмонолог А.Г. Чучалин, как, впрочем, и другие специалисты, боялись за исход болезни.

Андропов, которого я проинформировал о состоянии Черненко, сочувственно, но совершенно спокойно отнёсся к сложившейся ситуации. В это время он собирался поехать в Крым на отдых, и, когда я в заключение нашего разговора спросил, не изменил ли он свои планы в связи с болезнью Черненко, он ответил: «Я ничем ему помочь не могу. А в ЦК останется Горбачёв, который в курсе всех дел и спокойно справится с работой. Так что причин не ехать в отпуск у меня нет. Тем более что дальше — ноябрьские праздники, Пленум ЦК, сессия Верховного Совета, и времени на отдых у меня не будет».

Заболевание Черненко протекало тяжело, учитывая, что инфекция и интоксикация наложились на изменения в организме, связанные с хроническим процессом в лёгких. С большим трудом нам удалось его спасти, но восстановить здоровье и работоспособность до исходного уровня было невозможно, что было подтверждено расширенным консилиумом ведущих специалистов нашей страны. В Политбюро было представлено наше официальное заключение о тяжести состояния Черненко. Так что ещё осенью 1983 года члены Политбюро знали о его болезни. И наивно звучат раздающиеся иногда оправдания по поводу избрания Генеральным секретарём ЦК КПСС больного Черненко, что будто бы никто не знал о его болезни. Знали. Только в тот момент всё определяли групповые и личные политические интересы и никого не интересовало мнение врачей. Как, впрочем, это происходит и сейчас.

Удивительна была реакция Андропова на наше заключение, которое я ему представил. Казалось, что он должен был бы радоваться, что с политической арены ушёл его соперник. Тем более он знал о позиции Черненко. И всё же, когда он узнал о том, что Черненко останется инвалидом, он искренне сожалел о нём и как о человеке, и как о хорошем работнике аппарата ЦК. В заключение нашего разговора Андропов сказал: «Мы не будем спешить с решениями. Пусть Черненко поправляется, набирается сил, а когда я вернусь из отпуска, будем думать, что делать и как использовать его опыт». После этих слов мне стало ясно, что вряд ли Черненко останется в Политбюро после ближайшего Пленума ЦК.

И опять как будто какой-то рок правил страной. Не воля членов партии или народа, и даже не воля членов ЦК, а судьба перевернула все планы. Состояние Андропова резко ухудшилось.

В. Болдин:

— Близился август 1984 года. Погода стояла солнечная и жаркая, и врачи настоятельно рекомендовали Черненко уйти в отпуск. Е.И. Чазов, возглавлявший медицинскую службу обеспечения здоровья высшего руководства и связанный с Горбачёвым давними приятельскими отношениями, постоянно докладывал ему о состоянии здоровья Константина Устиновича, других членов Политбюро, секретарей ЦК. Несколько раз я присутствовал при таких обсуждениях. Докладывая и в тот жаркий конец лета о необходимости отдыха и лечения Черненко, Чазов советовался с Горбачёвым о трудностях, связанных с тем, куда ехать Константину Устиновичу. Одна из последних поездок Черненко к морю кончилась весьма плачевно. Он отравился копчёной рыбой, и врачам едва удалось спасти его жизнь. Но с тех пор здоровье его ухудшилось настолько, что он стал фактически полным инвалидом.

Как истинный ставрополец, Горбачёв на этот раз рекомендовал отдых в Кисловодске. Место это для отдыха действительно отличное: чистый и свежий воздух, есть все условия и для прогулок, и для лечения. В Кисловодске была построена специальная дача, укромно укрытая посадками деревьев и холмами от взглядов многочисленных отдыхающих. Туда-то и было рекомендовано поехать К.У. Черненко.

Но, видимо, врачи не знали, что прозрачный воздух Кисловодска по вечерам и ночью становился прохладным: с вершин гор в долину спускались остывшие, пахнущие свежим снегом воздушные потоки. Через несколько дней у Черненко началось обострение болезни в связи с простудой. Как-то в августовский полдень он позвонил М.С. Горбачёву. Я в это время находился у Михаила Сергеевича и слышал разговор по усиленной правительственной связи. Голос К.У. Черненко был слаб, прерывист. Он произносил несколько слов и замолкал, набираясь сил. Затем вновь быстро и невнятно говорил. Смысл всего разговора был тревожный. Константин Устинович не скрывал, что чувствует себя плохо и советовался, что делать дальше. Михаил Сергеевич успокаивал Черненко, считая, что это обострение болезни быстро пройдёт и не надо делать поспешных шагов.

Несмотря на уговоры М.С. Горбачёва переждать обострение болезни, консилиум врачей принял решение срочно эвакуировать генсека из неблагоприятного для его здоровья места под более надёжную опеку московских медиков. Основания для этого, как выяснилось, были весьма серьёзные. Болезнь ослабила Черненко, он с трудом вставал с постели, не мог стоять на ногах и уж тем более самостоятельно двигаться. Перед врачами, службой охраны стояла непростая задача — переправить генсека в аэропорт и доставить в столицу. Слава Богу, что заботливые и перспективно мыслящие руководители медицины и КГБ ещё для Брежнева поручили сконструировать специальный лифт-подъёмник, своеобразную лестницу-чудесницу, которая позволяла без особого труда поднимать высокопоставленных пассажиров на борт самолёта. Без такой разгрузочно-погрузочной машины было уже трудно ездить в командировки Л.И. Брежневу, особенно после трагедии, происшедшей на Ташкентском авиационном заводе, где желающие взглянуть на генсека взобрались на леса, и эти конструкции, не выдержавшие многочисленных любопытных, опрокинулись, серьёзно повредив плечо Леонида Ильича. Факт этот замалчивали, и о нём, видимо, мало кто знает, потому что в то время не считали случившееся специально подстроенным оппозицией покушением на лидера.

Во всяком случае, специалисты в спешном порядке создавали достойный наших руководителей самодвижущийся трап. То ли они долго проектировали, то ли не хватило каких-то деталей, но служба безопасности, чтобы не рисковать, приняла решение закупить подобный механизм за границей. Это импортное чудо техники и решили быстро перебросить на специальном самолёте в Минеральные Воды. Всё обошлось удачно и, главное, вовремя. Правительственные машины выруливали к взлётной полосе как раз в то время, когда заработал механический трап. Он поднял Черненко на необходимую высоту, и медики приняли больного в салоне правительственного лайнера.

Через несколько часов Константин Устинович оказался в больнице и началось его интенсивное лечение. Недели через две-три ему стало лучше. Он часто звонил Горбачёву, другим членам Политбюро, расспрашивал о делах, давал советы и поручения. Но холодок в отношениях его с Михаилом Сергеевичем оставался.

Болезнь Черненко серьёзно повлияла на его работоспособность. Генсек вышел из больницы ослабленным и немощным.

Теперь на заседания Политбюро, как рассказывали, ещё до того, как туда должны были войти его участники, К.У. Черненко часто практически вносили на руках, усаживали за стол председателя, пододвигали бумаги, затем приглашали занять места остальных. И он, задыхаясь и багровея, говорил несколько фраз, невнятно зачитывал то, что ему приготовили помощники. Время заседаний сократилось ещё больше. Мне никогда не приходилось видеть среди членов Политбюро, секретарей ЦК столь панического настроения. Они предчувствовали исход болезни и понимали свою ответственность за рекомендацию Пленуму ЦК этой кандидатуры. Разговоры в ту пору среди них были откровенными, и многие из них мрачно смотрели на перспективу.

В. Болдин:

— А в это время М.С. Горбачёв разворачивал активную работу. Как второй секретарь ЦК, он хотел выступить на идеологической конференции, которая была определена решениями сентябрьского (1983 г.) Пленума ЦК ещё при Ю.В. Андропове. Такое выступление было важно для утверждения Михаила Сергеевича как второго человека в партии, как лидера, формирующего идеологию КПСС.

Раньше на такой конференции должен был выступать К.У. Черненко, но ни по состоянию здоровья, ни по новому статусу генсеку было неудобно выходить на трибуну с докладом на подобной конференции, и этим инициативно воспользовался М.С. Горбачёв, полагая, что идеология партии должна находиться в руках второго человека в стране. Так было при М.А. Суслове, и эту традицию стремились сохранить.

Когда решение о подготовке доклада определилось окончательно, Михаил Сергеевич пригласил своих помощников и сказал, что следует подобрать группу идеологов и приступить к работе над докладом. Такая группа была сформирована и утверждена. В неё вошли руководитель группы консультантов отдела науки ЦК КПСС Н.Б. Биккенин, директор Института мировой экономики и международных отношений АН СССР А.Н. Яковлев, заведующий отделом науки ЦК В.А. Медведев, директор Института философии АН СССР Г.Л. Смирнов, работник Госплана СССР С.А. Ситарян и несколько инструкторов и консультантов идеологического отдела. На 19-й даче в Серебряном Бору эта команда осенью 1984 года приступила к работе.

Оценивая с сегодняшних позиций подготовленный тогда текст, можно сказать, что он включал ту философскую концепцию перестройки всех сфер нашего общества, которая была затем развёрнута на XXVII съезде партии.

В. Болдин:

— Приближались выборы в Верховные Советы Союза и РСФСР. Подготовка к этой кампании занимала много времени. Теперь я сидел за составлением предстоящих речей. В Верховный Совет СССР Горбачёв дал согласие баллотироваться на Ставрополье, а в РСФСР положение для него поворачивалось по-новому. По установленному статусу второго лица в руководстве партией Михаил Сергеевич должен был избираться в Москве. И это его волновало, беспокоило и окружающих. Встреча с москвичами была ответственной: по существу, должны состояться столичные смотрины «периферийного человека с перспективой». Ответственной была, разумеется, поездка на Ставрополье.

Как второму лицу в партии его выступлению отводилось больше половины полосы формата «Правды», тогда как просто члены Политбюро могли рассчитывать лишь на треть полосы. Это значило, что можно донести до читателя многие мысли, которые накопились у окружения Горбачёва. Вскоре речь на встрече с избирателями была готова и назначена дата отлёта в Ставропольский край.

А в это время накал «дворцовых» интриг и борьбы достиг апогея. Черненко болел и много времени проводил в больнице. Он чувствовал, как силы покидают его, а на горизонте мощно маячила непонятная, чуждая и даже враждебная для него и многих других моложавая фигура. Силы, группировавшиеся вокруг больного генсека, предпринимали последние попытки, чтобы не дать М.С. Горбачёву проявить себя как лидеру, идущему на смену К.У. Черненко. Если волей Д.Ф. Устинова удалось пересадить М.С. Горбачёва за столом заседаний Политбюро на положенное место, то переход в кабинет второго лица пока не состоялся. Противникам М.С. Горбачёва удавалось держать его в прежнем кабинете. Для тех, кто разбирался в партийной субординации, это был знак неполноценности второго секретаря ЦК. М.С. Горбачёва всё это сильно задевало. Формальным предлогом затягивания переезда было то, что К.У. Черненко, мол, ещё не вывез из своего бывшего кабинета свои вещи. Сейчас он болен и ему не до того, чтобы разбираться, что взять, что оставить. Только в самый канун отъезда в Ставрополье неожиданно было получено согласие на переезд Горбачёва в новый кабинет, расположенный на пятом этаже. В нём долгие годы размещался главный идеолог партии М.А. Суслов. Отдав команду немедленно переезжать, Горбачёв с лёгким сердцем улетел в Ставрополь. Но борьба за высоты власти не была ещё выиграна. С отъездом Михаила Сергеевича предпринимались попытки остановить его продвижение, не дать закрепиться формально как второму лицу в партии и государстве.

Разместились мы в краевой резиденции — двухэтажной вилле в центре города. М.С. Горбачёв решил ещё раз взглянуть на текст выступления. Он нервничал, вставлял всё новые-и новые фрагменты, что-то вычёркивал. Я опасался, что текст серьёзно пострадает и его трудно будет спасти. Эти вставки, сделанные, как говорится, на ходу, за пять минут до выступления, никогда ни к чему хорошему не приводили, а часто являлись источником ошибок и недоразумений.

И вот в момент напряжённой работы пришёл представитель ТАСС и сказал, что принято решение для публикации выступления Горбачёву отвести в газетах место, как остальным членам Политбюро ЦК. Это он воспринял как тревожный знак, свидетельствующий о том, что развернувшаяся борьба привела к перевесу противников Горбачёва. По просьбе Михаила Сергеевича я позвонил в его приёмную в Москве, стараясь узнать, что там происходит и не приостановлен ли переезд в новый кабинет, но там сказали, что перенос вещей идёт и вроде всё спокойно.

