— Называйте меня Алоиз, — ласково и доверительно попросил молодой человек с безупречно прямым пробором.

Имя своё он произнес так бережно, будто оно было хрустальным, и от небрежного его произнесения с его владельцем могло случиться нечто непоправимое. Секретарь, назвавшийся Алоизом, пригласил посетителя в маленькую приёмную и приветливо указал на гнутый стул подле безукоризненно аккуратного стола.

— Сюда, сюда, будьте так любезны, здесь вам будет удобно!

— Э-э-э… — замялся посетитель, даже не зная, как обратиться к лощёному секретарю. — Любезнейший… я бы хотел видеть мисс… мадам…

— Ах-ах-ах, — запричитал Алоиз, — сейчас никак невозможно! У госпожи сейчас очень важный гость! После она уж никого не примет, — многозначительно сообщил молодой человек и любовно посмотрел на посетителя.

Посетитель, джентльмен лет тридцати с небольшим, приятной наружности, держался довольно скованно, что было неудивительно в таких экстраординарных обстоятельствах. Подчиняясь вязкому гостеприимству Алоиза, он присел и положил на колено мягкую, слегка пыльную шляпу.

— Сейчас я посмотрю, когда вас смогут принять, — певуче выговаривал секретарь, сверяясь в маленькой, с золотым обрезом, книжице. — Знаете ли, скоро будет иметь место затмение Венеры, и это время вряд ли подойдёт для разрешения вашего вопроса. Но, кажется, до этого момента обстоятельства вполне благоприятствуют… Вот! Хотя бы завтра! Прекрасный, прекрасный день! Вы можете оставить свою карточку. Если, конечно, вы не пожелаете остаться инкогнито…

— Ну, отчего же инкогнито, — не слишком уверенно ответил молодой человек и полез во внутренний карман пиджака, — вот, прошу вас. Так, значит, завтра? В котором часу?

Алоиз бережно принял от посетителя визитную карточку и вновь справился в своей книжице:

— В двадцать две минуты первого пополудни будет прекрасное время!

Изумлённый столь точно условленным временем, посетитель неловко раскланялся и вышел. Проводив его, Алоиз торопливо поднялся на второй этаж, подошёл к двери справа от лестницы и деликатно постучал. Войдя в тёмный, роскошно обставленный салон, он обвёл взглядом восточную обстановку, а затем, заметив лёгкое колыхание перьев над спинкой отвёрнутого к окну кресла, обратился:

— Гай Флитгейл.

— Понятия не имею, — раздался утомлённый женский голос.

— Лондонское Королевское Азиатское Общество.

— Боже мой, боже… — с безнадёжным, но немного манерным отчаянием произнёс невидимый голос. Чёрное перо над креслом в стиле Людовика XV колыхнулось, от кресла отделился изящный силуэт, взметнулись за шею тонкие руки, звякнув тяжёлыми серебряными браслетами.

— Что ж, Флитгейл, так Флитгейл. Ступай, Алоиз, сегодня ты мне больше не нужен, — сообщила хозяйка уже другим, собранным и сухим голосом, проследила за закрывающейся дверью и подошла к китайской ширме у стены. Молодая женщина была одета во что-то шёлковое, вроде восточного халата, чёрное с неброским золотом. На изящной головке аккуратно сидел тюрбан с пером, плотно прилегавший к высоким скулам, обнимавший узкое лицо, словно птица двумя чёрными крыльями. Отодвинув створку ширмы с резвящимися китайчатами, женщина задумчиво провела пальцем по корешкам плотно стоящих книг на спрятанной за ней полке.

— Кембридж, Оксфорд, Королевское географическое общество, Лондонское Королевское Азиатское общество… Вот оно!

Выбрав один из фолиантов, хозяйка салона расположилась с ногами на козетке и некоторое время с интересом читала списки членов Азиатского общества.

Через полчаса из цветочной лавки на Глостер-плейс вышла дурно одетая дамочка в круглых очках и нелепой шляпке, типичный синий чулок. В руках она держала бесформенный ридикюль. Подмышкой был знавший лучшие времена зонтик. Дамочка неуклюже вскочила в омнибус на Портман-сквер и направилась прямо в Британскую библиотеку. Там она выбрала несколько подшивок лондонских газет за прошлый год и стала внимательно изучать давнишние новости. Время от времени она делала время выписки огрызком карандаша на мятых листочках, которые доставала из ридикюля. Нашарив в глубинах кошёлки очередной неряшливый лист, она с изумлением разглядывала его со всех сторон, видимо, ища свободного места, потом прижимала ладошкой для достаточной ровности и начинала писать крупным, неряшливым почерком. Через пару часов увлечённой работы учёная дамочка запихнула все свои бумажки обратно, и с выражением крайнего удовлетворения на лице поднялась. Решительно поправив очки, она взялась за твёрдые коленкоровые переплёты, нагромождённые изрядной стопкой, и попробовала оторвать их от стола. Результат был предсказуем — стопка разъехалась, дамочка засуетилась, и к ней на помощь поспешил немолодой служитель библиотеки.

— Мисс Баркис, позвольте… Право, вам не следовало… Как ваши исследования? Что на этот раз?

— Сироты, сэр. Сироты! — с определённой гордостью отчеканила дамочка и воздела к куполу библиотеки сухой пальчик. — Мы не должны забывать о тех несчастных, которые были лишены материнского благословения! Работные и воспитательные дома — рассадники преступности и гнёзда порока!

На дамочку зашикали читатели, она стушевалась и, втянув голову в плечи, потеряла очки: Одна дужка отсутствовала и вместо неё за ухо тянулась засаленная ниточка, которая теперь выскользнула из-под шляпки. Мисс Баркис принялась ловить очки, кое-как справилась, криво водрузив на востроносое лицо, одновременно придерживая съехавшую шляпку, и извиняющимся шёпотом продолжила о сиротах, семеня за библиотекарем, уносившим газеты с невозмутимым достоинством.

Выйдя из библиотеки, учёная дамочка вернулась в цветочный магазин и исчезла среди гортензий и ирисов, как некая нелепая цветочная фея.

На следующий день Гай Флитгейл явился в дом на Глостер-плейс ровно в двадцать минут первого.

— Прекрасно, прекрасно, мистер Флитгейл! Ещё целых две минуты, чтобы вы могли подняться в ателье! — обрадовался Алоиз, принимая у клиента лёгкое пальто и шляпу. — Прошу вас, наверх, сюда!

Флитгейл поднялся, чуть подгоняемый лёгкими толчками секретаря, и даже обернулся несколько раз в немалом изумлении, озадаченный такой назойливостью молодого человека. Тот же воспринял это совершенно на свой манер и начал ободряюще кивать.

Дверь перед джентльменом раскрылась, Алоиз словно растаял за его спиной, и посетитель вступил в полутёмную комнату. Здесь, в свете нескольких свечей, взгляд его не сразу стал различать очертания предметов. Приглушённым золотистым светом сияли ширмы вдоль стен; нарисованные на них птицы и цветы, казалось, слегка трепетали. Маленькие нарисованные человечки казались живыми и суетливо копошились среди островерхих пагод и беседок. Пахло чем-то сладким, душным, горьковатым. Из аромата и золотого света вдруг появилась хозяйка, словно материализовалась из пустоты.

— Мистер Флитгейл, — не спросила, а констатировала она. — Зовите меня Ива.

Ива была необычайно стройна и как-то нервически утончённа. Однако, Гай Флитгейл не нашёл ничего инфернального или потустороннего ни в её лице — большеротом, худом и некрасивом, ни даже в глазах — миндалевидного разреза, тёмных, но вполне заурядных. Можно было даже сказать, что в глазах у Ивы светилась банальная светская скука. Она смерила визитёра снисходительным взглядом и пригласила присесть на козетку за ломберным столиком.

— Что же, мистер Флитгейл, вас привело ко мне? — спросила она, располагаясь на другом конце козетки, и расправляя вокруг себя чёрный шёлк балахона. Дама казалась совершенно поглощённой этим важным занятием, и Гай начал жалеть о своей затее.

— Я много слышал о ваших… э-э-э… способностях, мисс…

— Ива, — напомнила женщина, бросая на него недовольный взгляд.

— О, да, простите, мисс Ива.

— Так чего же вы хотите от меня? Впрочем, я могу предположить, — Ива слегка пожала плечами и помахала в воздухе узкой ладонью. — Нубийское золото?

— О! Прошу простить меня… я, конечно, весьма… заинтригован вашей осведомлённостью… Я, собственно, хотел спросить о другом.

— О чём же? — спросила Ива, изумлённо вскидывая тонкие брови.

— Дело в том… я бы хотел узнать о судьбе доктора Купера.

— Купера? Не вижу никакого Купера!

— Он умер? — быстро спросил Флитгейл, совершенно отбросив всякую стеснительность и подаваясь к прорицательнице в нетерпеливом движении.

— Умер? — переспросила Ива, будто пробуя на язык это слово. — Может быть. вы полагаете, он умер? У вас есть его фотографическая карточка, или что-нибудь, что принадлежало бы этому доктору Куперу? — поинтересовалась она.

— Прошу вас, у меня есть фотокарточка, правда, он на ней не один, но, вероятно…

— Это не имеет значения, — перебила Ива и протянула руку. — Ну?

Гай Флитгейл немного поискал во внутреннем кармане и извлёк любительскую фотографию с сильно потрёпанными краями.

Фотография была сделана в Египте. На фоне блёклых пирамид, занимавших добрую половину снимка, и снулых верблюдов, словно нарочно заведённых в кадр, стояли вооружённые лопатами и кирками, трое: В одном Ива без труда узнала посетителя, вторым был арабский мальчик в оборванном платье, а третьим должен был быть доктор Купер. На фотографии он был при бороде и в широкополой шляпе, так что лица его было почти не видно.

Ива — медиум, прорицательница, ясновидящая — а именно так она была известна в мистически настроенном лондонском обществе, долго и пристально всматривалась в карточку, держа её на ладони, словно на чаше весов. Затем встала и прошлась по комнате, устремив за собой шёлковое облако. Не обращая никакого внимания на посетителя, она уселась в кресло, стоящее тяжёлой резной спинкой к комнате, и, утонув в нём совсем, погрузилась во что-то вроде медитации. Так прошло несколько минут.

— Хотите выпить? — неожиданно буднично раздалось из кресла, когда Гай уже заскучал.

— Выпить? Пожалуй, — ответил он, пытаясь со своего места заглянуть за изгибы высокой спинки.

Ива встала. Проходя мимо, она небрежно кинула фотографию на ломберный столик и направилась к маленькому винному ящичку у самых дверей. Она довольно ловко извлекла оттуда графин, откупорила его и налила два старинных, толстостенных, тёмного стекла, рёмера. Подав бокал посетителю, она устроилась с ногами на козетке, напротив него, одной рукой подобрав платье, обнажив изысканно-тонкие щиколотки.

— Мистер Флитгейл, я могу заверить вас, что человек, изображенный на фотографии, жив и здоров. Но что касается доктора Купера, то его никогда не существовало в природе.

— То есть, что вы имеете в виду? Я работал с ним в экспедиции!

— Ах, бросьте, Флитгейл. Если вы назовётесь, к примеру, доктором Пупером или профессором Такером, то вы сами не перестанете существовать, не правда ли? — Ива отпила вина. — Конечно, он вынужден скрываться. Это всегда беспокойно и опасно. Но, с другой стороны, его финансовое положение на данный момент довольно благополучно. Хотя… Вероятно, он натворил нечто, что не позволит ему слишком долго наслаждаться благополучием.

— Но он жив? — растерянно переспросил Флитгейл.

— Как вы непонятливы! — изумилась, и даже рассердилась вдруг ясновидящая. — Жив, конечно! И неужто вас волнует только это?

Флитгейл нахмурился, отвёл взгляд и стал с преувеличенным вниманием рассматривать китайчат на ширме. Ива саркастически усмехнулась:

— Как жаль, доктор Флитгейл! Но больше я ничего не могу сказать.

Гай Флитгейл поднялся, и в нерешительности стоял перед Ивой.

— Более ничего? Это всё?

— А вы хотели ещё чего-то? Я ответила на ваш вопрос. Я не отвечаю на незаданные вопросы, мистер Флитгейл, — ответила Ива строго, глядя на посетителя сквозь толстое стекло.

Взгляд её глаз, зазеленевших от стекла старинного бокала, был цепким и испытующим, и от него у Флитгейла по хребту пробежала волна холода.

— О, нет, вы ответили вполне… Просто это несколько неожиданно. И потом, я думал, что вы будете делать что-либо эдакое… а вы даже не смотрели карты или что там ещё…

— Голубчик, вы сюда пришли узнать о докторе Купере или фокусы смотреть? — насмешливо осведомилась мисс Ива. — Впрочем, если вам нужны фокусы — приходите. В четверг я буду устраивать спиритический сеанс у графа Бёрлингтона. Я вас приглашаю. Возьмите билет у Алоиза, скажите, что я распорядилась.

Когда Гай Флитгейл откланялся, прорицательница щёлкнула пальцами в досаде, вскочила с козетки, прошлась по комнате, слегка потирая острый подбородок и приговаривая: «Ах, как нехорошо! Как это дурно!». Выждав минут пять, она открыла дверь на лестницу и резко крикнула: «Алоиз!».

Секретарь тут же появился внизу лестницы.

— Посетитель ушёл?

— Да, госпожа.

— Пригласительный взял?

— О, да, госпожа.

— Прекрасно. Надеюсь, на сегодня — всё?

— Всё, всё, драгоценная госпожа, совершенно всё! — радостно сообщил секретарь.

— Тогда ты свободен. Свободен, Алоиз.

Вернувшись в комнату, Ива огляделась, словно впервые увидев своё ателье, и вслух произнесла: «Оно всегда начинается так. Именно так. Ах, как нехорошо!».

— Дорогой, чем мы займёмся сегодня вечером? — спросила Флоренс, весело и деловито прохаживаясь по небольшой гостиной на Дорси-лейн.

— Сегодня вечером я буду занят. В смысле — я приглашён на вечер, — ответил Гай Флитгейл из своего кресла.

— Вечер? Что за вечер? — удивлённо переспросила девушка.

— На спиритический сеанс, — с неохотой ответил Гай.

— Да?! — воскликнула Флоренс, удивлённо приподнимая брови. — И кто же тебя пригласил?

— Не уверен, что ты знаешь. Некая мисс Ива, она что-то вроде медиума, — с ещё большей неохотой ответил молодой человек, поднимая повыше свежий выпуск «Daily Telegraph».

— Боже мой, дорогой! Она же шарлатанка! Комедиантка и аферистка, все об этом знают! Зачем тебе это понадобилось, любовь моя? Это же смешно.

Фло была фраппирована. Она стала возбуждённо прохаживаться по комнате позади Флитгейла, теребя в руках перчатки. Её лоб собрался недовольными морщинками, а брови нахмурились.

— Дорогая, я всё знаю, не трать слов напрасно, — пробурчал Флитгейл из-за газеты. — В конце концов, у меня могут быть собственные причины, чтобы появиться там сегодня.

— Разумеется, дорогой, — Флоренс изменила тон на вкрадчиво-язвительный, — собственные причины! Твоё упрямство иногда бывает просто несносно. Ты никогда меня не слушаешь. Бегаешь по библиотекам, дерёшь горло на дискуссиях в Азиатском Обществе, пропадаешь в этих кошмарных экспедициях, а я? Пишу письма, читаю дурацкие отчёты Археологического общества и наслаждаюсь обществом этой зануды Люси Фарт!

Убедившись, что и язвительные упрёки не имеют никакого воздействия на упрямого жениха, отгородившегося от неё газетой, девушка решила вновь сменить тактику.

— Ты знаешь, что Шлиман подарил своей Софи золото Прекрасной Елены? Ты видел её фото? Она изумительна! А я? Я только чихаю от твоих бесконечных книг.

Она подошла сзади к креслу и обняла молодого человека за шею.

— Твой Шлиман — шарлатан почище любой гадалки! Шарлатан и недоучка! — вспыхнул Гай.

— А-а, вот в чём всё дело! — засмеялась Флоренс, ласково вороша волосы на затылке своего вмиг помрачневшего жениха. — Ты просто ревнуешь, дорогой! Ревнуешь и завидуешь.

Она принялась тормошить его, задорно смеясь, словно находила в факте ревности к Шлиману что-то необычайно забавное.

— Я не хочу, чтобы ты шёл на этот дурацкий сеанс! — сказала она, когда поняла, что Гай не намерен отвечать на её заигрывания.

— Это будет неудобно. Я взял приглашение, и обещал быть там. Если хочешь, ты можешь пойти со мной.

— Ну уж нет. Во-первых, мы с Люси давно собирались сходить на «Идеального мужа», а во-вторых — там будут все эти надутые светские дамочки, а мне совершенно нечего надеть. Я пойду к Люси, а ты отправляйся смотреть этот балаган с загробными голосами.

Фло надула губки, нарочито равнодушно глянула в зеркало, чтобы убедиться, что ей очень идёт эта очаровательная обида, и отошла к окну посмотреть на улицу и подождать раскаяния Гая Флитгейла.

Не дождавшись, она сочла благоразумным сделать вид, что не произошло ровным счётом ничего серьёзного, чмокнула жениха, бесцеремонно отодвинув газету, и выпорхнула из квартиры, чтобы успеть пройтись по пассажу до встречи с Люси и предстать перед ней в новой шляпке.

Признаться, сам Гай Флитгейл уже сто раз пожалел о том, что нанёс этот визит к прорицательнице, и ещё более — что взял пригласительный билет и обещал быть на спиритическом сеансе. То, что он узнал от мисс Ивы, никак не могло помочь ему, вернее — явно продемонстрировало, что помочь просто нечем. Даже с этим можно было смириться. Но ему казалось, что, обратившись к Иве, он сделал что-то неправильное и непоправимое, и теперь не в силах повернуть события вспять.

Флитгейлу было бы сложно объяснить Флоренс, что повело его на эту неожиданную авантюру со спиритическим сеансом. Может быть, это было желание всё же до конца удостовериться в худших предположениях по поводу доктора Купера. Или взгляд, брошенный сквозь стекло старинного рёмера. Гай и сам не мог ответить на этот вопрос. Но Флоренс не стала настаивать на объяснениях, и это было очень кстати.

Гай бесконечно ценил Флоренс за её чудную способность видеть вокруг только приятные и радостные вещи, быстро забывать обиды и всегда излучать такую естественную жизнерадостность, которая выглядела бы детской, если бы не совершенно практический склад её ума. В последнее время Флоренс всё чаще напоминала ему о помолвке, которая оказалась по-старомодному долгой, и о недописанной монографии, которая позволила бы ему получить кафедру в каком-нибудь респектабельном университете. Но в остальном она была всё той же очаровательной Фло, какой была четыре года назад, когда они объявили о своей помолвке. Почти той же.

Тяжело вздохнув, Гай отправился в спальню, чтобы достать свой смокинг.

Ива вошла в салон, где уже собралось десятка три гостей. Она была одеиа в чёрное просторное платье, совершенно закрытое, без всяких украшений и излишеств, резко выделявшееся среди салонного блеска. Её небольшую головку, как всегда, обнимал маленький чёрный тюрбан с пером цапли и Ива милостиво наклоняла это перо в сторону приветствовавших её гостей.

Её сопровождал несколько возбуждённый хозяин дома, граф Бёрлингтон собственной персоной. Позади них плавно скользил по паркету Алоиз, так туго затянутый в корсет, что с трудом дышал. Лицо у него было чуть встревоженное, взгляд внимательный и насторожённый. В обставленном по последнему слову моды салоне уже были собраны стулья для зрителей, устроен небольшой подиум с изящной оттоманкой и низким столиком. Уже собравшиеся гости занимали себя болтовнёй. В воздухе явственно ощущался острый дух нервного возбуждения и лёгкого страха, тщательно замаскированный чуть истеричной весёлостью. Голоса звучали чуть громче, чем обычно, смех раздавался немного резче принятого, дамы беспрестанно обмахивались веерами, а джентльмены держали по-особенному бравую осанку и много шутили.

Публика частью была хорошо знакома Иве. Баронесса Мальроу в сопровождении очередного юного Адониса. Несколько старых клиентов. Два-три незнакомых лица, приглашённых хозяином дома. Была бледная и говорливая дама в трауре, высокий пожилой господин, которого Ива видела иногда на светских приёмах, несколько кокаинистского вида юношей и экзальтированных дам. Были и те, кого увидеть здесь Ива никак не ожидала. Живописная фигура, сидящая на софе под кадкой с пальмой, привлекла её внимание.

— Что она здесь делает? — Ива остановилась и едва заметным кивком показала на эту колоритную особу, занявшую собой и своей небольшой свитой целый угол салона.

Мадмуазель Зулейка была дамой, статью лишь немного уступающей Генриху VIII; одета она была в какой-то невероятный маскарадный костюм: Из восточных шаровар и бархатного корсета щедро выпирали обильные телеса. Одеяние было усыпано фальшивыми драгоценностями, блестевшими как ярмарочные леденцы. Над головой у дамы колыхался многоцветный плюмаж, а в руке она держала веер размером с доброе султанское опахало. Словом, всё в Зулейке было изобильно и монументально.

Громким головом и немного вздорным тоном она не то возмущалась, не то объясняла что-то нескольким заинтригованным гостям. Рядом с ней на диване сидела худосочная дама в чепце, преданно глядевшая ей в рот, и кивавшая каждому слову восточной дивы.

— Ах, умоляю вас простить меня, мисс Ива… У неё было приглашение, я не нашёл возможным отказать ей, — смущённо пробормотал Бёрлингтон.

— Приглашение? Интересно, кто бы мог прислать ей приглашение?

Ива чуть повела плечами, выражая крайнее недоумение, и сдержанно поприветствовала роскошный сераль мадмуазель Зулейки. В ответ роскошная дама всколыхнула перьями плюмажа и затараторила с новой силой.

Граф Бёрлингтон принялся клясться и божиться, что ему бы и в голову не пришло; что это, вероятно, кто-то из членов Хэмпстедского клуба, имея привилегированное количество приглашений, имел неосмотрительность… Но Ива уже не слушала его, направляясь к подиуму.

У неё не было оснований опасаться этой особы. Зулейка занимала в магическом промысле собственную нишу, и клиентура двух провидиц никогда не пересекалась. Более того, Ива слишком хорошо знала о прошлом Зулейки, чтобы относиться к ней всерьёз. И, конечно, она не могла не относиться к ней с изрядной долей сочувствия.

Весь антураж, которым окружала себя магесса, происходил, несомненно, из её циркового прошлого. Свою карьеру чревовещательницы, гадалки и колдуньи Зулейка начинала в одном из лондонских передвижных цирков, где её семья развлекала самую непритязательную публику.

Зулейка (тогда она носила другое имя) начинала свою артистическую карьеру как наездница и акробатка, и тогда, юная и изящная, весьма способствовала процветанию семейного дела. Но во время одного из представлений лошадь под ней понесла, испугавшись хлопка шутихи. Зулейка упала прямо под ноги взбесившемуся животному, и под истерические вопли публики лошадь опустила копыта прямо на спину наездницы. После этого несчастного случая ей уже не пришлось вернуться к старому ремеслу. Но дядя Зулейки, хозяин цирка, нашёл калеке-племяннице новое применение. Её нарядили одалиской, посадили в цветастый шатёр, обучили несложным карточным фокусам и стали вовсю рекламировать «Чудо-Зулейку, знающую прошлое, прозревающую будущее, за скромное вознаграждение производящую магические действия».

Когда же цирк прогорел и дядя попал в долговую яму, а родственники рассыпались по лондонскому дну, Зулейка, казалось, пропала из виду лондонской публики. Однако через некоторое время в «Times» появилось немногословное объявление в затейливой виньетке с арабесками: «Колдунья Зулейка. Знаю прошлое, прозреваю будущее, за скромное вознаграждение произвожу магические действия». Карьера Зулейки пошла в гору. Обманутые жёны, обчищенные лавочники, родственники в ожидании наследства и просто любители острых ощущений стали её постоянной клиентурой. Зулейка обзавелась чучелом крокодила, магическим кристаллом, поселилась в небольшой квартире на Панчер-сквер, и стала широко известна в определённых кругах. Определённых. Вот почему появление Зулейки у графа Бёрлингтона и было столь неожиданным.

Ива расположилась на оттоманке, рассматривая публику; гости заняли места на стульях, диванах и креслах, расставленных амфитеатром. Роль конферансье исполнял Алоиз. В качестве аперитива было предложено передавать мисс Иве записки с вопросами. Записки были подписаны вымышленными именами или монограммами так, чтобы сохранялась иллюзия полной тайны корреспондента, хотя общество без особого труда узнавало авторов записок по их содержанию. Полулёжа на оттоманке посреди салона, Ива принимала от Алоиза бумажки, бегло просматривала их, раскладывала перед собой на низком столике в одной ей известном порядке, а затем называла тот или иной псевдоним и давала ответ.

— На вопрос Пьеро, — объявляла Ива. — Вам не стоит играть на скачках, ни сейчас, ни впредь… Вам вообще стоит опасаться лошадей, если вы дорожите своей жизнью.

— На вопрос У.М. Ваш роман не продлится долее трёх месяцев, и вы будете на грани разорения, если не решитесь разорвать эти отношения раньше.

— На вопрос Орхидеи — ваше замужество будет несчастливым, но, к счастью, недолгим. Вы унаследуете состояние, которое вполне вас утешит.

Слышны были вскрики дам, сдержанные вздохи мужчин, снисходительное фырканье из сераля мадмуазель Зулейки и тревожное шиканье хозяина вечера. Наконец, когда публика была уже приведена в необходимую ажитацию, прорицательница сообщила, обращаясь к Алоизу:

— Довольно. Пусть несут стол.

Тут же произошла необыкновенная суета: Граф стал давать распоряжения, слуги начали закрывать плотные гардины на окнах так, чтобы тусклый вечерний свет не проникал в салон, низкий столик заменили высоким круглым; к нему приставили несколько кресел. В залу внесли и поставили на столик прорицательницы единственную свечу в простом подсвечнике.

Свет погасили, и в салоне воцарилась хрупкая, тревожная темнота.

Ива сидела теперь в кресле, слегка напоминающем средневековый трон с высокой стрельчатой спинкой, а перед ней на столе лежал искусно написанный на круглом картоне алфавит. В центре круга были изображены солнце и луна, знаки стихий и планет, и, судя по состоянию, эта таблица служила прорицательнице верой и правдой. Золотой лик солнца почти стёрся со старой бумаги, отдельные буквы были едва видны, края бумаги сильно истрепались и пожелтели. На таблице лежал костяной астрагал, отполированный прикосновением рук и временем. Ива погладила тонкой рукой тёплую, шершавую бумагу и обвела присутствующих равнодушным взглядом.

— Духи сегодня благоволят. С кем бы вы желали сегодня войти в контакт, господа?

Тут же из разных углов салона раздались выкрики: «Александра Македонского!», «Великого Цезаря!», «Лорда Байрона!», «Рамсеса!».

— О, силы небесные, кому нужен этот сухой сморчок, — явственно послышался язвительный голос Зулейки.

— Нострадамуса! Уильяма Лили! Короля Артура!

— Ну что же, пусть будет Артур, — покладисто ответила Ива, пряча усмешку в углах рта. — Мне нужны трое ассистентов, вполне уверенных в крепости своих нервов. Два джентльмена и дама. Прошу вас.

В женской части публики прокатилась волна испуганного шёпота. Первым решительно и даже нетерпеливо покинул своё место лорд Карниваль — тот самый пожилой господин, что сразу привлёк внимание Ивы. Он быстрым шагом прошёл к столику и занял указанное ему место по правую руку от медиума. Это он желал вызывать дух Рамсеса. Великосветский сноб, человек крайне высокомерный, известный своими экстравагантными манерами и из ряда вон выходящими эскападами, он и сам уже напоминал мумию. Карниваль был худ, с нездоровым желчным цветом лица и крайне неприятным выражением.

Затем из группы дам, расположившихся под пальмой возле дверей в зимний сад, делегирована была нервически хихикающая миссис Глейн, молодая вдова, всё ещё в трауре в пандан к чёрному платью Ивы. Она села напротив прорицательницы и стала нервно теребить кружевной платочек. Несколько джентльменов приподнялись из кресел, чтобы претендовать на последнее место, но Ива слегка приподняла руку и, глядя прямо перед собой, произнесла:

— Здесь присутствует человек по имени Гай Флитгейл, — по салону пролетел удивлённый ропот, — я желала бы, чтобы это место занял он.

Гай Флитгейл, до того момента занимавший скромное место в последнем ряду, неловко поднялся, и, невнятно извиняясь, стал пробираться к центру салона. Он впервые оказался в столь блестящем обществе, да ещё и при столь необычных обстоятельствах, и потому был неловок. Многие собравшиеся дамы нашли его очаровательным. Большинство джентльменов сочло его неотёсанным. Лорд Карниваль смерил своего визави презрительным взглядом, и тут же потерял к нему всякий интерес.

— Что же, господа, мы можем начинать. Я прошу всех хранить полное молчание. Положите руки на стол. Каждый из вас может задать духу лишь один вопрос. Более — ни слова. Что бы ни случилось — держите руки на столе и не покидайте своих мест. Надеюсь, всё ясно? — спросила Ива, пристально оглядывая своих ассистентов.

Каждый кивнул.

— Ну, что же… — тихо произнесла Ива и закрыла глаза.

Некоторое время, казалось, ничего не происходило. Публика, едва дыша, наблюдала за медиумом: та сидела очень прямо, с закрытыми глазами, чуть подрагивающими крыльями носа, положив длинные узкие ладони прямо перед собой.

Неожиданно словно тихий вздох пронёсся по салону. Этот звук, исходивший, казалось, из сомкнутых губ Ивы, заполнил всё помещение тонкой вибрацией и эхом отозвался из каждого его угла. С лицом прорицательницы стали происходить странные перемены: И без того бледное, оно стало медленно заливаться совершенно лунным, холодным цветом, и само светиться недвижным фосфорицирующим сиянием. Все черты словно сгладились, осталась тёмная щель чуть приоткрывшегося рта; тёмные одежды совершенно растаяли в темноте, и только как будто белая маска парила над столом. Любой из собравшихся в салоне мог бы поклясться, что в тот момент над головой Ивы, на фоне высокой спинки трона, сгустилось нечто; нечто вроде белого, чуть переливающего перламутром, пара.

— Я готова, — раздался из щели рта свистящий, неузнаваемый шёпот.

Ива — если это всё ещё была она — открыла глаза, оказавшиеся лишь двумя чёрными, бездонными в темноту, прорезями в светящейся маске.

— Артур. Артур… Говори со мной, мой бедный король, я здесь, — шелестел её шёпот, — я здесь и жду тебя, я слушаю тебя, мой король…

Ещё несколько секунд, казавшихся вечностью, в салоне царила мёртвая тишина. И тут словно ряд подземных толчков сотряс залу. Сдавленный вдох разнёсся в публике, совершенно скрытой темнотой. Столик затрясся. Огонёк свечи панически заплясал. Вздрогнул на солнечном лике тускло блестящий астрагал. Внезапно всё завершилось. Успокоилось, затихло, но все увидели, что столп света стоит за спиной Ивы, и будто бы можно различить какое-то странное лицо в этом столпе. Но смутно, слишком смутно.

— Он здесь, — со вздохом сообщила медиум, — Благодарю тебя, мой король… Он хочет говорить с дамой. Миссис Глейн, спрашивайте. Спрашивайте тихо, не убирайте рук, смотрите на солнце, на солнце и луну, ну же?

Было хорошо слышно, как миссис Глейн судорожно сглотнула, пытаясь обрести голос, а потом треснувшим сопрано произнесла:

— Пусть дух скажет… скажет… Прощена ли я?

Движение воздуха вокруг стола вновь колыхнуло короткое пламя свечи, кость на таблице дрогнула и вдруг пришла в движение: Короткими рывками, раскачиваясь на блестящих округлостях сустава, она поползла от центра к алфавиту.

Ива, в дорожном бархатном платье, в маленькой шляпке с очень густой вуалью в мушках, была уже готова покинуть ателье, когда внизу послышался громкий, настойчивый стук в дверь, невнятное щебетание Алоиза и решительные шаги по лестнице.

Дверь распахнулась, в проёме мелькнуло испуганное лицо секретаря, а затем появился средних лет господин в недорогом твидовом костюме, крепко сложенный и осанистый.

— Мисс Ива? Прошу простить моё вторжение, но, увы, дело не терпит отлагательств. Старший инспектор Скотланд-Ярда Суон.

— Сегодня я не принимаю, инспектор. Я уезжаю и возобновлю приёмы не ранее чем через месяц, — сдержанно произнесла Ива, с неудовольствием глядя на незваного посетителя.

— Увы, мисс Ива, боюсь, что вам не придётся сегодня уехать. Дело серьёзное и отлагательств не терпящее. Сегодня утром миссис Робинсон была найдена убитой у себя на квартире.

— Я не знаю никакой миссис Робинсон, — проговорила ясновидящая холодно, поправляя пуговицы на перчатке.

— Ах, да. Это вполне естественно. Должно быть, вам она известна как мадмуазель Зулейка, — усмехаясь в усы, поправился инспектор.

— Зулейка? — Ива была, вне всякого сомнения, удивлена, но отнюдь не потрясена, и, почти мгновенно взяв себя в руки, продолжила недовольным тоном. — Это, вне всякого сомнения, ужасно. Но чего вы хотите от меня? Чтобы я нашла убийцу? Не думаю, что могу вам помочь. Я не занимаюсь поиском преступников.

— Собственно, я не собирался просить вас о таком одолжении; полагаю, с этим вполне справится Скотланд-Ярд, — снова сдержанно усмехнулся инспектор, — но мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. И, конечно, попросить вас не покидать Лондона до окончания расследования.

— Вот как? Вы подозреваете меня? Очень интересно. Что же, проходите, инспектор.

Обратившись к Алоизу, маячившему бледной тенью за спиной инспектора, Ива распорядилась разобрать вещи и отогнать авто, а затем элегантным жестом пригласила инспектора Суона войти и расположиться на козетке. Несмотря на этот жест, полный естественного изящества, прорицательница даже не старалась скрыть недовольства.

— Что же вы хотите узнать? — немного надменно спросила она, разглядывая посетителя. Инспектор Суон был джентльменом лет пятидесяти или чуть менее того, с мужественным лицом и проседью в тёмных волосах, аккуратно подстриженными усами и проницательными глазами. Это последнее особенно отметилось Иве: Инспектор обладал характером твёрдым и явно был неглуп.

— Насколько я знаю, вчера вечером вы давали сеанс у графа Бёрлингтона?

— Именно так.

— Не будете ли вы так любезны сказать, как вы провели время после сеанса? — с подчёркнутой учтивостью осведомился инспектор.

— Я ушла сразу. Я была утомлена. Алоиз, мой секретарь, отвёз меня домой, и я легла в постель. Проснулась нынче около девяти, и рассчитывала отправиться в Бат поездом в 12.30.

— И кто-то может подтвердить это?

— Разумеется. Мой секретарь и моя горничная. Секретаря вы только что видели, а горничную найдёте наверху, если вам угодно.

— Да, ваш секретарь именно так и сказал. Позвольте спросить — а чем вызван ваш спешный отъезд?

— Он отнюдь не спешный, инспектор. Я собиралась провести весну на водах, но настойчивые приглашения графа несколько отсрочили мой отъезд. Я могу поинтересоваться, есть ли у вас основания подозревать меня?

— Никаких, никаких, — покладисто и поспешно заверил Суон. — На самом деле, я рассчитывал на что-то вроде консультации. Видите ли, я никогда не сталкивался с представителями вашего рода занятий. Я имею в виду людей, обладающих специфическими способностями.

— У мадмуазель Зулейки были весьма посредственные способности, — без особого почтения к почившей заметила прорицательница.

— Разумеется, разумеется, мисс Ива, — иронично улыбнулся инспектор, давая понять, что ничего другого он и не ожидал, учитывая явную конкуренцию дам в магическом промысле. — Тем не менее, миссис Робинсон имела определённую репутацию, не так ли?

— Несомненно, она прекрасно себя подавала, — в тон инспектору, с язвительностью ответила Ива, доставая из дорожного ридикюля изящный портсигар.

Инспектор, вынув из кармана зажигалку, галантно предложил ей огня и стал с любопытством разглядывать на собеседницу.

— Что же, вы хотели у меня узнать только лишь о репутации Зулейки? — спросила Ива, легко выдерживая пытливый взгляд Суона.

— А вам не интересно, как была убита ваша коллега?

— Вероятно, она была убита ножом, в своём салоне, в час Быка, то есть около часу или двух пополуночи, — немного подумав, сообщила Ива.

— Вот как? Простите мой нескромный вопрос — вы это увидели, так сказать, внутренним взором? — не без любопытства спросил инспектор.

