Дороти Л. Сейерс (миссис Адертон Флеминг, 1893—1957) — звезда не последней величины в жанре классического английского детектива. Об этом красноречиво свидетельствует ее необычная личность, ее путь в литературе и прежде всего — художественные достижения. Современница великих мастеров этого жанра, Г. Честертона, У. Коллинза и Агаты Кристи, Сейерс стала одновременно наследницей их опыта и литературной соперницей (в частности, «королевы детектива», Агаты Кристи). Вместе с ними писательница основала в Лондоне «Детективный Клуб», в котором заняла пост президента (после Честертона). Ее особенно интересовала теория детектива, поэтому в Клубе основная энергия была направлена на интеллектуальные игры в целях развития жанра и ради наслаждения, получаемого от разгадывания волнующих тайн. Так например, ряд романов был совместно написан членами Клуба: начинал Честертон, продолжала Сейерс, а завершала Агата Кристи.

Детективное наследие Дороти Сейерс, однако, только приходит к русскоязычному читателю — и для столь позднего знакомства с классиком мирового детектива, каким является Сейерс, есть свои причины. В их числе, вероятно, определенная устремленность автора к интеллектуальности, быть может — явный интерес к религиозному аспекту, а то и чисто технические трудности перевода: проза Сейерс не менее усложнена, чем стиль Эдгара По и Честертона. И тем не менее чрезвычайно важно, чтобы это знакомство нашего читателя состоялось: творчество Дороти Сейерс — большая, настоящая литература; в детективном жанре ею были созданы непревзойденные произведения.

Сейерс написала двенадцать детективных романов и несколько сборников новелл, созданных в традиции Э. По, Коллинза и других мастеров классического англоязычного детектива; имея столь выдающихся соперников, нелегко занять собственное место в литературе. Однако Сейерс добилась этого, вписав яркую и неповторимую главу в историю детективного жанра.

Будущая писательница родилась в колыбели английской культуры — городе Оксфорде, в семье преподобного X. Сейерса, директора Школы Кафедрального хора Крайстчерча. В пятилетнем возрасте отец познакомил дочь с латынью; в тринадцать она изучила французский и немецкий; позднее, в ходе своей карьеры, и итальянский язык. Религиозное воспитание и мировоззрение наложили отпечаток на детективные произведения Сейерс. Традиция Коллинза, очень почитаемого ею автора (о нем она написала отдельное исследование) позволила ей соединить детектив с романом нравов.

По окончании Оксфорда Сейерс попробовала себя на разных поприщах, в том числе и в издательском деле. А в 1923 году романом «Чье тело?» начался путь Сейерс в детективном жанре. Больше того — родился персонаж, принесший ей славу. Конечно, у писательницы среди ее «расследований» есть и другие примечательные мастера сыска, но лорд Питер Уимзи популярностью затмил их всех.

«Она была крупной, широкой кости, неловкой в движениях, — писал о Сейерс современник. — Но точно так же, как мне не доводилось видеть женщины менее привлекательной внешности, мне не приходилось внимать более притягательной сказительнице и собеседнице».

Лорд Питер Уимзи, англичанин до мозга костей, аристократ, эрудит и интеллектуал, ироничного ума собеседник, погруженный в разгадывание запутаннейших тайн, способен сыграть смертельную шутку с самым мрачным и жестоким из злодеев, разбивая его замыслы. Вместе со своим неизменным, немногословным и исполнительным слугой Бантером он странствует из романа в роман, от новеллы к новелле, проявляя себя наследником Шерлока Холмса и отца Брауна, достойным коллегой Эркюля Пуаро; но немало в нем и от обаяния стивенсоновского Принца Флоризеля (обстоятельства, в которых действует лорд Питер, часто не менее экзотичны). Писательница снабдила своего героя превосходной родословной и примечательным девизом: «Как увлечет меня каприз» (основанном на игре слов: имя героя, Уимзи, созвучно английскому «уим» — прихоть, каприз остроумца).

Из романов, где действует лорд Питер, недостижимой вершиной в истории детектива высятся «Колокола» (1934), где герою приходится разгадывать не одну, а поистине бесконечное множество загадок. Впрочем, он фигурирует и в ряде других произведений большого жанра: «Неестественной смерти» (1927), «Неприятностях в клубе «Беллона» (1928), «Сильном яде» (1930) и некоторых иных. Однако ему же посвящено немало новелл писательницы. Она, как можно судить, была весьма увлечена созданным героем, подробности жизни и карьеры которого постоянно углублялись; друзья, участвуя в игре, помогали Сейерс в «становлении» персонажа.

Особо следует сказать о роли, которую Сейерс отводила новелле. Писательница высоко ставила этот жанр, отдавая себе отчет в его трудности для повествователя и потому именуя новеллу «городом, стоящим между морем и пропастью: с одной стороны его постоянно «размывают» писатели, а с другой — не жалуют издатели». Гамма настроений, пронизывающих ее новеллы, простирается от мрачной гротескности до легкой развлекательности: они отличаются причудливостью обстоятельств и необычайностью разрешения конфликтов. Мы как бы постоянно присутствуем при увлекательной, хотя и опасной по характеру игре: здесь Сейерс широко и свободно использует весь опыт Э. По, Честертона; вслед Коллинзу, она пытается в сюжетике соединять интеллектуальный детектив с литературой нравов.

Писательницей было создано несколько сборников новелл, посвященных целиком расследованиям лорда Питера Уимзи. Это дало возможность позднее выпустить все рассказы о нем отдельной книгой под названием «Лорд Питер»: полное собрание рассказов о Лорде Питере Уимзи» (1972). Он пользовался неизменным успехом у читателей, во многом и потому, что следовал богатой традиции однотомников «Рассказов о Шерлоке Холмсе» и «Полному собранию рассказов об отце Брауне». Это издание и легло в основу настоящей книги. Наилучшими в наследии Сейерс-новеллистки считаются «Чудовищная история о человеке с медными пальцами», «Яблоко раздора» и «Голова Дракона», хотя среди прочих имеется немало блестящих экстраваганц вроде «Дела вкуса».

Действие большинства детективных произведений Сейерс разворачивается в небольших городках английской провинции. Лорд Питер, объединяющий все сюжеты этой книги, в отличие от привычных схем, не является частным профессионалом или экс-сыщиком. Будучи любителем, он виртуозно расследует запутанные преступления ради интеллектуальной игры ума, из «чисто спортивного интереса». Хотя, конечно, это и не вполне так: посреди других ежедневных забот, герой оказывается вовлеченным в опасные приключения, вмешиваясь в дела, «которые лучше оставлять в покое», по словам одного из персонажей. Но невозможно оставлять в покое злодеяния — это слишком дорого обходится людям, человечеству и человечности. Поэтому, даже без лишних слов, когда что-то привлекает «определенный интерес» лорда Питера, читатель уже знает, что его интерес — на стороне добра, против всякой несправедливости. И, к тому же, как Эркюль Пуаро, лорд Питер — детектив путешествующий: по маленьким английским ли приходам, по иным ли странам, или просто находится среди гостей, с временным визитом. Он — всегда в пути, в поисках нового, сложного, опасного — «между морем и пропастью».

Скопив достаточно денег, Дороти Сейерс обратилась к издавна желанному ей научному поприщу и к большой прозе. Ею был создан ряд драм на религиозную философскую тематику, в том числе радиодрама «Человек, рожденный стать Царем» — о жизни Христа. На склоне дней Сейерс осуществила перевод «Божественной Комедии» Данте и оставила о поэте два тома исследований. Она писала стихи, музицировала и переводила англо-норманских поэтов — и царила в жанре детектива, сочетая творчество с церковно-административной деятельностью.

Хотя Сейерс всегда считала себя ученым-медиевистом (специалистом по культуре средневековья), лорд Питер Уимзи, по ее собственным словам, «принес ей хлеб». И навсегда остался в умах поколений читателей мира, пораженных игрой его всепобеждающего и непредсказуемого ума.

Лорд Питер Уимзи сидел со старшим инспектором криминальной полиции Паркером и инспектором Бодлокской полиции Хенли в библиотеке на вилле «Сирень».

— Итак, вы видите, каждый подозреваемый в момент совершения преступления находился где-то совсем в другом месте, — сказал Паркер.

— Что значит «где-то совсем в другом месте»? — несколько раздраженно спросил Уимзи. (Паркер вытащил его в Уэпли еще до завтрака, что и отразилось, конечно, на его настроении.) — Вы хотите сказать, что преступники могли оказаться на месте преступления, только если бы перемещались со скоростью света? Если же вы имеете в виду что-то иное, получается, что их не было абсолютно нигде. Ведь «где-то совсем в другом месте» — понятие относительное.

— Во имя всего святого, давайте не будем взывать к Эддингтону[1]. Говоря по-человечески, где-то же они были, и, если мы хотим поймать хоть одного, нам совершенно не нужно рассуждать об их перемещении с точки зрения преобразований Лоренца[2] и утруждать себя размышлениями о коэффициенте сферического изгиба. Думаю, инспектор, лучше вызывать их поодиночке, одного за другим. Я еще раз послушаю, что они скажут, а вы сможете проверить, не отклоняются ли они от своих первоначальных показаний. Начнем, пожалуй, с дворецкого.

Инспектор высунул голову в коридор и произнес:

— Хэмворти.

Дворецкий был человек средних лет, чей сферический изгиб живота определенно заслуживал внимания. Его большое лицо было бледным и одутловатым, по-видимому он неважно себя чувствовал. Начал он, однако, довольно бойко:

— Джентльмены, я был в услужении у покойного мистера Гримбольда двадцать лет и всегда считал его хорошим хозяином. Он был строг, но справедлив. «Крепкий орешек», — говорили о нем, хотя я-то думаю, в его деле по-другому и нельзя. Он был холостяк и воспитал двух племянников — мистера Невилла и мистера Аркура, и всегда был очень добр к ним. Я бы сказал, что в личной жизни он вообще был человеком заботливым и внимательным. Его профессия? Ну, мне кажется, его можно назвать ростовщиком.

Да, да, сэр, понимаю, о событиях прошлой ночи. Как обычно, я запер дом в 7.30. Все было сделано точно по часам: мистер Гримбольд был человеком очень строгих правил. Он любил порядок. Сначала я закрыл все окна на первом этаже — так я всегда делаю в зимнее время. Да, я уверен, что не пропустил ни одного. На всех окнах надежные запоры, и, можете не сомневаться, сэр, будь что не так, я бы сразу заметил. Я запер также парадную дверь, задвинул засов и накинул цепочку.

— А дверь в оранжерею?

— Там, сэр, автоматический «американский» замок. Я его проверил и убедился, что все в порядке. Нет, задвижку я не задвигал. Я так всегда делаю — чтобы мистер Гримбольд, если он задержится в городе по делу, мог попасть в дом не беспокоя слуг.

— А вчера вечером были у него в городе дела?

— Нет, сэр, не было. Но эту дверь мы никогда на засов не закрываем, через нее все равно без ключа не войдешь, а ключ у мистера Гримбольда.

— И второго ключа не существует?

— Я думаю (дворецкий кашлянул), я думаю, сэр, хотя точно сказать не могу, есть еще один, сэр... У леди, которая сейчас в Париже.

— Понимаю. Мистеру Гримбольду было, кажется, около шестидесяти? Да, точно. Как фамилия этой леди?

— Миссис Уинтер, сэр. Вообще-то она живет в Уэпли, сэр, но с тех пор как в прошлом месяце умер ее муж, она живет за границей, я так понимаю, сэр.

— Ясно. Обратите на это внимание, инспектор. Пойдем дальше. Как насчет комнат наверху и задней двери?

— Окна наверху закрываются так же, как и все остальные, сэр. Кроме спальни мистера Гримбольда, кухаркиной комнаты и моей, сэр. Но до них без лестницы не добраться, а лестница заперта в сарае.

— Верно, — вставил слово инспектор Хенли. — Вчера вечером мы все осмотрели. Сарай был заперт и, более того, между лестницей и стеной скопилась нетронутая паутина.

— Я обошел все комнаты в половине восьмого, сэр, и никакого беспорядка не заметил.

— Можете мне поверить, — снова вмешался инспектор, — с замками все было в полном порядке. Продолжайте, Хэмворти.

— Хорошо, сэр. Значит, так пока я обходил дом, мистер Гримбольд спустился в библиотеку выпить стакан шерри. Это его правило, сэр. В 7.45 был подан суп, и я позвал мистера Гримбольда к столу. Он сел как всегда — лицом к окошку, через которое из кухни подают еду.

— Спиной к двери в библиотеку, — уточнил Паркер, делая пометку на грубо нарисованном плане комнаты, который лежал перед ним. — А дверь была закрыта?

— Да, конечно, сэр, все двери и окна были закрыты.

— Комната, можно сказать, на семи ветрах, — заметил Уимзи. — Продувается со всех сторон: две двери, окно для подачи пищи, два французских окна — иначе говоря, еще две двери, только стеклянные.

Совершенно верно, милорд. Но все двери хорошо пригнаны и завешаны портьерами.

Его светлость подошел к двери, ведущей в столовую, и открыл ее.

— Действительно, — заметил он, — хорошая тяжелая дверь и открывается, я бы сказал, со зловещей бесшумностью. Люблю такие плотные портьеры, но у этих довольно грубый рисунок.

Уимзи закрыл дверь и вернулся на свое место.

— На суп мистер Гримбольд потратил не более пяти минут, — продолжал дворецкий. — Затем я все убрал и положил ему на тарелку немного тюрбо[3]. Из комнаты я не выходил, блюда подавались через кухонное окошко. Вино, это было шабли, уже стояло на столе. С рыбой мистер Гримбольд расправился так же быстро, как с супом. Я снова убрал все и подал мистеру Гримбольду жареного фазана. Я как раз собирался добавить овощей, как вдруг зазвонил телефон. Мистер Гримбольд сказал: «Подойдите лучше к телефону, я управлюсь и сам». Конечно, не кухарке же отвечать по телефону.

— А других слуг в доме не было?

— Только женщина, которая приходит убираться. Я подошел к телефону, закрыв за собой дверь.

— Какой это был телефон: тот, что в передней, или этот?

— Тот, что в передней, сэр. Я всегда к нему подхожу, если, конечно, в это время случайно не оказываюсь в библиотеке.

Звонил мистер Невилл Гримбольд из города, сэр. Я узнал его по голосу. Они с мистером Аркуром снимают квартиру на Джермин-стрит. Он спросил: «Это вы, Хэмворти? Одну минутку. С вами хочет поговорить мистер Аркур» — и положил трубку. Затем к телефону подошел мистер Аркур. «Хэмворти, — сказал он, — я собираюсь сегодня вечером навестить дядю, если он, конечно, дома». Я ответил: «Хорошо, сэр, я ему передам». Молодые люди часто приезжают сюда на денек-другой, сэр. У нас всегда готовы для них две спальни. Мистер Аркур сказал, что выезжает сейчас же и будет у нас, по всей вероятности, около половины десятого. Пока он говорил, я услышал тихий перезвон часов в их квартире — эти часы достались им еще от их дедушки, — затем часы пробили восемь. Тут же начали бить и наши часы в передней. Потом со станции сказали: «Три минуты» — и дали отбой. Видно, когда телефон зазвонил, было без трех минут восемь.

— Слава Богу, хоть со временем все ясно. И что же дальше, Хэмворти?

— Потом мистер Аркур снова заказал разговор и сказал: «У мистера Невилла есть к вам небольшой разговор» — и к телефону опять подошел мистер Невилл. Он сказал, что скоро собирается в Шотландию и хотел бы, чтобы я отослал ему его костюм для прогулок, гетры и несколько рубашек, которые он здесь оставил. Но сначала он попросил отдать костюм в чистку, ну и начал давать всякие другие указания, поэтому ему пришлось попросить еще три минуты. Значит, было уже, наверное, 8.03, сэр. И примерно через минуту — мистер Невилл еще говорил — позвонили в парадную дверь. Я не мог отойти от телефона, так что тому, у двери, пришлось немного подождать, и в 8.05 в дверь снова позвонили. Я уже собирался было извиниться перед мистером Невиллом и положить трубку, как увидел, что из кухни вышла кухарка и направилась к парадной двери. Мистер Невилл попросил меня повторить его указания, а потом с телефонной станции нас снова прервали, и мистер Невилл повесил трубку. Когда я повернулся, то увидел, что кухарка закрывает дверь в библиотеку. Я пошел ей навстречу, и она сказала: «Снова этот мистер Пэйн, хочет видеть мистера Гримбольда. Я оставила его в библиотеке, но его вид мне очень не нравится». «Ладно, я за ним присмотрю», — успокоил я ее, и кухарка ушла на кухню.

— Минуточку, — сказал Паркер, — кто этот мистер Пэйн?

— Один из клиентов мистера Гримбольда, сэр. Он живет примерно в пяти минутах ходьбы отсюда, по ту сторону поля. Он и раньше приходил сюда, и каждый раз от него одни неприятности. Я думаю, он задолжал мистеру Гримбольду деньги и хотел оттянуть с уплатой.

— Он здесь, в передней, — сказал Хенли.

— Хмурый небритый субъект в фабричном пальто пепельного цвета, заляпанном кровью? — спросил Уимзи.

— Он самый, милорд, — ответил дворецкий и снова повернулся к Паркеру. — Так вот, сэр, я направился было в библиотеку, но вдруг вспомнил, что не принес кларет — неслыханное упущение! Мистер Гримбольд был бы очень недоволен. Поэтому я вернулся в буфетную — вы знаете, сэр, где она, — взял кларет, который подогревался у огня, поискал поднос — недолго, не более минуты, оказывается я положил на него газету, — а потом вернулся в столовую. И тут я увидел, сэр, (его голос задрожал)... и тут я увидел, что мистер Гримбольд упал головой на стол, прямо в тарелку. Я подумал, может, ему стало плохо, и быстро подошел к нему. Но оказалось... оказалось, что он мертв, сэр, и на спине у него огромная рана.

— И нигде никакого оружия?

— Ничего такого, сэр, я не заметил. Единственное, что я увидел, так это целое море крови. Я чуть было не потерял сознание, сэр, и целую минуту простоял как столб, ничего не соображая. А как только пришел в себя, бросился к кухонному окошку и позвал кухарку. Она вбежала в комнату и ужасно закричала. Потом я вспомнил о мистере Пэйне и открыл дверь в библиотеку. Он сразу же накинулся на меня с вопросом, долго ли ему еще ждать. Я сказал: «Ужасное несчастье! Убит мистер Гримбольд». Он выбежал вслед за мной в столовую и сказал: «А как тут насчет окон?» И быстро отдернул штору на том окне, что ближе всего к библиотеке. Окно было открыто. «А, так вот как он ушел!» — закричал мистер Пэйн и хотел выпрыгнуть в окно. Я тоже закричал: «Нет, нет, вы не смеете!..» Я подумал, что он хочет улизнуть, и повис на нем. Сначала он обзывал меня всякими словами, а потом сказал: «Послушай, парень, ты только подумай: пока мы тут спорим, тот тип удирает со всех ног. Мы должны его поймать». На это я ему ответил: «Ладно, но я иду с вами, и без никаких...» Он согласился. Тогда я велел кухарке ни до чего не дотрагиваться и скорее звонить в полицию, а сам прихватил из буфетной фонарь и вместе с мистером Пэйном выскочил из дому.

— Мистер Пэйн ходил за фонарем вместе с вами?

— Да, сэр. Мы выскочили, обыскали весь сад, но не нашли никаких следов. Да и что можно найти? Все дорожки вокруг дома и площадка около ворот заасфальтированы. И никакого оружия мы тоже не обнаружили. Тогда мистер Пэйн и говорит: «Лучше нам вернуться, сесть в машину и обыскать дороги». Но я ему сказал: «А какой смысл? От наших ворот до Грейт Норт Роуд всего четверть мили, а мы раньше чем через пять-десять минут не выйдем. К тому времени он будет уже далеко». Пэйн со мной согласился, и мы вернулись в дом. Ну потом, сэр, пришел констебль из Уэпли, а немного погодя — инспектор и доктор Крофтс из Бодлока, они тут все обыскали и задали уйму вопросов, на которые я отвечал как мог. И больше мне сказать вам нечего, сэр.

— Вы не заметили, на мистере Пэйне не было пятен крови?

— Нет, сэр, не было. Когда я его увидел, он стоял вот тут, прямо под лампой, думаю, я бы заметил, если б что было, сэр. Это уж не сомневайтесь, сэр.

— Вы, конечно, осмотрели эту комнату, инспектор? Ну, я имею в виду пятна крови, оружие или, скажем, перчатки, одежду убийцы...

— Конечно, мистер Паркер. Осмотрел очень тщательно.

— А не мог ли кто-нибудь спуститься сверху, пока вы были в столовой с мистером Гримбольдом?

— Вполне возможно, сэр. Но тогда преступники должны были попасть в дом до половины восьмого, сэр, и где-то прятаться. Так оно, наверное, и было. Хотя спуститься по черной лестнице они не могли, сэр, потому что тогда им пришлось бы пройти мимо кухни, и кухарка услышала бы их — коридор выложен плиткой, но вот парадная лестница, сэр... Нет, просто ума не приложу, как они сюда попали...

— Как-никак, а попали, это уж будьте уверены, — сказал Паркер. — Не расстраивайтесь так, Хэмворти. Вы же не можете каждый вечер обыскивать все шкафы и все буфеты — не сидит ли там кто-нибудь. Теперь, я думаю, нам стоит взглянуть на двух племянников. Полагаю, дядя и племянники ладили друг с другом?

— О да, сэр. Никогда ни одного грубого слова или чего-нибудь такого. Для них это был удар, сэр. Прошлым летом, когда мистер Гримбольд заболел, они тоже ужасно переживали.

— Мистер Гримбольд болел?

— Да, сэр, сердечный приступ, в прошлом году, в июле. Ему пришлось тогда совсем худо, мы даже послали за мистером Невиллом. Он просто чудом выкарабкался, но только никогда уже не был таким веселым, как прежде. Я думаю, сэр, он понял, что не молодеет. Но кто бы мог подумать, сэр, что он умрет такой смертью?

— А кому достанутся его деньги? — спросил Паркер.

— Не знаю, сэр. Думаю, этим двум джентльменам, сэр, хотя у них и своих денег хватает. Но вам расскажет все мистер Аркур. Он исполнитель завещания.

— Очень хорошо, его и спросим. А братья в хороших отношениях?

— О да, сэр, они очень привязаны друг к другу. Я уверен, мистер Невилл сделал бы для мистера Аркура все, что угодно, а мистер Аркур для него. Очень приятные джентльмены, приятней не найти.

— Спасибо, Хэмворти. Пока достаточно. Хотя, может, у кого есть вопросы?

— Скажите, Хэмворти, много он съел от фазана?

— Нет, милорд, не много — я хочу сказать, не все, что было у него на тарелке. Но кое-что съел. На это у него ушло, наверно, минуты три или четыре.

— А не могло быть так, что кто-то подошел к окну и прервал его обед или, допустим, ему пришлось встать и впустить кого-то?

— Этого никак не могло быть, милорд, я бы увидел.

— Когда мы прибыли сюда и вошли в столовую, его стул был вплотную придвинут к столу, — вступил в разговор инспектор, — салфетка лежала у него на коленях, а нож и вилка — прямо под руками, видно, он уронил их, когда его ударили. Как я понимаю, тело не было потревожено.

— Конечно, сэр, я до него и не дотрагивался, кроме как убедиться, что он мертв. Но когда я увидел эту жуткую рану у него на спине, я уже и не сомневался. Я только приподнял его голову, а потом опустил — как было раньше.

— Ну тогда все, Хэмворти. Попросите мистера Аркура.

Мистер Аркур, энергичный мужчина лет тридцати пяти, сразу объявил, что он биржевой маклер, а его брат, Невилл, служит в Министерстве общественного здравоохранения и что дядя воспитывал их соответственно с десяти и одиннадцати лет. Он понимает, у его дяди было много врагов, но сам он, кроме добра, ничего от него не видел.

— Боюсь, не смогу вам помочь в этом ужасном деле, потому что приехал сюда только в 9.45, когда все уже свершилось.

— Немного позже, чем собирались здесь быть, не так ли?

— Совершенно верно, но так уж получилось. Как раз между Уэлвин Гарден Сити и Уэлвином меня остановил бобби — погас мой задний фонарь. Пришлось отправиться в ближайшую мастерскую — оказалось, отошла лампа. Неисправность, конечно, устранили, но я потерял на этом еще несколько минут.

— Отсюда до Лондона около сорока миль?

— Немного больше. Обычно в вечернее время я добираюсь, от двери до двери, за час с четвертью. Я, знаете, не лихач.

— Вы сами водите машину?

— Да, шофер у меня есть, но я редко беру его сюда.

— Во сколько вы выехали из Лондона?

— Думаю, около 8.20. Как только Невилл кончил говорить по телефону, он сходил в гараж и подогнал машину, а я тем временем укладывал зубную щетку и все прочее.

— И до отъезда вы не знали о смерти своего дяди?

— Откуда же? Как я понял, они вообще мне не звонили. Позже полиция пыталась связаться с Невиллом, но его не было — то ли он ушел в клуб, то ли еще куда-то. Я уже сам позвонил ему отсюда, и сегодня утром он приехал.

— Ну хорошо, мистер Гримбольд. А не могли бы вы теперь рассказать нам что-нибудь о делах вашего покойного дяди?

— Вы имеете в виду его завещание? Кто выигрывает и все такое прочее? Так вот: во-первых, я; во-вторых, Невилл. И кроме того, миссис... вы слышали о миссис Уинтер?

— Так, кое-что.

— И в-третьих, она. Ну и, конечно, старый Хэмворти: он получает хорошенький капиталец на черный день. Кое-что достается кухарке и пятьсот фунтов клерку в лондонской конторе моего дяди. Но основной капитал переходит к нам и миссис Уинтер. Я знаю, о чем вы хотите спросить, — а сколько это? Не имею ни малейшего представления, но знаю, что сумма должна быть значительной. Старик не говорил об этом ни одной живой душе, да нас это никогда особенно и не интересовало. У меня довольно приличный оборот, а что касается Невилла, то его зарплата ложится тяжелым грузом на плечи налогоплательщиков. Так что наш интерес к этому делу довольно умеренный, я бы даже сказал — чисто академический.

— А как вы думаете, Хэмворти знал, что ему кое-что отписано?

— Конечно, это ни для кого не было секретом. Он должен был получить сто фунтов сразу и двести фунтов годовых в пожизненное владение, если, конечно, он будет находиться в услужении моего дяди, пока он — я имею в виду дядю — не умрет.

— А его не собирались увольнять или что-нибудь в этом роде?

— Н-нет, н-нет... Ничего такого я не знаю. Правда, мой дядя имел обыкновение раз в месяц предупреждать каждого об увольнении — чтобы все держались на уровне. Но этим все и кончалось. Совсем как Червонная Королева[4] в «Алисе», которая, как вы знаете, постоянно говорила о казни, но никогда никого не казнила.

— Понимаю. Впрочем, лучше мы спросим об этом самого Хэмворти. Теперь об этой миссис Уинтер. Вы о ней что-нибудь знаете?

— Да, конечно. Милейшая женщина и уже целую вечность подруга дяди Уильяма. Муж у нее слегка тронулся от пьянства, так что едва ли ее можно в чем-нибудь винить. Я телеграфировал ей сегодня утром и вот только что получил ответ.

Он вручил Паркеру телеграмму, отправленную из Парижа, которая гласила: «Потрясена, скорблю. Немедленно возвращаюсь. С любовью и сочувствием. Люси».

— Вы были с ней в хороших отношениях?

— О Боже! Конечно. А почему бы и нет? Мы всегда ужасно ей сочувствовали. Дядя Уильям мог бы куда-нибудь с ней уехать, но она не хотела оставлять Уинтера. Я думаю, у них было практически решено, что они поженятся, как только этот Уинтер соизволит отправиться на тот свет. Ей всего около тридцати восьми, и пора бедняжке повидать в жизни что-нибудь хорошенькое.

— Значит, если не говорить о деньгах, она ничего не выиграла со смертью вашего дяди?

— Абсолютно ничего. Если, конечно, она не собиралась выйти замуж за кого-нибудь помоложе, опасаясь при этом потерять деньги. Но, я думаю, она искренне любила старика. Во всяком случае, убийство не ее рук дело хотя бы потому, что она в Париже.

— Хм, полагаю, что так, — сказал Паркер. — Хотя проверить никогда не мешает. Позвоню-ка я в Скотланд Ярд, пусть присмотрят за ней в порту. Этот телефон соединен прямо с коммутатором?

— Да, — ответил инспектор, — можно говорить и по нему, и по тому, что в передней; они параллельные.

— Пока все, мистер Гримбольд, не смеем вас больше задерживать. Сейчас позвоню и вызовем следующего свидетеля. Уайтхолл, 1212, пожалуйста... Я полагаю, инспектор, вы проверили, в какое время Аркур Гримбольд звонил сюда из города?

— Конечно, мистер Паркер. Разговор состоялся в 7.57 и был вновь заказан в 8.00 и 8.03. Маленький довольно дорогой счетец. Мы говорили и с констеблем, который его остановил, и в мастерской, где приводили фонарь в порядок. Он въехал в Уэлвин в 9.05 и выехал в 9.15. С номерным знаком тоже все в порядке.

— Ну, он-то в любом случае чист, но проверить никогда не мешает... Алло! Скотланд Ярд? Соедините меня со старшим инспектором Харди. Говорит старший инспектор Паркер...

Позвонив, Паркер послал за Невиллом Гримбольдом. Тот был очень похож на своего брата, только немного стройнее и несколько учтивее в обращении, как и подобает государственному служащему. Ничего нового он сказать не мог, и только подтвердил рассказ своего брата, добавив, что с 8.20 и примерно до десяти он был в кино, а потом отправился в свой клуб и поэтому узнал о трагедии только поздно вечером.

Следующей была кухарка. У нее было что сказать, но, увы, ничего существенного. Она не видела, как Хэмворти прошел в буфетную за кларетом — иначе говоря, она подтвердила его рассказ. Она решительно отвергла мысль, что кто-то мог спрятаться в задней комнате, потому что миссис Грэббе, женщина, которая приходит убираться, пробыла почти до обеда — она раскладывала по всем гардеробам мешочки с камфорой; и пусть ей говорят что угодно, но она уверена, что убийство мистера Гримбольда — дело рук «этого Пэйна, мерзкого, кровожадного животного». После чего оставалось допросить самого «кровожадного» мистера Пэйна.

Мистер Пэйн был вызывающе откровенен. Мистер Гримбольд обошелся с ним несправедливо. Непомерный ростовщический процент да еще этот добавочный процент к основному! Он выплатил ему уже в пять раз больше первоначальной суммы, и после этого мистер Гримбольд не соглашается больше ждать и даже отказал ему в праве выкупа закладной, якобы из-за ее просрочки. А ведь речь идет о его доме и земле. Это тем более отвратительно, что у мистера Пэйна как раз сейчас появилась возможность выплатить долг в шестимесячной срок, благодаря его участию в каких-то прибылях или в чем-то таком, что гарантировало полный успех. Он считает, что старик Гримбольд отказался переписать закладную намеренно, чтобы завладеть его собственностью. Смерть Гримбольда снимала все проблемы, потому что теперь расчеты, естественно, откладываются до успешного завершения его дел. Мистер Пэйн с удовольствием убил бы старика, но он этого не делал, во всяком случае он не тот, кто может всадить кому-нибудь нож в спину, хотя, если бы его заимодавец был помоложе, он с удовольствием пересчитал бы ему ребра. Вот так, хотите верьте — хотите нет. И если бы не этот старый дурак, Хэмворти, убийца уже был бы у него в руках — если, конечно, Хэмворти только дурак и не больше, в чем он лично сомневается. Кровь? Да, у него на пальто кровь. Его запачкал Хэмворти, когда они схватились у окна в библиотеке. Когда Хэмворти появился в библиотеке, у него все руки были в крови — надо думать, запачкал о труп. Он, Пэйн, нарочно не стал менять одежду, пусть не думают, будто он хочет что-то скрыть. А если говорить точнее, он не был дома с самого убийства, потому что его попросили никуда не уходить. А кроме того, добавил мистер Пэйн, он категорически возражает против обращения с ним местной полиции — она относится к нему со скрытой враждебностью. На что инспектор Хенли возразил, что мистер Пэйн совершенно неправ.

— Мистер Пэйн, — сказал лорд Питер, — объясните мне, пожалуйста, вот что. Когда вы услышали шум в столовой, крики кухарки, почему вы сразу же не вышли из библиотеки, чтобы узнать, в чем дело?

— Что значит «почему»? — возразил мистер Пэйн. — Да потому, что я ничего не слышал. Я узнал обо всем, только когда на пороге возник этот малый, дворецкий, который размахивал окровавленными руками и что-то бормотал.

— Ага, так я и думал, — хорошая крепкая дверь. Не можем ли мы попросить ту леди покричать еще разок, открыв окно в столовой?

Инспектор отправился исполнять поручение, а остальные, не без волнения, стали ждать результатов. Однако ничего не услышали, пока Хенли не просунул голову в дверь и не спросил:

— Ну и как?

— Ничего, — ответил Паркер.

— Прекрасной постройки дом, — сказал Уимзи. — К тому же, любой звук, идущий из окна, заглушается оранжереей. Теперь ясно, мистер Пэйн: если вы не слышали криков, то неудивительно, что вы не услышали, как скрылся убийца. Эго все ваши свидетели, Чарльз? Тоща я вернусь в Лондон, поищу, где зарыта собака. Итак, благословляю вас и оставляю вам два совета. Первый: поищите машину, которая припарковалась вчера вечером в радиусе примерно четверти мили от дома между 7.30 и 8.15. Второй: соберитесь все вместе сегодня вечером в столовой, закройте окна и двери и следите за французским окном. Я позвоню мистеру Паркеру около восьми. Да... еще. Дайте мне, пожалуйста, ключ от оранжереи. Хочу проверить кой-какую идею.

— Тот дом, сеньор? — переспросил хозяин posada[5].

— Он принадлежит американскому доктору, у которого жену околдовали... Да сохранят нас святые угодники!

Доминик (так звали хозяина постоялого двора) истово перекрестился. Его примеру последовали жена и дочь.

— Околдовали?! В самом деле? — сочувственно спросил их постоялец.

Профессор Лэнгли, специалист в области этнографии, уже не один раз посещал Пиренеи, хотя никогда еще не забирался в такие отдаленные места, как это маленькое селение высоко в горах, прижавшееся к скалам, словно ползучее растение. В словах хозяина Лэнгли учуял интересный материал для своей книги о фольклоре басков. Действуя тактично и осмотрительно, можно было попытаться убедить старика рассказать эту историю.

— Каким же образом, — спросил он, — эту женщину околдовали?

— Откуда мне знать! — ответил Доминик, пожав плечами. — Кто задает слишком много вопросов в пятницу, может быть уверен, что его повесят в субботу. Изволите отужинать с нами, ваша честь?

Лэнгли понял намек. Настаивать дальше означало бы натолкнуться на упрямое молчание. Может быть, позже, когда они лучше его узнают...

Обед ему подали за семейным столом — сильно наперченное жаркое, к которому он уже привык, и терпкое красное вино. Хозяева говорили о своих делах. Лэнгли свободно владел языком басков, которому нет подобного в целом мире и на котором, как уверяют некоторые, беседовали наши праотцы в раю. Речь шла о тяжелой зиме, о юном Эстебане Арраменди, таком сильном, ловком и быстром в pelota[6], которого изуродовала обвалившаяся глыба скалы, и теперь он с трудом ковыляет на костылях; о том, что медведь унес уже трех хороших козлов; о проливном дожде, хлынувшем после засушливого лета, обнажая голые склоны гор.

Дождь продолжал лить, и ветер противно завывал, но это не беспокоило Лэнгли: он знал и любил этот населенный сказочными призраками, малодоступный край во всякое время и в любой сезон. Здесь, у очага примитивного постоялого двора он вспоминал Кембридж с его залами, обшитыми дубовыми панелями, и улыбался, а глаза его счастливо блестели за стеклами пенсне. Несмотря на свое профессорское звание и длинную вереницу ученых степеней, следовавших за его именем, Лэнгли был молод. Университетским коллегам казалось странным, что этот человек, такой во всем упорядоченный и аккуратный, к тому же серьезный не по годам, проводит свой отпуск, питаясь чесноком и карабкаясь верхом на муле по обрывистым горным тропам. По его виду предположить такое было просто невозможно.

В дверь постучали.

— Это Марта, — сказала жена хозяина.