Доложил обо всём Горбачёву. Он выслушал нервно, заводясь от каждого слова «с пол-оборота», срывал неудовольствие на присутствующих. Давно заметил, что он может оскорбить собеседника в момент раздражения, даже когда кто-то высказывает дельные мысли. Не любил Горбачёв советчиков, имидж вечного лидера не позволял ему прислушиваться к кому-то, принимать «чужую» идею сразу. Иногда в ответ на какое-то предложение говорит, что так и собирался сделать и всё продумал и нечего ему подсказывать, либо, углубляя мысль, начинает развивать и обосновывать её, демонстрируя своё понимание проблемы. Как мне говорили многие, такая реакция Горбачёва отбивала охоту давать ему какие-либо советы, не создавала условий для плодотворной совместной работы.

Позже на заседаниях Совета Федерации в Ново-Огареве эта тенденция проявилась особенно ярко. В то время Михаил Сергеевич, видимо, слабо знал обсуждавшуюся проблему и не мог в заключительном слове отделить главное от второстепенного, обобщить мнения выступавших. Поэтому часто он подхватывал мысль какого-то оратора, перебивал его и начинал доказывать, что он так и думал и вот почему эта мысль правильна. Однажды Б.Н. Ельцин не выдержал и сказал, что пусть Горбачёв не мешает и даст возможность завершить ему выступление. Сказано это было во всеуслышание и довольно резко. Впрочем, в 1991 году эти пощёчины уже не обижали Горбачёва. Он на минуту затихал, виновато смотрел своими карими увлажнёнными глазами на оппонента. Печально было наблюдать, как Михаил Сергеевич, человек, которому ещё совсем недавно все внимали, всё больше терял лицо, заискивал и обосновывал свои суждения какими-то блеклыми неубедительными аргументами.

В. Болдин:

— В круг обязанностей Горбачёва опять стали входить новые вопросы. Наряду с сельским хозяйством он курировал химию, лёгкую промышленность, торговлю, вел заседания Секретариата ЦК, а это значит в немалой мере участвовал в расстановке партийных и хозяйственных кадров.

О том, что ему хотелось держать под контролем все новые кадровые назначения, я понял по одной реплике. Как-то в сердцах Михаил Сергеевич высказал свою обиду на Лигачёва, который кадровые вопросы часто шёл решать прямо к Черненко.

— Не советуется, сначала «туда» бежит, — с горечью говорил он. — Не ожидал я такого от Егора…

Однако умел сдерживать себя и с Лигачёвым поначалу старался ладить. Но в памяти всё хранил и при первой возможности устранил Е.К. Лигачёва от решения многих кадровых вопросов. Работа эта была поручена Г.П. Разумовскому, бывшему председателю Краснодарского краевого исполнительного комитета. Но это было позже, а с середины 1984 года М.С. Горбачёв развернул довольно активную деятельность в аппарате ЦК. Он много работал сам и заставлял трудиться других. Решение всё большего числа вопросов старался замкнуть на себя. Действовал энергично и круто, часто не выбирал методов и слов.

А в это время болезнь К.У. Черненко неудержимо прогрессировала, и становилось ясно, что так долго продолжаться не может. Константин Устинович говорил всё непонятнее, короткими фразами, с частыми придыханиями, бледнея и краснея от удушья. Разговаривать с людьми, встречаться с руководителями, особенно с зарубежными деятелями, ему становилось всё труднее, тем более принимать непростые решения, которые выдвигала жизнь. Он уже не читая подписывал многие бумаги, с трудом выслушивал посетителей, и люди возвращались после таких встреч обескураженные. Всё большее число партийных и хозяйственных руководителей шло за решением вопросов к другим секретарям и в Совет Министров СССР. Иногда знакомые заходили ко мне, и тогда происходили довольно откровенные беседы.

Члены ЦК, руководство страны разделились тогда на два лагеря. Наиболее древняя и консервативная часть всё ещё тянулась к Черненко, понимая, что только с ним можно удержаться и что его позиция отвечает их умонастроению. К Горбачёву и другим относительно молодым лидерам тяготела работоспособная часть кадров и тех, кто всегда умел держать нос по ветру. Многие из них, как говорится, плели кружева вокруг Горбачёва или, как он выражался, «танцевали польку-бабочку». И это разделение кадров на сферы пристрастий и влияния в тот траурный этап развитого социализма мешало стране, компрометировало и без того терявшую авторитет партию. Вновь ухудшились дела в экономике, буксовало сельское хозяйство. Опять начались застолья, но теперь это напоминало пир во время чумы.

Е. Лигачёв:

— Хотя между Черненко и Горбачёвым никогда не было близости, Константин Устинович сам решил выдвинуть Михаила Сергеевича на неофициальный второй пост в высшей партийной иерархии, твёрдо отстаивая эту линию, и настоял на своём. Вообще Черненко был человеком далеко не таким простым и однозначным, каким быстро представили его иные журналисты уже в перестроечный период. И при нём, хотя и не без осложнений, роль Горбачёва продолжала возрастать.

Когда Юрия Владимировича не стало, когда его место занял Черненко, нетрудно было предвидеть, что начнутся козни против выдвиженцев Андропова, в первую очередь против самого молодого члена Политбюро Горбачёва, которого в ту пору рассматривали в качестве преемника реформаторских идей Андропова.

Из дневника Я. Голованова (писатель и журналист, специализировался на космической и научной теме):

Бывший главный редактор «Правды» академик В.Г. Афанасьев в беседе со мной под диктофон называл Черненко «человеком без лица».

В. Афанасьев:

— Получив большой пост, Константин Устинович особой активности не проявлял. У меня ни одного разговора с Черненко с глазу на глаз не было. Встречались на заседаниях Секретариата ЦК, которые он периодически проводил, общались по телефону.

Во время пребывания Черненко на посту генсека я не помню, чтобы он принял какое-нибудь крупное, затрагивающее коренные интересы страны, решение. Ставленник Брежнева (вместе работали в Молдавии), он стал верным продолжателем «застойных» дел. А что было ждать — типичный партаппаратчик, не прошедший суровой школы жизни, плохо знавший экономику, не говоря уж о науке, технике, культуре. Несколько лет Черненко был главным канцеляристом партии — заведующим Общим отделом ЦК КПСС, который занимался документацией, бумагами, подготовкой материалов, получением их из отделов ЦК, различных советских, хозяйственных и других органов, проектов решений партии и государства, их ксерокопированием и рассылкой нужным адресатам к заседаниям Секретариата, Политбюро и Пленумам ЦК, к съездам партии.

Общий отдел занимался и таким «судьбоносным» (любимый термин Горбачёва) вопросом, как закрепление места для каждого депутата не только на съездах партии, но и на съездах народных депутатов СССР.

Будучи педантичным, вышколенным канцеляристом, Черненко прекрасно знал, кому что и как преподнести, о чём доложить высокому начальству. Это он делал безупречно, работал по лакейскому принципу: чего изволите?

И вот бледный, не имеющий собственного лица человек за пару лет стал кандидатом, а чуть погодя членом Политбюро ЦК.

Последние месяцы жизни он просто пребывал в прострации. На выборах в Верховный Совет РСФСР в 1985 году его буквально под руки привёл на избирательный участок Виктор Васильевич Гришин, царь и бог Москвы, первый секретарь Московского горкома партии. С трудом Черненко подошёл к урне для голосования, опустил в урну бюллетень и сказал дрожащим, еле слышным голосом: «Хорошо!» У него едва хватило сил поднять руку.

Об этом эпизоде писано-переписано. В основном, с обвинительным, насмешливо-издевательским уклоном. Мне же захотелось провести своё, частное расследование, выслушать всех, кто имел к этому отношение, понять мотивы, которыми руководствовались авторы затеи, дружно названной фарсом. Проведя первую серию встреч, я ещё раз убедился в том, сколь мудры были древние римляне, провозгласившие правило: «А теперь выслушаем другую сторону!»

В. Прибытков:

— По традиции, сложившейся давным-давно, встречи депутатов с избирателями проходили принародно. С большой помпой, освещением в газетах и журналах, по радио, во всех средствах массовой информации. Отказаться от этого мероприятия, значит, нарушить давние советские традиции! Об этом не только было страшно подумать, но даже мысль такого рода, если она возникала в чьём-нибудь воображении, тотчас — в том же самом воображении — трусливо гасилась. Отменить такую встречу могли либо врачи, либо сам кандидат в депутаты…

И он и они молчали! Даже генсек не имел права нарушать традиций. Организационная же машина по всенародным выборам работала на полных оборотах. Раскручивали маховик в Московском комитете партии. В первую очередь его секретарь Виктор Гришин, который в это самое время находился в полной конфронтации с рвущимся к власти Горбачёвым. За Гришиным стояли совсем другие силы, которые эту власть отдавать не намеревались ни под каким видом. А как отнять и не давать? Только одним путём — заслужить у нынешнего Генерального секретаря такую весомую благосклонность, каковая имеет юридическую силу бесспорного завещания.

Гришин прилагал все силы, чтобы услужить! К встрече с избирателями спешно заканчивалась отделка нового, только что выстроенного, крупнейшего в столице, какого ещё не было до этого, киноконцертного зала, составлялась солидная многочасовая программа выступлений самых маститых деятелей искусства…

А Черненко уже не хватало сил и энергии, чтобы устоять несколько десятков минут на собственных ногах.

Кто-то, наконец поняв, что ничего из этой шумихи не получается, предложил:

— Пусть выступит сидя… Закажем специальную трибуну!

И с трибуной ничего не вышло. Силы Черненко шли на убыль с каждым часом…

— Тогда давайте запишем выступление в больнице и пустим его по телевидению… Неужто мы не в силах что-то придумать? — предлагал тот же доброхот.

И приезжали в палату, где лежал смертельно больной человек, многолюдные бригады прикормленных телевизионщиков, сноровисто воздвигали хитроумные декорации, устанавливали на штативах тяжеленные камеры, полыхали тысячесвечовыми софитами, тянули шнуры микрофонов…

Черненко, накачанный лекарствами, едва оторвавшись от маски кислородного прибора, с тоской поглядывал на всю эту кутерьму, часто бросая взгляды в мою сторону, словно ища поддержки. Чем я мог ему помочь? Разогнать? Выставить вон? Но эту команду должны были дать либо врачи, либо он сам, либо члены Политбюро. Все молчали.

Вскоре организаторы маскарада поняли, что и эта затея окончательно проваливается. Черненко начинал задыхаться, едва только начинал раскрывать рот — лицо синело, грудь рвал кашель, с губ слетали разве что одни хрипы.

Кажется, все видели никчемность этой затеи, а по большому счёту — издевательства над больным, но никто не мог, не имел права отменить эту глупость. И ведь врачи, присутствующие здесь, не отменяли этого глумления… Выходит, и они не имели на подобный вердикт никакого права!

По различным «присутственным» необходимостям Черненко нет-нет да и доставляли в Кремль. Это не оставалось незамеченным…

Западная печать частенько публиковала репортажи о состоянии здоровья советского лидера, но в СССР этой информации старались не замечать. Германский «Штерн» опубликовал серию фотоснимков: охранник чуть не на руках вносит Черненко в кремлёвскую резиденцию, другой застёгивает пуговицы на его плаще, третий помогает взобраться по ступеням…

Удручали не фотографии в журнале, убивал тот факт, что всё это не было никаким преувеличением или хитроумным монтажом лаборанта — изображение на фотографиях абсолютно соответствовало истинному положению дел!

И всё же ту самую злополучную встречу с избирателями не отменили. Её только перенесли на другой день, а речь, «по поручению» кандидата в депутаты, прочёл сам «несдающийся» Виктор Васильевич Гришин.

Телевидение способно творить удивительные чудеса! Когда, повинуясь указу, народ дружно проголосовал за ставшего недееспособным депутата, сам депутат голосовал в… собственной палате кремлёвской больницы. На экране всё выглядело довольно весёленько — ковры, занавеси, члены комиссии в строгих пиджаках и с дежурными улыбками на устах, урна для голосования, восторженные очевидцы…

Финал — вручение депутатского мандата!.. Если бы не личный охранник, каким-то хитрым, поистине акробатическим манером удержавший Черненко со спины, история могла закончиться большим конфузом — сил стоять у Константина Устиновича не было совсем. Сил для жизни оставалось на три дня…

Кончина К.У. Черненко в корне расстроила планы команды, сплотившейся вокруг него. Это была полная катастрофа. Ведь «протянул» вроде бы безнадёжно больной Брежнев лет пять в роли якобы активно действующего Генерального секретаря! Люди Черненко надеялись, что «протянет» и их шеф, и потому пытались создавать видимость идеологической и политической жизни в стране.