— Если вам так будет угодно, — совершенно ледяным тоном отчеканила Ива.

Пока их разговор походил на встречу двух опытных фехтовальщиков. Противники обменивались выпадами, изящные вольты и предупредительные блоки чётко указывали дистанцию, безопасную для рекогносцировки возможностей противника, но — ни капли крови!

Повисла неприятная пауза. Суон, помолчав, неожиданно покачал головой с некоторым сожалением.

— Простите, мисс Ива. Мне бы вовсе не хотелось, чтобы мы оказались непримиримыми врагами. Я понимаю ваше недовольство, но я лишь выполняю свой долг, и, признаться, сейчас его выполнение кажется мне затруднительным. Я чувствую себя на довольно тонком льду.

— Что же, тогда вам стоит сразу приступить к тому, ради чего вы пришли, — чуть спокойнее произнесла Ива и вновь посмотрела инспектору в глаза. Взгляд её, ещё вспыхивавший не вполне остывшим возмущением, был открытым и безбоязненным.

«Какая женщина!»— подумал инспектор, невольно восхищаясь.

— Хорошо, тогда начнём по порядку. Я хотел бы знать подробнее о клиентуре миссис Робинсон, или мадмуазель Зулейки, если вам так будет угодно. Меня, конечно, интересуют имена, но, в общем и целом, мне хотелось бы понять — какому кругу она оказывала свои услуги?

Ива пожала плечами, потушила папиросу и не без пренебрежения ответила:

— Мелкие буржуа, запутавшиеся игроки, опустившиеся отпрыски аристократических семейств, любители пощекотать себе нервы эффектными трюками.

— Каким же образом она попала в столь блестящее общество, как то, что вчера собралось у графа Бёрлингтона?

— Не имею понятия. По правде говоря, я также была удивлена, увидев её. Но граф сказал, что, вероятно, она приглашена кем-то из членов Хэмпстедского клуба. Члены клуба всегда получают по три приглашения на все вечера, которые организует граф Бёрлингтон, и могут распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Значит, никто из вчерашних гостей графа Бёрлингтона не мог быть клиентом или хорошим знакомым мадмуазель? — спросил инспектор.

Теперь, когда он был занят делом, когда не пытался сломить сопротивление собеседницы, а шаг за шагом двигался по одному ему известному маршруту логических умозаключений, он совершенно отбросил иронический тон. Взгляд инспектора стал острым, глаза немного прищурились как у охотника, следящего за зверем из засады, и он невольно потянулся к карману за портсигаром. Помедлив, чтобы получить рассеянное разрешение хозяйки, он закурил. Ива медлила с ответом.

— Не могу себе представить. Хотя иногда и люди великосветские оказываются в таких обстоятельствах, когда персона вроде Зулейки… Касательно тех, кто ассистировал мне вчера, могу определённо сказать, что один из них совершенно точно никогда не был её клиентом.

— И кто же это? Лорд Карниваль?

Ива приподняла тонкую бровь, ясно выражая своё изумление компетентностью инспектора. Суон многозначительно улыбнулся, лукаво глядя на собеседницу:

— Конечно, мисс Ива, я не обладаю никакими чудесными способностями. Но мы успели побеседовать с компаньонкой мадмуазель, которая сопровождала её на вашем сеансе. Мисс Филпотс дала нам прекрасное описание всех вчерашних событий, несмотря на глубочайшее потрясение. Так вы имели в виду лорда Карниваля?

— Нет. Я имела в виду молодого человека по имени Гай Флитгейл, — ответила Ива. — Он совершенно точно не являлся её клиентом. И я могу вас заверить, что он совершенно точно не является её убийцей.

— Э-э-э-э… вы же не можете составить ему алиби? — поинтересовался Суон.

— Нет. Но я достаточно знаю об этом человеке, чтобы быть в этом уверенной. Может быть, вы всё же можете объяснить мне — к чему эти вопросы? Зулейку мог убить кто угодно. Но ведь вы не случайно интересуетесь вчерашним злополучным сеансом, не так ли?

Инспектор Суон некоторое время молча курил. Затем он посмотрел на Иву очень серьёзно и внимательно, вынул из кармана небольшую записную книжку, открыл её, и, глядя на неровные карандашные строки своих записок, проговорил:

— Вы были совершенно правы, мисс Ива. Мадмуазель Зулейка была убита около половины второго ночи, в своей гостиной, служившей ей гадательным салоном. Но она умерла не сразу. На её крики из спальни спустилась компаньонка, мисс Филпотс. Она пыталась оказать помощь, но было мадмуазель была обречена— у неё было перерезано горло. Но, всё же, перед смертью мадмуазель прошептала одну фразу. Она пока является единственной зацепкой, которая может вывести нас на убийцу.

— Что же она сказала? — скорее себя, чем инспектора, тихо спросила Ива, сосредоточенно морща лоб. — Неужели она назвала имя?

— Увы. Она сказала только: «За столом Ивы».

Конечно, информация, полученная тем утром от компаньонки мадмуазель Зулейки, была чрезвычайно ценной и единственной, пока доступной инспектору.

Квартира магессы находилась в отнюдь не фешенебельном районе Лондона, на кривой и узкой Панчер-сквер, в доме, приткнувшемся между бумажной лавкой и скобяным базаром. В первом этаже её дома располагалась какая-то контора, мимо неё на жилые этажи вела шаткая лесенка, отгороженная от общего холла старомодными пыльными занавесями выцветшего лилового бархата.

Гостиная на втором этаже, в которой было совершено убийство, казалась чем-то средним между цирковой гримёрной, лавкой старьёвщика и чуланом деревенской колдуньи. Мебель была неновой и неухоженной, примечателен был лишь столик с грубой инкрустацией перламутром, явно купленный в лавке континентальных товаров. На стенах висели старые афиши, огромные веера, чьи-то портреты в рамах, покрытых недорогой позолотой. На полу валялись, сброшенные с полок во время ночных событий, разнообразные магические атрибуты — амулеты, склянки с неизвестным содержимым, чаши, разбитые вазы и скульптурки. На каминной полке в горделивом одиночестве лежал человеческий череп, а напротив него у стены, на каком-то роде алтаря, задрапированного тряпками, криво лежало чучело крокодила.

Тело миссис Робинсон было обнаружено лежащим подле инкрустированного столика в такой нелепой позе, что было очевидно — она пыталась оказать убийце сопротивление. Об этом же говорил и страшный беспорядок, царивший в гостиной. Предоставив инспектору это поле битвы для детального изучения и поиска следов преступника, Суон разговаривал с мисс Филпотс. Разговор происходил в небольшой столовой, обставленной во вполне обычном духе, если не считать какого-то африканского болвана с острым черепом и кривыми ножками, стоявшего в углу на высоком табурете.

Мисс Филпотс, чопорная тощая старая дева с допотопными букольками, подколотыми к чепцу, уже немного оправилась после ночного потрясения и говорила даже весьма охотно.

Правда, время от времени закатывая глаза.

— Итак, миссис Филпотс, расскажите по порядку, что происходило прошлым вечером? — спросил Суон, стараясь своим спокойствием и доброжелательностью произвести утешительное действие на несчастную свидетельницу.

— Мисс. Мисс Филпотс… — поправила пожилая леди.

— Да, прошу великодушно простить меня. Мисс Филпотс, так что же произошло?

— О, инспектор, пожалуй, я не могу вспомнить ничего, что могло бы вас заинтересовать… Мы были на вечере у графа Бёрлингтона. Это было восхитительно. Какое общество! Прекрасный ужин!

— Давайте начнём с вашего возвращения домой.

— Ах, да. Мы вернулись около одиннадцати вечера. Немного посидели в гостиной, поделились впечатлениями. Честно говоря, мы впервые были в таком блестящем обществе, и…

— И что же дальше? — ласково перебил Суон.

— Дальше мадмуазель сказала, что она устала и хотела бы лечь в постель. Поскольку горничную она на этот вечер отпустила — домой к родителям, в Чиплдаун, — я предложила помочь и проводила мадмуазель в спальню. Было около полуночи. Я отправилась к себе, в комнату наверху: Там находится моя спальня и комната горничной. Я легла спать. А потом меня разбудил страшный шум внизу и ужасные крики мадмуазель…

Мисс Филпотс пришлось взять паузу и перевести дыхание. Суон не стал торопить её, и через некоторое время дама продолжила:

— Я побежала вниз. Увидела, что дверь в салон открыта. Там горел свет. И вот, когда я вошла, я и увидела бедную мадмуазель на полу, всю в крови, а всё в гостиной было перевёрнуто вверх дном. Я надеялась, что смогу помочь ей, но у неё была такая страшная рана на шее! Удивляюсь, как она вообще была жива, когда я нашла её.

— Она была жива, когда вы нашли её? — уточнил инспектор.

— Да, да, вне всякого сомнения!

— Она была в сознании?

— Она ведь говорила со мной!

— То есть, вы хотите сказать, что разговаривали с раненой миссис Робинсон?

— Нельзя сказать, чтобы мы разговаривали, — смутилась мисс Филпотс, — но бедняжка открыла глаза и так взмахнула рукой. А потом сказала… вернее, она прошептала… но тут же умерла. Такой ужас! Я выбежала из дома, побежала к полицейскому участку на площади. Всё остальное вы, вероятно, знаете от тех полисменов, что всё ещё здесь. Какой ужас, какой кошмар…

— Так что же она прошептала? — переспросил Суон.

— О, она произнесла: «За столом Ивы». Только это, больше ничего. Бедняжка…

— Дверь была заперта, когда вы побежали за полицией?

— Нет, открыта.

— Что ж, может быть, у вас есть какие-то предположения о том, что имела в виду миссис Робинсон в своих последних словах?

— Разумеется. Она хотела сказать, что её убил кто-то, сидевший за спиритическим столом вчера у Бёрлингтона! — ответила компаньонка так, словно это само собой разумелось.

— Вам знакомы эти люди?

— Не то, чтобы знакомы, но я могу сказать, кто это был. Разумеется, сама мисс Ива, выступавшая в роли медиума, затем — лорд Карниваль. О нём много говорят, он невероятно богат и чванлив. Затем довольно невыразительный молодой человек — не знаю, как он туда попал, но мисс Ива сама вызвала его из публики. По-моему, его имя — Гай. И миссис Глейн, вдова. Её муж был весьма родовит. Кажется, она заходила к нам некоторое время назад, около года или что-то вроде того; но она не была постоянной клиенткой мадмуазель, так что я могу ошибиться. По правде говоря, если не считать того молодого человека, это — не наш круг. Высшее общество.

Последние слова мисс Филпотс произнесла с мечтательным придыханием.

— Как же вам посчастливилось оказаться в таком блестящем обществе? — осторожно спросил инспектор.

— О, инспектор, это провидение. Это Рок, инспектор. Накануне мы получили два приглашения от неизвестного. Ни имени, ни даже инициалов — ничего. Просто конверт с двумя пригласительными билетами. Мадмуазель, конечно, могла точно сказать — кто оказался этим щедрым дарителем, но она не сочла необходимым сообщить мне. А я была так занята приготовлениями к выходу, что не удосужилась… Ах, если бы я обладала хоть толикой дара Зулейки!

Поговорив ещё с мисс Филпотс, Суон узнал, что до и после сеанса мадмуазель Зулейка довольно активно общалась с гостями. Она была исключительно притягательной особой, как заметила компаньонка с определённой гордостью, и потому вокруг неё всё время были люди. Конечно, подходил и сам граф Бёрлингтон, показав себя очень любезным и гостеприимным хозяином, а также господин из газеты, некий щелкопёр, ведущий колонки о светских событиях.

В конце беседы инспектор попросил миссис Филпотс посмотреть, если это было возможно, — не пропало ли чего-нибудь ценного (а салон, как уже было сказано, был совершенно забит разнообразными атрибутами колдовского дела). Здесь инспектора ждала первая неожиданность. Вместо того чтобы впасть во вполне понятную растерянность от такой просьбы, компаньонка спокойно заверила, что займётся этим прямо сейчас, и проверка не составит большого труда, поскольку у неё всё совершенно точно записано. Да, мисс Филпотс вела строгий учёт всем приобретениям Зулейки. Суон сперва счёл это особым проявлением верности компаньонки; но вторая новость разъяснила истинное положение дел.

— Позвольте выразить ещё раз свои соболезнования, мадам. Что вы собираетесь делать теперь, когда мадмуазель покинула этот мир? Вы, вероятно, будете подыскивать новое место? — поинтересовался он, уже собираясь оставить бедную мисс наедине с её горем.

— Подыскивать новое место? — мисс Филпотс была изумлена и, казалось, даже оскорблена. — Определённо нет! Вероятно, вы введены в заблуждение. Этот дом и вся его обстановка принадлежат мне. И прошу вас заметить, что все расходы оплачивала я: И жалованье прислуги, и воду, и уголь, и всё прочее!

— То есть вы хотите сказать, что этот дом — ваш? — искренне изумился инспектор.

Мисс Филпотс преобразилась: Спина у неё выпрямилась, остренький подбородок вздёрнулся, отчего букольки горделиво встряхнулись, а в глазах мелькнуло нечто вроде высокомерия.

— Да, сэр, я — хозяйка этого дома.

— И мадмуазель была вашей квартиранткой? — с всё возрастающим удивлением уточнил инспектор.

— О, нет, разумеется — нет! — миссис Филпотс энергично затрясла букольками. — Как я могла брать деньги с мадмуазель Зулейки? У меня и мысли такой не было! Я была счастлива предложить ей всё, что имею! Вы, инспектор, не знали эту поразительную женщину! Она была великая. Великая! Я предоставила ей эту квартиру, а сама жила в комнате для прислуги; я оплачивала её счета и все её приобретения; мне выпала редкая благодать касаться тех же вещей, которых касалась рука великой мадмуазель!

Немного сбитый с толку такой страстной речью, Суон вежливо откланялся и оставил мисс Филпотс со всем её горем и со всем её имуществом. С другой стороны, вопрос о выгоде, которую получили бы наследники миссис Робинсон-Зулейки после её смерти, снимался сам собой: У Зулейки, считай, и не было имущества, наследовать было нечего. Нельзя сказать, что рассказ мисс Филпотс внёс ясность в дело, но, по крайней мере, появились «четверо за столом», с одним из которых Суон имел теперь столь странную беседу в тёмном салоне на Глостер-плейс.

Ива выслушала рассказ инспектора очень внимательно, и тот по её кивкам, гримаскам и движениям глаз видел, что эта женщина слушает его вовсе не из праздного любопытства. Он многое и многих повидал за свою военную карьеру и карьеру полицейского, и безошибочно мог определить, стоит ли доверять собеседнику. Мисс Иве доверять было можно. В конце рассказа она задумчиво прикоснулась к подбородку кончиками пальцев и слегка потёрла его.

— Значит теперь, инспектор, вы собираетесь встретиться со всеми, кто сидел за моим столом?

— Именно так, мадам.

— Надеюсь, я вне подозрений?

— Да, мисс Ива. Вне всякого сомнения.

— В таком случае… не могу ли я попросить об одной любезности, инспектор? Обстоятельства таковы, что я оказалась замешана в этой истории. Да, в конце концов, я несу определённую ответственность за произошедшее. Я могла бы присутствовать при ваших беседах с остальными участниками того спиритического сеанса?

— Хм… — Суон задумался. — Пожалуй, это было бы даже интересно. Это можно организовать, но ведь они узнают вас, и вряд ли захотят быть откровенными в вашем присутствии! — ответил Суон.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала Ива, в глазах её блеснула лукавая искорка и самая очаровательная улыбка украсила её большой, выразительно очерченный тёмный рот.

Гай Флитгейл в тяжелых раздумьях сидел в своей гостиной — одной из двух комнат, которые на протяжении последних лет он снимал в скромном учительском квартале на Дорси-лейн — и бесцельно перекладывал газеты. Он всё ещё был в халате, несмотря на время ланча. Сегодня он не собирался выходить, и вообще пребывал в дурном настроении. Около полудня квартирная хозяйка, миссис Грин, ворча, подала овощной суп (довольно жидкий и безвкусный), деликатный кусочек ростбифа и пудинг, не возбуждавший аппетита.

И еда, и сама комната были одинаково посредственного качества, но, учитывая скромные доходы Флитгейла, приходилось мириться с некоторыми неудобствами. Сам Гай не слишком обременял себя заботами о быте, и Флоренс, разумеется, была недовольна.

Конечно, после свадьбы придётся найти что-нибудь более соответствующее положению (и, в основном, положению Флоренс), но Флитгейл старательно гнал от себя эти мысли. Флоренс происходила из семьи буржуа: Её отец, Ноэль Папати, был совладельцем небольшой фабрики галантерейных товаров и автором популярной торговой марки «Шнурки Папати». Семья была вполне состоятельной и, конечно, родители желали бы видеть будущее дорогой Фло обеспеченным. Флоренс была девушкой прогрессивно мыслящей, но всё же и она ожидала от роли супруги профессора Лондонского Университета (кем видела Гая в обозримом будущем) чего-то большего, чем две паршивые комнатёнки на Дорси-лейн и пустой суп на ланч. Несомненно, семейство Папати могло бы обеспечить им безбедное существование, но Гай не желал об этом даже слышать. В конце концов, Флитгейлу придётся попросить новые курсы в колледже, или даже читать публичные лекции. Это будет отнимать драгоценное время от занятий наукой.

Но занятия наукой требовали денег, и немалых.

Итак, первой причиной дурного настроения молодого человека было письмо, пришедшее вечерней почтой. Лондонское Королевское Азиатское Общество любезно сообщало доктору Флитгейлу, что не считает целесообразным финансировать его археологические работы в Нубии в следующем сезоне.

Последние пять лет жизни Флитгейла были отданы этой земле: Величественным развалинам царских гробниц в красных песках. Под стенами коптских церквей, в холмах Судана, лежали бесчисленные сокровища древнего народа, соперников великих фараонов. Под сокровищами Гай имел в виду не только изумительные изделия из золота и драгоценных камней, но и каменные стелы и папирусы, покрытые загадочной, полупонятной нубийской письменностью. Древние письмена захватили его воображение с тех пор, как он, ещё мальчишкой, случайно попал на лекцию великого Генри Раулинсона; с тех самых пор чтение древних текстов стало его страстью. Разбирая и складывая вновь таинственные знаки, он погружался в прекрасный далёкий мир, и — будь то опись с торгового судна, текст о целительном действии растений, царский указ, или грамматические упражнения, оттиснутые на глиняной табличке неуверенной ученической рукой — всё это говорило Флитгейлу больше, чем печатные колонки «Times». И к этим ученическим табличкам, частью полустёртым, частью — расколотым, он испытывал особое родственное чувство, поскольку и сам, как ученик, с трудом пробирался сквозь премудрости древнего письма. Вновь прикоснуться к этим вечным словам, оживить мёртвые языки, услышать их живой говор — вот чего Флитгейл желал более всего на свете.

Но он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что у Королевского Общества были основания отказать ему в удовольствии вернуться в Нубию. Во-первых, участок, на котором были разрешены раскопки Общества, был уже практически исчерпан. В течение последних двух лет Флитгейл неоднократно писал в Отдел Египетских Древностей с просьбами разрешить работы на смежном участке, который обещал быть очень и очень богатым на находки, но каждый раз получал вежливый отказ.

А во-вторых, неприятнейший инцидент, имевший место в последний сезон работ, хотя и не бросил тени подозрения на самого Флитгейла, но серьёзно испортил настроение Азиатского Общества. Дело касалось злосчастного доктора Купера.

Доктор Купер ещё в Лондоне предложил Гаю свою бескорыстную помощь в проведении раскопок в Нубии. Флитгейл, не имея никакого представления о деятельности нежданного помощника, поинтересовался его публикациями в журналах. Он обнаружил несколько довольно слабых статеек по египетской археологии, Трое, Уре, кельтам и римским памятникам Британии. Такая неразборчивость слегка покоробила Флитгейла, но, впрочем, по здравому размышлению, Гай ничего предосудительного в такой широте интересов не нашёл. Один из коллег Флитгейла отрекомендовал Купера как энтузиаста, но человека не слишком компетентного ни в одной из областей своих пространных интересов. Зато доктор был человеком обеспеченным и никогда не отказывался присовокупить свои средства к общему бюджету экспедиции.

А это бывало весьма кстати.

Так или иначе, Купер нагнал экспедицию Флитгейла уже в Судане, и с большим воодушевлением присоединился к раскопкам. Знания его, действительно, время от времени заставляли Гая диву даваться — доктор казался скорее восторженным дилетантом, чем профессиональным археологом; по крайней мере участок, который сперва был выделен ему для руководства расчисткой фундамента храма, был скоро под благовидным предлогом передан ассистенту Флитгейла, молодому шведу Торсону. Впрочем, это не испортило отношений в отряде, поскольку Купер продолжил работать в камеральной лаборатории, где, наконец, открылись его подлинные таланты.

Купер был невероятно чувствителен к вещам. Он оказался прекрасным реставратором. В его руках предметы возрастом в четыре тысячи лет буквально воскресали, раскрывали свою красоту и подлинную ценность. К тому же Купер взялся вести документацию по находкам: Все эти бесконечные описания и списки; эта работа, не слишком увлекательная, казалось, тоже приносила ему неожиданное удовлетворение.

Идиллия кончилась внезапным исчезновением Купера. Вернее, его срочным отъездом. Около недели доктор жаловался на головокружение, боли в желудке, тошноту и прочие недомогания. Он сильно похудел и осунулся, чем вызвал у Гая серьёзные опасения. Зная о коварстве местных болезней, Флитгейл начал настаивать на срочной эвакуации коллеги в Хартум, где он мог бы получить врачебную помощь. Гай отлучился из лагеря всего на день, чтобы договориться в близлежащей деревне о повозке, которая могла бы перевести бедолагу в госпиталь. Но, когда вернулся, обнаружил, что ни доктора Купера, ни его вещей уже в лагере не было. Люди, весь день проработавшие на раскопе, ничего не видели. В лагере оставалось несколько человек, заменившие хворавшего Купера в камеральной палатке, но они почти весь день не выходили из своего шатра, спасаясь от палящего зноя, и тоже не смогли сказать ничего вразумительного.

Было решено, что Купер воспользовался любезностью английских военных, которые часто посещали лагерь с экскурсиями из расположенного неподалёку гарнизона, и был отвезён ими в военный госпиталь. Правда, это предполагало хоть какую-нибудь записку или сообщение от Купера, и Флитгейл тщетно ждал письма и безрезультатно наводил справки в гарнизоне.

Но доктор Купер как в воду канул.

Самое же неприятное заключалось в том, что вместе (а может, всё же, и не вместе, но примерно одновременно) с доктором из ящиков, уже упакованных к отправке в Англию, пропали некоторые находки. Это обнаружилось уже в Лондоне. Семь прекрасных изделий, среди которых были те, что составляли, пожалуй, крупнейшие удачи сезона: золотая подвеска в виде головки барана с уреем между крутых, искусно гравированных рогов, прекрасный нубийский шлем, покрытый тонкой золотой насечкой, и сильно повреждённое египетское зеркальце на ручке в виде анха, знака вечной жизни. Конечно, они могли быть украдены местными феллахами, которые нанимались для черной работы, но Флитгейл был почти уверен, что предпринял все меры против воровства.

К особой своей досаде, Флитгейл уже успел похвастаться одной из находок в письме своему коллеге в Лондон, и там с нетерпением ожидали появления артефакта. Гаю пришлось придумывать гнусную по своей школярской лживости историю про собственную ошибку, тем более что по счастью Купер, видимо, не успел внести вещи в опись находок.

Разумеется, Флитгейлу попеняли за невнимательность и некоторое время встречали в профессиональных кругах плохо скрываемыми усмешками. Но публикация материалов, даже без злополучных находок, произвела на учёное сообщество такое благоприятное впечатление, что об инциденте вскоре перестали вспоминать.

Однако, Флитгейл чувствовал себя глубоко уязвлённым и тщетно искал доктора Купера. Его подозрения по поводу странного коллеги росли с каждой неудачной попыткой найти его. Последнее усилие найти загадочно пропавшего Купера при помощи магии внесло в историю ещё большую туманность. Воспоминания о вчерашнем сеансе спиритизма отдавались в мозгу Флитгейла тупой болью. Две встречи с мисс Ивой не оставляли ему надежды ни на что: ни на обнаружение Купера и пропавших вещей, ни на возвращение в Нубию, ни на душевный покой. Как, всё же, странно было то, что он получил отказ Общества на следующий же день после сеанса! Или это редкостное совпадение, или — подтверждение способностей мисс Ивы. Всё же в глубине души Флитгейл верил, что она знает правду, и от этого душный ком подступал к горлу, и беспричинный страх охватывал Гая. К тому же он должен был признаться — тогда, на сеансе, ему было просто страшно.

Так что отказ Азиатского Общества и воспоминания о сеансе уже могли бы привести Гая Флитгейла в самое отвратительное расположение духа.

Но то, что случилось сегодня утром, и, на первый взгляд, могло бы исправить настроение джентльмена, окончательно вогнало его в ипохондрию. Гай взял письмо в плотном дорогом конверте, в который раз внимательно всмотрелся в размашистые и уверенные, хотя и немного неровные буквы адреса и собственного имени. Кем бы мог быть автор этого письма?

Его мысли прервал весёлый щебет на лестнице, перемежавшийся старческим брюзжанием. По лестнице бойко поднималась Флоренс Папати, сопровождаемая миссис Грин.

— Хорошо, хорошо, я обязательно скажу ему… — беззаботно произнесла Флоренс, уже открывая дверь в гостиную, и обращаясь к миссис Грин с комической серьёзностью, — скажу прямо сейчас.

Она вошла, прикрыла дверь и радостно объявила:

— Гай, дорогой, если ты не перестанешь курить в постели, миссис Грин будет вынуждена взимать с тебя дополнительную плату за испорченные простыни. Здравствуй, любовь моя! Боже мой, ты ещё в халате! И вид у тебя какой-то мрачный. Что случилось? А что это за письмо?

Флоренс говорила, снимала шляпку, тормошила Гая и сияла такой свежей естественностью и радостью, что, казалось, в комнату заглянуло солнце.

— Ты получил письмо? Что-то ужасное? Ты мне ничего не рассказываешь, милый, это дурно с твоей стороны, я волнуюсь.

Она, наконец, немного утихомирилась и присела на подлокотник кресла рядом с Гаем.

— Здравствуй, дорогая. Да вот, довольно странное письмо. Пытаюсь понять — от кого бы оно могло быть?

— Я могу прочитать? — Фло с нетерпением выхватила письмо из руки жениха, цокнула языком, оценивая респектабельный конверт и дорогую бумагу, и погрузилась в чтение.

Через минуту она воскликнула, складывая лист:

— Боже мой, какая удача, Гай! Ты только подумай! Не понимаю — почему ты такой хмурый! Это прекрасно! Я, кажется, уже знаю, что тебе следует сказать этому господину…

— Погоди, Фло! — досадливо поморщился Гай. — Ты что, не понимаешь — что предлагает мне этот человек?

— Как раз прекрасно понимаю! — нетерпеливо возразила Флоренс, взмахнула листом, чтобы расправить его, и прочитала вслух:

— Ну, и что же тебя не устраивает, дорогой? «Взаимовыгодное сотрудничество» — разве это плохо звучит?

— Это звучит отвратительно, Фло! Неужели ты не понимаешь — что имеется в виду? Какой-нибудь состоятельный коллекционер, любитель модных древностей, хочет нанять меня для пополнения своей коллекции!

— И что в этом дурного, Гай? Неужели все твои исследования не обращены как раз к тому, чтобы люди могли украсить свою жизнь этими восхитительными милыми вещицами?! А, может быть, он согласится финансировать твои раскопки, и ты сможешь сделать какое-нибудь потрясающее открытие, о котором заговорит весь мир!

— Боже мой, о чём ты говоришь, Флоренс! — отчаянно воскликнул Гай. — И потом, зачем это «I.»? Что за шутки? К чему эта таинственность?

— Ах, милый, люди богатые могут себе позволить чудачества! Ну же, что ты дуешься? Дорогой, мои родители готовы смириться с тем, что ты, прямо скажем, небогат; но они никогда не смирятся с тем, что ты никому не известен. То есть я понимаю, что ты очень хорошо известен в образованном и научном обществе, но слава тебя обходит стороной, мой милый, и это ужасно несправедливо!

— О, Флоренс, мне кажется, что ты смеёшься надо мной.

— Ничуть не смеюсь, — с обидой ответила Фло, поднимаясь с подлокотника и прохаживаясь по привычке по небольшой гостиной, — это мне порой кажется, что ты смеёшься и совершенно не любишь меня. Я верю в тебя и знаю, что ты великий археолог! Но, согласись, немного денег не мешали ещё никакому великому учёному! Не понимаю, неужели от тебя убудет, если ты поможешь этому славному господину приобрести пару-тройку древних вещиц? Ты сможешь продолжить свою работу, не беспокоясь о хлебе насущном, и — Гай! — тогда мы наконец-то поженимся! Ах, неужели ты этого не хочешь?

Флоренс казалась действительно расстроенной, а в голосе её было слышно настоящее отчаяние.

— Фло, как ты можешь так говорить! Разумеется, я мечтаю о том, чтобы мы поженились, — заверил Гай, правда, не слишком убедительно.

— Ну, хорошо, милый; если ты так настроен против этого господина, ты ведь в любом случае можешь просто встретиться с ним и немного поговорить.

— Ну, конечно, могу, — безнадёжно ответил Флитгейл.

— Милый, ты такой чудный! Обещай мне, что пойдёшь в «Микадо» и просто поговоришь с ним! И, ради бога, не соглашайся на какие-нибудь гроши. В конце концов ты — серьёзный учёный, и тебе скоро предложат кафедру. Надень смокинг, умоляю тебя, — ты в нём выглядишь очень респектабельно.

Флоренс моментально забыла о своих сетованиях и вновь приобрела энергичную жизнерадостность. Гай же с отчаянием понял, что у него не остаётся никакого выхода, кроме как надеть смокинг и идти на встречу с заранее антипатичным анонимом, скрывшимся за инициалом «I».

Указанное заведение располагалось в Найтсбридж, районе фешенебельном, дорогом и праздном; там, подле Японской деревни, находился ресторан, дорогой и обставленный в восточном духе, в котором собирался лондонский бомонд. Флитгейл, который не имел обыкновения посещать подобные заведения, чувствовал себя не в своей тарелке. Войдя под тяжёлые бархатные занавеси, роскошно драпировавшие бамбуковые воротца в залу, Гай остановился в нерешительности, с сомнением разглядывая щегольскую публику, веселившуюся за столами. Меж столиков порхали официантки в цветастых халатах, а на небольшой сцене в глубине зала шеренга девиц в японских париках под заунывную музыку вертели яркими бумажными зонтиками. Метрдотель, слава богу, одетый партикулярно, словно из-под земли вынырнул перед Флитгейлом и посмотрел на него с интересом.

— Меня, вероятно, ждут. Моё имя — Гай Флитгейл.

— О! Доктор Флитгейл. Прошу сюда, — метрдотель сделал широкий жест в глубину заведения и любезно склонил напомаженную голову. — Для вас заказан прекрасный столик, прошу, прошу сюда.

Столик был прекрасен тем, что располагался в укромном углу, в своего роде отдельном кабинете; оттуда, впрочем, открывался хороший вид на сцену и на публику. «Полагаю, Фло бы здесь понравилось», — не без насмешки подумал Гай, располагаясь в кабинете. Меню и винная карта не оставляли ему ни малейшего шанса на ужин: цены в «Микадо» были и впрямь императорские.

Флитгейл попросил чашечку кофе и стал с нетерпением ждать богатого анонима. Но время шло, чередовались номера на сцене, бумажные зонтики сменились пёстрыми веерами, затем появились самураи, разыгравшие драматическую сцену, потом вышла дива в кимоно и исполнила что-то трогательное из Масканьи, но I всё не было. Около десяти часов вечера Гай расплатился за кофе (этих денег хватило бы на отличный ужин где-нибудь в окрестностях Дорси-лейн) и отправился домой, крайне раздосадованный.

В последнее время с ним стало происходить слишком много странных вещей. Это не на шутку тревожило археолога.

Утро того дня Суон провёл в своём кабинете в Скотланд-Ярде, пытаясь как-то упорядочить всю известную ему информацию по поводу убийства миссис Робинсон. Он начертил «древо преступления», как он это называл: нечто вроде схемы с точно посередине расположенным одиноким стволом жертвы и ветвями её знакомств и сношений, с листвой фактов и перекидывающимися с ветки на ветку лианами логических связей. Такие деревья, опутанные лианами, ему, бывшему офицеру Бомбейского полка, были хорошо знакомы. Когда-то ординарец Суона, добрый малый Суинли, удивлённо заметил: «Посмотрите, сэр, они все связаны между собой!». Тогда Суон мимоходом подумал, что всё связано между собой в этом мире, а много позже, когда после отставки по ранению он вернулся в Англию и через два года по возвращению начал карьеру полицейского инспектора, эта мысль и этот образ вернулись к нему. Что ж, рисование деревьев сослужило добрую службу, когда Суону пришлось расследовать первые дела, а потом вошло в привычку, и производило нужное впечатление на коллег и начальников.

Суон быстро понял, что некоторые эксцентричные привычки позволяют иметь репутацию человека оригинального и потому имеющего некие особые привилегии. Рисование было тем безобидным и крайне полезным чудачеством, к которому коллеги относились с опасливым почтением, а начальники — с осторожной снисходительностью.

Правда, крона древа Зулейки была пока не слишком густой. К стволу, олицетворяющему магессу, одиноко прилепилась странная компаньонка-патронесса мисс Филпотс; от древа исходили четыре по-зимнему голые ветки, предназначенные для подозреваемых «за столом», а листьев и лиан пока почти не было. Толстый побег связал загадочными финансовыми отношениями двух леди, но далее всю эту дендрологическую конструкцию только предстояло одеть фактами.

Суон полюбовался рисунком, озаглавил его «Глухое дело», скомкал бумажки и метнул их точно в корзину. Для того чтобы это древо зазеленело, необходимо было опросить графа Бёрлингтона и всех, кто общался с Зулейкой в тот вечер. А это были сливки общества, титулованные особы и самые богатые люди Англии. Которые не слишком любят, когда их беспокоят «по пустякам». Работать с такой публикой было делом сложным и неблагодарным. В этом смысле даже неплохо, что он согласился привлечь мисс Иву к расследованию (о чём он благоразумно не стал сообщать начальнику Департамента). Ибо кто, как не она могла приоткрыть для него некоторые тайны ремесла и дать хоть какой-то ключик к пониманию странного мира гадалок и их клиентуры? Мисс Ива показалась Суону весьма умной, хладнокровной, на удивление здравомыслящей, и могла бы стать для него кем-то вроде Вергилия в этом почти потустороннем мире. Ему никогда ещё не приходилось сталкиваться с духовидцами и медиумами.

И ещё в Иве было что-то, что не давало Суону относиться к ней просто как к перспективному свидетелю. Это «что-то», несомненно, мешало ему быть совершенно беспристрастным к ней.

Разумеется, по долгу службы ему приходилось иметь дело со многими хорошенькими молодыми леди. Многие из них были настоящими красавицами. Мисс Иву красавицей назвать было, пожалуй, сложно, но было в ней обаяние ума и сила характера, которые всегда производило глубокое впечатление на Суона. Обаяние ума, и ещё что-то, что-то неуловимое, очаровывающее и притягательное.

Суон кинул виноватый взгляд на фотокарточку, стоявшую на его столе, и отвёл глаза. Он никогда не убирал эту карточку со стола, но редко смотрел на неё. С этой фотографией были связаны мучительные воспоминания, но убрать её Суон не решался: Это было бы чем-то сродни предательству.

С момента убийства Зулейки не прошло и суток, как начальник Уголовного департамента стал требовать от Суона докладов о продвижении расследования и пугать его разжалованием. Конечно, всё дело было в том, какие имена вовлечены в дело; и ещё в том, что уже вчерашние вечерние газеты пестрели заголовками в самом отвратительном щелкопёрском духе.

Суон схватил со стола газету. Заголовок сообщал: «Известная прорицательница мадмуазель Зулейка воссоединилась с духами», гневно хрустнул бумагой, пробормотал что-то непубличное и отправил газеты, вслед за древом убийства Зулейки, в корзину.

Через полчаса он должен был встретиться с мисс Ивой для того, чтобы вместе с ней нанести визит в особняк лорда Карниваля. Суон должен был признаться себе, что приближающаяся встреча волновала его так же, если не сильнее, чем недовольство шефа и не желающие ветвиться древа преступлений.