Она отодвинула засов и открыла дверь, впустив порыв ветра и дождя, отчего заколебалось пламя свечи. Казалось, порыв ветра, влетевший из темноты, внес в дом невысокую пожилую женщину, чьи седые волосы беспорядочными прядями выбились из-под шали.

— Входи, Марта, и отдохни! Плохая выдалась ночь. Пакет у нас. Сегодня утром Доминик привез его из города. Но ты должна выпить вина или молока, прежде чем пойдешь обратно.

Старуха поблагодарила и уселась, тяжело дыша.

— У вас все в порядке? Доктор здоров? — спросил Доминик.

— Он здоров, — коротко ответила Марта.

— А она? — шепотом спросила дочь.

Доминик нахмурился и покачал головой.

— Как всегда в это время года, — нехотя ответила Марта. — До Дня всех святых остался один месяц. Иисус-Мария! Какое несчастье для бедного джентльмена! Но он терпелив, очень терпелив.

— Он хороший человек, — заметил Доминик, — и умелый доктор, только это зло он поправить не в силах. А ты не боишься, Марта?

— Чего мне бояться? Дьявол меня не тронет, от нечистой силы меня защитят святые мощи, — морщинистая рука Марты коснулась чего-то, спрятанного на груди под платьем.

— Вы пришли из того дома? — вмешался в разговор Лэнгли.

Старуха подозрительно посмотрела на него.

— Сеньор — чужестранец?

— Этот джентльмен — наш гость, Марта, — поспешил пояснить Доминик. — Ученый англичанин. Он знает нашу страну и, как видишь, говорит по-нашему. Он великий путешественник, как и твой хозяин.

— Как зовут вашего хозяина? — спросил Лэнгли, подумав, что американский доктор, похоронивший себя в таком отдаленном уголке Европы, должно быть, человек незаурядный. Может быть, он тоже занимается этнографией, а если так, то у них есть нечто общее.

— Его зовут Уэзерелл, — старуха произнесла это имя несколько раз, прежде чем Лэнгли понял.

— Уэзерелл? Случайно не Стэндиш Уэзерелл? — взволнованно спросил Лэнгли.

— Вот тут посылка для него, — пришел на помощь Доминик, — и написаны его имя и фамилия.

Это был маленький, аккуратно запечатанный пакет с адресом лондонской фармацевтической фирмы. Он был адресован Стэндишу Уэзереллу, эсквайру, доктору медицины.

— Боже мой! — воскликнул Лэнгли. — Удивительно! Почти чудо! Я знаю этого человека. Я знал и его жену...

Все снова боязливо перекрестились.

— Скажите, — начал он возбужденно, забыв предосторожность, — вы говорите, его жена заколдована. Как? Каким образом? Я хочу знать, та ли это женщина, с которой я был знаком. Опишите ее! Она была высокая, красивая, с золотыми волосами и синими глазами, как мадонна. Это она?

Ответом было молчание. Старуха покачала головой и пробормотала что-то неразборчивое.

— Верно... — тихо произнесла дочь хозяина. — Один раз мы видели ее такой, как говорит джентльмен...

— Помолчи! — прикрикнул на нее отец.

— Сэр, — не спеша проговорила Марта, — все мы в руках Божьих!

Она встала и плотнее завернулась в шаль.

— Минутку, — остановил ее Лэнгли. Он вынул блокнот и быстро написал несколько строк. — Вы можете передать записку вашему хозяину? Я пишу, что нахожусь здесь, что я его друг, которого он знал раньше, и спрашиваю, могу ли я навестить его. Вот и все!

— Вы собираетесь пойти туда, ваша честь? — испуганно прошептал Доминик.

— Если он не захочет меня принять, может, придет сюда, — Лэнгли дописал еще несколько строк и вынул из кармана деньги. — Вы передадите записку?

— Да, конечно! Но сеньор должен быть осторожным. Хоть и чужестранец, но... сеньор истинной веры?

— Я христианин, — ответил Лэнгли.

Такой ответ, видимо, удовлетворил ее. Она взяла записку и деньги, спрятала все вместе с пакетом в карман и направилась к двери твердыми, быстрыми шагами несмотря на согнутые плечи и преклонный возраст.

Лэнгли задумался. Стэндиш Уэзерелл в этих краях! Трудно придумать что-нибудь более удивительное и невероятное! Блестящий хирург в расцвете сил и успеха и Элис Уэзерелл, золотоволосое изящное создание, воплощенная женственность — затворники в этом затерянном уголке света! При мысли, что он снова увидит ее, сердце Лэнгли забилось сильнее. Три года назад он пришел к выводу, что будет разумнее не встречаться с ней, не видеть больше хрупкую, фарфоровую прелесть этой женщины. Теперь эта блажь прошла... но все-таки он не мог представить себе Элис иначе, как в белом великолепном доме на Риверсайд-Драйв, с бассейном, павлинами и золоченой башней с садом на крыше. Уэзерелл, единственный сын старого автомобильного магната Хирама Уэзерелла, был очень богат. Что он делал здесь?

Лэнгли старался вспомнить. Он знал, что Хирам Уэзерелл уже умер, и все деньги перешли к Стэндишу, потому что других детей не было. В семье были неприятности, когда единственный сын женился на безродной девушке. Он привез ее откуда-то с запада. Ходили слухи, что он нашел ее несколько лет назад, когда она была брошенной сиротой, и то ли спас ее от чего-то, то ли вылечил. На его деньги она получила образование, в то время он сам был еще студентом. А потом, когда ему было уже за сорок, а ей семнадцать лет, он привез ее домой и женился на ней.

И вот теперь он бросил дом, богатство, блестящую практику в Нью-Йорке и поселился здесь, в стране басков, в таком глухом месте, где люди еще верят в колдовство и черную магию, с трудом могут связать несколько слов и лопочут на жалкой смеси ломаного французского с испанским, в месте диком, даже в сравнении с примитивной цивилизацией вокруг. Лэнгли пожалел, что написал Уэзереллу. Пожалуй, он может обидеться...

Хозяева вышли посмотреть своих коров, но дочь осталась. Сидя у огня, она чинила одежду и не смотрела на него, но было видно, что девушка была не прочь поговорить.

— Скажите, дитя мое, — мягко обратился к ней Лэнгли, — какая беда случилась с этими людьми, которых я, возможно, знаю?

— О! — Девушка быстро взглянула на него и, наклонившись в его сторону, опустила вытянутые руки на колени. — Сэр! Не ходите туда! Там никто не остается в это время года. Только Томазо... У него самого с головой не все в порядке... И Марта. Она...

— Что она?

— Может, святая, а может, что-то совсем другое, — быстро добавила она.

— А та леди, которую я знал...

— Я скажу вам... Только чтоб отец об этом не знал! Доктор привез ее в июне, три года назад. Тогда она была такая, как вы сказали. Красивая... Смеялась и говорила по-своему. Она не знала ни испанского, ни баскского. А в Ночь усопших...

Она перекрестилась.

— Накануне Дня всех святых[7], — тихо сказал Лэнгли.

— Да, верно. Я не знаю, что случилось на самом деле, только она попала в лапы дьявола. С тех пор она изменилась. Слышен был ужасный крик. Я не могу сказать... Только мало-помалу она стала такая, как сейчас. Ее никто не видит, кроме Марты, а Марта ничего не скажет. Только люди говорят, что там теперь живет что-то совсем не похожее на женщину.

— Сумасшедшая?

— Нет. Это не сумасшествие. Это... колдовство! Послушайте. Два года назад, на Пасху... Что-то стукнуло. Не отец идет?

— Нет-нет!

— Так вот! Светило солнце, с долины дул ветер. Днем было слышно церковный колокол. А ночью кто-то постучал в дверь. Отец открыл — в дверях стояла женщина, похожая на Спасительницу нашу Деву Марию! Очень бледная, как образ в церкви, с синим платком на голове. Она что-то говорила, но мы ничего не поняли. Она плакала и ломала руки и показывала вниз, на тропу. Мой отец пошел в конюшню запрягать мула. Мне почему-то представилось бегство от страшного царя Ирода. Но тут появился сам американский доктор. Он быстро бежал и задыхался. Она страшно закричала, когда его увидела.

Волна негодования захлестнула Лэнгли. Если муж так жесток с ней, необходимо что-то немедленно предпринять!

— Он сказал, — быстро продолжала девушка, — что его жена заколдована. На Пасху сила дьявола была сломлена, и женщина пыталась бежать, но как только Святая Пасха пройдет, заклятье опять падет на нее, поэтому она никуда не может уйти. Это для нее очень опасно. Мои родители очень испугались. Они принесли святой воды и окропили мула, но нечистый уже вселился в него, и мул так лягнул моего отца, что он хромал целый месяц. Американец увел свою жену, и больше мы ее не видели. Даже старая Марта не всегда ее видит. Каждый год Злой Дух, что в нее вселился, то набирает силу, то слабеет — хуже всего накануне Дня всех святых, на Пасху ей лучше. Сеньор, не ходите туда, если не хотите погубить свою душу! Тс-с, родители возвращаются!

Лэнгли хотел бы еще порасспросить девушку, но Доминик, войдя в дом, подозрительно глянул в сторону дочери, и Лэнгли ничего другого не оставалось, как, взяв свечу, отправиться спать. Ему снились волки, длинные, тощие, бежавшие по кровавому следу.

На следующий день пришел ответ:

— Дядя Питер!

— Одну минутку, Корнишон! Нет, мистер Фоллиотт, пожалуй, я не возьму Катулла[15]. Тридцать гиней многовато за книгу без титульного листа и без последней страницы. Но вы могли бы прислать мне Витрувия и «Сатирикон»[16], когда они у вас появятся. Хотелось бы все-таки взглянуть на них. Ну, старина, что там у тебя?

— Дядя Питер, посмотрите, пожалуйста, на эти картинки. Я уверен, что это ужасно старая книга.

Лорд Питер Уимзи вздохнул, пробираясь сквозь темное помещение книжной лавки, сплошь заваленное всяким хламом, скупленным у владельцев частных библиотек. Неожиданная вспышка кори в престижной школе мистера Балтриджа совпала с отсутствием герцога и герцогини Денверских, и таким образом на попечении лорда Питера оказался его десятилетний племянник, виконт Сент-Джордж, более известный как Юный Джерри, Джеррикинс или попросту Корнишон. Лорд Питер не принадлежал к числу прирожденных дядюшек, которые «своим умением обращаться с детьми» приводят в восторг старых нянек. Тем не менее ему удавалось устанавливать терпимые отношения с детьми на почетных условиях, так как он всегда относился к ним с той же скрупулезной вежливостью, что и к родителям. Лорд Питер и теперь готов был отнестись с должным уважением к находке Корнишона, хотя нельзя было доверять вкусам ребенка, и книга могла оказаться каким-нибудь ужасным изданием грубого меццо-тинто или низкосортным современным репринтом, украшенным электротипией. Трудно было ожидать чего-либо лучшего с «дешевой полки» книг, выставленных на уличную пыль.

— Дядя! Здесь какой-то странный человек с огромным носом и ушами, с хвостом и собачьими головами по всему телу. «Monstrum hoc Cracovioe». Monstrum — значит монстр, не правда ли? Это и так видно! А что такое Cracovioe, дядя Питер?

— О! — произнес лорд Питер с величайшим облегчением. — Краковский монстр? — портрет, нарисованный взволнованным подростком, безусловно свидетельствовал о старине. — Давай посмотрим! Совершенно верно, это очень старая книга. «Cosmographia Universalis» Мюнстера[17]. Я очень рад, Корнишон, что ты в состоянии оценить стоящую вещь. Мистер Фоллиотт, как попала сюда «Космография» за пять шиллингов?

— Видите ли, милорд, — ответил продавец, который последовал за своими покупателями к полке, выставленной на улице, — книга в очень плохом состоянии; переплет оборван, почти все карты-развороты на двойных листах отсутствуют. Она попала к нам несколько недель назад вместе со всеми книгами библиотеки, которую мы приобрели у джентльмена в Норфолке — его имя вы найдете в книге: доктор Конньерс из Елсолл Мэнор[18]. Конечно, мы могли бы придержать книгу и попытаться собрать ее целиком. Когда попадется другой экземпляр. Но вообще-то книга эта для нас случайная и не представляет интереса. Поэтому ее выставили на продажу, как говорится status quo[19], за ту цену, которую можно получить.

— О-о! Посмотрите! — воскликнул Корнишон. — Тут нарисован человек, которого режут на кусочки. Тут что-то написано.

— Я думал, что ты можешь читать по-латыни.

— Вообще-то да, но тут какие-то крючки... Что они означают?

— Это просто сокращения, — терпеливо объяснил лорд Питер. — Здесь описаны обычаи жителей острова. Когда они видят, что родители состарились и от них нет уже никакой пользы, стариков отводят на рынок и продают каннибалам, которые их убивают и съедают. Так же поступают с людьми помоложе, если они безнадежно больны.

— Ха-ха! — рассмеялся м-р Фоллиотт. — Невыгодная сделка для бедных каннибалов. Они не получают ничего, кроме жесткого старого или зараженного мяса, верно?

— Пожалуй, но, как видно, у островитян чрезвычайно развито представление о бизнесе, — сказал его сиятельство.

Виконт был в восторге.

— Мне очень нравится эта книга, — заявил он. — Пожалуйста, могу я купить ее на свои карманные деньги?

— Еще одна проблема для дядюшек, — подумал лорд Питер, лихорадочно припоминая «Космографию», чтобы определить, есть ли в ней «неделикатные» иллюстрации, ибо он хорошо знал, что герцогиня крайне строга в вопросах нравственности. Поразмыслив, он припомнил только одну иллюстрацию сомнительного свойства, но можно было надеяться, что она не попадется герцогине на глаза.

— Видишь ли, — рассудительно произнес лорд Питер, — на твоем месте, Корнишон, я, пожалуй, был бы склонен совершить такую покупку. Книга, правда, в плохом состоянии, о чем тебе честно сказал м-р Фоллиотт, но в противном случае она, разумеется, стоила бы невероятно дорого. Однако, несмотря на потерянные страницы, это очень хороший, чистый экземпляр и, конечно, стоит пяти шиллингов, если ты собираешься заняться коллекционированием.

До этой минуты виконта, совершенно очевидно, больше занимали каннибалы, чем состояние страниц, но мысль о возможности уже в следующем учебном семестре в школе м-ра Балтриджа предстать в роли коллекционера редких изданий содержала в себе бесспорный соблазн.

— Никто в школе не собирает книг, — сказал он. — Чаще всего собирают марки. Мне кажется, собирать марки — довольно ординарно, не правда ли, дядя Питер? Пожалуй, я откажусь от этого. У м-ра Портера, который ведет у нас историю, много таких книг, как у вас, и он просто великолепен в футболе.

Правильно восприняв ссылку на м-ра Портера, лорд Питер высказал мнение, что коллекционирование книг является чисто мужским занятием. Девочки, сказал он, практически никогда этим не занимаются, так как коллекционирование требует определенных знаний исторических периодов и дат, различных шрифтов и других технических сведений, требующих мужского ума.

— Кроме того, — добавил он, — эта книга сама по себе очень интересна и заслуживает того, чтобы ею заняться.

— Пожалуйста, я беру ее, — сказал виконт, слегка вспыхнув, смущенный свершением такой значительной и дорогостоящей финансовой операции: герцогиня не поощряла подобных расточительных затрат у маленьких мальчиков и была очень строга в вопросах карманных денег.

М-р Фоллиотт поклонился и отправился запаковать «Космографию».

— У тебя хватит денег? — осмотрительно поинтересовался лорд Питер. — Я мог бы одолжить.

— Нет, благодарю вас, дядя Питер. У меня есть полкроны и четыре шиллинга карманных денег, которые мне дала тетя Мери. Они сохранились, потому что из-за эпидемии кори школа была закрыта, наши спальни не убирали, и я на этом сэкономил.

Сделка была совершена таким джентльменским манером, и будущий библиофил немедленно и персонально завладел тяжелым квадратным фолиантом. Такси с неизбежными задержками в городском движении транспорта доставило «Космографию» на Пиккадилли 110 а.

А что бы вы, сэр, сказали про тот случай с парнем, которого нашли на пляже в Ист Фелхэме?

Наплыв пассажиров после уикенда на побережье вызвал их переток из третьего класса в первый, и, казалось, толстяк торопился продемонстрировать, что и в новой обстановке он чувствует себя вполне непринужденно. Моложавый джентльмен, к которому он обратился, явно выложил полную сумму за возможность уединения во время поездки, чего, волею судеб, он теперь лишился. Однако он отнесся к этому обстоятельству весьма спокойно и самым любезным тоном сказал:

— Боюсь, я просмотрел только заголовки, не более. Полагаю, речь идет об убийстве, не так ли?

— Совершенно верно. — Толстяк облегченно вздохнул, услышав доброжелательный ответ пассажира первого класса. — Весь порезан, что-то ужасное.

— Похоже, будто это сделал дикий зверь, а не человек, — вступил в разговор худощавый пожилой мужчина напротив. — Как пишут в газетах, от лица просто ничего не осталось. Не удивлюсь, если это окажется один из тех маньяков, которые бродят вокруг, убивая детей.

— Ах, не говори об этом, — вздрогнув, сказала его жена. — Я ночи не сплю, все думаю, а вдруг что-нибудь случится с девочками Лиззи? И до тех пор думаю, пока голова не начинает болеть, а внутри появляется такая слабость, что я вынуждена встать и съесть несколько галет. Не следует печатать в газетах про такие ужасы.

— Наоборот, мадам, пусть уж лучше печатают, — сказал толстяк. — Тогда мы будем, так сказать, предупреждены и примем соответствующие меры. Так вот, как я понял, этот несчастный джентльмен купался совершенно один в безлюдном месте. Большая глупость с его стороны... Я уж не говорю о судорогах — то, что может произойти с каждым...

— Вот, вот, об этом я и твержу своему мужу, — сказала молодая жена. Молодой муж нахмурился и беспокойно зашевелился. — Да, дорогой, с твоим не очень здоровым сердцем... — Ее рука под прикрытием газеты потянулась к его руке, он неловко отодвинулся в сторону, пробормотав:

— Ну будет, Китти, будет.

— Я смотрю на это так, — продолжал толстяк. — Была война, и сотни людей находятся теперь в состоянии, можно сказать, неустойчивого равновесия. Они видели, как убивают, как взлетают на воздух и умирают их друзья. После пяти лет кошмаров и кровопролития в них поселилась, что называется, тяга к ужасному. Они, может, обо всем и забыли, живут мирно, как все, и внешность у них, как у всех, но это только на поверхности, если вы понимаете, о чем я говорю. В один прекрасный день что-то выводит их из равновесия — ну, скажем, ссора с женой или слишком жаркая погода, вот как сегодня, например, — в голове у них будто выстреливает, и они превращаются в настоящих чудовищ. Так написано в книгах. Я бездетный холостяк и по вечерам много читаю.

— Совершенно верно, — сказал маленький аккуратный человечек, отрываясь от журнала, — абсолютно справедливо. И вы считаете, это применимо и к нашему случаю? Я прочитал массу детективной литературы — можно сказать, это мое хобби — и думаю, тут кроется что-то большее. Если вы сравните этот случай с загадочными преступлениями прошлых лет — заметьте, с преступлениями нераскрытыми, которые, я думаю, так и останутся нераскрытыми, — то что вы увидите? — он помолчал и оглянулся вокруг. — Вы найдете много общего с этим происшествием. Например, то, что лицо — обратите внимание, только лицо — было обезображено, как будто для того, чтобы помешать опознанию. Чтобы вычеркнуть из жизни личность убитого. И вот увидите, несмотря на самое тщательное расследование, преступника не найдут. На что это указывает? На организацию. Именно на организацию. На влиятельные силы, которые стоят за сценой. В этом самом журнале, который я сейчас читаю, — он выразительно постучал по странице, — есть рассказ, не вымышленный, заметьте, а извлеченный из полицейских архивов, об одном из таких тайных обществ: они метят людей, против которых имеют зуб, и уничтожают их. А потом ставят на лицах знак тайного общества и так прячут следы преступления, что никто не может его раскрыть, — еще бы, у них и деньги, и все возможности.

— Я, конечно, читал о таких вещах, — согласился толстяк, — но думал, что это относится в основном к средневековью. Когда-то такое происходило в Италии. Как называлась эта организация? Гоморра[29], да? Разве Гоморра в наши дни существует?

— Вы в точку попали, когда сказали об Италии, — продолжал аккуратный человечек. — Итальянский ум создан для интриг. Взять хоть фашизм, например. Сейчас это, конечно, у всех на виду, но начиналось все с тайного общества, уверяю вас. И если вы заглянете вглубь, то будете удивлены: эта страна, как соты медом, набита всякими тайными организациями. Вы согласны со мной, сэр?

— Да, да, джентльмен, без сомнения, бывал в Италии и все об этом знает, — сказал толстяк. — Как вы думаете, сэр, это убийство — дело рук Гоморры?

— Надеюсь, что нет, могу даже точно сказать, что нет, — ответил пассажир первого класса. — Хотя, я понимаю, дело в этом случае становится куда менее интересным. Сам-то я предпочитаю скромное, тихое, отечественное убийство, что-нибудь вроде миллионера, найденного мертвым в библиотеке. В ту минуту, как, открыв детектив, я вижу там каморру, мой интерес к книге превращается в пепел — своего рода Содом и Каморру, если можно так выразиться...

— Если исходить из того, что называют художественностью, — сказал новобрачный, — то я с вами согласен. Но этот случай — особый, и джентльмен в чем-то, наверное, прав.

— Возможно, — согласился пассажир первого класса, — хотя, не зная деталей...

— С деталями тут все довольно ясно, — прервал его аккуратный человечек. — Этот несчастный был найден на пляже в Ист Фелхэме сегодня рано утром. На нем не было ничего, кроме купального костюма. И лицо изувечено самым зверским образом.

— Минуточку. Начнем с того... Кто он?

— Его еще не опознали. Одежда была унесена.

— Похоже на ограбление, — высказала предположение Китти.

— Если это ограбление, — возразил аккуратный человечек, — то почему так изуродовано лицо? Нет, одежду взяли, чтобы помешать опознанию. Эти общества всегда так делают.

— Его чем-нибудь ударили? — спросил пассажир первого класса.

— Нет, — ответил толстяк, — он был задушен.

— Для итальянских методов убийства нехарактерно, — заметил пассажир первого класса.

— Да уж... —  протянул толстяк. Аккуратный человечек был, казалось, смущен.

— Если он пришел на пляж искупаться, — сказал худощавый мужчина, — значит, на чем-то он в Ист Фелхэм приехал. И наверняка, кто-нибудь его видел. В сезон отпусков это довольно оживленное место.

— Только не Ист Фелхэм, — возразил толстяк. — Вы путаете с Вест Фелхэмом, там, где яхтклуб. Ист Фелхэм — самое уединенное место на всем побережье. Вокруг ни одного домика, только маленький трактир в конце дороги — и все. А чтобы добраться до моря, нужно пройти еще через три поля. Настоящей дороги там нет, только проселочная колея, хотя на машине проехать можно. Я те места знаю.

— Он и приехал на машине, — сказал аккуратный человечек. — Найдены следы колес. Но машину угнали.

— Похоже, он приехал с кем-то вдвоем, — снова вмешалась Китти.

— Я тоже так думаю, — поддержал ее аккуратный человечек. — Возможно, жертве заткнули рот, связали, отвезли на то место, а потом вытащили из машины и убили.

— Но зачем нужно было надевать на него купальный костюм? — спросил пассажир первого класса. — Лишние хлопоты, и только.

— Потому что, — пояснил аккуратный человечек, — как я уже говорил, они не хотели оставлять на нем никакой одежды — чтоб его не опознали.

— Допустим. Но тогда почему бы не оставить его голым? Купальный костюм в данных обстоятельствах говорит о чрезмерном тяготении к внешней благопристойности.

— Да, да, — нетерпеливо сказал толстяк, — но вы невнимательно прочитали газету. Двое мужчин не могли приехать вместе, и знаете почему? Потому что нашли только одну цепочку следов, и они принадлежат убитому.

Он торжествующе оглядел своих собеседников.

— Только одну цепочку следов? — быстро переспросил пассажир первого класса. — Интересно. Вы в этом уверены?

— Так написано в газете. Одна-единственная, сказано там, цепочка следов, оставленная босыми ногами. После тщательного изучения было установлено, что следы принадлежат убитому. Они вели от того места, где стояла машина, к тому месту, где было найдено тело. И о чем это, по-вашему, говорит?

— О многом, — сказал пассажир первого класса. — Прежде всего, это позволяет представить картину в целом: место действия и время убийства, а кроме того, бросает свет на характер убийцы, или убийц, и его материальное положение...

— И как же вы все это узнаете? — поинтересовался пожилой мужчина.

— Попробуем начать с того... Видите ли, хотя я никогда в тех местах не бывал, но могу предположить, что там есть, очевидно, песчаный пляж, доступный для всех.

— Правильно, — подтвердил толстяк.

— Недалеко оттуда, мне кажется, сбегает в море каменная коса, с удобным для купания водоемом. Вероятно, скалы вдаются далеко в море; во всяком случае, там можно купаться, пока на пляже не поднимется приливная вода.

— Понять не могу, как вы угадали, сэр, но сказали вы все правильно. Там есть и скалы, И бухточка для купания, такая, как вы ее описали, — примерно в ста ярдах вдоль берега. Я сам не раз нырял у самой дальней оконечности скал.

— Скалы покрыты низкорослой травой и глубоко врезаются в сушу.

— Так оно и есть.

— Убийство произошло, я думаю, незадолго перед высоким приливом, и тело лежало почти у самой кромки воды.

— Почему вы так думаете?

— Видите ли, вы сказали, что следы вели прямо к телу. Значит, вода до тела не дошла. И не было других следов. Следовательно, следы убийцы, по-видимому, были смыты приливом. Напрашивается только одно объяснение. Убийца и его жертва стояли ниже приливной отметки. Убийца вышел из моря. Он набросился на другого человека, может быть, опрокинул его на спину и убил. Потом вода поднялась и смыла все следы, оставленные убийцей. Можно представить себе, как он сидел на корточках, выжидая, пока море поднимется достаточно высоко.

— О! — воскликнула Китти. — У меня мурашки бегут по коже.

— Теперь о тех отметках на лице, — продолжал пассажир первого класса. — Убийца, как я представляю себе, скорее всего был в море, когда подошла его жертва. Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю, — сказал толстяк. — Вы думаете, он появился со стороны этих скал, о которых мы говорили, и прошел по воде, поэтому-то его следов и не осталось.

— Верно. А так как, вы сказали, глубина вокруг этих скал большая, ему пришлось, очевидно, еще и плыть, поэтому он тоже был в купальном костюме.

— Похоже на то.

— Думаю, именно так и было. Теперь дальше: чем он мог разбить лицо? Когда люди с утра пораньше идут окунуться в море, вряд ли они берут с собой нож.

— Загадка, — сказал толстяк.

— Вовсе нет. Давайте подумаем, был у убийцы нож или нет. Если нож был...

— Имей он при себе нож, — энергично вмешался толстяк, — он залег бы где-нибудь в засаде, поджидая свою жертву. И это, мне кажется, подтверждает мою идею насчет серьезного коварного заговора.

— Допустим. Но если у него под рукой было такое великолепное оружие, то почему он его не использовал? Почему он задушил свою жертву, а не убил? Нет, думаю, он пришел безо всего, и, когда увидел своего врага, расправился с ним собственными руками — в истинно британской манере.

— Но эти раны?..

— Возможно, когда он увидел своего врага поверженным, уже мертвым, он пришел в страшную ярость, и ему захотелось причинить своему недругу еще большее зло. Он схватил то, что лежало рядом, на песке, — может быть, кусок железа, острую раковину или осколок стекла — и накинулся на него в отчаянном приступе ревности или ненависти.

— Ужасно, просто ужасно! — воскликнула пожилая женщина.

— Конечно, не видя ран, об этом можно только гадать. Вполне вероятно, убийца выронил нож во время драки и задушил его руками, а уже потом подобрал нож. Значит, если на лице ножевые раны, убийство было преднамеренным. Но если это грубые, рваные порезы, нанесенные случайным предметом, я бы сказал, что это непредвиденная стычка, и тогда убийца или сумасшедший, или...

— Или?..

— Или он неожиданно столкнулся с тем, кого люто ненавидел.

— А что было потом, как вы думаете?

— Это как раз можно представить довольно ясно. Убийца, как я сказал, подождал, пока прилив смоет отпечатки его следов, прихватил с собой орудие убийства и вброд, или вплавь, вернулся к скалам, где оставил свою одежду. Море смыло следы крови с его рук и его одежды. Затем он вскарабкался на скалы, прошел, не обуваясь, чтобы не оставить следов на морских водорослях и чахлой прибрежной траве, к машине убитого и уехал.

— А как вы думаете, зачем он взял эту машину?

— Как зачем? Возможно, он опасался, что если убитого быстро опознают — а это легко сделать, зная номер машины, — подозрение падет на него. А может быть, он пробыл в Исте Фелхэме дольше, чем рассчитывал, и боялся куда-то опоздать, например к завтраку, где его отсутствие было бы замечено, или домой, если он живет довольно далеко. Тут могут быть самые разные мотивы. Суть в другом: откуда он явился? Как добрался до этого удаленного места рано утром? Во всяком случае, не на машине, хотя, возможно, вторая машина и была. Может быть, он раскинул неподалеку свой лагерь, хотя в этом случае ему потребовалось бы немало времени, чтобы сложить в машину все вещи, и, кроме того, его могли заметить. Поэтому я склонен думать, что он приехал туда на велосипеде, потом положил его в багажник машины и уехал. Мне кажется, он торопился к завтраку.

— А почему вы так думаете?

— Видите ли, если бы речь шла только о том, как наверстать время, он вполне мог бы сесть на поезд вместе со своим велосипедом и таким образом сократить часть пути. Нет, думаю, он остановился в какой-то маленькой гостинице. Не в большой — там его отсутствие прошло бы незамеченным, — а именно в маленькой. И не в меблированных комнатах, потому что кто-нибудь наверняка бы упомянул, что их постоялец тоже ходит купаться в Ист Фелхэм. Не исключено, правда, что он нашел приют у своих друзей, которые заинтересованы скрыть его прогулку. Но, вероятнее всего, повторяю, он живет в маленькой гостинице, в которой было бы опасно не явиться к завтраку, но где никто не знает его места купания.

— Что ж, вполне возможно, — заметил толстяк.

— Как бы там ни было, — продолжал пассажир первого класса, — он, видимо, остановился недалеко от Ист Фелхэма, поэтому будет не очень трудно его отыскать. И наконец, машина.

— Да, в самом деле, а где же, в соответствии с вашей теорией, находится сейчас машина? — спросил аккуратный человечек, все еще не желавший отказываться от своей идеи насчет каморры.

— В гараже, стоит и ждет, пока ее заберут, — тут же ответил пассажир первого класса.

— Но где именно? — настаивал человечек.

— О, где-нибудь на противоположной стороне от того места, где остановился убийца. Видите ли, если у вас есть особые причины скрывать, что в определенное время вы находились там-то и там-то, лучше всего вернуться с противоположной стороны. Я поискал бы машину в Ист Фелхэме или в ближайшем городке, в гостинице, в стороне от главной магистрали, там, где пересекаются дороги на Вест и Ист Фелхэм. Когда найдут машину, естественно, узнают и имя жертвы. Что же касается убийцы, нужно искать человека энергичного, хорошего пловца и заядлого велосипедиста, вероятно, не очень обеспеченного, поскольку он не может позволить себе иметь машину, который проводит отпуск в окрестностях Фелхэма и у которого есть весомые причины ненавидеть убитого, кем бы тот ни оказался.

— Ну и ну, никогда ничего подобного не слыхала! — воскликнула пожилая женщина. — И как складно вы все это рассказали! Шерлок Холмс да и только!

— Очень интересная теория, — согласился аккуратный человечек. — Только за всем этим — попомните мои слова — все равно стоит тайное общество. Боже мой, уже подъезжаем! Опоздали всего на двадцать минут, очень неплохо для отпускного времени. Извините, мой багаж у вас под ногами.

Восьмой пассажир, находившийся в купе, в течение всего разговора был погружен, казалось, в чтение газеты. Когда все вышли на платформу, он вежливо тронул пассажира первого класса за рукав;

— Извините, сэр, — сказал он, — у вас очень интересные соображения. Моя фамилия Уинтерботтом, я расследую это дело. Не будете ли вы так любезны назвать себя? Возможно, попозже я свяжусь с вами.

— Пожалуйста, — живо откликнулся пассажир первого класса. — Знаете, всегда рад приложить к чему-нибудь руку. Вот моя визитная карточка. Заглядывайте в любое время, когда вам будет удобно.

Детектив Уинтерботтом взял карточку и прочитал:

Клуб «Эготист» — одно из самых радушных заведений в Лондоне. Именно туда можно пойти, если хочешь поведать странный сон, приснившийся прошлой ночью, или похвалиться восхитительным дантистом, которого вам, наконец, удалось найти. При желании там можно писать письма или следовать темпераменту Джейн Остин, потому что во всем клубе нет комнаты, где царит безмолвие. Было бы нарушением клубных правил притвориться занятым или поглощенным собственными мыслями, когда к вам обращается собрат по клубу. Однако, чего здесь нельзя — так это упоминать о гольфе и рыбной ловле, а если будет вынесено на собрание комитета и предложение досточтимого Фредди Арбетнота (в настоящий момент отношение к нему весьма благоприятное), нельзя будет упоминать также и о телеграфе. Как заметил Лорд Питер Уимзи при недавнем обсуждении этого вопроса в курительной, о таких вещах можно говорить где угодно еще. В прочих отношениях клуб ни в чем не проявляет дискриминации. Сам по себе никто не может быть лицом нежелательным, кроме разве что крепких молчаливых мужчин. Кандидатов, правда, ожидают определенные испытания, о характере которых свидетельствуют факты: некий выдающийся человек науки, став членом клуба, пострадал после того, как закурил крепкую сигару «Трихонополи» в дополнение к портвейну 63 года. Напротив, добрый старый сэр Роджер Бант (овощной миллионер, выигравший 20.000 фунтов стерлингов, предлагаемых «Воскресным Криком», на которые он основал огромный продуктовый бизнес в Мидлэндсе), единогласно был избран после того, как чистосердечно объявил, что пиво и трубка — это все, что ему по-настоящему дорого. Опять же, как заметил лорд Питер, «доля грубости никого не покоробит, но бесцеремонности следует положить предел».

В тот конкретный вечер поэт-кубист Мастермэн привел с собой гостя — человека по имени Варден. Варден начал свой путь в качестве профессионального атлета, однако сердечная недостаточность вынудила его прервать блистательную карьеру и обратить свое фотогеничное лицо и поразительно красивое тело на службу киноэкрану. Он прибыл в Лондон из Лос-Анджелеса, чтобы организовать рекламу своему превосходному новому фильму «Марафон», и оказался весьма приятным, неиспорченным человеком — к великому облегчению членов клуба; гости Мастермэна тяготели к тому, чтобы оказаться Бог знает кем.

В тот вечер помимо Вардена в коричневой комнате было только восемь человек. Комната эта, с панелями, затененными лампами и тяжелыми занавесями, была, вероятно, самой уютной и приятной из всех малых курительных; клуб располагал примерно полудюжиной. Разговор начался вполне обычно: Армстронг поведал маленький курьезный эпизод, который наблюдал в тот день на Темпл-Стейшн, а Бэйз подхватил, заметив, что это еще ничего в сравнении с действительно престранным происшествием, случившимся с ним лично во время густого тумана на Юстон-Роуд.

Мастермэн добавил, что уединенные лондонские площади полны сюжетов, годных для писателя, и привел в пример собственную встречу с плачущей женщиной у мертвой мартышки; и тут Джадсон принял эстафету, рассказав, как поздней ночью в безлюдном пригороде он набрел на тело женщины, распростертое на тротуаре с ножом в боку; рядом неподвижно застыл полицейский. Рассказчик осведомился, не сможет ли быть чем-нибудь полезен, но полисмен сказал только: «На вашем месте я не стал бы ввязываться, сэр; она заслужила то, что ей причиталось». Джадсон добавил, что никак не может выкинуть этот случай из головы; и тогда Петтифер вспомнил о необычайном случае в своей медицинской практике, когда совершенно незнакомый человек привел его в дом на Блумсбери, где от отравления стрихнином страдала женщина. Человек этот помогал ему самым бескорыстным образом всю ночь, а когда пациентка оказалась уже вне опасности, вышел из дома и не вернулся; самое странное в этом было то, что когда он, Петтифер, расспросил женщину, та в неописуемом удивлении ответила, что прежде никогда не знала этого мужчину и принимала его за ассистента Петтифера.