Е. Чазов:

— Пользуясь мягкостью и слабостью Черненко, они нередко превышали свои полномочия, хотя по уровню своих организаторских и политических возможностей им было далеко до пришедших с Андроповым лиц. Кстати, этим они вредили Черненко, его репутации. Моё уважение к ним полностью пропало после того, как они стали внушать Черненко необходимость досрочного, уже осенью 1984 года, проведения XXVII съезда партии. Я узнал это от самого Черненко, когда в очередной раз призывал его ограничить свою рабочую нагрузку. «Не могу ничего обещать, — отвечал он мне. — Помощники доказывают, что съезд партии надо проводить в этом году, чтобы рассмотреть и утвердить новый пятилетний план развития страны до наступления нового года». Это была явная уловка, так как стало обычным утверждение этих планов после начала новой пятилетки.

На съездах, как правило, не было принципиальных возражений, а те дополнения, которые принимались на них, легко корректировались в ходе выполнения пятилетнего плана. То, что это уловка, понимали все: члены ЦК, работники его аппарата, Совета Министров и Госплана. Понимали, что при тяжелобольном Генеральном секретаре досрочное проведение съезда партии призвано укрепить позиции его окружения и в определённой степени обеспечить в будущем его благополучие.

Вопрос о досрочном проведении съезда начал обсуждаться в окружении Черненко слишком поздно, чтобы успеть подготовиться к такому масштабному политическому мероприятию к концу 1984 года. Трудно сказать, что удерживало от этого неразумного шага — мнение ли Черненко, понимавшего, что он не готов выступать на съезде с новыми идеями, начавшееся ли развитие его болезни, активное противостояние новой прогрессивной группы в руководстве страны. Но факт остаётся фактом — съезд в 1984 году не состоялся, а те, кто хотел его организовать, вынуждены были уйти с политической арены после смерти Черненко.

Парижская «Монд», 21 марта 1984 года. Корреспондент Мишель Татю пишет о В. Прибыткове:

В. Афанасьев:

— Черненко начисто был отрешён от земных дел. Но возле него, от его имени действовала умная, до предела энергичная, настырная команда помощников и советников: Прибытков, Печенев, Лаптев и другие. Они делали всё, что хотели. Пользуясь болезнью шефа, они вершили головокружительные карьеры, подозреваю, что рвались в кресла секретарей ЦК. Зная, что Черненко долго не протянет, они пытались очередной XXVII съезд партии созвать досрочно (на год раньше). Развернули бурную деятельность. Особенно усердствовал Вадим Печенев, молодой доктор философских наук, профессор.

В декабрьском номере журнала «Коммунист» была опубликована пространная статья за подписью Черненко — «На уровень требований развитого социализма». Кроме дифирамбов в пользу «развитого социализма» и тривиальных рекомендаций по идеологической, воспитательной работе партии в статье ничего не просматривалось. Статья как статья, много таких гуляло по просторам газет и журналов. Но ажиотаж вокруг именно этой статьи поднялся страшный.

Вадим Печенев принёс в «Правду» две огромные рецензии на статью Черненко, где материал расценивался как высочайшее достижение марксистско-ленинской мысли. Я пытался отказаться от публикации этого опуса. Пошёл к секретарю ЦК Зимянину за советом, и тот взял решение щекотливого вопроса на себя. Но и у него ничего не получилось. Печенев не согласился даже с небольшой правкой Зимянина, не говоря уже о моей, серьёзной кардинальной правке. Нам было твёрдо сказано, что такова воля Черненко.

Таким образом «Правде» были буквально навязаны две огромные (по два подвала каждая) рецензии на статью Черненко — очередные непревзойдённые шедевры марксистско-ленинской мысли.

Горбачёв, вскоре вступивший на пост генсека, лукавую команду разогнал. Прибыткова отправили работать во Всесоюзное общество по защите авторских прав, Печенева — в журнал «Политическое самообразование», Косолапова — в Московский государственный университет, Стукалина — послом в Венгрию. Только Лаптева благодаря стараниям А.И. Лукьянова, тогдашнего секретаря ЦК, и, должен признаться, моим хлопотам оставили на прежнем месте — главным редактором «Известий». Позднее, по протекции того же Лукьянова, Лаптев стал Председателем Совета Союза Верховного Совета СССР, где окончательно показал свою полную бездарность. От своего шефа, Лукьянова, когда тот угодил в «Матросскую тишину», Лаптев просто отвернулся. Выбросил партийный билет, отрёкся от прошлых взглядов. Когда-то он работал у меня в «Правде» заместителем. Был прямолинейным марксистом-ленинцем, беспощадно вымарывал малейшие прегрешения против марксизма-ленинизма из статей, которые редактировал. За двадцать лет после защиты докторской диссертации не написал ни одной мало-мальски заметной статьи, а науку и вовсе забросил.

О. Захаров:

— Новые помощники генсека Прибытков и Печенев настойчиво внушали больному Черненко мысль о досрочном проведении XXVII съезда партии, мотивируя это рассмотрением и утверждением нового пятилетнего плана. Но не это было главным в их предложениях. Они руководствовались своими личными желаниями и амбициями, чтобы попасть в состав ЦК КПСС. Как мы знаем, съезд партии при жизни Черненко не состоялся.

О кончине Черненко не сообщали в течение двадцати четырёх часов. В это время шла ожесточённая борьба за власть. После смерти лидера его войско распалось. Каждый пытался выплыть в одиночку.

В Политбюро шли дебаты о престолонаследии. Памятуя андроповский триумф, Горбачёв мобилизовал все силы для того, чтобы получить должность сейчас же, на заседании. И у него были для этого все основания. Но тут на политическом горизонте внезапно возник ещё один претендент на должность главы государства — член Политбюро Г.В. Романов.

На фронте Григорий Романов был сильно контужен и обморожен. В 1954-м году он секретарь парткома завода в родном Ленинграде, в 1957-м — секретарь Кировского райкома. Затем второй секретарь горкома, обкома. Наконец, он первый секретарь Ленинградского обкома. Андропов настоял на переводе его в Москву — к явному неудовольствию Горбачёва, который ни с кем не хотел делить расположение высокого покровителя.

Ещё раньше Романова прочили в преемники Брежнева. Григорий Васильевич курировал в ЦК оборонные вопросы — те самые, за которые в своё время отвечал Леонид Ильич. Есть немало свидетельств того, что именно Романов должен был прийти на смену Брежневу. Об этом говорит в своих мемуарах, вышедших в начале 90-х годов, и президент Франции Жискар д’Эстен.

Жискар д’Эстен вспоминает тот период советской истории, когда «уходящий» Брежнев был занят подбором преемника. «…В разговоре наедине, — пишет он, — Герек сказал мне по секрету:

— Хотя Брежнев ещё достаточно здоров, но он уже начинает подыскивать себе замену, что совершенно естественно. Думаю, вам будет полезно знать, кого он наметил. Разумеется, это должно остаться между нами. Речь идёт о Григории Романове… Он ещё молод, но Брежнев считает, что Романов успеет набраться опыта и что он самый способный человек».

После громогласных сообщений прессы о некоторых, мягко говоря, неблаговидных действиях и поступках Романова слова «самый способный человек» вызывали лишь недоверчивую улыбку.

А что говорил по этому поводу сам Жискар д’Эстен, чья репутация как политика, так и мыслителя достаточно высока. «Эта информация (о перспективе Романова. — Н.3.) воскресила в моей душе одно воспоминание — мой визит в Москву в июле 1973 года… Глава советской делегации Кириллин организовал в нашу честь традиционный завтрак, на который был приглашён ряд высоких советских руководителей. Один из них поразил меня своим отличием от остальных, какой-то непринуждённостью, явной остротой ума. Он выделялся на общем сером фоне. Я спросил, кто это такой, и, вернувшись в посольство, записал: Григорий Романов…»

Похоже, что Жискар д’Эстен лучше, нежели Горбачёв, понимал трудности, стоящие перед тем, кто взялся бы модернизировать такую страну. Что же касается Романова, то, как ясно из этого абзаца, он оказался одной из первых жертв на пути Горбачёва к своей перестройке.

В. Казначеев:

— Как и другие генсеки, Андропов произвёл перестановку кадров. Бывшему секретарю Ленинградского обкома КПСС Г.В. Романову поручил промышленность и военно-промышленный комплекс, а Горбачёву оставил сельское хозяйство. Уравняв их во власти, Юрий Владимирович, по сути, столкнул лбами претендентов на его место. Противоположные по характеру, они вызывали разное отношение у окружающих. Деловые качества Романова потонули в его неразговорчивости. Неумение да и нежелание производить благоприятное впечатление отторгало от него людей, хотя он беззаветно служил делу.

Другое дело Горбачёв, общительный, улыбающийся, подтянутый, приятный, выступавший без бумажек, охотно беседовавший с журналистами, что было ново для членов Политбюро и народа. Его часто видели по телевидению, где он казался руководителем новой формации. И хотя сельское хозяйство под его руководством из года в год шло на убыль, этого никто почему-то не замечал, и в сравнении с Романовым он всегда выигрывал симпатии членов ЦК, Политбюро, читателей и зрителей.

В престарелом ареопаге — Политбюро ЦК КПСС — большинство из-за болезней и старости не стремилось в генсеки. Они мечтали о спокойной, обеспеченной льготами старости. И только двое — Горбачёв и Романов — по-настоящему стремились занять это место. После смерти Андропова их соперничество приняло открытый характер. Никто уступать не собирался. И тогда Горбачёв, чтобы получить передышку — ему можно было ждать, самый молодой в Политбюро — предложил кандидатуру больного, недалёкого, еле живого Черненко. Знал, что дряхлый старик долго не протянет.

Романов тоже стоял на своём. Но его сопернику опять повезло. К смерти Константина Устиновича приехал из-за рубежа наш долголетний министр иностранных дел А.А. Громыко и занял сторону Горбачёва. Его поддержка определила исход борьбы в пользу Горбачёва.

Михаил Сергеевич делал свою собственную игру. Как некогда он предал Кулакова, точно так же он теперь предавал Андропова. Видел ли это Юрий Владимирович? Может быть, видел, но не мог уже ничего поделать, весьма вероятно, что шатания Горбачёва прошли мимо него, он их не заметил. Недавно в интервью по телевидению, говоря об Андропове, своём благодетеле, сказал, что он неоднозначно относится к нему, что он якобы имел два лица. Комментарии излишни.

Горбачёв начал искать поддержку у ветеранов партии, которых, когда придёт время, он бросит на произвол судьбы. Именно он открыл встречу в Кремле со старыми коммунистами. Михаил Сергеевич стремился заполнить собой вакуум, образовавшийся вокруг генсека. Он работал на контрасте с Андроповым. Шеф КГБ был мрачный, нелюдимый, Горбачёв — открытый, общительный, Андропов — мстительный, Горбачёв — внешне более выгодно отличался от генсека в этом, казалось, что он готов идти на компромисс, работать с разными по возрасту и воззрениям людьми.

Таким образом Горбачёв официально становился одним из основных претендентов на пост генсека. Во время болезни Андропова он старался приблизить к себе всех своих потенциальных союзников, особенно в этот момент был обласкан «давний друг» Е. Чазов. Андропов больше уже не интересовал молодого карьериста, напротив, он, скорее, мешал ему со своими пробуксовывающими, непродуманными реформами, своей жёсткой конфронтацией с Черненко и «старой гвардией», с навязчивым желанием перетрясти кадры, когда со всех краев страны в Москву собирались периферийные чекисты, по старой привычке своим зорким оком продолжавшие подглядывать за всеми, в том числе и за ним, за Горбачёвым.

Роль яростного поборника резкой смены кадров и проведения реформ сталинскими методами теперь мало способствовала росту его популярности. И Горбачёв, что было ему не внове, меняет мундир кагебешного приспешника на цивилизованный пиджак последователя и единомышленника Фёдора Давыдовича Кулакова. Только Горбачёв имел множество преимуществ перед покойным. Он не отличался настойчивостью, честностью и бескомпромиссностью, теми качествами, которые столь нелюбимы в среде чиновников; напротив, Горбачёв был уступчивым, готовым колебаться вместе с линией партии. Однако подобное состояние длилось недолго. После того как здоровье генсека стало ухудшаться, Горбачёв вновь становится жёстким, нахрапистым ловцом власти. К его обязанностям по контролю за партийными кадрами добавляется ещё надзор за экономикой. Судя по тому, как стал вести себя Горбачёв в Кремле, стало ясно, что дни Андропова уже сочтены.

Горбачёв встречался с первыми секретарями республиканских и областных комитетов партии. От имени Политбюро назначил Воротникова Председателем Совета Министров Российской Федерации. На Горбачёва возлагалось проведение отчётно-выборных партийных конференций. Тем самым ему дали все возможности для формирования собственной команды. Этим он активно занялся, лавируя между существующими командами, выдёргивая и из той, и из другой своих союзников.