Когда же инспектор появился в условленном месте, он не увидел мисс Ивы, а вернее — не узнавал её. До тех пор, пока с парковой скамейки ему навстречу не поднялась энергичная молодая особа, одетая как истинная суфражетка. Чёрная юбка, наглухо, до самого подбородка застёгнутая блуза с галстуком и небрежно накинутый бесформенный жакет делали Иву совершенно неузнаваемой. От изысканности движений и грации не осталось и следа: она решительно шагала к инспектору, протягивая руку для пожатия, и её лицо выражало тот беспричинный энтузиазм, который так свойственен идейным дамам.

— Я умею стенографировать и вести дела, как заправский секретарь. Надеюсь, вам не нужны рекомендательные письма? — деловито сообщила Ива. — Зовите меня мисс Райт, и, уверяю вас, меня никто не узнает.

— Не сомневаюсь, — пробурчал Суон, неловко пожимая маленькую узкую ладошку.

Взяв кэб, они направились к дому лорда Карниваля.

Роскошный особняк Карниваля стоял в глубине старого парка в конце Вестминстерской аллеи — огромный, построенный в палладианском духе, с величественной колоннадой, мрачного вида львами у крыльца и столь же мрачным лакеем, вышедшим навстречу визитёрам.

Когда инспектор Суон доложил о себе и своей спутнице дворецкому, тот всей своей дородной фигурой выразил глубочайшее сомнение и удалился, надолго оставив посетителей. Только минут через десять в аванзал вошёл энергичного вида господин в пенсне и представился:

— Доктор Хинксли. Инспектор, моё почтение, мадам…

— Доктор Хинксли, мне хотелось бы поговорить с его светлостью. К сожалению, дело не терпит отлагательств, но и не отнимет много времени у лорда Карниваля.

— Боюсь, это совершенно невозможно, — сообщил доктор, — Лорд Карниваль очень болен, он совершенно не может принять вас.

— Болен? Простите, доктор, я не посягаю на врачебную тайну, которую вы обязаны хранить именем Гиппократа; но как официальное лицо я хотел бы задать вам пару вопросов.

— Ну что же, если так… Мы можем поговорить здесь. А леди?..

В доме мисс Филпотс было уже всё убрано, из салона был вынесен ковёр со следами крови, магические предметы были выстроены шеренгами по полкам. Достославный крокодил стоял во всём блеске и великолепии на своём алтаре, окружённый свежими цветами и бесчисленными амулетами. Мисс Филпотс позволила Суону и Иве расположиться за карточным столиком, а сама заняла за ним кресло, которое, видимо, до печальных событий являлось собственным троном прорицательницы. Мисс Филпотс менее всего походила на прорицательницу; впрочем, на убитую горем подругу она тоже в тот день мало была похожа. Она выглядела, скорее, как взыскательная экономка в крупном хозяйстве: на носу у неё сидели маленькие круглые очки, в руках она держала раскрытую потрёпанную книгу, расчерченную множеством граф, в которых теснились цифры, частью решительно зачёркнутые, частью выделенные жирными кругами.

Пока мисс Филпотс обстоятельно докладывала о результатах своей проверки, Ива осторожно разглядывала интерьер.

— Деньги не пропали, это совершенно точно. Мадмуазель хранила их в ящичке вот этого столика, — хозяйка деловито постучала ладонью по выкрашивающейся инкрустации, глядя на посетителей поверх очков, — они все на месте. Что касается артефактов, то я не смогла найти лишь три, из недавних приобретений мадмуазель.

Мисс Филпотс обратилась к своей книжке и зачитала:

— Фигурка быка, египетская. Очень красивая, она очень нравилась мадмуазель. Чудный перстень с очень большим красным камнем. Я уверена, что это рубин. Деканской работы, с надписью. Понятия не имею, что там было написано, но мадмуазель была в восторге. И зеркальце. Круглое такое, на длинной ручке. Греческое, времён Елены Троянской. Вот этого я найти не смогла.

— Где же мадмуазель приобретала все эти редкостные предметы? — поинтересовался Суон.

— В разных местах. Но она не сообщала мне, просто приносила предметы и называла сумму. Или — ей приносили. Знакомства у мадмуазель были самые разнообразные, не удивлюсь, если среди её посетителей были и люди знающие. Понимаете ли, обычные люди глухи к подобным вещам, и просто не понимают, что попадает им в руки. Мадмуазель, конечно, понимала.

Мисс Филпотс затрясла буклями, выразительно глядя на старшего инспектора. Его-то она не полагала человеком знающим, и в голосе её послышалась укоризна.

— И что же, вы не припомните никого из знающих клиентов мадмуазель? — упрямо уточнил Суон.

— Право, не припомню, — поджав губы, надменно ответила Филпотс. — Повторю, сэр — мадмуазель не имела обыкновения отчитываться передо мной, а я не страдаю грехом любопытства.

— Простите, инспектор, я правильно записала? — жалобно спросила вдруг мисс Райт, подпихивая инспектору свой блокнот.

На листе, среди закорючек стенографии, было чётким мелким почерком написано: «Уведите её из салона на пять минут». Суон согласно кивнул и обратился к хозяйке квартиры:

— Мисс Филпотс, я вам очень признателен. И вот ещё что, я попросил бы вас показать мне спальню мадмуазель Зулейки. Я не осмотрел её в прошлый раз, но у меня есть некоторые подозрения…

— Но я уже убрала там. К тому же её убили здесь!

— Это не имеет значения, мадам. Вы, мисс Райт, останьтесь здесь и наведите порядок в ваших записях, — со злорадным недовольством распорядился Суон, — а то понаписали тут чёрт-те чего…

Мисс Райт пробормотала какие-то жалкие оправдания, и принялась чиркать в блокноте. Мисс Филпотс, выглядевшая крайне раздосадованной, громко хлопнула своим гроссбухом по столешнице и поднялась:

— Ну, если это совершенно необходимо!.. Хотя это и возмутительно. Даже для полиции!

Через десять минут, когда Суон и мисс Филпотс вернулись в салон, мисс Райт выглядела очень довольной, и любовно поглаживала свой блокнот.

— Вы справились? — осведомился инспектор. — Разобрались с этими каракулями?

— Да, сэр, вполне.

— Вот и славно, — ответил Суон. — Я увидел то, что хотел. Пожалуй, это всё. Мисс Филпотс, вероятно, вы захотите продать все эти вещи, раз уж мадмуазель больше нет?

— Продать? Какая чушь! Как можно продавать такие вещи! Я вижу, инспектор, вы не имеете ни малейшего представления об общении с духами и ясновидении. Во-первых, продать их было бы крайне затруднительно, мало кто понимает их истинную ценность. А во-вторых… Душа мадмуазель Зулейки всё ещё витает здесь, и пребывает во всех этих артефактах, служивших ей. — Экономка и бухгалтер превратилась внезапно в особу чувствительную и импульсивную. — Я только сейчас начала чувствовать это. Думаю, мадмуазель Зулейка оставила меня хранить эти вещи, и со временем я смогу говорить с ней. Мне даже кажется, что она передала мне какую-то часть своего дара. По крайней мере, мне кажется, что я начинаю чувствовать…

Миссис Филпотс замолчала и вновь преобразилась: рачительная экономка вновь глянула на посетителей поверх очков.

— Полагаю, через некоторое время я открою салон вновь. Правда, здесь придётся сделать ремонт, и многое поменять, но мадмуазель Зулейка, я уверена, окажет мне духовную помощь.

Мисс Райт заторопилась к выходу. За ней, бормоча извинения, поспешил Суон.

— Боже правый, она сумасшедшая? Боюсь, что это заразно. Весь этот бред про духов и прочее… — Суон с опаской покосился на Иву, шагавшую рядом.

— Не волнуйтесь, инспектор, это вовсе не заразно. И мисс Филпотс также не «подхватила» заразу от Зулейки. Да и сама Зулейка ничем подобным не страдала. Может быть, она была весьма оборотистой особой, и неплохо знала человеческую натуру, но не более того. А миссис Филпотс — прекрасный администратор и распорядитель, и очень практично мыслит. Магический бизнес довольно доходный. Нет смысла терять верный источник прибыли.

— Благодарю. вы меня утешили. А теперь — поделитесь, зачем вам понадобилось выпроваживать нас из салона? Что вы нашли?

— Ничего особенного. Так, проверила кое-какие соображения, — махнула рукой Ива.

— Соображения! Вы не будете столь любезны поделиться своими соображениями? Чтобы я не чувствовал себя дураком, водя вас от одного подозреваемого к другому лишь для того, чтобы вы могли проверять свои соображения! — неожиданно вспылил Суон.

Картина джентльмена, строго отчитывающего свою служащую прямо на улице, была довольно необычной; несколько прохожих с любопытством обернулись, а одна дама даже возмущённо прокомментировала нынешние нравы своей спутнице. Бедняжка секретарша, видимо осознавая всю бесполезность каких бы то ни было оправданий, молчала, склонив голову в шляпке с круглыми полями.

— Инспектор, я непременно поделюсь с вами всеми своими мыслями, но пока они ещё не вполне оформлены. Поговорите с Гаем Флитгейлом, и тогда мы сможем сделать какие-то выводы.

— Мы! Мы сможем сделать выводы! — фыркнул Суон, — Быть может, вам стоит поступить на службу в Скотланд-Ярд?

— Не стоит. Я вовсе не собираюсь отнимать у вас хлеб.

— Вот и чудно. А то я уж было испугался, — буркнул Суон.

Против всякого ожидания, отчитанная секретарша остановилась, вскинула на своего бранчливого начальника ясный, почти любовный взгляд, и одарила его сияющей, немного лукавой, но бесконечно безоблачной улыбкой. Как ни удивительно, тот, слегка поборовшись с собой, тоже расплылся в улыбке. Теперь картина выглядела и вовсе странной.

С некоторых пор Гай стал опасаться визитов почтальона. После печального сообщения от Азиатского общества и письма анонимного собирателя древностей, он с опаской прислушивался к стукам в дверь.

Тот день он собирался провести дома, и заняться, наконец, составлением индекса к монографии по нубийским древностям. Начало дня казалось вполне спокойным, и Гай решил немного полениться, прежде чем сесть за стол. Полулёжа в кресле и листая журнал, доктор Флитгейл пытался собрать воедино впечатления прошедших дней. Признаться, вся неделя была выходящей из ряда вон, и, глядя на себя будто со стороны, он не узнавал Гая Флитгейла. Сперва он посещает прорицательницу, потом садится за спиритический столик, затем получает анонимное письмо и мчится на встречу в пошлейший ресторан, где теряет целый вечер, наблюдая за плясками японского кордебалета.

Потом — Ива. Гай отчего-то с опаской осмотрелся, будто опасался увидеть в своей неприбранной гостиной Иву собственной персоной; затем шумно выдохнул, пытаясь сбросить с себя наваждение, и затосковал. Вероятно, посещение её салона и участие в спиритическом сеансе были наибольшими глупостями, до сих пор совершёнными им в жизни. Нет, не то, чтобы он был разочарован, скорее наоборот. Он слишком явно осознал силу, которой обладала эта странная молодая леди; но он чувствовал, что слишком приблизился к той грани, которая разделяет привычную ему реальность и мир иной.

Как археолог, он часто стоял на этом пороге, но своим сознанием он всегда оставался на освещённой стороне, не позволяя потусторонней тени даже коснуться своих мыслей. Теперь, когда он перешагнул этот порог, тень казалась всё более и более заманчивой, и, так сказать, — многообещающей. В смысле размышлений об истории и древности. Он хотел провести этот день в покое и тишине, и попробовать разобраться в собственных ощущениях. Вечером, несомненно, придётся уделить некоторое время Флоренс, но хотя бы утро…

Внизу дважды стукнули в дверь. На лестнице раздались шаги и ворчание миссис Грин — она спускалась вниз. Гай тревожно прислушивался, надеясь, что утренняя почта его минует. Но через некоторое время, достаточное для сортировки корреспонденции, в дверь раздался стук: «Мистер Флитгейл, заберите вашу почту! И прекратите курить в постели, иначе я разорву контракт!».

С почтой он получил газеты, незначительное приглашение на публичную лекцию коллеги, и — против чаяний — письмо. Гай сразу узнал этот респектабельный конверт и властный почерк, и с трудом преодолел острое желание выбросить письмо, не распечатывая. Но потом счёл, что это было бы трусостью. Письмо раздосадовало его не меньше первого предложения анонима, а может быть, и больше.

Какая удивительная наглость! Кто может позволить себе писать в таком исключительно снобистском тоне! «Досадное недоразумение»! Потерянный попусту вечер — досадное недоразумение для великосветских бездельников, которым не жаль времени, потому что оно ни стоит им ни пенни!

И вот это: «Ваше желание сотрудничать». Какая бесцеремонная самоуверенность! Как будто это Гай просил его о встрече, и выразил желание сотрудничать с ним! И эта удивительная безапелляционность самого способа доставки писем! Конечно, послал рассыльного, побрезговав лондонской почтой; и письма вовсе не предполагают ответов — ни обратного адреса, ни имени! Кем бы ни был автор писем — он был крайне неприятен Гаю. Пожалуй, Флоренс была излишне благодушно настроена. Всё потому, что она совершенно не имела представления о жизни. Ей казалось, что если человек богат, да к тому же ещё и именит, — он имеет право не утруждать себя приличиями и распоряжаться чужим временем по своему капризу.

И тут Гая настигла ужасная мысль. Ведь бедняжка Фло и впрямь не понимала, что её ожидает, когда она выйдет за него замуж! Он будет много работать, много ездить — пусть даже в этот обещанный, но пока совершенно не ясный ему Бейрут — и никогда не сможет обеспечить её всем тем, к чему она привыкла в доме Папати. Даже если станет профессором Лондонского университета. Вероятно, семейство Папати не оставит её без должного содержания, но она довольно быстро разочаруется в своём непредприимчивом супруге, и что тогда? Не говоря уже о том, что сам Флитгейл теперь не был совершенно уверен в том, что жизнь без Флоренс невозможна. Когда она была рядом, несомненно, ему было приятно. Но как только она уходила, он с облегчением погружался обратно в свой собственный мир, дорогие ему привычки и драгоценную работу. Собственно, как они оказались помолвлены? Флитгейл помнил это смутно. Это явно была идея Фло. Тогда Гай ещё не умел противостоять её кипучей энергии и энтузиазму, а Флоренс — прехорошенькая девушка, привыкшая безотлагательно удовлетворять свои капризы.

Что же будет, когда она станет замужней дамой?

Впрочем, доктор Флитгейл не смог додумать эти мысли до какого-то логического конца, поскольку в дверь внизу вновь постучали, теперь — бодро и требовательно, и через минуту миссис Грин впустила в гостиную невысокого, плотно скроенного господина с усами, который незамедлительно представился как инспектор Суон.

Суон не без интереса разглядывал гостиную. Ему в последнее время везло на странные гостиные — тёмная и загадочная у Ивы, похожая на лавку старьёвщика — у Зулейки, а теперь эта, в которой царил неприкосновенный, священный хаос кабинета учёного. Книги лежали повсюду: Раскрытые, закрытые и заложенные другими книгами, кругом исписанные листы бумаги, какие-то старинные манускрипты и свитки. На столе у окна лежали древние глиняные и каменные таблички, обломки деревянных дощечек, какой-то мусор, аккуратно завёрнутый в папиросную бумагу.

— Мистер Флитгейл, позвольте мне задать вам пару вопросов.

Гай, в халате, с невыспавшимся и несчастным лицом, несколько суетливо вскочил из кресла, с сомнением огляделся, обнаружил кресло, на котором книг было навалено поменьше, и поторопился переложить их на каминную полку, предлагая инспектору сесть.

— Вы были знакомы с миссис Робинсон, или мадмуазель Зулейкой, как она имела обыкновение себя называть? — спросил инспектор, пристраиваясь в старом, неудобном кресле с продавленным сидением.

— Нет, не был. Хотя я, кажется, догадываюсь, о ком вы. Вероятно, это та роскошная особа, которая была у графа Бёрлингтона, два дня назад, такая… в перьях. Я знаю, что её убили — видел в газетах. Что-то о «воссоединении с духами».

— Совершенно верно. Так вы не были с ней знакомы?

— Нет, я вообще никогда не имел знакомств в этом кругу, — сказал Гай, и тут же спохватившись, нахмурился.

— Но вы, кажется, были знакомы с мисс Ивой, которая именно вас пригласила за стол для спиритического сеанса? — Суон решил воспользоваться замешательством собеседника.

— Да, но это вышло совершенно случайно… — начал оправдываться Гай, чувствуя, что ему самому противно от вынужденных увёрток. — Не так давно я попал в одну крайне неприятную ситуацию, сэр, и мне порекомендовали обратиться к мисс Иве, как человеку, который может… дать совет. И я был у неё накануне.

— И кто же дал вам такую рекомендацию? — поинтересовался Суон.

— Это был мой знакомый, который однажды обращался к мисс Иве по деликатному делу… Это обязательно, называть его?

— Нет, пожалуй, нет. И что, мисс Ива дала вам совет?

— Да, пожалуй… — без энтузиазма откликнулся Флитгейл.

— Зачем же вы пошли на сеанс к графу Бёрлингтону?

— Мисс Ива пригласила меня. Послушайте, инспектор, мне как-то неловко рассказывать об этом. Право же, моя проблема весьма специфическая: я потерял из виду одного своего коллегу, с которым работал в нубийской экспедиции, я ведь археолог, вы знаете. И мне было очень важно выяснить — что с ним, где он… Ну, хорошо, — сам себя перебил Гай, ловя иронический взгляд Суона, — этот человек присвоил некоторые находки экспедиции, и я не могу смириться тем, что редчайшие предметы находятся неизвестно где.

Флитгейл преобразился внезапно: Апатию и сонливость как рукой сняло. Он энергично встал, прошёлся по комнате пружинистым шагом, и заговорил:

— Поймите, инспектор, я посвятил пять лет жизни раскопкам этого величественного памятника. Это удивительный некрополь, к которому примыкает более современный городской квартал; на площади около… да, простите. Я просто хотел сказать, что это очень важная работа, которая ещё перевернёт наше представление о древней истории. Многие находки вы уже можете видеть в Британском Музее. И подобных экспонатов могло бы быть больше, если бы не отвратительный поступок доктора Купера! Эти свидетельства древности, хранящие прикосновения рук наших предков, эти тексты и произведения великих мастеров, должны принадлежать просвещённой общественности, а не сумасшедшим одиночкам!

Да, таким Флитгейл был инспектору даже симпатичен. Суон любил людей, увлечённых своим делом; он уважал профессионалов, и был не чужд гуманитарным интересам. Он и сам, помнится, предпринял увлекательную экскурсию по древним храмам в Бенгалии: его особенно тогда впечатлили откровенно соблазнительные изображения дев, изображённых на стенах храмов в весьма фривольных позах. Он даже собирался учить санскрит, но не успел, так как был ранен и ушёл в отставку. Иногда он жалел о том, что не продолжил свои занятия. Были и другие обстоятельства, которые не позволили ему начать учёную карьеру, но вспоминать о них Суон не любил.

За время недолгой паузы Флитгейл слегка остыл после вспышки эмоций, и вновь опустился в кресло.

— Но какое отношение это всё имеет к убийству этой… Зулейки? — спросил Флитгейл, потирая лоб.

— Собственно, никакого, — сообщил Суон, — я хотел понять, что может привести человека учёного и здравомыслящего к гадалке или к колдунье. Или как это ещё можно назвать.

— Мистер Суон, это может быть лишь отчаяние. Поверьте, когда у человека не остаётся уже никаких сил и средств для разрешения его проблемы, он готов обратиться хоть к чёрту. На кону стоит моя репутация, карьера и, главное — продолжение научных изысканий на Востоке. А это — моя жизнь, инспектор.

— Да, кажется, я вас понимаю… — задумчиво протянул Суон. — Кстати, как вы провели ночь после сеанса мисс Ивы?

— Я? Честно говоря, мне было немного не по себе после сеанса. Я зашёл в паб на Гордон-авеню. Понимаете, мне надо было выпить. Я встретил там знакомых и мы просидели до часу или около того. Кажется, я выпил лишнего. Чарльз Хот, мой однокашник, взял кэб и отвёз меня домой. Миссис Грин, что впустила вас, квартирная хозяйка, была страшно недовольна, она проснулась — я, видите ли… упал на лестнице, и она вышла, чтобы сообщить мне о том, что сейчас полвторого ночи. Простите, сэр, я довольно основательно набрался.

— Неужели сеанс мисс Ивы произвёл на вас такое впечатление? — Суон повторил вопрос, заданный вчера вдове Глейн.

— Мне трудно это объяснить. Это был слишком неожиданный опыт. Я затрудняюсь объяснить это, но я до сих пор несколько подавлен, — сумрачно ответил Гай.

— Вам повезло напиться в хорошей компании и удачно упасть, — дружески усмехнулся Суон. — Отличное алиби… Что же, мистер Флитгейл, я прошу прощения за то, что побеспокоил вас.

Суон ушёл, попутно произведя на миссис Грин столь благоприятное впечатление, что она даже заглянула к археологу посетовать, что сам мистер Флитгейл, не в пример своим знакомым такого приятного обхождения и респектабельной наружности, продолжает мусорить в гостиной, курить в постели и являться домой ночью в непотребном виде. Несомненно, подобное не доведёт доктора Флитгейла до добра!

После ухода инспектора Гай ещё раз перечитал письмо анонима, засунул его в немецкий словарь, и неожиданно решил непременно пойти к Иве. Как можно скорее, вероятно даже завтра с утра. Конечно, Фло будет в ярости. Но это уже не имело значения. У Флитгейла в мозгу уже вертелась сотня вопросов, которые стоило задать ясновидящей, но — главное! — ему нестерпимо захотелось увидеть мисс Иву. Увидеть и убедиться, что она — человек из плоти и крови, а не фантом, не бестелесный дух, не плод его больного воображения.

На следующее утро он, действительно, тщательно оделся и готов был уже покинуть комнаты, когда в дверь постучали. Миссис Грин, заглянув в гостиную, со злорадным торжеством объявила:

— К вам полиция, мистер Флитгейл. И я вас предупреждала!

Суон провёл ранее утро за составлением текущего отчёта. Граф Бёрлингтон, чувствовавший себя обязанным проявлять заинтересованность в скорейшем раскрытии дела, беспокоил самое высокое начальство, которое, в свою очередь, не давало покоя главе Департамента уголовных расследований. Тот уж, в своей обычной манере, метал громы и молнии и шумел на Суона. Нельзя сказать, будто это особо пугало старшего инспектора, но трепало ему нервы изрядно. Дело-то было практически безнадёжным. Переведя целую стопку бумаги на пустопорожний отчёт и нарисовав чащу древ, посвящённых убийству Зулейки, он по привычке виновато взглянул на фотокарточку на столе, и отправил мисс Иве телеграмму с галантным предупреждением о вечернем визите. Ему очень не хотелось признаваться кому бы то ни было в том, что он растерян, и он дал себе задание непременно придумать какой-нибудь хитрый ход, чтобы его визит к Иве ничем не походил на отчаянное обращение «хоть к чёрту» или желание «поделиться соображениями».

Войдя в переднюю дома Ивы, он всё ещё не придумал ничего путного. Но обстоятельства ему благоприятствовали. Прилизанный секретарь встретил его самым учтивым манером и тут же проводил на второй этаж, в комнату, где он впервые разговаривал с Ивой. Комната предстала в совершенно новом свете: Она, действительно, была теперь залита тёплым вечерним солнцем. Тяжёлые шторы на окне с эркером были распахнуты, свет заливал гостиную, ярко отражаясь на золотых ширмах. Кресло в эркере было повёрнуто в комнату, круглый столик был покрыт белой шёлковой шалью, а на ней ослепительно сверкала хрусталём и золотом изысканная ваза с единственным белым ирисом. Свет отражался и в высоком зеркале над каминной полкой; камин, облицованный белым изразцом, торжествующе сиял бликами. Это совершенно не походило на ту тёмную и тяжеловесную обстановку, которую инспектор Суон застал тут несколько дней назад.

Хозяйка, в просторном светлом платье, в белом тюрбане на голове, приподнялась с козетки навстречу Суону легко и стремительно, так, словно с нетерпением ждала его появления.

— Инспектор, я рада вас видеть, — сказала она, протягивая ему узкую, прохладную ладонь.

Суон поприветствовал её галантно и занял предложенное место на козетке, несколько обескураженный таким приёмом и изменениями, которые произошли с комнатой и её хозяйкой.

— Послушайте, инспектор, я должна объяснить вам, почему я чувствую себя обязанной каким-то образом принять участие в расследовании этого дела. У Гая Флитгейла есть алиби?

— Да, не очень достойное, но вполне надёжное. Мои люди уже проверили его, и убедились в совершенной невиновности Флитгейла.

— Прекрасно! Значит, он — вне подозрений. Но вот что странно. Меня не покидает уверенность, что визит ко мне Гая Флитгейла и убийство Зулейки связаны между собой самым непосредственным образом. Бедняга Гай и сам не знает, во что оказался замешан. Но я не могу этого доказать. Для начала — инспектор: Не могли бы мы проследить наиболее явные мотивы этого преступления.

— Что ж, попробуем. Тем более что у вас есть чем дополнить мои измышления. Как ни странно, самым вероятным подозреваемым является мисс Глейн.

— Нда… У неё серьёзный мотив. Могу себе представить, как это могло быть. Предположим, что она, в отчаянии от поведения супруга, обращается к Зулейке за помощью. Зулейка обещает избавить её от проблем, и даёт, скажем, какой-нибудь «волшебный эликсир», который должен этому поспособствовать. А муж умирает. Хм… Конечно, она чувствует себя виноватой, и… Инспектор, вы совершенно напрасно не обращаете внимания на то, что именно происходило за столом, когда нас там было четверо. Миссис Глейн получила страшный ответ от покойного мужа. Она узнала, что она не прощена им. Тогда она потеряла рассудок и убила Зулейку. Похоже на правду?

— И никто не может совершенно точно подтвердить, что в половине второго ночи она находилась в постели, — кивнул Суон. — Очень убедительно. Но, как ни странно, миссис Филпотс — следующая весьма вероятная убийца. У неё была возможность совершить это преступление, и, хотя кровавая резня мало подходит этой пожилой леди, мы не можем совершенно отвергать такую возможность. Что же касается мотива… Как выяснилось, она содержала Зулейку, и быть может, у них были какие-то финансовые разногласия.

— Пока вы осматривали спальню Зулейки, я успела заглянуть в гроссбух этой Филпотс, — медленно продолжала Ива. — Так вот, она практически разорена. Кажется, у неё есть какой-то незначительный капитал, но основным доходом является сдача первого этажа нотариусу. И арендная плата не покрывала бесконечных расходов Зулейки. Филпотс задолжала значительные суммы всяким лавочникам, портнихе, и даже горничной. К тому же она, кажется, собирается продолжить дело покойной? Если взяться за дело с умом, то мисс Филпотс быстро поправит свои финансовые дела.

— Вот как. Вот, что вы делали в наше отсутствие. Деньги — серьёзный мотив. И, конечно же, мисс Филпотс могла попросту сочинить эту дурацкую фразу «За столом Ивы», чтобы сбить нас со следа. К тому же — горничная была отпущена, а Филпотс могла подстроить и это. Итак, мисс Филпотс — весьма вероятный убийца.

— Да, это кажется так логично, — с сожалением в голосе отозвалась Ива. — Ну, что там у вас ещё? — поинтересовалась она, закуривая тонкую папиросу и предлагая закурить Суону.

— Лорд Карниваль.

— Да, лорд Карниваль…

— Мне меньше всего нравится, что мы не имели возможности увидеть его. Мы всё знаем только со слов доктора, секретаря, дворецкого. Мне это не нравится. Однако его положение в обществе и состояние здоровья таковы, что я не могу настаивать на его допросе. Впрочем, судя по всему, у него не было ни возможности, ни мотива.

— Возможность всё же была.

— Гм… Теоретически, Карниваль мог вернуться домой, сказаться больным и запереться в спальне. Дождаться, пока все лягут спать, тихо выйти из дома, убить Зулейку, и вернуться домой незамеченным. Если он, действительно, болен, такая встряска могла вызвать обострение, и утром он мог быть в критическом состоянии. Никто ничего не заподозрил. Даже если его одежда была запачкана кровью жертвы, он мог сослаться на кровохарканье. Гм… Я подумал, что вы правы. В том смысле, что вопросы, которые люди задают во время спиритического сеанса прекрасно раскрывают их душевное состояние и терзающие их страсти. Что спросил лорд Карниваль?

— «Где то, что я ищу?». Ловко составленный вопрос. Ничего конкретного, но очень точно для того, кто знает, в чём дело. Тут кроется что-то существенное, — сказала Ива осторожно, словно прислушиваясь к чему-то. — И он получил ответ, очень конкретный, настолько конкретный, что никто из присутствующих не придал ему совершенно прямого значения. Думаю, я и сейчас не вполне понимаю его; хотя можно понять хотя бы то, что лежит на самой поверхности!

— Так что же лежит на поверхности? — насторожился Суон.

— Что было нужно Карнивалю? Некий предмет. Что пропало из салона Зулейки? Некие предметы. И, в конце концов, что искал Гай Флитгейл, придя ко мне?

— Э-э-э, очевидно я должен ответить «некие предметы»? — спросил Суон в глубоком изумлении.

— Да. Он искал вовсе не доктора Купера, а то, что тот украл. Вам не кажется, что тут слишком много «неких предметов»?

В салоне воцарилось молчание.

— Вы хотите сказать, что Зулейка была убита ради тех странных вещичек, что пропали у неё из салона? Но мы не можем быть уверены в том, что это всё — одни и те же предметы!

— Не можем. Если нам не удастся доказать, что лорд Карниваль был крайне заинтересован в каких-то или какой-то вещи, которая была у Зулейки. Вы помните, по словам миссис Глейн, Зулейка довольно громко рассуждала о своих волшебных объектах? Лорд Карниваль имел возможность слышать её болтовню.

— Но при чём тут Гай Флитгейл? — искренне изумился Суон.

— Не забывайте, инспектор, предметы — это его специальность. И не просто предметы, а древние, которые могут представить интерес для того, кто их ценит, или верит в их особую силу.

— А у Зулейки были подобные предметы? — с сомнением спросил Суон.

— То, что мы видели, в основном не стоит тех денег, которые бедняжка мисс Филпотс была вынуждена за них платить. А если пропавшие из салона предметы соответствуют тем описаниям, что дала Филпотс, они совершенно не вписываются в собрание Зулейки — я имею в виду золотого бычка, зеркальце и кольцо с рубином. И дело даже не в том, что они дороги. Дело в том, что, судя по всему, они — настоящие!

— Да, это, пожалуй, странно, — согласился Суон. — Значит, убийца, если он ещё и вор, взял только то, что имело настоящую ценность.

— Вчера, пока вы беседовали с Гаем Флитгейлом — а я полагаю, что вы не узнали ничего для меня нового, я кое-что предприняла, — продолжила мисс Ива. — Не волнуйтесь, я не стала вам поперек дороги, и не сделала ничего, что помешало бы официальному расследованию. К тому же я действовала не от себя, если так можно сказать.

И Ива с поразительной точностью, но без излишних мелочей, рассказала о своих вчерашних мероприятиях.

Вчера около трёх пополудни из цветочной лавки за углом от квартиры мисс Ивы вышла нарядно одетая молодая особа, явно праздно проводящая время за тратой денег богатого отца или любящего супруга. В руках у неё уже были пакеты из нескольких лондонских магазинов, и даже шляпная коробка, перевязанная зелёной лентой универмага «Хэрродс». Маленький букетик фиалок был приколот к жакету.

Особа поймала кэб на Портман-сквер и отправилась в сторону Портобелло; выйдя в самом начале этой улицы, она быстро зашла в лавку под вывеской «Антиквариат и колониальные товары Грегорса и Блейка».

Даже самый беглый взгляд на сокровища Зулейки убедил Иву в том, что большую их часть составляли дешёвые подделки и копии разнообразных восточных вещиц самого непритязательного качества. Когда инспектор Суон отвлёк домохозяйку, Ива успела не только заглянуть в гроссбух мисс Филпотс, но и рассмотреть кое-какие вещицы поближе. На нескольких она обнаружила обрывки неаккуратно сорванных бумажных наклеек «Грегорса и Блейка».

Как убедилась Ива, ассортимент этого магазина состоял в основном из старого хлама, который проходил по части «антиквариата», и сувенирных поделок по части «колониальных товаров». За конторкой скучал немолодой, лысеющий человек в нарукавниках.

— Блейк. Питер Блейк к вашим услугам, — сообщил он и стал наблюдать за тем, как молодая леди бродит по лавке, с любопытством осматривая полки и витрины.

— Ах, какая поразительная вещь! — воскликнула особа-Ива, трепетно прижимая к груди довольно топорно сделанную египетскую фигурку-ушебти из крашеного гипса.

— Да, мадам, — откликнулся немедленно продавец, — прямо из раскопок в Долине Царей. Редкая вещь из захоронения какого-то из фараонов двенадцатой династии. Или даже одиннадцатой.

— Да-да, я чувствую это! Какая удивительная, волшебная вещь! И вот это! Ах, какое чудо!

Дамочка с восхищением смотрела на латунную масляную лампу неизвестного происхождения, покрытую фальшивой арабской вязью.

— Да, мадам, прямо из Магриба. Лет пятьсот, не меньше.

— О-о-о, сэр, я прямо чувствую магнетизм этих вещей… И, пожалуй, вот этот подсвечник я тоже возьму. Он, наверное, тоже древний?

— Несомненно, мадам. Очень древний, — заверил продавец.

— Знаете, — заговорщицким тоном заговорила особа, наблюдая, как её покупки заворачиваются в нечистую газету, — с некоторых пор я стала очень чувствительна ко всякому сверхъестественному. Я так и сказала мадмуазель Зулейке. Вы ведь знаете мадмуазель Зулейку? А она — знаете что? Она сказала, что у меня есть дар. Так и сказала! Бедняжка… И, знаете, она порекомендовала мне ваш магазин, как самое надёжное место, где можно найти магические сувениры!

Покупательница вынула из рукава платочек, источавший тонкий аромат.

— Вы ведь знаете, что случилось с мадмуазель Зулейкой? — справилась она, ритуально поднося платочек к глазам.

— Увы, — приличествующе скорбно ответил продавец. — Некоторое время мадмуазель была нашей постоянной покупательницей.

— Значит, это у вас она купила то чудное кольцо с огромным рубином, и миленькое зеркальце, и египетского бычка?

Мистер Блейк нахмурился и помотал головой:

— Нет, мадам. Не припомню, мадам.

— Всего пару месяцев назад?

— Определённо нет, — словно извиняясь, признался Блейк. — После Нового Года мадмуазель к нам не заходила. У нас совершенно точно не было египетского бычка. Тем более — крупных рубинов.

— О… — чуть озадаченно протянула покупательница. — Впрочем, это неважно. Я беру это всё, и буду и впредь делать подобные покупки только у вас. Я как раз задумала заново оформить гостиную.

Мистер Блейк важно закивал головой.

— Уверяю вас, мадам, мы можем удовлетворить самого взыскательного клиента.

Ива закончила свой рассказ, и посмотрела на Суона выжидающе.

— Да, это, несомненно, интересно. Значит, мадмуазель Зулейка не появлялась в своей любимой лавке уже несколько месяцев, и именно в это время приобрела особо ценные предметы? — Суон нахмурился. — Но, признаться, я не понимаю — как это связано с остальными нашими фигурантами?

Ива задумчиво поглаживала подбородок, взгляд её был сосредоточен. Наконец, она блеснула глазами и решительно сказала:

— Вам и впрямь будет непросто допросить лорда Карниваля. Но я могу нанести ему визит в частном порядке. Думаю, я многое смогу узнать.

— Нет, мне не нравится эта идея, — решительно возразил Суон. — Не то, чтобы я не доверял вам, мисс Ива, но отправить вас одну к этому типу… И потом, — можете считать, что я всё же заразился всей этой чертовщиной, но у меня нехорошее предчувствие. Скажите мне правду, вы — женщина весьма рассудительная, сами верите во всё это… сверхъестественное?

— У меня нет выбора, дорогой инспектор, — мягко ответила прорицательница, и, кажется, собиралась добавить что-то, но в дверь постучали, и Алоиз, вновь чем-то взволнованный, всунул сияющую пробором голову в дверь:

— Простите, но там тот самый джентльмен, Гай Флитгейл. Он говорит, что-то срочное.

— Проси его, Алоиз, немедленно, — распорядилась Ива, глядя на Суона с выражением, которое можно описать лишь как «я так и знала».

Флитгейл появился перед ними, бледный, как сама смерть, с трясущимися руками. Одет он был кое-как, взъерошен, и производил впечатление человека не в себе; Алоиз стоял позади него, явно опасаясь — не выкинет ли молодой человек чего-либо непредсказуемого.

— Мисс Ива, я должен сказать вам… — начал археолог возбуждённо, — а-а, инспектор, простите. И вы здесь? Меня сегодня преследуют… то есть, я имел в виду, что я только что из полиции.