— Кстати, — вступил Варден, — нечто еще более странное случилось со мной однажды в Нью-Йорке — я так впоследствии и не выяснил, был то сумасшедший или меня разыграли, или же я и в самом деле едва-едва избежал серьезнейшей опасности.

Это звучало обнадеживающе, и гостя попросили продолжить рассказ.

— Ну что ж, началось это весьма давно, — начал актер, — лет семь, наверное, — как раз перед тем, как Америка вступила в войну. Мне было тогда двадцать пять, и я уже больше двух лет снимался в фильмах. В то время в Нью-Йорке проживал человек по имени Эрик П. Лодер, уже достаточно известный скульптор, который мог бы стать к тому же хорошим, не имей он в избытке денег, не шедших ему на пользу, — так я это себе представляю по суждениям людей, посвятивших себя этой профессии. Он часто выставлялся и провел множество персональных выставок, на которых перебывало немало снобов; кажется, он много работал в бронзе. Да вы, Мастермэн, должно быть, знали его?

— Я никогда не видел его произведений, — отвечал тот, — но помню фотографии в «Искусстве Будущего». Хитро, но как-то перезрело. Это он занимается всяким там хризелефантином? По-видимому, просто демонстрировал, что способен заплатить за дорогой материал.

— Да, это на него похоже.

— Ну, конечно, — и он сделал эту шикарную и безобразную реалистическую группу, которую назвал «Люцина», да еще имел наглость отлить в чистом золоте, поставив у себя в прихожей.

— A-а, эта работа! Да — просто чудовищно, подумалось мне, и к тому же я не находил в замысле ничего художественного.

Наверное, это и называют реализм. Мне нравится, когда картина или статуя приятна для глаза, иначе зачем она нужна? И все же в Лодере было что-то весьма привлекательное.

— Как вы с ним познакомились?

— Ах, да. Ну, он видел меня в этой киношке, «Аполлон приезжает в Нью-Йорк» — может, помните? Там я впервые снялся в главной роли. О статуе, которая оживает, — один из древних богов, знаете ли, когда он попадает в современный город. Продюсером был добрый старый Рубенсон. Вот уж был человек, способный сделать вещь с полным артистизмом! Все было исполнено вкуса, хотя в первой части нельзя было ничего носить на себе из одежды, кроме нашейного платка — как на классической статуе, помните?

— Аполлона Бельведерского?

— Естественно. Ну, Лодер написал мне, что я его интересую как скульптора, из-за своего сложения и так далее, и не мог бы я приехать к нему в Нью-Йорк, когда смогу? Так я узнал о Лодере и решил: это может стать неплохой рекламой. Когда мой контракт истек и у меня появилось время, я отправился на Восток и позвонил ему. Он был со мной весьма мил и предложил погостить у него несколько недель, пока я осмотрюсь.

У него был великолепный большой дом, милях в пяти от города, весь уставленный картинами, антиквариатом и прочим. Лет ему было что-то от тридцати до сорока, мне кажется; темноволосый, очень порывистый и живой. Он хорошо говорил; казалось, он вездесущ, повидал все и составил себе об этом не слишком высокое мнение. Сидеть и слушать его можно было часами; обо всех у него были наготове анекдоты, от папы римского до старины Финеаса И. Гроота, с чикагского ринга. Единственного рода истории, которые мне у него не нравились, — это непристойные. Не то чтобы я не одобрял послеобеденных анекдотов — нет, сэр, я не хотел бы, чтобы вы думали, будто я пуританин. Но только он рассказывал их, поглядывая на нас так, словно подозревал, что вы как-то в них замешаны. Знавал я женщин, которые так поступали, и видывал, как то же проделывали мужчины — а женщины не знали, куда деваться; но он был единственный из мужчин, заставивший меня испытать такое чувство. Все же, отвлекаясь от этого, Лодер был самым примечательным экземпляром, какой я знал. И, как я уже говорил, дом его, конечно же, был красив, а стол просто первоклассный.

Ему нравилось, чтобы все у него было лучшее. Была у него любовница — Мария Морано. Честное слово, никогда не видал я женщины, которую мог бы хоть отдаленно с нею сравнить — а уж когда работаешь для экрана, вырабатывается довольно требовательный взгляд на женскую красоту. Она была из тех крупных, неспешных, с изящными движениями созданий, очень ровная, с медленной, широкой улыбкой. У нас, в Штатах, такие не водятся. Она приехала с юга — он говорил, была там танцовщицей в кабаре, и сама она этого не отрицала. Он очень гордился ею, да и она как будто была по-своему к нему привязана. Он, бывало, поставит ее в студии обнаженной — разве что с фиговым листком — рядом с одной из фигур, которые нередко с нее ваял, и начнет сравнивать деталь за деталью. У нее был, казалось, буквально один только сантиметр, с точки зрения скульптора обладавший легким изъяном: второй палец на левой ноге был короче большого пальца. На статуях он, конечно, исправлял это. Она выслушивала все его излияния с добродушной улыбкой, вся какая-то рассеянно-польщенная, что ли. Хотя, мне кажется, бедную девчонку порой и утомляло этакое бесконечное кудахтанье. Выудит она меня, бывало, и начнет поверять свои сокровенные мысли: она-де всегда хотела завести собственный ресторанчик, с кабаре и множеством поваров в белых фартуках, и массой полированных металлических плиток. «Потом я выйду замуж, — говорила она, — и нарожаю четырех сыновей и дочек», — и начнет называть мне имена, которые для них подобрала. Мне всегда казалось это весьма трогательным. Под конец одной из таких бесед раз появился Лодер. Он чему-то усмехался, так что я подумал, будто он услыхал кое-что. Не думаю, чтобы он придал этому какое-то значение — а это доказывает, что он совершенно не понимал эту девушку. Похоже, он и представить себе не мог, чтоб какая-либо женщина захотела расстаться с такой жизнью, к какой он ее приучил; и уж если он и был чуть авторитарен в своем с ней обращении — по крайней мере, хоть не подавал повода для ревности. Несмотря на всю его болтовню и безобразные скульптуры, она держала его на крючке, и знала об этом.

Я прогостил у них с месяц, и прекрасно провел время. Лодера дважды охватывала творческая лихорадка, он запирался у себя в студии и, работая, никого не допускал к себе по нескольку дней. Такого рода приступам он отдавался серьезно, а когда они завершались, он устраивал вечеринку, и все приятели и прихлебатели Лодера являлись поглядеть на новое произведение. Он ваял тогда фигуру какой-то нимфы или богини, по-моему, чтобы потом отлить ее из серебра, и Мария обычно шла ему позировать. Помимо этих случаев, он ездил повсюду, и мы осматривали вместе все, что представляло интерес.

Так что, когда все завершилось, я сильно огорчился. Объявили войну, — а я дал себе зарок, когда это случится, отправиться добровольцем. Из-за сердца меня в окопы не пустили, но я рассчитывал хоть на какую-то должность, поэтому, упаковавшись, отправился.

Никогда б не подумал, чтоб Лодер стал так искренне горевать, прощаясь со мной. Снова и снова он повторял, что скоро мы встретимся. Однако я и вправду получил должность при госпитале, и меня отправили в Европу, так что вплоть до 1920 года Лодера я не видел.

Он звал меня и раньше, но в 1919 году мне надо было сниматься сразу в двух картинах, так что я ничего не мог поделать. Однако в 1920-м я оказался снова в Нью-Йорке, рекламируя «Порыв страсти», и получил от Лодера записку с просьбой погостить у него. Еще он просил меня ему позировать. Ну, а это ведь реклама, которую он сам оплачивает, не так ли? Я не возражал. Я как раз дал согласие работать для «Мистофильм лимитед», сниматься в «Джеке из Зарослей Мертвеца» — картине с пигмеями и снятой к тому же на месте, среди африканских бушменов. Я телеграфировал, что присоединюсь в Сиднее, в третью неделю апреля, и перетащил свои сумки к Лодеру.

Он меня сердечно приветствовал, хотя мне показалось, будто выглядит он куда старше, чем при нашей прошлой встрече. Он и держался как-то беспокойнее. Он был — как бы это назвать? — более скрытен, как-то более приземлен, что ли. Он пускался в свои циничные шутки с таким видом, точно относился к ним всерьез, словно все время имел в виду именно вас. Ранее я считал его нигилизм чем-то вроде позерства артистической натуры, но теперь стал думать, что несправедлив к нему. Он и в самом деле был печален, это явственно сказывалось; вскоре я узнал и причину. Когда мы сели в машину, я спросил о Марии.

— Она ушла от меня, — сказал он.

Ну, это, знаете ли, меня и в самом деле удивило. Честно говоря, трудно было себе представить, чтоб девушка эта оказалась столь уж предприимчивой. «Что же, — спросил я, — она отправилась открывать тот самый ресторан, о котором мечтала?»

— A-а, так она говорила вам и о ресторане, не так ли? — спросил в свою очередь Лодер. — Что ж, пожалуй, вы такого рода мужчина, которому женщина способна многое рассказать. Нет, она поступила глупее. Просто ушла.

Я не знал, что и ответить. Тщеславие его было сильно задето, не говоря уже о других чувствах. Я пробормотал, что обычно говорят в подобных случаях, и добавил, что это должно быть для него огромной потерей — для работы, как и в личном плане. Он согласился.

Я спросил его о том, когда это случилось, и удалось ли ему закончить нимфу, над которой он работал перед тем, как мы расстались.

— О да, — отвечал он, — ее он закончил и сделал еще одну — нечто совсем оригинальное — мне непременно понравится.

Ну, мы вошли в дом, отобедали, и Лодер поведал мне, что вскоре после нашей встречи уезжает в Европу. Нимфа стояла в столовой, в специальной нише, проделанной в стене. И в самом деле — то была прекрасная вещь, не столь вычурная, как другие работы Лодера; она удивительно напоминала Марию. Лодер посадил меня напротив нее, так что в течение обеда я мог ее видеть, и действительно — отвести глаза было нелегко. Он, казалось, очень гордился статуей, и все говорил о том, как он рад, что она мне нравится. Я вдруг ощутил, что он безнадежно повторяется.

После обеда мы перешли в курительную. Ее он переоборудовал, и первое, что притягивало глаза, было большое кресло у огня. Оно возвышалось фута на два от пола и состояло из основы, сделанной в виде римской лежанки, с подушками и спинкой повыше, вся целиком из дуба с серебряной инкрустацией, а над этим, образуя само сиденье, — улавливаете? — располагалась большая фигура обнаженной женщины, в натуральную величину — лежащая, с откинутой головой и руками, опущенными по бокам лежанки. Несколько подушек позволяли пользоваться этим как креслом, хотя, надо сказать, сидеть на нем было не слишком удобно. В качестве образчика сценической декорации оно было бы превосходно, но наблюдать, как Лодер сидит, развалясь на нем, у своего камина — это как-то шокировало. Оно, однако, его явно притягивало к себе.

— Я вам говорил, — напомнил он, — это нечто оригинальное.

Тут я вгляделся пристальнее и увидал, что фигура, собственно, была Марии, хотя лицо намечено, знаете ли, довольно бегло. Вероятно, он счел, что отделка погрубее более соответствует мебельному варианту.

Но, поглядев на эту лежанку, я подумал, что Лодер несколько деградировал. А за последующие две недели мне становилось с ним все более и более не по себе. Эта его манера переходить на личность усиливалась день ото дня; порой, пока я ему позирую, он сидит, бывало, и рассказывает одну из безобразнейших своих историй, вперив глаза в собеседника самым возмутительным образом — просто поглядеть, как вы это воспримете. И честное слово, хотя он принимал меня по-царски, мне уже приходила в голову мысль, что я чувствовал бы себя куда лучше среди бушменов.

А теперь перехожу к самому необычному.

Слушатели оживились и расселись поудобнее.

— То был вечер накануне моего отъезда из Нью-Йорка, — продолжал Варден, — я сидел...

Тут кто-то отворил дверь коричневой курительной и получил предупредительный знак от Бэйеса. Незваный пришелец опустился тихонько в одно из кресел и с тщательной осторожностью смешал себе виски с содовой, дабы не потревожить рассказчика.

— Я сидел в курительной, — продолжал Варден, — ожидая, когда придет Лодер. Весь дом был в моем распоряжении, ибо Лодер отослал слуг, разрешив им отправиться на какое-то представление или лекцию, а сам укладывал вещи, готовясь к европейскому турне; было у него назначено и свидание с антрепренером. Я, должно быть, уснул, потому что когда я, вздрогнув, проснулся, уже смеркалось, а рядом со мной стоял незнакомый молодой человек.

Он совсем не походил на взломщика, а на призрака — и того меньше. Был он, надо признать, исключительно зауряден на вид. На нем был серый, английского покроя костюм, меховое пальто в руке, мягкая шляпа и стэк. Гладкие, светлые волосы и одно из этих довольно глуповатых лиц с длинным носом и моноклем. Я глядел на него во все глаза, потому что знал — парадная дверь заперта; но прежде чем смог собраться с мыслями, он заговорил. У него был странный, запинающийся, хрипловатый голос с сильным английским акцентом. К моему удивлению, он спросил:

— Вы — мистер Варден?

— У вас передо мною преимущество, — отвечал я.

Он ответил:

— Прошу вас извинить меня за вторжение. Я знаю, это звучит грубо, но вам, знаете ли, лучше покинуть это место как можно скорее.

— Что, черт возьми, это значит? — спросил я.

— Не хочу сказать ничего плохого, — ответил он, — но вам следует учесть, что Лодер так вас и не простил, и боюсь, что он вознамерился превратить вас в вешалку для шляп или фигурный торшер, или что-либо еще в этом роде.

Господи! Понятное дело, я почувствовал себя довольно странно. То был такой тихий голос; манеры незнакомца были превосходны, а слова совершенно бессмысленны! Я вспомнил, что безумцы бывают весьма сильны и потянулся за звонком — и тут меня охватил озноб: я вспомнил, что нахожусь в доме один.

— Как вы сюда попали? — спросил я, прикидываясь храбрецом.

— Боюсь, я воспользовался отмычкой, — ответил он столь же обыденно, как если бы извинился, что не захватил с собой визитки. — Я не был уверен, вернулся ли Лодер. Но в самом деле, я считаю, что вам лучше скорейшим образом покинуть дом.

— Послушайте, — возразил я, — кто вы и к чему, черт возьми, клоните? Что значит «Лодер так меня и не простил»? За что именно?

— Как же, — ответил он. — Ну, уж извините, что я вторгаюсь в вашу личную жизнь — того, что касается Марии Морано.

— И чего же, дьявол возьми! — вскричал я. — Что такого вы о ней знаете? Она уехала, когда я был на войне. Я-то здесь при чем?

— О, — отвечал молодой человек, — прошу прощения. Быть может, я слишком положился на утверждения Лодера. Чертовски глупо, но то, что он мог ошибиться, мне в голову не приходило. Он, видите ли, полагает, что вы были любовником Марии Морано, когда гостили здесь в прошлый раз.

— Любовником Марии? — воскликнул я. — Это же нелепо! Она отбыла со своим собственным милым, кто бы тот ни был. Лодер-то должен знать, что ее со мной не было.

— Мария так и не покинула порога этого дома, — возразил молодой человек. — И если вы тотчас же не уйдете, я не уверен, покинете ли его вы.

— Бога ради, — вскричал я с досадой, — что вы имеете в виду?

Человек этот повернулся и откинул синюю занавеску с ног серебряной лежанки.

— Не доводилось ли вам повнимательнее рассмотреть эти ступни? — спросил он.

— Не особенно, — отвечал я, все более растерянно. — Для чего это?

— Знаете ли вы, чтоб Лодер ваял какую-либо еще статую с Марии, с коротким большим пальцем на левой ноге? — продолжал он.

Ну, тут я вправду взглянул, и все было, как он говорил: на левой ноге палец был короткий.

— Так и есть, — ответил я, — но, в конце концов, почему бы и нет?

— В самом деле, отчего бы и нет, — повторил молодой человек. — Не угодно ли взглянуть, отчего именно из всех фигур, что сделал Лодер с Марии Морано, эта — единственная, которая имеет ноги точь-в-точь как у живой Марии?

Он поднял каминную кочергу.

— Глядите!

С силой большей, чем можно было бы ожидать от него, он ударил кочергой по серебряной лежанке, отбив одну из рук статуи у локтевого сустава, пробив в серебре рваную дыру. Ухватив за руку, он оторвал ее совсем. Клянусь жизнью своей — внутри находилась длинная, высохшая человечья кость!

Варден замолчал, и сделал изрядный глоток виски.

— Ну?! — вскричало сразу несколько сдавленных голосов.

— Ну, — продолжал Варден, — не стыжусь сказать, что вылетел из этого дома, словно старый заяц, заслышавший звук ружья. Снаружи стояла какая-то машина, и шофер открыл мне дверцу. Я свалился внутрь, и тут до меня дошло, что все это может быть ловушкой. Я выскочил наружу и помчался прочь, пока не добрался до остановки троллейбусов. Но на другой день я обнаружил, что в соответствии с графиком, багаж ожидает меня в аэропорту, зарегистрированный на рейс до Ванкувера.

Придя в себя, я сильно недоумевал, что подумал Лодер о моем исчезновении. Но я скорее бы решился принять яд, чем вернуться в этот кошмарный дом; и с того дня я так и не встречал ни одного из этих двух людей. Я до сих пор не имею ни малейшего представления о том, кто был этот светловолосый мужчина и что с ним сталось; но окольным путем я узнал, что Лодер умер — с ним вроде бы произошел какой-то несчастный случай.

Воцарилось молчание, а затем...

— Это чертовски славная история, мистер Варден, — отметил Армстронг; он был любителем всякого ремесла и искусства, а конкретно — непосредственно в ответе за предложение мистера Арбетнота запретить телеграф, — но... вы хотите сказать, что внутри этой серебряной отливки находился весь скелет? То есть, что Лодер поместил его внутрь формы, когда отливка была готова? Это было бы чрезвычайно трудно и опасно: случайность отдала бы его в руки работников. И та статуя, к тому же, была бы куда больше натуральной величины, чтобы скелет оказался полностью скрытым.

— Мистер Варден ненамеренно ввел вас в заблуждение, Армстронг, — произнес внезапно тихий, хрипловатый голос из темноты, позади кресла мистера Вардена. — Фигура была не серебряная, а с напылением серебра на медную основу, нанесенную прямо поверх тела. Дама была на самом деле как бы никелирована. А мягкие ткани были, очевидно, удалены пепсином или чем-то вроде того, после завершения всего процесса; впрочем, в точности ручаться не могу.

— Хэлло, Уимзи, — откликнулся Армстронг, — это вы вошли только что? Но откуда столь уверенное заявление?

Эффект, произведенный голосом Уимзи на Вардена, был чрезвычайный. Он вскочил на ноги и повернул лампу так, чтобы свет упал на лицо Уимзи.

— Добрый вечер, мистер Варден, — промолвил лорд Питер. — Душевно рад встретиться с вами вновь, и извините за бесцеремонное поведение во время нашего первого свидания.

Варден пожал протянутую руку, но дар речи к нему еще не вернулся.

— Вы хотите сказать, безумный вы мистик, будто это вы и были таинственным незнакомцем Вардена? — осведомился Бэйес. — Ах, ну да, — добавил он грубовато, — нам следовало бы догадаться из портретного описания.

— Ну, раз уж вы здесь, — промолвил Смит-Хартингтон, представитель «Утреннего Вопля», — вам, я думаю, стоило бы выступить перед нами с окончанием этой истории.

— То была только шутка? — спросил Джадсон.

— Нет, конечно же, — прервал Петтифер, прежде чем лорд Питер успел ответить. — Для чего бы? Уимзи повидал достаточно страшного, чтобы тратить время на его изобретение.

— Что ж, это верно, — отметил Бэйес. — Вот что происходит из-за склонности к дедукции и всяким таким штучкам, а также от сования носа в дела, которые лучше оставить в покое.

— Что же, все это хорошо, Бэйес, — парировал его лордство, — но не упомяни я об этом деле в тот вечер мистеру Вардену — где бы он был сейчас?

— Да, где? Как раз об этом-то мы и хотели бы знать, — потребовал Смит-Хартингтон. — Послушайте, Уимзи, — без уверток: нам нужна история.

— И вся целиком, — добавил Петтифер.

— И ничего кроме, — закончил Армстронг, проворно убирая бутылку с виски и сигары из-под носа Питера. — Давай-давай, старина. «Ни затяжки вдохнуть, ни глотка не глотнуть, коль бард Эллен не выйдет на волю».

— Чудовищно, — пожаловался его лордство. — Между прочим, — продолжил он, меняя тон, — это не совсем та история, о которой мне хотелось бы распространяться публично. Я фигурирую в весьма незавидном положении — возможно инкриминировать убийство.

— Боже, — воскликнул Бэйес.

— Ничего, — заверил Армстронг, — все будут молчать. Не можем же мы, в самом деле, позволить себе расстаться с вами как членом клуба, не правда ли? Придется Смиту-Хартингтону немного пострадать, воздержавшись от репортажа — вот и все.

Заверения о неразглашении тайны последовали отовсюду, и лорд Питер, устроившись поудобнее, начал рассказ.

— Необычайность случая, связанного с Эриком П. Лодером, являет собой пример того, каким странным образом некая власть превыше наших человеческих устремлений устраивает дела людские. Зовите ее Провидением или Судьбой...

— Нам лучше опустить это рассуждение — не станем никак ее звать.

Лорд Питер, застонав, начал вновь.

— Что ж, первое обстоятельство, пробудившее во мне любопытство определенного рода в отношении Лодера, было зауряднейшее замечание чиновника эмиграционной службы в Нью-Йорке, куда я отправился по поводу того глупого происшествия с миссис Бильт. Он сказал: «Чего ради Лодер вздумал отправляться в Австралию? Я полагал, что Европа куда больше по его части».

— Австралия? — переспросил я. — Вы заблуждаетесь, мой друг. Только вчера он объявил мне, что едет в Италию через три недели.

— Какая там Италия, — отвечал тот, — он тут все обошел вчера, расспрашивая, как добраться до Сиднея, каковы формальности и так далее.

— О, — заметил я. — Вероятно, он отправляется через Тихий океан и заедет по пути в Сидней. — Но я подивился про себя, отчего он сам не сказал об этом, когда мы встречались накануне. Он определенно говорил об отплытии в Европу и о посещении Парижа прежде чем отправиться в Рим.

Любопытство мое настолько разгорелось, что через два дня я направился к Лодеру.

Он, казалось, был рад меня видеть и целиком находился в предвкушении поездки. Я снова спросил его о маршруте, и он совершенно определенно сказал, что едет через Париж.

— Что ж, только и всего, и дело на том и кончилось, а мы заговорили о другом. Он поведал мне, что к нему еще до отъезда прибудет погостить мистер Варден и что он надеется упросить его позировать. Он добавил, что никогда еще не видел человека, столь совершенного сложения. «Я хотел и раньше просить его об этом, — но тут разразилась война, он уехал, вступил в армию, и мы так и не смогли начать».

Все это время он как раз валялся на этой мерзкой лежанке, и взглянув на него, я уловил столь неприятный блеск у него в глазах, что меня это просто перевернуло. Он поглаживал и похлопывал фигуру по шее и ухмылялся, поглядывая на нее.

— Надеюсь, вы ничего не собираетесь делать в технике напыления? — спросил я.

— Что ж, — заметил он. — Я подумывал сделать что-то вроде пары к этой — знаете ли, «Спящий атлет» или что-нибудь такое.

— Лучше его отлить, — посоветовал я. — Для чего вы накладываете покрытие таким толстым слоем? Это уничтожает мелкие детали.

Замечание мое его раздосадовало. Он никогда не любил слушать какой-либо критики собственных произведений.

— Это был эксперимент, — пояснил он. — Следующая попытка будет шедевром. Вот увидите.

Как раз в этот момент вошел дворецкий и спросил, готовить ли мне постель, поскольку ночь выдалась ненастная. Мы, собственно, не слишком следили за погодой, хотя, когда я выехал из Нью-Йорка, все выглядело угрожающе. А тут мы выглянули и увидели, что снаружи льет как из ведра. Я бы не пострадал, явись я накануне не в открытом спортивном лимузине, к тому же без пальто. Теперь же перспектива проделать пять миль в такой ливень была не из приятных. Лодер упрашивал остаться, и я согласился.

Я чувствовал себя несколько утомленным и потому сразу пошел спать. Лодер заявил, что поработает немного в студии, и я видел, как он двинулся прочь по коридору.

Вы запретили мне упоминать о Провидении, поэтому я только скажу, как о факте весьма примечательном, что я проснулся в два ночи, обнаружив, что лежу в луже воды. Слуга засунул в постель грелку, из-за того, что прежде кровать стояла необогретой — и дрянная штука эта откупорилась сама собой. Минут десять я провел в мокром кошмаре, потом собрался с духом, намереваясь разобраться, в чем дело. Безнадежно: простыни, одеяла, матрас — промокло все. Я поглядел на кресло, и меня осенило. Я вспомнил, что в студии стоит прекрасный диван с большим кожаным ковром и грудой подушек. Отчего бы не окончить сон там? Я захватил небольшой электрический фонарик, который всегда меня сопровождает, и отправился.

Студия была пуста, так что я предположил, будто Лодер все закончил и отбыл на боковую. Диван стоял на месте, а ковер частично свисал с него, так что я забрался под него и приготовился заснуть.

Я уже чудесным образом засыпал, когда услыхал шаги — не в коридоре, но явно в другом конце комнаты. Я удивился, поскольку не знал, что в том направлении есть выход. Я лежал тихо и вскоре увидел полоску света, на месте шкафа, в котором Лодер держал свои инструменты и прочее снаряжение. Полоска расширилась, и вошел Лодер с электрическим фонарем в руке. Бесшумно затворив за собой шкаф, он прошел через студию. Остановился перед мольбертом и раскутал его; мне он был виден сквозь дыру в занавеске. Он постоял так некоторое время, глядя на мольберт, а потом издал один из самых отвратных булькающих смешков, какие я имел удовольствие слышать. Если до этого я мог сколь-нибудь серьезно подумать о том, чтоб объявить о собственном невольном присутствии, то после этого отбросил всякую мысль. Тут он вновь прикрыл мольберт и вышел через ту дверь, в которую вошел я.

Я выждал, пока не уверился в том, что его нет, потом поднялся — добавлю, чрезвычайно тихо. На цыпочках прошел к мольберту, поглядеть, что за поразительное произведение искусства скрывается под холстиной. Я сразу же понял, что передо мной — замысел фигуры «Спящего атлета», и по мере того, как я вглядывался в него, ощущал, как внутрь закрадывается что-то вроде ужасающей уверенности. Это ощущение словно бы начиналось где-то глубоко внутри и поднималось вверх, до корней волос.

У нас в семействе считают, будто я слишком любопытен. Могу только сказать — ничто на свете не удержало бы меня от попытки заглянуть в шкаф. С предчувствием того, что сейчас нечто фантастически злобное выпрыгнет на меня (все же я был несколько взволнован, да и время было глухое) — я героически взялся за ручку двери.

К моему удивлению, там было даже не заперто. Шкаф открылся сразу, обнаружив ряд совершенно новеньких, аккуратно расставленных полок, на которых не было ничего, что могло бы привлечь внимание.

Кровь у меня, знаете ли, к этому времени разгорелась, так что я поискал рядом пружину защелки, которая, как я и предполагал, обнаружилась довольно быстро. Задняя стенка шкафа бесшумно открылась, и я оказался наверху узкого ступенчатого пролета.

У меня достало здравого смысла остановиться и проверить, можно ли отпереть дверь снаружи, прежде чем я двинулся дальше, а еще — я захватил добрый увесистый пестик, который нашел на полках — как оружие на всякий случай. Потом закрыл дверь и стал спускаться с легкостью эльфа вниз по приятной старой лестнице.

Внизу обнаружилась еще одна дверь, но секрет ее я открыл без всякого труда. Испытывая большое возбуждение, я дерзко распахнул ее, держа пестик наготове.

Комната, однако, выглядела пустой. Фонарь уловил блеск какой-то жидкости — а потом я нашел выключатель.

Я увидел довольно вместительную квадратную комнату, оборудованную под мастерскую. Справа на стене был большой рубильник, под ним скамья. С центра потолка свисал большой фонарь, освещавший стеклянную ванну, полных семь футов длиной на три шириной. Я выключил фонарь и заглянул в ванну. Она была наполнена темной коричневой жидкостью, в которой я распознал обычный раствор цианида и сульфата меди, применяемый при окислении медью.

Над ней сверху свисали электроды с пустыми крюками, но в одном углу стояла полураспечатанная упаковка и, отогнув край, я увидел ряды медных анодов — достаточно, чтобы нанести, покрытие в сантиметр толщиной на скульптуру натуральной величины. Стоял и ящик меньшего размера, забитый гвоздями; по виду и весу я догадался, что он содержит серебро для завершения всего процесса. Я искал и еще кое-что — и вскоре нашел: значительное количество заготовленного графита и большой кувшин лака.

Конечно, во всем этом не было ничего такого, что можно было бы счесть противозаконным. Ничто не могло препятствовать Лодеру создать гипсовую фигуру, а затем посеребрить ее, если б ему это вздумалось. Но тут я нашел нечто такое, что не могло попасть сюда законным путем.

На скамье лежала большая пластина меди дюйма в полтора длиной — ночная работа Лодера, догадался я. То была электротипия печати американского консульства — той, что ставится в паспорт, на фотографию, чтобы ее не сменили на поддельную — к примеру портрет вашего приятеля мистера Джиггса, которому срочно нужно покинуть страну из-за чрезмерной популярности в Скотланд Ярде.

Я уселся на стул Лодера и рассмотрел этот маленький сюжет во всех деталях. Мне стало ясно, что он основан на трех моментах. Во-первых, мне предстояло выяснить, намеревался ли Варден в ближайшее время навострить лыжи в Австралию — потому что, если это не так, все мои прекрасные теории ничего не стоили. И, во-вторых, делу бы сильно помогло, если б у него были темные волосы, как у Лодера, — вот как сейчас — достаточно похожие, чтобы соответствовать паспортным данным. Раньше мне довелось видеть его только в этом «Аполлоне Бельведерском», где на нем был белокурый парик. Но я знал, что если поброжу в окрестностях, то увижусь с ним, когда он придет повидать Лодера. И, в-третьих, конечно, мне следовало обнаружить, были ли у Лодера основания затаить зло на Вардена.

Ну, я решил, что провел в этой комнате столько времени, сколько можно. Лодер мог вернуться в любую минуту, и я не забыл, что ванна с сульфатом меди и цианидом может стать весьма удобным способом избавиться от слишком пронырливого посетителя. И не могу сказать, чтобы у меня возникло сильное желание предстать в виде предмета домашней мебели в доме Лодера. Мне всегда претили вещи, сделанные в форме предметов иного рода — томики Диккенса, которые оказываются жестянками с бисквитом, и иные маскировки вроде этой; и хотя я не питаю повышенного интереса к собственным похоронам, я желал бы, чтоб они выглядели пристойно. Я позаботился даже о том, чтобы стереть все отпечатки пальцев, которые мог за собой оставить, а затем вернулся в студию и привел в порядок диван. Мне не казалось, что Лодеру будет приятно обнаружить здесь следы моего пребывания.

Была и еще одна вещь, вызывавшая у меня любопытство. Я прошел на цыпочках через холл, в курительную. Серебряная кушетка мерцала в свете фонарика. Я почувствовал, что она противна мне в несколько раз больше, чем прежде. Однако я взял себя в руки и внимательно рассмотрел ноги фигуры. Я слыхал все о втором пальце Марии Морано.

Во всяком случае, остаток ночи я провел в кресле. Проволочки с делом миссис Бильт, то да другое, и запросы, которые мне пришлось сделать, отодвинули мое вмешательство в замыслы Лодера весьма надолго. Я выяснил, что Варден гостил у Лодера за несколько месяцев до того, как исчезла прекрасная Мария Морано. Боюсь, я вел себя весьма глупо насчет вас, мистер Варден. Я думал — быть может, между вами что-то в самом деле было.

— Не надо извинений, — ответил Варден с легким смешком. — Аморальность поведения киноактеров — притча во языцех.

— Зачем растирать соль на ране? — несколько уязвленно отозвался Уимзи. — Я ведь прошу прощения. По крайней мере, суть дела, насколько это касается Лодера, от этого не меняется. И потом, было одно обстоятельство, насчет которого я должен был увериться абсолютно точно. Электрическое покрытие, особенно столь трудоемкое, как то, о котором я думал, — работа не на одну ночь; с другой стороны, представлялось необходимым, чтобы мистера Вардена видели живым в Нью-Йорке до самого дня, когда по графику он должен был уезжать. Было также ясно, что Лодер намерен доказать, будто мистер Варден и в самом деле покинул Нью-Йорк, как планировал, и действительно прибыл в Сидней. Соответственно, поддельный мистер Варден должен был отбыть с багажом Вардена и с его паспортом, снабженным новой фотографией, должным образом проштампованной консульской печатью, — и тихо исчезнуть в Сиднее, чтобы превратиться в мистера Эрика Лодера, путешествующего по собственному паспорту. Ну, в таком случае, конечно же, каблограмма должна была быть отправлена в «Мистофильм лимитед», с предупреждением, что Вардена надо ожидать с более поздним пароходом.

Эту часть работы я поручил своему слуге Бантеру, который чрезвычайно компетентен. Этот добросовестный человек неизменно сопровождал Лодера в течение трех недель, и в конце концов, в тот самый день перед отъездом Вардена, из конторы на Бродвее была послана каблограмма, где благодаря счастливому Провидению — вот опять! — они пользуются чрезвычайно твердыми письменными принадлежностями.

— Честное слово! — вскричал Варден. — Я вспоминаю, что кто-то говорил мне о каблограмме, когда я вышел наружу, но я совершенно не связывал это с Лодером. Я подумал, что это какая-то глупость служащих «Вестерн Электрик».

— Совершенно верно. Ну, как только я получил ее, я кинулся к Лодеру с отмычкой в одном кармане и автоматическим пистолетом — в другом. Добряк Бантер — со мной, с наказом, что если я не вернусь к назначенному времени, он должен звонить в полицию.

Таким образом, все было, как видите, учтено. Бантер и был тем шофером, который вас ожидал, мистер Варден, но вас охватило подозрение — и винить вас невозможно — так что все, что нам оставалось сделать — это отправить ваш багаж к аэровокзалу.

По пути мы встретили слуг Лодера, направлявшихся на машине в Нью-Йорк. Так мы узнали, что находимся на верном пути, а также, что работа, предстоящая мне, не столь сложна.

О нашей беседе с Варденом вы уже слышали. Право слово, мне нечего добавить к этому. Когда я увидел, что он в безопасности и вне дома, я направился в студию. Она была пуста; тогда я открыл потайную дверь и, как ожидал, заметил полоску света из-под двери мастерской в конце коридора.

— Значит, Лодер был там все это время?

— Ну, конечно. Я взял в руку свой пистолетик и аккуратно отворил дверь. Лодер стоял между ванной и рубильником, погруженный в свое занятие: настолько, что не слыхал моего появления. Руки у него были в графите, большая куча его лежала на подстилке, а в руках он держал длинный пружинистый моток медной проволоки, бегущей к трансформатору. Большая упаковка была вскрыта, и все крюки заняты.

— Лодер! — позвал я.

Он обернулся, и в лице его не было ничего человеческого. «Уимзи! — вскричал он, — какого черта вы тут делаете?»

— Я пришел, — ответил я, — сказать вам, что знаю, каким образом начинка попадает в тесто. И предъявил ему автоматический пистолет.

Он дико вскрикнул и рванулся к рубильнику, выключив свет, чтобы я не смог прицелиться. Я слышал, как он кинулся ко мне — и тут в темноте раздался глухой удар и плеск, а затем вопль, подобного которому я не слыхал за все пять лет войны — и больше не желаю никогда услышать.

Я ринулся к рубильнику. Конечно же, я включил все, что можно, прежде чем добрался до света, но наконец мне это удалось, и фонарь над ванной разогнал тьму.

Там он и лежал, еще слегка подрагивая. Цианид, знаете ли, почти самый быстрый и болезненный способ покончить с жизнью. Прежде чем я смог что-то сделать, я знал, что он мертв — отравлен, утонул, пропал. Моток проволоки, в котором он запутался, попал в ванну вместе с ним. Не подумав, я прикоснулся к нему, и тут же получил удар тока, едва не потеряв сознания. Тут я понял, что, должно быть, включил ток, ища выключатель. Я вновь поглядел в ванну. Падая, он схватился руками за проволоку. Она крепко охватила пальцы, и ток методично наносил пленку меди по всей руке, зачерненной графитом.