Человек Андропова, Романов был достаточно умён, имел деловую хватку, являлся прекрасным организатором, и, хотя его шансы на успех были в тот момент более чем сомнительны, он решил пойти на риск и попытать счастья. Конечно же, Романова не устраивали Константин Устинович и его «старая гвардия», он был сторонником разумного реформирования и омоложения кадров, но Горбачёв, такой, каким его узнали за последние месяцы, устраивал Романова ещё меньше, чем дряхлеющий Черненко, срок жизни которого отмерялся если не месяцами, то по крайней мере несколькими годами. Именно за это время Романову предстояло приобрести необходимый вес в Кремле, попытаться переманить к себе сторонников андроповского курса, одновременно оставаясь в мире со «старой гвардией», всё ещё имевшей большое влияние в партии.

Романов очень близко подошёл к трону. Ещё совсем недавно это был всего лишь подающий надежды первый секретарь Ленинградского обкома, когда вдруг его карьера сделала резкий скачок, и в пятьдесят три года он стал полноправным членом Политбюро. Это был невысокий, крепко сложенный, очень энергичный человек. В кремлёвских коридорах он один из немногих производил хорошее впечатление. Романов обладал широким кругозором, много ездил, посетил Финляндию, Грецию, Норвегию… Его знали за рубежом и, по тем сведениям, которые можно было почерпнуть из «вражеских» радиоголосов, относились к нему с опаской.

В Григории Васильевиче видели сильного самостоятельного руководителя, который обладал многими необходимыми для того переходного периода качествами. Романов, пожалуй, единственный имел собственную программу реформ, мягче, чем у Андропова, и не такую беззубую, как у Черненко. Он был достаточно молод, чтобы суметь провести её в жизнь, обеспечить стабильное её выполнение минимум лет на десять. У Романова была возможность сформировать свою команду из совершенно свежих, прежде далёких от кремлёвской кормушки кадров, так как ленинградская партийная организация за время существования советской власти неоднократно подвергалась жёстким чисткам и не была в достаточной степени представлена в Москве, где доминировали днепропетровские и ставропольские группировки. Ко всему этому Григорий Васильевич обладал требовательностью, сильным характером и самобытным умом.

Единственный шанс Романова завладеть властью был тесно связан с Черненко. Только завоевав доверие «старой гвардии», он сумел бы обойти Горбачёва, к тому же он вполне мог рассчитывать на поддержку части бывшей андроповской команды, которая не примкнула ещё ни к Горбачёву, ни к Черненко. Уязвимость позиции Романова состояла в том, что здоровье Черненко оставляло желать лучшего, как и его влияние в ЦК, тающее с каждым днём. Помимо поддержки генсека необходимо было заручиться ещё чьим-то благорасположением в Политбюро. Этим человеком стал Устинов. Дмитрий Фёдорович обладал как сильным влиянием в аппарате, так и неограниченной властью в армии, которая в переходные периоды начинает играть решающую роль.

Романов начал активную кампанию по выдвижению себя в официальные преемники. Его выступления на заседаниях Политбюро носят взвешенный, конструктивный характер, он снискал доверие «старой гвардии», с ним корректно расшаркиваются его соратники «андроповского набора». На официальных встречах он появляется в первых рядах руководителей рядом с Черненко.

Угроза того, что Романов, а не Горбачёв окажется более удачливым «ловцом власти», была вполне реальна. И тут Михаил Сергеевич применил свой излюбленный приём — дискредитацию своих политических противников. Внезапно поползли какие-то обрывчатые, тёмные слухи о свадьбе дочери Романова, на которой якобы фигурировал необыкновенно ценный сервиз из коллекции Эрмитажа, принадлежавший ранее Николаю II. Поговаривали, источник, кстати, установить так и не удалось, подгулявшие гости принялись бить музейную посуду, причём нанесли громадный ущерб эрмитажной коллекции. Были ли на этот счёт какие-то письменные жалобы и кем они были подписаны, я не знаю, но только разбираться по поводу этой неприятной истории поехал Горбачёв, лично… Безусловно, Михаил Сергеевич приложил все усилия для того, чтобы найти как можно больше компрометирующего материала на своего политического противника. Слухи вроде бы не подтвердились, но Горбачёва это никак не устраивало, в его речах появился некий странный акцент. Хотя он говорил о злоупотреблениях «некоторых» руководителей своей властью, о нескромном поведении «отдельных» членов партии, как один из примеров подобных злоупотреблений приводил слухи о разбитом сервизе, дипломатично добавляя, что с этим нужно ещё разобраться, при этом ни слова не говоря о результатах собственной проверки, не подтвердившей тревожных сигналов.

Я присутствовал на докладе Горбачёва, вернувшегося с пленума из Ленинграда, на котором освобождали Романова от обязанностей первого секретаря обкома в связи с выдвижением секретарём ЦК КПСС. Нужно сказать, что на пленуме Григория Васильевича тепло проводили. Однако Горбачёв всё представил в ином свете — будто ветераны партии подходили к нему, Горбачёву, с настойчивыми требованиями разобраться со скандальной историей с сервизом.

После этого по цековским коридорам не без помощи Михаила Сергеевича был запущен анекдот: «У армянского радио спрашивают: «Что изменилось в России с семнадцатого года?» Армянское радио отвечает: «Ничего. В «Елисеевском» торгуют, в Мариинке танцуют, а Романов правит». Подобные шутки в ЦК воспринимались всерьёз и с раздражением. Над Романовым стали сгущаться тучи.

Было забыто всё, и то, как на Ставрополье он пресмыкался перед Григорием Васильевичем, однажды спеша встретить его в аэропорту, чуть было не попал в автокатастрофу. Горбачёв, как казалось тогда, всецело был предан Романову, на всех углах в крайкоме славословя в адрес ленинградской партийной организации, призывая изучать и перенимать её опыт, рассуждая о талантах и перспективности её руководителя, последователя ленинградской партийной школы.

Развязки пришлось ждать недолго. Всё лето продолжалась возня вокруг имени Романова, и уже к концу сентября Григорий Васильевич сошёл с дистанции. Неизвестно, кто сумел внушить Черненко мысль о том, что Романов представляет для него главную опасность. Но факт остаётся фактом: разгром ленинградского лидера учинил сам генсек. Видимо, в этом и была трагедия «старой гвардии», не умевшей выбирать между двумя лидерами, один из которых неизбежно должен был подняться на кремлёвский Олимп. Им хотелось жить вечно, казалось, что время застыло, остановилось, они блюли собственную иерархию, истово боролись за власть до последнего вздоха и умирали, всё ещё цепляясь за последнюю надежду — вдруг в этот раз смерть пройдёт стороной…

Одним словом, Романов был устранён. Аппарат, панически боявшийся сильного лидера, предпочёл видеть на престоле Горбачёва, краснобай и подхалим всегда предпочтительней, потому как он понятнее и безопаснее для таких же, как он сам.

Романова, что называется, подстрелили влёт. В момент, когда его позиции были наиболее сильными и устойчивыми. Хотя, может быть, его погубила поспешность, опережение событий, что для политика зачастую кончается крахом.

Сделав ставку на военных, Григорий Васильевич добился немалых успехов на этом поприще. Тесно сблизившись с начальником Генерального штаба Огарковым, он заручился его поддержкой. Огарков являлся одним из главных претендентов на пост министра обороны, и поэтому противникам Романова было довольно просто повернуть дело таким образом, словно он и начальник Генштаба пытаются сместить Устинова, захватить власть.

Удар был рассчитан довольно точно. Престарелый Устинов отреагировал на эти слухи моментально. Старый, умудрённый опытом политик, закалённый ещё в сталинском аппарате, он мгновенно сменил свои политические пристрастия, настроив против Романова «старую гвардию», но не только её, были перевербованы и другие члены Политбюро, в том числе и те, на кого Григорий Васильевич рассчитывал, среди них и Алиев. Алиева вытащил Андропов. Ещё в самом начале своего правления, в 1982 году, он ввёл Алиева в Политбюро. Это был добросовестный служака, он возглавлял Комитет государственной безопасности Азербайджана и стал первым азербайджанцем, вошедшим в высшую государственную элиту. Алиев не был прост, он прекрасно знал свою игру и неукоснительно следовал раз и навсегда избранному курсу. Его поддержка Горбачёва была, скорее, данью уважения памяти Андропова, которому Алиев был обязан своим возвышением. Как человек восточных традиций, он чётко соблюдал субординацию и хранил уважение даже к покойному покровителю. Хотя азербайджанский чекист не питал видимых симпатий к Горбачёву, но и к Романову, попытавшемуся склонить его на свою сторону, он остался холоден. Для последнего главным было ввести раскол в горбачевско-андроповские ряды, за Алиевым могли последовать и Воротников, и Гришин, однако Гейдар Алиевич в решающий момент оставил Романова в одиночестве, присоединившись к его гонителям.

На что, собственно, рассчитывал Романов? Во-первых, на то, что Черненко дал достаточно самостоятельности многим ведомствам. Все стремились к большей независимости. Устинов — в армии, Громыко — в своём министерстве, Чебриков — у себя в комитете… В условиях подобного раздрая можно было быстро набрать очки, опираясь на одну из политических структур. И поскольку Горбачёв имел влияние на Чебрикова и подведомственный ему КГБ, то выбор автоматически пал на армию, которая к этому времени стала играть одну из ведущих ролей не только в геополитических планах советского руководства, но и внутри страны.

Горбачёв неоднократно бравировал в узкой компании за рюмкой водки: «Главное — ввязаться в драку, а там будет видно…» «Многие недооценивают значение интриг при дворе, главное, вовремя запустить её, а там посмотрим».

Результат интриг, нацеленных против Романова, был блестящим. Григорий Васильевич повторил путь своих ленинградских предшественников; быстро поднявшись на самую вершину власти, он также стремительно ушёл в политическую опалу.

Горбачёв остался доволен: последний серьёзный противник устранён. На церемонии вручения Константину Устиновичу Золотой Звезды Героя по случаю его семидесятитрёхлетия, Михаил Сергеевич был улыбчив и приветлив. Он ни на шаг не отходил от Черненко. Это было полное прекращение «боевых действий» в отношении друг друга. Черненко понимал, что возобновление вражды в условиях, когда третья сила — Романов, позволявшая генсеку иногда маневрировать в ЦК, повержена, ему невыгодно и опасно. Горбачёва же устраивала роль «официального наследника». Время работало на него.

И всё же Романов ещё раз появился на политическом небосклоне. Это была уже последняя отчаянная попытка изменить существующее положение дел. По инициативе Романова, разумеется, с согласия генсека, ищущего популярности на Западе, было опубликовано одно из теоретических выступлений Черненко. Произошло это перед заранее намеченной поездкой Горбачёва в Великобританию. Тем самым как бы принижалось значение визита молодого лидера. Горбачёва это задело. Трудно сказать, какие шаги он предпринял по этому поводу, только во властных коридорах стали поговаривать о преждевременной отставке генсека. Масла в огонь подлила газета «Правда», её главный редактор Афанасьев был страстным сторонником Горбачёва. В своём выступлении, видимо, по заданию патрона, он, опровергая нежелательные разговоры, обмолвился: «Это невозможно, чтобы Черненко ушёл со своих должностей. Я думаю, что для этого ещё не пришло время». Последняя часть фразы — «… для этого ещё не пришло время…» — звучала не только двусмысленно, но и косвенно подтверждала самые худшие опасения генсековского окружения.

Черненко стал лихорадочно искать себе опору, чтобы не оказаться в заложниках у Горбачёва, который, как ему казалось, уже слишком близко подобрался к трону, что становилось опасным. Выход нашёлся немедленно. Его подсказал, видимо, кто-то из друзей Романова: приблизить к себе опального ленинградца, дать ему возможность вновь вырваться вперёд, стравить претендентов и ещё некоторое время спокойно почивать на лаврах, увлечённо наблюдая за исходом борьбы. К этому времени Горбачёва уже довольно активно поддерживал Запад.

Особые отношения у него сложились с премьером Великобритании. «Железная леди» чрезвычайно благоволила к молодому коммунистическому лидеру. Отношение зарубежных политиков к Романову было более прохладное, хотя его принимали с уважением, Григорий Васильевич вёл себя всегда независимо, высказывал нестандартные суждения, не заискивал и не искал популярности.

Романов с официальным визитом посещает Финляндию. Это было свидетельство возвращающегося доверия к нему. Он встречает официальные правительственные делегации. На Пленуме ЦК Григорий Васильевич находится рядом с генсеком, оттерев в сторону Горбачёва. Пленум был посвящён сельскому хозяйству, направлению, которое в течение нескольких лет курировал Горбачёв, однако выступить ему так и не дали. К слову сказать, сельское хозяйство Михаил Сергеевич благополучно заваливал, в отличие от Романова, курирующего промышленность и ВПК. На пленуме выступили Тихонов и Черненко, ратовавший за освоение новых земель и ирригацию, что впрямую противоречило взглядам Горбачёва.