Он сделал несколько нетвёрдых шагов и беспомощно огляделся. Ива усадила его в кресло и попросила:

— Алоиз, принеси джентльмену чего-нибудь покрепче, голубчик, и останься здесь. Пожалуй, ты можешь понадобиться.

— Из полиции? Я не давал распоряжения задержать вас, Флитгейл, это какая-то ошибка, — встревожился Суон.

Флитгейл безвольно махнул рукой, другой принимая рёмер с бренди у расторопного Алоиза.

— Полиция — это ерунда. Перед ней мне пришлось заглянуть в морг, а в последнее время у меня нервы ни к чёрту… — пожаловался Гай и одним махом опрокинул в себя содержимое рёмера.

— Что-то случилось? — спросила Ива насторожённо, когда Гай перевёл дух.

— Случилось, мисс Ива. вы были совершенно правы. Это даже к лучшему, инспектор, что вы здесь.

— Тогда расскажите нам всё подробно, сэр, — попросила Ива.

Инспектор Дот, явившийся на Дорси-лейн ранним утром, не позволил Флитгейлу привести его планы в исполнение и нанести визит мисс Иве. Дот явился в сопровождении констебля, задал ритуальные вопросы об имени археолога и его вчерашнем времяпрепровождении, а затем достал из потёртой коленкоровой папки старую фотографию и, не выпуская из рук, показал её Флитгейлу.

— Сэр, вам знакомы эти люди? — спросил он сухо.

— Да, разумеется. У меня есть точно такой же снимок, — ответил Гай, почти не глядя на карточку. Ему достаточно было беглого взгляда, чтобы узнать её. — Собственно, здесь изображён я. Я, мой коллега-археолог и один из египетских крестьян, нанятых на раскопки

— Совершенно верно, сэр. На обороте есть надпись: «Г. Э. Флитгейл и Али». Полагаю, что Али — это не вы, — топорно пошутил Дот. — Меня интересует третий. Вы ведь знакомы с ним?

— Разумеется. Это — доктор Купер, Рональд Купер, — ответил Гай.

Нехорошее предчувствие зашевелилось у него в подреберье. Предчувствие, смешанное с внезапным торжеством: Ива сказала: «…он сделал нечто такое, что не позволит ему слишком долго наслаждаться благополучием». Кажется, благополучие Купера закончилось.

— Вы могли бы опознать его?

— Что с ним случилось? — спросил Флитгейл с неподдельным интересом.

— Жаль расстраивать вас, сэр, но, вероятно, он убит. Так вы сможете опознать его?

— Надеюсь, — с некоторым сомнением ответил Гай, подумав, что ещё неизвестно, что случилось с Купером и возможно ли его теперь вообще узнать.

Гая проводили в полицейский кэб и отвезли в какой-то приходской лазарет, к которому был пристроен зловещего вида морг. Там, на железной койке, под грязной простынёй лежало тело, которое без лишних церемоний открыли перед Гаем.

Флитгейл с ужасом смотрел на труп. Он привык иметь дело со смертью, облагороженной временем, смертью как предметом восхищения и исследования. То были выбеленные и отполированные тысячелетиями кости, или иссохшие мумии, словно вырезанные из благородного старого дерева; то были бесконечные погребальные сооружения, в которые Гай всегда входил с благоговением, бесчисленная погребальная утварь, прикасаться к которой — значило дерзостно присваивать себе права умершего. Древняя смерть возвышенна и прекрасна. Но то, что предстало перед Гаем теперь, было не величественным и печальным памятником всепоглощающему времени, а циничной насмешкой над таинством смерти: Зеленовато-жёлтое, оплывшее, изрезанное сизовато-чёрными рубцами тело было отвратительно. Гая замутило.

— Ну, так что, сэр? Вы можете подтвердить, что это ваш коллега Купер? — бесстрастно спросил инспектор Дот.

— Подождите минуту, инспектор, — Гай глубоко вздохнул и прикрыл глаза, а когда открыл их, то рядом стоял санитар с рюмкой и бутылкой виски.

После изрядного глотка спиртного Флитгейл снова посмотрел на тело. Он узнал его, но не без труда. Он знал Купера с окладистой тёмной бородой и тёмными волосами: Теперь он был гладко выбрит, а голова его была почти совершенно седой. Тем не менее, это был именно Купер, или тот, кого он знал как Купера; по крайней мере он был им до того момента, когда ему нанесли чудовищный удар ножом в грудь.

— Да, это он. У него должен быть шрам на лодыжке: В экспедиции он поранился киркой.

— Шрам есть? — спросил инспектор дюжего санитара.

— Есть, — покладисто согласился тот.

— Ну что ж, так и запишем в протоколе. Мистер Флитгейл, теперь нам следует проехаться на Олд-Джури. Полагаю, это не отнимет у вас много времени.

Флитгейлу пришлось ехать с инспектором Дотом. В разговоре с инспектором он с удивлением обнаружил, что и сам крайне мало знал об убитом коллеге. Конечно, он не стал делиться с полицией информацией о том, что Купер был вовсе не Купером, чтобы не запутывать дела окончательно и не выставлять себя совершенным дураком. Но и без этого его рассказ выглядел довольно подозрительно. Флитгейл не знал адреса Купера — ни прошлого, ни настоящего; не знал, есть ли у него родственники и какое учебное заведение тот закончил. Он смог только перечислить, в каких изданиях печатались научные статьи Купера, да назвать имя товарища, у которого когда-то справлялся об этом неуёмном энтузиасте.

Сам же он понял из замечаний Дота, что при Купере не было найдено никаких документов, и что обнаружено тело было в номере фешенебельного отеля в Сити, снятого не на имя убитого.

— Полиция Сити. Я знаю этого Дота. Молодой, но очень резвый. Я наведу справки, — задумчиво и отрывисто проговорил Суон, выслушав этот рассказ. — Но позвольте спросить, почему вы пришли сюда с этим? Вам что-то известно об этой истории, мисс Ива? — Суон посмотрел на прорицательницу.

И Ива изложила инспектору всю предысторию, которая пока оставалась неизвестна Суону: О Купере и пропавших находках из Нубии.

Инспектор помрачнел.

— Надеюсь, у вас на предполагаемое время этого убийства также есть надёжное алиби, Флитгейл?

— Да, инспектор, мне удивительно везёт в последнее время, — уныло усмехнулся Гай, — я был на лекции в Британском музее.

— Да, вы просто везунчик, — подтвердил Суон.

— Пока вам везёт, — многозначительно сказала Ива, — но уверяю вас: Это редкостное везение. Ситуация затягивается вокруг вас, как петля вокруг кролика.

— Конечно, всё, что случилось с мистером Флитгелом ужасно неприятно, но пока не вижу причин паниковать, — пожал плечами инспектор.

— Да, я ещё не всё вам рассказал. Я не уверен, что это как-то связано, но меня это выводит из себя.

Гай достал из кармана два узких голубых конверта и замешкался, не зная — кому подать. Ива одними глазами показала Флитгейлу на Суона, тот взял письма и, прочтя первое, передал его Иве. Когда чтение было закончено, Суон с сомнением покачал головой:

— Согласен, письма малоприятные. И пришли они в странное время. Вам знаком почерк Купера? Будем называть его так, до тех пор, пока мы не узнаем его настоящее имя, — спросил он.

— Купер вёл опись находок в экспедиции, я думаю, что узнал бы его руку.

— И это — не рука Купера?

— Определённо нет.

— Но он мог изменить почерк или попросить кого-нибудь написать под свою диктовку, — Ива очень внимательно изучала письма, разглядывая скупые строки и поглаживая бумагу тонкой рукой, — хотя мне кажется, что Купер не имеет к ним отношения. Мне кажется. Но если доктор Флитгейл надёт рукопись Купера, то можно будет передать графологу Скотланд-Ярда и узнать наверняка. Так что это не важно. Важно то, дорогой Гай, что вам следует быть крайне осторожным и осмотрительным.

— Пока всё же фактов маловато, — сумрачно сказал Суон. — Я разузнаю у Дота об убийстве Купера, и, конечно, продолжу наблюдать за расследованием дела Зулейки. Может быть, это прояснит и все те непонятные вещи, которые происходят с вами, доктор Флитгейл.

— В таком случае… Я могу рассчитывать, что вы сообщите мне о ходе следствия? — спросил Флитгейл.

— Несомненно, — обнадёжил его инспектор.

— Тогда, пожалуй, я вернусь к своему индексу. Это запрёт меня дома как минимум на неделю, — Гай поднялся, передал пустой бокал Алоизу, который всё это время присутствовал беззвучной тенью в гостиной, и двинулся к дверям.

— Алоиз, отвези мистера Флитгейла домой и позаботься о нём, — распорядилась Ива.

Когда Ива и инспектор вновь остались вдвоём, они некоторое время хранили молчание.

— Что ж, вы будете заниматься расследованием, а я завтра с утра нанесу визит милосердия к больному лорду Карнивалю. Вы позволите мне перед этим зайти к вам в офис, чтобы узнать новости об убийстве Купера?

— Да, разумеется, — немного нерешительно сказал Суон. — Я предупрежу в Управлении, что утром ко мне будет визитёрша. Что ж, пожалуй, мне пора. Пойду, подумаю обо всём этом.

Наутро в Управление зашла молодая женщина с кротким лицом, одетая как сестра милосердия от какого-нибудь приходского лазарета, с маленьким сестринским чемоданчиком. Её проводили к Суону, там она, не присаживаясь, подошла к столу старшего инспектора и тихо спросила:

— Есть что-нибудь новое?

— Нет, Дот должен быть на месте позже, я сам зайду к нему.

— Что же, тогда я иду к Карнивалю.

— Только, ради Бога, Ива. Осторожнее. Мне не нравится эта затея. Берегите себя.

Ива наклонилась, медленно приблизила лицо к лицу Суона, словно хотела поцеловать его, и одними губами, подле самых его губ прошептала:

— Не стоит, Суон. Я не Элеонор. И не Элис… Мне жаль…

Сердце инспектора сжало, словно железной лапой, дыхание перехватило, и в глазах потемнело. Это были два имени, которые он не смел произносить вслух. Элеонор, чья фотокарточка всё ещё стояла у него на столе. В белом платье, с зонтиком и простеньким полевым букетом; тогда ещё никто не знал, что в самом её чреве уже была заснята, запечатлена навеки невидимой маленькая, так никогда и не родившаяся, Элис. Любимая жена и так и не рождённая дочь…

Когда Суон вернулся из Индии после ранения, тридцатипятилетним отставным капитаном, он провёл некоторое время в Дербишире, откуда был родом. Там он вновь встретил Элеонор, которую знал с детства, но помнил лишь очаровательным неуклюжим подростком, вечно стесняющимся и краснеющим, если только с ней заговаривали. Теперь она стала настоящей красавицей, с огромными серыми глазами, с точёными чертами лица, с мягкими манерами и кротким, ангельским характером. Она не потеряла способности краснеть до ушей, и так она смутилась и зарделась, когда Суон, мучимый мыслью, что он никак не достоин этой кроткой королевы, всё же сделал ей предложение!

На удивление, она согласилась. Счастью Суона не было границ. Они были идеальной парой — нежная, мягкая Элеонор и мужественный, решительный Тибальт Суон.

Пока Суон думал, чем бы заняться в отставке, они жили в небольшом коттедже на берегу живописного озера в Дербишире, гуляли и наслаждались обществом друг друга. Читали книги, принимали соседей и сами выезжали играть в крикет или бридж — смотря по погоде — к милым соседним семействам. Суон не мог и предположить, что семейная жизнь может таить столько тихих прелестей, и наслаждался такой ясностью и глубиной покоя, каким он бывает только в небесах после грозы и шторма.

Суон знал, что у него нет коммерческой жилки, и было бы глупо начинать какое-нибудь дело, заранее почти обречённое на провал. Он трезво (а, может быть, и излишне строго) оценил свои способности и решил, что науку стоит оставить для просвещённого досуга. Ему предлагали заняться политикой, но он был столь невысокого мнения о политике и политиках, что отверг это предложение без раздумий. Впрочем, скоро его увлекла юриспруденция. Он начал изучать законы. Занятие было не менее увлекательное, чем изучение древних языков, и, пожалуй, столь же трудное. Будущее рисовалось Суону весьма оптимистичным, и он был в восторге, когда Элеонор, заливаясь краской, сообщила ему о грядущем пополнении семейства, а врач торжественно подтвердил эту новость.

Элеонор стала особенно прекрасной в то время. Она напоминала мадонну Рафаэля или ещё кого-нибудь из итальянцев, и часто смотрела на мужа с какой-то обречённой грустью, словно предугадывая скорую трагедию. Трагедия разыгралась прекрасной, тёплой осенью, когда Суоны отправились с обычным визитом к знакомым. Было решено, что Суон вернётся домой раньше, поскольку ему необходимо было встретиться с местным судьёй, чтобы обсудить некоторые аспекты использования прецедентов, а на следующий день Элеонор с горничной приедут поездом. Суон собирался встретить их на станции Дэйл-Эбби. Однако поезд не пришёл в урочное время. А через полчаса стало известно, что в пяти милях от станции он столкнулся с брошенной на путях дрезиной, сошёл с рельсов и несколько вагонов перевернулись. Все раненые были доставлены в госпиталь Святой Елизаветы близ Дэйл-Эббот.

Когда Суон, запыхавшись, нашёл этот госпиталь, Элеонор ещё была в сознании. Её огромные, беспомощные и полные боли глаза с мольбой остановились на нём, и она прошептала, прежде чем потерять сознание:

— Наша девочка, Тибальт, наша маленькая Элис…

— Дело плохо, сэр, — сказал доктор, отводя Соуна за ширму, — у леди сломан позвоночник, и масса других внутренних повреждений. Боюсь, ей осталось недолго. Мне бесконечно жаль. От удара начались преждевременные роды. Ребёнок мёртв. Девочка. Я сделаю всё, чтобы миссис Суон не испытывала мучений.

Одеревеневший от ужаса Суон вышел из палаты. Ему позволили остаться в госпитале. Элеонор не стало через сутки, она тихо отошла, не придя более в сознание. Их похоронили в одном гробу — прекрасную, как спящая королева, Элеонор, и маленький свёрток в кружевах — нерождённую Элис, чьё имя в первый и последний раз Суон услышал из уст умирающей жены.

Сразу после похорон Суон покинул коттедж. Он переехал в Лондон, где сэр Бредфорд, его старший сослуживец по Индии, возглавил в то время Столичную полицию. По мнению Бредфорда, от детективов из штатских не было никакого проку, и он давно писал Суону с заманчивыми предложениями занять должность инспектора Департамента уголовных расследований. Суон относился к этим предложениям с изрядной долей скепсиса, а Элеонор считала, что это слишком «ужасное занятие». Но после смерти жены Суон счёл, что чем страшнее будет впредь, тем лучше. Чем больше ужасов увидит Суон, тем легче ему будет пережить тот, что он испытал тогда, глядя на умирающую Элеонор.

С времён тех событий прошло более пятнадцати лет. Конечно, Суон повидал всякого, что сгладило из его памяти ту страшную картину, вернее — воспоминания о ней стали посещать его реже, и не вызывали уже того оцепенения, которое сковало его сразу после событий в Дербишире. Но изгладить чувство вины, память об Элеонор и тоску по неродившейся дочери не могло ничто и никто.

Элеонор вспоминалась ему чаще всего именно такой, какой она была сфотографирована в тот самый майский день, когда они играли в крикет на лугу близ коттеджа. Он часто представлял себе — какой могла бы теперь быть Элис? Почему-то он представлял её девочкой лет пяти-шести, с льняными кудрями и тёмными глазами, всегда почему-то в голубом платье с бантом, с волосами, убранными широкой голубой лентой и с каталкой-пуделем из крашеного дерева и пакли, в красном ошейнике. Он наверняка увидел такую девочку где-нибудь на улице, гуляющую с няней, и запомнил. Не мог же он, в самом деле, сочинить этот бант на поясе и этого пуделя? К тому же, Элис сейчас должно было быть почти шестнадцать — она, скорее, была бы похожа на тех хрупких созданий, которых впервые выводят в свет в этих ужасно открытых платьицах, из которых так трогательно торчат худенькие ручки и тонкие ключицы.

«Не Элеонор и не Элис». Он никогда не произносил этих имён, они не были написаны на карточке. Откуда она знает?

Дверь за Ивой закрылась, а Суон остался сидеть за своим столом, глядя в одну точку, куда-то чуть поверх старой фотокарточки в дешёвой рамке. Дыхание Ивы всё ещё витало у его губ, иссушая их горьким, полынным ароматом.

— Что с вами, инспектор? — заглянул сержант Дейс. — Да на вас лица нет! От вас выходила медицинская сестра. Вам нездоровится?

— Рана. Старая рана, сержант, — сдавленным голосом ответил Суон, — ничего страшного. Иногда… беспокоит. Пожалуй, я пойду домой. Может, вернусь во второй половине дня. Сообщите, если меня станут искать.

Сестра милосердия вошла в помпезный особняк, спрятавшийся в роскошном парке, отгороженном от суетного Лондона чугунными решётками. Величественный дворецкий провёл её в приёмную, где через минуту появился доктор Хинксли. Он критично осмотрел девушку и спросил, старательно скрывая сарказм в голосе:

— Это о вас, дражайшая, я получил телеграмму из госпиталя святой Елизаветы?

— Да, доктор, — кротко отвечала сестра, опуская голову, словно заранее признавая свою полную ничтожность перед почтенным медиком.

— И вы, значит, собираетесь специализироваться в уходе за туберкулёзными больными?

— Да, доктор, именно туберкулёзными, — ещё смиреннее ответила та.

— Что же, я так понимаю, что вы не имеете ни малейшего понятия о пневмологии?

— Я читала работы доктора Коха, доктора Циля и господина Абрикосова…

— Вот как? Потрясающе! Господина Абрикосова! — комично восхитился доктор Хинксли. — В таком случае вы будете незаменимы в служении с судном и клистиром. Прошу, — доктор сделал приглашающий жест, — мисс?..

— Мардж. Дороти Мардж, доктор.

— Прелестно, Дотти, ступайте за мной, и учтите, что лорд Каниваль — очень особенный пациент, и вам следует и впредь проявлять скромность и покладистость. Вы меня поняли?

— Разумеется, доктор, — с готовностью ответила сестра и последовала за ним.

Их путь к пациенту лежал через анфиладу восхитительно декорированных залов. Дороти Мардж с широко раскрытыми глазами и приоткрытым от восхищения ртом крутила головой, разглядывая мраморные скульптуры, великолепные картины, китайские вазы с себя ростом и огромные люстры, сиявшие хрусталём.

На второй этаж вела дубовая лестница. На её площадках стояли индонезийские крашеные скульптуры в виде отвратительных оскалившихся демонов; а длинный коридор, в котором располагалась спальня хозяина, был выстлан прекраснейшим афганским ковром.

— Ну-с, голубушка, теперь вы понимаете, с кем вам придётся иметь дело? — самодовольно спросил Хинксли, так, словно всё это богатство принадлежало лично ему. — А теперь приготовьтесь познакомиться с пациентом.

Он осторожно открыл одну из тяжёлых дверей и вошёл, неучтиво оставив Дороти позади. Она тихо проникла следом, прикрыла за собой дверь и скромно встала за спиной доктора.

— А, леди со светильником! — раздался резкий, с сипотцой, голос. — Подойдите, я вас не вижу.

Дороти нерешительно двинулась вглубь комнаты и остановилась перед монументальным чиппендейловским креслом, в котором располагалась сухая фигура больного. С судном и клистиром Хиксли, конечно, погорячился. Карниваль производил впечатление тяжело больного человека, но всё же он был не так уж плох. Лорду было лет шестьдесят, но выглядел он значительно старше из-за худобы и желтоватой, как пергамент, кожи. Из ворота тёплого стёганого халата торчала тощая жилистая шея, на которой сидела маленькая, почти лишённая волос, голова. Блёкло-голубые глаза смотрели высокомерно, углы губ были опущены вниз. Лицо лорда Карниваля выражало бесконечное презрение к миру.

— Я плохо вижу вас. Встаньте сюда и назовите своё имя, — требовательно произнёс лорд.

Сестра покорно сделала шаг к окну и назвалась. Сразу после этого Карниваль потерял к ней всякий интерес и обратился к доктору так, словно её не было в комнате.

— Чем вы поите меня, Хинксли? Я более не намерен пить эту дрянь. И не надо ходить ко мне через день, я вполне сносно себя чувствую. Зачем вы привели эту монашку, я что — так плох? Я не собираюсь умирать, пусть идёт. Нет, пусть сядет туда и не мозолит глаза.

Через некоторое время доктор вышел, оставив сестру одну. Иве пришлось сидеть на небольшой скамеечке подле комода и тихо наблюдать за комнатой и её хозяином. В спальне не было ровным счётом ничего примечательного. Балдахин у массивной дубовой кровати был опущен, тиснёный бархат пологов расшит золотом; на стенах висели прекрасные мильфлёры от Гобелена, на полу — персидский ковёр с длинным ворсом. Сам хозяин спальни сидел в кресле подле кровати и читал какую-то книгу, не отрываясь и не произнося не слова. Минут через двадцать он всё же оторвался от чтения:

— Вы всё ещё здесь? Найдите доктора, пусть зайдёт ко мне.

Ива тихо выскользнула в коридор и, пройдя несколько ярдов, остановилась, услышав голоса за приоткрытой дверью. Из-за двери доносились довольно громкие голоса доктора Хинксли и, видимо, секретаря лорда Карниваля. Секретарь был явно взволнован.

— Доктор Хинксли, вы должны повлиять на его светлость. Я знаю, что это противоречит вашим принципам. Но, в конце концов, кто-то должен это сделать!

— Эдди, голубчик, не представляю, чем я могу помочь вам…

— Скажите мне правду, доктор, сколько ему осталось?

— Даже не берусь предположить! — воскликнул доктор с искренним недоумением. — В прошлом году, когда у него было похожее обострение, я готов был биться об заклад, что ему осталось менее месяца, но, как видите… Да что уж там, я и пять дней назад был уверен в том, что на этот раз — это точно конец! Конечно, сегодня он немного слабее, чем был прежде, но в целом весьма недурно. Так что я не могу делать никаких прогнозов. У него на удивление крепкий организм.

— И всё же, доктор, — убеждённо заговорил секретарь, — вы должны убедить его в том, что необходимо дать распоряжения… вы не представляете себе, какой натиск родственников его светлости я выдерживаю ежедневно с тех пор, как стало известно об усугублении болезни!

— Родню не устраивает его последняя воля? — голос Хинксли звучал насмешливо.

— О, Господь Всемогущий, в том-то всё и дело, что его светлость никогда не составлял завещания! Если, не приведи Боже, он скончается, не оставив духовной, тут начнётся светопреставление! Ведь прямых родственников у него нет, а состояние Карниваля едва поддаётся описанию. При этом у него родня! Два кузена, пять внучатых племянников и ещё целая армия вдов его родственников; они засыпают письмами меня и поверенного его светлости, требуя гарантий законной доли в наследстве. Лорд Карниваль не поддерживает с ними отношений, и не представляю себе, что тут начнётся… Я умоляю вас, доктор… Не говоря уж о том, что его светлость и мне обещал некоторую сумму, для него незначительную, но для меня, вы понимаете… Всё это — пустые разговоры, до тех пор, пока не составлено завещание! — в голосе секретаря слышалось отчаяние.

— Я попробую поговорить с ним, но не могу ничего гарантировать.

Было слышно, как доктор дружески похлопал Эдди по плечу, что, видимо, означало конец разговора, и Ива тихо кашлянула, прежде чем постучать в приоткрытую дверь.

— А! — дверь раскрыл доктор. — Голубушка Дотти, сейчас я должен уйти, вот только зайду к пациенту. А вам следует остаться с его светлостью и выполнять свои милосердные обязанности по мере возможности. Я оставил порошки и предписания — попытайтесь ничего не напутать.

Но лорд Карниваль не давал сестре ни малейшей возможности выполнить эти обязанности: На протяжении почти часа после ухода доктора Хинксли он продолжал читать, и в комнате слышен был лишь шелест переворачиваемых страниц. От нечего делать, Ива начала перекладывать чистое бельё, сложенное на комоде, но Карниваль сердито гаркнул:

— Что вы там копаетесь? Прекратите немедленно. Эдвард, газеты! — резко крикнул он без паузы, и тем же сердитым тоном.

Секретарь появился со стопкой газет.

— Вы послали представителя на вечерний аукцион?

— Да, милорд.

— Опять купит какую-нибудь дрянь. А вы свободны. На сегодня свободны.

— Но, милорд… — с сомнением вступил секретарь.

— Ступайте, я сказал. А вы, как-вас-там-мисс-Мэдж, что вы тут слоняетесь? Ступайте. Мне не нужна сиделка.

— Но милорд… я должна сделать инъекцию…

— Я сказал — всем вон! — завизжал лорд Карниваль, приподнимаясь из кресла и с силой ударяя кулаком по подлокотнику.

Пулей выскочив за дверь, Дороти едва перевела дух. На глазах у неё дрожали слёзы.

— Ну-ну, дорогая, не стоит так расстраиваться, — ласково обратился к ней секретарь. — Это вполне в духе его светлости. Пойдёмте, выпьем чаю, и если через полчаса он не станет вас искать, отправитесь домой.

— Благодарю вас, сэр, вы так добры… — пролепетала сестра, отирая слёзы с худенького личика, — я просто хотела… я думала, что…

— Да-да-да, я вас прекрасно понимаю, дорогая, но таков уж лорд Карниваль.

В кабинете секретаря, в том самом, в котором ранее состоялся разговор о завещании, царил идеальный порядок. Подогрев чай на крошечной спиртовке, секретарь усадил Дороти у стола и предложил чашечку чаю и бисквиты, что сразу расположило к доверительной беседе, тем более, что бедняжка сестра всё ещё хлюпала носом.

— Ах, мистер…

— Джексон, дорогая. Но вы можете звать меня просто Эдвардом.

— Мистер Джексон, я ведь так хотела заниматься медициной! Я много работала в госпитале Святой Елизаветы, и даже посещала вольным слушателем некоторые лекции в Медицинском колледже…

— Ничего, ничего, Дороти, я и сам закончил Кембридж, — горько усмехнулся секретарь. — Таким, как мы, приходится мириться с несправедливостями этого мира.

— И что, его светлость всегда такой?

— Можно сказать, что всегда. Но если вы не будете обращать на это внимания, то скоро привыкнете, как я. Его светлость не так уж плох, я имею в виду, что он довольно щедр, и, в конце концов, вы будете отблагодарены за ваше терпение.

— Просто… я должна признаться… я начала писать статью о сестринском уходе за больными туберкулёзом, — смущаясь, сообщила Дороти. — И мне казалось, что здесь я могла бы… А даже доктор не говорит мне ни слова…

— Доктор Хинксли — того же поля ягода, хотя и не лорд. Сочувствую вам, дорогая.

— Тогда, может быть, вы сможете мне помочь? — с робкой надеждой спросила Дороти, глядя на секретаря почти влюблёнными глазами. Секретарь немного смутился, но всё же приосанился.

— Я не врач, чем же я могу быть вам полезен?

— Расскажите хотя бы о течении обострения, чтобы я могла написать о симптомах…

— Ну, я попробую. А что вас интересует?

— Расскажите мне о том, как усугубилась болезнь его светлости.

— Ну, что я могу сказать… — важно начал секретарь.

Он смог сказать, что с месяц назад Карниваль стал чувствовать себя хуже, но, по обыкновению, не стал обращаться к врачу. Неделю назад он выехал к лорду Бёрлингтону, и вернулся в крайне дурном расположении духа. Взял вечернюю почту и заперся у себя в кабинете. Он был ужасно возбуждён, когда приехал, а в кабинете, прежде чем отправиться в спальню, громко разговаривал сам с собой.

— Он бредил? — с надеждой в голосе спросила Дороти.

— Полагаю, что нет.

— Но это всё же не слишком обычно — разговаривать с самим собой… И что же он говорил?

— Боюсь оскорбить ваш слух, дорогая. Самое безобидное, что он сказал, было, пожалуй: «Ведьма!» и «Лживая потаскуха», если вам угодно знать, — тушуясь, ответил секретарь.

Сестра тоже смутилась, но тут же строго поджала губы и предположила:

— Но, всё же, это вернее всего — бред. Нервное расстройство. Не может же такой человек, как его светлость… И вряд ли в его окружении найдётся леди, достойная подобного…

— Боюсь, дорогая, что я совершенно точно знаю, к кому была обращена эта брань. С вечерней почтой лорду доставили письмо от одной его родственницы — вдовы его сводного брата, которая время от времени обращается к нему за финансовой поддержкой. Он всегда приходит в ярость от её писем, а в последнее время она чрезвычайно назойлива.

— И всё же это так… грубо… — посетовала Дороти, качая головой с укоризной.

— Да, пожалуй. Характер у его светлости довольно крут. Старушка, кажется, и впрямь бедствует. Но она очень навязчива.

— Вполне допускаю, — согласилась сестра, всё же не меняя оскорблённого выражения лица. — И что же, ему стало плохо к утру?

— Да. Моя комната — во флигеле, но в неё проведена телефонная линия. Около четырёх утра меня разбудил звонок — лорд Карниваль задыхался и говорил так, словно уже был одной ногой в могиле. Я тут же побежал к нему, и увидел, что он лежит на постели, а на рубахе у него пятна крови. Так было, когда в прошлом году случился подобный кризис. Вероятно, он вообще не ложился. Он часто читает всю ночь напролёт.

Сестра часто закивала, словно подтверждая умозаключение секретаря, и придирчиво спросила:

— Я надеюсь, он хотя бы отчасти соблюдает постельный режим?

— Боюсь, что нет. Дорогая Дороти, это не в его характере. Он в тот же день после ночного приступа порывался идти куда-то, но к счастью, у него просто не хватило сил. К тому же, он никого и никогда не слушает, так что…

Неожиданно на столе звякнул электрический звонок. Джексон быстро поставил чашку на блюдце, и поспешил в комнату лорда. Его не было минуты две от силы, и, вернувшись, секретарь виновато пожал плечами.

— Ну вот, что я говорил? Желает диктовать письма. Никогда нельзя уходить, пока он не отпустит дважды. Но вы можете идти — его светлость сказал, что чувствует себя превосходно, и чтобы вы шли домой. Найдёте дорогу назад?

— Конечно, благодарю. вы так добры ко мне! — Дороти быстро поднялась и вышла вслед за Джексоном.

Выйдя из особняка, Ива немного прогулялась по парку, рассматривая дом с разных сторон и удивляясь его помпезности. Она была недовольна: Ей не удалось осмотреться в доме как следует, и она не составила истинного представления о самом его хозяине. Да, глубоко больной пожилой джентльмен с отвратительным характером, фантастически богатый, вероятно — прекрасно образованный и обладающий художественным вкусом, но личность — личность Карниваля была словно окутана плотным туманом. Как ни всматривалась Ива в этот туман, она видела в нём лишь самые смутные очертания. Лишь одно, исключительно логическое предположение посетило её: Если Карниваль был столь искушённым собирателем предметов искусства, то он мог страстно искать какую-то конкретную вещь, и это могло стать его навязчивой идеей, как это часто бывает с коллекционерами. Он посылает брокера на аукционные торги, он готов узнавать об этом предмете даже у духов минувшего, но…

Более всего Иве хотелось попасть в личный кабинет лорда. Именно там могли таиться ответы на многие вопросы, а потому — надо было вернуться в его дом и продолжить поиски.

На следующее утро Дороти и Эдвард Джексон встретились как старые друзья.

— Ну, как лорд Карниваль? — спросила сестра, оставляя свой чемоданчик в комнате секретаря, прежде чем навестить больного.

— Рвёт и мечет, дорогая, — с улыбкой ответил секретарь.

— Знаете, что я подумала, сэр? — с энтузиазмом продолжила Дороти. — Здесь очень нездоровая атмосфера. Эти тяжёлые гардины, расписные обои, гобелены! Вы знаете, что они губительны для лёгких? Многие больные чувствовали себя гораздо лучше после того, как комнаты их приводились в надлежащий вид. Я придаю гигиене решающее значение. И что, все комнаты лорда отделаны таким образом?

Сестра укоризненно смотрела на Джексона так, словно именно в его ответственность входила обстановка дома.

— Боюсь, что да, дорогая, — ответил тот.

— И личный кабинет его светлости отделан в том же духе? — не унималась Дороти.

— Ну, наподобие того.

— Надеюсь, в нём регулярно делают уборку?

— Боюсь, что нет. Лорд Карниваль не позволяет заходить в кабинет в его отсутствие, а, когда он работает, то убирать там, разумеется, нет никакой возможности.

— Какое удивительное пренебрежение элементарной гигиеной!

— И я не советую вам, Дороти, даже думать о каких-либо изменениях в жизни лорда. А тем более — выступать с какими-нибудь предложениями. Не советую.

Сестра вошла к Карнивалю, покорно опустив голову, и с удивлением обнаружила, что пациент довольно бодро прохаживается по комнате. Не обращая внимания на Дороти, Карниваль резко обратился к секретарю:

— Я так и знал. Я знал, что этот Олверни — полный болван. Взгляните, — он кинул на руки Джексону какой-то свёрток, и секретарь с трудом поймал его на лету.

— По-моему, довольно милая вещица… — осторожно предположил тот, заглядывая в свёрток и с опаской косясь на хозяина.

— Чушь! — отрезал Карниваль. — Совершенно не то. Лучше просто выкинуть деньги в окно, чем платить ему. Слепой болван.

Джексон отложил полураскрытый свёрток на комод и почтительно отступил.

— Мы пойдём в библиотеку и займёмся каталогом. А вы, — обратился он к сестре, — можете остаться пока здесь. Может, позже мне понадобится какая-нибудь пилюля, — в голосе Карниваля сквозил желчный сарказм.

— Я буду в вашем кабинете, если позволите. Почитаю медицинский журнал, — тихо сказала сестра Джексону, когда они выходили из спальни.

— Да, располагайтесь. Не завидую вам. Скорее всего, мы будем работать до ланча, так что времени у вас более чем достаточно.

Когда лорд Карниваль и Джексон спустились по деревянной лестнице с индонезийскими фигурами, и прошло некоторое время, достаточное для того, чтобы они углубились в работу, Ива вышла из секретарской и осмотрелась. В коридоре было четыре двери, все по одной стене: В саму секретарскую (она находилась ближе всех к лестнице), в кабинет лорда, в спальню и, видимо, гардеробную, которая замыкала коридор. Дверь в спальню оставалась открытой, и Ива ещё раз, уже не спеша и обстоятельно осмотрела это помещение. В нём не было ничего интересного, кроме свёртка, который продолжал лежать на комоде. Ива развернула его. Это было зеркало, обрамлённое серебряной филигранью, очень изящное, украшенное эмалью кантонской работы. Вещица, в самом деле, была очень хороша, и составила бы гордость любой коллекции. Карниваль был слишком придирчив, хотя — неизвестно, что сам он желал бы видеть в этом свёртке.

Ива вернулась в коридор и подошла к двери кабинета. Разумеется, он был заперт, но Ива, внимательно осмотрев замочную скважину, только усмехнулась. Даже медсестра могла бы открыть такой замок шпилькой.

Войдя в кабинет, она остановилась посреди небольшой, сильно заставленной комнаты и даже не осмотрелась, а чутко прислушалась к своим внутренним ощущениям. По правде говоря, она была совсем не настроена, но стоило приложить некоторые усилия и воззвать к своему таланту. Монументальный стол из наборного дерева был завален книгами, книги стояли на полке по правую руку от стола: у Каниваля были широкие интересы в истории, и его библиотека могла бы сделать честь любому научному обществу. Видимо, сейчас его увлекала история Древней Греции, и на столе были разложены книги о Троянской войне. Лорд делал выписки — несколько листов, испещрённых текстом с отметками и энергичными «NB!» на полях лежали точно напротив рабочего кресла лорда. Взглянув на верхний, Ива удовлетворённо кивнула головой. Размашистый, волевой почерк, как раз в духе Карниваля.

Затем она медленно обошла кабинет: От стола, мимо книжной полки, мимо окна, завешенного плотными шторами, к огромному книжному шкафу в углу, далее — к камину. На стенах висело несколько небольших картин старых мастеров; у противоположной от окон стены находилась высокая витрина, в которой стояли прекрасные древние вещи: Древнегреческие вазы, египетские статуэтки, китайские нефритовые фигуры — воистину, подлинные сокровища. Коллекция была восхитительна, и Ива замерла перед витриной, наслаждаясь слабой, но густой, плотной и ароматной аурой древности, которая исходила от этих предметов, проникая даже сквозь стекло. И был ещё один слабый, но своеобразный сигнал, пульсирующий в висках ясновидящей: Чем больше прислушивалась к нему Ива, тем удивительнее было его воздействие. Как всегда, лёгкая дурнота подкатила к горлу, перед глазами зароились мелкие мушки: Ива подняла руку и почувствовала лёгкий зуд на кончиках пальцев. Она повела рукой, и чуть не вскрикнула от боли, едва рука указала на рабочий стол Карниваля. Ива опустила руку и кинулась было обратно к столу, но неожиданно в коридоре раздались голоса, вернее — громкий, раздражённо-назидательный голос лорда Карниваля. Ива приникла к двери — лорд с секретарём прошли мимо кабинета и зашли в спальню, раздражённый голос Карниваля стал слышен глуше.