У меня достало ума только на то, чтобы обнаружить, что Лодер мертв и что дело может обернуться для меня очень неприятно, если обнаружится, что я угрожал ему пистолетом в его собственном доме.

Я поискал вокруг, пока не обнаружил какой-то припой и паяльник. Потом пошел наверх и позвонил Бантеру, который в рекордное время промчал десять миль до дома. Мы вошли в курительную и припаяли руку этой проклятой фигуры — снова на место, как могли, а потом отнесли все в мастерскую. Мы оттерли каждый отпечаток пальцев и уничтожили всякие следы своего пребывания. Оставили свет и рубильник как были, и возвратились в Нью-Йорк самым что ни на есть кружным путем. Единственная вещь, которую мы с собой взяли, была копия консульской печати, которую мы выбросили в реку.

На другой день Лодера обнаружил дворецкий. Мы прочитали в газетах, как он упал в ванну, занимаясь экспериментами с электричеством. Этот злосчастный факт был сопровожден комментарием о том, что руки мертвеца были покрыты толстым слоем меди. Без применения силы снять его не удавалось, так что его похоронили, как есть.

Вот и все. Ну как, Армстронг, можно мне, наконец, получить виски с содовой?

— Что сталось с лежанкой? — спросил тут Смит-Хартингтон.

— Я купил ее на распродаже вещей Лодера, — ответил Уимзи, — и привел доброго старика, католического священника, своего доброго знакомца. Ему я поведал всю историю, взяв твердую клятву молчать. Он был очень разумным и чувствительным малым, так что однажды лунной ночью Бантер и я вывезли эту вещь в машине к его собственной маленькой церковке, за несколько миль от города, и предали христианскому погребению в углу кладбища. Это самое лучшее, что можно было тут поделать.

Маленький вихрастый человечек читал с таким интересом, что Уимзи не решился заявить права на свою собственность и потому, придвинув к столу другое кресло и поставив поближе свою выпивку, стал наслаждаться романом Данлопа[32], который, как всегда, украшал один из столов гостиной.

Маленький человечек читал, поставив локти на подлокотники кресла и низко склонив над книгой взъерошенную рыжую голову. Он тяжело дышал и, переворачивая страницу, прибегал к помощи обеих рук, при этом опуская толстый том на колени. Да, искушенным читателем его не назовешь, подумал Уимзи. Добравшись до конца рассказа, человечек так же старательно перевернул страницу обратно и внимательно перечитал один из абзацев. Затем снова положил открытую книгу на стол и, поймав на себе взгляд Уимзи, сказал:

— Извините, сэр, это ваша книга? — У него был довольно тонкий голос и типичный выговор кокни[33].

— О, не беспокойтесь, — любезно ответил Уимзи. — Я знаю ее наизусть, но всегда держу под рукой, на всякий случай. В ней всегда можно найти что-нибудь занимательное, если вдруг на весь вечер застрянешь в таком месте, как это.

— Этот писатель Уэллс, — продолжал рыжеволосый мужчина, — он, что называется, малый с головой, не так ли? Диву даешься, как правдиво он все изображает, хотя некоторые вещи, про которые он пишет, вряд ли могут произойти. Взять хотя бы этот рассказ; как вы думаете, сэр, то, что там написано, оно могло с кем-нибудь случиться, ну, скажем, с вами или со мной?

Уимзи бросил взгляд на страницу.

— «История Платтнера», — сказал он. — Это о школьном учителе, которого занесло в четвертое измерение, а когда он вернулся, оказалось, что левая и правая стороны у него поменялись местами. Нет, не думаю, чтобы подобная вещь действительно могла произойти, хотя, конечно, очень заманчиво поиграть с идеей четвертого измерения.

— Видите ли, сэр, — человечек замялся и смущенно взглянул на Уимзи, — я не очень понимаю про это четвертое измерение. Я даже не знаю, где такое место находится, но кто занимается наукой, они все это понимают, можно не сомневаться. А вот насчет левой-правой стороны — это факт, можете мне поверить. Знаю по собственному опыту.

Уимзи протянул ему свой портсигар. Маленький человечек машинально потянулся к нему левой рукой, но, видимо, поймав себя на этом движении, переменил руку.

— Вот видите, я левша — если не слежу за собой. Как и Платтнер. Я борюсь с этим, но все бесполезно. Хотя я бы и не имел ничего против, на свете много таких, как я, и они думать про это не думают. Но у меня другой случай. Ужасно боюсь, как бы я чего не натворил в этом четвертом или каком там измерении. — Он глубоко вздохнул. — Меня страшно беспокоит, кто я такой. Просто не знаю, что и думать.

— А что если вы расскажете мне свою историю? — предложил Уимзи.

— Я вообще-то не люблю об этом говорить: люди могут подумать, что я тронулся. Но меня это в самом деле беспокоит. Каждое утро, как только проснусь, сразу начинаю думать, что же я делал ночью и то ли сегодня число, какое должно быть. Места себе не нахожу, пока не увижу утреннюю газету, и даже тогда...

Ну ладно, расскажу, если вы не заскучаете и не сочтете нескромностью с моей стороны. Все началось... — Он остановился и, явно нервничая, оглядел комнату — ...Нет, никого не видно. Не могли бы вы, сэр, на минуточку положить руку вот сюда...

Он расстегнул сильно поношенный двубортный жилет и приложил свою руку к той части тела, на которую обычно указывают, говоря о сердце.

— Пожалуйста, — сказал Уимзи, выполняя его просьбу.

— Что-нибудь чувствуете?

— А что я должен чувствовать? — спросил Уимзи. — Сердцебиение? Можно тогда пощупать пульс.

— Дело в том, сэр, что с этой стороны вы сердца не услышите, — пояснил маленький человечек. — Приложите руку к другой стороне груди.

Уимзи послушно передвинул руку.

— Кажется, я различаю легкое сердцебиение, — помолчав, сказал он.

— Вот видите! А разве вы могли подумать, что сердце будет у меня справа. Я хотел, чтобы вы сами в этом убедились.

— Результат какого-нибудь заболевания? — сочувственно спросил Уимзи.

— В некотором роде. Но это еще не все. Печень у меня тоже не в той стороне, где она должна находиться, да и другие органы... Я был у доктора, и он мне сказал, что у меня все наоборот. Аппендикс, например, был у меня с левой стороны — конечно, до тех пор, пока его не вырезали. Хирург говорил потом, что во время операции он чувствовал себя левшой, если можно так сказать.

— И правда, необычно, — согласился Уимзи. — Но, думаю, такие вещи иногда случаются.

— Может быть, но только не при таких обстоятельствах. Со мной это произошло во время воздушного налета.

— Во время воздушного налета? — поразился Уимзи.

— Именно. И если бы только это... Мне тогда было восемнадцать, и меня только что призвали в армию. До этого я работал в агентстве «Кричтон» в отделе упаковки — думаю, слышали: «Кричтон за Великолепную Рекламу»? У них есть конторы в Холиборне... Моя мать жила в Брикстоне, меня отпустили на денек из учебного лагеря, и я приехал ее навестить. Как водится, зашел к одному-другому приятелю, а вечером собирался пойти в Столл, в кино. После ужина все и произошло. Я как раз пересекал Ковент Гарден Маркет, когда услышал вдруг страшный грохот. Мне показалось, что бомба разорвалась прямо у моих ног, и сразу все почернело. Больше я ничего не помню.

— Я думаю, во время этого налета и был сметен с лица земли Олдем.

— Да, это произошло 28 января 1918 года. Так вот, что со мной случилось, я не знаю. Но потом уже помню, иду я куда-то средь бела дня, вокруг меня зеленая трава и деревья, поблизости какой-то водоем и чувствую себя так, будто с луны упал, — ничего не понимаю.

— Боже милостивый! — воскликнул Уимзи. — И вы думаете, это было четвертое измерение?

— Нет, нет... Когда я снова стал соображать, то понял, что это Гайд Парк. Я иду мимо Серпантина[34], на скамейке сидят несколько женщин, а рядом играют дети.

— Вы были ранены?

— В том-то и дело, что нет, если не считать большого синяка на бедре — наверное, обо что-то ударился. Меня пошатывало. Про воздушный налет я начисто забыл и никак не мог сообразить, почему нахожусь здесь, а не в агентстве «Кричтон». Я посмотрел на часы, но они стояли. Мне захотелось есть. Я порылся в карманах и нашел немного денег — гораздо меньше, чем, по моим подсчетам, у меня должно быть. Но ничего не поделаешь: нужно было хоть чего-нибудь поесть. Поэтому я вышел из парка через Мрамор и направился в «Лайонз». Там я заказал два яйца и чай и, в ожидании заказа, взял газету, которую кто-то оставил на стуле. И то, что я увидел, окончательно меня доконало. Надо сказать, к этому времени в голове у меня немного прояснилось, и я вспомнил, что шел в кино и что было это 28 января. На газете же, которую я подобрал, стояло — 30 января. У меня выпал из памяти целый день и две ночи!

— Шок, — высказал предположение Уимзи. Маленький человечек согласно кивнул и продолжал:

— Девушка, которая принесла мой заказ, должно быть, решила, что я спятил: я спросил ее, какой сегодня день недели. «Пятница», — ответила она. Значит, все правильно. Мне стало страшно.

Не буду долго распространяться, это еще не конец. Я кое-как проглотил еду и отправился к врачу. Сначала врач спросил меня, какое последнее событие осталось у меня в памяти и не был ли я на улице во время налета. Только тут я вспомнил, как упала бомба, но больше ничего припомнить не мог. Он сказал, что у меня нервное потрясение и временная потеря памяти, что это случается довольно часто и волноваться не стоит. Затем он решил осмотреть меня всего — нет ли у меня каких повреждений. Он приложил ко мне свой стетоскоп и вдруг воскликнул: «Послушай, парень, да у тебя сердце с правой стороны!..» — «Правда? — удивился я. — Впервые об этом слышу».

Ну, он осмотрел меня и сказал то, что я вам уже говорил: внутри у меня все наоборот. Потом он засыпал меня всякими вопросами о моей семье. Я объяснил ему все как есть: что я единственный ребенок у родителей, что мой отец попал под грузовик, когда мне было десять лет, что я жил со своей матерью в Брикстоне, ну и все такое прочее. Он сказал, что я редкий экземпляр, но беспокоиться мне не о чем — я здоров как бык. Он велел мне идти домой и спокойно подождать денек-другой.

Так я и сделал. И думал уже, что на этом все и закончилось, потому что чувствовал я себя не хуже, чем раньше. Правда, я просрочил отпуск и, когда вернулся в полк, мне пришлось объясняться с начальством. А через несколько месяцев прибыло новое пополнение, и вскоре нас должны были отправить на фронт. Я решил отметить свой отъезд и пошел в Стрэнд Корнер Хаус — вы, наверное, знаете, где это, там еще несколько ступенек вниз.

Уимзи кивнул.

— Я сидел в Зеркальном зале, там везде большие зеркала, — помните? — и пил кофе. Вдруг я случайно взглянул в зеркало сбоку от меня и увидел молодую леди, то есть я видел ее отражение в зеркале. Вы понимаете? Она смотрела на меня и улыбалась, будто знакомому. Я подумал, что она перепутала меня с кем-то и перестал обращать на нее внимание. Кроме того, хоть я и был тогда очень молод, но все-таки понял, какого сорта эта женщина, а моя мать воспитала меня в строгих правилах. Я отвернулся и продолжал пить кофе, как вдруг услышал чей-то голос:

«Привет, Рыжий, не хочешь ли со мной поздороваться?»

Я поднял голову — это была та самая женщина. Хорошенькая, даже очень, если б не так размалевана.

«Боюсь, вы ошиблись, мисс», — сказал я довольно сухо.

«Ах, Рыжий, ах, мистер Дакворти, и это после того-то вечерочка в среду!» — засмеялась она.

Я не удивился, что она назвала меня Рыжим, — как еще назовешь парня с такими волосами, как у меня? Сказать по-честному, меня напугало другое — как легко и свободно она со мной говорила.

«Вы, кажется, думаете, мисс, что мы знакомы», — сказал я.

«Конечно. А разве не так?» — удивилась она.

Ну и ну! Я хоть и старался ни во что не вникать, но из того, что она рассказала, все-таки понял: она считает, что однажды вечером привела меня к себе домой. И, что больше всего меня испугало, она сказала, что это было в ночь большой бомбежки.

«Это же был ты. Ну, конечно, ты, — твердила она, уставясь на меня в некотором замешательстве. — Я узнала тебя сразу, как увидела в зеркале».

И я, видите ли, не мог сказать ей, что ничего этого не было. Ведь о том, где я в тот вечер был и что делал, — я знал не больше, чем новорожденный младенец. Я сильно расстроился, потому что в ту пору еще никогда не имел дела с девушками, и подумал, что если уж у меня что-то такое было, неплохо бы мне об этом знать. Мне казалось, что я поступил дурно, и, честно говоря, сэр, мне подумалось, что за свои деньги я получил меньше, чем мне причиталось. Под каким-то предлогом я избавился от девушки. А что мне еще оставалось делать? Я ушел от нее, как она утверждала, утром 29 января, и больше она ничего обо мне не знала. А меня, признаться, немного беспокоило, не наделал ли я тогда еще чего-нибудь.

— Не исключено, — заметил Уимзи, нажимая на кнопку. Он заказал подошедшему официанту две выпивки и приготовился слушать завершающий рассказ мистера Дакворти о его приключениях.

— Впрочем, скоро я вообще обо всем забыл, — продолжал тот. — Нас отправили на фронт, я увидел первый в своей жизни труп, увильнул от первой в своей жизни пули, вырыл свою долю окопов — словом, у меня не было времени предаваться воспоминаниям.

Следующая диковинная история приключилась со мной на Ипре. Во время сентябрьского отступления от Камбре я был тяжело ранен под Кодри. Наполовину засыпанный землей после разрыва мины, я пролежал без сознания, должно быть, около суток. Придя в себя, я бродил, тяжело раненный в плечо, где-то за линией фронта. Кто-то сделал мне перевязку, потом я долго куда-то шел, пока не наткнулся наконец на медицинский пункт. Оттуда меня отправили в госпиталь. У меня был сильный жар, поэтому больше я ничего не помню. Очнулся я в постели, на соседней койке храпит какой-то тип. Я завел разговор с тем парнем, который лежал на следующей за ним кровати, он и объяснил мне, где я нахожусь. Вдруг тот, что храпел рядом со мной, проснулся и закричал: «Ты, рыжая свинья, что ты сделал с моим барахлом?» Я был потрясен. Никогда в жизни я не видел этого человека. Но он поднял такой шум, что в палату прибежала сестра — узнать, что случилось. Конечно, все с удовольствием следили за этим спектаклем — когда еще такое увидишь?

Суть дела в том, как я, наконец, понял, что этот парень после артиллерийского обстрела оказался в одной воронке с тем малым, за которого он меня принял; они немного поговорили, а потом, когда он ослабел, тот малый, похожий на меня, отобрал у него деньги, часы, револьвер, что-то еще и ушел. Позорное дело, и если то, что он рассказал, правда, вряд ли его стоит осуждать за этот скандал. Но я твердо заявил ему — и на том стоял, — что это был не я, а кто-то другой с такой же фамилией. Он ответил, что пробыл с тем парнем весь день, знает каждую черточку на его мерзкой физиономии и ошибиться не может. Выяснилось, однако, что этот парень служил в Блэкширском полку, а я показал ему свои документы и доказал, что служил в Бафском полку. В конце концов парень на соседней койке извинился и сказал, что, может, он и ошибся. Через несколько дней он умер, и мы все сошлись на том, что, должно быть, он был немного не в себе. Но, вы понимаете, сэр, эти две дивизии сражались бок о бок в тучах пыли, так что, вполне вероятно, они и смешались. Теперь уж я всякое думаю. Позднее я попытался разузнать, не было ли у меня двойника среди блэкширцев, но меня вскоре отослали домой, и не успел я еще окончательно встать на ноги, как было подписано перемирие, и все мои печали кончились.

После войны я вернулся на прежнее место работы. Казалось, моя жизнь начинает потихоньку налаживаться. Когда мне стукнуло двадцать один, я обручился с хорошей девушкой и думал, что мир прекрасен. И вдруг все пошло кувырком. Моя мать к тому времени умерла, я снимал комнату и жил один. И вот однажды я получаю от своей невесты письмо. Она пишет, что видела меня в воскресенье в южном пригороде и между нами все кончено — она разрывает помолвку.

А дело в том, что как раз в этот уикенд мне пришлось отказаться от свидания — я подхватил сильную инфлюэнцу. Мало приятного, скажу я вам, лежать одному, в чужом углу и без всякого ухода. Умри я, никто бы об этом и не узнал. Словом, мне было тогда совсем худо. А тут еще моя невеста сообщает, что видела меня в южном пригороде с какой-то молодой женщиной и не хочет слушать никаких оправданий. Я, конечно,^ спросил тогда: а что она делала в южном пригороде, одна, без меня, но, как бы там ни было, помолвка распалась. Она вернула мне кольцо, и на этом историю можно было бы считать законченной.

Однако меня не оставляло беспокойство: а не мог ли я, с моей ненадежной головой, оказаться в южном пригороде сам того не зная? Я подумал: а вдруг мне только пригрезилось, что я лежал больной, в полудреме, а на самом деле я занимался чем-то другим — ну, был, например, в южном пригороде. Я смутно припоминал, что вроде бы целыми часами где-то бродил. Я понимал, что, по-видимому, это был бред, но в то же время я ведь вполне мог разгуливать и во сне. У меня не было уверенности ни в чем. Я любил свою невесту и попытался бы вернуть ее, если бы не боялся, что мои мозги откажут и я натворю чего-нибудь еще.

Вы можете, конечно, сказать, что это глупость и меня просто перепутали с другим парнем, похожим на меня и с такой же фамилией. Так вот, сейчас я вам еще кое-что расскажу.

Примерно в это же время мне стали сниться ужасные сны. Точнее сказать, меня преследовал один и тот же сон, он пугал меня, как маленького ребенка. Хотя моя мать была женщиной строгих правил, она любила время от времени ходить в кино. Конечно, те фильмы и нынешние не сравнить, они показались бы нам сейчас довольно примитивными, но тогда они производили на нас большое впечатление. Когда мне было лет шесть-семь, мать взяла меня на фильм — я до сих пор помню его название — «Студент из Праги». Я забыл, о чем там шла речь, помню только, что это была историческая пьеса о молодом человеке, который продал душу дьяволу, и однажды его отражение тайком вышло из зеркала и стало бродить по городу, совершая чудовищные преступления, а все думали на того парня. Я забыл подробности — это было очень давно, — но хорошо помню, как я испугался, когда ужасная фигура вышла из зеркала. Это было так страшно, что я заплакал и начал пронзительно кричать, и моей матери пришлось вывести меня из зала. И долго еще потом я видел эту сцену во сне. Мне снилось, что я, как студент в том фильме, смотрюсь в высокое зеркало; немного погодя мое отражение начинает мне улыбаться, я иду к нему, протягивая левую руку, и вижу, что это вовсе не отражение, а я сам иду, протягивая для приветствия правую руку. Отражение подходит ближе, потом неожиданно — это был самый жуткий момент — поворачивается ко мне спиной и снова уходит в глубь зеркала, с усмешкой оглядываясь на меня, а я вдруг осознаю, что тот был реальностью, а я — всего лишь отражение. Я бросаюсь за ним вслед, но все вокруг меня расплывается, тонет в каком-то тумане, и я в ужасе, весь в поту, просыпаюсь.

— Чрезвычайно неприятное ощущение, — сказал Уимзи. — Видите ли, легенда о двойнике — одна из старейших и распространеннейших легенд, она и меня всегда ужасала. У моей няни, я был тогда совсем маленький, была любимая шутка, которая всегда до смерти меня пугала. Когда мы гуляли и ее спрашивали, не встретили ли мы кого-нибудь по дороге, она неизменно отвечала: «О нет, никого лучше себя мы не видели». И я брел бывало за ней, обходя углы и с ужасом ожидая, что вот-вот перед нами появится такая же пара, как мы. Конечно, тогда я бы скорее умер, чем признался в своих страхах. Чудные существа эти дети.

Маленький человечек задумчиво кивнул.

— Примерно в это время ночные кошмары снова вернулись и постепенно полностью овладели мной. Они стали приходить каждую ночь. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной появлялось высокое зеркало и усмехающееся отражение протягивало руку, как будто хотело схватить меня и втянуть в зеркало. Иногда я просыпался и вскакивал, как от удара, а иногда сон продолжался, и я часами бродил по странному миру — туман и полусвет, и кривые стены, как в том фильме про доктора Калигари[35]. Лунатизм — вот как это называется. Я не раз просиживал всю ночь напролет, боясь уснуть. Я просто не знал, что мне делать. Я боялся чего-нибудь натворить и обычно запирал дверь спальни на ключ. Но потом в одной книге я прочитал, что лунатики могут вспомнить, куда они что прячут. Словом, все было бесполезно.

— А вам не приходило в голову с кем-нибудь поселиться? — спросил Уимзи.

— Я так и сделал. — Было видно, что он колебался. — У меня была женщина, чудесная малышка. Сновидения и правда ушли тогда прочь. Это были три благословенных года. Я искренне любил эту девушку, просто обожал ее. Но потом она умерла. — Он допил виски и часто заморгал. — Инфлюэнца. Точнее, воспаление легких. Это меня сразило. К тому же она была такая хорошенькая...

После этого я опять оказался один. И мне опять стало плохо. Я сопротивлялся как мог, но сновидения снова вернулись. И еще ужаснее прежних. Я мечтал заняться делами — и вот!.. Но теперь это уже не имеет значения...

Однажды кошмар настиг меня средь бела дня. Случилось это так.

В обеденный перерыв я шел по Холиборн-стрит. Я продолжал служить в агентстве «Кричтон» и уже заведовал отделом упаковки. На работе меня ценили, очень ценили... Помню, день тогда был отвратительный: пасмурно, сыплет мелкий дождь. Я решил постричься. На южной стороне улицы, примерно на полпути, есть проход, в самом его конце — дверь с большим зеркалом. Поперек зеркала золотыми буквами написано имя владельца — ну, вы понимаете, о чем я говорю?

Я вошел в проход. Он был освещен, поэтому я различал все довольно четко. Подходя к зеркалу, я увидел свое отражение, которое шагало мне навстречу, и неожиданно ужасное ощущение нахлынуло на меня. Я сказал себе, что все это вздор, и протянул руку к дверной ручке — левую, потому что ручка была слева, а я, когда не думаю, предпочитаю действовать левой рукой.

Отражение, как и должно быть, протянуло ко мне правую руку и тут... я увидел себя — в старой продавленной шляпе и плаще, но лицо — Бог мой! Отражение ухмыльнулось мне, затем — совсем как в моих сновидениях — резко повернулось и стало удаляться, оглядываясь через плечо.

Моя рука уже лежала на дверной ручке, я машинально открыл дверь, оступился на пороге и упал. Больше я ничего не помню.

Очнулся я в своей собственной постели, около меня сидит врач. Врач сказал мне, что я упал на улице. К счастью, при мне нашли письма с моим адресом, по которому меня и привезли.

В агентстве со мной поступили очень по-доброму. Мне поручили проверять рекламу в других городах. Вы, наверно, знаете, что это такое. Ездишь из города в город, смотришь, какие объявления сорваны, какие плохо развешаны, и сообщаешь об этом в агентство. Для разъездов мне дали «моргана», и сейчас я на этой работе.

Ночные кошмары стали теперь реже, но окончательно так и не отпускают. Вот только на днях мне приснился жуткий сон. Ничего страшнее я еще никогда не видел. Я выследил дьявола — мое второе «я» — и повалил его на землю. Я боролся с ним в черном непроглядном мраке, стараясь задушить его. Еще и сейчас я чувствую, как мои пальцы сжимают его горло, — я убиваю себя.

Мне привиделось это в Лондоне. В Лондоне мне всегда хуже. И я переехал сюда...

Вы понимаете теперь, почему меня заинтересовала эта книга. Четвертое измерение... Сам-то я никогда не слыхал о такой штуке, но этот парень, Уэллс, похоже, знает о нем все. Люди теперь пошли образованные. Осмелюсь предположить, сэр, вот вы, наверняка, учились в колледже или где-то еще. И что вы об этом скажете, а?

— Знаете, мне надо подумать, — сказал Уимзи. — Вероятно, ваш доктор прав. Нервы и тому подобное...

— Может, оно и так, сэр, но только этим никак не объяснишь то, что со мною случилось, не правда ли? Легенды, вы говорите. Ну а некоторые думают, что те ребята в средние века много чего об этом знали. Я не хочу сказать, что верю в дьяволов или во что-то такое... Но, может, некоторые страдали тогда так же, как и я. Поэтому они так много об этом и толковали. Известно ведь: у кого что болит, тот о том и говорит. Но меня-то интересует только одно: не могу ли я каким-нибудь образом вернуться обратно? В голове у меня только это и сидит, уверяю вас. Но, наверно, я никогда этого не узнаю.

— На вашем месте я бы так не беспокоился, — сказал Уимзи. — Я бы чаще бывал на свежем воздухе. Женился. Чтобы кто-то контролировал ваши действия со стороны, понимаете? И тогда сновидения не страшны.

— Да, конечно. Я думал об этом. Но видите ли... Вы читали на днях о том мужчине? Ну, который задушил свою жену? Вот ведь что сделал. Теперь предположим, что я... Нет, нет, страшно подумать... А тут еще этот сон...

Он тряхнул головой и задумчиво уставился на огонь. Уимзи помолчал, потом встал и вышел в бар. Хозяйка, официант и девушка, прислуживающая в баре, склонились над вечерней газетой. Они оживленно переговаривались, но, заслышав шаги Уимзи, сразу замолчали.

Десять минут спустя Уимзи вернулся в гостиную. Маленький человечек уже ушел. Взяв со стула свой плащ, Уимзи поднялся в спальню. Погруженный в свои мысли, он медленно разделся, надел пижаму и халат, извлек из кармана плаща номер «Вечерних новостей» и некоторое время внимательно изучал сообщение на первой странице. Вскоре он пришел, очевидно, к какому-то решению, потому что встал и осторожно открыл дверь своей комнаты. В коридоре было пусто и темно. Уимзи засветил фонарик и медленно пошел по коридору, глядя в пол. Напротив одной из дверей он остановился, рассматривая пару еще не вычищенной обуви, потом легонько толкнул дверь. Она была заперта. Уимзи тихонько постучал.

В приоткрытой двери появилась рыжая голова.

— Не мог бы я на минутку к вам зайти? — шепотом спросил Уимзи.

Маленький человечек отступил назад, и Уимзи прошел в комнату.

— Что-нибудь случилось? — удивился мистер Дакворти.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал Уимзи. — Ложитесь в постель, разговор может затянуться.

Маленький человечек испуганно посмотрел на него, но сделал так, как ему было велено. Уимзи поплотнее запахнулся в свой халат. Поправил монокль в глазу и присел на край кровати. Несколько минут он молча смотрел на мистера Дакворти, потом сказал:

— Послушайте. Сегодня вечером вы рассказали мне странную историю, но почему-то я вам поверил. Возможно, потому, что я осел — неисправимый осел, но тут уж ничего не попишешь: что называется, горбатого могила исправит. Вы видели сегодняшний выпуск «Вечерних новостей»? — Он сунул газету мистеру Дакворти и навел на него монокль, заблестевший еще более холодным блеском, чем обычно.

На первой странице была фотография. Под ней набранный жирным шрифтом текст, для большей выразительности заключенный в рамку:

Мистер Дакворти взглянул на фотографию и побледнел так, что Уимзи забеспокоился, как бы ему не стало плохо.

— Ну? — спросил Уимзи.

— О Боже, сэр! Вот и свершилось! — Он тихонько завыл и с содроганием отбросил газету. — У меня были предчувствия, но, клянусь жизнью, сэр, я ничего об этом не знаю, и это так же верно, как то, что я родился.

— Однако это вы, я полагаю?

— Фотография моя, точно. Хоть я ума не приложу, как она туда попала. Я не фотографировался целую вечность, клянусь вам; разве что один раз — вместе со всеми служащими «Кричтона» Но я вам говорю, сэр, как перед Богом, временами я сам не знаю, что делаю, и вот факт.

Уимзи внимательно рассматривал изображение на фотографии, каждую черточку, одну за другой.

— Нос у вас слегка изогнут вправо — простите, что я это говорю, — и также на фотографии. Левое века опущено. Так. На лбу, с левой стороны, шишка, если это, конечно, не дефект печати.

— Нет! — Мистер Дакворти отвел в сторону свой вихор. — Она очень некрасива, мне кажется, и сильно бросается в глаза, поэтому я закрываю ее волосами.

Когда он отбросил назад рыжую прядь, его сходство с фотографией стало еще более разительным.

— И рот у меня немного кривой.

— Да, действительно, немного скошен влево. Улыбка уголком рта, очень мило, особенно на лицах такого типа, как ваше. Но, я понимаю, такая улыбка может показаться и зловещей.

Мистер Дакворти ответил слабой, кривой усмешкой.

— Вы знаете эту девушку — Джесси Хейнз?

— Может, я не в своем уме, сэр, но я ее не знаю. И никогда о ней не слышал, вот только сейчас прочитал в газете. Задушена, о Боже! — Он вытянул перед собой руки и горестно уставился на них. — Что же теперь делать? Если бы мне удалось уйти...

— Уйти вы не сможете. Они узнали вас, там, внизу, в баре. Вероятно, через несколько минут здесь будет полиция.

Мистер Дакворти сделал попытку встать с постели.

— Нет, нет, не надо, — остановил его Уимзи. — Это бесполезно и приведет только к большим неприятностям. Успокойтесь и ответьте мне на один-два вопроса. Прежде всего, вы знаете, кто я? Впрочем, откуда вы можете знать? Моя фамилия Уимзи, лорд Питер Уимзи.

— Вы детектив?

— Пусть будет так, если вам нравится. Теперь слушайте меня. Где вы жили в Брайтоне?

Маленький человечек назвал адрес.

— Ваша мать умерла. А кого из родственников вы знаете?

— У меня есть тетка. Мне кажется, она родилась где-то в Суррее. Тетя Сузан, так я ее бывало называл. Я не видел ее с самого детства.

— Она замужем?

— О да, конечно, — миссис Сузан Браун.

— Хорошо. В детстве вы были левшой?

— Да, был сначала, но потом мать меня отучила.

— И эта склонность вернулась к вам после воздушного налета. Вы болели в детстве? Я хочу сказать, у вас был свой врач?

— Помню, года в четыре у меня была корь.

— Вы не помните фамилию врача?

— Меня тогда положили в больницу.

— Ах да, конечно. А не помните ли вы фамилию парикмахера в Холиборне?

Вопрос был таким неожиданным, что у мистера Дакворти все в голове смешалось, но после некоторого раздумья он ответил, что, помнится, на стекле было написано «Биггс» или «Бриггс».

Какое-то время Уимзи сидел задумавшись, потом сказал:

— Полагаю, это все. А, еще: как вас зовут?

— Роберт.

— И вы уверяете меня, что, насколько вам известно, вы никак не причастны к этому делу?

— Клянусь вам. Вы знаете теперь столько же, сколько и я. О Господи, если бы только у меня было алиби! Это мой единственный шанс. Но, видите ли, я боюсь, что я мог это сделать. Вы думаете... вы думаете... меня повесят?

— Нет, если вы сможете доказать, что вам ничего об этом неизвестно, — успокоил его Уимзи. Правда, он не стал говорить своему новому знакомому, что тот может провести остаток дней в Бродмуре[36].

— Но если я осужден всю мою жизнь убивать людей, ничего об этом не зная, — сказал мистер Дакворти, — пусть уж лучше меня повесят — и дело с концом. Ужасно все время об этом думать.

— Но, возможно, это сделали и не вы.

— Надеюсь, что не я, даже уверен в этом, — сказал мистер Дакворти. — Но послушайте, что это?

— Мне кажется, полиция, — небрежно сказал Уимзи, услышав стук в дверь. Он встал и приветливо сказал:

— Войдите!

Хозяйка, которая вошла первой, казалось, была поражена присутствием Уимзи.

— Входите же! — пригласил Уимзи. — И вы, сержант, и вы, инспектор. Чем можем быть полезны?

— Теперь уж ничего не поделаешь, не поднимайте хотя бы шума, — сказала хозяйка.

Не обращая ни на кого внимания, сержант прошествовал к кровати и остановился прямо против съежившегося мистера Дакворти.

— Все правильно, тот самый, — сказал он. — Извините наш поздний визит, мистер Дакворти, но, может, вы читали в газете: мы ищем человека, похожего на вас, поэтому тут уж не до времени. Мы хотим...

— Эго не я! — закричал мистер Дакворти. — Я не делал этого!

Инспектор вытащил блокнот и записал: «Прежде чем ему задали вопрос, он сказал: «Это не я. Я не делал этого».

— Кажется, вы уже знаете обо всем, — сказал сержант.

— Конечно, он знает, — вмешался Уимзи. — Только что у нас была короткая неофициальная беседа на эту тему.

— А вы... вы... Кто вы такой... сэр? — Казалось, последнее слово было извлечено из сержанта насильственно — исключительно действием монокля.

— Извините, — сказал Уимзи, — у меня нет при себе визитной карточки. Я — лорд Питер Уимзи.

— Вот это да! — удивился сержант. — Могу я спросить вас, милорд, что вы знаете об этом деле?

— Можете, и я могу вам ответить, если, конечно, пожелаю. Об убийце мне совершенно ничего неизвестно. О мистере Дакворти я знаю только то, что он мне рассказал. Думаю, он расскажет это и вам, если вы его любезно попросите. Но, знаете, без всякой третьей степени, сержант. Никаких особых мер воздействия.

Услышав это малоприятное напоминание, сержант раздраженно сказал:

— Мой долг — спросить его, что ему известно об этом деле.

— Совершенно с вами согласен, — любезно сказал Уимзи. — И, как законопослушный гражданин, он обязан вам все рассказать. Но сейчас — глубокая ночь, вы не находите? Почему бы не подождать до утра? Мистер Дакворти никуда не убежит.

— Я в этом не уверен.

— О, а я в этом не сомневаюсь. Более того, я беру на себя ответственность доставить его вам по первому вашему слову. Этого достаточно? Как я понимаю, вы не выдвигаете против него никаких обвинений?

— Пока нет, — ответил сержант.

— Значит, все в порядке, не так ли? А не выпить ли нам теперь?

Сержант резко отклонил это любезное предложение.

— Вы что, на машине? — сочувственно спросил Уимзи. — Или почки? А может, печень, а?

Сержант не ответил.

— Приятно было с вами повидаться, — продолжал Уимзи. — Встретимся утром, не возражаете? Я отправляюсь в город довольно рано и по пути загляну в полицейский участок. Мистера Дакворти вы найдете здесь, в гостиной. Там вам будет гораздо удобнее, чем в полицейском участке. Вы уже уходите? Тогда доброй вам ночи, всем вам.

Когда полицейские покинули дом, Уимзи вернулся к Дакворти.

— Теперь слушайте, — сказал он. — Утром я поеду в город, посмотрю, что можно сделать. Первым делом пришлю вам адвоката. Расскажите ему все, что рассказали мне, а полиции сообщите только то, что он вам посоветует, не больше. Помните, они не могут заставить вас говорить и не могут отправить в полицейский участок, пока не предъявят обвинения. Если обвинение все-таки будет предъявлено, не спорьте, идите спокойно. И самое главное — не убегайте, если вы это сделаете — вы погибли.

Значит, теперь до следующей среды? — уточнил мистер Меллилоу.

— Разумеется, — ответил мистер Крич. — Слава Богу, вроде бы ничего особенного не предвидится. Так что, Меллилоу, как обычно, — до среды. Если вот только... — Его тяжелое лицо на мгновение помрачнело, как будто он вспомнил о чем-то неприятном. — Возможно, ко мне заглянет один человек... Поэтому если в девять меня не будет — не ждите. Увидимся тогда в четверг.

Мистер Меллилоу выпустил своего гостя через стеклянную дверь и смотрел, как он идет по газону, направляясь к калитке, ведущей в сад под названием Холл. Стояла ясная октябрьская ночь, низко над землей висела выщербленная луна, заливая все вокруг фантастическим ярким светом. Мистер Меллилоу сунул ноги в калоши (было сыро, а он никогда не пренебрегал своим здоровьем), спустился с крыльца, миновал солнечные часы и рыбный садок, прошел по раскинувшемуся в низине саду и остановился у изгороди, ограничивающей с южной стороны его скромное владение. Облокотившись о частокол, он, как завороженный, смотрел на низвергающуюся с высоты речку и пологий склон за ней, увенчанный, примерно на расстоянии мили от берега, нелепой каменной башней, известной под названием «Капризница». Долина, склон и башня, собственно, и составляли Страйдинг Холл. Тихие и прекрасные, они лежали перед ним в лунном свете и, казалось, ничто и никогда не сможет потревожить их удивительной безмятежности. Но мистер Меллилоу знал, что это не так.