Соперничество Горбачёва и Романова порой доходило до гротеска, до курьёзов. Во время вручения ордена Ленина А.А. Громыко по случаю его семидесятипятилетия вокруг Черненко подобострастно увивался Горбачёв, в газетах же, вышедших на следующий день, рядом с Константином Устиновичем находился Романов.

Шансы Григория Васильевича стали расти. Особенно после поездки Горбачёва в Великобританию, где он был всячески обласкан вместе со своей супругой, которая тенью следовала за мужем. В Кремле столь тёплый приём в капиталистической стране многим не понравился.

Внезапная кончина Устинова нарушила планы Романова.

Сейчас трудно сказать, какие политические махинации прокручивал в это время Горбачёв, но только положение дел, расстановка сил в Политбюро резко изменились в пользу Михаила Сергеевича. Его теперь поддерживали Тихонов, Громыко, Воротников, Шеварднадзе, Чебриков, Алиев и другие. Романов вдруг оказался совсем один, на его стороне были лишь Кунаев и Черненко, Щербицкий занимал двойственную позицию. В идеале ему не хотелось ни того ни другого. В этой ситуации у Романова был один выход — немедленно найти себе замену, чтобы противопоставить Горбачёву другого, нейтрального человека, и ещё на некоторое время продлить безвластие. Этим человеком оказался Гришин, многомудрый политик, имеющий и связи в среднем эшелоне, и вес в Политбюро. И всё же расстановка сил была, увы, не в пользу Романова. Четверо против шестерых. Слабеющий генсек всё же попытался переломить ситуацию, он дважды появлялся на телеэкране, один раз в своём кабинете, другой раз на избирательном участке. Его сопровождал Гришин, как бы подчёркивая свою преемственность. Константин Устинович был бледен, его шаг неуверен, дыхание прерывисто.

В. Болдин:

— Горбачёва не жаловали многие члены Политбюро и откровенно не любила часть областных руководителей, которым нелёгким многолетним трудом удалось подняться до вершины областного или краевого уровня.

Неудивительно, что с первых дней вхождения Горбачёва в Политбюро ЦК появились силы, выступающие против «курортного секретаря». Многие члены Политбюро, секретари ЦК не очень верили Горбачёву, боялись, что его приход к власти изменит расстановку сил. Поэтому кое-кто в качестве перспективного лидера ещё при Андропове начал двигать Г.В. Романова. Он был их круга человек, проверен и испытан, наполеоновских планов не имел. Была в этом выдвижении Романова и убедительная логика. Григорий Васильевич много лет возглавлял ленинградскую партийную организацию, неплохо знал оборонную промышленность, был достаточно заметным человеком. Его поддерживали, помогали, но он оказался не готовым к аппаратной работе секретаря ЦК. Г.В. Романов никак не мог подняться до уровня общегосударственных проблем и долго оперировал масштабами крупного города и области. Не был он ни ярким политическим деятелем, ни красноречивым оратором и на заседаниях Политбюро, Секретариатах ЦК больше отмалчивался. Но у Романова были и могущественные противники. Почувствовав его неизбежный приход в ЦК, возможность встать во главе партии, против него развернули тонкую закулисную борьбу, распускали различные, подчас невероятные слухи.

Коварную роль сыграла байка о том, что Григорий Васильевич ещё в Ленинграде на свадьбе своей дочери разрешил пользоваться дворцовыми хоромами и царской посудой. Этот хорошо продуманный и заведомо ложный провокационный слух ещё долго гулял по различным коридорам власти и в домах обывателей. И уже лет десять спустя борцы с партией и привилегиями вытащили его на поверхность. Когда же парламентская комиссия Верховного Совета РСФСР проверила эти факты, то оказалось, что вся свадьба состояла из двенадцати человек, была она на даче Романова, да он в ней практически не участвовал, поскольку в семье произошёл некоторый конфликт, и Романов поднялся к себе в кабинет, где был один. Разумеется, ни о какой музейной посуде речи идти не могло.

Но ставшие известными подлинные факты печать не захотела опубликовать. Об этом докладывалось Горбачёву руководством Верховного Совета РСФСР, говорил о результатах проверки и я, предлагая дать сообщение в печати. Но такого желания генсек не проявил. Отстаивать истину в отношении своих соратников Горбачёв, руководство ЦК КПСС уже не хотели. Так и ушёл он на пенсию незаслуженно оскорблённый, обиженный и не пытавшийся бороться с клеветой, в распространении которой действовала чья-то мастерская рука, и, возможно, не одна.

По мере того как я проникал в кухню политической стряпни, узнавал новые факты, мне всё более очевидной становилась крупная и тайная игра за престижные места в руководстве нашей страны, и прежде всего за трон генсека. В середине 80-х годов действовали разные силы, которые стремились занять ключевые позиции. И в этой борьбе правил не соблюдалось. Нельзя исключать и того, что в расстановке ключевых фигур на Олимпе, устранении возможных претендентов действовали не только отечественные спецслужбы. И в эти жернова, может быть, случайно попал Г.В. Романов.

Е. Разумов:

— Г.В. Романов — опытный и энергичный работник с крепкой закалкой. Школе жизни, которую прошёл Романов, можно позавидовать. С первых дней Великой Отечественной войны находился в действующей армии на Ленинградском, 3-м и 2-м Прибалтийских фронтах. Принимал участие в прорыве блокады Ленинграда. В действующей армии стал членом КПСС.

После войны работал в Ленинграде конструктором, парторгом на судостроительном заводе, первым секретарём райкома, секретарём горкома и обкома, вторым секретарём обкома. В 1970 году возглавил Ленинградскую областную партийную организацию. На всех постах проявил себя с положительной стороны. В бытность его первым секретарём обкома ленинградцы активно решали вопросы ускорения научно-технического прогресса. Здесь возникли и окрепли первые в стране производственные объединения (фирмы), получило распространение комплексное планирование социально-экономического развития на предприятиях, внедрялись эффективные формы подготовки квалифицированного пополнения рабочих кадров. При деловой шефской помощи промышленности шли позитивные процессы в сельском хозяйстве. В Ленинграде с большим уважением относились к Романову.

Сложнее обстояло дело с отношением к нему на Старой площади. До того как Романов, являясь членом Политбюро ЦК, оставался в Ленинграде, его терпели. Но избранный в 1983 году секретарём ЦК КПСС и переехавший в Москву, он оказался рядом с престолом и сразу стал нежелательным. Прежде всего для Горбачёва, который, по мере (и благодаря) частой смены генсеков, уверенно, хотя внешне и малозаметно, приближался к высшей власти.

Неискушённый в аппаратных комбинациях, Романов с первых дней пребывания в ЦК КПСС оказался в изоляции. Положение его осложнялось неизвестно откуда появившимися слухами. Оживилась ранее мелькавшая в западной прессе сплетня о том, что якобы на свадьбе дочери Романова столы были накрыты сервизами из хранилищ Эрмитажа. И хотя вымысел был официально опровергнут должностными лицами, нехороший осадок остался. Конечно же, это было провокацией. Романов отличался скромностью и опрятностью в личном поведении. И в то же время был взыскателен к людям, допускавшим злоупотребления. Вовсе не случайно руководящие кадры в Ленинграде не были коррумпированы. Между тем к одной сплетне не замедлила добавиться другая. Прошёл слух о слабости Романова к спиртному. Может быть, что-то и было, однако известно, что он мозги не пропивал.

Я не идеализирую Романова. В последние годы своей работы в Ленинграде он стал испытывать слабость к аплодисментам, привык, что при его появлении люди вставали с мест, приобрёл привычку поучать товарищей. Но не эти качества были в нём определяющими. В целом он был сильным работником и мог сделать ещё много полезного. Романов проигрывал Горбачёву по части ораторского искусства, умению казаться таким, каким было выгодно. Что касается политических позиций, опыта, умения организовать дело, то он был явно сильнее, мог составить конкуренцию, чего кандидат в генсеки, а затем счастливый обладатель этого титула, допустить не мог. В результате работник оказался не у дел — его в расцвете сил отправили на пенсию.

В. Соловьёв, Е. Клепикова (советские журналисты, эмигрировавшие в 70-х годах в США, авторы книги «Андропов: тайный ход в Кремль»).

Ан. Громыко:

— Горбачёв не простил Романову стремления занять пост Генерального и уже с 1 июля 1985 года весьма бесцеремонно отправил его на пенсию. Сделано это было с помощью решения Пленума ЦК КПСС, освободившего Григория Романова от должности члена Политбюро «по состоянию здоровья». Думаю, что так Романов поступил бы с Горбачёвым, если бы взял над ним верх с помощью Гришина.

Д. Кунаев:

— Мне непонятны обвинения Лигачёва, высказанные им в своих мемуарах в отношении Гришина, который якобы стремился после кончины К. Черненко стать Генеральным секретарём ЦК, хотел захватить власть. Будучи членом Политбюро, я не располагал сведениями о том, что Гришин хотел стать руководителем партии и якобы для этого подбирал себе сторонников.

В. Воротников:

— Впоследствии возникали разговоры о том, что этот пост якобы рассчитывал занять В.В. Гришин. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть их, так как никаких известных мне внешних проявлений этого намерения со стороны Гришина или других членов Политбюро не было. У меня спрашивала корреспондентка Би-Би-Си (Н. Перси): «Вот на встрече с избирателями вместо Черненко доклад делал Гришин, и люди могли подумать, что сам Черненко выбрал себе на замену Гришина». Я ответил, что невозможно сейчас говорить о замыслах Черненко. Думаю, что ни в Политбюро, ни в ЦК, ни в Москве Гришин не имел достаточно высокого авторитета, и его кандидатура могла бы вызвать протест. А что касается встречи с избирателями, то здесь всё логично. Коль скоро Черненко выдвинут кандидатом в Верховный Совет РСФСР от одного из округов Москвы, собрание проходит в Москве, то его ведёт и выступает с речью первый секретарь МГК, представляя кандидата — Генерального секретаря ЦК. Ну, а насколько льстива и вдохновенна была эта речь — вопрос другой.

Что касается высказываний Лигачёва, что на заседании Политбюро вечером 10 марта сложилась тревожная атмосфера, что хотя в наших умах и витала мысль о новом генсеке (учитывая тяжёлое состояние здоровья Черненко), но тогда возникли и серьёзные опасения, что «вопрос о генсеке отнюдь не предрешён». Возможно, так и было. Я на этом Политбюро не присутствовал. Но ведь никаких конкретных действий со стороны членов Политбюро не было. Что же касается внутреннего состояния и устремлений каждого, то кто знает? Действительно, это факт, выход Горбачёва после кончины Андропова в феврале 1984 года на вторую роль в партии был воспринят некоторыми членами Политбюро неоднозначно. Это, во-первых, Тихонов, в определённой мере Гришин или ещё кто-то. Наиболее открыто такая позиция проявлялась на первых порах. Потом внешне всё как будто встало на свои места. Горбачёв вёл Секретариат, а в отсутствие Черненко и Политбюро. Но, особенно в период осложнения болезни Черненко, когда тот находился в больнице и был оторван от конкретных дел, ему (этим со мной делился Горбачёв) иногда передавалась не совсем достоверная информация. Активность Горбачёва преподносилась как стремление «проявить себя», показать свои возможности. Но от кого она исходила, эта информация? Не исключаю, что её давали не члены руководства партии, а люди из окружения Черненко, его помощники, в том числе и его давний соратник Боголюбов. Таким образом, мне конкретно ничего не было известно о какой-то борьбе, когда готовились предложения о генсеке. Думаю, что «интуицию», «атмосферу» и т.п. нельзя считать аргументами о происходившей якобы внутри Политбюро борьбе за лидерство 10 и 11 марта 1985 года.

В. Фалин:

— В 1988 году Лигачёв намекнул, что выдвижение Горбачёва не было заранее решённым делом. Тремя годами раньше прошёл слух, что имелись другие претенденты. Чаще называлось имя В.В. Гришина. По-видимому, он не только претендовал, а что-то и предпринимал. Поэтому, когда фигуры расставлялись на доске для новой шахматной партии, ему не нашлось места.

В. Гришин:

— По слухам, Л.И. Брежнев хотел на ближайшем Пленуме ЦК рекомендовать Щербицкого Генеральным секретарём ЦК КПСС, а самому перейти на должность Председателя ЦК партии. Осуществить это Л.И. Брежнев не успел. Недели за две до намечавшегося Пленума ЦК он скоропостижно скончался.

Эту версию разделяет и тогдашний секретарь ЦК КПСС по кадрам И.В. Капитонов:

— Примерно за месяц до кончины Леонид Ильич сказал мне, что он принял решение передать пост генсека Щербицкому. Теперь понятно, почему Брежнев неожиданно назначил председателем КГБ СССР руководителя украинской госбезопасности В.Ф. Федорчука. Такая опора Шербицкому была нужна перед лицом сплочённой группировки «московских бояр»… Леонид Ильич был большим мастером многоходовых комбинаций.