Видимо, Джексон всё же рискнул заговорить о завещании.

— Чушь! Вы мелете чушь, Джексон! Богатство — фальшивый бог для нищих! Неужели вы действительно полагаете, что богатство хоть что-то определяет в участи человека? Ага, так же, как эта свора родственничков, которая с нетерпением ожидает моей смерти! — Карниваль рассмеялся недобрым, язвительным смехом.

Ива проскользнула в коридор, но не рискнула возиться с замком, чтобы не привлечь внимания. Руки у неё сейчас дрожали, и с булавкой ничего не вышло бы.

— Что такое моё богатство? — продолжал лорд Карниваль сварливо. — Гримаса фортуны, прихоть генеалогии, ничего более. Тьма состоятельных глупцов проживают жалкие жизни и умирают в ничтожестве! Только сам человек решает — быть ли ему властителем мира, или считать свои гроши в какой-нибудь лачуге!

Казалось, Карниваль сам распалялся от своей речи, и Ива слышала, что больной энергично прохаживается по комнате. Секретарь, спровоцировавший пылкую речь хозяина, теперь хранил полное и явственно испуганное молчание.

— Скажите мне, что вам нужно, Джексон? Вы думаете, вам нужны деньги? Разве вы хотите денег — металлических кругляшек и грязных бумажонок, замаранных тысячами жадных рук? Вы их так уж хотите? Чушь! Вы полагаете, что за эти бумажонки можете купить всё, что пожелаете, что сделает вас, по вашему дурацкому мнению, счастливым? Ерунда! Вы не купите власти, как бы естественно это ни казалось! Власть денег — самая ненадёжная из всех. Власть кроется в натуре человека, а не в его карманах! Вы не купите молодости, когда она покинет вас, Джексон. И, самое главное, вы ни за какие деньги не купите… Что там такое?! — неожиданно прервал себя Карниваль. — Кто там? Чёрт побери, кто там шуршит? А-а-а, это вы, неугомонная благодетельница?

Ива вошла в спальню и, опустив голову, стояла перед Карнивалем. Она старалась скрыть острую досаду: Хотелось бы услышать, чем же собирался закончить свою речь Карниваль, но она неудачно облокотилась о стену коридора, задев столик для писем, и шум привлёк ненужное внимание. Ах, как это было некстати!

— Простите, милорд, я хотела напомнить, что вам следует измерить температуру… — пролепетала она.

Разумеется, Карниваль выгнал её. Но вдохновение уже покинуло его, и он более не вернулся к теме, заинтриговавшей Иву. Впрочем, она увидела и услышала достаточно, чтобы было, о чём поразмыслить. В течение дня она несколько раз пыталась улучить момент и запереть дверь в кабинет, опасаясь, что лорду придёт фантазия предаться своим историческим штудиям; и лишь во второй половине дня Ива, улучив минутку, вновь воспользовалась шпилькой.

Даже прикосновение к двери кабинета теперь вызвало ломоту в пальцах и головокружение. Непременно надо было вновь побывать в кабинете. Но это было невозможно, пока лорд Карниваль гонял секретаря за всякими поручениями по коридору, и сам то занимался в кабинете, то отдыхал в спальне по соседству. Правда, мисс Ива уже сообразила, как можно уложить лорда в постель на некоторое время и была твёрдо намерена привести свой план в исполнение уже на следующий день, но в довершение неприятностей мисс Ивы, лорд Карниваль сообщил, что завтра её услуги вовсе не понадобятся.

— Надеюсь, вы не станете покидать дома? — спросила Дороти-Ива с тревогой.

— Не вашего ума дело, — и Карниваль жестом велел ей удалиться.

Как и следовало ожидать, вскоре после появления в газетах залихватских статеек об убийстве Зулейки, у жертвы обнаружились весьма колоритные родственники. Не так много, как у Карниваля, но достаточно, чтобы вызвать головную боль у старшего инспектора Суона.

Сперва управление посетила сестра покойной, вероятно — бывшая клоунесса семейного цирка Робинсонов. Эта дама устроила перед Суоном сцену неуёмной скорби с заламыванием рук и неправдоподобными потоками слёз. Затем появился безутешный вдовец. От него пахло стойким, въевшимся в любой предмет его убогого платья, перегаром; он тоже лил сентиментальные слёзы горького пьяницы по «своей милой Зу-Зу», и описывал свою нужду так красноречиво, что и камень был бы тронут. Но Суон не был камнем, он был старшим инспектором Столичной полиции. И поэтому прекрасно знал, что мистер Робинсон бросил свою обожаемую супругу двадцать лет назад и в последнее время сожительствовал с некой девицей Элизабет Тайл, более известной как «Ягодка Бэт». Дрожавшие с утра руки и алчущий мутный взор вдовца говорили о степени нужды куда красноречивей всяких слов.

После общения с семейством Робинсон Суону пришлось пригласить в полицейское Управление мисс Филпотс, чтобы окончательно разобраться с собственностью покойной Зулейки. Опись её личного имущества, составленная мисс Филпотс, составляла лишь половину писчего листа. Зулейка, конечно, брала с клиентов деньги, но алчностью не отличалась, к тому же — совершенно не была способна делать сбережения и рассчитывать свои траты. Банкам она не доверяла, небольшие суммы, получаемые за услуги, хранила в ящичке карточного стола. В список личного имущества были внесены некоторые предметы из обстановки спальни, туалеты, годные разве что для любительского театра, и кое-что из старой цирковой рухляди. Любящим родственникам убитой рассчитывать особо не на что.

В конце разговора, уже поднимаясь, Филпотс кинула сдержанный взгляд на бумаги, аккуратно разложенные на столе инспектора. По одну сторону лежала толстая папка с делом Зулейки; по другую — несколько разрозненных листов в папке, которую Суону удалось добыть у инспектора Дота из полиции Сити. Поверх копии краткого отчёта об осмотре места убийства доктора Купера была подколота фотография, сделанная в морге для опознания убитого. Ретушёр придал лицу жертвы весьма живое выражение. Хотя глаза казались немного испуганными, в целом это был довольно сносный «постмортем», способный украсить семейный альбом.

Мисс Филпотс остановила взгляд на лице Купера, ещё более посерьёзнела и многозначительно сообщила Суону, явно уже ощущая в себе унаследованный от Зулейки дар гениальных прозрений:

— Помяните моё слово, инспектор, этого джентльмена в скором времени ждут серьёзные финансовые затруднения.

— Не могу с вами не согласиться, — сговорчиво ответил Суон, собирая листы в папку по делу Зулейки, — но вряд ли это доставит ему особое беспокойство. Этот джентльмен был убит два дня назад.

— Вот как? — Филпотс вновь посмотрела на карточку, уже пристальнее. — Постойте-ка, сэр. Можно мне взглянуть поближе?

Суон положил фотографию прямо перед ней, с недоверием наблюдая торжествующее выражение лица Филпотс.

— Да, несомненно, я знаю, кто это! — воскликнула она.

Суон затосковал. Ещё одной ясновидящей, вмешивающейся в работу полиции, он бы не перенёс.

— Позвольте спросить, откуда вы знаете этого человека? — спросил он без энтузиазма.

— Он несколько раз приходил к мадмуазель! Конечно, он несколько изменился, но это совершенно точно — он.

— Клиент мадмуазель? — мгновенно оживился инспектор.

— Нет, определённо не клиент. Да-да, приходил запросто.

— Вы не припомните его имя?

— Пожалуй, не припомню, чтобы мадмуазель мне его представляла…

— И по какому делу он приходил, вы тоже не знаете? — стараясь не выдать разочарования, спросил Суон.

— Не могу сказать. Я уже говорила вам, инспектор, что к мадмуазель ходило много посетителей. Я никогда не вмешивалась в её дела и не имела обыкновения любопытствовать. Одно могу вам сказать точно — он бывал у мадмуазель раза три или четыре за последние полгода.

— И когда в последний раз он приходил к мадмуазель?

— Всего пару недель назад, если не ошибаюсь.

— И более вы его не видели?

— Нет, сэр.

Суон, как только мисс Филпотс покинула кабинет, отправил срочную телеграмму в полицию Сити, чтобы Дот мог располагать новой информацией. Но не прошло и получаса, как инспектор Дот собственной персоной стоял на пороге кабинета Суона.

— Прошу простить меня, старший инспектор, я просто шёл мимо, и подумал — раз уж… Зайду, поделюсь новостями.

— А я только отправил вам телеграмму, но раз уж вы зашли… — и Суон кратко изложил весть о том, что убиенный Купер захаживал к Зулейке и последний раз — совсем незадолго до её смерти.

— Не знаю, сэр, поможет ли нам это. Скорее, это только запутывает всё дело. У нас нет ни одной зацепки. Хотя убитого опознал ещё один человек. Мы разместили фотографию Купера во вчерашних утренних газетах, и откликнулся один молодой человек, студент. Он сообщил, что этот Купер года полтора назад заказал у него статью о каких-то археологических раскопках на Востоке. Обещал парню приличную сумму, если тот напишет для научного журнала статью, а опубликована она будет уже под фамилией Купера. Бедолага просиживал штаны в библиотеке, написал целый опус, и статья даже была опубликована, но Купер, не заплатив, испарился. Мы попробовали выяснить — какую научную организацию представлял этот Купер, но выяснилось, что он не заканчивал ни одного из учебных заведений Англии, и ему не присваивалось никаких учёных степеней. Вернее, мы нашли одного доктора Исайю Купера, историка, но ему восемьдесят лет и он живёт в Корнуолле, в доме призрения.

Выходит, что Купер был мошенником, но только и всего.

— А что вы сами можете сказать об осмотре номера и личных вещей убитого? — спросил Суон, глядя на скупые строки отчёта.

Эта история с Купером нравилась ему всё меньше и меньше. С одной стороны это, конечно, были небезынтересные факты, лежавшие где-то на периферии истории убийства Зулейки, но Дот был прав — они только запутывали всё дело. Тропические лианы на схеме Суона безвольно висели.

— Да ничего более того, что тут написано, сэр. Номер, один из самых дорогих в отеле, был снят за день до убийства. Подпись в книге регистрации неразборчивая. Никто в отеле не может вспомнить, кто и когда въехал в апартаменты. Багажа доставлено не было. Купер, видимо, пришёл туда с визитом. При нём была найдена фотография, благодаря которой полиция вышла на Гая Флитгейла, мелочь в карманах брюк и носовой платок. Одет он был элегантно и довольно дорого. Но это, конечно, к делу отношения не имеет. Никто не видел — кто входил, кто выходил из номера. В тот вечер в отеле был банкет, и народу было очень много. Как раз в семь начался приём, так что практически все служащие отеля были заняты на первом этаже. Тело обнаружил коридорный уже после того, как гости разошлись. Около полуночи: Заметил, что дверь в номер приоткрыта. Прямо мистика какая-то, инспектор! Совершенно глухое дело: Ни орудия убийства, ни свидетелей, ни следов, — насупившись, пожаловался Дот.

Суон молча кивнул. Он не мог добавить ничего к подобной характеристике дела.

— По правде говоря, сэр, я надеялся, что вы сможете мне что-нибудь посоветовать. Вы же человек опытный.

— Право, не знаю, что вам порекомендовать. Пожалуй, пока попробуйте разузнать про гостей банкета.

— Боже милостивый, почти сто человек! Банкиры, лондонские аристократы, их жёны! — тоскливо простонал Дот.

— Понимаю, друг мой, не самая спокойная публика. Но это пока единственный путь.

Дот, глубоко удручённый осознанной необходимостью разбираться с гостями банкета, ушёл. Инспектор ещё некоторое время упражнялся в рисовании деревьев, а затем встал и отправился прямиком к Гаю Флитгейлу.

Флоренс Папати, как и предсказывал Флитгейл, была в ярости. Мало что могло привести её в такое нехарактерное состояние. Разумеется, Гай Флитгейл никогда не был склонен к светским развлечениям, но даже не добровольное затворничество жениха приводило сейчас Флоренс в негодование. Дело было в том, что Люси Фарт, это убогое создание, объявила, что её свадьба назначена на август. Конечно, жених был ей под стать — какое-то унылое ничтожество из клерков, но факт оставался фактом. В августе Люси в подвенечном платье и флёрдоранже будет стоять у алтаря, а Флоренс Папати должна быть её подружкой. Подружкой на свадьбе Люси Фарт! Это уже никуда не годилось! В любом случае, Фло выглядела бы куда более эффектной невестой, и она-то уж ни за что не поехала бы проводить медовый месяц на второсортный английский курорт, и вообще — и свадьба, и медовый месяц, и вся семейная жизнь были уже прекрасно распланированы ею. «Позвольте вам представить моего мужа, доктора Гая Флитгейла» — «Как? Неужели тот самый Флитгейл, о котором писали все газеты?! Это он открыл древние сокровища нубийских царей?» — «О, да, мой муж — известный учёный. Не будем мешать ему, он готовится к выступлению, пройдёмте в зимний сад». Миссис Гай Флитгейл — это звучит восхитительно! Практически аристократично. Но когда это будет?

Ну и, конечно, Флоренс было просто скучно. Они с Гаем никуда не выходили. Разумеется, написание монографии — это очень респектабельное занятие, но порой у мисс Папати складывалось впечатление, что для Гая это был лишь предлог, чтобы сидеть дома. А Флоренс не желала сидеть дома! У неё было море нарядов, новые шляпки, кардиган с лисой и новая рессорная коляска.

— Послушай, Гай, если ты намерен сидеть тут бесконечно, то я, пожалуй, пойду. Сегодня в Географическом обществе какой-то профессор будет читать лекцию о первобытном человеке. В любом случае, это лучше, чем сидеть тут, или чем весь вечер слушать вздор Люси. Бедняжка совершенно лишилась рассудка с этой свадьбой. С ней абсолютно не о чем разговаривать!

— Сходи, дорогая, — рассеянно согласился Гай, сверяя какие-то записки с толстым словарём, что лежал у него на коленях.

— А ты разве не хочешь составить мне компанию?

— Я, пожалуй, поработаю… и потом, ко мне должен зайти инспектор Суон.

— Ну, что же. Тогда я ухожу, — с вызовом предупредила Флоренс.

— Да-да, да-да… — закивал Гай.

За работой он обычно не реагировал ни на что вокруг, а ему, наконец, удалось поймать рабочее настроение, и все попытки Фло обратить на себя его внимание были тщетными. Она сегодня как раз была в новом пальто с очень узкой талией, удачно подчёркивающем её фигуру, но Гай не имел обыкновения замечать такие вещи. Фло пожала плечами и направилась к двери, но дверь открылась сама собой и на пороге оказалась мисс Ива.

— Простите, мистер Флитгейл, вы позволите мне войти? — осведомилась она светским, немного манерным тоном, не обращая, казалось, на Флоренс никакого внимания.

— Мисс… мисс Ива… — Флитгейл быстро поднялся, роняя словарь, — Да, прошу вас. Позвольте… Прошу вас познакомиться с… мисс Папати. Флоренс, это мисс Ива.

Дамы стояли друг напротив друга у самых дверей и теперь смотрели друг на друга с нескрываемым интересом. У Флоренс меж бровей собралась недовольная складочка, а губки сложились в слабое подобие благовоспитанной улыбки. Метким взглядом дочери галантерейщика она мгновенно оценила, что визитёрша одета хотя и очень просто, но безумно дорого, а скромный эгрет, украшающий маленькую шапочку на её голове, и вовсе тянет на небольшое состояние. Но главное, она безошибочно определила, что эта женщина принадлежит к тому кругу, к которому не принадлежат даже самые богатые галантерейщики.

— Очень приятно, мисс Папати, — сказала эта особа. — Мистер Флитгейл, инспектор Суон обещал быть у вас через четверть часа. Я позволила себе прийти чуть раньше, чтобы дождаться его здесь. Надеюсь, я не помешала вам?

Ива говорила так, словно её визит был чем-то само собой разумеющимся, а присутствие Флоренс — незначительным и, несомненно, временным явлением. Фло открыла рот, чтобы что-то сказать, потом передумала, или просто не нашла слов, но осталась стоять в полном замешательстве.

«Боже мой, я был полным болваном!» — подумал вдруг Флитгейл, переводя взгляд с одной гостьи на другую.

— Мне тоже… очень приятно, — наконец, выговорила Флоренс и посмотрела на Гая. — Гай, дорогой, я иду на лекцию, мы увидимся завтра?

— Непременно, — принуждённым голосом ответил Гай.

— Я ведь вправду не помешала вам? — лукаво улыбаясь, спросила та, когда дверь за Флоренс закрылась.

— Нет, Ива, как вы могли помешать!

Через несколько минут в гостиной появился инспектор Суон, отчасти тем самым оказав Флитгейлу крупную услугу, поскольку тот совершенно не знал — что же теперь делать, и намеревался уже начать небольшую лекцию о нубийских древностях. Впечатлённая визитёрами, миссис Грин подала чаю и сандвичей, и, выходя, красноречиво посмотрела на жильца: «Вот посмотрите, мистер Флитгейл, какие к вам ходят почтенные господа, а за вами по утрам приезжает полиция!..».

Суон был в мрачном настроении. Он старался не смотреть на Иву; Флитгейл, наоборот, не сводил с неё глаз. Некоторое время атмосфера казалась напряжённой, но Ива разрядила обстановку, сообщив (быть может — слишком легкомысленно):

— В первую очередь, позвольте поздравить вас, мистер Флитгейл. Вашим анонимным благодетелем является лорд Карниваль. Я видела рукописи лорда в его кабинете, и нет никаких сомнений в том, что столь характерный почерк принадлежит его руке. Разумеется, он не смог прийти на им же назначенное свидание в «Микадо», так как после сеанса был уложен в постель своим туберкулёзом. Но у вас всё ещё есть шанс пополнить его фантастическую коллекцию древностей.

Флитгейл теперь с изумлением смотрел на прорицательницу.

— Вот как? Но зачем эти все ухищрения с анонимными письмами? Что ему мешало просто написать мне?

— Он странный человек, этот Карниваль. Вероятно, у него есть некоторые соображения, по которым он желает сохранить инкогнито, приобретая те или иные раритеты.

Ива рассказала о своих наблюдениях за прошедшие два дня, и Суон, казалось, наконец-то оживился.

— И как по-вашему, он мог убить Зулейку? — задал вопрос Суон в конце рассказа.

— Он человек страсти. Да, он везде, где появляется, производит впечатление холодного сноба и человека, равнодушного ко всему, но он не таков, — задумчиво ответила Ива. — Он совсем не таков. То, как он разговаривал со своим секретарём, показало его человеком страстным. Ах, да, если вы спрашиваете, мог ли он физически убить Зулейку, то — да. Мог, я уверена в этом.

— Но я не вижу смысла. Что общего может быть у Карниваля и цирковой гадалки? «Некие предметы»? О, боже, а ещё и этот беглый псевдо-доктор Купер! — Суон изложил то, что стало ему известно об убийстве в отеле. — А что коллекционирует Карниваль?

— Всё. Всё, что достойно восхищения. В основном — древности, но такие разные… — Ива сжала виски ладонями и затрясла головой, отчего подвески на эгрете тревожно заплясали. — Нет, мне положительно надо было ехать в Бат. Сегодняшнее усилие привело меня в ужасное состояние. У меня раскалывается голова… Да, конечно. Он — страстный собиратель, но его коллекция очень разношёрстна, и при этом он очень привередлив. То зеркало, которое для него купили вчера на аукционе, могло бы украсить любой музей, а он швырнул его, словно какую-то пустяковину.

— Хотел бы я теперь получить письмо от Карниваля, — задумчиво сказал Флитгейл. — Тогда я мог бы, наконец, встретиться с ним, и мы бы точно знали, что ему нужно.

— Да, это было бы прекрасно. Но рискованно. Если предположить, будто он убил Зулейку, что ему стоит убить вас, когда он получит желаемое? Если, конечно, вы согласитесь оказать ему помощь, — заметил Суон.

— А я нашёл списки, которые писал Купер, хотя, конечно, они теперь не нужны, — Флитгейл поднялся, вынул из ящика стола толстую тетрадь и показал её присутствующим. Суон особого интереса не проявил, а Ива, казалось, углубилась в чтение бесконечных описаний фрагментов осыпавшихся фресок, архитектурных деталей и предметов из раскопок.

— Какой всё же странный этот лорд Карниваль, экая амбициозная личность… С его положением, с его богатством — право, эти рассуждения о ничтожности денег кажутся лицемерием, — рассуждал Суон, оглядывая спартанскую обстановку гостиной Флитгейла. — Молодость и власть… Чего ещё не хватает лорду Карнивалю? Интересно, чего ему ещё угодно?

— Молодость и власть? Да, пожалуй, есть ещё одно, — то, чего нельзя купить за деньги, — согласно кивнул Флитгейл, замолк, и они с Суоном многозначительно переглянулись, не решаясь озвучить свою догадку.

— О, я тоже подумала об этом, — тоном будничным и безразличным откликнулась Ива, отрываясь от археологических записей, — но зачем, боже милостивый, Карнивалю любовь?

— Дорогой Суон, я должна попросить у вас прощения за тот… за тот случай с фотографией. Фотографией на вашем столе.

Ива и Суон шли по Дорси-лейн, оставив Флитгейла с его книгами. Ива попросила Суона прогуляться, прежде чем поймать кэб, и теперь они медленно шагали по узкой, плохо освещённой улочке. Рука Ивы лежала на локте инспектора, и она шла, очень прямо держа спину и лишь наклонив голову так, что изгиб её тонкой шеи сзади плавно спускался в чёрный меховой ворот, отливая золотом в свете электрических фонарей.

— Это не зависит от моей воли. Иногда я просто знаю. Не спрашивайте меня — как. Знаю, и всё. Передо мной могут сидеть двадцать человек, и я не буду даже думать о них, но вдруг обнаружу, что о ком-то из них я знаю. Иногда больше, чем мне хотелось бы, — горько усмехнулась ясновидящая. — Иногда мне приходится делать усилия, как на этих сеансах с записками: В основном это трюки и простая логика. Но иногда… Впрочем, я не о том. Я не хотела причинить вам боль. Если бы я могла как-то облегчить ваши страдания… Но вы вряд ли захотите слушать меня после этого.

Суон не знал, что ответить. Он несколько раз кашлянул, помотал головой.

— Простите, я… я не знал, что это так… так серьёзно в самом деле. Я был не готов…

— Да-да, я поступила дурно, — мягко посетовала Ива, — но вы должны знать, Суон, что вы — незаурядный человек. Я счастлива встретить вас.

— Полно, полно, мисс Ива, — засмущался Суон, — я всего лишь полицейский, и я уже достаточно очерствел, чтобы пережить свои воспоминания. А вот мистер Флитгейл, кажется, совершенно влюблён в вас?

— О, нет, он ещё в полной мере не осознал этого, но время покажет, — Ива улыбнулась ясной, безмятежной улыбкой и посмотрела на Суона так, словно желала обнять его, приголубить своим бездонным взглядом. — Завтра я снова навещу нашего больного, и, надеюсь, что-нибудь прояснится. Я так благодарна, что вы доверились мне в этом деле.

— Не знаю, правильно ли я поступил… — буркнул Суон в усы.

— О, вы поступили единственным разумным образом! — горячо заверила Ива. — Поверьте, иначе и должно было случиться. В конце концов, это я послужила виной…

Ива посерьёзнела вмиг. Суон смотрел на неё в глубочайшем изумлении.

— Не смотрите на меня так, дорогой инспектор. Моя ответственность за всё случившееся несомненна. И я ещё сама не знаю, насколько велика эта ответственность.

Джексон встретил Дороти Мадж на пороге секретарской. На нём лица не было. Он осунулся за ночь так, словно пережил страшное горе, глаза его выражали безысходное отчаяние, руки дрожали, словом, он казался глубоко потрясённым и раздавленным.

— Что случилось? Ему хуже? — спросила Дороти тревожным шёпотом.

— Нет. В том-то и дело, что ему лучше, — не своим голосом ответил Джексон, глядя куда-то мимо вошедшей. — Да, простите ради всего святого, я сейчас плохо соображаю. Его светлость сообщил мне, что в ближайшее время мне следует подыскать себе новое место.

— Как, лорд Карниваль собирается вас уволить? — в ужасе переспросила Дороти. — Но почему? Что случилось?

— Дорогая, за вчерашний день произошло столько событий, что я затрудняюсь, с чего начать. Когда вы ушли позавчера, его светлость собрался и выехал, вероятно, в клуб, но ничего не сказал. А вечером нагрянул доктор Хинксли и сделал мне выговор. Подумайте, какая бесцеремонность! Будто бы я могу заставить его светлость сидеть дома! Тем не менее, вчера утром я осмелился просить лорда Карниваля быть более осмотрительным, и получил форменную выволочку. Можете себе представить моё состояние! Но это всё ерунда. Вчера тут была полиция! Инспектор с какой-то глупой фамилией. Впрочем, неважно. После его визита начался совершенный Бедлам. Кажется, лорд в самом деле тронулся рассудком. Он сказал, что собирается покинуть Англию. Он собирается продать дом.

Я должен был догадаться. Да-да, теперь я понимаю! Он же был не в себе в последнее время… Может быть, ещё не поздно обратиться к специалисту по нервным болезням? Боже мой, они разорвут меня на части… я имею в виду родственников.

А ещё он велел мне в течение месяца закончить каталог его библиотеки и коллекции. Он собирается передать их музеям и каким-то благотворительным обществам. Пожалуй, я сам сойду с ума. Я почти закончил каталог его коллекции произведений искусства, но библиотека! Знаете ли вы, голубушка, сколько книг в этой библиотеке? О, бог мой, пока я остановился на третьей тысяче, и конца этому не видно! Пожалуй, когда я получу расчет, я буду совершенной развалиной… Пять лет, пять лет жизни! А ведь мои стихи печатало Нортумберлендское поэтическое общество! Не бог весть какие стихи, но я мог бы, вероятно, со временем… О, это всё пустое!

Из уверенного в своей компетентности профессионального секретаря Эдвард Джексон всего за день превратился в истерически суетливого мелкого клерка.

— Постойте, постойте, — прервала Дороти бессвязный поток речи, — вы хотите сказать, что здесь была полиция?

— Именно, и самым бесцеремонным образом!

— Как это странно! И лорд Карниваль собирается уехать из страны? Но почему? Может быть, это связано с его здоровьем? Он желает поменять климат?

— О, вы думаете — его светлость снизошёл до объяснений? Вы ещё не вполне поняли его характер? И надо распорядиться по поводу гостевой спальни, лорд Карниваль сегодня ждёт кого-то… Боюсь, что вы зря пришли.

Безысходность захлестнула несчастного секретаря, и он в бессилии упал в кресло.

— Что же, побуду здесь, раз уж пришла, — смиренно ответила Дороти, — вдруг что-нибудь понадобится. Мистер Джексон, не предавайтесь унынию. Послушайте, — продолжила она несколько энергичнее, чтобы хоть немного расшевелить секретаря, предавшегося отчаянию, — я не могу смотреть на вас, когда вы в таком состоянии. Вы слышите меня? Я умею печатать на машинке. У меня прекрасный почерк. Раз уж мои услуги медицинской сестры здесь не нужны, я могу сегодня помочь вам с бумагами.

Джексон поднял глаза на Дороти:

— Но… удобно ли это?

— Несомненно, удобно, — решительно ответила та.

— Вы ангел, Дороти, — сердечно произнёс Джексон. — Я печатаю довольно медленно, так что, если бы вы могли перепечатать вот это, — он выложил перед ней ворох рукописных листов, — я был бы вам очень признателен… О, а я даже не могу пригласить вас поужинать! Боюсь, в ближайший месяц я вообще не выйду из особняка!

— Оставьте, Джексон, я делаю, что могу. В конце концов, это тоже своего рода… акт милосердия, — ответила сестра, располагаясь за столом у пишущей машинки. — Это что, рука лорда Карниваля? — поинтересовалась она, приноравливаясь к огромному «ремингтону» и просматривая листы из середины стопки.

— Это? Нет, это писал кто-то из его агентов. Ужасный почерк, не правда ли? — виновато посетовал секретарь.

Дороти решительно застучала по клавишам; Джексон, с восторженным умилением полюбовавшись её энергичной работой, углубился в другие дела. Через некоторое время звякнул электрический звонок. Джексон жестом показал Дороти приостановить работу и выскочил из секретарской.

Пока он получал очередные распоряжения от Карниваля, Ива внимательно и жадно просматривала описания предметов коллекции лорда. О, в залах и в кабинете она видела далеко не всё, чем мог бы гордиться его светлость! Пролистав страниц десять подробного описания живописи, она, наконец, добралась до древностей и буквально впилась глазами в неразборчивые строки.

Сомнений не было — это был почерк доктора Купера, и его манера описывать предметы — дотошная, любовная, почти экзальтированная. Он продал Карнивалю всего с десяток предметов, — но Боже милостивый! — какие это были предметы! Античное золото, индийские драгоценности, китайские камни! Но особенно Иву заинтриговали листы с отсутствующими описями. Да-да, в разных листах какие-то статьи были аккуратно вырезаны. Судя по пропускам, таких описей было две, или три, от силы — четыре, если описания были достаточно краткими, что, впрочем, было не в манере Купера.

— Разве его светлость что-нибудь продавал из своей коллекции? — между делом спросила Ива, когда секретарь вернулся, и она вновь могла приступить к работе.

— Нет, что вы, никогда! — с некоторым даже возмущением ответил Джексон. — Он много покупает, это верно; но чтобы продавать — никогда!

Секретарю пришлось заняться своей работой, а Ива ещё некоторое время сидела, глядя на изрезанные листы и испытывая необыкновенное волнение. Ничто уничтоженное не исчезает навеки. Зияющие пустоты хранили память о беглом, с сильным нажимом и длинными косыми петлями, почерке Купера. Призраки слов, почти невидимая паутина письма колебалась в воздухе, строки торопливо набегали одна на другую, словно опасаясь так и остаться безвестными. Ива хотела различить буквы, но тут Джексон задал ей какой-то вопрос, Ива отвела взгляд от листа, и тени слов растворились в воздухе.

Пришлось отвлечься от записей Купера, да и вообще — от каталога коллекции лорда Карниваля. Пришло время ланча; секретарь, всё более чувствуя себя погробным должником милосердного ангела, принёс в комнату холодный ростбиф и сандвичей, подогрел чаю и устроил небольшой стол у камина.

— Да уж, коллекция Его Светлости впечатляет… — задумчиво сказала Дороти.

— Если бы он не был так несметно богат, он давно разорился бы на своём увлечении. Но вот, сейчас он желает просто отдать эту коллекцию. Всю, всю без остатка.

Теперь Джексон, переживший столь глубокое потрясение, пребывал в меланхолическом настроении.

— Там есть несколько изрезанных страниц… — заметила Дороти.

— А-а, это его светлость сам редактировал каталог, прежде чем передать мне. Вообще-то все записи он хранит у себя в кабинете, никому не показывает. Но теперь велел мне привести это всё в надлежащий вид, прежде чем передавать коллекцию новым владельцам.

— У него, наверное, много агентов? Я перепечатала листы, написанные ужасным почерком.

— Да уж, у всех учёных — кошмарный почерк. Торопятся записать свои мысли. Тот человек, кажется его фамилия Купер, он вообще был довольно импульсивным типом. Вы верите в графологию? Говорят, по почерку можно определить характер. А тот господин, кажется, археолог, увлечённая натура, слишком эмоциональный и упрямый. Удивительно, как лорд Карниваль выносил его. Терпеть возражения не в его духе.

— Но ведь он терпел этого Купера? — с недоверием поинтересовалась Дороти.

— Ну да. Хотя, в конце концов, они сильно повздорили, чего и следовало ожидать.

— Давно это случилось? — осторожно спросила сестра милосердия.

— Кажется, осенью прошлого года. Его светлость был страшно разгневан. Лорд Карниваль вообще… ужасно несдержан в гневе, — горестно вздохнул Джексон.

После короткого отдыха Дороти Мадж вернулась к печатной машинке, а Джексон, немного успокоившись, занялся описанием книг. Через пару часов работы Дороти удовлетворённо постучала по столу срезами толстой кипы свежеотпечатанных листов. Она составила практически полное представление о коллекции Карниваля. Оставались лишь исчезнувшие описания. Но Ива не сомневалась, что та странная дурнота, то болезненное ощущение на кончиках пальцев, что посетили её в кабинете лорда, относились именно к этому вырезанному. Да-да, там спряталось нечто исключительно важное.

— О, Дороти… Не знаю, что бы я делал без вас! — горячо воскликнул Джексон, с восхищением глядя на проделанную сестрой милосердия работу.

Но тут его вновь призвал властный звонок из кабинета. Джексон вернулся через несколько минут и стал с с озабоченным видом колдовать над спиртовкой.

— Его светлость потребовал чаю, — сообщил он. — Сказал, что не будет спускаться в столовую, пообедает в спальне.

— Мистер Джексон! Эдвард! Я умоляю вас — послужите медицине! — воскликнула Дороти.

— Каким же образом? — опешил секретарь.

— Его светлость наотрез отказался от лекарств, но я прежде всего медицинская сестра! Вы не могли бы дать ему порошок?

— Но он не станет, — затряс головой Джексон.

— Давайте добавим его к чаю. Он почти не имеет вкуса. Пусть лорд Карниваль и самого несдержанного нрава, но никто не должен остаться без божьей и медицинской помощи. По крайней мере, это укрепит его расшатанные нервы.

Дороти ловко всыпала порошок в чашку и улыбнулась секретарю. Когда Джексон вышел, она достала из саквояжа другой порошок и аккуратно высыпала его в чашку секретаря.

Через десять минут Джексон, сидевший над каталогом библиотеки, широко зевнул и уткнулся носом в коленкоровый переплёт. Ива послушала ровное, безмятежное дыхание, тихо поднялась и погладила спящего по голове.

— Бедный, бедный, — сказала она нежно и пошла к дверям.

Едва она выглянула из кабинета, как вновь скрылась за дверью, оставив щель для наблюдения: На лестнице послышались голоса, мужской и женский. По лестнице шла высокая, статная горничная со стопкой белья на руках и метёлкой для вытирания пыли подмышкой. За ней неспешно поднимался пожилой слуга. С площадки они повернули налево — в тот коридор, который располагался по другую сторону от лестницы. Слуга открыл ключом вторую или третью по коридору дверь, они вошли и их голоса стали приглушёнными. Вероятно, они должны были приготовить комнаты для гостей лорда Карниваля.

Скорее всего, слуги также уже были поставлены в известность о предстоящем увольнении. «… И уже вручил рекомендательное письмо, очень милое…» — донёсся голос горничной, а приятный баритон ответил ей: «Несомненно, Адель, вам следует туда съездить в ближайшее время. Найти хорошее место так трудно!».

Когда их шаги стихли на лестнице, Ива вышла из секретарской и направилась прямо к двери кабинета его светлости. Из спальни слышался тонкий, дребезжащий храп Карниваля. Она вынула из сестринского платка шпильку, осторожно просунула её в замочную скважину и с удивлением обнаружила, что дверь не заперта.

Внутри у Ивы был особый компас, некий чувствительный (хотя и весьма капризный) прибор, который вёл её к тому, что спрятано от глаз, но доступно внутреннему взору ясновидящей. Лёгкий холодок в груди, покалывание в кончиках пальцев, смутное беспокойство в желудке, иногда даже вдруг подкатывающаяся тошнота — ощущения не из приятных, иногда даже просто болезненные, но они чувствительно и однозначно показывали присутствие сокрытого. Бледные отпечатки слов были для внутреннего чувства Ивы, словно камертон для чуткого инструмента. Теперь, точно настроенный, этот инструмент чутко отзывался на присутствие утаённых предметов.

Мисс Филпотс сидела в кресле мадмуазель Зулейки и придирчиво осматривала салон. Мысли её текли спокойно и деловито. Конечно, если взяться за дело с умом, то салон можно сделать вполне прибыльным делом. Сперва придётся поднять арендную плату за нижние помещения, сдаваемые нотариусу, чтобы расплатиться с кредиторами и нанять кухарку подешевле. Зулейка любила всякие дорогие блюда. Сама же мисс Филпотс вполне могла обойтись самой простой кухней. Если не тратить деньги на пустое, то через год можно будет отказаться от съёмщиков вовсе. Устроить в первом этаже утреннюю столовую и небольшую гостиную. Мисс Филпотс займёт спальню покойной мадмуазель (впрочем — свою бывшую спальню), а в комнатке наверху можно будет со временем поселить вторую горничную.