Он купил этот коттедж, чтобы закончить в нем свои дни. Он думал тогда, что нашел уголок Англии, в котором прошлое не только сохранилось, — таким оно пребудет здесь вечно. Странно, что он, шахматист, не смог просчитать на три хода вперед. Первый ход — смерть сквайра[41]. Второй — покупка Кричем всего Страйдинга. Но даже и после этого он не сообразил, зачем процветающему деловому человеку — неженатому, равнодушному к сельскому хозяйству, — забираться в такую глушь. Ведь на расстоянии всего нескольких миль три довольно больших города — не чета этой деревеньке, приткнувшейся у дороги в никуда. Глупец! Он забыл о линии электропередачи. Как большая безобразная ладья, внезапно выскочившая из того угла, где ее не должно было быть, она размашисто прошагала через четыре, шесть, восемь полей сразу, воздвигая на своем пути безобразные опоры, чтобы отметить ими свой успех, подбираясь к самым дверям его дома.

И все потому, что Крич совершенно спокойно объявил: он продает долину электрической компании; на реке появится электростанция, на прибрежном склоне вырастут временные жилища для рабочих и, как венец всего, — Предприятие, дьявол, скрывший свой лик еще под одним названием, подумал тогда мистер Меллилоу. По иронии судьбы именно он, единственный в деревне, тепло принял Крича. Он прощал ему вульгарные шутки и дурные манеры, потому что Крич одинок, думал он, и у него добрые намерения и, конечно, его радовало, что появился сосед, с которым раз в неделю можно сыграть в шахматы.

Он вернулся домой погрустневший, поставил калоши на их обычное место — возле стеклянной двери, на веранде, убрал шахматы, выпустил из дома кота и запер дверь — он жил один и только днем к нему приходила убираться женщина из деревни. Затем он лег в постель, полный мыслей о Страйдинге, сразу же уснул и ему приснился сон.

Ему снилось, что он стоит в каком-то удивительно знакомом месте. Посреди широкой равнины, изрезанной живыми изгородями, течет река, над ней — небольшой каменный мост. Огромные черные облака тяжело висят над головой, в наэлектризованном, предгрозовом воздухе стоит напряженная, готовая вот-вот взорваться тишина. А вдали, за рекой, синевато-багровые лучи солнца пронзают тяжелые облака и с театральной яркостью высвечивают одинокую башню. Вся сцена была поразительно нереальной — словно картина, нарисованная на холсте. Ему казалось даже, что он узнает руку художника и может назвать его имя. «Какая лаконичность и какой драматизм». — Именно эти слова пришли ему в голову. И потом: «Долго так продолжаться не может». И еще одна мысль: «Мне не следовало выходить без калош».

Ему нужно было во что бы то ни стало добраться до моста, это было важно, жизненно необходимо. Но чем быстрее он шел, тем дальше отступал от него мост, и, кроме того, ему было трудно идти без калош. Он увязал до колен, оскальзывался на крутых прибрежных откосах, покрытых разъезжающейся под ногами глиной. Разлитое в воздухе напряжение спало, но было жарко, как в печи. Он почему-то побежал, и дыхание застревало у него в горле, а когда он поднял голову, то удивился: до башни было рукой подать. Она высилась прямо перед ним, за рекой, а справа, совсем близко от него, чернел лес, которого раньше там не было. Мост же казался на удивление маленьким — не больше булавочной головки.

На опушке леса что-то металось — туда-сюда, туда-сюда, — пугливое и быстрое, как кролик. Теперь лес находился между ним и мостом, а башня, продолжая сиять неестественным ярким светом, возвышалась за мостом. Сам он стоял на берегу реки, но моста уже не было, а башня... башня двигалась. Вот она перешла реку. Одним гигантским рывком перемахнула через лес и была теперь не более чем в пятидесяти ярдах от него, невероятно высокая, сверкающая, вся разрисованная. Он побежал, увертываясь и петляя, но она с маху перешагнула через поле, и, когда он оглянулся, то увидел ее прямо перед собой. И теперь она была не одна, теперь их было две — башня и ее зеркальное отражение, башни-близнецы. Они стремительно надвигались на него с двух сторон, с потаенной угрозой, с тайным намерением сокрушить его. Он метался между ними, дрожа от ужаса и почти задыхаясь. Он уже видел вблизи их гладкие желтые стены, сужающиеся к небу, и заметил, что у подножия одной из них происходило что-то отвратительное — словно бы там ворочалась, припадая к земле, гигантская кошка.

Затем низкое небо раскрылось, как шлюз, и на землю обрушился ливень. Под плотной завесой дождя он прыгнул к подножию башни, прямо к двери, оказавшейся перед ним, и стал взбираться по знакомой лестнице. «Наконец-то я найду свои калоши», — подумал он с чувством глубокого облегчения. Внезапно башню озарила сверкнувшая через бойницу молния, и в ее свете он увидел черную ворону, лежащую на ступеньке. Затем раздался удар грома. Один, второй, третий...

Прислуга барабанила в дверь.

— Ну и спите же вы, ничего не скажешь...

В следующую среду, сидя за ужином, мистер Меллилоу подумал: хорошо бы сегодня Крич не пришел. Всю неделю его не покидала мысль об этой электростанции, и чем больше он думал, тем меньше ему все это нравилось. Он узнал и еще одну вещь, которая усилила его неприязнь к Кричу. Оказывается, сэр Генри Хантер, которому принадлежали обширные земли по ту сторону деревни, предлагал компании куда более удобную строительную площадку, и на условиях весьма выгодных. Просто непонятно, почему выбор пал на Страйдинг. Вероятно, Крич подкупил топографа. Сэр Генри говорил об этом прямо, без обиняков, хотя и соглашался, что никаких доказательств у него нет.

— Он жульничает, — утверждал сэр Генри. — В городе я про него кое-что слышал... Толки самые скверные.

Мистер Меллилоу высказал предположение, что сделка, возможно, еще и не состоится.

— Вы оптимист, — ответил сэр Генри. — Такого, как Крич, ничто не остановит. Кроме смерти. А враги у него есть... — Он внезапно оборвал разговор и, помрачнев, добавил: — Остается надеяться, что когда-нибудь он сломает себе шею. И чем быстрее, тем лучше.

Мистер Миллилоу чувствовал себя неловко. Он не любил слушать о сомнительных сделках. Деловые люди, он считал, все такие, и поэтому лучше поменьше с ними общаться. Для него это может плохо кончиться. А в общем, лучше об этом не думать. Чтобы скоротать время до прихода Крича, он взял газету и стал раздумывать над помещенными там задачами. Играя белыми, поставить мат в три хода.

Эти приятные размышления прервал стук в дверь. Крич? Но почему так рано? Еще ведь только восемь. Конечно, не он. Он прошел бы по газону и вошел через стеклянную дверь. Но кто же может прийти к нему вечером? Чувствуя некоторое замешательство, он встал и открыл дверь. Стоящий в дверях человек был ему незнаком.

— Мистер Меллилоу?

— Да, это я. Чем могу служить? (Автомобилист, подумал он, который хочет узнать дорогу или попросить что-нибудь.)

— Очень приятно. Я пришел сыграть с вами в шахматы.

— Сыграть в шахматы? — повторил удивленный мистер Меллилоу.

— Да. Именно так. Я коммивояжер. Моя машина сломалась, она внизу, в деревне. Мне пришлось остановиться в гостинице, и я спросил любезного Поттса, с кем тут можно сыграть в шахматы, чтобы как-то провести вечер. Он сказал, здесь живет мистер Меллилоу, и он хорошо играет в шахматы. Я тут же вспомнил... Когда-то я читал «Меллилоу в пешечной комбинации». Это ваша, нет?

Польщенный мистер Меллилоу признал себя автором этой небольшой работы.

— Вот как? Поздравляю. Не будете ли вы так любезны сыграть со мной партию, а? Конечно, если я не нарушаю ваши планы и у вас нет компаньона?

— Вообще-то я жду одного приятеля... — в раздумье сказал мистер Меллилоу. — Но он будет не раньше девяти, а может и вовсе не придет.

— Если он придет, я уйду, — заверил его незнакомец. — Вы очень любезны. — И, не дожидаясь приглашения, он как-то незаметно, бочком, проник в переднюю и уже снимал шляпу и плащ. Это был крупный мужчина с короткой, густой, курчавой бородкой, в темных очках, говорил он низким голосом с легким иностранным акцентом.

— Моя фамилия Мозес, — продолжал он. — Я представляю фирму «Коен и Голд» с Фарингтон-стрит, поставляющую оборудование.

Он показал широкий оскал зубов, и сердце мистера Меллилоу сжалось. Такая спешка просто неприлична. Даже строительная площадка еще не выбрана! Он почувствовал безотчетное негодование против этого ни в чем не повинного еврея и тут же одернул себя: этот человек не виноват.

— Входите, — сказал он, придавая голосу больше сердечности, чем чувствовал на самом деле. — Буду рад сыграть с вами партию.

— Очень вам признателен, — ответил мистер Мозес, втискиваясь своей крупной массой в гостиную. — О! Вы решаете трехходовки? Изящно, хотя и неглубоко. Так вы не сломаете защиту.

Мистер Меллилоу кивнул, и незнакомец начал расставлять на доске фигуры.

— У вас болит рука? — полюбопытствовал мистер Меллилоу.

— Пустяки, — ответил мистер Мозес, отворачивая перчатку и показывая пластырь. — Я пытался завести эту проклятую машину, но она оказалась довольно строптивой. И вот, пожалуйста, — сбил себе суставы. Впрочем, ерунда. Я надел перчатки, чтобы предохранить пальцы. Итак, начали?

— Не хотите ли сначала чего-нибудь выпить?

— Нет, нет, благодарю вас. Я уже промочил горло в гостинице. Слишком много пить — вредно. Но вы, пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Мистер Меллилоу налил себе скромную порцию виски с содовой и сел за доску. Он вытянул жребий, взял белые фигуры и начал королевской пешкой.

— Вот как! — сказал мистер Мозес, когда было сделано несколько вполне традиционных ходов. — Giuoco piano[42], а? Ничего интересного. Проба сил, не более того. Вот когда мы узнаем, чего можно ожидать друг от друга, тогда-то сюрпризы и начнутся.

Вначале они играли очень осторожно. Кем бы ни был мистер Мозес, игрок он был сильный и умный, не так-то легко впадающий в панику. Дважды мистер Меллилоу расставлял ловушку, и дважды мистер Мозес с широкой улыбкой уходил из уже готовых сомкнуться челюстей. Третья ловушка была расставлена более тщательно. И мало-помалу, отстаивая в упорной борьбе каждый шаг, черные отступили за последнюю линию защиты. Еще пять минут, и мистер Меллилоу вежливо сказал:

— Шах. — И добавил: — И мат в четыре хода.

Мистер Мозес кивнул.

— Это была хорошая игра. — Он взглянул на часы. — Час прошел. Вы ведь дадите мне взять реванш, а? Теперь мы знаем друг друга и посмотрим, кто кого.

Мистер Меллилоу согласился. Десять минут десятого. Значит, Крич уже не придет.

На этот раз мистер Мозес разыграл белыми трудный и опасный гамбит Стейница. Через несколько минут мистер Меллилоу понял, что до сих пор его противник вел с ним какую-то двусмысленную игру. Он вдруг ощутил то нетерпеливое и жгучее волнение, которое появляется у опытного игрока, когда ему случается откусить больше, чем он может проглотить. К девяти тридцати он ушел в глухую защиту; без четверти десять осознал, что ищет выхода из создавшегося положения; пятью минутами позже мистер Мозес неожиданно сказал:

— Уже поздно, нужно немного ускорить игру. — И двинул вперед коня, принеся в жертву ферзя.

Мистер Меллилоу немедленно воспользовался его оплошностью, но тут же понял — увы! слишком поздно, — что ему угрожает вырвавшаяся вперед белая ладья.

Ну и глупость! Как он мог так оплошать? Конечно, если бы в маленькой комнате не было так душно и если бы взгляд незнакомца за темными стеклами не был таким непроницаемо-загадочным... Ах, вытащить бы на одну минуту короля из опасной позиции и двинуть вперед пешку — тогда у него был бы еще шанс. Но ладья неумолимо надвигалась на него, а он изо всех сил петлял и увертывался; потом, вырвавшись, она размашисто зашагала через четыре, шесть полей сразу; стремительно выскочила из своего угла вторая белая ладья... И теперь они вместе приближались к нему — две ладьи, ладьи-двойники, ладья и ее зеркальное отражение. Да ведь это же его сон! Две шагающие башни — совершенно одинаковые, желтые, разрисованные... Мистер Меллилоу вытер со лба пот.

— Шах! — сказал мистер Мозес. И снова повторил: — Шах! А потом: — Шах и мат!

Мистер Меллилоу взял себя в руки. Не может быть! Его сердце билось, как после состязания в беге. Смешно, конечно, так волноваться из-за шахмат, но если он кого-нибудь на свете и презирал, то только плохих игроков. Незнакомец произнес несколько вежливых банальностей — мистер Меллилоу не расслышал, что именно тот сказал, — и сложил шахматы.

— А теперь я должен идти, — сказал мистер Мозес. — Благодарю вас за доставленное удовольствие. Простите, вы неважно себя чувствуете?

— Нет, нет, все в порядке, — торопливо ответил мистер Меллилоу. — Это все жаркий огонь да еще лампа... Было очень приятно сыграть с вами. Не хотите ли чего-нибудь выпить на дорогу?

— Нет, благодарю вас. Мне пора. Как бы славный Поттс не запер входную дверь. Еще раз — большое спасибо.

Не снимая перчатки, он сжал руку мистеру Меллилоу и быстро вышел в переднюю. Потом, так же стремительно, схватил шляпу и дождевик и исчез. Вскоре его шаги замерли на выложенной гравием дорожке.

Мистер Меллилоу вернулся в гостиную. Странная история. Ему было трудно поверить в реальность случившегося. Шахматная доска, фигуры в коробке, сборник шахматных задач на старой дубовой конторке, рядом одинокий стакан для вина. Должно быть, он задремал и ему все приснилось, потому что незнакомец не оставил после себя никаких следов. Без сомнения, в комнате слишком жарко. Он широко распахнул стеклянную дверь. Щербатая луна разбросала по долине и прибрежному склону черно-белые квадраты. Бледной призрачной стрелой возносилась к небу далекая «Капризница». Мистер Меллилоу решил прогуляться к мосту — ему необходимо было немного проветриться. Он ощупью поискал в привычном месте свои калоши. Их там не было.

— Куда же эта женщина их поставила? — пробормотал Меллилоу и без всякой логики ответил себе: — Мои калоши наверху, у «Капризницы».

Казалось, ноги сами несли его вперед. Он прошел через сад, миновал поле и вскоре вышел к маленькому деревянному мостику. Он не сомневался: его калоши у «Капризницы». И почему-то ему непременно нужно было вернуть их на прежнее место — всякое промедление смерти подобно. «Какая глупость! — думал он. — А все этот дурацкий сон, который не выходит у меня из головы. Должно быть, их унесла миссис Гиббс, чтобы привести в порядок. Но раз уж я здесь, то надо идти, прогулка пойдет мне на пользу».

Власть сновидения была так сильна, что он едва ли не удивился, увидев мост на его обычном месте. Он положил руки на деревянные перила, и прикосновение к грубому, необработанному дереву успокоило его. Теперь до «Капризницы» оставалось не более полумили. Ее гладкие стены сверкали в лунном свете, и вдруг он обернулся — ему показалось, что сейчас он увидит вторую башню, башню-двойника, устремившуюся за ним через поля. Однако ничего особенного он не заметил и с удвоенной энергией подступился к холму. Вскоре он уже оказался у подножия башни и с некоторым удивлением увидел, что дверь в ее основании открыта.

Он вошел внутрь, и темнота тут же набросила на него темное покрывало. Нащупывая ногами ступеньки, он медленно поднимался по винтовой лестнице. Глухой мрак сменялся призрачным лунным сиянием, пробивающимся через башенные бойницы. И в этом чередовании света и тьмы петляющая лестница казалась ему бесконечной. Затем, когда его головы коснулось бледное мерцание четвертого этажа, он увидел что-то черное, бесформенное, распростертое на полу. И то неясное чувство, которое вело его к «Капризнице», переросло теперь в твердую уверенность: он шел сюда для того, чтобы увидеть это. Он поднялся выше и склонился над тем, что лежало на полу. Это был Крич, мертвый. А за ним, почти рядом, стояла пара калош. Когда мистер Меллилоу шагнул к ним, что-то подкатилось ему под ноги. Это была белая ладья.

Боюсь, вы привезли с собой отвратительную погоду, лорд Питер, — с шутливым укором сказала миссис Фробишер-Пим. — Если и дальше так пойдет, день похорон будет очень плохим.

Лорд Питер бросил взгляд на мокрую зеленую лужайку, на аллею, обсаженную лавровым кустарником; поистине разверзлись хляби небесные, и дождь безжалостно хлестал по листьям, мокрым и блестящим, точно резиновые.

— Да, не очень приятный обычай — стоять на похоронах под открытым небом, — согласился он.

— Обидно, если старикам из-за плохой погоды придется сидеть дома. Ведь в таком небольшом местечке, как наше, похороны — едва ли не единственное их развлечение на всю зиму. Разговоров об этом им хватит потом на несколько недель.

— А что, какие-нибудь особые похороны?

— Дорогой Уимзи, — вмешался хозяин, — вы в своей маленькой деревушке под названием Лондон совершенно не в курсе наших местных событий. Таких похорон в Литтл Доддеринге еще никогда не бывало. Вы, может быть, помните старого Бердока?

— Бердок?.. Позвольте, позвольте... Местный сквайр или что-то в этом роде?

— Был им, — уточнил мистер Фробишер-Пим. — Он умер в Нью-Йорке недели три назад, а хоронить его будут здесь. Все Бердоки сотни лет жили в большом доме, и все они похоронены на кладбище возле церкви. Кроме того, который был убит на войне. О смерти Бердока телеграфировал его секретарь, он сообщил, что гроб с телом будет отправлен, как только бальзамировщики закончат свою работу. Пароход приходит в Саутгемптон, если не ошибаюсь, сегодня утром. Во всяком случае, гроб привезут из города поездом 6.30.

— Ты пойдешь встречать его, Том?

— Нет, дорогая, в этом нет необходимости. Там и без того будет много народу из деревни. А для команды Джолиффа это вообще апофеоз их жизни; ради такого случая они даже позаимствовали у молодого Мортимера лишнюю пару лошадей. Надеюсь, они не перепутают постромки и катафалк не опрокинется. Лошадки у Мортимера очень норовистые. К тому же, откровенно говоря, старик не заслуживал особого уважения.

— О Том, он мертв.

— В известном смысле он уже давно мертв. Нет, Агата, не стоит притворяться: старый Бердок был всего лишь злобным, завистливым и подлым негодяем и, слава Богу, наконец-то мир от него избавился. Чего стоит тот последний скандал, который он учинил!... Ему просто нельзя было больше здесь оставаться, вот он и уехал в Штаты. И все-таки, если бы у него не хватило денег откупиться, он, вероятнее всего, попал бы в тюрьму. Поэтому-то меня так и раздражает Хэнкок. Я не против — пусть называет себя священнослужителем, хотя наш дорогой старый Уикс называл себя просто священником, а ведь он как-никак был каноник[45]. И я не против его наряда. Если ему нравится, может завернуться хоть в американский флаг. Но поставить гроб с телом старого Бердока в южном приделе да еще чтобы Хаббард из «Красной коровы» с Дагганом вместе полночи молились над ним — нет, это уже слишком. Людям, знаете ли, такое не нравится, по крайней мере старшему поколению. Молодежь, я думаю, возражать не будет, для нее это просто развлечение, но многих фермеров это оскорбляет. Они-то знали старого Бердока очень хорошо. Симпсон — церковный староста, ты его знаешь — подошел ко мне вчера совершенно расстроенный. А более благоразумного человека, чем Симпсон, трудно себе представить. Я обещал ему поговорить с Хэнкоком. И я действительно говорил с ним сегодня утром, но, признаться, с таким же успехом можно взывать к алтарным вратам.

— Мистер Хэнкок из тех молодых людей, которые воображают, будто знают все, — сказала миссис Фробишер-Пим. — Разумный человек прислушался бы к твоим словам, Том. Ты — мировой судья, прожил здесь всю жизнь и, разумеется, знаешь о прихожанах гораздо больше, чем он.

— Его доводы меня просто возмущают, — продолжал мистер Фробишер-Пим. — Он считает, раз старик такой грешник, он больше других нуждается в отпевании. Я сказал ему: «Думаю, всех наших с вами молитв не хватит, чтобы помочь старому Бердоку выбраться из того места, где он сейчас пребывает». Ха, ха! На что он мне ответил: «Согласен с вами, мистер Фробишер-Пим; вот почему над его гробом восемь человек всю ночь будут читать молитвы». Признаться, я не нашелся, что ему на это ответить.

— Восемь человек! — воскликнула миссис Фробишер-Пим.

— Читать будут, как я понимаю, по очереди, по двое одновременно. «Вы, надеюсь, понимаете, — сказал я ему, — что этим вы даете удобный повод нонконформистам»[46]. Конечно, он не мог этого отрицать.

Уимзи положил себе мармелада. Нонконформисты, казалось, всегда только и ищут повода. Хотя никогда не говорилось, о чем именно идет речь и как используются эти поводы, когда они предоставляются. Но поскольку Уимзи и сам был взращен в лоне англиканской церкви[47], ему тоже приходилось сталкиваться с теми, кто проявлял подобную странность — всегда искал повода. Поэтому он только сказал:

— Плохо, когда в маленьком приходе придерживаются разных взглядов. Это вносит сумятицу в представления простодушных сельских отцов, деревенского кузнеца например, дочь которого поет в местном хоре, ну и всех остальных. А что думает об этом семья Бердоков? Там ведь, кажется, было несколько сыновей?

— Теперь осталось только двое: Олдин убит на войне. Один из сыновей Бердока — Мартин сейчас за границей.

Он уехал после своего скандала с отцом и, по-моему, с тех пор в Англии не был.

— А что это за скандал?

— Грязная в общем-то история. Одна девушка — то ли киноактриса, то ли машинистка, — что называется, попала в беду. И виноват был Мартин. Но он хотел на ней жениться.

— Хотел жениться?

— Да, представьте себе. С его стороны это просто отвратительно, — вмешалась в разговор миссис Фробишер-Пим. — Ведь он был чуть ли не помолвлен с дочерью Делапримов — ну с той, в очках, ты знаешь. Так вот, скандал произошел страшный. Какие-то ужасно вульгарные люди ворвались в дом и стали требовать старого Бердока. Нужно признать, у него хватило смелости выйти к ним — он не из тех, кого можно запугать. Он сказал, что девушка должна винить только себя, а если им хочется, пусть возбуждают дело против Мартина, себя же он никому шантажировать не позволит. Дворецкий, естественно, подслушивал под дверью, и в деревне пошли разговоры. А потом вернулся домой Мартин Бердок, и они с отцом так кричали, что их было слышно на много миль вокруг. Мартин сказал, что все это сплетни и он все равно женится на этой девушке. Не понимаю, как можно войти в семью таких шантажистов.

— Дорогая, — мягко сказал Фробишер-Пим, — по-моему, ты несправедлива к Мартину и к родителям его жены. Из того, что Мартин рассказал мне тогда, можно заключить, что люди они вполне приличные хотя, разумеется, не его круга. К Бердоку они пришли из самых лучших побуждений: узнать о намерениях Мартина. И ты поступила бы так же — будь это одна из наших дочерей. А старый Бердок решил, что они пришли его шантажировать. Такие люди, как он, уверены, что всегда можно откупиться, и он, должно быть, считает, что его сын имеет полное право соблазнить молодую женщину, которая сама зарабатывает на жизнь. Я уже не говорю о том, что Мартин был вправе...

— Боюсь, Мартин весь в отца, — возразила жена. — Во всяком случае, он женился на той девушке, а зачем бы он на это пошел, если бы не известные обстоятельства?

— Но ведь детей у них нет, ты же знаешь, — напомнил Фробишер-Пим.

— Нет, но могли быть. В одном я не сомневаюсь — девушка была в сговоре со своими родителями. Вот с тех самых пор супруги Бердоки и живут в Париже.

— История действительно не из приятных, — подвел итог мистер Фробишер-Пим. — Разыскать адрес Мартина было непросто, но ему все-таки сообщили, и я не сомневаюсь, что он скоро приедет. Хотя, мне говорили, он снимает фильм, так что, вполне возможно, и не успеет вовремя попасть на похороны.

— Будь у него сердце, никакой фильм не помешал бы ему, — сказала миссис Фробишер-Пим.

— Дорогая, существуют такие вещи, как контракты и очень суровые штрафы за их нарушение. А я думаю, Мартин просто не может позволить себе потерять большую сумму денег. Вряд ли отец что-нибудь ему оставил.

— Значит, Мартин младший сын? — спросил Уимзи, из вежливости выказывая к этому довольно избитому сюжету деревенской жизни гораздо больше интереса, чем испытывал на самом деле.

— Нет, он самый старший. Поэтому дом со всей недвижимостью по закону переходит к нему. Но земля не приносит никаких доходов. Старый Бердок сколотил состояние на каучуковых акциях, во время бума. А деньги, кому бы он их ни оставил, могут пропасть, потому что завещание еще не найдено. Скорее всего он оставил их Хэвиленду.

— Младшему сыну?

— Да, он управляющий какой-то компании в Сити, торгует шелковыми чулками. Здесь его видели нечасто, но он прибыл сразу же, как только узнал о смерти отца, и остановился у Хэнкоков. С тех пор как старый Бердок уехал в Штаты — а было это четыре года назад, — большой дом стоит закрытый. И Хэвиленд, наверное, не станет открывать его, пока Мартин не решит, что с ним делать. Вот почему гроб поставят в церкви.

— Меньше хлопот, конечно, — сказал Уимзи.

— Разумеется, хотя, видите ли, я думаю, Хэвиленду следовало бы проявить больше добрососедского внимания. Учитывая положение, которое всегда занимали здесь Бердоки, люди вправе ожидать хороших поминок. Но эти деловые люди думают о традициях гораздо меньше, чем мы, провинциалы. А поскольку Хэвиленд остановился у Хэнкоков, то, естественно, ему не очень-то удобно возражать против свечей, молитв и всего прочего.

— Может, оно и так, — сказала миссис Фробишер-Пим, — но было бы гораздо приличнее, если бы Хэвиленд приехал к нам, а не к Хэнкокам, которых он даже не знает.

— Дорогая моя, ты забываешь об очень неприятном споре, который был у меня с Хэвилендом относительно права охоты на моей земле. Его отец, нужно сказать, понял меня совершенно правильно, но Хэвиленд был чрезвычайно невежлив и наговорил мне таких вещей, которые я едва ли могу ему простить. Как после этого я могу предлагать ему свое гостеприимство? Однако, лорд Питер, мы чересчур докучаем вам нашими пустяками. Не хотите ли пройтись по усадьбе? Жаль, что идет дождь и вы не увидите сада в это время года, но у меня есть несколько кокер-спаниелей, возможно, вам захочется взглянуть на них.

Лорд Питер высказал страстное желание посмотреть спаниелей, и уже через несколько минут они оказались на мокрой, посыпанной гравием дорожке, ведущей к псарне.

— Нет ничего лучше здоровой деревенской жизни, — говорил ему мистер Фробишер-Пим. — Я всегда думаю, как уныло в Лондоне зимой. Приятно, конечно, приехать на денек-другой, сходить в театр, но как вы, горожане, выдерживаете такую жизнь неделями — это выше моего понимания. Нужно сказать Планкетту об этой арке, — добавил он, — пора ее подравнять.

Говоря это, он отломил свисающую ветвь плюща. Растение вздрогнуло и мстительно обрушило за шиворот Уимзи небольшой водопад.

Собаке с ее щенками было отведено удобное, просторное помещение в конюшне. Появившийся молодой человек в бриджах и гетрах поздоровался с визитерами я принес им небольшой щенячий выводок. Уимзи уселся на перевернутое ведро и стал внимательно рассматривать щенков одного за другим. Мать, тщательно изучив его ботинки и поворчав немного, решила, что он заслуживает доверия, и добродушно растянулась у него на коленях.

— Позвольте, сколько же им? — спросил мистер Фробишер-Пим.

— Тринадцать дней, сэр.

— Они хорошо сосут?

— Прекрасно, сэр. Теперь она стала получать солодовый прикорм. И, похоже, он ей пришелся по вкусу.

— Именно так. У Планкетта были небольшие сомнения на этот счет, но я слышал об этом прикорме очень хорошие отзывы. Просто Планкетт не любит экспериментировать. И, в общем-то, я с ним согласен. А кстати, где он?

— Утром он неважно себя чувствовал, сэр.

— Грустно это слышать, Мэрридью. Опять ревматизм?

— Нет, сэр. Как сказала миссис Планкетт, он пережил небольшое потрясение.

— Потрясение? Какое потрясение? Надеюсь, с Элфом и Элис все в порядке?

— Да, сэр. Но дело в том, что... Я понял, ему что-то привиделось.

— «Что-то привиделось»? Что ты имеешь в виду?

— Ну, сэр, что-то вроде знамения, как он говорит.

— Знамения? Боже милостивый, Мерридью, таких мыслей у него и в голове не должно быть. Удивляюсь Планкетту. Я всегда считал его рассудительным человеком. И какое же это было знамение, что он говорит?

На лице Мерридью появилось выражение легкого упрямства.

— Право, затрудняюсь сказать, сэр.

— Странная история. Я должен пойти повидать Планкетта. Он дома?

— Да, сэр.

— Тогда мы сейчас же идем к нему. Вы не возражаете, Уимзи? Не могу допустить, чтобы дело дошло до болезни. Если ему что-то померещилось, самое лучшее обратиться к врачу. Продолжайте, Мерридью, делать все, что делаете, и, конечно, главное — тепло и покой. Эти кирпичные полы имеют свойство пропускать влагу. Я думаю выложить все помещение бетоном, но это, понятно, требует денег. Не представляю себе, — продолжал он, направляясь мимо оранжереи к аккуратному коттеджу, возле которого протянулись несколько огородных грядок, — что могло так встревожить Планкетта? Надеюсь, ничего серьезного. Он стареет, конечно, но все-таки следует быть выше того, чтобы верить во всякие знамения. Вы не представляете, какие странные вещи приходят иногда в головы этим людям. Скорее всего, он заглянул вчера вечером в «Усталый путник», а потом, возвращаясь домой, увидел чье-то развешанное для просушки белье.

— Нет, не белье, — машинально поправил Уимзи.

С его склонностью к дедукции он тут же подметил ошибку в рассуждениях и с некоторым раздражением — дело того не стоило — пояснил:

— Вчера вечером дождь лил как из ведра. Сегодня четверг, а во вторник и среду днем стояла прекрасная погода, значит белье уже успели высушить.

— Ну... ну... тогда что-нибудь еще: столб или белая обезьянка миссис Гидденс. Планкетт, к сожалению, может иногда хватить лишку, простите за такое выражение, но он хороший собачник, так что приходится с этим мириться. Вокруг этих мест сложилось множество суеверий, и, стоит войти в доверие к местным жителям, они порасскажут вам столько странных историй... Вы будете удивлены, как далеки мы от цивилизованного мира. Не здесь, конечно, а в Эбботс Болтон, пятнадцать миль в сторону. Там уверяют, например, что человек, убивший зайца на охоте, непременно поплатится жизнью. Ведьмы, знаете ли, и всякая другая нечисть...

— Ничуть этому не удивляюсь. В Германии есть места, где до сих пор рассказывают о человеке-волке.

— Да, скажу я вам... Ну, вот мы и пришли.

Мистер Фробишер-Пим забарабанил в дверь прогулочной тростью и, не дожидаясь ответа, повернул ручку двери.

— Вы дома, миссис Планкетт? Можно войти? О, доброе утро! Надеюсь, мы вам не помешали? Видите ли, Мер-ридью сказал мне, что Планкетт не совсем здоров. Это лорд Питер Уимзи, мой старый друг, точнее я — старый его друг, ха, ха!

— Доброе утро, сэр; доброе утро, ваша светлость. Я уверена, Планкетту будет очень приятно видеть вас. Входите, пожалуйста. Планкетт, мистер Пим пришел навестить тебя.

Пожилой человек, сидевший у камина, обратил к ним печальное лицо, приподнялся и, приветствуя их, приложил руку ко лбу.

— Ну, так в чем же дело, Планкетт? — осведомился мистер Фробишер-Пим с сердечностью и тактом, напоминающим манеру врача и принятую помещиками при посещении своих подданных. — Легкий приступ застарелой болезни, а?

— Нет, нет, сэр. Спасибо, сэр. Сам я совершенно здоров. Но мне было знамение. Не жилец я на этом свете.

— Не жилец на этом свете? Какая чепуха, Планкетт! Нельзя так говорить. Легкое насварение желудка, вот что у вас, я полагаю. По себе знаю — это вызывает хандру. Примите касторки или добрую старую слабительную соль, а еще лучше — александрийский лист. Сразу забудете о предзнаменованиях и смерти.

— От моей болезни никакое лекарство не поможет, сэр. Кто видел то, что привиделось мне, тому уже никогда лучше не станет. Но раз уж вы и этот джентльмен здесь, не могли бы вы оказать мне любезность?

— Конечно, Планкетт. И какую же именно?

— Составить завещание, сэр. Прежде это делал старый Парсон. Но только нынешний молодой человек с его свечами и всякими штуковинами мне не нравится. Не похоже, что он сделает все правильно и по закону, сэр, а я бы не хотел никаких споров после моей смерти. У меня осталось не так уж много времени, и я был бы вам благодарен, если бы вы написали черным по белому, что я хочу, чтоб все перешло к Саре, а после нее — Элфу и Элис поровну.

— Конечно, я это сделаю, Планкетт. Но только к чему все эти разговоры о завещаниях? Господи Боже, да вы переживете всех нас, вот увидите.

— Нет, сэр. Я всегда был здоровым и крепким человеком, не отрицаю. Но меня позвали, и мне придется уйти. Я знаю, в конце концов это должно случиться с каждым. Но увидеть, что за тобой прикатила карета смерти, и знать, что в ней мертвец, который не может упокоиться в могиле, — это ужасно.

— Полно, Планкетт, не хотите же вы сказать, что верите в эти старинные басни о карете смерти? Я думал, вы человек образованный. Что сказал бы Элф, если бы услышал, что вы говорите такую чепуху?

— Ах, сэр, молодые люди знают не все: на божьем свете есть много такого, чего вы не найдете в печатных книгах.

— Ну хорошо, — сказал Фробишер-Пим, столкнувшись с этим изначально неопровержимым доводом. — Мы знаем, «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам...»[48] Безусловно, так. Но к нашему времени это не относится, — добавил он, явно себе противореча. — В двадцатом веке призраков не бывает. Обдумайте все спокойно, и вы поймете, что ошиблись. Вероятно, этому есть совсем простое объяснение. Голубчик! Я помню, миссис Фробишер-Пим проснулась однажды среди ночи и ужасно испугалась: ей показалось, что кто-то вошел в нашу спальню и повесился на двери. Такая глупость, ха, ха! Ведь если бы кому-нибудь вздумалось повеситься, он бы не пришел для этого в нашу спальню. Представляете, она сжимала мою руку в страшном смятении, а когда я пошел посмотреть, что же ее обеспокоило, как вы думаете, что это было? Мои брюки, которые я повесил за подтяжки, да еще с носками! Честное слово! Ну и получил же я нагоняй за то, что не сложил аккуратно свою одежду!

Мистер Фробишер-Пим рассмеялся, а миссис Планкетт произнесла уважительно: «Ну и ну!» Но ее муж покачал головой.

— Может, оно и так, сэр, но эта карета просто стоит у меня перед глазами. На церковных часах как раз пробило полночь, и я вижу, как она подъехала к проулку возле монастырской стены...

— Интересно, а почему это в полночь вы еще не спали?

— Так уж получилось, сэр. Я заглянул к своей сестре, ее сын возвращался из отпуска на свой корабль.