М. Горбачёв:

В. Печенев:

— Будущего непредвзятого историка весьма заинтересует одна деталь — на заседании Политбюро после смерти Черненко отсутствовали два члена Политбюро: Д. Кунаев, находившийся, естественно, в Алма-Ате, и В. Щербицкий, по воле случая оказавшийся в США во главе нашей парламентской делегации и успевший срочно вернуться в Москву лишь за час до начала Пленума (или даже после его окончания?). Участие этих фигур, не относящихся, как известно, к категории реформаторов, в заседании Политбюро могло бы внести коррективы в расстановку сил, и, боюсь, не в пользу Горбачёва. Во всяком случае, в том, что касается Щербицкого, у меня есть все основания так считать.

Г. Арбатов:

— Весть о смерти Черненко застала меня в Сан-Франциско. Парламентская делегация во главе с В.В. Щербицким прибыла туда утром, а уже вечером отправилась в обратный путь. И у всех на уме было одно: кто станет Генеральным секретарём? Входили в делегацию люди разные — и по политической ориентации тоже. Писатель В.В. Карпов, заведующий Отделом пропаганды ЦК КПСС Б.И. Стукалин, президент Украинской Академии наук Б.Е. Патон, генерал-полковник Н.Ф. Червов, председатель Госбанка В.С. Алхимов… В ночь, пока летели в Москву, все забыли об обычной осторожности, воспитанной десятилетиями страха. Говорили об одном: лидером должен стать Горбачёв — и только он…

Из дневника Я. Голованова (писатель и журналист, специализировался на научных и космических темах):

Г. Арбатов:

— Смерть Суслова в 1982 году побудила кое-какие мыслишки и у других. Так, неожиданным для Андропова оказался звонок его давнего друга Громыко, который довольно откровенно стал зондировать почву для своего перемещения на место «второго». Он прекрасно понимал, что значило оказаться на этом посту теперь и кто будет принимать полномочия от Брежнева. Человек он был опытный, способный просчитывать свои шаги весьма далеко. Не зря же 27 лет, при всех режимах, неизменно оставался министром иностранных дел.

Об этом звонке с удивлением и даже какой-то растерянностью поведал мне Андропов. Ответ Юрия Владимировича был сдержанным:

— Андрей, это дело генсека.

В. Фалин:

— Мне весьма не понравился «компромисс»: М.С. Горбачёв — в Генеральные секретари, А.А. Громыко — в Председатели Президиума Верховного Совета СССР. Ещё раздражало, как всё это обставлялось. Чтобы члены Политбюро не разодрались, участники Пленума ЦК должны были добровольно подвергнуться оболваниванию.

Когда Громыко взошёл на трибуну и в роли повивального деда принялся петь дифирамбы Горбачёву, я заметил сидевшему по соседству Арбатову:

— Добился-таки министр своего. Пусть наполовину.

После смерти Брежнева министр потребовал разделения постов Генерального и Председателя, с чем и подступился к Андропову. Тот не забыл — «каждый должен заниматься своим делом». Громыко пришлось довольствоваться креслом первого заместителя Председателя Совета Министров. В ожидании кончины Андропова Громыко нацелился на пост Генерального секретаря. Устинов и другие поставили ему заслон из умиравшего Черненко — лучше никакой Генеральный секретарь, чем Громыко.

В. Крючков:

— В январе 1988 года указом Президиума Верховного Совета СССР мне было присвоено воинское звание генерала армии. Указ был подписан Председателем Президиума Верховного Совета СССР А.А. Громыко. Андрей Андреевич позвонил мне и тепло поздравил.

Состоялся необычайно откровенный разговор, учитывая сдержанный характер Громыко. Вспомнили Андропова, Устинова. Андрей Андреевич заметил, что в их лице он потерял друзей-единомышленников. Особенно высоко отозвался о Юрии Владимировиче.

По ходу разговора Громыко обронил фразу, что ему, видимо, придётся уходить на пенсию, но на душе неспокойно:

— Боюсь за судьбу государства. В 1985 году после смерти Черненко товарищи предлагали мне сосредоточиться на работе в партии и дать согласие занять пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Я отказался, полагая, что чисто партийная должность не для меня. Может быть, это было моей ошибкой, — заключил он.

Я внимательно слушал, понимая, что не всё в стране идёт гладко.

Михаил Сергеевич вспоминал, как незадолго до кончины Черненко Чебриков поделился с ним содержанием своей беседы с Председателем Совета Министров Тихоновым, пытавшимся убедить председателя КГБ в недопустимости избрания Горбачёва на пост Генерального секретаря. Чебрикову показалось, что Николай Александрович Тихонов сам претендовал на это место. Но председатель КГБ твёрдо занял сторону Горбачёва.

В. Печенев:

— Говорят — когда-нибудь это, конечно, будет известно точно, — что на первом после смерти Черненко (через два часа) заседании Политбюро Тихонов предложил в генсеки Гришина, а Гришин, играя в скромность, — Тихонова. Тогда поднялся Громыко и сказал, что, наверное, по стажу (им с Тихоновым было уже под восемьдесят лет!) он тоже подходит. Но нельзя смешить советских людей и Запад, надо избрать молодого и энергичного человека — Горбачёва. Большинством голосов прошло его предложение. Впрочем, в одном из интервью Громыко утверждает, что решение об избрании генсеком Горбачёва было принято и на Политбюро единогласно. О том же говорил в интервью «Независимой газете» и В. Гришин.

Е. Лигачёв:

— Николай Александрович Тихонов — личность своеобразная. Человек высокой личной культуры, он держался независимо, умел отстаивать своё мнение. Он хорошо знал сферу производства, но редко в последние годы выезжал на места. Кроме того, самостоятельность мышления нередко переходила у Тихонова, я бы сказал, в самоцель, порой он ставил свою точку зрения выше коллективного мнения, не воспринимая разумные аргументы, — возможно, в этом проявился преклонный возраст. Да и в перспективу Тихонов уже не заглядывал, ограничиваясь в основном текущими делами. Общаясь с Николаем Александровичем, я частенько думал: сбросить бы ему годков этак двадцать, был бы хорошим Председателем Совмина. Но он пересидел свой лучший возраст в замах.

Кстати говоря, в 1989 году Тихонов прислал Горбачёву письмо, в котором вспоминал о своей позиции, занятой на заседании Политбюро в 1984 году, когда Черненко поставил вопрос о том, чтобы поручить ведение Секретариата ЦК Горбачёву. Тихонов писал, что под влиянием новых обстоятельств переосмыслил свою прежнюю точку зрения и считает, что был не прав…

Г. Арбатов:

— Самым нелепым, просто анекдотическим было, по моему убеждению, назначение на ответственнейший пост Председателя Совета Министров страны Н.А. Тихонова, малограмотного, бездарного человека (тоже из старых приятелей Брежнева). Вклад в экономический упадок нашего государства он внёс немалый.

В. Болдин:

— Ещё одним кандидатом на пост лидера был В.И. Долгих. Его двигали Черненко и Тихонов, да практически всё руководство Совмина. В.И. Долгих занимался важнейшими отраслями экономики — топливно-энергетическим комплексом, машиностроением и имел немалое влияние среди производственников. Сам он работал директором известного Норильского комбината, прошёл многие хозяйственные и партийные ступени. С должности первого секретаря Красноярского крайкома он пришёл в ЦК КПСС. Н.А. Тихонов его активно поддерживал, приглашал для обсуждения многих вопросов, рассматриваемых Совмином. Всё это нервировало Горбачёва и усложнило его отношения с Долгих до предела.

— Опять Тихонов зовёт Долгих на совещания в Совмин, — возмущался Горбачёв. — Вождя хотят из него сделать.

Михаил Сергеевич всеми мерами ограничивал влияние Долгих, развернул против него тайную войну, которая в конце концов закончилась поражением Долгих. Владимир Иванович ушёл на пенсию, хотя ещё был полон сил и имел возможность трудиться и приносить пользу делу.

В.И. Долгих, уже будучи на пенсии, часто заходил ко мне, передавал письма на имя Горбачёва с просьбой разрешить ему заниматься какой-то работой, ибо жизнь становилась всё более суровой. Однако ответа он не получил.

— Хитёр больно, — говорил Горбачёв, — всё клал яйца в разные корзины, боялся прогадать. Пусть теперь отдыхает.

Генсек не мог простить Долгих тяжёлые минуты переживаний, когда ему казалось, что власть могут передать в руки Владимира Ивановича.

Из дневника В.И. Воротникова:

В. Печенев:

— Долгих нравился Черненко… Когда Горбачёв пришёл к власти, он отправил его на пенсию на другой день после того, как ему исполнилось шестьдесят лет.

Академик Александр Николаевич Яковлев — знаковая фигура, более всего раздражающая ортодоксальных коммунистов. С его именем они связывают и, наверное, небезосновательно, начало горбачёвской «перестройки», приведшей к развалу страны, роспуску КПСС, неслыханным бедствиям народа.

Отмечают поездку Михаила Сергеевича в Канаду в 1982 году, где он впервые встретился с А.Н. Яковлевым. По происхождению из ярославских мужиков, Яковлев в 50-х годах учился в Колумбийском университете. Затем десять лет был послом в Оттаве. Хорошо разбирался, как обстоят дела в США и Канаде. Михаил Сергеевич всегда мечтал окружить себя людьми с экономическим образованием. И Александр Николаевич полностью соответствовал его представлению о личности, обладающей, кроме знаний, аналитическими способностями.

О том, как готовилась эта поездка, кто был её инициатором, — моё частное расследование. Оказывается, не последнюю роль здесь сыграл В.И. Болдин, впоследствии немало поднаторевший на критике своего шефа — М.С. Горбачёва.

В. Болдин:

— Во время одного из отпусков, когда Александр Николаевич приехал отдохнуть из Оттавы, мы встретились. Разговор шёл о многих переменах, происходивших в стране, развитии сельского хозяйства. А.Н. Яковлев просил уговорить М.С. Горбачёва съездить посмотреть сельское хозяйство в Канаде, которое Яковлев считал весьма эффективным, а методы труда приемлемыми для нас. Я тоже полагал, что знакомство с агропромышленным сектором этой страны будет полезным для Горбачёва. Скоро М.С. Горбачёв принял Яковлева. После встречи было условлено, что Александр Николаевич договорится с канадским правительством и от его имени направит шифротелеграмму с приглашением М.С. Горбачёву посетить Канаду. Такая телеграмма вскоре пришла, и Ю.В. Андропов не без сомнений, но под напором Горбачёва, согласился отпустить Михаила Сергеевича на короткое время за океан.

Это была решающая поездка для понимания будущим автором «Перестройки и нового мышления» процессов, происходящих в западном мире, знакомства с иными точками зрения на развитие нашей страны, вопросами демократизации, свободы и гласности. Именно там, как делился в беседе со мной М.С. Горбачёв, А.Н. Яковлев изложил своё видение развития СССР и мира, изложил пути, которые могут привести к оздоровлению нашего общества. Большое значение имела эта поездка и для дальнейшей судьбы А.Н. Яковлева, которого до поездки Горбачёва не очень-то спешили вернуть в Россию.

А вернуться на Родину он стремился давно и предпринимал для этого немало усилий. Однако поездка Горбачёва в Канаду не сразу привела к возвращению Яковлева. Нужно было, чтобы на это согласился Андропов. А Юрий Владимирович почему-то не спешил. И однажды, отвечая на доводы Горбачёва о необходимости возвращения Яковлева и похвалы в его адрес, Ю.В. Андропов сказал:

— Это верно, голова у него есть, и даже не одна. Поэтому надо всё взвешивать и не спешить.

Что хотел сказать этим Юрий Владимирович, можно только догадываться. Лишь спустя десятилетие В.А. Крючков, работавший тогда в разведке, раскрыл факты, вызывавшие у Ю.В. Андропова сомнения в необходимости скорого возвращения Александра Николаевича на Родину.

Однако Горбачёв был настойчив. И Яковлев готовился к переезду в Москву. В этом ему помогали и старые друзья, особенно академик Г.А. Арбатов, хотя отношения с ним складывались у Александра Николаевича на редкость неровно. Причины тому надо было искать в начале далёких 70-х годов.

Многим предложенным должностям А.Н. Яковлев предпочёл тогда директорское кресло в Институте мировой экономики и международных отношений. Эта должность была в учёном мире международников всегда престижным местом. Директор института в последние годы входил в состав ЦК КПСС.