Реклама Зулейки в газетах была оплачена на полгода вперёд; мисс Филпотс сочла, что внести в неё незначительные изменения выйдет не слишком дорого. Нужно было только придумать подходящее имя. Пожалуй, она тоже может называться «мадмуазель» — одна из её двоюродных бабушек была француженкой, так что в этом не было особого обмана. Мисс Филпотс звали Кэролайн, но это ей показалось длинным и каким-то вялым. К тому же, оно совершенно не сочеталось с «мадмуазель». Что же, об этом следует подумать и полистать какие-нибудь французские романы в поисках чего-нибудь подходящего.

Также стоило подумать о прейскуранте. Бедняжка Зулейка брала деньги за услуги совершенно беспорядочно, по настроению, а это было крайне неразумно. Нужно будет установить чёткие расценки. Скажем, по три шиллинга за прошлое и прозревание будущего, а за магические действия следует брать больше. Хотя, по здравому размышлению, мисс Филпотс сочла это нелогичным. Положим, если неблагоприятное предсказание не сбудется, то вряд ли ей станут предъявлять какие-либо претензии, в крайнем случае — можно будет сослаться на вмешательство сверхъестественных сил. А вот если она промахнется с прошлым или настоящим, то может сложиться неловкая ситуация. Но если это будет не слишком дорого, клиент не станет возмущаться. Совершенно очевидно, что за прошлое и нынешнее нужно брать по шиллингу, а за будущее — по три. Магические действия пусть будут по пять шиллингов.

Конечно, кое-какие изменения придётся сделать в салоне: поменять обои и занавеси, обновить мебель и постелить новый ковёр. Что-то можно временно перенести из спальни. В дальнейшем нужны будут значительные перестановки.

Мисс Филпотс осталась очень довольна своими размышлениями и прошлась по комнате. До сих пор у неё ещё не было времени разобраться с салоном как следует: До похорон Зулейки здесь всё время сновала полиция. Совершенно никчёмные люди: Ничего не нашли, оставили грязь и беспорядок, задавали неуместные вопросы и не проявляли ни капли почтительности к месту смерти выдающейся спиритки. После похорон заявились родственники. Мисс Филпотс предоставила им на разграбление спальню и гардероб мадмуазель. Ужасного вида женщина, представившаяся сестрой, унесла все платья и украшения (недорогие). Она долго с сомнением смотрела на головную повязку со страусовыми перьями, но забрала и её, поинтересовавшись на прощание: Не было ли у Зулейки приличного пальто и тёплых ботинок? Вдовец, явившийся нетрезвым, пытался вынести уже опустошённый гардеробный шкаф, но не смог. Ограничился всякой мелочью из туалетного столика. Родственники чуть не подрались за мраморный умывальник и шёлковый шнур от звонка. Мисс Филпотс пришлось признать, что они представляли собой самый низший сорт человеческих существ.

Когда все эти люди покинули дом, спальня мадмуазель выглядела так, будто это в ней, а не в салоне разыгралась трагедия.

Теперь наконец-то мисс Филпотс могла осмотреться в салоне и разработать план дальнейших действий. Афиши и веера она снимет, а вот картины можно оставить: У них очень солидные рамы. Испытывая ностальгическую любовь к драпировкам, мисс Филпотс решила убрать полки в заложенный крупными фестонами плюш. Несомненно, это будет выглядеть очень достойно, тем более что в каморке на чердаке, кажется, ещё хранился чудный плюш с цветами, доставшийся ей недорого на пасхальной распродаже.

Череп с каминной полки мисс Филпотс решила убрать. Он выглядел некрасиво. А вот крокодила стоило оставить. Да, это существо определённо производит очень внушительное впечатление.

Увы, но во время борьбы бедняжки Зулейки с неизвестным злодеем, чучело пострадало: В полураскрытой пасти теперь не хватало нескольких зубов. Конечно, можно было бы надставить их гипсом или чем-то в этом роде, а можно было бы приклеить обратно, если клыки, скажем, завалились внутрь. Мисс Филпотс осторожно заглянула в сухую пыльную пасть, но отломившихся зубов там не обнаружила. Зато обнаружила в её глубине край красного атласа: Не то подкладку, которой таксидермист прикрыл глотку рептилии, не то просто скомканную ткань, которой было набито чучело.

Мисс Филпотс осторожно запустила руку в пасть и легонько потянула материю на себя — она подавалась с трудом. Это была вовсе не подкладка, а какой-то свёрток, плотно засунутый в пасть. Мисс Филпотс даже оцарапала руку о зубы монстра, пока пыталась вынуть его. После нескольких минут усилий в руке у неё оказался небольшой пакет, туго свёрнутый и перевязанный куском такого же атласа. Какое странное место для тайника, — подумала Филпотс, положила свёрток на столик и надела очки. Развернув, она увидела старинное, даже древнее, небольшое бронзовое зеркало на длинной ручке — то самое, которое сочла пропавшим после смерти Зулейки. Мадмуазель называла его «зеркалом Елены Троянской», и мисс Филпотс пришлось выложить за него кругленькую сумму. Филпотс осмотрела зеркальце со всех сторон: Витая ручка была покрыта стёршейся позолотой, по краю оправы едва виднелась гравировка в виде виноградной лозы. В общем — ничего особенного в нём не было; деньги, несомненно, были потрачены зря. Было странно, что Зулейка так тщательно спрятала его. И отражало оно, честно говоря, не очень. То есть, в нём было невозможно что-либо разглядеть. Всматриваясь в покрытую патиной поверхность, Филпотс сперва вообще ничего не увидела, потом ей показалось, что местами старая полировка всё же слабо отражает свет. Когда она повернула зеркало к окну, она даже угадала абрис собственного лица на его поверхности, но себя не узнала, протёрла очки, посмотрела ещё, и бросила это глупое занятие. Конечно, мадмуазель была великим медиумом, но, право слово, она была совершенно не от мира сего. А сколько денег было потрачено!

Филпотс ещё раз заглянула в пасть крокодилу, в надежде найти там что-нибудь ценное, и действительно, нашла ещё один свёрток, поменьше. В нём оказались кольцо с рубином и золотая подвеска в виде бычка. Глубже горло чучела было перекрыто чёрной лакированной перегородкой, и ничего более там не было.

Дама положила зеркало на каминную полку, чтобы позже решить, куда можно приспособить столь бесполезную вещь, спрятала кольцо и подвеску в стол, и села обратно в кресло — отдохнуть и подумать.

Филпотс со смешанными чувствами вспоминала те пятнадцать лет, которые прожила с мадмуазель Зулейкой. Конечно, можно считать, что ей повезло: Она искренне восхищалась этой женщиной. Она беспрекословно верила в великую силу, которой обладала прорицательница и магесса, и безоговорочно несла нелёгкое бремя содержания Зулейки. Иначе и быть не могло.

Да, чтобы оплатить эти безделушки, спрятанные в чучело, Филпотс пришлось залезть в долги. Тут надо сказать, что мадмуазель прекрасно сознавала власть, которую имеет над своей патронессой. И пользовалась этой властью с деспотическим, но по-детски непосредственным удовольствием. Многое забывается со временем, и видится как естественное, и самой мисс Филпотс казалось вполне естественным, что мадмуазель заняла в её жизни столь властное положение. Хотя первой причиной, по которой она взвалила на себя бремя этих забот, был страх. Давно пережитый страх.

Долгие годы мисс Филпотс хранила ужасную тайну, которая не укрылась от прорицательского дара мадмуазель. Много лет назад юная Кэролайн пала жертвой страсти. Её жестоким избранником был женатый мужчина, джентльмен, бывший клиентом её отца — мелкого стряпчего. Мисс Филпотс была тогда прехорошенькой девушкой, но распорядилась этим капиталом самым неразумным образом. Она без колебаний поверила джентльмену, который признался ей в пылких чувствах: Он обещал жениться на ней. Он уверял, что его жена — душевнобольная, и он легко добьётся развода, они же вместе уедут в сказочные далекие колонии, чтобы жить там безбедно и счастливо. Да, юная Кэролайн была девушкой романтической, воображение рисовало ей картины счастливого будущего, пышные, как театральные декорации, виды колониальных столиц, беспечную жизнь в семейном благополучии и окружении почтительных слуг, одетых как дикари на иллюстрациях к авантюрным романам.

Однако в обещанные колонии тот джентльмен уехал с супругой, которая оказалась женщиной не только вполне вменяемой, но и исключительно мудрой. Кэролайн осталась с разбитым сердцем и, как выяснилось несколько позже, с дитя, носимым под этим разбитым сердцем. Ей пришлось скрывать своё положение до тех пор, пока оно не стало слишком заметным. Разумеется, если бы её мать была жива, она бы сразу заподозрила неладное, но отец не проявил должной бдительности, и даже не удивился, когда Кэролайн уехала пожить на север, где у неё была дальняя тётка. Там она родила мальчика, здорового малютку, которого сразу отдали в церковный приют, назвав ребёнком хорошо известной всем дурочки с ближней фермы. Дурочка Дженни и сама в какой-то момент поверила, что родила; по крайней мере, когда малютку забирали в приют, убивалась она совершенно искренне. А спросу с неё никакого не было, не стали даже выяснять, кто был отцом новорожденного: Все знали, что она не в себе, и путается со всяким, кто польстится на неё. Так, весьма гуманным образом, Кэролайн избавилась от ребёнка. Правда, ей пришлось отдать все свои сбережения повитухе, которая обещала сохранить тайну, но это была лишь первая плата за прегрешение.

Честно говоря, о ребёнке своём она никогда не вспоминала. Она не особенно горевала ещё тогда, оставив малютку в холодном, угрюмом приюте. Скорее, она испытывала страх перед разоблачением и стыд. Со временем эти чувства поблёкли и отступили. Забылся даже тот день, когда она произвела на свет младенца. В ноябре? Мисс Филпотс уже не помнила точно. Молодую женщину тогда более волновал вопрос об обустройстве своего будущего. Когда скончался отец, тридцатилетняя мисс Филпотс забила тревогу и испытала все проверенные средства для быстрого брака. Она всё ещё была очень привлекательна, унаследовала от отца небольшой, но крепкий капитал, и вполне могла бы найти достойного мужа.

Но она ни разу не была даже помолвлена.

К тому времени, когда в жизни мисс Филпотс появилась мадмуазель Зулейка, ни тётушки, ни повитухи уже не было в живых, и в мире не было никого, кто знал бы о ребёнке Кэролайн. Однако… Однако, обратившись к гадалке по поводу нескладывающейся жизни, мисс Филпотс получила от неё совершенно вразумительное сообщение о том, что причина безмужества крылась в старом грехе. «Твой грех не отпустит тебя», — сказала Зулейка и Кэролайн поняла, что попалась.

Она стала ходить к Зулейке чуть ли не ежедневно, каждый раз страшась, и каждый раз надеясь на перемену участи. Она приходила в небольшую палатку у Камденских шлюзов, а Зулейка раскидывала карты и крутила магический кристалл. Собственно, Кэролайн сама рассказала Зулейке о своём брошенном ребёнке (хотя потом ей казалось, будто гадалка всё знала и так), и стала зависима от сварливых прорицаний магессы. Вскоре мисс Филпотс решилась предложить мадмуазель переехать к ней: Ей казалось, что предоставив ей свой дом, она искупит старые грехи и избавится от страха. Власть давнишней тайны связала их жизни крепче, чем родственные узы, и мисс Филпотс уже забыла, когда приняла на себя все заботы о мадмуазель, и когда та стала безраздельной хозяйкой в доме: Хозяйкой взбалмошной, тиранической, не слишком рачительной и вообще не забивавшей себе голову такими пустяками, как ведение хозяйства. Во многом равнодушие Зулейки к вопросам оплаты своих услуг объяснялось тем, что она не имела ни малейшего понятия о том, сколько стоит фунт мяса или тонна угля. Она занималась своим ведовством скорее ради искусства, чем ради пропитания, заботы о котором взяла на себя мисс Филпотс. А когда Зулейка пристрастилась к собирательству разнообразных артефактов, траты стали превышать все разумные пределы. Но мисс Филпотс безропотно сдала первый этаж нотариусу, предоставила свои комнаты Зулейке, а сама переехала на этаж прислуги.

Что же, теперь этому пришёл конец. Мисс Филпотс всё же была искренне привязана к мадмуазель, но теперь патронесса испытывала своего рода удовлетворение: Страх отпустил её навеки, все тайны похоронены на Кентском кладбище, всё складывается очень удачно, и, как ни странно, Зулейка оставила ей очень перспективное наследство.

— Спасибо, дорогая, — прочувствованно произнесла мисс Филпотс.

Прервав размышления мисс Филпотс, в салон, вяло стукнув, вошла горничная. Пожалуй, горничную тоже со временем нужно будет сменить. И было бы неплохо взять какую-нибудь туземную девушку из колоний: Мисс Филпотс слышала, что теперь можно недорого нанять темнокожую горничную из Индии или ещё откуда-нибудь, и что они славятся спокойным нравом и трудолюбием. Но пока придётся мириться с Мэри, этой девицей с унылым лицом и ленивой походкой.

— Мадам, там пришла какая-то девушка. Говорит, по объявлению в газете к мадмуазель, — сообщила Мэри, с недоверием глядя на мисс Филпотс, сидящую в кресле магессы. Прежде мисс Филпотс не смела лишний раз зайти в салон, не говоря уж о том, чтобы сидеть в кресле Зулейки.

— Проводи её сюда, и повежливее, — распорядилась Филпотс.

Через минуту в салон осторожно, чуть робея, вошла юная леди приятной наружности. Она остановилась напротив столика и с сомнением посмотрела на новую хозяйку салона.

— Простите, я хотела бы видеть мадмуазель Зулейку, — несмело сказала она.

— Нас постигло ужасное горе. Мадмуазель Зулейка покинула нас. Но она оставила мне наказ не отказывать тем, кто нуждается в помощи. Вы ведь нуждаетесь в помощи? — не столько спросила, сколько сообщила Филпотс.

— Д-да, — не слишком уверенно ответила девушка. — Мне хотелось бы…

— Садитесь здесь и рассказывайте. Я… я — мадмуазель де Витель, и я вам помогу.

— Де Витель? — переспросила девушка растерянно.

— Именно так, дитя моё, — невозмутимо ответила мисс Филпотс.

Она незаметно выдвинула ящичек стола, пошарила в нём и достала видавшую виды колоду. Увы, несколько карт остались на дне ящика. Но новоявленная ведунья сочла, что подбирать их сейчас не стоит. Будет нехорошо, если она станет шарить в ящике на глазах у клиентки. Филпотс выпрямила спину и придала лицу проницательное, как ей казалось, выражение, для чего прищурилась и приподняла подбородок. Девушка села, не отрывая глаз от странной прорицательницы со старомодными букольками, и начала теребить платок, раздумывая — как начать.

— Меня зовут Флоренс. Флоренс Папати. Уже четыре года я помолвлена с молодым человеком. Учёным. Мы любим друг друга. Вернее — мы очень любили друг друга, когда решили пожениться, хотя мои родители были всегда против. Правда, теперь они уже не так возражают, хотя всё-таки не слишком довольны. Но он очень славный человек. И он — учёный, а я очень стремлюсь к образованию, и мои родители… — девушка путалась в собственных словах и ощущениях, явно не зная, что следует сообщить в подобном случае. — Мы хотели пожениться в этом году, когда он получит хорошее место. Но в последнее время мне кажется, что он охладел ко мне. Его поведение стало крайне странным.

Мисс Филпотс выложила несколько карт перед собой и придала лицу ещё большую значительность.

— Тут замешана другая женщина, — грозно изрекла она.

— О, я так и знала… — тихо прошептала Флоренс, напряжённо глядя на карты.

— Хм, и чего бы вы хотели?

— Я бы хотела знать… ну… неужели это женщина? Это на него так непохоже…

— Несомненно — женщина. Темноволосая сирота, самого низкого нрава и развратной натуры. Ваш жених обманывает вас, дитя моё, и вам придётся с этим смириться. Он не женится на вас.

— Развратная сирота? Но как же наша помолвка? И… что же будет? — не дыша, спросила Флоренс.

Она глотала слёзы, которые непроизвольно потекли по её хорошенькому личику.

На мисс Филпотс снизошло вдохновение. Вернее, это было не вдохновение, а мстительный раж. Обо всех сущих мужчинах мисс Филпотс была безапелляционно низкого мнения, и не без причины считала их источником всех бед.

— Он умрёт! — с определённым удовольствием отрезала Филпотс.

— Боже мой! — воскликнула Флоренс. — Какой ужас!

— Так свидетельствуют карты.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Мисс Филпотс решила, что для первого раза не стоит брать на себя слишком большую ответственность, она и так уже хватила лишнего со смертью неизвестного жениха, и потому лишь отрицательно помотала головой.

— Ну что же. Раз всё так… — девушка вытерла глаза платочком, деликатно высморкалась и поднялась.

— С вас три шиллинга, дитя моё, — сообщила мисс Филпотс, зорко наблюдая за реакцией посетительницы.

Та безропотно открыла ридикюль, достала деньги и, почтительно положив их на край стола, двинулась к дверям.

«Надо сказать кухарке, чтобы отдала шиллинг зеленщику и купила кролика к обеду, — подумала Филлпотс. — И надо завести какое-нибудь серебряное блюдце для денег, так нехорошо».

— Ах, да! — неожиданно обернулась Флоренс. — Не так давно я встретила одного почтенного джентльмена, тоже учёного. Он немолод, но очень… очень мил. Скажите — мистер Дорбингейл сделает мне предложение?

— Несомненно, в самом недалёком будущем, — милостиво заверила мисс Филпотс, даже не глядя на карты.

— О, благодарю вас! — Флоренс просияла сквозь слёзы и выпорхнула из салона.

Надо отдать должное мисс Филпотс: Она не обольщалась по поводу собственных способностей и внимательно отмечала про себя — где ей следовало бы употреблять словесные обороты повитиеватей, производить какие-нибудь впечатляющие пассы и принимать особые выражения лица. Всё это требовало определённой тренировки, но было делом вполне достижимым. Мисс Филпотс сделала для пробы несколько гримас, машинально взяв с каминной полки древнее зеркало — но по его поверхности лишь пробежала тень сморщенного личика в обрамлении тусклых седых буколек и Филпотс с досадой отложила бесполезный предмет.

Впредь она наказала себе быть поосторожнее. Право, не стоило так огорошивать бедную девочку. Но всё же мисс Филпотс чувствовала удовлетворение. Откуда выскочила эта странная де Витель — она затруднялась себе ответить, но сочтя это имя состоявшимся фактом своей биографии, она не стала более ничего придумывать и отправилась в редакцию «Таймс» вносить коррективы в оплаченную рекламу.

Суон, закончив утренние рисовальные штудии и убедившись в том, что никаких изменений за ночь в его джунглях не произошло, решил до конца исследовать хотя бы одну ветвь убийства Зулейки, и покончить с ней. Под надзором старшего инспектора находилось ещё несколько дел, не столь запутанных и безнадёжных, и следовало уже заняться простыми земными преступлениями, не связанными со спиритами, ясновидящими и гадалками.

Он вышел из Управления и направился к дому миссис Глейн. Вдова была явно напугана его неожиданным визитом и с недоверием смотрела на Суона, вальяжно расположившегося в кресле. Инспектор же смотрел на неё добрыми, усталыми глазами многоопытного человека, так, что казалось, будто он знает намного больше, чем на самом деле. На дам истерического типа этот взгляд действовал безотказно. К тому же, не стоит забывать, что Суон был всё ещё видным, статным мужчиной с интересной сединой и едва приметным шрамом над бровью, что придавало ему особый мужественный шарм, и исподволь делало выражение его лица особо привлекательным для чувствительных дам. Суон не придавал слишком большого значения своей внешности, но иногда умело ею пользовался.

— Миссис Глейн, я прошу у вас прощения за этот визит, но мне бы хотелось поговорить с вами неофициально. Вы понимаете меня? Совершенно неофициально.

— Да, но я всё уже рассказала вам в прошлый раз, — пролепетала вдова, опасливо поглядывая на инспектора.

— Пожалуй, не всё, почтенная миссис Глейн. Вы ведь скрыли от нас тот факт, что были знакомы с миссис Робинсон, то есть мадмуазель Зулейкой, и посещали её гадательный салон? Видите, я знаю об этом. Но я не хочу принести вам большее горе, чем то, что вы уже пережили, и потому пришёл сюда как частное лицо. Быть может, вы расскажете мне правду?

Миссис Глейн неожиданно обмякла, словно собралась падать без чувств, но лишь откинулась на спинку кресла и закрыла лицо руками.

— Мистер Суон! Боже мой, как я была глупа! Я совершила чудовищную, чудовищную ошибку, и теперь я не знаю, как выпутаться из этой лжи! Но вы поверите мне? Вы поверите, что я невиновна? — она говорила совершенно искренним голосом человека, обессиленного страхом.

— Дорогая миссис Глейн, я пришёл к вам именно потому, что верю и испытываю искреннее к вам расположение, — с чувством произнёс Суон.

Инспектор, по правде говоря, не испытывал ни малейшего расположения к миссис Глейн, но не мог же он сообщить ей об этом в такой момент! Вдова с благодарностью посмотрела на него и поправила локон.

— Ах, мистер Суон, я была очень, очень несчастлива с Альбертом! Поверьте, я любила его! Но жизнь с ним была настоящим адом! До свадьбы он казался таким приятным, достойным молодым человеком из почтенного семейства! Несмотря на то, что финансовое положение Глейнов было очень скромным… Мне казалось, что он любит меня, и этого было достаточно. Но потом… это было лишь притворство: Ему нужны были лишь мои деньги! Артур очень скоро обнаружил все свои порочные склонности. Он обращался со мной отвратительно.

Тут, наконец, миссис Глейн искренне расплакалась и стала искать платок. Суону пришлось помочь ей, предложив свой, и она благодарно закивала, прикрывая лицо скромным хлопчатым платком.

— Да, он бывал просто отвратителен. Артур был игрок, он проигрывал огромные суммы, а оплачивать его долги приходилось мне. Мне удавалось договариваться с его кредиторами так, что дело никогда не доходило до неприятностей. Но потом он пристрастился к кокаину, и стал совершенно невыносим. И у него всегда были… связи.

Вдова беспомощно посмотрела на инспектора. Тот понимающе кивнул, освободив мисс Глейн от необходимости произносить вслух самое ужасное.

— Том Крисби был кузеном моей подруги. Он гостил у неё в имении. Там они и познакомились с Артуром. Я надеялась, что всё закончится, когда мы вернёмся в Лондон, но Артур пригласил Крисби погостить в нашем доме. Я была в отчаянии. Нет, я была в ярости. Я пригрозила, что не буду больше оплачивать его карточные долги и кокаин, но Артур, кажется, уже сам не отдавал себе отчёта в том, что делал. Он устроил мне безобразную сцену. Оскорблял меня и угрожал мне. Когда история с Крисби вышла наружу, я надеялась, что Артур хотя бы немного угомонится, но стало только хуже. Намного хуже, мистер Суон!

В глубине души Суон, конечно, пожалел несчастную вдову, но продолжал хранить участливое молчание.

— Я не знала, что делать. Пошли слухи, я не могла появляться в обществе. Вы знаете, сколько я заплатила Тому Крисби за молчание? Эта история практически разорила меня. Боже, я обеспечила этого развратного юнца на всю жизнь! Но в газетах всё равно появились отвратительные статейки, я думаю — за них Том тоже получил немало. Он всегда был корыстолюбив.

— И тогда вы стали искать способ… урезонить своего супруга? — сочувствующе спросил Суон.

— Я увидела в газете объявление об услугах мадмуазель Зулейки.

«Да, только крайнее отчаяние…» — подумал Суон, продолжая кивать.

— Конечно, я постаралась сделать так, чтобы никто не знал о моих визитах к мадмуазель. Всё-таки это так… необычно. Я рассказала ей всё. Мне пришлось говорить очень откровенно, но мадмуазель совершенно не была шокирована. Думаю, знала всё о людских пороках. Она сказала, что владеет тайнами древних рецептов; сказала, что непременно поможет мне, но тогда было что-то… да, Юпитер стоял в неподходящем положении, или Марс, словом — она сказала прийти в другой день. Она назначила мне следующий визит дня через три или четыре, и тогда уже погадала. Дала мне порошок и велела подсыпать его к кокаину. Она сказала, что это средство открывает человеку истины высших сфер. И что Артур обязательно переменится. Я не хотела его смерти!

Миссис Глейн выкрикнула последние слова с горячей убеждённостью, но отчего-то осеклась, опустила глаза и вновь принялась плакать.

— Так или иначе, вы пытались исправить своё ужасное положение, — подбодрил её Суон.

— Да, именно так. Когда Артур спал, я нашла его коробочку для кокаина, маленькую золотую табакерку, которую сама подарила ему на Рождество, и заменила кокаин тем порошком, что дала мне Зулейка. Наутро я уехала к сестре. А когда вернулась домой, мне сообщили, что Артур умер.

Вдова замолчала, и неожиданное ублаготворение отразилось на её лице. Было трудно поверить, что она так наивна, чтобы не понимать истинного характера чудодейственного средства Зулейки, и что она не желала смерти человека, превратившего её жизнь в ад и позор. Нет, это вполне удовлетворённое выражение всё ещё заплаканного лица выдавало её. К тому же Суон отметил, что миссис Глейн предусмотрительно обеспечила себе прекрасное алиби на день смерти супруга: Вряд ли её визит к сестре был случайным.

— С тех пор я, конечно, не бывала у Зулейки. Я была совершенно раздавлена этими событиями.

Миссис Глейн сказала это скорее по привычке и кинула настороженный взгляд на Суона: Он, казалось, не видел ничего нелогичного в её изложении.

— Я уехала, полгода прожила на континенте, и вернулась два месяца назад. Видите ли… я встретила человека, который принял участие в моём горе, и он сделал мне предложение… Мне кажется что это не вполне comme il faut, так скоро выходить замуж после смерти супруга, это может вызвать нежелательные сплетни. Но со временем…

— Зачем же вы пошли на приём к графу Бёрлингтону?

— Из любопытства, — бесхитростно ответила вдова. — Но когда я увидела мадмуазель Зулейку, я была так напугана… Я только-только оправилась после той трагедии, и вдруг… а когда меня буквально заставили сесть за стол медиума, я была просто в ужасе!

В рассказе миссис Глейн правда удачно сочеталась с вымыслом, а искренность — с умело прилагаемым притворством. Несомненно, жизнь миссис Глейн с Артуром была настоящим кошмаром, но выбраться из него она решила поистине дьявольским способом.

— Инспектор, вы сами сказали, что ваш визит — неофициальный, не так ли? Я могу рассчитывать, что моя ужасная история не получит огласки? Клянусь вам, я не убивала Зулейку! — страх в глазах миссис Глейн был чистосердечным.

— Разумеется, мадам, — заверил Суон, — но позвольте мне задать вам ещё несколько вопросов теперь, когда вам нет нужды далее лгать мне.

— О, инспектор, разумеется! Если я могу чем-то помочь, я с радостью сделаю всё возможное!

Суон вынул из кармана фотографию доктора Купера и галантно передал её вдове:

— Вам не знаком этот человек?

Миссис Глейн близоруко сощурилась, пригляделась, и растерянно протянула:

— О-о-о-о, инспектор, вы полагаете, что это он убил мадмуазель? Как странно… Он очень похож на одного джентльмена.

Суон явственно услышал фанфары. Где-то в глубине души он ожидал этого.

— Так он вам знаком?

— Ну да, я видела его у мадмуазель Зулейки. Когда приходила к ней в последний раз, уже после смерти мужа. Не могу вспомнить — как его зовут…

— Купер?

— О, нет, совсем не Купер! Почему — Купер? Не могу вспомнить. Такая забавная фамилия…

— Может быть, вы вспомните, что он делал у мадмуазель Зулейки?

— Что он делал? Да, собственно, ничего… То есть он пришёл не как клиент. Я сперва смешалась, увидев его, но мадмуазель сказала: «Не смущайтесь, дорогая, это мой друг, и тоже своего рода маг». Он рассмеялся. Очень приятный джентльмен! Боже, как же она представила его? Какая досада — я не помню! Некоторое время они ещё разговаривали, но потом он ушёл, и мы остались вдвоём.

— Вы не припомните, о чём они разговаривали?

— Я уже точно не помню, это было давно. Я поняла, что этот человек был чем-то вроде торговца антиквариатом. Вы, наверное, видели, что у мадмуазель было много разных вещиц, которые она использовала в своих ритуалах. Он как будто собирался предложить ей какую-то редкость. Кто-то отказался от той вещи, да. Он сказал мадмуазель что-то вроде: «У нас с возникли некоторые финансовые разногласия. Боюсь, у меня нет времени искать другого покупателя, поэтому предлагаю вам довольно дёшево». Мадмуазель казалась очень довольной. Да, она ещё сказала мне: «Эта чудесная вещь сделает вас совершенно счастливой, когда всё закончится». Но что это было, я не помню.

Когда инспектор уже собирался покинуть вдову, она неожиданно воскликнула:

— Ах, подождите, инспектор! Я вспомнила! Лонг! Винсент Лонг! Моего брата зовут Винсент, и я ещё подумала, что это смешно, потому, что мы в детстве дразнили его «коротышкой Винсентом». Несомненно — Винсент Лонг!

— Вы очень помогли мне, мадам. Что же касается вашей печальной тайны, — пусть она останется на вашей совести.

Оставив мисс Глейн наедине с её совестью, Суон поторопился в Управление. Теперь у него было имя убитого в гостинице фальшивого археолога, уверенность в его связи с Зулейкой и подозрение, что именно он был связующим звеном между магессой и надменным лордом Карнивалем.

Вечером он решил проведать Гая Флитгейла и поделиться с ним новостями: если уж археологу пришлось столкнуться с мошенничеством этого Лонга-Купера, то ему следовало знать о его фокусах. Чем чёрт не шутит — быть может, он предлагал гадалке и что-то из украденного во время нубийской экспедиции?

Войдя в неприметный дом на Дорси-лейн, инспектор был радушно встречен миссис Грин. Но она тут же сообщила Суону неприятнейшую новость: Флитгейла дома не было. «Странно, — подумал Суон, — Ива вполне убедительно предупредила его не выходить из дома, и, хотя это кажется излишней предосторожностью, всё же он должен был прислушаться к её совету…» Что могло заставить Гая покинуть дом?

Миссис Грин объяснила, что около пяти часов (квартирная хозяйка как раз пила чай) её отвлёк стук в дверь. Мистеру Флитгейлу принесли письмо. Но миссис Грин была очень рассержена на Флитгейла, и поэтому решила сперва закончить чаепитие, а потом уже отнести депешу жильцу. Около половины шестого она поднялась на третий этаж, где квартировал учёный, и передала ему письмо, присовокупив, что поднимает квартирную плату со следующего месяца в связи с теми неудобствами, которые доставляет ей мистер Флитгейл. Но археолог не обратил особого внимания на её слова — он был очень возбуждён. Буквально через пять минут он выскочил из дома.

Суон, пользуясь расположением миссис Грин, выразил желание заглянуть в комнаты Флитгейла. Спальня и гостиная красноречиво свидетельствовали о быстрых сборах. Гай даже не собрал свои бумаги, прежде чем покинул дом: Раскрытый словарь лежал на кресле, придвинутом к столу, листы рукописи были разложены в необходимом для работы порядке, но что ещё подозрительнее — Флитгейл даже не закончил фразы в своём черновике. «…И, вероятно, представляет собой фрагмент…» — было начато на листе, но ручка была брошена и даже не закрыта колпачком. Письма, произвёдшего такое впечатление на учёного, нигде не было.

— А как выглядело это письмо? — поинтересовался Суон.

— О, сэр, такой дорогой конверт из очень плотной бумаги, немного голубоватый. И только подписан — «доктору Г. Флитгейлу» или что-то в таком роде. Крупными такими буквами.

Несомненно, это было очередное письмо от Карниваля. Хм. Пока Ива убедительно изображала сестру милосердия, а Суон разбирался с Купером, лорд Карниваль продолжал свою переписку с Флитгейлом. Знала ли об этом мисс Ива? Куда направился Флитгейл? Суон попросил хозяйку передать ему, чтобы сообщил о своём возвращении в любое время.

Ещё немного осмотревшись в жилище Флитгейла, Суон распрощался с миссис Грин и, подумав, отправился в тот самый ресторан «Микадо», о котором Гай упоминал в своём прежнем рассказе. В «Микадо» не было ни Флитгейла, ни Карниваля. Конечно, в Лондоне много мест, где могут встретиться два джентльмена для делового разговора, но всё же у Суона в груди зашевелилось нехорошее, колючее предчувствие.

Он попытался успокоить себя тем, что Флитгейл вполне разумный молодой человек, и что, пожалуй, нет смысла волноваться прежде, чем ситуация не проясниться. А прояснить ситуацию могла бы Ива, практически весь день провёдшая в доме лорда. Уже около девяти часов вечера Суон подъехал к дому на Глостер-плейс. Эта женщина была чужда условностям, тем более что дело не терпело отлагательств, поэтому инспектор довольно бесцеремонно стал колотить дверным молотком. Дверь открыл её прилизанный секретарь.

— Прошу прощения, милейший. Мне безотлагательно нужно видеть мисс Иву.

Алоиз взглянул куда-то поверх плеча Суона, затем молча пропустил его в переднюю, и там сообщил:

— Мисс Ивы нет дома.

— Простите, вы не знаете, где она может быть? — с тревогой спросил Суон.

— Затрудняюсь ответить. Она ещё не возвращалась.

— Как, она до сих пор не возвращалась от…

— От лорда Карниваля, — продолжил Алоиз, обнаруживая свою полную осведомлённость. — Нет, сэр.

— Вас это не тревожит? — спросил Суон, пристально глядя на фарфоровое лицо секретаря и его словно лакированную причёску.

— Тревожит, сэр. Мисс Ива как правило возвращается до семи часов вечера, если я не сопровождаю её. Она имеет обыкновение в подобных случаях пользоваться входом через цветочную лавку: Задние дворы домов сообщаются, и так она может выходить и входить, не привлекая излишнего внимания. Но в семь часов хозяева запирают дверь, так что мисс Ива может войти только здесь, а она делает это в исключительно редких случаях.

Голос Алоиза выдавал хорошо маскируемое волнение.

— Вы не получали от неё никаких сообщений?

— Нет, сэр. Утром я получил от неё совершенно ясные указания о том, что мне должно оставаться дома, никуда не выходить и не предпринимать ничего до тех пор, пока я не получу от неё иных распоряжений. Также было вчера и позавчера. Но мисс Ива возвращалась до семи. Теперь же…

Суона захлестнула волна страха. Это было интуитивное чувство опасности, какое вырабатывается у людей хладнокровных и уравновешенных с годами и опытом; то чувство, которое появляется у охотника, если хищник подкрадывается сзади. Да, в джунглях Суона, среди ветвистых деревьев, оплетённых лианами, водились опасные и коварные хищники, и Суон понял это со всей очевидностью.

— Вы позволите мне остаться здесь до прихода мисс Ивы? Или до её сообщения? — спросил он.

— Да, это было бы неплохо… — задумчиво произнёс Алоиз и протянул руку, чтобы принять шляпу Суона.

Они расположились в приёмной. Алоиз продолжил составление сложного гороскопа, сверяясь с картой звёздного неба, а Суон, чтобы как-то заглушить тревогу, а заодно и удовлетворить любопытство, завёл разговор:

— Вы давно работаете у мисс Ивы?

— Четыре года, сэр, — ответил Алоиз так, словно это была его несомненная заслуга.

— И вы всё время живёте в Лондоне?

— В Лондоне, или ещё где-нибудь, где мисс Ива сочтёт нужным пожить, — уклончиво ответил секретарь,

— Но вы сами — лондонец? — не унимался Суон.

— Не вполне, — также уклончиво промолвил Алоиз, при этом весь его вид говорил о том, что он и сам затрудняется ответить на этот вопрос.

— Но у вас лондонский выговор.

— Благодарю вас, сэр.

На этом разговор исчерпал себя, и Суону пришлось маяться ожиданием. Он решил, что если в течение часа мисс Ива не появится, он будет предпринимать меры, и углубился в обдумывание этих самых мер. Будучи по натуре скорее критическим реалистом, чем оптимистом, инспектор предполагал разные версии случившегося с Ивой. При этом он намеренно несколько сгущал краски, чтобы варианты собственных действий вырабатывались самые решительные. В любом случае, если обстоятельства будут не так мрачны, можно будет выдохнуть с облегчением.