— И вы, Планкетт, осмелюсь предположить, выпили, конечно, за его здоровье. Мистер Фробишер-Пим укоряюще погрозил ему пальцем.

— Я не отрицаю, сэр, что пропустил стаканчик-другой эля, но пьян я не был. Моя жена может подтвердить: я пришел почти трезвый.

— Планкетт говорит правду, сэр. Прошлой ночью он выпил совсем немного, клянусь вам.

— Но что же это было, то, что вы видели, Планкетт?

— Я видел карету, поверьте мне, сэр. Она подъехала к проулку, сэр, вся белая как призрак и бесшумная как смерть — да это и на самом деле смерть, сэр.

— Повозка или что-нибудь такое, следующее через Литтл Доддеринг в Ламптри или Херритинг.

— Нет, сэр, не повозка. Я пересчитал лошадей — четыре белые лошади, и они пронеслись мимо, ни разу не ударив копытом и не звякнув уздой. Так что это была...

— Четыре лошади! Довольно, Планкетт, у вас, по-видимому, двоилось в глазах. Здесь в округе нет никого, кто правил бы четверкой лошадей, если это только не Мортимер из Эбботс Болтон, но он не стал бы выводить своих лошадей в полночь.

— Лошадей было четыре, сэр. И это был не мистер Мортимер, потому что у него дрожки, а это большая тяжелая карета без огней, и вся она сияла, будто покрытая такой краской, как лунный свет.

— Чепуха, милейший! Вы не могли видеть луну прошлой ночью. Была кромешная тьма.

— Да, сэр. Но карета все равно сверкала, как луна.

— И без огней? Интересно, что сказала бы об этом полиция?

— Никакая смертная полиция не может остановить эту карету, — с презрением возразил Планкетт, — и ни один смертный не может безнаказанно ее видеть. Скажу вам, сэр, это еще не самое худшее. Лошади...

— А как она передвигалась? Медленно?

— Нет, сэр. Лошади шли галопом, но только их копыта не касались земли. И не было слышно ни звука. Я так и вижу черную дорогу и белые копыта, примерно в полуфуте от земли. И лошади... без головы.

— Без головы?

— Да, сэр.

— Довольно, довольно, Планкетт. Такое вы уже не заставите нас проглотить. Без головы! Будь это даже призрак, как бы он мог править лошадьми без головы? А как насчет вожжей, а?

— Можете смеяться, сэр, но с Божьей помощью все возможно. Это были четыре белые лошади. Я и теперь их ясно вижу, но за хомутом — ни головы, ни шеи, сэр. Еще я вижу вожжи, они сверкают как серебряные и тянутся к узде, но только дальше ничего не было. Умереть мне на этом месте, сэр, все это и сейчас передо мной.

— А кучер у этого удивительного выезда был тоже без головы?

— Именно так, сэр. По крайней мере, над пальто — с таким старомодным капюшоном на плечах — я ничего не смог разглядеть.

— Ну, Планкетт, должен сказать, что вы очень обстоятельны. На каком расстоянии от вас было это... э... привидение, когда вы увидели его?

— Я как раз проходил мимо военного мемориала, сэр, когда, вижу, она подъехала к проулку. Это не больше двадцати-тридцати ярдов от того места, где я стоял. Она пронеслась галопом и у стены церковного двора свернула влево.

— Гм... гм... весьма странно. Хотя ночь была темная и даже на таком расстоянии ваши глаза могли вас подвести. Так вот, если вы примете мой совет, вы и думать обо всем забудете.

— Ах, сэр, это только сказать легко, но ведь каждый знает: если увидишь карету смерти Бердоков, должен умереть в течение недели. Поэтому, если вы будете так добры, как обещались, и окажете мне услугу в этом деле с завещанием, мне будет легче умирать, зная, что Сара и дети имеют свой скромный капиталец.

Мистер Фробишер-Пим оказал ему эту услугу, хотя и без особого желания, увещевая и ворча все то время, что составлял завещание.

Уимзи поставил подпись как свидетель, выказав при этом и свою долю участия:

— На вашем месте я бы так не беспокоился, — сказал он. — Если это карета Бердоков, то, судя по всему, она приходила за душой старого Бердока. Ведь не могла же она поехать за ним в Нью-Йорк, не правда ли? По-видимому, она просто готовится к завтрашним похоронам.

— Это похоже на правду, — сказал Планкетт. — Ее часто видят в этих местах, когда кто-нибудь из Бердоков уходит на тот свет. И все равно: увидеть ее — ужасное несчастье.

Однако мысль о похоронах, казалось, немного приободрила Планкетта. Визитеры еще раз попросили его не думать о случившемся и удалились.

— Удивительно, что делает воображение с этими людьми, — сказал мистер Фробишер-Пим. — И к тому же они так упрямы... Можно спорить с ними до потери сознания.

— Да, пожалуй. Но послушайте, не пройтись ли нам к церкви? — предложил Уимзи. — Интересно, что можно увидеть с того места, где он стоял.

Приходская церковь в Литтл Додцеринге, как и многие сельские церкви, находится несколько в стороне от деревни. Основная дорога из Херритинга, Эбботс Болтон и Фримптона проходит мимо западных ворот церковного двора, где располагается большое кладбище, огороженное древними камнями. С южной стороны вьется узкая темная тропа, густо укрытая свисающими ветвями старых вязов. Она отделяет церковь от руин древнего доддерингского монастыря. На основной дороге, недалеко от того места, где начинается старая монастырская тропа, стоит военный мемориал, и отсюда дорога ведет прямо в Литтл Доддеринг. Вокруг двух оставшихся сторон церковного двора проходит еще одна узкая тропинка, называемая в деревне Черной тропой. Приблизительно в ста ярдах севернее церкви Черная тропа ответвляется от дороги, ведущей в Херритинг, и соединяется с дальним концом старой монастырской тропы и далее, извиваясь и петляя, направляется в сторону Шутеринга, Андервуда, Хэмси, Трипси и Бика.

— Что бы там ни привиделось Планкетту, оно двигалось, по-видимому, из Шутеринга, — сказал мистер Фробишер-Пим. — Черная тропа ведет только к нескольким полям и одному-двум коттеджам. Так что кто бы ни спешил сюда из Фримптона, пеший или конный, он, разумеется, выбрал бы шоссе: из-за этих дождей тропа находится в ужасном состоянии. А на современном шоссе даже с вашими дедуктивными способностями, мой дорогой Уимзи, следы колес, боюсь, обнаружить не удастся.

— Пожалуй, это верно. Особенно если речь идет о волшебной колеснице, которая передвигается не касаясь земли. Так что ваши доводы в высшей степени разумны, сэр.

— Вероятно, это была пара застигнутых темнотой повозок, которые ехали на рынок, — продолжал развивать свою мысль мистер Фробишер-Пим, — а все остальное — предрассудки и, боюсь, местное пиво. С такого расстояния Планкетт просто не смог бы так подробно рассмотреть и возницу, и хомут, и колеса... А если то, что двигалось, не производило шума, то как он вообще обратил на это внимание? Уверяю вас: он услышал звук колес и домыслил все остальное.

— Возможно, — согласился Уимзи.

— Конечно, — продолжал его хозяин, — если повозка действительно шла без огней, ему пришлось всматриваться, чтобы ее рассмотреть. Современный транспорт — чрезвычайно опасная вещь, я уже давно говорю об этом самым серьезным образом. Вот только на днях мне пришлось оштрафовать одного фермера... Ну, раз уж мы здесь, не хотите ли заодно осмотреть и церковь?

Зная, что в сельских краях осмотр церкви считается поступком весьма достойным, лорд Питер горячо поддержал предложение мистера Фробишер-Пима.

— Наш викарий[49] считает, — говорил мировой судья, направляясь к западному входу, — что двери церкви должны быть открыты и днем и ночью: вдруг кто-нибудь захочет помолиться. В городе это, возможно, и случается. Но здесь люди весь день заняты на полях, к тому же они сочли бы неуважением идти в церковь в рабочей одежде и грязной обуви. Не говоря уже о том, что у них есть и другие заботы. Учтите также, сказал я ему, что кто-нибудь может воспользоваться этим и будет вести себя в церкви неподобающим образом. Но он еще молодой человек и должен узнать все на собственном опыте.

Мистер Фробишер-Пим распахнул дверь. И сразу на них обрушилась странная смесь запахов: спертого воздуха, застоявшегося ладана, сырости и кухни — своеобразный экстракт англиканской церкви. Два алтаря, украшенные цветами и сверкающие позолотой, выделялись ослепительно-яркими пятнами среди густых теней и мрачной архитектуры этого небольшого норманского строения. Теплота и человечность, исходившие от них, казались здесь чужеродными и создавали резкий контраст с холодом и неприветливостью, которые будто навсегда сроднились с этим местом и этими людьми.

— Придел Девы Марии, как называет его Хэнкок, в южном нефе, как видите, подновлен, — сказал мистер Фробишер-Пим. — Это встретило сильное противодействие, но наш епископ снисходителен к руководству «высокой церкви»[50] некоторые думают, даже слишком снисходителен, хотя в конце концов, какое это имеет значение? У двух престолов[51] я могу возносить молитвы так же хорошо, как и у одного. И должен сказать в защиту Хэнкока — он умеет обращаться с молодежью. В наши дни, в эпоху мотоциклов, хоть немного заинтересовать ее религией — что-нибудь да значит. А это, я думаю, катафалк для гроба старого Бердока. О! А вот и викарий.

В дверях за высоким алтарем появился худой человек в сутане и быстро пошел им навстречу, держа в руке высокий дубовый канделябр. В его улыбке, когда он здоровался с ними, был оттенок некой профессиональной доброжелательности. Уимзи тут же констатировал, что это человек серьезный, нервный и не очень умный.

— Я боялся, что не успеют принести канделябры, — сказал он после завершения обычной церемонии знакомства. — Но теперь все в порядке.

Он расставил канделябры вокруг катафалка и стал украшать их бронзовые головки длинными свечами из белого воска, которые он доставал из пакета, лежащего на ближайшей скамье.

Мистер Фробишер-Пим ничего не ответил. Уимзи почувствовал, что он просто обязан поддержать разговор, и он его поддержал.

— Приятно видеть, что у людей начинает пробуждаться истинный интерес к своей церкви, — сказал вдохновленный этим Хэнкок. — Мне удалось почти без труда найти желающих нести бдение у гроба сегодня ночью. Всего восемь человек, как раз по двое, с десяти вечера — а до этого времени у гроба буду я сам — до шести утра, когда я приду служить мессу. Мужчины останутся до двух часов ночи, потом их сменят моя жена и дочь, а Хаббард и молодой Ролинсон любезно согласились дежурить с четырех до шести утра.

— Это какой Ролинсон? — спросил мистер Фробишер-Пим.

— Клерк мистера Грэхема из Херритинга. Он, правда, не из этого прихода, но здесь он родился и был так любезен, что пожелал принять участие в бдении у гроба. Он приедет на мотоцикле. В конце концов Грэхем много лет вел семейные дела Бердоков и, вполне естественно, они хотели каким-то образом выразить свое уважение.

— Что ж, возможно. Надеюсь только, что шатание по ночам не помешает ему вовремя проснуться и приняться утром за работу, — резко сказал мистер Фробишер-Пим. — Что же касается Хаббарда, то это его личное дело, хотя, должен заметить, что для сборщика налогов такое занятие кажется весьма странным. Впрочем, если обоих вас это устраивает, то не о чем больше и говорить.

— У вас очень красивая старинная церковь, — сказал Уимзи, пытаясь предотвратить нежелательную дискуссию.

— Действительно, очень красивая, — согласился викарий. — Вы обратили внимание на эту апсиду? Такая великолепная норманская апсида большая редкость в сельской церкви. Может быть, вы хотите взглянуть на нее изнутри? (Когда они проходили мимо висевшей у входа в нишу лампады, он преклонил колена.) Видите ли, нам разрешили...

Он что-то оживленно говорил, водя их по алтарю и время от времени отклоняясь от темы, чтобы обратить их внимание то на изящные, украшенные текстами из псалмов сиденья («Сразу видно, настоящая монастырская церковь»), то на великолепной формы умывальницу («На редкость хорошо сохранилась»). Затем Уимзи помог ему вынести из ризницы остальные канделябры и, когда они были расставлены, присоединился к мистеру Фробишер-Пиму, стоявшему у дверей.

Сэр Септимус Шейл привык утверждать свой авторитет раз в год, только один раз! В остальное время он разрешал своей молодой, великосветской жене наполнять дом ультрасовременной мебелью из стали, собирать художников-авангардистов и поэтов, не признающих грамматики; верить в теорию относительности и пользу коктейлей и одеваться так экстравагантно, как ей заблагорассудится; но он настаивал на том, чтобы Рождественские праздники отмечались в старых добрых традициях.

Септимус был добродушным человеком, которому в самом деле нравился рождественский пудинг и хлопушки с сюрпризами, и он полагал, что и другие люди «в глубине души» тоже радуются таким вещам. Поэтому перед Рождеством он решительно уезжал в свой дом в Эссексе и, собрав слуг, отдавал распоряжение украсить комнаты ветками остролиста и омелы, загрузить буфеты деликатесами из «Фортнум энд Мейсон»[68], повесить в изголовье кроватей носки со сладостями и небольшими подарками и даже, убрав электрические радиаторы, зажечь в каминах настоящий огонь с традиционным рождественским поленом[69]. Он собирал вокруг себя семью и друзей, наполняя дом «диккенсовскими настроениями доброжелательности» настолько, что гости с трудом могли это выдержать, а после рождественского обеда усаживал их в гостиной за различные игры. Развлечения неизменно заканчивались игрой в прятки в темноте по всему дому. Так как сэр Септимус был очень богат, то гости принимали эту неизменную программу, и если даже скучали, старались не подавать вида.

Другая прелестная традиция, которой сэр Септимус неизменно следовал, заключалась в том, что каждый год в день рождения своей дочери Маргариты (день рождения совпадал с сочельником) он вручал ей жемчужину. Теперь их насчитывалось двадцать, и коллекция уже стала приобретать известность, ее фотографировали и сообщали о ней в газете. Хотя и не очень крупные — каждая размером с зрелую горошину — жемчужины представляли собой большую ценность, так как были изумительного цвета, идеальной формы и одна в одну подобраны по весу. В день, о котором идет речь, церемония вручения двадцать первой жемчужины была особенно торжественной, с танцами и речами. В ночь под Рождество собрался узкий семейный круг за обедом с традиционной индюшкой и неизменными рождественскими играми. Было одиннадцать гостей (не считая сэра Септимуса, леди Шейл и их дочери), почти все родственники или близкие: Джон Шейл, брат хозяина с женой, сыном Генри и дочерью Бетти; жених Бетти Освальд Тругуд, молодой человек с парламентскими амбициями; Джордж Комфри, кузен леди Шейл, человек лет тридцати, ведущий светский образ жизни; Лавиния Прескотт, приглашенная из-за Джорджа; Ричард и Берил Деннисон, дальние родственники леди Шейл, ведущие веселый и дорогостоящий образ жизни на средства, источник которых никому не был известен, и лорд Питер Уимзи, приглашенный ради Маргарет в неясной, ни на чем не основанной надежде. Были также Уилльям Норгейт, секретарь сэра Септимуса, и мисс Томкинс, секретарь леди Шейл, без которых не могли происходить ни подготовка, ни сам праздник.

Обед наконец закончился. Казалось, конца не будет блюдам, следовавшим одно за другим: суп, рыба, индейка, ростбиф, рождественский пудинг, пирожки со сладкой начинкой из миндаля, изюма и сахара, орехи, засахаренные фрукты, пять сортов вина, которым усердно потчевали сэр Септимус (весь — сплошная улыбка и добродушие), леди Шейл (воплощение насмешливого неодобрения) и Маргарита (хорошенькая и скучающая, в ожерелье из двадцати одной жемчужины, которые мягко светились на ее стройной шее). Переевшие, в дурном настроении, мечтая о том, как бы поскорее занять горизонтальное положение, гости, однако, были препровождены в гостиную, где тотчас начались игры: «Музыкальные стулья» (у рояля мисс Томкинс), «Найди туфельку!» (туфлю обеспечивала мисс Томкинс) и пантомима (костюмы сделаны мисс Томкинс и мистером Уильямом Норгейтом). Часть гостиной (сэр Септимус предпочитал старомодное название «салон»), отгороженная складной перегородкой, служила превосходной костюмерной, а в большей части помещения на алюминиевых стульях расположилась вся компания, неловко шаркая ногами по полу из черного стекла под невероятной иллюминацией электрических светильников, отраженной медным потолком.

Уильям Норгейт, уловив настроение собравшихся, предложил леди Шейл поиграть во что-нибудь менее спортивное. Леди Шейл согласилась и, как обычно, предложила бридж, но сэр Септимус, как обычно, отмахнулся от этого предложения.

— Бридж?! Глупости! Чепуха! Мы и так каждый день играем в бридж. Это Рождество! Нужно чтобы игра была общей. Что вы скажете насчет «Животное, растение или минерал?»

Это интеллектуальное времяпрепровождение было излюбленным развлечением сэра Септимуса, который отличался умением задавать наводящие вопросы. После короткого обсуждения стало очевидным, что игра была неизбежной частью развлекательной программы. Общество покорилось, и сэр Септимус предложил удалиться первым, чтобы положить начало игре.

Вскоре в числе прочих были отгаданы: фотография матери мисс Томкинс, граммофонная пластинка «Я хочу быть счастливой» (с экскурсом в точный химический состав граммофонных пластинок; сведения почерпнуты Уильямом Норгейтом из энциклопедии «Британника»), самая мелкая рыбешка колюшка, новая планета Плутон; шарф миссис Деннисон (крайне сложно, ибо упомянутый шарф был не из натурального шелка, что было бы связано с миром животных, и не из вискозы, что было бы связано с растениями, а из стекловидной массы. Очень умный выбор!), и не смогли угадать лишь «речь премьер-министра по радио» (единодушное заключение было: «Нечестно!», так как никто не мог решить, как это можно классифицировать). Было решено взять еще одно слово, а потом перейти к пряткам. Освальд Тругуд отправился в дальнюю часть комнаты и закрыл за собой дверь, а все общество принялось обсуждать новый объект для расспросов, когда сэр Септимус, неожиданно оборвав дискуссию по этому поводу, повернулся к дочери.

— Хэлло, Марджи! Что ты сделала со своим ожерельем?

— Я сняла его, папа, боясь, что оно разорвется во время пантомимы. Оно здесь на столе. Нет, его тут нет! Мама, ты не брала ожерелья?

— Нет! Взяла бы, если б видела. Ты ужасно беспечна!

— Я думаю, папа, ты сам его взял. Ты меня просто дразнишь!

Сэр Септимус довольно энергично отверг обвинение. Все поднялись со своих мест и стали искать. В этой полупустой полированной комнате было немного мест, куда можно было бы спрятать ожерелье. После десяти минут бесплодных поисков Ричард Деннисон, сидевший около стола, куда, по словам Маргарет, был положен жемчуг, почувствовал себя довольно неловко.

— Крайне, знаете ли, неприятное положение, — заметил он Питеру Уимзи.

В это время Освальд Тругуд просунул голову в складные двери и спросил, задумали они какой-нибудь предмет или еще не успели, потому что ему уже надоело ждать.

Это привлекло всеобщее внимание к внутренней части гостиной. Маргарита, очевидно, ошиблась. Она сняла ожерелье там, и оно каким-то образом затерялось среди костюмов. Была перерыта вся комната, каждую вещь брали в руки и встряхивали. Полчаса отчаянных поисков показали, что жемчуга, очевидно, нигде не найти.

— Жемчужины должны быть где-то в этих двух комнатах, — сказал Уимзи. — В отгороженной части гостиной дверей нет, и никто не мог выйти из передней части комнаты незамеченным. Разве что окна...

Нет. Окна защищены снаружи, тяжелыми ставнями. Чтобы их снять и поставить на место, понадобится двое лакеев. Само предположение, что жемчужины исчезли из гостиной, было очень неприятным, потому что... потому что...

Уильям Норгейт, деятельный и рациональный как всегда, хладнокровно взглянул фактам в лицо.

— Я думаю, сэр Септимус, все вздохнут с облегчением, когда нас обыщут.

Сэр Септимус пришел в ужас, но гости, обретя лидера, поддержали Норгейта. Дверь была заперта, и обыск произведен — леди во внутренней части гостиной, мужчины — во внешней.

Обыск ничего не дал, кроме любопытнейших сведений о том, что носят при себе мужчины и женщины. Естественно, что у лорда Питера были в карманах пинцет, карманная линза и маленький складной метр, ведь он был Шерлоком Холмсом в высшем свете! Но то, что у Освальда Тругуда обнаружили две таблетки от печени, завернутые в кусок бумаги, а у Генри Шейла карманное издание од Горация — это было полнейшей неожиданностью! Почему Джон Шейл запихал в карманы своего нарядного костюма кусок сургуча, уродливый талисман и пятишиллинговую монету? У Джорджа Комфри в кармане оказались маленькие складные ножнички и три куска сахара в обертке, какие подают в ресторанах и в поездах — доказательство нередкой формы клептомании. А то, что у аккуратного и опрятного Норгейта в карманах обнаружили катушку белых ниток, три куска веревки и двенадцать безопасных булавок на картоне, показалось очень странным, пока не вспомнили, что он занимался всеми рождественскими украшениями в доме. Ричард Деннисон, смущаясь, извлек дамскую подвязку, пудреницу и полкартофелины. Картофель, по его словам, он носит в качестве профилактики против ревматизма, которому подвержен, а другие вещи принадлежат его жене. На женской половине наиболее поразительными были: маленькая книжечка по хиромантии, три шпильки-невидимки и фотография младенца (мисс Томкинс); китайский портсигар с секретным отделением (Верил Деннисон); сугубо личное письмо и приспособление для подъема спущенных петель на чулках (Лавиния Прескотт); щипчики для бровей и маленький пакетик белого порошка, — было сказано, что порошок от головной боли (Бетти Шейл). Все пережили волнующий момент, когда из сумочки Джойс Триветт была извлечена небольшая нитка жемчуга; однако, все тут же сообразили, что это содержимое одной из хлопушек и жемчуг, конечно, синтетический. Короче говоря, обыск был безрезультатным во всем, кроме общего смущения и неловкости, которые всегда возникают при быстром раздевании и одевании впопыхах и в неподходящее время.

Тогда кто-то, запинаясь, произнес неприятное слово: «полиция». Сэр Септимус пришел в ужас. Это отвратительно! Он не допустит! Жемчуг должен быть где-нибудь. Нужно снова обыскать комнаты. Не может ли лорд Питер Уимзи с его опытом в... гм!... разгадке таинственных случаев... чем-нибудь помочь?

— Что? — произнес его светлость. — О Господи, разумеется, конечно! Если, так сказать, кто-нибудь не подозревает... Я хочу сказать, что тоже нахожусь под подозрением!

В этот момент решительно и авторитетно в разговор вмешалась леди Шейл.

— Мы не думаем, что кого-либо нужно подозревать, — заявила она, — но если бы мы и подозревали, то, безусловно, не вас. Вы слишком много знаете о преступлениях, чтобы вам захотелось совершить преступление самому.

— Хорошо, — согласился Уимзи. — Но это непросто после того, как все уже принимали участие в поисках, — он пожал плечами.

— Да, боюсь, вы не в состоянии будете обнаружить следы башмаков, — сказала Маргарита, — но мы могли чего-нибудь не заметить.

Уимзи кивнул.

— Я попытаюсь. Вы не возражаете перейти во внутреннюю часть комнаты и побыть там? Все, кроме одного... Хорошо, если будет свидетель того, что я делаю или найду. Полагаю, лучше всего, если бы это были вы, сэр Септимус.

Уимзи проводил всех на их места и начал медленный осмотр гостиной, обследуя поверхность мебели, ползая на четвереньках по сверкающей черной пустоте пола. Сэр Септимус следовал за ним по пятам, пристально вглядывался, когда это делал Уимзи , наклонялся, опираясь руками о колени, когда Уимзи ползал на четвереньках, и громко пыхтел от удивления и огорчения. Со стороны было похоже, что человек вывел большого и очень любопытного щенка на очень неторопливую прогулку.

Они, наконец, дошли до внутренней, отгороженной части гостиной и снова не спеша осмотрели все сложенные на пол вещи. Безрезультатно. Уимзи улегся на на животе и заглянул под стальной шкаф, единственный из всей мебели имевший короткие ножки. Что-то привлекло внимание сэра Питера. Подкатав рукав, он засунул руку под шкаф, конвульсивно дрыгая ногами в стремлении проникнуть подальше. Затем вытащил из кармана складной метр и с его помощью выудил заинтересовавший его предмет.

Это была очень маленькая булавка, но не обычная, а похожая на те, которыми пользуются энтомологи, накалывая очень мелких бабочек. Она была три четверти дюйма длиной, тонкая, как игла, с острым концом и очень маленькой головкой.

— Боже мой! — воскликнул сэр Септимус. — Что это?

— Кто-нибудь здесь коллекционирует бабочек или жуков^- или еще что-нибудь? — спросил Уимзи, сидя на корточках и рассматривая булавку.

— Я уверен, что никто, — ответил сэр Септимус. — Я спрошу!

— Нет, не надо, — остановил его Уимзи. Склонив голову, он пристально смотрел на пол, откуда на него задумчиво взирало его собственное лицо. — Понятно! — наконец произнес он. Вот, значит, как это было сделано! Сэр Септимус, я знаю теперь, где жемчужины, но не знаю, кто их взял. Вероятно, все-таки лучше это выяснить. Пока жемчужины вне опасности. Не говорите никому, что мы нашли эту булавку, и вообще не говорите, что нам удалось что-то обнаружить. Отправьте всех спать, заприте гостиную и ключ возьмите с собой. Завтра во время завтрака мы узнаем, кто взял жемчужины.

Карьера непрофессионального детектива лорда Питера Уимзи регулировалась (хотя это слово не совсем уместно в данном случае) его настойчивой и неизменной любознательностью. Привычка задавать глупые вопросы — естественная, хотя и раздражающая в молодом человеке — сохранилась у него и значительно позднее, даже в то время, когда безупречный Бантер, слуга сэра Питера, приступил к исполнению своих обязанностей брить щетину с подбородка его сиятельства и следить за своевременным приобретением бренди «Наполеон» и сигар «Виллар и Виллар». Когда ему исполнилось тридцать два года, сестра Питера окрестила его Любопытным Слоненком[74]. Но справедливости ради следует напомнить, что именно его идиотский вопрос (в присутствии брата, герцога Денверского, который весь побагровел от стыда!): «Чем же все-таки был набит Woolsack[75] — заставил лорда-канцлера исследовать упомянутый предмет, в результате чего он обнаружил засунутое внутрь бриллиантовое ожерелье маркизы Риггл, исчезнувшее в день открытия парламента и надежно спрятанное там кем-то из уборщиков. В другой раз надоедливые расспросы ведущего радиоинженера: «Почему именно частотные колебания?» и «Как все это устроено?» помогли его светлости случайно раскрыть банду конспираторов-анархистов, которые переговаривались с помощью кода: методически воющих сигналов (к величайшему раздражению радиослушателей британских и европейских станций) на лондонской волне в радиусе пятисот-шестисот миль.

Сэр Питер нередко раздражал людей необъяснимыми и непредсказуемыми поступками, например как в тот раз, когда ему неожиданно пришло в голову спуститься в метро по лестнице. Ничего захватывающего он там не увидел, но обнаружил покрытые пятнами крови ботинки убийцы из Слоан-Сквер. С другой стороны, когда убирали канализационные трубы на Глеггз-Фолли, лорд Уимзи, слоняясь в том месте и мешая работать водопроводчикам, случайно сделал открытие, которое привело на виселицу мерзкого отравителя Уильяма Гирлдсона Читти.

Таким образом, если учесть все эти особенности характера его светлости, можно понять, почему внезапное резкое изменение планов не вызвало удивления у верного Бантера.

Апрельским утром они прибыли на вокзал Сен-Лазар, чтобы заблаговременно сдать багаж. Их трехмесячное путешествие по Италии было чисто развлекательным, затем последовали две очень приятные недели в Париже, и теперь по пути в Англию они намеревались нанести короткий визит герцогу де Сен-Круа в Руане.

Пока Бантер занимался багажом, лорд Питер ходил, выбирая иллюстрированные журналы и разглядывая толпу. Он окинул оценивающим взглядом тоненькое создание с короткой стрижкой и лицом парижского сорванца, но пришел к выводу, что ляжки молодой женщины несколько толстоваты. Потом помог пожилой леди, которая пыталась объяснить киоскеру, что ей нужно carte du Paris, а не carte postale[76]. Затем наскоро проглотил немного коньяку у одного из зеленых столиков и, наконец, решил пойти и посмотреть, как идут дела с багажом у Бантера.

За полчаса Бантер вместе с носильщиком продвинулся вперед, заняв второе место в огромной очереди (одни весы, как обычно, не работали). Перед ним стояла небольшая группа: молодая женщина с короткой стрижкой, на которую обратил внимание лорд Питер, мужчина лет тридцати с желтоватым лицом, их носильщик и в свое маленькое guichet[77] нетерпеливо выглядывал регистратор.

— Mais je te répète que je ne les ai pas. Voyons, voyons. C’est bien toi qui les as pris, n’est-ce pas? Eh bien, alors, comment veux-tu que je les aie, moi?

— Mais non, mais non, je te les ai bien donnés là-haut, avant d’aller chercher les journaux.

— Je t’assure que non. Enfin, c’est évident! J’ai cherché partout, que diable! Tu ne m’as rien donné, du tout, du tout.

— Mais, puisque je t’ai dit d’aller faire enrégistrer les bagages! Ne faut-il pas que je t’aie bien remis les billets? Me prends-tu pour un imbécile? Va! On n’est pas dépourvu de sens! Mais regarde l’heure! Le train part à 11 h. 20 m. Cherche un peu, au moins.

— Mais puisque j’ai cherché partout – le gilet, rien! Le jacquet rien, rien! Le pardessus – rien! rien! rien! C’est toi...[78]

Тут их носильщик, подстрекаемый общим возмущением очереди, будучи не в силах выдерживать оскорбления со стороны носильщика лорда Питера, тоже вмешался в спор.

— — P’t-être qu’ m’sieur a bouté les billets dans son pantalon,[79] — предположил он.

— Idiot! — резко оборвал его молодой человек. — Je vous le demande – est-ce qu’on a jamais entendu parler de mettre des billets dans son pantalon? Jamais…[80]

Носильщик-француз — республиканец, к тому же низкооплачиваемый, следовательно, терпение и выдержка его английских коллег ему не свойственны.

— Ah! — возмутился он, бросая на пол два тяжелых чемодана и оглядываясь по сторонам в поисках моральной поддержки. — Vous dites?[81]

Спор мог бы превратиться в настоящий скандал, если бы молодой человек вдруг не обнаружил билетов — между прочим, они были в кармане брюк — и не продолжил регистрацию своего багажа к нескрываемому удовольствию толпы.

— Бантер, — вдруг сказал лорд Питер, повернувшись к этой группе французов спиной и зажигая сигарету. — Я пойду и обменяю билеты. Мы едем прямо в Лондон. Кстати, эта ваша штуковина, которой вы незаметно делаете снимки, при вас?

— Да, милорд.

— Та, которой вы незаметно снимаете из кармана?

— Да, милорд.

— Сделайте мне снимок этой пары.

— Да, милорд.

— Я займусь багажом, а вы телеграфируйте герцогу, что меня внезапно вызвали домой!

— Очень хорошо, милорд!

Лорд Питер больше не вспоминал об этом, пока они не оказались на борту «Нормандии». Убедившись в том, что молодые мужчина и женщина, возбудившие его любопытство, тоже на борту парохода в качестве пассажиров второго класса, лорд Питер старался не попадаться им на глаза.

— Вы сделали снимки? — спросил его светлость, когда Бантер в каюте гладил брюки лорда Питера.

— Надеюсь, милорд. Как известно вашей светлости, снимок с грудного кармана часто ненадежен. Я сделал три попытки, может быть, какая-нибудь из них окажется удачной.

— Как скоро вы сможете их проявить?

— Немедленно, если угодно вашей светлости. Все необходимое у меня в чемодане.

— Чудесно! — с жаром воскликнул лорд Питер, надевая розово-лиловую пижаму. — Я могу подержать бутылки и все такое...

Бантер налил три унции воды в бутылку, вместимостью восемь унций, и подал-своему хозяину стеклянную палочку.

— Если ваше сиятельство так добры, размешайте в воде содержимое белого пакета, — сказал он, плотно прикрыв дверь, — а когда вещество растворится, добавьте содержимое синего пакета.

— Совсем как Seidlitz powder[82], — усмехнувшись, заметил его светлость. — Оно шипучее?

— Не очень, милорд, — ответил Бантер, высыпая нужное количество гипосульфида в ванночку для закрепления.

— Послушайте, Бантер, оказывается, готовить раствор ужасно скучно!

— Да, милорд, — невозмутимо ответил Бантер. — Я всегда находил эту часть проявления невероятно утомительной.

Лорд Питер принялся еще энергичнее размешивать раствор стеклянной палочкой.

— Ну погодите, — произнес он мстительно. — Мы доберемся до вас и устроим вам Ватерлоо!

— Ну, старина, — сказал мистер Лэмплау, — чем мы займемся сегодня?

— Полагаю, чем-нибудь жужжаще-сверлящим, — сказал лорд Питер Уимзи, с отвращением усаживаясь в зеленое вельветовое кресло пыток и делая гримасу в сторону бормашины. — Мой хорошо известный вам коренной разлетелся буквально на мелкие кусочки. Я как раз ел омлет, всего-навсего. Интересно, почему они всегда выбирают именно такие моменты? Если бы я грыз орехи или мятные леденцы, тогда еще понятно.

— Да, действительно, — согласился мистер Лэмплау, тон его был мягкий, успокаивающий.

Откуда-то слева от лорда Питера он, словно фокусник, извлек длинный гибкий шнур — похоже, он тянулся из самых недр земли — с зеркальцем и электрической лампочкой на конце. — Болит?

— Нет, не болит, — раздраженно ответил Уимзи, — если не считать того, что острый край вполне может отпилить язык. И все-таки — почему он сломался так неожиданно? Я ведь никак этому не способствовал.

— Да? — сказал мистер Лэмплау. Его манера обращения колебалась между профессиональной и дружественной: он был старый винчестерец, входил в один из многочисленных клубов, к которым принадлежал Уимзи, а в юности они часто встречались на крикетном поле. — Если бы вы помолчали хоть полминуты, я бы посмотрел, в чем там дело. О!...

— Ваше «О!» звучит так, будто вы обнаружили пиоррею или некроз челюсти и теперь злорадствуете по этому поводу, вы, старый кровопийца. Просто подточите его или залатайте, черт вас возьми! Между прочим, чем это вы занимаетесь? Почему на пороге вашей приемной я столкнулся с полицейским инспектором? Только не говорите мне, что он хочет поставить новый мост, потому что я видел сержанта, который поджидает его на улице.

— Дело довольно любопытное, — сказал Лэмплау, ловко вставляя одной рукой роторасширитель, а другой прикладывая ватный тампон к поврежденному зубу. — Думаю, мне не следовало бы вам рассказывать, но если этого не сделаю я, вы ведь узнаете все у своих друзей из Скотланд Ярда. Они хотят посмотреть регистрационные журналы моего предшественника. Может, вы обратили внимание: в газетах была небольшая заметка о дантисте, которого нашли мертвым в сгоревшем гараже на Уимблдон Коммон?

...а...а...эа иась? — спросил лорд Питер Уимзи.

— Прошлым вечером, — ответил мистер Лэмплау. — Вспыхнуло около девяти, и потребовалось целых три часа, чтобы погасить пожар. Эти деревянные гаражи... — вы знаете — пламя чуть не перекинулось на дом. К счастью, он последний в ряду да и в доме тогда никого не было. По-видимому, этот Прендергаст собирался в отпуск или куда-то там еще и как раз накануне отъезда умудрился поджечь себя, свою машину, свой гараж и при этом сгорел сам. Бедняга обгорел так ужасно, что его не удалось опознать. А так как порядок есть порядок, они решили посмотреть его зубы.

— Правда? — спросил Уимзи, наблюдая, как Лэмплау вставляет новый бор. — И никто даже не попытался потушить огонь?

— Пытались, конечно. Но этот деревянный сарай был полон бензина, он горел как костер. Немного в эту сторону, пожалуйста. Великолепно. (Гр-р-р, вж-вж-вж, гр-р-р...) Они, кажется, думают, что это самоубийство. Женатый человек, с тремя детьми, заточен в кругу семьи и все такое прочее. (Вж, гр-р-р, вж, гр-р-р, вж...) Его семья в Вортинге, у его тещи, или где-то там еще. (Гр-р-р...) Не думаю, что он поступил правильно. Впрочем, это мог быть и несчастный случай — когда он заливал в бак горючее. Думаю, в этот вечер он как раз собирался отправиться к семье.