Помощь Горбачёва, а также Черненко и К.М. Боголюбова, возглавлявшего в ту пору Общий отдел ЦК КПСС, к которым заходил Александр Николаевич, формально довершила его переезд в Москву и назначение на новую работу, а Академия наук СССР, учитывая заслуги, а также пост директора института, вскоре избрала его своим членом-корреспондентом. У А.Н. Яковлева начался новый этап жизни.

Так в тот период подтягивались силы, возглавившие впоследствии перестройку, заложившие её идеологическое обоснование и практическую реализацию.

Л. Ефремов:

— В качестве секретаря ЦК КПСС по сельскому хозяйству он (Горбачёв. — Н.3.) выезжал в Канаду. Там его чрезвычайно тепло встретил посол СССР А.Н. Яковлев. Он предпринял всё, чтобы сделать пребывание Горбачёва в Канаде интересным и полезным во всех отношениях и, в частности, в приобретении экстравагантных вещей, особенно дамского туалета, а также ряда технических бытовых изделий.

Вскоре А.Н. Яковлев, покоривший Горбачёва своим угодничеством, появился в Москве в ЦК и начал своё восхождение по иерархической лестнице от заведующего идеологическим отделом, секретаря ЦК до члена Политбюро.

А.Н. Яковлев, как я думаю, внушил М. Горбачёву представление о преимуществах и прелестях буржуазного образа жизни, достижениях фермерских ассоциаций в сельском хозяйстве. При этом не учитывалось, что в силу различия природно-климатических условий, структуры агропромышленного комплекса, сложившихся традиций механическое перенесение опыта Канады в наши условия — безрассудство!

Канадский фермер занят только проведением работ по выращиванию и уборке урожая зерна и производству животноводческой продукции. Обширная территория Канады (второе место после СССР при малочисленности населения) допускает своеобразную систему земледелия с использованием большого парового клина. Подготовка почвы, внесение удобрений, гербицидов и ядохимикатов по договору производится специализированными фирмами. Зерно прямо из-под комбайнов забирают без подработки другие крупные капиталистические фирмы.

Скот и молоко (под ветеринарным контролем) также увозят крупные мясо-молочные комбинаты и заводы. В Канаде, как и в США, имеется развитая инфраструктура (дороги и воздушные коммуникации). Сельское хозяйство насыщено разнообразными машинами и орудиями, производители которых по первому требованию немедленно доставляют в хозяйства любые запчасти и агрегаты как внутри Канады, так и в зарубежные страны. Всё это сначала надо в огромных масштабах организовать и сделать в нашей стране, для чего требуются большие субсидии сельскому хозяйству, а уж на базе этого говорить о перенесении опыта Канады в СССР.

В. Афанасьев:

— Александр Яковлев, тогда первый заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК, опубликовал в «Литературной газете» статью «Против антиисторизма». Большую, в две полных полосы. Статья не понравилась Брежневу и особенно Суслову: они усмотрели в ней антирусские мотивы.

Яковлев был немедленно выслан — послом в Канаду, где «промучился» целых десять лет. В 1983 году он возвратился в Москву и за какие-то шесть лет сделал головокружительную карьеру, что многих удивило и поразило. Судите сами: директор Института мировой экономики и международных отношений; заведующий Отделом пропаганды ЦК; секретарь ЦК; кандидат в члены Политбюро; член Политбюро ЦК.

Молниеносно превратился он из доктора исторических наук в члена-корреспондента, а в 1991 году стал академиком, причём избран был по отделению экономики. Странная метаморфоза — журналист, историк, неистовый ругатель «загнивающего» капитализма стал академиком-экономистом, хотя ни одной книжки по экономике не написал.

Вскоре, разочаровавшись в марксизме и социализме, вышел из партии. Был членом Президентского совета, специальным представителем Президента, затем главным его советником.

Такие «ссылки» весьма любопытны. Провалившего дело, прогоревшего, проштрафившегося начальника отправляют послом в зарубежную страну. Без учёта того, что о стране, регионе имярек не имеет ни малейшего представления.

В. Казначеев:

— Александр Яковлев оказался фигурой, сыгравшей самую зловещую роль в судьбе нашей державы. Было время, когда я считал его образованнейшим, интеллектуальнейшим человеком, тонким политиком. И только в годы «перестройки» сначала усомнился, а прочитав его книгу «Обвал», и вовсе разочаровался в нём. Доказывая одно, он тут же утверждает противоположное. Допускает неточности, не в ладах с логикой, искажает факты. У него получается, что события 1905 года были вызваны не экономическим кризисом в тогдашней России, не поражением в русско-японской войне, не кровавым воскресеньем, а большевиками. Суть «Обвала» — антикоммунизм.

Сравнивать персону Яковлева с личностью Маркса, вошедшего в плеяду гениальных учёных мира, смешно.

Александр Николаевич призывал к борьбе за утверждение общечеловеческих ценностей в качестве высшего политикообразующего фактора межгосударственных отношений, за практическое возвращение себя (надо понимать Россию) в общие процессы мирового развития. Но что такое общечеловеческие ценности? Что под ними понимает Яковлев? Выдавая желаемое за действительное, он уверяет нас, что как только демократия начала проявлять характер, мы увидели её оздоровляющее, преобразующее воздействие.

Но таков уж Яковлев, менявший многочисленные идеологические маски как перчатки, в зависимости от политической погоды. Поклонялся Сталину, после XX съезда — Хрущёву. Становился гонителем диссидентов, бичевал писателей-деревенщиков, развенчивал теоретиков «Пражской весны». При Горбачёве — он незаменимый его наставник, общепринятый идеолог перестройки, «нового мышления». Его даже называли «серым кардиналом».

Но такие кардиналы если и остаются в памяти современников, то как нечистая сила, как оборотни. Главный марксист СССР, главный проповедник марксизма тут же становится антимарксистом, рьяным борцом с коммунизмом, как только меняется личная конъюнктура. Под идейным руководством А. Яковлева «отец» перестройки Горбачёв и его единомышленники, тоже выпестованные Западом, крутили колесо истории вспять. Трёхсотмиллионная держава надломилась, пошла под откос и, рухнув, развалилась на кусочки.

Особенно старался Яковлев после августа 1991 года. Забыв, что призывал к «обновлению социализма», сразу начал призывать к радикальным реформам. Как профессионалу в идеологии, в лицемерии ему нет равных. Когда была создана общественная программа на первом канале российского телевидения, шефом которой стал Александр Николаевич, он выступил по радио «Свобода». И столько злобы, желчи против своих оппонентов и так называемых люмпенов было в его инквизиторских словах, словно все во всём виноваты. А он — святее всех святых.

А. Коробейников:

— Вспоминаю мои беседы с Яковлевым по школьным проблемам. Образование народа — как основа благополучия нации — его (по профессии учителя) не интересовало. И не потому, что не понимал серьёзности проблемы. В Яковлеве, на мой взгляд, уже давно поселилась внутренняя хитрость, затаённость мыслей, которые никогда не могли искренне служить ни интересам партии, ни благу страны.

Личность сложная, многоликая, достойна столь же неоднозначных характеристик. Нельзя, например, не согласиться с публицистом Ю. Мухиным, который пишет о том, что Яковлев в считанные годы практически во всей прессе привёл к власти людей, презирающих и ненавидящих службу государству в любой её форме — в воинской ли, гражданской ли.

В. Казначеев:

— Анализом расстановки сил в Политбюро ЦК КПСС занимались научные центры, разведывательные и иные службы НАТО. Они внимательно следили, как меняется в зависимости от смены генсеков обстановка в России. И пришли к выводу, что наиболее вероятным будущим лидером страны станет Горбачёв. Маргарет Тэтчер познакомилась с ним в 1984 году на похоронах Андропова. Британская сторона попросила, чтобы делегацию Верховного Совета СССР, приглашённую посетить Лондон, возглавил Михаил Сергеевич. Беседа его с премьер-министром Великобритании проходила с глазу на глаз. В ней принимал участие только Яковлев.

Горбачёв первый поднял вопрос о комплексном разоружении, сокращении, а может быть, полной ликвидации ракет средней дальности. Он высказал пожелание укрепить отношения СССР с Англией и другими странами Запада. Тэтчер такой поворот очень понравился, что стало известно уже в горбачёвские времена. Тогда его отчёты Политбюро ЦК КПСС были какими-то невразумительными. Не мог же он прямо написать, о чём говорила ему «железная леди», что советовала. А между тем как раз тогда сложились необычные отношения Тэтчер с Горбачёвым. Она заявила: «С этим человеком можно иметь дело». Михаила Сергеевича назвали «новой звездой» и приступили к созданию его политического имиджа. «Мы сделали Горбачёва генеральным секретарём», — однажды заметила Тэтчер. И это было в значительной мере правдой.

Итак, с лёгкой руки Великобритании западная пресса по сути повела неустанную пропаганду в пользу Горбачёва, о чём советские люди вряд ли задумывались, но с этим считались в Кремле. Тогда-то с подачи Яковлева возникла идея, приписанная Михаилу Сергеевичу, названная «новым мышлением». Что из этого «мышления» вышло, мы теперь хорошо знаем. При первой возможности Горбачёв вернул Яковлева в Москву и сделал директором Института мировой экономики и международных отношений. По мнению генсека, институт должен был стать «мозговым центром», школой мышления американского образца, за что особенно ратовал новый директор. Из этого научного заведения вышли в большую политику важнейшие советники Кремля, в том числе и эксперт по США Арбатов.

В 1988 году Горбачёв ввёл Александра Николаевича в Политбюро, где он исполнял обязанности секретаря по идеологии. Ему принадлежит направляющая линия в Совете по внешней политике. Яковлев — решительный сторонник сближения с Западом, что нашло большой отклик у Михаила Сергеевича. Благодаря влиянию Яковлева возникла концепция «Общего Европейского дома», которая стала в центре прозападной политики СССР. Горбачёв выступал за осуществление данного предложения во время поездок в Европу.

А. Коробейников:

— Приходилось ему поступаться делом и ради конъюнктурных соображений. Так, не единожды в своей книге упоминает Михаил Сергеевич о несостоявшемся Пленуме ЦК КПСС по вопросам научно-технического прогресса, утверждая, что проведение пленума усилило бы его позиции, а это не устраивало Н.А. Тихонова, В.В. Гришина, А.А. Громыко.

Помилуйте, уж если бы Михаил Сергеевич точно знал, что его позиции окрепнут, по логике вещей, он не мог сам предложить К.У. Черненко отказаться от проведения этого пленума! Почему же он так легко отступился от идеи, обещающей решение действительно актуальной государственной задачи? Оказывается, настаивать на проведении пленума, вопреки мнению ряда членов Политбюро, было в некотором отношении рискованно: так ведь можно было потерять набранный темп продвижения к посту генсека.

В. Афанасьев:

— Несколько месяцев с краткими перерывами мы готовили доклад и другие материалы к Пленуму ЦК КПСС по научно-технической революции. Написали два варианта доклада. Пару раз приезжал на дачу сам Леонид Ильич, однажды прочитал доклад, одобрил его.

А Пленум ЦК по научно-техническому прогрессу не состоялся. Мне хотелось услышать от самого Брежнева, почему так случилось, но он меня не принял — сослался на занятость.

По моему мнению, причина была вполне понятной.

Хорошо известно, что для эффективного использования электроники нужны: парк ЭВМ, масса специалистов, умеющих работать на электронной технике, а главное — адекватная новейшей технике экономическая наука. Ни того, ни другого, ни третьего у нас не было.

Особенно остро ощущалась нужда в учёных-экономистах, в современных менеджерах, управленцах. Но овладевать новейшей наукой мало кто торопился, ведь куда легче и выгоднее вести бесплодные дискуссии типа «план или рынок», поддакивать политическим лидерам, защищать диссертации, писать мало кому нужные книги. Десяток толстых томов был издан по проблеме «Система оптимального функционирования экономики», а толку ни на грош.

Итак, Пленум ЦК КПСС по научно-техническому прогрессу не состоялся. В результате важный этап научно-технической революции, связанный с новейшими технологиями, электроникой, информатикой, прошёл мимо страны, что обрекло её на сильное отставание в сфере производства, науки и техники от Запада, от Японии.

В.А. Медведев:

— Воспроизводя непростую обстановку, складывающуюся вокруг Горбачёва в тот период, не могу не обратиться ещё к одному факту. По предложению Горбачёва где-то в конце 1984 года было принято решение вернуться к идее проведения Пленума ЦК КПСС по вопросам научно-технического прогресса, которая не раз возникала ещё в 70-е годы. Несмотря на застойность брежневского времени и самоуспокоение мнимыми успехами, уже тогда для многих учёных-экономистов, дальновидных хозяйственных руководителей было ясно, что мы начинаем технологически быстро отставать от Запада. Не раз формировались группы для подготовки Пленума, «высаживался десант» на загородные дачи, готовились обширные выкладки. Самую активную, можно сказать, ведущую роль играли академики Н.Н. Иноземцев и Г.А. Арбатов, а из работников ЦК — заведующий Отделом машиностроения В.С. Фролов. В числе других и я на разных этапах участвовал в этой работе.