Однако когда без четверти десять дверь открылась, и на пороге появилась Ива, Суон не выдохнул, а вдруг взревел самым чудовищным образом:

— Где вы, чёрт побери, были?!

Ива была всё ещё в образе Дороти Мадж: Высоко нарисованные ровными дугами брови придавали её лицу не присущее Иве наивное выражение, голову покрывал заложенный по-монашески платок. Теперь брови взлетели ещё выше, в глазах стояло изумлённое непонимание. В глазах Алоиза застыл непритворный ужас, но Ива неожиданно рассмеялась тихим, приглушённым смехом и подошла к Суону, протягивая ему руку:

— Дорогой мистер Суон, простите меня. Не думала, что вы станете меня ждать. Мне нужно было прогуляться и подумать. Давайте поднимемся в ателье. Позволите предложить вам чего-нибудь выпить?

Они поднялись в сопровождении Алоиза, который зажёг свет и достал из кабинета рёмеры и массивный графин; Суон занял место на изящной козетке и мрачно наблюдал за Ивой, которая со спокойной грацией присела напротив, поджав ноги, и закурила. Наряд сестры милосердия изменил Иву совершенно, разговаривать с ней Суону было странно, словно инспектор вёл беседу с совершенно незнакомым человеком. Тем более, что курящая сестра милосердия была Суону в новинку. Только голос Ивы теперь звучал, как прежде, и слова не оставляли ни малейших сомнений в том, кто это в сером сестринском балахоне небрежно прилёг на козетку, потягивая шерри из тёмного, старинного рёмера. «Либо она беспечна, либо бесстрашна», — подумал Суон.

— Инспектор, у меня есть интересные новости.

— Хорошая новость, что вы живы и здоровы! — буркнул Суон, но Ива сделала вид, что не расслышала.

— Для начала, о лорде Карнивале. Вкратце — он собирается покинуть Англию, и очень скоро. Более того — он продаёт дом и дарит свою коллекцию произведений искусства разным музеям.

— Отчего вдруг? — невольно заинтересовался Суон, хотя всё ещё был сердит на Иву и намеревался держаться в беседе самого сухого тона.

— Пока неясно. Но было бы недурно знать. Это странно, очень странно, даже учитывая неординарную репутацию лорда Карниваля. Но об этом — позже. Его коллекция заслуживает особого внимания. Вы, вероятно, не слишком удивитесь, если я скажу вам, что к её собиранию приложил руку доктор Купер.

— Винсент Лонг, — перебил Иву инспектор.

— Вот как? Винсент Лонг? Что же, допустим. Но я буду пока называть его Купером, для простоты. Так вот, Карниваль собирается уехать и оставляет себе лишь несколько предметов из своей великолепной коллекции. Это именно те предметы, которые были ему доставлены Купером-Лонгом. Купер был агентом Карниваля на протяжении нескольких лет, судя по его записям в каталоге, который он вёл для лорда. А после возвращения из Нубии Купер уже не работал на Карниваля: Джексон, секретарь, сказал, что у них произошла какая-то серьёзная размолвка. И тогда я вспомнила… Я вспомнила про книжицу мисс Филпотс. Когда вы любезно отвлекали внимание этой дамы, я успела заметить в её инвентаре также и то, что самые дорогие приобретения были сделаны Зулейкой после того, как Купер должен был вернуться из Нубии, сбежав из экспедиции мистера Флитгейла. Теперь представьте: Купер работает на Карниваля, получает от него заказы и деньги на финансовую поддержку экспедиций и за работу…

— Не дороговато ли Карнивалю встают такие приобретения? — изумился Суон.

— О, инспектор, он готов заплатить за то, чтобы получить желаемое прямо из-под земли. Да ещё и быть уверенным в том, что эта вещь ещё не была представлена ни в одном музее, ни в одной коллекции! Вспомните о судьбе находок нашего друга Флитгейла. Они пропали прежде, чем были предъявлены научному сообществу, и не осталось даже их описаний! Да, Карниваль не скупится на эти вещи. Они значат для него нечто большее, чем просто удачное вложение капитала или пополнение коллекции. Но вернёмся пока к Куперу. Если по каким-то причинам лорд отказался от его услуг, Куперу пришлось искать нового покупателя. Но, полагаю, это было не так просто. Мало кто может сравниться с Карнивалем в его богатстве и страсти к древностям! И тогда Купер решает продать то, что у него есть, хотя бы и за меньшие деньги. Думаю, через антикварную лавку он мог найти нашу мадмуазель Зулейку. Она не так богата, но у неё есть ряд чудных преимуществ. Она плохо разбирается в искусстве и древней истории, и достаточно беспечна, чтобы приобрести вещи, почти не торгуясь — за счёт бедняжки Филпотс. Куперу, вероятно, уже не приходилось привередничать.

— Что же, результаты моего разговора с миссис Глейн подтверждают такую картину событий, — кивнул Суон и пересказал свою утреннюю беседу с вдовой. — Миссис Глейн видела Купера у Зулейки и слышала обрывок разговора — Купер приносил ей на продажу какие-то вещицы для её ремесла. Это оплетает разнообразными связями всех подозреваемых, но, увы, не даёт нам ответа на вопрос: Кто убил Зулейку, и почему — и как — погиб наш хитроумный антикварный агент?

— И ещё, инспектор, Карниваль покидает Лондон всего с двумя своими экспонатами. Полагаю, что в течение последнего года он искал третий, но Купер, как мы знаем, не оправдал его ожиданий. Я знаю, что это за предметы. Те два, которыми Карниваль дорожит так, что держит в тайнике: Это амулет в виде скарабея и иранская золотая чаша. И как бы мне хотелось узнать — какой третий предмет. Это может всё разъяснить. Но по этому вопросу нам стоит проконсультироваться с Гаем Флитгейлом…

— Боже, — неожиданно прервал Суон речь Ивы, — я ведь не сказал вам! Флитгейл пропал! Он получил письмо от Карниваля и пропал! — Суон словно очнулся и с досадой стукнул кулаком по колену.

— Пропал? О, силы небесные! Я чувствовала… я предупреждала его, инспектор, и вы — свидетель!

Глаза у Ивы расширились, она вскочила с места, пронеслась по небольшой гостиной к креслу в эркере так, что сестринский балахон заполоскался у неё за спиной как стяг, вцепилась в резную спинку тонкими пальцами и быстро, отрывисто заговорила:

— Ему грозит опасность. Да, сегодня в доме Карниваля. Я должна была догадаться об этом, но я не предполагала, что всё так быстро случится. Он в особняке, я уверена. Карниваль сообщил о планирующемся госте!

— Но что мы можем сделать? — спросил Суон с тревогой.

— Надо немедленно ехать к особняку.

— И что мы будем делать? Ворвёмся в дом, а там наш дорогой учёный Флитгейл мирно попивает шерри у камина и ведёт с Карнивалем увлекательные беседы о пирамидах? — с сомнением качая головой, проговорил Суон.

— Суон, я прошу вас! У меня дурное предчувствие. Там что-то происходит. Как я могла быть так глуха? Флитгейлу грозит серьёзная опасность. Давайте просто доедем до особняка, а там посмотрим. В любом случае я еду.

Ива оттолкнулась руками от спинки кресла, решительно прошла к двери и крикнула вниз:

— Алоиз, когда будет авто?

— Через десять минут, госпожа! — донеслось снизу так, словно Алоиз давно был готов к какому-нибудь неожиданному распоряжению.

— Разумеется, я еду с вами, — резко сказал Суон.

Через десять минут Ива и Суон вышли из дома и сели в автомобиль, за рулём которого сидел Алоиз в белых перчатках и шлеме, выглядевший во всём этом наряде несколько комично. Суон, заразившийся беспокойством, опасался, что поездка к особняку лорда Карниваля будет походить на неспешную прогулку, коль скоро за рулём был педантичный фарфоровый секретарь. Но, против ожиданий, Алоиз с места резко разогнал мотор, и экипаж полетел по тёмным улицам Лондона с такой скоростью, что вслед ему неслись панические свистки полисменов, а повозки и кэбы шарахались с дороги, когда мимо пролетал сверкающий «Ланчестер».

Эта безумная гонка по вечерним улицам с мелькающими жёлтым пятнами фонарей, подпрыгивание авто по булыжной мостовой и убегающие в темноту кошки привели Суона в ещё более тревожное состояние. Поэтому он был уже вполне готов к тому, что в тот момент, когда автомобиль выскочил на дорогу, ведущую к особняку лорда Карниваля, Ива одной рукой схватила его за локоть, а другой показала вперёд. «Смотрите, Суон!» — крикнула она, и Суон увидел. Над особняком стояло зарево. Лимонной короной оно венчало плоский купол над центральной частью дома, и становилось почти киноварным над правым крылом здания.

— Боже мой, особняк горит! — закричал Суон.

«Ланчестер» обогнал несколько пожарных карет, которые, истошно бренча колоколами, спешили к особняку. Их спешка была лишь делом чести: Погасить особняк казалось уже невозможным. Из окон второго этажа центрального корпуса вырывались языки пламени, всё правое крыло горело, а из верхних окон валил дым в вперемешку с тонкими, острыми, как жало, побегами ярко-алого пламени.

Когда Алоиз резко затормозил у ворот и Суон помог Иве выбраться из салона, они увидели, что по газону перед величественным крыльцом особняка мечутся несколько фигур. Судя по всему, это были слуги, выбежавшие из флигелей по обе стороны главного корпуса, полуодетые, с лампами и почему-то с оружием в руках. Как раз подоспели пожарные, им открыли ворота, и Суон, Ива и Алоиз почти побежали к портику. Навстречу им из дома выбежал всклокоченный Джексон. Он задыхался от кашля, одежда была измазана сажей.

— Что там случилось? — остановил его Суон решительно.

— Я, я не знаю, — едва выдавил сквозь кашель секретарь. — Я был во флигеле…

— Где гость его светлости? — Суон схватил Джексона за плечи, отчасти для того, чтобы он не упал, отчасти — чтобы немного привести его во вменяемое состояние.

— Гость? О, Господи, я знал, что добром это не кончится! — простонал Джексон, и метнулся было обратно в дом, но Суон удержал его и повторил вопрос голосом почти угрожающим.

— Они были в кабинете…

Суон обернулся на полыхающий дом:

— Где кабинет?!

— Комнаты Карниваля горят! — ответила Ива вместо секретаря, так как он, в шоке, не смог вымолвить больше ни слова.

Суон, не медля более ни мгновения, кинулся в дом, вслед за первыми пожарными, которые на фоне огромного особняка выглядели жалко и комично со своими кожаными вёдрами и баграми. Ива и Алоиз, остававшийся в кожаном плаще и шлеме, последовали за ним.

Огромный холл был заполнен дымом. Мелькали едва различимые фигуры слуг и пожарных, слуги пытались сорвать со стен гобелены и вытащить укутанные тлеющей холстиной скульптуры. С постаментов упало несколько фарфоровых ваз. Напольные часы упали и рассыпались тысячью блестящих шестерёнок. Пожарные срывали гардины с окон и плескали водой на стены, однако это уже не имело никакого смысла.

Деревянная лестница, к которой Ива увлекла Суона, полыхала. Индонезийские демоны, скалясь, выглядывали из адского пламени, сами охваченные голубоватым ползущим огнём.

— Здесь не пройти! Лестница горит! Окно! — Суон, добежав до лестницы, круто развернулся на месте; раздался звон стекла — Алоиз держал в руке увесистую бронзовую статуэтку. Пламя на лестнице тотчас вытянулось, устремилось вверх, загудело и заполнило собой всё пространство внизу — трое только успели выбежать из французского окна, разбитого Алоизом, выходящего на террасу, и за ними уже заколыхались схватившиеся огнём шторы.

Пожарные с лестницами метались вдоль фасада. Суон крикнул, они подтащили лестницу, едва доставшую до второго этажа, и инспектор стал быстро подниматься к балкону, в балюстраду которого упёрлась шаткая лесенка.

— Я вас умоляю, останьтесь здесь! — крикнул Иве Алоиз, и поспешил за ним.

К лестнице приближался, блестя потным лицом в отсветах пламени, начальник пожарной команды:

— Вы из дома? Служите тут? Кто туда полез?

— Я — медсестра лорда Карниваля, а в дом пошли полицейский инспектор и его помощник. Простите, сэр, надо найти его светлость!

В это время Суон и Алоиз уже скрылись в доме, а пожарный с сомнением посмотрел вверх:

— Они самоубийцы. А вам, мэм, следует отойти отсюда, да побыстрее. Может быть, ваша помощь понадобиться позже, а пока… — и тут он грубо схватил Иву за локоть и с силой дёрнул так, что хрупкая Ива буквально отлетела ярдов на десять в сторону. В тот же момент на том месте, где она стояла, с глухим стуком разбился кусок гипсовой капители.

Всё же Иве удалось войти в дом вновь: она обошла угол особняка и обнаружила небольшую дверь, аккуратно заштукатуренную таким образом, что различить её в стене было бы невозможно, если бы она не была приоткрыта. За ней круто вверх поднималась каменная лестница. Ива взлетела наверх, не прикасаясь к уже горячим стенам, в темноте толкнула дверь и оказалась в крошеной задымлённой комнатушке, заставленной шкафами красного дерева. Судя по расположению — это была гардеробная Карниваля в коридоре на третьем этаже. Дверь из гардеробной была открыта, в коридоре на полу тлел с редкими искрами афганский ковёр, подол сестринского балахона загорелся, и Ива, приподняв юбки, стряхнула огонь.

Навстречу ей из секретарской выскочили Суон и Алоиз. Разглядеть что-либо было невозможно. Стоял плотный дым и слёзы застилали глаза. Ива закрыла нос и рот рукавом, другой рукой показала на дверь кабинета Карниваля и мужчины налегли на дубовую панель. Дверь была заперта. Ива с трудом преодолела несколько ярдов до двери, упала перед ней на колени и вынула шпильку. Через секунду дверь распахнулась: За ней было почти ничего не видно, так густо стояла сизая, зловонная мгла.

Через несколько дней инспектор Гэйбл, которому было поручено расследование обстоятельств пожара в особняке и дело об исчезновении лорда Карниваля, сообщил уже освободившемуся из-под опёки докторов Суону, что врач разрешил побеседовать с Гаем Флитгейлом. Доктор Ллойд категорически возражал против длительной беседы и присутствия девицы-сиделки Карниваля, но, в конце концов, ему пришлось смириться с её присутствием.

Мисс Ива, которая была зарегистрирована в госпитале как Дороти Мадж, покинула печальное заведение накануне, но на следующий день снова явилась туда с новой миссией милосердия. В сопровождении доктора инспектор Суон и Ива направились в палату, где под бдительным присмотром уже самой настоящей сестры милосердия отдыхал Гай Флитгейл.

Гай выглядел неважно, но, очевидно, дела его действительно шли на поправку; по крайней мере, он попытался приподняться на локте, чтобы приветствовать вошедших. До их появления он уже выдержал краткий визит Флоренс Папати, своей невесты, и был в смутном расположении духа. Собственно, именно посещение невесты настроило доктора Ллойда против визитов молодых особ к раненому.

— Он умирает, он умирает! — трагически шептала Флоренс, осторожно касаясь забинтованной руки Флитгейла.

— О, мэм, нет причин предаваться такому отчаянию. Спешу вас заверить, что мистер Флитгейл вовсе не так плох, и в скором времени совершенно поправится, — ласково сказал доктор, но Фло оказалась обескураженной таким оптимистичным прогнозом.

— Но ведь он, кажется, без сознания? — с некоторой надеждой спросила она.

— Он просто спит, дорогая, вам незачем волноваться.

Вместо ответа Флоренс вспыхнула и бросилась вон из палаты, а доктор проводил её изумлённым взглядом. Затем он перевёл взор на Флитгейла — тот открыл глаза и с не меньшим удивлением смотрел на врача.

— Э-э-э… хм… Видите ли, у женщин бывают такие странные реакции на эмоциональные потрясения, вы не замечали? — смущённо сказал доктор, пытаясь ободрить пациента, но Флитгейл вновь закрыл глаза, словно сообщая, что не нуждается в объяснениях.

Когда же в палату вошли два его товарища по несчастью, он заметно оживился. Ровно через пятнадцать минут доктор предупредительно кашлянул за дверью и прервал беседу, но к тому времени трое в палате уже обменялись самой насущной информацией, которую теперь следовало объединить с показаниями остальных участников трагедии.

Поговорив с личным камердинером Карниваля, секретарём Джексоном, едва пришедшим в себя после пожара, и управляющим имением, старший инспектор Суон составил следующую картину событий того странного дня, вечером которого случился пожар.

По словам камердинера Макдогана, утром лорд Карниваль сообщил ему о возможном госте и распорядился приготовить комнату в Дубовом коридоре. В беседе с Суоном Макдоган признался, что был изумлён таким распоряжением: пожалуй, его поразило не само появление гостя (хотя и это было редкостью в доме), а то, что гостю отводилась именно эта спальня. Гостевые комнаты располагались в левом крыле, а в Дубовом коридоре селили лишь особо важных персон, и последний раз лорд Карниваль давал подобное распоряжение лет десять назад. Макдоган проверил комнату, нашёл её готовой к приёму постояльца (это его и статную горничную в коридоре видела Ива). После ланча его светлость спал (виной тому был порошок Ивы), а около четырёх часов пополудни проснулся в дурном расположении духа, вызвал камердинера и вручил письмо для доставки в город. Макдоган не без гордости заметил, что особо важные письма личного характера, которые должны были отправляться срочно с посыльными, лорд Карниваль всегда передавал ему, а не секретарю. В начале седьмого ему было поручено встретить гостя и проводить в кабинет, что и было сделано. Около семи часов Макдоган прислуживал господам за обедом в нижней столовой, и, по его словам, лорд с молодым джентльменом дружелюбно и даже увлечённо беседовали о древностях. После обеда камердинер подал напитки в библиотеку подле столовой и был отпущен.

Он удалился во флигель, и после позднего обеда, который для служащих накрывался в небольшой столовой в первом этаже, лёг спать. Камердинер был разбужен криками на улице и увидел из окна, что правое крыло дома горит. На часы он, конечно, не посмотрел, а тотчас выбежал вместе с остальными.

Поскольку инспектор Гэйбл и сам Суон подозревали поджог, старший инспектор поинтересовался — знал ли камердинер о грядущем увольнении, и как бы это отразилось на его благосостоянии. Макдоган с достоинством ответил, что был недавно предупреждён о скорых переменах, а несколько дней назад милорд положил на его счёт в банке значительную сумму вознаграждения за многолетнюю безупречную службу. Камердинер собирался снять небольшой коттедж где-нибудь на севере и наслаждаться заслуженным отдыхом.

Со слов Джексона, он также был предупреждён о госте утром, перед самым приходом медицинской сестры, Дороти Мадж, а затем весь день провёл, работая над бумагами его светлости. Правда, в середине дня его сморил сон, и разбужен он был гневными звонками Карниваля. Около шести часов, он получил распоряжение разложить на столе в библиотеке несколько рукописных фолиантов и инкунабул, которые составляли гордость собрания Карниваля. Джексон счёл вполне естественным, что его светлость собирался в тот вечер принимать у себя представителя какого-нибудь музея или фонда, которому имел намерение передать книги.

Мистер Флитгейл, судя по всему, произвёл на Карниваля самое благоприятное впечатление. После обеда лорд показывал ему библиотеку, затем пригласил в свой кабинет наверху, где Джексону пришлось распаковывать уже запакованную коллекцию древностей, чтобы показать гостю, а потом (это было уже около девяти) лорд Карниваль отпустил его и распорядился наутро явиться в восемь часов утра для продолжения работы.

Джексон отправился во флигель, перекусил, а затем читал в своей комнате. Он зачитался, но в десять часов двадцать минут (тут секретарь был совершенно уверен) услышал странные звуки с улицы: Это было что-то вроде треска и отдалённого гула. Выглянув в окно, он увидел, что дом горит. Правое крыло полыхало, и секретарь побежал в особняк. Однако он не смог подняться в покои его светлости, поскольку лестница уже загорелась, и тогда он побежал обратно, на крыльцо, где и встретил Суона.

Несмотря на то, что секретарь был предупреждён об увольнении, никаких известий о денежном пособии он не получил.

Ситуацию несколько разъяснил управляющий имением: Он сообщил Суону, что получил от его светлости подробнейшие письменные указания об обеспечении всех служащих выходным пособием. Джексону причиталась довольно приличная сумма, которая позволила бы ему не торопиться с поисками нового места по крайней мере пару лет при скромном образе жизни. Сам управляющий видел лорда лишь утром, а затем уехал в город, и вернулся около восьми. У него были дела в левом крыле, где располагались в основном гостевые апартаменты, и около девяти или начала десятого часа управляющий был уже в своих комнатах во флигеле. Разбудили его слуги.

Поговорив с другими служащими дома, Суон не добавил ничего более существенного к этим рассказам. Все опрошенные отмечали, что вечером его светлость был бодр и чувствовал себя прекрасно. Он весьма радушно встретил гостя и казался очень довольным его визитом.

Итак, зная всё это, Суон вошёл в палату Гая Флитгейла и пожал ему локоть: Обе ладони пациента, лежавшие на тлеющих бумагах Карниваля, были обожжены и перевязаны бинтами.

— Я, честно говоря, уже не надеялся выйти оттуда живым, — прошептал раненый, слабо улыбаясь.

— Пожалуй, вы обязаны своим спасением мисс Иве, — скромно оправдался Суон.

Чтобы не терять времени, Суон отложил рассказ о спасательной экспедиции. Он не стал расспрашивать Гая о том времени, когда их разговоры с Карнивалем происходили при свидетелях, и сразу обратил Флитгейла к тому моменту, когда Джексон оставил их в кабинете.

— Наша встреча на спиритическом сеансе была редкой удачей. Да, пожалуй, я должен ещё раз извиниться перед вами за моё отсутствие в «Микадо». Я не мог быть там. Но моё предложение о сотрудничестве остаётся в силе, тем более что оно уже началось, я полагаю, — произнёс лорд Карниваль.

Разговор происходил уже после обеда, в личном кабинете лорда на третьем этаже. Лорд Карниваль смотрел на Флитгейла испытующе, взгляд этот был малоприятным, и Гай с трудом преодолел желание уже теперь откланяться под любым предлогом. Но страстное любопытство исследователя было сильнее. Он должен был дойти до конца.

— Теперь я могу показать вам то, ради чего, собственно, я вас и пригласил.

Карниваль подошёл к своему столу, обошёл кресло с высокой спинкой и поднёс руку к небольшой картине на стене. Доска бесшумно повернулась, Карниваль вынул из тайника свои сокровища и благоговейно водрузил их на письменный стол, торжественным жестом предложив Флитгейлу подойти поближе. В кабинете повисла тишина.

— Вы понимаете смысл этих предметов, Флитгейл? — спросил, наконец, лорд, испытующе глядя на гостя.

— Да, вполне, — ответил тот, внимательно разглядывая артефакты.

— Поэтому я и пригласил вас, а не кого-либо другого, — удовлетворённо отметил Карниваль. — Здесь — два. Но у меня ещё есть немного времени, чтобы найти третий. К моему сожалению, пока все мои усилия были тщетны, но я уверен, что вы — тот человек, который способен найти отсутствующее.

Флитгейл, признаться, был в замешательстве. Он, несомненно, понимал общий смысл этих двух предметов, но ему показалось, что Карниваль имел в виду что-то особенное. Это, конечно, были те самые пресловутые «некие предметы», которые составляли главную, если не единственную страсть лорда, но они, казалось бы, совершенно не связывались между собой — ни временем, ни местом своего создания.

— Я могу посмотреть? — Флитгейл протянул руку к скарабею.

Лорд Карниваль усмехнулся, словно одобряя, и сделал приглашающий жест. Он позволил Флитгейлу сесть в своё собственное кресло, сам же остался стоять напротив, опираясь о край столешницы. Скарабей был большим, довольно тяжёлым и очень красивым. Смутное чувство зашевелилось в душе Флитгейла, когда он рассматривал этот амулет. Он был, действительно, очень большим — невероятная редкость; лазурит был ровного насыщенного цвета, эмаль совершенно целая, без единого скола или царапины, такая, будто бы вещь только что вышла из рук мастера, или только что была вынута из захоронения. Форма и работа были безупречны. Иероглифы нанесены ясным, чётким почерком, глубокой гравировкой, и в них легко читалось заклинание египетского погребального обряда, полное возвышенного смирения и уверенности во всесилии вечных богов. Хорошенько рассмотрев амулет и прочтя всю надпись, Флитгейл задумался в неясном колебании, но решил не задавать никаких вопросов, чтобы не раздражать странного хозяина особняка. Гаю всё меньше нравился этот визит. Он уже пожалел о том, что не удосужился оповестить инспектора Суона о том, что отправляется к Карнивалю. Было бы спокойнее. А Карниваль всё же производил впечатление крайне странного.

— Что же, теперь вы знаете больше, чем кто бы то ни было. Не хотите ли ещё шерри? — Карниваль казался совершенно спокойным, даже отрешённым, словно показав предметы Флитгейлу, он перешёл некий Рубикон.

— Благодарю вас, милорд, я глубоко впечатлён вашей коллекцией. Но время позднее. С вашего позволения я хотел бы отправиться домой.

— Вам нет нужды ехать домой в столь поздний час. Для вас приготовили прекрасную комнату. Завтра утром мы продолжим беседу.

— Прошу великодушно простить меня, ваше гостеприимство ошеломляюще, но, полагаю, мне стоит всё же покинуть вас сейчас. Моя работа…

— Глупости! — нетерпеливо воскликнул Карниваль неожиданно жёстко, почти приказным тоном, не терпящим возражений. — Завтра я пошлю за вашими вещами.

— За моими вещами? — оторопел Гай.

— Послушайте, Флитгейл! Не разочаровывайте меня теперь. Вы уже видели достаточно, чтобы сделать определённые выводы. Вы видели моего секретаря, Джексона? Он — полный болван и неуч, совершенное пустое место, хотя усерден, как дрессированная обезьяна. Я не предлагаю вам место секретаря, я слишком высокого о вас мнения. Пока. Я предлагаю вам место хранителя моих сокровищ. И уверен, что окажу вам честь, предложив найти тот амулет, который завершит мою триаду. Нет смысла сейчас обсуждать ваше вознаграждение за эту работу. Я очень богат, и могу распорядиться своим богатством так, как мне заблагорассудится, поскольку через некоторое время, я надеюсь, мне это всё, — Карниваль повёл рукой, словно показывая весь особняк в целом, — уже не понадобится.

— Я должен подумать.

— Думайте, если вам угодно, хотя думать здесь не о чем. Есть только одно правильное решение. Но думать вы будете здесь.

— Но не можете же вы держать меня здесь силой?! — в возмущении воскликнул Флитгейл, поднимаясь из кресла.

— Я? Я могу всё. Неужели вы ещё не поняли этого? Сядьте. Неужели вы полагаете, что я отпущу вас после того, что вы видели?

Карниваль вдруг разразился страшным, ядовитым смехом, и Гай почувствовал, как жуткий холод побежал по спине. В скупом свете электрической лампочки Карниваль выглядел живым мертвецом — с костями черепа, плотно обтянутыми пергаменной кожей, глубокими кратерами глазниц, узкими губами, обнажавшими в отвратительном хохоте жёлтые, неровные зубы.

— У меня уже есть всё необходимое. Вот это — всё, что мне нужно, Флитгейл, не так ли? Эту чашу держал в руках Кублай-хан! Этот скарабей покоился на груди мумии Рамсеса! Не это ли — власть над людьми и временем? Но третье… считайте, что это моя прихоть, мой каприз. Да-да, милая безделица, для того, чтобы моё существование было особенно приятным! Она ускользает от меня, но я не склонен отступать от задуманного. Я стану неуязвим, я буду недостижим для человеческих законов, и только законы Вечности будут властвовать надо мной! Я буду обладать беспредельной, абсолютной властью!

Эта была внезапная, почти истерическая тирада, особо впечатляющая в антураже мрачного кабинета. Нервное напряжение Карниваля дало о себе знать самым жестоким образом: Он неожиданно стал задыхаться, закашлялся глубоким, лающим кашлем, согнувшись, как подрубленная коряга. Когда же он с трудом выпрямился, на его подбородке была кровь.

— Вы, милорд, не доживёте до этой власти. И вы не сможете удержать меня здесь. Я не принимаю вашего предложения, — сказал Гай, осторожно приподнимаясь со своего места.

Медлить было глупо — это был удачный момент для бегства. Карниваль был не в себе. Он выглядел совершенно безумным: По узким, посиневшим губам текла кровь, лорд вытянул руки вперёд, шатаясь, удерживая себя на ногах с трудом.

— Но и вам не суждено выйти отсюда. Ничтожный человечишка, мальчишка, глупец! Я уже не остановился перед убийством, я не остановлюсь и теперь… — прохрипел он, медленно и угрожающе приближаясь к гостю. В его руке был нож, восточный кинжал с тонким лезвием. «Зарезаны, они все зарезаны, — подумал Флитгейл, — и Зулейка, и Купер…»

Флитгейл резко бросился вперёд, к сокровищам, стоявшим перед ним на столе. Он схватил их, рассчитывая остановить безумие лорда угрозой опасности его святыням. Ему казалось низким вступать в противоборство с больным стариком, даже вооружённым. Но Карниваль захрипел, сперва отпрянул назад, затем кинулся на Флитгейла — и тот увернулся от клинка, сжимая в руках чашу и скарабея. Карниваль тяжело повалился на стол. Кинжал выпал из его руки. Гай готов был ретироваться, пока его страшный противник был безоружен, но лорд внезапно вцепился сухими руками в тяжёлый бронзовый письменный прибор на столе, поднял его и швырнул с неожиданной, нечеловеческой силой.

Тут рассказ Флитгейла, по понятным причинам, обрывался.

— Гай, вам следует теперь отдохнуть, — сказала Ива, ласково касаясь забинтованной щеки Флитгейла.

— Вам здорово досталось. А вот и доктор Ллойд, — заметил Суон, бросая взгляд на двери, где тактично маячил врач.

— Всё обошлось лучше, чем могло бы. Он оказался чертовски силён. Голова. Болит голова, — силы Флитгейла кончились после рассказа, пробудившего волнительные воспоминания, он закрыл глаза и замер.

— Голова не будет болеть, дорогойГай, — ласково сказала Ива, и по губам Флитгейла скользнула едва различимая тень блаженной улыбки.

— Как хорошо, что вы пришли, — прошептал он, и хотел добавить что-то ещё, но доктор Ллойд несколько раз убедительно, членораздельно кашлянул и визитёры поднялись.

— Итак, всё ясно, но ничего не понятно, — сказал Суон, когда они с Ивой уже ехали в авто из госпиталя. За рулём вновь сидел Алоиз. На этот раз он вёл мотор аккуратно и чинно, клаксоном деликатно предупреждая о своём приближении редких пешеходов и лёгкие прогулочные экипажи.

— Фактически, Карниваль признался в убийствах. Но теперь и сам пропал, — печально подытожил Суон.

Ива молчала, внимательно глядя вперёд. Они решили проехать мимо имения Карниваля, чтобы оценить масштаб разрушений, и он был поистине чудовищным. Чёрное пожарище стояло кривым скелетом. Остов центральной части здания сильно кренился, цепляясь чёрными руками перекрытий за уцелевшее левое крыло, купол обвалился. На месте правого крыла лежала груда обугленного камня. Два флигеля стояли целыми, осиротевшими без величественного здания, которое фланкировали, вдруг обнажив скромное достоинство своей архитектуры. На взрытом и истоптанном газоне перед домом лежал горой скарб, спасённый во время пожара. Кучу добра венчала закопченая мраморная Психея. Вся её фигура выражала предельное мучение: изящно запрокинутая некогда голова теперь выражала отчаяние, желтоватое лицо смотрело вверх с последней надеждой, и страшнее всего были две обугленные культи отбитых рук, обращённые к небесам.

— Гэйбл сказал, что пожар начался в правом крыле. Скорее всего, в секретарской или на лестнице, — словно сам с собою рассуждал Суон. — Весьма возможно, что Карниваль сам поджёг дом. Поджёг и бежал, прихватив два своих амулета. Куда же он подевался? Да-да, я сразу подумал об этом, но потом забыл. Это — главное. Потому что, будучи не в себе, он будет искать третий предмет. И может совершить ещё не одно преступление. Если жив, конечно.

— Он жив, без сомнения. Я это знаю. Как это ни странно, если учитывать лишь внешние обстоятельства, — задумчиво сказала Ива. — Ведь он должен был давно умереть от чахотки.

— Ива, вы ведь помните? Он говорил Джексону о власти, молодости и чём-то третьем… Я плохо разбираюсь во всех этих символах и амулетах, но наверняка, это и есть его триада. Неужели он, действительно, ищет некий всесильный талисман… любви? — Суон сам смутился от своего предположения.

— Не думаю, инспектор, — голос Ивы звучал совершенно серьёзно, она и не думала осмеять смелое предположение Суона. — Власть — это чаша. Та чаша, которую он считает чашей Кублай-хана. Но скарабей… Нет, это явно не то. Что-то не сходится. Я должна подумать. Я не верю в то, что Карниваль ищет любви. Вряд ли он знает, что это такое. Им движет ненависть. Я должна подумать, дорогой инспектор, — сказала она очень серьёзно.

Ива спустилась из ателье и вошла в приёмную на первом этаже. Алоиз в заметном смятении вскочил из-за стола и поправил пробор: Ива спускалась в приёмную исключительно редко и лишь по делам, имеющим экстраординарную важность. В тот день она вошла в комнату, махнула рукой, чтобы Алоиз сел, и расположилась в кресле для посетителей, глядя на секретаря ласково и значительно.

— Послушай, Алоиз, я сейчас скажу тебе одну очень важную вещь. Нам нужно провести сеанс.

— Да, мисс Ива. Но ведь вы сообщили, что не будете принимать в ближайший месяц, — настороженно ответил секретарь, слегка ёрзая в своём кресле.

— Ты не понял меня, Алоиз. Сеанс проведём мы с тобой. Вдвоём, — так же ласково, но с убедительной силой проговорила Ива.

Алоиз побледнел, губы у него слегка задрожали.

— Мисс Ива… Вы же знаете… Ради всего святого! Я не могу!

— А-ло-из, — внятно и выразительно перебила его хозяйка, как учительница перебивает ученика, готового сделать фатальную ошибку.

Она всё также нежно смотрела на своего секретаря, а тот отвёл глаза, взгляд его панически перескакивал с предмета на предмет на столе: он схватился за перо, потом поправил лист бумаги перед собой, потом прижал пробор на голове.

— Послушай меня, дорогой Альвизе. Всего один раз. Больше — никогда, я тебе клянусь. Я обещаю тебе, что ничего страшного не случится. Я знаю, — Ива говорила очень ласково и убедительно, словно медленно продавливая стену страха, вдруг вставшую между ней и секретарём, с усилием раздвигая плотную, вязкую мглу смятения и дотягиваясь голосом до самого сердца Алоиза.

Тот беспомощно и страдальчески свёл брови, сознавая всю бесполезность сопротивления.

— Всё пройдёт хорошо, и ничего дурного не случится. О, да, я знаю, я была неосмотрительна и расточительна. И я должна была хорошенько отдохнуть после этого ужасного сезона. Но мы не можем оставить это так. Я не справлюсь без тебя. В конце концов, кто-то должен будет вытащить меня обратно, — значительно добавила Ива.

Алоиз моментально поднял голову и посмотрел на хозяйку с решительностью человека, обречённого на смерть:

— О, да, мисс Ива, несомненно. Если вы считаете, что это необходимо.

— Совершенно необходимо. Прекрасно, ты молодец, Альвизе. Я сейчас должна нанести один визит, а ты подготовь всё необходимое для вечера. Скажи Беттине, что сегодня она не нужна. И не волнуйся.

— Подготовить стол, госпожа? — спросил секретарь.

— Нет-нет, никакого стола. Мы будет проводить материализацию, так вернее.

Алоиз побледнел ещё более, но Ива ободряюще улыбнулась, поднялась из кресла и лёгким шагом вышла из комнаты.

— Только один раз, — сказал сам себе Алоиз, — только один раз, и всё будет хорошо. Ничего страшного не случится.

После этого он тщательно проверил письменные принадлежности и стал аккуратно сверять счета. Руки у него немного дрожали. Время от времени он отвлекался от документов, чтобы вновь вполголоса заверить себя: «Всё будет хорошо…».

После госпиталя, по совету инспектора Суона, Гай поселился в небольшой гостинице в Паддингтоне, где его регулярно посещал доктор Ллойд и медицинская сестра. Он получил ободряющую записку Суона и приветливое письмо от коллег по Университету, но скука была смертельная.

— Как вы себя чувствуете, Гай? Сидите, ради бога, — сказала Ива, входя в просторный и комфортный номер. Куда более просторный и комфортный, чем каморки в квартире мисс Грин на Друри-лейн.