— А... ём... эсь...ы? — естественно, полюбопытствовал Уимзи.

— При чем здесь я? — переспросил мистер Лэмплау, который за долгие годы научился мастерски расшифровывать бормотание своих пациентов. — Только при том, что малый, от которого мне досталась эта практика, лечил зубы этому Прендергасту. (Вж-ж-ж... Гр-р-р...) На всякий случай он оставил мне свои регистрационные журналы — вдруг кто-нибудь из его старых пациентов захочет мне довериться. (Вж-ж-ж...) Извините. А так что-нибудь чувствуете? Некоторые и в самом деле приходят. Думаю, просто инстинктивно: когда у нас что-нибудь болит, мы предпочитаем уже известный маршрут — как слоны, которые приходят умирать на старое место. Повыше, пожалуйста.

— Странно, — сказал Уимзи, выполоскав крошки и исследуя языком пострадавший зуб, — какими огромными кажутся эти дыры. Вот в эту, например, я мог бы засунуть свою голову. Впрочем, думаю, вы знаете, что делаете. Ну а как зубы Прендергаста, с ними все в порядке?

— У меня не было времени покопаться в журналах, но я обещал полистать их как только закончу с вами. Во всяком случае, сейчас у меня обеденный перерыв, а пациентка, назначенная на два часа, слава Богу, не придет. Обычно она приводит с собой пятерых избалованных детей, которые так и норовят усесться вокруг и поиграть с бормашиной. Последний раз один ребенок оказался без призора и попытался убить себя электрическим током в рентгеновском кабинете — вот тут, рядом, соседняя дверь. И, кроме того, она считает, что детей надо лечить за полцены. Немного пошире, пожалуйста. (Гр-р-р...) Вот так, очень хорошо. Теперь посверлим и можно ставить временную пломбу. Прошу вас, полощите.

— Наконец-то, — сказал Уимзи. — И ради Бога, сделайте ее попрочнее. Я не хочу, чтобы она выпала посреди обеда. Да не лейте так много вашего отвратительного гвоздичного масла. Вы не представляете себе, как это неприятно, когда во рту благоухает гвоздикой.

— В самом деле? — сказал мистер Лэмплау. — Сейчас будет чуточку прохладно. (Раствор марганцовки, жужжание бормашины.) Полощите, пожалуйста. Вы его почувствуете, только когда я буду сверлить. Уже почувствовали? Прекрасно. Это говорит о том, что вы человек мужественный. А теперь — потерпите еще немного. Ну вот! Можете вставать. Еще пополоскать? Пожалуйста. И когда вы снова теперь придете?

— Не глупите, старина, — сказал Уимзи. — Я отправляюсь отсюда прямо в Уимблдон, вместе с вами. На машине вы будете там в два раза быстрее. Обгоревший в гараже труп — такого в моей практике еще не было, и я хочу узнать, что случилось.

Мистер Бантер оторвал взгляд от видоискателя.

— Думаю, все будет как надо, сэр, — почтительно сказал он. — И если нет других, так сказать, пациентов, которых вы хотите запечатлеть...

— Не сегодня, — ответил доктор. Он нежно взял со стола подвергшуюся опыту крысу и с видом удовлетворения поместил ее в клетку. — Может быть, в среду, если лорд Питер любезно разрешит мне еще раз воспользоваться вашими услугами.

— Что-что?... — Его светлость оторвал свой длинный нос от неприятного вида склянок, которые он разглядывал, и рассеянно произнес: — Старый воспитанный пес машет хвостом, когда слышит свое имя. Так о чем идет речь, Хартман? О лимфатических железах у мартышек или о юго-западном вздутии двенадцатиперстной кишки у Клеопатры?

— Значит, вы ничего не слышали, надо понимать? — смеясь, сказал молодой ученый. — Не пытайтесь обмануть меня этими вашими фокусами с моноклем. Я к ним привык. Повторяю, я говорил Бантеру, что был бы бесконечно благодарен, если бы вы позволили ему прийти через три дня, чтобы зафиксировать успехи подопытных образцов, — предполагается, конечно, что таковые должны быть.

— О чем речь, старина! — ответил его светлость. — Вы же знаете, всегда рад помочь коллеге-ищейке. Выслеживать преступников — занятие, подобное вашему. Уже закончили? Отлично! Между прочим, если вы не почините эту клетку, рискуете потерять одного из своих пациентов — под номером пять. Всего-навсего одна проволочка перегрызена — и умный обитатель клетки на свободе. Забавные маленькие животные, не правда ли? И не нуждаются в дантисте; хотел бы я быть на их месте, — все-таки проволока не так отвратительна, как свистящая бормашина.

Доктор Хартман издал возглас удивления.

— Как, черт возьми, вы это заметили, Уимзи? Мне показалось, вы даже не взглянули на клетку.

— Результат наблюдательности, усовершенствованной практикой, — спокойно объяснил лорд Питер. — Всякое нарушение действует определенным образом на наш глаз, потом включается мозг со своими предостережениями. Я заметил непорядок, когда мы вошли. Но только лишь заметил. Не могу сказать, что мой мозг как-то отреагировал на него. Но все же дал знать, что требуется вмешательство. Все в порядке, Бантер?

— Думаю, милорд, получилось великолепно, — ответил слуга.

Он уже упаковал камеру и пластинки и теперь, не торопясь, наводил порядок в маленькой лаборатории, оборудование которой — компактное, как на океанском лайнере, — было приведено в беспорядок во время опыта.

— Я чрезвычайно признателен вам, лорд Питер, и вам, Бантер, — сказал доктор. — Надеюсь получить хорошие результаты. Вы даже не представляете, какая это помощь для меня — серия действительно хороших снимков. Я не могу позволить себе такую вещь, еще не могу. — По осунувшемуся молодому лицу пробежала тень, когда он взглянул на великолепную камеру. — У меня нет возможности заниматься этими исследованиями в больнице. Не хватает времени. Вот и приходится работать здесь. К тому же сражающиеся Великие Державы не позволяют отказаться от практики, даже здесь, в Блумсберри. Временами и полукроновый визит существенно меняет дело — позволяет свести концы с концами и заполнить отвратительную брешь в финансах.

— Как говаривал мистер Микобер[92] — сказал Уимзи, — «годовой доход двадцать фунтов, годовой расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов шесть пенсов — в итоге благоденствие; годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов шесть пенсов — в итоге нищета». Не утруждайте себя благодарностью, дружище. Для Бантера нет большего удовольствия, чем возиться с пиро-и гипосульфитом. Дайте ему такую возможность. Любая практика полезна. Чтение отпечатков пальцев и колдовство над фотопластинами, конечно, верх блаженства, но работа со страдающими цынгой грызунами (неплохое выражение!) тоже вполне приемлема, если не предвидится преступления. А в последнее время они стали так редки... Не над чем поломать голову, не правда ли, Бантер? Просто не знаю, что случилось с Лондоном. Я даже стал совать нос в дела соседей — чтобы проветрить мозги. На днях чуть не до смерти напугал почтальона, полюбопытствовав, как поживает его подруга в Кройдоне. Он женатый человек, живет на Грейт Ормонд Стрит.

— А как вы узнали?

— Ну, тут я ни при чем. Видите ли, он живет как раз напротив моего друга, инспектора Паркера, и его жена — не Паркера, он не женат, а почтальона — спросила на днях Паркера, действительно ли воздушное представление в Кройдоне длилось всю ночь. Растерявшись, Паркер, не подумав, ответил: «Нет». Подвел беднягу. Каков? А все его необыкновенная задумчивость. Доктор рассмеялся.

— Вы позавтракаете со мной? — спросил он. — Боюсь только, у меня нет ничего, кроме холодного мяса и салата. Женщина, которая занимается моим хозяйством, по воскресеньям не бывает. Приходится управляться самому. Чертовски непрофессионально, но ничего не попишешь.

— С удовольствием, — сказал Уимзи. Они вышли из лаборатории и вошли в маленькую темную квартирку у задней двери. — Сами отстраивали местечко под лабораторию?

— Нет, — ответил доктор, — над этим потрудился последний жилец, он был художник. Из-за этой пристройки я здесь и поселился. Оказалось, прибежище весьма удобное, хотя стеклянная крыша в такие жаркие дни, как сегодня, немного разогревается. Но мне нужно было что-нибудь на первом этаже, и подешевле, пока времена не изменятся к лучшему.

— И пока ваши опыты с витаминами не сделают вас знаменитым, а? — весело спросил Уимзи. — Вы ведь, знаете ли, человек, подающий надежды. Я это, можно сказать, кожей чувствую. Однако кухонька совсем недурна.

— Да, довольно уютная, — согласился доктор. — Правда, лаборатория несколько ее затемняет, но женщина, которая мне готовит, бывает здесь только днем.

Они прошли в узкую маленькую гостиную, где был накрыт стол с холодными закусками. Единственное окно в дальнем конце комнаты выходило на Грейт Джеймс Стрит. В комнате, напоминающей скорее коридор, было множество дверей: дверь из кухни, рядом — дверь, ведущая в переднюю, на противоположной стороне — третья, через которую посетитель рассмотрел небольшой кабинет-приемную.

Лорд Питер Уимзи и хозяин сели за стол, и доктор выразил надежду, что с ними вместе сядет и Бантер. Однако этот правильный индивид, соблюдая принятые условности, решительно отклонил все предложения подобного рода.

— Если бы мне было позволено выразить свое мнение, — заметил он, — я бы сказал, что предпочитаю, как всегда, обслуживать вас и его светлость.

— Бесполезно спорить, — рассмеялся Уимзи. — Бантеру нравится, когда я знаю свое место. Он — своего рода террорист. Моя душа мне не принадлежит. Продолжайте, Бантер; ни за что на свете мы не позволим себе вам мешать.

Мистер Бантер подавал салат и разливал воду с такой величавой торжественностью, словно это был старый портвейн с отстоявшимся от времени осадком.

Был безмятежный воскресный летний полдень 1921 года. Грязная маленькая улочка была пустынна. Один только продавец мороженого проявлял признаки жизни. Отдыхая от своей разъездной деятельности, он стоял сейчас на углу, непринужденно облокотись на зеленый почтовый ящик. Затих гомон крепких, громкоголосых блумсберрийских младенцев, пребывающих, по-видимому, в стенах своих квартир и поглощающих исходящий паром, явно не соответствующий такой тропической жаре воскресный обед. Только из квартиры наверху доносился назойливый звук тяжелых быстрых шагов.

— Кто этот весельчак над нами? — вскоре заинтересовался Уимзи. — Ранней пташкой, как я понимаю, его не назовешь. Как, впрочем, и любого другого в воскресное утро. Понять не могу, за что таинственное Провидение наслало такой ужасный день на людей, живущих в городе. Сам я должен был находиться за городом, но сегодня после полудня мне нужно встретить друга на вокзале «Виктория». Надо же приехать в такой день! А кто эта женщина? Жена или хорошо воспитанная подруга? Похоже, собирается послушно исполнить все предписанные женщине обязанности, и те и другие. Там, наверху, как я понимаю, спальня?

Хартман в некотором удивлении взглянул на Уимзи.

— Прошу простить мое неприличное любопытство, старина, — сказал Уимзи. — Дурная привычка. Совершенно не мое дело.

— Но как вы?...

— Эго всего лишь предположение, — сказал лорд Питер с обезоруживающей улыбкой. — Я расслышал скрип железной кровати и глухой звук прыжка на пол; конечно, это может быть кушетка или что-нибудь еще. Во всяком случае, последние полчаса он топчется в носках на нескольких футах пола, а женщина, с тех пор как мы тут сидим, бегает на высоких каблучках туда-сюда: из кухни, в кухню, потом в гостиную. Отсюда и мой вывод о семейных привычках жильцов второго этажа.

— А я-то думал, — обиженно сказал доктор, — вы слушаете мое интереснейшее повествование о благотворном влиянии витамина В на излечение цинги Линдом в 1755 году.

— Я и слушал, — поспешил его успокоить лорд Питер, — но я слышал также и шаги. Малый наверху не торопясь прошел в кухню — вероятно, за спичками, потом в гостиную, оставив ее заниматься полезным домашним трудом. Так о чем я говорил? Ах да! Понимаете, как я уже сказал, мы слышим или видим что-то, не зная и не думая об этом. Потом начинаем размышлять, и тогда все увиденное и услышанное возвращается к нам, и мы начинаем рассортировывать наши впечатления. Как на фотопластинах Бантера. Изображение на них л... ла... Как сказать, Бантер?

— Латентно, милорд.

— Вот именно, латентно, то есть скрыто. Бантер — моя правая рука, что бы я без него делал? Изображение латентно, пока мы не начали проявлять его. То же и с мозгом. Так что никакой мистики. Всего лишь маленькие клетки, доставшиеся мне от моей уважаемой бабушки. Немного серого вещества — и более ничего. Кстати, любопытно, я не ошибся насчет тех людей наверху?

— Все совершенно верно. Мужчина — инспектор газовой компании. Грубоватый, но на свой манер любящий жену. Я хочу сказать, он не прочь в воскресное утро поваляться в постели, предоставив ей заниматься хозяйственными делами, но все деньги, которые ему удается сэкономить, он отдает ей на шляпки, меховое пальто и все такое. Они женаты всего около полугода. Меня вызывали к ней весной, когда она подхватила инфлюэнцу. Он тогда буквально потерял голову от волнения. Она — прелестная маленькая женщина. Должно быть, итальянка. Думаю, он нашел ее в каком-нибудь баре в Сохо[93]. Великолепные черные волосы и такие же глаза, фигура Венеры, превосходные очертания всех необходимых мест, хорошая кожа — как говорится, все при ней. Можно предположить, что она была, некоторым образом, приманкой для посетителей. Веселая. Однажды здесь бродил какой-то ее старый поклонник — нелепый маленький итальянец с ножом, быстрый как обезьяна. Тогда могло случиться всякое, но, к счастью, я случайно оказался дома, а потом подошел и ее муж. На этих улицах драки не редкость. Для дела, конечно, неплохо, однако изрядно надоело бинтовать разбитые головы и перевязывать перерезанные вены. Женщина, ничего не скажешь, симпатичная, хотя, я бы сказал, излишней застенчивостью не отличается. И все же, думаю, она искренно любит Бротертона, так его зовут.

Уимзи слегка кивнул.

— Думаю, жизнь здесь довольно однообразна, — заметил он.

— В профессиональном отношении — да. Роды, пьянки, избиения жен — вот, как правило, и все. И конечно, обычные болезни. Сейчас, например, я живу на детские поносы — из-за жаркой погоды, как вы понимаете. Осенью начинаются инфлюэнции и бронхиты. Случайно может перепасть воспаление легких. Ноги, само собой разумеется, — варикозные вены. Господи! — вдруг взорвался доктор. — Если бы я мог убраться отсюда и заняться своими опытами!

— Ах, — вздохнул лорд Питер, — где тот старый эксцентричный миллионер с таинственным заболеванием, который всегда фигурирует в романах? Мгновенный диагноз, чудесное исцеление, а потом: «Бог благословит вас, доктор; здесь пять тысяч фунтов, Харли Стрит...»

— Такие типы в Блумсберри не живут, — вздохнул доктор.

— А увлекательная это, должно быть, штука ставить диагнозы, — задумчиво продолжал лорд Питер. — Как вам это удается? Для каждого заболевания есть определенный набор симптомов, подобно тому как, объявляя, например, трефы, вы хотите дать знать своему партнеру, чтобы он не ходил козырями? Вы ведь не скажете: «У этого малого прыщ на носу, следовательно у него ожирение сердца»?

— Надеюсь, что нет, — сухо ответил доктор.

— Или больше похоже на то, как находят ключ к преступлению? — продолжал Уимзи. — Комната или, скажем, тело, все перевернуто и разбросано как попало — это внешние симптомы зла, и вы должны тут же выбрать один, который расскажет вам обо всем.

— Пожалуй, ближе к этому, — сказал доктор Хартман. — Некоторые симптомы показательны сами по себе, как, скажем, состояние десен при цинге, другие в сочетании... «

Он не договорил; оба вскочили на ноги: из квартиры наверху донесся пронзительный крик, сопровождаемый падением чего-то тяжелого. Жалобно закричал мужской голос, протопали тяжелые шаги, затем — доктор и его гость еще стояли в оцепенении — появился и сам мужчина — поспешно сбежав вниз по лестнице, он забарабанил в дверь доктора Хартмана:

— Помогите! Помогите! Откройте же! Моя жена... Он убил ее...

Грейт Норт Роуд, петляя, убегала вдаль гладкой серо-стальной лентой. В северном направлении по шоссе быстро двигались две черные точки. Солнце светило в спину, а ветер подгонял этих двух «чертовых мотоциклистов», когда на своих лающе-гудящих машинах они пронеслись мимо фургона с сеном. Немного дальше по дороге им встретился женатый молодой человек, который осторожно вел двухместный мотоцикл с коляской. Он ухмыльнулся, услышав оглушительное тарахтение «Нортона», сопровождаемое разъяренными кошачьими взвизгиваниями «Скотта». Молодой человек до женитьбы тоже принимал участие в этой вечной дорожной войне. Он с сожалением вздохнул, глядя, как машины исчезают вдалеке.

На жутком, неожиданно крутом изгибе моста через Хэтфилд мотоциклист на «Нортоне» надменно повернулся назад, чтобы презрительно помахать рукой своему преследователю. В эту секунду перед ним возникла и стала надвигаться на него — невидимая им раньше из-за изгиба моста — огромная масса переполненного автобуса дальнего следования. Яростно свернув руль в сторону, мотоциклист сумел выкатиться из-под его колес, а владелец «Скотта», истерично метнувшись сначала вправо, потом влево — подножные ступеньки поочередно справа и слева коснулись покрытия шоссе, — избежал столкновения ценой добытых таким образом ярдов. На предельной скорости «Нортон» рванул вперед. Стайка ребят, внезапно испугавшись, бросилась врассыпную через дорогу. Шарахаясь из стороны в сторону, как пьяный, «Скотт» проехал между ними. Теперь дорога была пуста, и гонка возобновилась.

Неизвестно почему, воспевая радости езды по свободной дороге, автомобилисты каждый уикенд приезжают в Саутенд, или Брайтон, или Маргит, с трудом пробиваясь туда по перегруженному шоссе и потратив массу бензина. Они едут, вдыхая выхлопные газы, нащупывая рукой звуковой сигнал, а ногой тормоз и напряженно вращая глазами, чтобы не пропустить полисмена, поворот, тупик или вывернувшуюся из-за угла машину. Они едут, несколько растерянные, взвинченные, ненавидя друг друга. Когда дорога уже позади и от напряжения они с трудом владеют собой, надо начинать сражаться за место для парковки. На обратном пути домой их слепят фары встречных машин, и их они ненавидят даже больше, чем друг друга. А Грейт Норт Роуд все так же убегает вдаль — длинной, ровной, серо-стальной лентой, похожей на гоночную трассу: никаких препятствий — ловушек, изгородей, перекрестков, никаких потоков машин. Конечно, достопримечательностей на ней нет, но, в конце концов, бары здесь такие же, как и везде.

Лента дороги уносилась назад, еще одна миля, еще одна. Крутой поворот направо у Бэдлока, путаница перекрестков с россыпью дорожных знаков у Биглсвейда — и скорость пришлось на время снизить, но преследователь не стал ближе к своей цели. На полном ходу через Темпсфорд, оглушительно сигналя и газуя, затем с ураганной стремительностью и грохотом мимо поста дорожной полиции у развилки дороги из Бедфорда. Мотоциклист на «Нортоне» опять оглянулся назад; тот, что на «Скотте», опять яростно нажал на звуковой сигнал. Казалось, все потеряло объем и крутится в едином вихре — небо, дамба, поле.

Боже милостивый! — произнес его светлость. — Так это моя работа?

— Все улики указывают именно на это, — откликнулась его супруга.

— Что ж, могу лишь сказать, что еще ни разу не видел, чтобы столь убедительные улики давали настолько невразумительный результат.

Кормилица приняла это замечание на свой счет.

— Очень красивый мальчик! — сказала она с упреком в голосе.

— Гм, — сказал Питер и поправил очки. — Что ж, вы — надежный свидетель. Дайте-ка его мне.

Кормилица нехотя подчинилась. Однако она с облегчением увидела, что этот далеко не образованный родитель подхватил младенца с несомненной ловкостью; впрочем, от дядюшки многочисленных племянников трудно было ожидать иного. Лорд Питер осторожно примостился на краешке кровати.

— Итак, вы считаете, что он соответствует принятым стандартам? — осведомился он с тревогой в голосе. — Конечно, в вашем мастерстве не приходится сомневаться, однако когда над изделием трудится не один человек, то могут возникнуть сомнения.

— Думаю, в самый раз, — сонно ответила Хэриет.

— Вот и славно. — Он резко обернулся к кормилице. — Ладно, оставляем его себе. Унесите и велите прислать счет на мое имя. Он станет забавным дополнением к вам, Хэриет; однако он ни за что на свете не сумеет вас заменить. — Голос его слегка дрожал, поскольку за последние сутки ему пришлось поволноваться сильнее, чем когда-либо в жизни.

Доктор, возившийся в соседней комнате, услыхал обрывок последней фразы.

— Об этом никто и не мечтает, невежа! — радостно провозгласил он, входя. — Теперь, насмотревшись вдоволь, вы можете побегать и поиграть на свежем воздухе. — Он решительно подтолкнул папашу к двери. — Отправляйтесь в постель, — благожелательно напутствовал он его. — На вас нет лица.

— Со мной все в прядке, — возразил Питер. — Я ведь ничего не делал. И скажите этим своим сестрам, — он воинственно указал пальцем на соседнюю комнату, — что если мне понадобится взять моего сына на руки, то я так и поступлю. Если его матери захочется его поцеловать, она не преминет это сделать. В моем доме вашей дьявольской гигиене не будет места.

— Сколько угодно, — отвечал доктор, — как вам заблагорассудится. Спокойствие прежде всего. Я и сам не против парочки-другой полезных микробов. Иначе откуда взяться сопротивляемости? Нет, благодарю, я не стану пить. Меня ждет следующая пациентка, и запах спиртного не вызовет у нее доверия.

— Следующая?... — ошеломленно переспросил Питер.

— Роженица в больнице. Вы — далеко не единственная рыбешка в океане. Каждую минуту рождается по новому человеку.

— Боже! Ну и жизнь!

Они спустились по широкой извилистой лестнице. Лакей в холле широко зевал на своем посту.

— Можете быть свободны, Уилльям, — обрадовал его Питер. — Я сам затворю дверь. — Он проводил доктора до выхода. — Доброй ночи. И большое спасибо, старина. Простите, что я был с вами груб.

— Без этого никто не обходится, — философски отозвался доктор. — Ладно, бывайте, Флим. Я загляну попозже, но только ради заработка: уверен, что я вам не понадоблюсь. Вы женились на представительнице крепкой семейки, с чем вас и поздравляю.

Автомобиль, обиженно поворчав после долгого ожидания на холоде, укатил, оставив Питера на ступеньках дома в одиночестве. Теперь, когда волнения остались позади и можно было отправляться на боковую, он чувствовал себя удивительно бодро. Вот бы сходить куда-нибудь развеяться... Он оперся на стальные перила и зажег сигарету, уставившись невидящим взглядом в сумерки, слегка подсвеченные фонарями на площади. Тут ему на глаза и попался полицейский.

Ей сказали, что «Замбези» приходит в шесть утра. Со стесненным сердцем миссис Рустлэндер заказала номер в «Мэгнификл». Еще девять часов и она встретится со своим мужем. А затем — мучительный период ожидания. Он может длиться дни, недели, даже месяцы, и потом...

Портье придвинул к ней регистрационную книгу. Расписываясь, она машинально взглянула на предыдущую запись: «Лорд Питер Уимзи и его камердинер, Лондон, номер 24».

На мгновение сердце миссис Руслэндер остановилось. Не может быть! Неужели именно теперь Бог посылает ей шанс на спасение? Никогда в жизни она не ждала от него ничего особенного. Он всегда являл себя перед ней довольно строгим кредитором. Глупо возлагать надежду, пусть самую слабую, на эту подпись, подпись человека, которого она никогда прежде не видела.

Но пока она обедала в своем номере, его имя не выходило у нее из головы. Она сразу же отпустила служанку и долго разглядывала в зеркале свое осунувшееся лицо. Дважды она подходила к дверям и возвращалась обратно, называя себя глупой женщиной. На третий раз она быстро повернула ручку двери и, не оставляя себе времени на раздумье, торопливо вышла в коридор.

Жирная золотая стрела на углу указала ей дорогу к номеру 24. Было уже одиннадцать часов, и никого поблизости не было. Миссис Руслэндер резко постучала в дверь лорда Питера и отступила с тем чувством облегчения и страха, которое испытывает человек, слыша, как падает на дно почтового ящика письмо, доставившее ему немало мучительных сомнений. Всё! Как бы там ни было, она пошла на эту авантюру.

Камердинер был невозмутим. Он не пригласил ее войти, но и не отослал обратно, с чувством собственного достоинства он молча стоял на пороге, выжидающе глядя на нее.

— Лорд Питер Уимзи? — пробормотала миссис Руслэндер.

— Да, мадам.

— Не могла бы я с ним поговорить?

— Лорд Питер только что ушел к себе, мадам. Если вы соблаговолите войти, я справлюсь у него.

Миссис Руслэндер вошла следом за ним в одну из тех роскошных гостиных, которые предоставляет «Мэгнификл» богатым пилигримам.

— Присядьте, пожалуйста, мадам.

Камердинер бесшумно прошел в спальню и притворил за собой дверь. Однако дверь закрылась неплотно, и миссис Руслэндер слышала весь разговор.

— Извините, милорд, вас спрашивает леди. Она не сказала, что договорилась с вами заранее, поэтому я счел за лучшее известить вашу светлость.

— Похвальное благоразумие, — отозвался голос. Ленивая, саркастическая интонация заставила миссис Руслэндер покраснеть. — Я никогда не назначаю свиданий в это время. Мне знакома эта леди?

— Нет, милорд. Но — хм-хм — я ее раньше видел. Это миссис Руслэндер.

— О, супруга торговца бриллиантами? Хорошо, узнайте потактичнее, в чем дело, и, если можно подождать, попросите ее зайти завтра утром.

Она не расслышала следующей реплики, но услышала ответ:

— И будьте повежливее, Бантер.

Камердинер вернулся в гостиную.

— Его светлость просил меня узнать, чем он может быть вам полезен.

— Передайте ему, пожалуйста, что я слышала о нем в связи с делом о бриллиантах в Эттенбери и очень хотела бы просить его совета.

— Конечно, мадам. Однако его светлость очень устал и, как мне кажется, он мог бы дать вам лучший совет после того, как выспится.

— Если бы мое дело можно было отложить до утра, я никогда не стала бы беспокоить его ночью. Передайте лорду Питеру, я прекрасно понимаю, сколько хлопот я ему доставляю.

— Извините, мадам, одну минуту.

На этот раз дверь закрылась как надо. Вскоре Бантер вернулся и сказал:

— Его светлость сейчас выйдет, мадам. — После чего поставил на стол бутылку вина и ящичек с сигаретами.

Миссис Руслэндер закурила, но не успела она почувствовать аромат сигареты, как услышала за своей спиной тихие шаги. Обернувшись, она увидела молодого человека, одетого в великолепный розовато-лиловый халат, из-, под которого скромно выглядывал край бледно-желтой пижамы.

— Что вы только обо мне подумаете... Ворваться к вам в такой час... — сказала она с нервным смешком.

Лорд Питер склонил голову набок.

— Даже не знаю, что вам и ответить, — произнес он. — Скажи я: «Какие пустяки», — это прозвучало бы неубедительно. Ну а ответ: «Да, в самом деле» — был бы невежлив. Так что давайте это опустим, хорошо? Просто скажите мне, чем я могу вам быть полезен.

Миссис Руслэндер колебалась. Лорд Питер оказался совсем не таким, как она его себе представляла. Прямые, гладко зачесанные назад волосы соломенного цвета, скошенный лоб, некрасивый длинный нос с горбинкой, несерьезная, ей показалось даже — глуповатая, улыбка. Сердце у нее упало.

— Это может показаться странным... Вряд ли вы сможете мне помочь... — начала она.

— О моя несчастная внешность! — простонал лорд Питер. Его проницательность еще больше увеличила ее неловкость. — Вы думаете, если выкрасить волосы в черный цвет и отпустить бороду, то будешь внушать больше доверия?

— Я только хотела сказать, — окончательно смутилась миссис Руслэндер, — вряд ли кто-нибудь вообще может мне помочь. Но я увидела ваше имя в книге регистрации и подумала: вдруг это как раз тот случай...

Лорд Питер наполнил стакан и сел.

— Смелее, — подбодрил он ее, — это звучит интригующе.

Миссис Руслэндер решилась.

— Мой муж, — начала она — Генри Руслэндер, торговец бриллиантами. Мы приехали в Англию из Кимберли[99] десять лет назад. Каждый год муж проводит несколько месяцев в Африке по своим делам. Я как раз жду его завтра утром, он возвращается на «Замбези». Теперь о самом главном. Прошлый год он подарил мне великолепное бриллиантовое колье из ста пятидесяти камней...

— Знаю, «Свет Африки», — заметил Уимзи.

Немного удивившись, она кивнула и продолжала свой рассказ:

— Ожерелье было украдено, и у меня нет ни малейшей надежды скрыть эту потерю. Никакой дубликат его не обманет — он тут же распознает подделку.

Она замолчала, и лорд Питер мягко сказал:

— Вы обратились ко мне, я полагаю, потому, что не хотите вмешивать в это дело полицию. Будьте со мной совершенно откровенны — почему?

— Полиция здесь не нужна. Я знаю, кто его взял.

— В самом деле?

— Это человек, которого вы тоже немного знаете: его зовут Пол Мелвилл.

Лорд Питер прищурился.

— Да, да, кажется, мне доводилось встречать его в клубах. Из нерегулярных частей, недавно перевелся в армию. Смуглый. Эффектный. Что-то от вьющегося растения, плюща, например, а?

— Плюща?

— Ну да, растение, которое лезет вверх, цепляясь за какую-нибудь опору. Думаю, вы-то меня понимаете: первый год — маленькие нежные ростки, второй год — прекрасные сильные побеги, а на следующий — растение уже разрослось и разбросало повсюду свои ветви. Попробуйте сказать, что я груб.

Миссис Руслэндер хихикнула.

— Вы правильно его описали. Он совсем как этот плющ. И какое же облегчение, когда можешь думать о нем вот так... Словом, он дальний родственник моего мужа.

Однажды он зашел ко мне, когда я была одна. Мы заговорили о драгоценностях, я принесла свою шкатулку и показала ему «Свет Африки». Он хорошо разбирается в камнях. Я выходила из комнаты два или три раза, и, конечно, мне и в голову не пришло запереть шкатулку. После его ухода, убирая вещи, я открыла футляр, в котором лежали бриллианты, — они исчезли!

— Хм, наглый малый. Послушайте, миссис Руслэндер, вы согласились, что он из породы плющей, но в полицию вы не обратились. Скажите честно — извините меня, вы ведь просите моего совета, — действительно ли он стоит того, чтобы о нем беспокоиться?

— Вы думаете, что... Нет, нет, не потому... — тихо произнесла женщина. — Видите ли, он взял также еще одну вещь... Портрет. Маленькая миниатюра, усыпанная бриллиантами.

— О!

— Она лежала в шкатулке для драгоценностей, в потайном ящичке. Не представляю себе, как он узнал о нем, хотя шкатулка очень старинная и принадлежала семье моего мужа. Возможно, он знал о потайном отделении, ну и подумал, вероятно, почему бы не полюбопытствовать. Любопытство оказалось выгодным. Во всяком случае, в тот вечер вместе с бриллиантами исчез и портрет, и он знает, что я не решусь обратиться в полицию, потому что тогда станет известно о портрете.

— Там был только портрет и ничего больше? То, что вы храните этот портрет, — не так уж трудно объяснить. Скажем, его дали вам на сохранение...

— На портрете есть имена и... и... надпись, которую никогда ничем не объяснишь. Несколько строк из Петрония[100].

— Бог мой! — воскликнул лорд Питер. — Тогда понятно. Петроний — автор довольно жизнелюбивый.

— Видите ли, я вышла замуж очень рано, — продолжала миссис Руслэндер, — мы с мужем никогда особенно не ладили. И однажды, когда он находился в Африке, все и случилось. Мы любили друг друга горячо и безоглядно. Потом все кончилось. Он оставил меня, а я, понимаете, не могла ему этого простить. Мне было очень тяжело. День и ночь я молила судьбу об отмщении. И вот теперь... Нет, нет... Только не из-за меня!

— Минутку, — остановил ее Уимзи, — вы хотите сказать, что если найдут бриллианты и вместе с ними портрет, то непременно выплывет и вся история?

— Без сомнения, и тогда мой муж потребует развода. Он никогда не простит меня. И его. Мне неважно, что будет со мной, я готова заплатить за все, но...

Она стиснула руки.

— Я проклинала его снова и снова, и ту умную особу, которая женила его на себе. Она так умно разыграла тогда свои карты. Теперь они оба погибли.

— А вы, — тихо сказал Уимзи, — вы, став орудием мщения, возненавидели бы себя. Потому что он возненавидел бы вас. И это страшнее всего. Такая женщина, как вы, не унизится до этого. Я понимаю вас. Если бы сейчас грянул гром, нещадный и испепеляющий, о котором вы когда-то мечтали, это было бы ужасно, ибо человеком, вымолившим его, оказались бы именно вы.

— Вы все поняли, — сказала миссис Руслэндер. — Невероятно.

— Я вас прекрасно понимаю. Хотя, позвольте вам сказать, — заметил Уимзи, криво усмехнувшись, — чувство чести в делах подобного рода — явная нелепость со стороны женщины. Ничего, кроме мучительной боли, да и кто вообще ожидает от нее такого благородства? Впрочем, не будем растравлять себя понапрасну. Вы ведь не хотите, чтобы из-за этого плюща отмщение пало на вас? Почему на вас? С какой стати? Отвратительный тип. Мы посадим этого маленького прилипалу на скамью подсудимых. Не волнуйтесь. Дайте-ка подумать. Мои дела здесь займут один день. Знакомство с Мелвиллом — скажем, неделя. Затем — само дело, допустим еще неделя, при условии, конечно, что он их не продал, что мне кажется маловероятным. Вы сможете продержаться недели две, как вы думаете?

— О да, конечно. Я скажу, что они в загородном доме, или что я отдала их почистить, или что-нибудь еще. Но вы думаете, вам действительно удастся...

— Во всяком случае, у меня будет чрезвычайно интересное занятие, миссис Руслэндер. Видимо, малый попал в трудное положение, если начал воровать бриллианты?

— Я думаю, это все из-за скачек. И еще, вероятно, — покер.

— Покер? Любопытно. Прекрасный повод для знакомства. Веселее, миссис Руслэндер! Мы вернем ваши вещи, даже если для этого нам придется их выкупить. Но, если сможем, обойдемся без этого. Бантер!

— Милорд? — Из глубины комнаты появился камердинер.

— Взгляните, что там на горизонте?

Мистер Бантер вышел в коридор и увидел пожилого джентльмена, осторожно пробирающегося в ванную комнату, и юную леди в розовом кимоно, высунувшую голову из соседней двери и при виде его тут же нырнувшую обратно. Бантер громко, выразительно высморкался.

— Спокойной ночи, — сказала миссис Руслэндер, — и благодарю вас за все.

Незамеченная, она скользнула в свою комнату.

Ты — бубновый валет, ты — бубновый валет, я с тобою знаком с давних пор! — провозгласил Марк Сембурн, с упреком качая головой. Затем, запустив руку под белую ткань собственного маскарадного одеяния, усеянного огромными квадратами, он добавил: — Сними сей шутовской наряд! Где тут карманы, черт возьми? В карман мой ты по-воровски залез, его лишив и серебра, и злата! Так сколько? — Он выудил, наконец, авторучку и чековую книжку.

— Пять-семнадцать-шесть, — ответил лорд Питер Уимзи. — Верно, партнер? — Он повернулся, шурша огромными сине-лиловыми рукавами, к леди Гермионе Криторп, которая, будучи наряженной в даму треф, производила устрашающее впечатление непреклонной девы, коей на самом деле и являлась.

— Совершенно верно, — сказала старая дама, — и, по-моему, это чрезвычайно дешево.