Но как только дело доводилось до практического выхода на Пленум и докладывалось на самом верху, оно притормаживалось и откладывалось в долгий ящик. Разработанные материалы оседали в сейфах.

У меня сложилось впечатление, что брежневскому руководству эта проблема была просто не по зубам, не хватало духа, решимости и компетенции браться за исключительно трудное и масштабное дело. А упускать его из своих рук и передать кому-то другому, например, Косыгину, Брежнев не хотел.

К тому же вопросы экономики по линии Политбюро курировал А.П. Кириленко, один из столпов брежневской группы, отличавшийся завидной цепкостью и заботившийся главным образом об укреплении позиций Брежнева в партийном аппарате. Он был как бы противовесом М.А. Суслову, в его отсутствие вёл Секретариат, а иногда и Политбюро. Именно он в связи с семидесятилетием Брежнева выступил с подобострастным заявлением о том, что семьдесят лет для политического руководителя — это чуть ли не самый плодотворный возраст. Ирония судьбы в том, что сам Кириленко примерно в таком же возрасте стал быстро впадать в склеротическое состояние, путать фамилии даже самых близких людей, забывать самые элементарные вещи, заговариваться и ещё до ухода Брежнева в «плодотворном возрасте» был отправлен на пенсию.

Так дело и тянулось, а время безвозвратно уходило.

Горбачёв вместе с Рыжковым решили безотлагательно вернуться к этой проблематике. Они проанализировали тома накопившихся материалов, создали группы учёных и специалистов, которым поручалось оценить наши позиции по основным направлениям научно-технического прогресса.

В конце года в Серебряный Бор была высажена рабочая группа для подготовки доклада на Пленуме. На заключительном этапе в ней, кроме меня, принимали участие Аганбегян, Ситарян, Вольский, Смирницкий, а финал был таков — Пленум отменили под явно искусственным предлогом, что, дескать, будут расстреливаться материалы съездовского характера, хотя до съезда оставалось ещё не менее года. К нам в Серебряный Бор приехал Рыжков и, не скрывая своего огорчения, сообщил о принятом решении. С досады мы выпили по стопке водки, поужинали и разъехались.

Опять проявилась прежняя брежневская линия, которую на сей раз проводил Черненко. Сам он был не в состоянии взвалить на себя эту проблему, но при поддержке Тихонова, других членов Политбюро и Горбачёву с Рыжковым не давал ходу.

Большой резонанс, который вызвали декабрьская идеологическая конференция, визит Горбачёва во главе парламентской делегации в Англию, по-видимому, ещё больше перепугал этих людей. Они явно не хотели, чтобы Горбачёв проявил себя и как деятель, владеющий знанием и умением решать проблемы в такой важнейшей области, как научно-технический и экономический прогресс.

Н. Рыжков:

— В июле 1994 года в Политбюро была представлена записка за подписью Черненко о необходимости ускорения научно-технического прогресса и совершенствовании управления им во всех звеньях экономики. Мы с Горбачёвым считали, что инициатива в столь важном вопросе должна исходить даже не от Секретариата ЦК, а именно от Генерального. Несмотря на столь высокую подпись, записка рассматривалась в Политбюро аж в октябре. Сдвинуть воз с действительно мёртвой точки оказалось труднее, чем даже Горбачёв предполагал, зато в октябре наконец-то состоялось решение Политбюро о проведении Пленума ЦК по указанному в записке вопросу. Более того, была определена дата пленума — 23 апреля 1985 года. Был назван докладчик — Горбачёв. Предполагалось, что Черненко произнесёт вступительное слово. Забегая вперёд, скажу, что пленум состоялся именно в назначенный день и докладчик был тот же, только Черненко уже покоился у Кремлёвской стены рядом с Брежневым, Сталиным и прочими важными персонами, да и повестка заседаний ничуть не походила на заранее определённую…

Уже в ноябре была образована рабочая группа по подготовке пленума, возглавить её поручили мне. Предполагали, что к концу декабря мы разработаем основные принципиальные подходы к решению проблемы, представим их на Политбюро, а в январе начнём готовить доклад. Мы успели к декабрю, провели вместе с Горбачёвым совещание отдела и приглашённых специалистов (всё тех же, мы всё ещё хорошо работали), поспорили, пошумели, разошлись — дорабатывать. А в январе подготовили документ к Политбюро, который назвали, с учётом прошлого опыта, обобщённо: «О некоторых узловых вопросах ускорения НТП». Назвали расплывчато, зато сам документ был весьма конкретен. Но долгожданное заседание Политбюро так и не состоялось ни в январе, ни в феврале, ни в марте. Я рвался к Горбачёву, дёргал его, он отмахивался: подожди, не время. Да я и сам понял, что не время. Даже при всей традиционной цековской таинственности было ясно, что Черненко жить оставалось считанные месяцы, недели, а то и дни. Горбачёв не хотел, чтоб его упрекнули в игнорировании живого ещё генсека: всё-таки это он, Черненко, с нашей подачи стал инициатором работы по ускорению НТП и проводить без него Политбюро было бы бестактным. Оставалось ждать, что он поправится, — это официальная версия. Неофициальная, но реалистичная: что он умрёт.

«Житие» Клавдия-2, рассказанное его бывшим коллегой В. Прибытковым:

В. Печенев:

— Заведующий Общим отделом ЦК К. Боголюбов — человек не только нечистоплотный, не чистый на руку (и исключённый за это из КПСС уже где-то весной 1985 года), но и просто малограмотный. Зато Боголюбов, как мне доверительно рассказывали, вёл своё собственное досье на всех и вся — от секретарей ЦК до привлекаемых нами к работе учёных, писателей, специалистов. Материалы там собирались самые разнообразные, вплоть до квитанций о количестве бутылок водки и вина, купленных ими на спецдачах ЦК.

Боголюбов, дублируя, очевидно, КГБ, вообще на всех деятелей, в том числе секретарей ЦК КПСС, вёл на всякий случай своеобразные компрометирующие досье (в том числе и на меня). Наверное, после марта 1985 года они были переданы кому надо.

Д. Волкогонов:

— В середине января 1984 года приехавший в больницу Черненко увидел, как болезнь до неузнаваемости изменила человека. На лице Андропова явственно лежала печать близкой кончины. Задыхающийся от эмфиземы лёгких, находящийся в едва ли лучшем состоянии Черненко, перебирая подрагивающими пальцами бумаги, докладывал генсеку: в Кремле введён новый комплекс для проведения Пленумов ЦК. Объект имеет специальные сооружения, инженерное обеспечение, защиту, автоматическое управление… Больной старец, исполнявший по капризу исторического случая роль партийного принца, сразу же предложил за эту работу наградить орденами триста человек, нескольким десяткам людей дать Государственные премии, а Боголюбову, заведующему Общим отделом ЦК, — Ленинскую премию. Безучастно слушавший Андропов едва заметным движением головы давал понять, что согласен.

Е. Лигачёв:

— Боголюбов был особо приближён к Черненко, пользовался его полным доверием, и эта странная благосклонность со стороны генсека служила для меня одним из проявлений двойственности натуры Константина Устиновича: сам он был человеком скромным, а Клавдий Михайлович явно злоупотреблял своей высокой должностью. И всё-таки Черненко ему доверял! Вот и разберись…

Но так или иначе, а оставить Боголюбова в покое, скажем, просто не обращать на него внимания я никак не мог: он был одним из старых, могущественных аппаратных столпов, на которого, как говорится, замыкались и некоторые другие высокого ранга аппаратчики, олицетворявшие прежние порядки Старой площади. Такого же мнения, кстати, придерживался и Горбачёв.

Тут надо ещё напомнить, что при Андропове Боголюбов, что называется, стоял по стойке «смирно», он буквально менялся в лице, когда ему звонил по телефону Юрий Владимирович, — однажды я наблюдал это сам, поскольку в момент звонка находился в боголюбовском кабинете. Зато после смерти Андропова Боголюбов, видимо, решил сполна взять своё.

В 1984 году, помнится, у него был 70-летний юбилей, встал вопрос о награждении. Горбачёв и я, уступая нажиму Черненко, скрепя сердце вынуждены были дать согласие на то, чтобы Боголюбова наградили орденом. Однако ему и главного ордена показалось мало, он буквально выклянчил у Черненко звание Героя Социалистического Труда, о чём я узнал лишь из газет.

Так было, такие в то время были порядки, и они свидетельствовали о том, что начинает возрождаться «звездопад» брежневских лет.

История с Боголюбовым длилась довольно долго и завершилась уже после апреля 1985 года. Личных отношений у меня с Боголюбовым не было, никогда он мне, как говорится, дорогу не перебегал. Но Боголюбов олицетворял стиль начальствующего партаппаратчика, он был чиновником не по должности, а по сути. И пока он находился во главе одного из важнейших отделов ЦК, это символизировало, что бюрократический стиль не сломлен. Вопрос, таким образом, был по крупному счёту объективным, а не личностным.

Ой ли? Скорее всего, личностным.

— Между тем, — продолжает Егор Кузьмич, — в ЦК КПСС начали приходить письма о злоупотреблениях, допущенных Боголюбовым. В частности, поступил сигнал из Киргизии, в котором речь шла о следующем. Боголюбов от этой республики был депутатом Верховного Совета СССР и на встречи с избирателями четырежды прилетал туда на отдельном самолёте. Люди справедливо усматривали в этом использование служебного положения. Стали разбираться — за этим серьёзным нарушением выявились и другие.

Во-первых, выяснилось, что Боголюбов защитил докторскую диссертацию, которую за него написал другой человек. Кроме того, оказалось, что ему выдали подложную справку (добился) об участии в боевых действиях на фронте в годы Великой Отечественной войны. Но, как говорится, дальше — больше.

Боголюбов, пользуясь своим служебным положением, сумел примазаться к коллективу специалистов и получить Государственную премию за прокладку пневмопочты между зданием ЦК на Старой площади и Кремлём. А лауреатом Ленинской премии (Ленинской!) он стал вместе с архитекторами и строителями за проектирование и создание зала заседаний Пленумов ЦК. Была ли необходимость удостаивать Ленинской премии строителей зала заседаний Пленумов?

Выяснилось, что он получил несколько десятков тысяч рублей за издание томов резолюций Пленумов ЦК КПСС в Политиздате. Между тем подготовка таких изданий непосредственно входила в его служебные обязанности, он не имел права на деньги за эти книги. Кстати говоря, члены Политбюро того периода перечисляли гонорары за свои книги в партийную кассу. Что касается меня, то, работая в ЦК, я ни разу не получил гонорар за книги и публикации в газетах и журналах, тоже перечислял их на партийный счёт.

«Букет» злоупотреблений оказался выдающимся. Когда Горбачёву предоставили выводы комиссии, вопрос о Боголюбове был решён незамедлительно: его выдворили из аппарата. Партком аппарата ЦК КПСС тщательно разобрался в злоупотреблениях Боголюбова и исключил его из партии. Перестали работать в ЦК и другие могущественные в прежние времена аппаратные столпы.

В. Болдин:

— В канун Всесоюзной идеологической конференции 1984 года умер Дмитрий Фёдорович Устинов, и Горбачёв почувствовал себя особенно беззащитным. Это было серьёзным ударом по планам Михаила Сергеевича. Он тяжело переживал утрату и опасался возможных изменений в его судьбе. Но тяжёлая болезнь Черненко, хорошо прошедшая конференция уже не позволяли так просто отодвинуть Горбачёва.

Р.М. Горбачёва:

— 10 марта 1985 года вечером не стало Константина Устиновича Черненко. О его самочувствии и болезни официально ничего не сообщалось. 2 марта были опубликованы итоги выборов в Верховные Советы союзных и автономных республик. Из них явствовало, что в выборах приняли участие 99,98% избирателей, а свыше 99% проголосовали за выдвинутых кандидатов в депутаты.

Депутатом Верховного Совета РСФСР был избран и К.У. Черненко. Пресса сообщила о вручении ему представителями окружной избирательной комиссии удостоверения об избрании депутатом. Было опубликовано его обращение к избирателям, к советским людям. И ни слова о том, что Константин Устинович находится в больнице и пребывает в тяжёлом состоянии.

В. Фалин:

— После Пленума ЦК КПСС, на котором М.С. Горбачёв стал над всеми первым, один партийный функционер из Ставрополья доверительно прокомментировал событие так: купили кота в мешке, ещё намаетесь. «Не уязвлённое ли самолюбие говорит?» — подумалось мне тогда. Хуже, чем было, не будет. Оптимист мог бы поправить — бывает и хуже. Если бы поправил, всё равно я не поверил бы. Личные впечатления мешали думать о новом лидере плохо.