— Но игра продолжалась совсем недолго, — ответил Уимзи извиняющимся тоном.

— Мы могли бы продолжать, тетушка, — заметила миссис Рейберн, — если бы не ваша алчность. Напрасно вы побили моих четырех пик.

Леди Гермиона фыркнула. Уимзи поспешил вмешаться:

— Очень жаль, что нам пришлось прервать игру, но Деверилл никогда не простит нам, если мы не поспешим на танец «сэр Роджер де Каверли». Он относится к этому необыкновенно серьезно. Который сейчас час? Двадцать минут второго. Этот танец назначен ровно на половину второго. Полагаю, нам пора возвращаться в танцевальный зал.

— И я так думаю, — согласилась миссис Рейберн. Она встала, демонстрируя платье со смелым красно-черным рисунком, как на поле для игры в триктрак. — Как мило с вашей стороны, — продолжала она, пропуская вперед пышные юбки леди Гермионы, — что вы пренебрегли танцем, чтобы устроить для тетушки партию в бридж! Для нее это важнее всего на свете.

— Что вы, что вы! — отвечал Уимзи. — Для меня это тоже удовольствие. Кроме того, мне и так настало время передохнуть: в таком костюме мигом покрываешься испариной.

— Все равно, вы — непревзойденный валет бубей! Леди Деверилл посетила прекрасная идея — устроить игровой маскарад. Иначе опять пришлось бы созерцать давно наскучивших Пьеро и Коломбин.

Они обогнули танцевальный зал с южной стороны и оказались в коридоре, озаряемом подвесным светильником, с четырехцветным плафоном. Замерев у колонн галереи, они уставились на гостей сэра Чарлза Деверилла, отплясывающих фокстрот под чудесный аккомпанемент оркестра, устроившегося на балконе справа.

— Хэлло, Джайлз! — крикнула миссис Рейберн. — Вы совсем запыхались.

— Еще бы! — сказал Джайлз Помфрет. — Отдал бы все на свете, только бы скинуть этот проклятый костюм! Видите, какой замечательный бильярдный стол? Вот только в нем невозможно даже присесть! — Он промокнул покрытый испариной лоб, увенчанный элегантным зеленым абажуром. — Единственное место, куда я могу прислонить свой измученный зад, — это батарея, но и она шпарит вовсю, так что там тоже не охладишься. К счастью, я всегда могу сослаться на эти неудобные щиты на животе и на спине, чтобы прервать танец. — Сказав это, он с мученическим видом прислонился к ближайшей колонне.

— Нина Хартфорд нашла наилучший выход из положения, — сказала миссис Рейнберн. — Водное поло! Вполне разумно: всего-навсего купальный костюм и мячик; правда, я полагаю, что это одеяние лучше смотрелось бы на фигуре, отвечающей современным требованиям, а не канонам семнадцатого века. Вы, игральные карты, — выше всяких похвал; следом идут шахматные фигуры. Поглядите-ка на Герду Беллингэм, танцующую со своим супругом, — не слишком ли она восхитительна в этом рыжем парике? А вся эта суматоха — Боже, до чего здорово! Я рада, что они не слишком увлеклись духом Льюиса Кэролла; Чармиан Грейл — неподражаемый Белый Ферзь. Между прочим, где она?

— Не нравится мне эта молоденькая дамочка, — молвила леди Гермиона. — Уж больно прытка.

— Помилуйте!

— Знаю, знаю, вы считаете меня старомодной. А я довольна, что я такая. Говорю вам: она больно прыткая! Более того, у нее нет сердца. Я наблюдала за ней перед ужином, и мне стало жалко Тони Ли. Она изо всех сил флиртовала — хотя на самом деле это слишком слабое словечко, чтобы описать ее поведение, — с Гарри Вибартом, и при этом держала на коротком поводке Джима Плейфеера. Вдобавок она не может оставить в покое Фрэнка Беллингэма, хоть и ночует под его крышей.

— Ну, знаете ли, леди Г.! — возмутился Семберн. — Вы придираетесь к мисс Грейл. Просто она, что называется, веселое дитя.

— Терпеть не могу это словечко — «веселое»! — отрезала леди Гермиона. — В наши дни оно означает одно: пьянство и неразбериху. И потом, молодой человек, не такое уж она дитя. Если она будет и дальше продолжать в том же темпе, то через три года превратится в старую ведьму.

— Дорогая леди Гермиона, — вмешался Уимзи, — не всем нам дано оставаться, подобно вам, неподвластными времени.

— Для этого вам следует всего лишь лучше заботиться о желудке и о нравственности, — посоветовала пожилая дама. — Вот и Фрэнк Беллингэм, наверняка рыщет в поисках выпивки. Современные молодые люди насквозь пропитались джином.

Фокстрот закончился, и Красный Король, работая локтями, двинулся сквозь заслон из аплодирующих танцоров в направлении своих друзей.

— Хэлло, Беллингэм! — приветствовал его Уимзи. — Твоя корона сползла набок. Позволь-ка поправлю. — Он умело привел в порядок его парик и корону. — Я далек от того, чтобы осуждать тебя: разве хоть одна корона остается в безопасности в наши большевистские времена?

— Благодарю, — сказал Беллингэм. — Выпить бы!

— Что я вам говорила? — раздался голос леди Гермионы.

— Тогда не мешкай, старина, — напутствовал его Уимзи. — У тебя есть всего четыре минуты. Смотри не опоздай на «Роджера де Каверли».

— А как же! Кстати, я танцую этот танец с Гердой. Если увидите ее, скажите, где меня найти.

— Скажем. Леди Гермиона, вы, конечно, сделаете мне честь?

— Глупости! Неужели вы считаете, что я в моем возрасте выйду танцевать? Старой деве не подобает посягать на кавалеров.

— Тут вы абсолютно не правы. Если бы я только имел счастье раньше появиться на свет, мы бы составили с вами чудесную пару, как марьяж в картах. Конечно же, вы будете танцевать со мной — если только вы не задумали предпочесть мне кого-нибудь из этих молокососов.

— Они мне ни к чему, — ответила леди Гермиона. — Безмозглые тонконогие кузнечики! — Она бросила взгляд на лиловые штанины Уимзи. — У вас хоть ноги как ноги. С вами можно выйти на люди, не краснея за вас.

Уимзи почтительно склонил голову в завитом парике, увенчанном лиловым колпаком, принимая ее изуродованную возрастом руку.

— Вы делаете меня счастливейшим из всех смертных! Сейчас мы им покажем, почем фунт лиха! Сначала за левую руку, потом за правую, затем обе руки крест-накрест, затем спина к спине, потом поворот — и в центр зала. Вот и Деверилл — сейчас он велит оркестру начинать. Старый воробей донельзя пунктуален. Всего две минуты... Что стряслось, мисс Карстерз? Вы потеряли кавалера?

— Да. Вы нигде не видели Тони Ли?

— Белого Короля? Не видел. И Белого Ферзя — тоже. Надо полагать, они опаздывают на пару.

— Вероятно. Бедняга Джими Плейфеер терпеливо сидит в северном коридоре, поджидая ее, похожий на Кассабьянку.

— Так идите утешьте его! — со смехом ответствовал Уимзи. Джоун Карстерз скорчила гримасу и исчезла в направлении буфета. Тем временем сэр Чарлз Деверилл, устроитель бала, устремился к Уимзи и его приятелям, сверкая красными и зелеными драконами, бамбуковыми стволами и иероглифами, которым было тесно на его китайском костюме; на плече у него примостилось чучело какой-то птицы с непомерно длинным хвостом.

— Пора, пора! — взывал он. — Все сюда, все сюда! Готовимся к «сэру Роджеру»! У вас есть партнерша, Уимзи? Ах, да, леди Гермиона — замечательно! Пойдите-ка сюда, Уимзи, вы займете место между вашей матушкой и мной. Не опаздывать, не опаздывать! Танец вот-вот начнется! Хористы запоют в два часа — надеюсь, они поспеют вовремя! О, Боже! Почему все еще нет слуг? Я же говорил Уотсону — вот сейчас я его найду!

Проводив его стремительную фигуру насмешливым взглядом, Уимзи повел свою партнершу на восточную сторону зала, где ожидала начала танца его матушка, вдовствующая герцогиня Денвер, в роскошном одеянии дамы пик.

— А, это ты! — безмятежно встретила его герцогиня. — Милейший сэр Чарлз пребывает в полном смятении. Он ставит пунктуальность превыше всего остального — такому человеку следовало родиться монархом. Чудесный вечер, Гермиона, не правда ли? «Сэр Роджер де Каверли», рождественские хоры — ни дать ни взять, средневековье, да еще рождественское полено в холле, хотя вполне хватило бы парового отопления, — получилась страшная жара!

— Тра-та-та-та-та, тра-та-та-та-та, — запел лорд Питер, вторя оркестру. — Обожаю старинную музыку! Очень изящно. Глядите-ка, вот и Герда Беллингэм. Минуточку! Миссис Беллингэм! Ваш царственный супруг дожидается вашего рыжего величества в буфете. Поторопитесь, в его распоряжении осталось всего полминуты!

Красный Ферзь одарил его улыбкой. Черные глаза сверкнули на бледном лице из-под парика и короны.

— Сейчас доставлю к стартовой черте, — пообещала она и, смеясь, упорхнула.

— И доставит, — прокомментировала герцогиня. — Совсем скоро мы будем иметь удовольствие лицезреть этого юношу в кабинете министров. Очень приятная пара, на самом виду, к тому же разбирается в свинине, что немаловажно, учитывая основной компонент английского завтрака.

Сэр Чарлз Деверилл, утирая испарину, поспешно возвратился и занял место во главе выстроившихся парами гостей, занявших три четверти танцевального зала. Ближе к оркестру под прямым углом к основным порядкам выстроились слуги. Часы пробили половину второго. Сэр Чарлз, озабоченно выгнув шею, пересчитал танцоров.

— Восемнадцать пар. Двух недостает. Вот досада! Кто же отсутствует?

— Беллингэмы? — предположил Уимзи. — Нет, они здесь. Белые Король и Ферзь, Бадминтон и Диаболо.

— Бадминтон, Бадминтон! — позвала миссис Рейберн, отчаянно жестикулируя на другой стороне зала. — Глядите-ка, он снова улизнул.. Он поджидает Чармиан Грейл.

— Мы не станем больше ждать, — сварливо заявил сэр Чарлз. — Герцогиня, прошу вас открыть бал.

Герцогиня послушно перебросила через руку свой черный бархатный шлейф и устремилась к центру зала, демонстрируя ровненькие лодыжки, обтянутые лиловыми чулками. Два ряда танцоров, поймав прыгучий ритм деревенского танца, поскакали за нею следом. Ливрейные участники действа почтительно последовали примеру господ. Сэр Чарлз Деверилл, следовавший за герцогиней по пятам, протянул руки Нине Хартфорд, находившейся в дальнем конце своей шеренги. Тра-та-та-та-та, тра-та-та-та-та... Первая пара сделала поворот, остальные танцоры последовали за ней. Уимзи, взяв под руку леди Гермиону, пробежался с нею под галереей и с торжествующим видом снова оказался на свету, где стоял шелест шелков и атласа.

— Моя любовь надела черный бархат, я ж был в тот раз в багровый облачен, — пропел он. Довольная пожилая леди несильно ударила его по костяшкам пальцев своим позолоченным скипетром. Послышались аплодисменты.

— Снова назад, — напомнил Уимзи, и Дама треф, ведомая императором великой китайской династии, закружились в центре зала. Дама пик устремилась к своему Валету бубен.

— Двойной «безик», — сказал Уимзи, протягивая обе руки герцогине. Тра-та-та-та-та... Он снова встретился с Дамой треф и повлек ее прочь от оркестра. Под их воздетыми руками проскользнули все семнадцать пар. Затем к ним присоединилась леди Деверилл с партнером, а после них — еще пять пар.

— Пока все идет, как намечено, — сообщил сэр Чарлз, взглянув на часы. — Я так и думал, что на каждую пару уйдет по две минуты. А вот и опоздавшие. — Он помахал рукой. — В центр, в центр — вот сюда!

Со стороны северного коридора появился мужчина, голова которого была украшена огромным воланом, и Джоун Карстерз, наряженная в Дьяболо. Сэр Чарлз, напоминавший в этот момент суетливого петуха, расправляющегося с робкими курочками, затолкал их между двумя парами, еще не успевшими «перекрестить руки», после чего вздохнул с облегчением. Он не пережил бы, если бы они пропустили свою очередь. Часы тем временем пробили без четверти два.

— Слушайте, Плейфеер, вы случайно не видели где-нибудь Чармиан Грейл или Тони Ли? — осведомился Джайлз Помфрет у личности в костюме, изображающей бадминтон. — Сэр Чарлз не находит себе места, когда кого-то не хватает.

— Не видел. Я должен был танцевать сейчас с Чармиан, однако она пропала где-то наверху и больше не спускалась. Затем появилась Джоун, искавшая Тони, и мы решили, что не станем дожидаться их и сами составим пару.

— А вот и хористы! — вмешалась Джоун Карстерз. — Разве не прелесть? Тра-та-та-та-та!

Среди колонн с северной стороны зала появились хористы, возглавляемые регентом. Танец тем временем продолжался, грозя участникам упадком сил. За руки! На середину! Обратно! Джайлз Помфрет, отчаянно сопя, в пятнадцатый раз пробирался в своих щитках по коридору из рук. Тра-та-та... Настал черед девятнадцатой пары. Стоило им закончить — и сэр Чарлз и вдовствующая герцогиня, свежие и сияющие, снова предстали перед гостями. Аплодисменты зазвучали вновь; оркестр умолк; гости разбились на группки. Слуги выстроились в ряд в дальнем конце зала. Часы пробили два. Регент хора, повинуясь сигналу сэра Чарлза, поднес к уху камертон и извлек из него раскатистый звук. Хористы разинули рты, готовясь затянуть «Добрый король Весеслас».

За окнами стояла глубокая ночь. Стекла сотрясались от ветра. Внезапно хористы расступились, пропуская вперед какого-то человека, который кинулся к сэру Чарлзу. Это был Тони Ли; лицо его не отличалось белизной, от его костюма.

— Чармиан... в гобеленовом зале... Она мертва... задушена!

Мисс Сейерс попросила меня заполнить некоторый пробел, а заодно исправить несколько неточностей, вкравшихся в описание жизни и деятельности моего племянника Питера. Я с удовольствием это сделаю. Разумеется, каждый из нас мечтает увидеть в печати свое имя, тем не менее, выступая как лицо, причастное к триумфу моего племянника, я намерен проявить скромность, подобающую моему возрасту.

Семья Уимзи — старинная семья, я бы сказал даже — чересчур старинная. За всю свою жизнь отец Питера сделал единственную разумную вещь — соединил свой выродившийся род с мощной ветвью Делагардье. И несмотря на это мой племянник Джеральд (нынешний герцог Денверский) всего лишь тупоголовый английский сквайр, а моя племянница Мэри была не более чем легкомысленной и капризной глупышкой, пока не вышла замуж за полицейского и не взялась за ум. Питер, я рад это отметить, пошел в свою мать и в меня. Сказать по правде, он весь — нос и нервы, но это гораздо лучше, чем мускулы без мозгов, как его отец и брат, или комок эмоций, как сын Джеральда — Сент-Джордж. По крайней мере, ему повезло в том, что он унаследовал ум Делагардье — в противовес несчастному темпераменту Уимзи.

Питер родился в 1890 году. В то время его мать была сильно обеспокоена поведением своего мужа (Денвер всегда был несносным человеком, хотя грандиозный скандал разразился лишь в год его пятидесятилетия), и, должно быть, ее волнение сказалось на ребенке. Это был бесцветный малютка, беспокойный и непослушный, слишком наблюдательный для своего возраста. У него не было ничего от физической мощи Джеральда, но он развил в себе то, что я назвал бы телесной крепостью — это скорее ловкость, чем сила. У него был быстрый глаз, необходимый для игры в мяч, и прекрасные руки, созданные для обращения с лошадьми. Он был храбр, но храбрость его была чертовски своеобразна: затевая рискованное предприятие, он заранее предвидел все последствия риска. Ребенком он страдал от ночных кошмаров, и к ужасу отца всерьез увлекался книгами и музыкой.

Его ранние школьные годы нельзя назвать счастливыми. Он был капризным ребенком, и школьные товарищи, вполне естественно, я думаю, прозвали его Хлипкий и всерьез не принимали. В целях самозащиты он, вероятнее всего, превратился бы во всеобщего шута, если бы его спортивный наставник в Итоне не обнаружил, что он великолепный, прирожденный крекетист. После этого, само собой разумеется, все его странности воспринимались как остроумная шутка, а Джеральд пережил настоящий шок, видя, что презираемый им брат стал личностью более значительной, чем он. К седьмому классу Питер ухитрился стать примером для подражания: атлет, стипендиат, arbiter elegantiarum-nec pluribus impar[102]. И самое прямое отношение к этому имел крикет: большинство выпускников Итона до конца жизни будут помнить Великолепного Хли и его игру против Хэрроу, сам же я взял на себя честь познакомить Питера с хорошим портным, показать ему все прелести Лондона и научить отличать хорошее вино от плохого. Денвер мало о нем заботился: он погряз в собственных проблемах, и к тому же слишком много хлопот доставлял ему Джеральд, который к тому времени приобрел в Оксфорде репутацию классического дурака. По правде говоря, Питер никогда не ладил со своим отцом, он был безжалостным критиком его поступков, а привязанность к матери развила в нем едкий сарказм по отношению к отцу.

Нужно ли говорить, что Денвер меньше всего винил себя в неудачах своего отпрыска. Ему стоило немалых денег вытащить Джеральда из тех неприятностей, в которые он попал, пребывая в Оксфорде, и он охотно согласился препоручить мне своего второго сына. А в возрасте семнадцати лет Питер и сам сблизился со мной. Он был не по годам взрослым и разумным, поэтому я обращался с ним как с человеком светским. Я поместил его в надежные руки в Париже, дав ему все необходимые наставления: вести дела на здоровой деловой основе, завершать их в добром согласии обеих сторон и никогда не скупиться. Он полностью оправдал мое доверие. Я не сомневался, что ни у одной женщины на свете не было причины жаловаться на него, а две из них, по меньшей мере, стали даже членами королевских семей (хотя, как мне кажется, довольно сомнительного происхождения). Здесь вам снова придется верить мне на слово, потому что данных о его общественном воспитании до смешного мало.

Питер этого периода был просто очарователен: открытый, скромный, с хорошими манерами, приятным живым остроумием. В 1909 году он блестяще выдержал экзамен в Баллиоли по курсу современной истории, и тут, должен признаться, он стал невыносим. Мир был у его ног, и он заважничал. Вместе со всеобщим признанием он приобрел особые оксфордские манеры, монокль и безапелляционность суждений, хотя, нужно отдать ему справедливость, он никогда не относился свысока ни ко мне, ни к своей матери. Он был на втором курсе, когда герцог Денверский сломал себе шею на охоте и Джеральд наследовал его титул. Надо сказать, что в управлении имением Джеральд проявил больше чувства ответственности, чем я от него ожидал. Однако он совершил большую ошибку, женившись на своей кузине Елене, костлявой манерной девице, провинциалке с головы до ног. Она и Питер искренне возненавидели друг друга, но он и его мать всегда могли найти прибежище в Дауер Хаус.

В последний год своего пребывания в Оксфорде Питер влюбился в семнадцатилетнего ребенка и забыл обо всем, чему я его когда-то учил. Он обращался с ней так, словно она была сделана из стекла, а со мной — как со старым чудовищем разврата, который сделал его недостойным ее нежной чистоты. Я не отрицаю: это была изысканная пара — белое и золотое — как говорили люди, принц и принцесса лунного света. Лунная фантазия, лунный мираж, если сказать точнее. Но никто, кроме меня и его матери, не озаботился спросить у него, что он собирается делать в свои двадцать лет с женой на руках, у которой ни ума, ни характера; сам же он, разумеется, ни о чем не мог думать и был, что называется, дурак дураком. К счастью, родители Барбары решили, что она слишком молода для замужества, так что Питер подошел к концу курса с настроением сэра Эгламора[103], заполучившего своего первого дракона: он положил к ногам юной леди диплом с отличием, словно голову дракона, после чего начался период добродетельного послушничества.

Затем разразилась война[104]. Конечно, молодой идиот вбил себе в голову, что перед уходом на фронт он непременно должен жениться. Но тут-то из-за своей благородной щепетильности он сделался игрушкой в чьих-то руках. Его внимание обратили на то, что, если он вернется калекой, это будет слишком несправедливо к молодой девушке. Нимало не раздумывая, в приступе неистового самоотречения он освободил девушку от всех обязательств. Честно сказать, это меня порадовало, хотя средства достижения такого результата мне претили, и сам я руки к этому не приложил.

Питер блестяще показал себя во Франции, он был хорошим офицером, и все его любили. Затем, приехав в отпуск в звании капитана, он обнаружил, что девушка вышла замуж за беспутного повесу, некоего майора N, за которым она ухаживала в госпитале и который в обращении с женщинами руководствовался правилом: хватай быстро — держи крепко. Для Питера это был жестокий удар, потому что девушке не хватило смелости предупредить его заранее. Прослышав о его приезде, они спешно поженились, и вместо нежной встречи Питера ждало письмо с извещением о fait accompli[105] и напоминанием о том, что он сам предоставил ей свободу.

Должен сказать, Питер сразу же пришел ко мне и признался, что был настоящим дураком. «Прекрасно, — сказал я, — это тебе урок. Смотри, не сваляй дурака в других делах». Он вернулся на фронт, я уверен, с тайным намерением быть убитым, но все, чего он добился, — это был чин майора и орден «За безупречную службу», полученный им за несколько дерзких, хорошо организованных вылазок в тыл врага. В 1918 году под Кодри при разрыве мины его засыпало землей, что вызвало тяжелое нервное расстройство, на излечение которого ушло не менее двух лет. После этого он поселился на Пиккадилли с камердинером Бантером (бывшим его сержантом, глубоко преданным ему) и начал приходить в себя.

Не боюсь признаться, что я был почти готов к происшедшим в нем переменам. Он начисто утратил свою удивительную открытость, перестал доверять людям, не исключая меня и своей матери, усвоил фривольные манеры и выработал особое, снисходительное отношение к окружающим — одним словом, стал настоящим посмешищем. Он был богат и мог позволить себе все, что ему захочется. С некоторой долей злорадства я наблюдал, как пытались его заполучить послевоенные лондонские дамы. «Бедному Питеру вредно жить отшельником», — сказала одна пожилая матрона. «Мадам, — ответил я, — живи он так, это было бы ему только полезно». Нет, с этой стороны он меня не беспокоил. Но меня не могло не беспокоить то, что человек его способностей не имеет дела, которое занимало бы его ум, и я сказал ему об этом.

К 1921 году относится дело об эттенберийских изумрудах. Оно нигде не описано, однако наделало много шума даже в то бурное время. Суд над похитителями вызвал целую серию сенсационных разоблачений, но, пожалуй, самой большой сенсацией стало то, что в качестве главного свидетеля со стороны обвинения выступил лорд Питер Уимзи.

Это было больше, чем сенсация. Для опытного, знающего полицейского случай, о котором идет речь, я думаю, не представлял особых трудностей, но для «титулованного сыщика» — совсем другое дело. Джеральд был в ярости, но лично я не возражал — лишь бы Питер чем-нибудь занялся. Мне показалось, что эта работа доставляет ему удовольствие, и, кроме того, мне понравился человек из Скотланд Ярда, с которым он познакомился в ходе расследования: Чарлз Паркер, спокойный, разумный, благовоспитанный, друг и зять Питера. У него было ценное качество — он хорошо относился к людям, не пытаясь влезть к ним в душу.

Меня беспокоило только то, что для Питера это занятие стало больше, чем хобби (если джентльмену вообще полагается иметь таковое). Нельзя же вешать убийц для собственного развлечения. Интеллект Питера намного превосходил возможности его нервной системы, и я уже стал опасаться, как бы это не кончилось для него плохо, потом что по окончании каждого дела к нему возвращались ночные кошмары, и он снова страдал от последствий контузии. И вдруг Джеральду, именно Джеральду, этому величайшему болвану, в самом разгаре его инвектив[106] по поводу деградации Питера и «неподобающей» его пложению полицейской деятельности, было предъявлено обвинение в убийстве. Он предстал перед судом Палаты лордов, и, естественно, все действия Питера подробно освещались в печати, что обратило все клеветнические измышления в его адрес просто в неудавшуюся шутку.

Питер вытащил своего брата из беды и, к моему облегчению, по завершении дела как следует напился. Теперь он понял, что его хобби — вполне законная, полезная для общества работа, и стал проявлять большой интерес к общественным делам, выполняя время от времени небольшие поручения министерства иностранных дел. Позднее к нему вернулась живость чувств, и он уже не приходил в ужас, если кто-то выказывал их и по отношению к нему.

Его последняя причуда — любовь к девушке, которой он помог, сняв с нее обвинение в убийстве возлюбленного. Она отказалась выйти за него замуж, как поступила бы любая девушка с характером. Положение было двусмысленным изначально, ибо благодарность и унизительный комплекс неполноценности не могут служить основой для брака. «Мой мальчик, — сказал я ему тогда, — то, что было глупостью в двадцать, правильно теперь. Это не то слабое существо, которое требовало нежного обращения, и только, она пережила ужас и боль. Начни с начала, но предупреждаю тебя — здесь потребуется вся выдержка, которой ты научился за свою жизнь».

И он внял моим словам. Я не видел, чтобы кто-нибудь проявлял больше терпения. Девушка была честной, правдивой, с умом и характером, и он начал учить ее, как принимать, а это намного труднее, чем научить отдавать. Я думаю, в конце концов они обретут друг друга, если смогут управлять своими чувствами. Я знаю, он хорошо понимает, что в их случае нет иного пути, кроме добровольного согласия.

Сейчас Питеру сорок пять, пришла пора остепениться. Как вы можете видеть, я сыграл не последнюю роль в его карьере, что в целом делает мне честь. Это настоящий Делагардье с небольшой примесью Уимзи, лишенный, однако (я должен быть справедлив)[107], того чувства социальной ответственности, которая, говоря высоким стилем, препятствует полному вырождению нетитулованного мелкопоместного английского дворянства. Что касается его занятия, то совершенно не важно, детектив он или не детектив. Главное — он ученый и джентльмен. Интересно будет наблюдать его в роли мужа и отца. Я старею, у меня (насколько мне известно) нет собственного сына, я должен бы радоваться, видя Питера счастливым. Но как говорит его мать: «У Питера всегда есть все, кроме того, что ему действительно нужно». И все-таки, я думаю, он счастливее многих.

Эддингтон Артур Стэнли (1882—1994) — английский физик и астроном.

Лоренц Хендрик (1853—1928) — нидерландский физик; здесь имеется в виду уравнение Фицджеральда-Лоренца, которое описывает перемещение тел в пространстве.

Тюрбо — рыбное кушанье.

Один из персонажей знаменитой английской сказочной повести Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране Чудес».

Posada (исп.) — постоялый двор.

Pelota (исп.) — игра в мяч.

По народным поверьям, накануне Дня всех святых всякая нечисть бесчинствует и строит козни.

Сарджент Джон Сингер (1856—1925) — американский художник.

Premature senility (лат.) — преждевременная старость.

Pater noster, Ave Maria, Credo — латинские названия молитв католической церкви ("Отче наш", молитва Богородице и "Верую".

A s с е n di t in coelum (лат.) — вознесшегося на Небеса.

Benedicte (лат.) — Благословляю!

Набор латинских фраз из разрозненных контекстов. Традиционное завершение театрального зрелища. «Прощайте. Рукоплещите».

Grand finale — выражение взято из концертных программ. Заключительная, торжественная и красочная часть концерта или другого развлекательного зрелища.

Катулл Гай Валерий (ок.87—ок54 до н.э.) — римский поэт.

Витрувий — римский архитектор и инженер 2-ой половины I в. до н.э. «Сатирикон» — сатирический роман, изданный древнеримским писателем Петронием(1в. н.э.).

Себастьян Мюнстер (1489—1552) — немецкий ученый и географ. Его главный труд «Всеобщая космография» (1544), т.е. мироогш-сание, переводился на многие языки и более века являлся образцом описательной географии.

Елсолл Мэнор — поместье Елсолл.

Slatus quo (лат.) — существующее положение.

Льюис и Шорт — составители латинско-английского словаря. Впервые издан в 1879 г.

Jus-jurandum (лат.) — клятва, присяга.

Паб (англ.разг.) — пивная, трактир, таверна.

Кью-Гарденз — большой ботанический сад в западной части Лондона.

По-английски «черная овца», которая по народным поверьям считается отмеченной печатью дьявола.

Капитан Блэкбирд— Эдуард Тич — английский пират, умер в 1718 г.

'Fortunata — счастливый, удачный, благоприятный.

Sоl (лат.) — солнце.

De Novis Insulis (лат.) — новые острова.

Герой рассказа путает два слова: Гоморра и каморра. Содом и Гоморра — города, некогда существовавшие в районе Мертвого моря; по Библии, погрязшие в грехах и Обращенные в пепел обрушившимися с неба потоками серы и огня. Каморра — итальянская тайная террористическая организация, появившаяся в Южной Италии в 30-х годах прошлого века и сохранившаяся до наших дней.

Даго — презрительное название итальянцев.

Библия. Евангелие от Иоанна. Глава 18, стих 38.

Данлоп Джон Колин (1785—1842) — шотландский писатель и критик.

Кокни — диалект жителей одного из лондонских предместий — Ист-Энда.

Серпантин — пруд в Гайд Парке.

Доктор Калигари — главный герой немецкого фильма «Кабинет доктора Калигари» (1919, режиссер Роберт Вине). Фильм снят в стиле экспрессионизма, изобилует всевозможными знамениями, ужасными злодеяниями, зловещими символами. Многие герои его действуют в состоянии сомнамбулизма, под влиянием гипноза.

Бродмур — приют для умалишенных в Беркшире.

Сомерсет Хаус — здание, построенное в XVII веке на месте дворца герцога Сомерсетского; в нем находится Главный архив регистрации рождений, браков и смертей, различные офисы финансового управления и другие.

Христианский праздник, который отмечается 29 сентября.

Методисты — последователи одного из религиозных направлений, возникшего в Англии в XVIII веке; требуют строжайшей дисциплины и строгого выполнения церковных обрядов.

Имеется в виду Робин (сокращение от Роберт) Гуд — герой многочисленных английских баллад и известный своей храбростью английский король Ричард Львиное Сердце (XII век).

Сквайр (эсквайр) — в Англии: земельный собственник; должностной титул мировых судей, адвокатов и некоторых других чиновников; форма вежливого обращения.

Gioucopiano—музыкальный термин, означает: тихая, негромкая игра.

Персонаж известной сказочной повести Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

Библия. Книга Бытия, глава 41.

Каноник — член коллегии священников в англиканской и католической церквах.

Нонконформисты — члены английских церковных организаций (пресвитериане, методисты и др.), не признающие государственной англиканской церкви.

Англиканская церковь — господствующая церковь в Англии, по культу и организационным принципам близкая к католической.

Слова Гамлета из трагедии У.Шекспира «Гамлет» в переводе Б.Пастернака.

Викарий — в англиканской церкви помощник священника.

Высокая церковь — одно из направлений в англиканской церкви, наиболее близкое к католицизму.

Имеется в виду высокая церковь и государственная англиканская церковь.

Кенситисты — последователи Джона Кенсита, одного из членов первого крыла в англиканской церкви, ярого противника ритуалов, заимствованных англиканской церквью из католицизма.

Биретта — головной убор католических и пресвитерианских священников и духовных лиц.

A priori (лет.) — непроверенное практикой, опытным путем суждение.

Виттингтон Дик — известный герой английской народной сказки, который не выдержав тяжелой жизни в доме хозяина, уходит от него, но, услышав голос свыше, возвращается и в конце концов становится мэром Лондона.

Жители города Абердина (в Шотландии), известные своей скупостью.

Фокс Джон (1516-1587) — английский писатель, священник, автор известных жизнеописаний мучеников.

Аполлион — (библ.) ангел бездны.

Бертон Роберт (1557-1640) — английский писатель и священник, известный своей работой «Анатомия меланхолии», представляющей собой яркое выражение духа позднего Ренессанса в Англии.

Боккаччо Джованни (1313-1375) — итальянский писатель, один из представителей гуманистической литературы Возрождения.

Хэвиленд называет имя писателя по-английски, фамилию — по французски.

Etego in Arcadia (лат.) — «И я в Аркадии родился», т.е. «Я тоже был счастлив». В переносном смысле Аркадия — страна счастья.

Эйнсворт Вильям Гаррисон (1805-1882) — английский писатель, издатель, общественный деятель.

Передаточная надпись — надпись, удостоверяющая переход прав по этому документу к другому лицу.

Persona non grata (лат.) — здесь; нежеланное лицо.

Eclaircissement (фр.) — объяснение.

Герой романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита».

Фортиум энд Мейсон — универсальный магазин в Лондоне, известный экзотическими продовольственными товарами.

«Рождественское полено» традиционно сжигается в камине в сочельник.

Джейн Остин (1775-1817) — английская писательница.

Эпсом и Ньюмаркет — места, где находятся ипподромы.

Существует обычай на Рождество целоваться под веткой омелы.

Ночь Гая Фокса (вечер 5 ноября) — по традиции отмечают раскрытие «Порохового заговора» сожжением пугала и фейерверком.

Любопытный слоненок — персонаж сказок Р. Киплинга; постоянно всем задавал вопросы и всем очень надоедал.

Woolsack (англ.) — специальная набитая шерстью подушка, на которой сидит лорд-канцлер в палате лордов.

Сагtе du Paris, а не carte postale (фр.) — карта Парижа, а не почтовая открытка.

Guichet (фр.) — окошко кассы

— Но я тебе повторяю, что у меня их нет. Посмотрим, посмотрим. Именно ты брала билеты. Не так ли? В таком случае, как они могут быть у меня?

— Нет, нет, я тебе отдала их наверху, перед тем как пойти за газетами.

— Я тебя уверяю, что нет. Это же очевидно! Я искал везде, черт побери! Ты мне ничего не давала, ничего, ничего.

— Но ведь я сказала тебе пойти зарегистрировать багаж! Для этого мне нужно было отдать тебе билеты? Ты меня принимаешь за идиота? Ну?! Это же лишено смысла! Посмотри на часы. Поезд отходит в 11 часов 30 минут. Поищи хоть немного.

— Но я уже искал повсюду — в жилете нет, в пиджаке — нет, в пальто — нет, нет, нет! Это ты...

— Может быть, билеты у месье в брюках?

— Идиот! Я вас спрашиваю, вы когда-нибудь слышали, чтобы билеты клали в брюки? Никогда...

Ах! Вы так говорите!(фр.)

Seidlitz powder (англ.) — слабительное, состоящее из двух порошков, каждый из которых растворяется отдельно, а затем смешивается.

«Whо's whо?» (англ.) — «Кто есть кто», ежегодный биографический справочник.

Бенджамин Дизраэли (Диззи),(1804-1881) — премьер-министр Великобритании, писатель.

— Прекрасно! Мои поздравления, милорд!

— Как я красив!

— Как я красива!

— Ты меня принимаешь за идиота?

Surete — Управление национальной безопасности.(фр.)

Моляры — большие коренные, или жевательные, зубы; премоляры — малые коренные зубы.

Название железнодорожного вокзала в Лондоне.

Персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим».

Сохо — район, известный французскими и итальянскими ресторанами.

Библия. Книга Песни Песней Соломона, глава 8, стих 6.

Паддингтон — один из лондонских вокзалов.

Район в центральной части Лондона, когда-то славившийся увеселительным садом.

Английский неоклассический архитектурный стиль; отличается изящным декором в интерьере.

Район в центре Лондона, где расположен Британский музей и Лондонский университет.

Кимберли — город в ЮАР, известный добычей и обработкой алмазов.

Петроний (?-66 г.н.э.) — римский писатель.

Игра слов. По-английски club означает и «клуб» и «трефы» — карточная масть.

Arbiter elegantiarum-nec pluribus impar (лат.) — образец элегантности, которому нет равных.

Эгламор — герой средневекового английского романса.

Имеется в виду Первая мировая война (1914-1918).

Fait accompli (фр.) — свершившийся факт.

Инвектива — резкое выступление против кого-либо, обличение.

Здесь ошибка переводчика. Правильный перевод: ...и в нем мало от Уимзи, за исключением, однако (я должен быть справедлив)... (примечание внимательного читателя, сверившего этот фрагмент с английским оригиналом).