— Теперь уже совсем хорошо, — ответил Гай, стараясь придать себе молодцеватый вид. — Что вы сделали с моей головой?

— О, она больше не болит? — улыбнулась Ива.

— В ней появилось много новых мыслей, — улыбнулся в ответ Флитгейл.

Он рассматривал Иву так, словно видел её впервые.

— Новых мыслей? — заинтересовалась Ива, пряча улыбку.

— Да, однако доктор Ллойд категорически запретил мне послать домой за книгами, а эта… эта заботливая сестра не позволяет мне выйти на улицу, хотя погода… — Гай не договорил и продолжал смотреть на мисс Иву с растерянным, ищущим выражением.

— Вы спасли мне жизнь, Ива… — проговорил он, наконец, мучительно выталкивая слова.

— Ваша жизнь того стоит, — мягко ответила она, подходя к большому креслу, в котором с удобством расположился больной учёный, и нежно кладя руку на его перевязанную голову. — Вам ещё предстоит потрудиться во славу науки. А теперь отдыхайте.

— Я, видимо, вёл себя, как форменный идиот. Мне надо было предупредить Суона. И вообще… я попал в самое око смерча, но не сделал ничего, чтобы помочь в расследовании.

Флитгейл был смущён. Он выглядел виноватым и подавленным.

— О, прошу вас, ваша роль ещё не закончена, дорогой Гай. Я зашла только на минуту, убедиться, что с вами всё в порядке. Ах, да, я принесла вам инжиру. Вы любите инжир? Свежий, — Ива вынула из изящной сумочки три плода, завёрнутые в тончайшую гофрированную бумагу и положила на укрытые пледом колени Флитгейла.

Затем она изящно наклонилась к нему, поцеловала лоб под льняной повязкой и отстранилась, улыбаясь загадочно и словно бы удовлетворённо. Потом пожала его запястье и ушла, оставив ошарашенного Флитгейла под присмотром кроткой сестры.

Ателье было затемнено, золотые экраны ширм рассеивали хрупкий свет свечи на каминной полке. Зеркало было занавешено. Не было ни изящной козетки, ни круглого столика: посреди комнаты, обращённые друг к другу на расстоянии порядка трёх ярдов, стояли два кресла. Ива сидела в эркере, в своём любимом кресле, отвёрнутом к плотно зашторенному окну, крепко, до белизны, сцепив пальцы под тонким подбородком. Она смотрела прямо перед собой неподвижными глазами. Лицо её выражало самую сконцентрированную сосредоточенность.

В ателье тихо вошёл Алоиз. Он был в белом, с бескровным лицом, особенно бледным в обрамлении очень тёмных, гладко уложенных волос. Алоиз остановился за креслом Ивы и спросил:

— Мы можем приступить?

От волнения в его речи стал слышен едва заметный акцент, едва приметный гортанный призвук. Ива молча поднялась, пересела в одно из кресел посреди комнаты, Алоиз сел напротив неё.

— Прошу вас, госпожа. Я готов, — тихо проговорил он.

— Спасибо, мой дорогой. Мы попросим прийти того, кто знает. Кем бы он ни был. Мы почтительно встретим любого, кто войдёт к нам. Кто бы это ни был.

В комнате повисла тревожная, глухая тишина, в которой звуком расслаивающегося старого дерева слышно было потрескивание свечи.

— Алоиз, отдай то, что тебе не принадлежит. Сейчас, — голос Ивы стал властным и требовательным, жёстким.

Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем что-то стало происходить.

Алоиз сперва застыл в кресле, напряжённо выпрямив спину и глядя на Иву, не отрываясь. Затем он затрясся мелкой дрожью, вцепившись в подлокотники. В горле у него забулькало, заклокотало, и он запрокинул голову; в широко раскрытых глазах стоял животный ужас. Из его рта вдруг с клёкотом вырвалось что-то тёмное, бесформенное, закрутилось смерчем и встало чёрным столбом между ним и Ивой, не касаясь пола, колыхаясь и меняя очертания. Внутри столба что-то тихо гудело и нечленораздельно стонало, глухо, так, словно звук доносился из-под воды. В это же мгновение Ива испустила с губ тонкую струйку белого пара, спокойно, словно выдыхая дым папиросы: Струйка плавно излилась на пол, поднялась, извиваясь, и смешалась с чёрным перистым столбом, обвивая его и проникая внутрь черноты. Там, в глубине бурлящего облака сгустилось нечто, сбросило хлопья дыма, оказалось фигурой без плоти, без пола, без возраста, без лица.

— Ииииииива… И-и-и-и-ива… — простонало нечто утробно, замогильно.

— Да! — Ива, откинувшись в кресле, прошептала едва слышно.

— Зачем… опять… — раздался вновь жуткий голос.

Ива едва разомкнула губы, но фигура скрутилась жгутом, отсутствующее лицо духа обернулось к Алоизу, и тут раздался совсем иной голос:

— И ты здесь, красавчик Алоиз… — задребезжал внезапно старческий смех, — Лоизль, Альвизе, Алек, Алиш, Лоиш, Алонсо, мальчишка, самонадеянный дурачок, ты снова взялся за старое? Хи-хи-хи-хи…. Ну-ну!

Алоиз молчал, всё так же вцепившись в ручки кресло, сжав зубы до скрипа.

— Кто ты? — прошептала Ива.

— Ива, голубка, ты устала, ты так устала… — раздался из другого конца комнаты сочувствующий голос, ясный и чистый, но бесполый. — Мы тут, мы все тут, а ты? Почему ты здесь? Иди к нам, мы всё расскажем, всё расскажем тебе!

— Вы не имеете этой власти. вы не имеете этой власти. вы не властны надо мной! — шептала Ива, словно заклинание.

Её раскачивало в кресле, как былинку, рот кривился усилием.

— Тогда отдай, — раздался сладкий, приторно-сладкий голосок откуда-то из-за стонущего тёмного столба. — Отдай нам нашего Лоиша. Зачем тебе наш мальчик? От-дай. От-дай-дай-дай-дай… — запел дурашливый голосок, и что-то вроде колокольчиков или бубенцов зазвенело по тёмным углам комнаты.

— Он мой, — сомнамбулически прошептала Ива.

— Отдай! Мы хотим поиграть с Лоишем! Лоизль — наш дружок, а ты — злая, не пускаешь его к нам, к нам-нам-нам! — заскулили голоски по всему ателье, сливаясь в омерзительную, глумливую какофонию.

— Мой! — внезапно пронзительно выкрикнула Ива.

Крик её был похож на вопль подстреленной птицы, но бубенцы, голоски, паскудные подвывания — смолкли.

— Ты всё ещё в силе… — произнёс глухой голос из мутно колыхающегося столба, — смотри, ты в силе … — дымный столб сгустился, стал плотным, обратился человеческой фигурой — фигурой высокого сутулого старика в тусклых доспехах и лохмотьях обветшалого рыцарского плаща. Он весь был словно написан сепией — плоть его была лишена цвета, словно подёрнута сухой песчаной пылью. Но это была плоть, а не бестелесный дух.

— Я — Рыцарь без имени. Спрашивай.

— О, благодарю тебя, Рыцарь без имени, — отозвалась Ива тихо. — Если ты пришёл, то ты — тот, кто знает. Лорд Карниваль жив?

— Жив, — с горечью ответил дух.

— У него есть чаша, зачем?

— Чаша власти.

— Скарабей?

Повисла пауза в беспрестанном электрическом гудении уплотнившегося вокруг рыцаря воздуха, вся фигура, явившаяся медиумам, казалось — корчится, словно пронизанная телесной болью.

— Бес-смер-ти-е… бес-смер-ти-е… Он осмелился притязать на бессмертие! — горестно простонал рыцарь, запрокидывая голову.

Ива лишь покачала головой, словно не могла поверить собственным ушам. Её тонкое лицо отразило жалость и что-то вроде брезгливости. В тишине было слышно лишь её тихое дыхание, тяжёлое, прерывистое — Алоиза, и какой-то неясный ветреный звук, который исходил от фигуры старика в доспехах. Наконец, она вновь заговорила.

— Что он ищет?

— Что? Посмотри, вот твой Альвизе! — засмеялся надтреснутым смехом рыцарь. — Красавчик Альвизе. У него есть то, чего так ищет старик… Пока — есть…

— Молодость, — сказала чуть слышно Ива, лишь подтверждая уже известное ей. — Но как он достигнет её?

— Есть только одна реликвия, наделённая силой поворачивать время вспять. Вечное тщеславие красоты. Зеркало Елены, убийцы доблестных мужей. Елены Троянской, — столько желчной ненависти звучало в словах духа, что чёрные вихри вновь закружились вокруг его сухой фигуры, и стали рассыпать рыцаря, как песчаный замок.

Старик уходил, его плащ заворачивался вокруг тела воронкой, в которой медленно утопала голова с развевающимися старческими волосами.

— Зеркало! — эхом откликнулась Ива. — Я так устала… Тебе надо уходить, рыцарь.

— Ииииииива… И-и-и-и-ива… Пойдём с нами, пойдём… Ты отдохнёшь, голубка, девочка, сиротка наша, — с надрывом, умоляюще запели жалобные детские голоски.

Алоиз агонически захрипел; загудело, как в печной трубе, чёрный ком рывком отделился от тающего в воздухе рыцаря, с невероятной скоростью, как пушечное ядро, пронёсся с визгом и ударил его в грудь так, что массивное кресло встало на задние ножки и закачалось. Алоиз схватился за грудь, захрипел, подался вперёд, и кресло с грохотом опустилось на пол. В тот же момент он выкрикнул что-то на непонятном языке, вспугнул рой бесплотных призраков. Послышалось словно всполошенное хлопанье крыльев, и где-то уже за стенами комнаты, из дымохода, из-за окна послышалось, угасая:

— Обма-а-а-анщик… Лоиш, обмааанщик, пойдём домой, пойдём к нам, Лоиш, Лоиш, Лоиш…

А затем — женский плач: безутешный, скорбный, тихий.

Прошло не менее десяти минут, прежде чем Алоиз слабо зашевелился в своём кресле, и тут же весь подался всем телом к Иве, ещё даже не имея сил подняться. Ива сидела напротив него, обессиленная, но совершенно спокойная. Глаза её были открыты. Она слабо улыбнулась и сказала чуть севшим голосом:

— Вот и всё. Я обещала, что ничего страшного не произойдёт. Ты умница, Алоиз.

Через некоторое время Алоиз, слегка пошатываясь и придерживаясь за стены, спустился вниз, а Ива осталась в ателье. Она немного посидела в кресле, осторожными движениями разминая ноги и руки, затем осторожно поднялась и прошлась по комнате. Формула стала полной. Теперь всё сошлось.

Чаша власти. Карниваль считал себя всесильным. Но было ли так на самом деле? Убить человека, поджечь особняк, полный великолепных творений, подчинить себе всех и вся — это ли не власть разрушения, которой обладал великий монгол? Пусть так.

Скарабей — это бессмертие. Вечная жизнь. Ива вспомнила слова доктора Хинксли: «Пять дней назад я был уверен в том, что это конец». Но Карниваль жив, и подозрительно жив. Неужели он действительно бессмертен? В таком случае ему, несомненно, нужна вечная молодость. Молодость, которую можно вернуть и удержать, глядя в зеркало Елены Троянской. Да-да, вокруг было слишком много зеркал: Зеркало, пропавшее из экспедиции Флитгейла, зеркало в приобретениях Зулейки, китайское зеркало, купленное агентом по поручению Карниваля — так которое же?

«Где то, что я ищу?» — спросил Карниваль на сеансе у графа Берлингтона. И кость показала уверенно и твёрдо — между Q и R, но почему? И тут Ива остановилась, как вкопанная, посреди комнаты. Представила тот вечер и всю обстановку салона графа. Ну, конечно! Как можно было не понять очевидного! Перед ней лежит таблица, Зулейка сидит на диване в глубине салона, слева и чуть позади подиума, именно там, куда, как перст судьбы, настойчиво показала фишка. Как раз между Q и R. «Во чреве бога» — конечно, крокодил!

Карниваль принимает это послание, ночью после сеанса он идёт к Зулейке, чтобы любой ценой заполучить предмет… Что там случилось — ссора? Лорд Карниваль потерял самообладание, как потерял его во время беседы с Флитгейлом? О, это более чем возможно! Но зеркала он не нашёл. Бедная Зулейка унесла свою тайну в могилу, хотя вряд ли она сама осознавала, что попало ей в руки. Глупая, самонадеянная Зулейка. Бедняжка.

Ива резко развернулась на месте; уже совершенно уверенным, лёгким шагом подлетела к золотым ширмам, резко хлопнула створками, открыв маленькое бюро, достала всё необходимое и стремительным, летящим почерком написала, даже не присев:

«Дорогой инспектор Суон! Срочно установите наблюдение за Филпотс, ей, возможно, грозит опасность. Поезжайте к ней, и любым способом заставьте на время передать вам античное зеркало, или все зеркала, которые были в инвентаре у мадмуазель Зулейки. Если не найдётся античного зеркала — просите осмотреть чучело крокодила. Привозите всё ко мне как можно скорее. Всё объясню здесь,

Ива».

Через минуту она распахнула дверь на лестницу и крикнула: «Алоиз!»

Алоиз появился из приёмной, уже в партикулярном платье, с сияющим, как ранее, пробором. Он повернул лицо в сторону голоса, как подсолнух оборачивает свой цветок в сторону солнца, но по горькой складке у рта и чёрным кругам вокруг глаз было заметно, как дорого далось ему сегодняшнее превращение. Он поднимался по лестнице нерешительным шагом. Ива протянула ему сложенное письмо.

— Алоиз, это должно быть на столе инспектора Суона, когда он утром придёт в Управление, — распорядилась она как ни в чём ни бывало.

— Да, госпожа. Разумеется, уже утром. Но, госпожа… Вам письмо.

Секретарь нерешительно протянул прорицательнице маленький конверт с вензелем какого-то пансиона: На дешёвой бумаге было выведено нетвёрдой, но знакомой рукой: «Мисс Иве, лично».

Это была рука Карниваля.

Около полудня инспектор Суон вошёл в ателье Ивы, неся в кармане свёрток из красного атласа. Ива встретила его в светлом утреннем платье, но шторы были приспущены, в комнате царили сумерки, и зеркало было задрапировано индийской шалью, никак не напоминавшей о трауре, но и не открывавшей ни дюйма зеркального стекла.

— Вы принесли то, что я просила, дорогой инспектор, — не спросила, а, по привычке, лишь подтвердила Ива, глядя на вошедшего уставшими, неспавшими глазами.

— Утром я отправил инспектора Брюса к мисс Филпотс, и он принёс — кажется то, что вам нужно. Около дома Филпотс будет дежурить констебль.

Ива развернула ткань и кивнула.

— Он сказал, что мисс Филпотс пришла в неописуемое волнение и согласилась на время расстаться с этим зеркальцем, только взяв с бедняги клятвенное обещание вернуть его в целости и сохранности.

— Неудивительно, — усмехнулась Ива и отложила предмет на столик перед собой. — Прочтите это, инспектор. Я получила его вчера вечером.

Она протянула письмо и внимательно следила за выражением лица Суона, пока тот читал. На лице старшего инспектора не дрогнул ни один мускул, он только слегка покивал головой и вернул письмо со словами:

— Ну, чего-то подобного я и ожидал. Письмо принёс посыльный из конторы «Бриверс и Хоккс», около восьми вечера. Мы не заподозрили ничего экстраординарного, но всё же я не исключал возможности весточки от нашего лорда.

— «Мы не заподозрили?» — переспросила Ива, приподнимая бровь.

— Мисс Ива, я не стал вас беспокоить такими пустяками, но с тех пор, как все мы вернулись из госпиталя, за гостиницей «Дельфин», где отдыхает мистер Флитгейл, и за вашей квартирой, как бы это выразиться… приглядывают мои сержанты. Для моего спокойствия. Я не стал сообщать об этом своему начальнику, но решил, что это нелишняя предосторожность.

— Значит, ваши бравые сержанты были здесь весь вечер? — спросила Ива.

— Совершенно верно, — подтвердил Суон. — Они сменяли друг друга с наступления темноты и до утра. Сейчас я отпустил их отдыхать.

— Как это мило с вашей стороны, — не без иронии откликнулась Ива, — позаботиться о сержантах. Надеюсь, они не заметили ничего подозрительного?

— Мисс Ива, должен признаться, что заметили; впрочем — это сущая ерунда и разыгравшееся на пустой сержантский желудок воображение. Если из вашего окна, действительно, не вылетал кто-нибудь в районе четверти девятого.

По тону инспектора было трудно догадаться, какую долю иронии он вложил в эти слова, но смотрел он серьёзно и даже взыскательно.

— Ну, кто бы ни имел чести вылетать из моего окна в указанное вами время, — таким же двусмысленным тоном ответила Ива, — можно лишь определённо сказать, что лорд Карниваль намеревается войти в мою дверь, и не далее, чем сегодня к обеду.

Их разговор вновь напоминал изящную фехтовальную партию, но она закончилась раньше, чем разбудила азарт в противниках.

— Мне кажется странным, что лорд Карниваль подписывается этим странным «I», — заметил Суон. — Полагаю, он имеет в виду «Incognito», но это выглядит нелепо. Какие-то мелодраматические эффекты, совершенно не вяжущиеся с его характером, при всех его причудах. Игра.

— О, нет, сэр, это вовсе не игра. Дело куда серьёзней. «I» — это вовсе не «incognito», дорогой инспектор. Это — «immortal».

— Что? — переспросил Суон, тряся головой, словно не веря своим ушам. — Как вы сказали? Это бред!

— Но лорд Карниваль так не считает, — сказала Ива серьёзно.

Помолчав немного и обдумав свои слова хорошенько, она изложила Суону результаты вчерашнего опыта материализации в таких выражениях, которые не слишком бы ранили рационалистический ум инспектора.

— Но при чём тут крокодил? — недовольно спросил Суон, выслушивая умозаключения Ивы. — Что это ещё такое?

— А, инспектор, я совершенно забыла, что вы не очень хороши в мифологии. Спиритический сеанс указал, что некий предмет находился «во чреве бога». Вы же помните, что у Зулейки было чучело крокодила, не так ли? Египетский бог Себек, господин Нила, изображался с головой крокодила, и считался защитником богов и людей. Некоторое время в Египте его даже считали верховным божеством, ибо под его началом были животворные разливы Нила. Очень жаль, что он не защитил мадмуазель Зулейку. Впрочем, он мог оказаться и воплощением зла, поскольку в его теле скрылся бог Сет, совершив коварное братоубийство. А единоутробным братом Себека был ненавистный Апофис, каждую ночь сражающийся с великим Ра за возрождение жизни.

— Невероятно познавательно, но давайте сделаем вид, что я не слышал всей этой чертовщины, — пробормотал Суон, а затем сменил тон. — Ива, дорогая, — тепло и с глубокой нежностью обратился он, — Клянусь вам, у меня нет поводов не верить вам. Но, чёрт побери, я, наверное, слишком стар для таких кульбитов. Будем считать, что вы высказали мне замечательную гипотезу о магическом предмете из чрева крокодила, который возвращает молодость. Эту гипотезу нам стоит, очевидно, принять во внимание, но на ней вряд ли стоит строить дальнейшие действия.

— Хорошо, я согласна, — смиренно согласилась Ива. — Но тогда позвольте мне высказать ещё одно смелое предложение. Если мы хотим знать всё, то мне следует принять Карниваля, вооружившись этим прекрасным зеркалом, как щитом. Он не посмеет навредить мне, если в моих руках будет его желанный объект.

— Это всё же опасно. Если вы так решили, то, несомненно, я должен быть в этом доме в тот момент, когда тут появится лорд Карниваль.

— Хорошо, это можно устроить. Здесь, за стеной — небольшая гостиная, я почти не пользуюсь ею по назначению. Эти комнаты сообщаются дверью, но и ею я не пользуюсь. Я скажу Алоизу освободить дверь и прикрыть её ширмой. У вас будет чудесное убежище.

— Тогда я попрошу вашего секретаря дежурить внизу в то время, пока Карниваль будет в этой комнате. Скажите, ваш поразительный секретарь, случаем, не умеет стрелять? — поинтересовался Суон, пытаясь представить себе Алоиза с оружием в руке.

Картина выходила неубедительная.

— Алоиз — прекрасный стрелок. Правда, он ещё более искусный фехтовальщик, но вряд ли это будет полезно в данных обстоятельствах, — ответила Ива. — И вот ещё что, инспектор. Гай Флитгейл. Он ни в коем случае не должен знать о визите Карниваля. Надеюсь, вы согласны со мной?

— Безусловно. Мы не будем ставить его в известность. Что же, мисс Ива, в таком случае сейчас я покину вас. У меня есть некоторые служебные обязанности, которыми я в последнее время… хм… пренебрегаю слишком часто. Я буду здесь около шести, чтобы мы успели приготовиться к визиту лорда.

— Тогда до вечера, дорогой инспектор, — приветливо попрощалась Ива так, словно речь шла о выезде в театр.

— И всё-таки, это зеркало… Вы, действительно, думаете, что оно обладает таким… хм… свойством? — сдержанно полюбопытствовал Суон, беря зеркальце в руки.

— Весьма вероятно. Если это в самом деле зеркало Елены Прекрасной. Но даже если так, инспектор, — Ива внимательно посмотрела на Суона, — это будет слишком дорого стоить. Я бы не советовала вам смотреть.

— И ещё один вопрос, мисс Ива. Вы действительно не боитесь? — спросил Суон, с невольной опаской откладывая зеркало.

Ива лишь пожала острыми плечами, и инспектор поспешил откланяться.

Эта маленькая хрупкая женщина не переставала поражать его. Суон вспомнил очень ясно, до мурашек по спине, пожар в особняке Карниваля, Иву с решительным и спокойным лицом, её внезапное появление в Дубовом коридоре, изящную фигурку на подоконнике кабинета. Ему остро захотелось знать о ней всё. Ему хотелось знать — что кроется за этой хрупкой и несгибаемой внешностью. Кто были её родители, где она родилась и как провела детство, как начала своё загадочное служение, как попала в эту квартиру на Глочестер-плейс, как обзавелась безупречным Алоизом, о чём она думает вечерами и как выглядит, когда её никто не видит.

Так же остро, как хотелось знать: Какой была бы сейчас маленькая Элис.

Ива оделась к вечеру с особой тщательностью. Чёрное платье облегало её хрупкую, как у подростка, фигуру, а сверху была наброшена почти прозрачная чёрная муслиновая накидка со стеклярусом по вороту. Маленький чёрный тюрбан, как обычно, бережно обнимал её головку. Никаких украшений, кроме эгрета в тюрбане, на Иве не было, зато эгрет тревожно, как божественное око, сиял холодным сапфиром.

— Печально сознавать, что вы нарядились так изысканно к приходу полуживого бессмертного психопата, — недовольно пробурчал Суон, бросая внимательный взгляд на всё это великолепие.

— Не ворчите, Суон, — без церемоний откликнулась Ива. — Пойдёмте, я покажу вам гостиную. Дверь вот здесь, — она отвела створку ширмы с резвящимися китайчатами, и Суон увидел тонкую дверь тёмного морёного дерева.

— А теперь пойдём. У нас много времени, Алоиз подаст что-то вроде лёгкой закуски, и мы успеем ещё раз всё обсудить.

Когда Алоиз появился с подносом, Суон сообщил ему о задании на вечер:

— Запомните, сэр, вы должны оставаться в приёмной и не подниматься наверх ни в коем случае. Ни в коем случае, вам понятно? Что бы ни случилось! Если всё будет идти по плану, то мисс Ива соблаговолит проводить его светлость, и скажет что-нибудь вроде «Благодарю вас за визит» или что-нибудь ещё в таком духе. Если Карниваль вознамерится покинуть дом прежде, чем мы сочтём это необходимым, он, разумеется, будет спускаться в одиночестве. Вы должны будете задержать его, а я приду к вам на подмогу. Ясно?

Алоиз одними глазами справился у хозяйки, стоит ли ему принимать распоряжения инспектора, и, получив утвердительный кивок, ответил с готовностью:

— Да, сэр. Всё исключительно понятно.

Ива, казалось, не волновалась вовсе, но Суон всё же заметил, что тонкая жилка на виске, убегающая под атласный тюрбан, часто подрагивает.

Ровно в семь часов, когда на каминной полке гостиной мелодично прозвенели фарфоровые часы, внизу раздался стук дверного молотка. Через минуту Алоиз вошёл в ателье и сообщил о прибытии Его Светлости.

— Ступай, ты мне сегодня не понадобишься, — нарочно громко сказала Ива.

— Я думаю, мне нет нужды представляться, — надменно произнёс Карниваль, останавливаясь перед козеткой. Он был одет безупречно, словно только что покинул свой особняк на Вестминстерской аллее, но сухая желтизна его кожи и лихорадочный блеск в глазах говорили о самом ужасном состоянии организма.

— Конечно, лорд Карниваль, я прекрасно помню вашу неоценимую помощь на сеансе у графа Бёрлингтона, — Ива протянула Карнивалю руку и, после церемонного приветствия, показала на сидение по другую сторону козетки. — Что вас привело ко мне, милорд?

— Я пришёл, чтобы заключить с вами договор. Договор двух здравомыслящих людей. Вы умеете видеть, а я могу щедро заплатить за нужные мне сведения.

— Я слышала об ужасном пожаре в вашем доме. В газетах пишут, что ущерб колоссальный.

— Я не настолько беспечен, чтобы хранить все яйца в одной корзине, — сухо парировал Карниваль.

— Значит, ваше состояние не особенно пострадало от пожара? — с радостью откликнулась хозяйка ателье. — Приятно слышать, милорд! Что же вы хотите мне предложить?

Суон прекрасно слышал, что голос Ивы звучал уверенно. Она вела беседу вежливым, немного ленивым светским тоном.

— Вас устроит тысяча фунтов стерлингов, мадам? — поинтересовался Карниваль высокомерно.

— Тысяча фунтов? Это совсем немного, учитывая странные обстоятельства вашего дела, милорд. Ведь вас считают погибшим!

— Погибшим! — желчно усмехнулся Карниваль.

— О, да, это для вас должно быть забавным… — реплика Ивы звучала так двусмысленно, что в ателье повисла пауза. Суон положил руку на ручку двери, но через мгновение раздался голос Карниваля:

— Нет. В первую очередь я нахожу это весьма полезным для себя.

— В таком случае, мы договоримся о стоимости моей услуги, когда я вполне уясню себе её суть.

— Вы довольно практичны для своего ремесла, мадам. Хорошо, пусть будет так. Мне нужно найти одну вещь. Вы знаете, что я увлекаюсь древностями, моя коллекция почти завершена, и мне необходим только один предмет для того, чтобы получить совершенное собрание.

— Нет, милорд, — мягко, но убедительно перебила его Ива. — Вы можете рассказывать эту басню дилетантам — любителям древностей и бедствующим археологам, но вы пришли ко мне. Извольте говорит правду, коль скоро вы сами сказали, что я наделена даром видеть истину.

— Хорошо. Что же вам известно? — напряжённо спросил Карниваль.

— Достаточно, чтобы сказать, что тот предмет, который вы разыскиваете, находится у меня.

— Что? Зеркало — оно у вас? — захрипел лорд, хватая воздух сухим ртом.

Ива поднялась с козетки, подошла к камину и взяла с мраморной полки алый свёрток.

— Да, оно у меня. Я продам вам это милое зеркальце, если вы ответите мне на несколько вопросов. Нет-нет, не двигайтесь сейчас, я не позволю вам прикоснуться к нему.

— Несколько вопросов? — голос старика звучал уже не так надменно, он был в смятении, а близость вожделенного предмета, казалось, лишала его здравомыслия. — Зачем вам, сударыня, этот аттракцион? Что за дамская манера делать сложным то, что проще выеденного яйца! Ну, хорошо, я отвечу на ваши вопросы, если вам так вздумалось!

— Прекрасно, милорд. Тогда скажите мне — зачем вы убили бедную мадмуазель Зулейку и жалкого мошенника Лонга?

Карниваль оцепенел, глядя на Иву со смесью ужаса и отвращения.

— Я недооценил вас, мисс Ива… вам действительно известно немало.

— Да, пожалуй, милорд. Но я жду ответов.

— Хорошо же, — лорд Карниваль взял паузу, чтобы собраться с силами. — Я расскажу вам. Смотрите, как бы вы сами не пожалели об этом.

— Начните с того, как вам пришла в голову идея собрать вашу священную триаду, — требовательно перебила прорицательница, незаметно перекладывая зеркало за свою спину, в подушки, лежавшие на козетке.

— Ах, вот как, мисс Ива. Ну, что же. Большую часть своей жизни я не задумывался ни о жизни, ни о смерти. Меня считают одним из богатейших людей Англии. По крайней мере, так и было до пожара. Но и теперь я далеко не беден. Но это богатство я получил в наследство, в нём нет ни малейшей моей заслуги. Скорее, наоборот — оно с детства извращало мой характер и убивало во мне волю к любой деятельности. С юности я упивался им, покупал бесполезные побрякушки, собирал модные картины, прожигал жизнь и сумасбродничал так, что у меня самого возникло ощущение, что я — всесилен. Ни семья, ни общество не могли сдержать моего нрава. Это было опьяняющее чувство. Но оно было фальшивым.

Я понял это слишком поздно. Я полагал, что деньги дают совершенную власть, но я ошибся. И первым камнем преткновения стала моя же семья! После смерти моей матери отец женился вновь, и у меня появился сводный брат. Бертран, ублюдок и ничтожество, сын моей мачехи, алчной бесстыдной твари. Он отравлял мою жизнь самим своим существованием. Отец был к нему благосклонен, в обществе его считали милейшим юношей, его ничтожные таланты превозносились обществом до небес! Я с детства имел совершенно чёткое намерение избавиться от его присутствия, как только отец покинет нас (а отец был уже довольно стар) — о, нет, речь не шла о смертоубийстве. Вернее — речь шла не о прямом смертоубийстве. Я хотел отправить его куда-нибудь в колонии, к дикарям и жёлтой лихорадке. Но когда отца не стало и я смог приступить к осуществлению своего плана, я столкнулся с его невероятным упорством. Он не желал покидать Англию. Упирался, как кабан. Более того, он женился на девушке, которую я назначил себе в невесты! И эта идиотка предпочла выродка Бертрана, а сам он, как ни в чём ни бывало, взял то, что должно было принадлежать мне! Как я ненавидел его! Как желал обладать властью распоряжаться мирозданием по собственной прихоти! Но я был бессилен перед обстоятельствами. Вы думаете, я не пробовал купить его? Деньгами заставить его убраться вон из Англии вместе со своей потаскухой!? Идиот! Он сдох, сдох, как только в моих руках оказалась моя Чаша! Но это после…

Карниваль замолчал, тяжело дыша. Ива не торопила его с продолжением этой чудовищной повести, и через минуту Карниваль продолжил.

— Дьявол, я слишком много говорю. Но, полагаю, элементарное благоразумие не позволит вам болтать о том, что вы сейчас слышите. Даже вам никто не поверит, — язвительно усмехнулся Карниваль, но затем лицо его вновь стало мрачным. — А потом у меня открылся туберкулёз. Моя мать тоже умерла от туберкулёза. Омерзительная болезнь. Я слишком хорошо знал, как она убивает, как подбираться жалкая беспомощность, бессилие, отвратительное, пугливое сочувствие окружающих и их дурно скрываемая гадливость. И я снова оказался бессилен перед обстоятельствами. И вот, представьте, я сидел в доме, набитом дорогостоящими вещами, богатый как Крёз — больной, харкающий кровью и неспособный принудить к покорности даже такое ничтожество, как этот выродок Бертран!

— Но почему, почему я должен умирать? — неожиданно с гневом спросил лорд Карниваль, яростно глядя на Иву. — Я не имею в виду — умирать сейчас, от болезни, я имею в виду — вообще, почему когда-нибудь, от чего-нибудь, я должен буду умереть!

— Таков закон природы, милорд… — тихо, но твердо откликнулась Ива.

— К чёрту законы природы! Я не желаю! Почему я должен подчиняться законам этой вашей природы, о которой никто не знает ничего! Вы убеждены, что знаете законы этой самой природы? Позвольте спросить — откуда? Или наблюдения за птичками в Гайд-парке дают вам хотя бы самое поверхностное представление о природе? Нет. Природа сама подчиняется законам высших сил. Высших!

Карниваль с трудом взял себя в руки, памятуя о том, как дорого обходится ему подобная несдержанность чувств. Он сипло дышал, отирая испарину с морщинистого лба.

— Вот, что я понял: Природа — это такой же бог, как все другие боги. Она требует жертвоприношений и поддаётся управлению магией. Почему нет? Жрецы, владеющие магией, вовсе не слуги своих богов, о, нет… Я прочитал всё, что было написано высоколобыми господами о верах и жрецах. Это боги покорно служат тому, кто владеет магией! Вот и весь секрет, сударыня. Самый примитивный и страшный секрет мироздания. И я постановил себе овладеть магией, подчинить себе всех и всё: Людей, время и саму жизнь. А дальше — дело времени и прилежания. Я изучал историю от древности до наших дней. Я читал, искал, я узнал всё обо всех религиях, которые сулят чудеса; я понял, что есть предметы, которые обладают силой над естественным ходом вещей. Тем ходом вещей, с которым смиряются ничтожества и посредственности, но не я!

Переведя дух, и чуть собравшись с силами, лорд Карниваль продолжил голосом будничным и уставшим:

— Сперва я пытался сам добыть эти предметы. Но потом я понял, что даже если в публичном мире появляются какие-то магические артефакты, то они уже потеряли свою силу, захватанные невеждами, оценённые тысячами жадных глаз. Я был уже слишком болен, чтобы самому ездить по древним городищам и великим святилищам. Но я нашёл Винсента Лонга, мелкого воришку, промышлявшего в антикварных лавках и на блошиных рынках. Полное ничтожество, самоучка и дилетант, но я разглядел в нём бесценный талант видеть настоящие вещи. Я назначил его своими глазами и руками. Я давал ему задания и деньги. Мы вместе придумали доктора Купера, чтобы он мог присоединяться к экспедициям и иметь доступ к вещам ещё до того, как они будут выхолощены этой вашей наукой! Я и без всякой науки знал о том, что ценно, а что — нет. Я долго искал первый предмет. Но когда Лонг добыл мне чашу, я сразу понял, что у меня в руках. Я желал смерти моему брату, и он погиб на охоте. Очаровательный несчастный случай, прелестное совпадение — в тот же день, когда Лонг примчался из иранской экспедиции и принёс мне чашу Кублай-хана! А его жена, пренебрёгшая мной когда-то, на коленях приползла ко мне просить денег! О, какое наслаждение я испытал тогда, первое истинное, блистательное наслаждение своей жизни!

Но моё здоровье становилось всё хуже, и я, хоть и был всесильным, оставался смертным, необратимо смертным. А кто, как не египтяне, знали всё о вечной жизни? Я послал Лонга в Египет. Три года он тратил мои деньги на свои развлечения, три года привозил мне всякую ерунду из той, которой феллахи торгуют для праздных зевак, но, в конце концов, он нашёл Скарабея. И вновь, в тот самый день, когда я взял в руки этот амулет, снятый с груди мумии Рамсеса, моя болезнь словно замерла. У меня был жуткий приступ, мои дорогие родственнички слетелись, как падальщики, чтобы поплясать на моих похоронах, но — нет уж, я выжил! О, как я потешался, когда они не дождались своего! Как я торжествовал!

Карниваль рассмеялся истерически, закрыл лицо костлявыми жёлтыми руками, взял себя в руки.

— Повернуть время вспять. Вот, что мне надо было теперь. Вернуть себе силы молодости и внешность, достойную вечности. Вы молоды, мисс прорицательница, вам неизвестны телесные муки подступающей старости, но женщины довольно быстро начинают испытывать страдания телесных перемен. Так что скоро, очень скоро вы поймёте меня, сударыня! Очём бишь я? Ах да! И тут я прочитал один средневековый манускрипт, который за огромные, но ничтожные для моей цели, средства, я купил у одного немецкого букиниста. Зеркало Елены Прекрасной. Да-да, я узнал про зеркало.

Я щедро платил этому мерзавцу Лонгу, но он стал злоупотреблять моей щедростью. Я не мог открыть ему, зачем мне все его украденные вещи. Но я дал ему самые чёткие указания по поводу последнего предмета. Я выделил ему неограниченные средства, но он начал использовать их для своих удовольствий. Три года я посылал его то в Грецию, то на Гиссарлык, а потом он по собственной прихоти поехал зачем-то в Нубию. Привёз египетское зеркало, думая обвести меня вокруг пальца. Стал упорствовать, что это именно то, что я ему велел найти. Начал требовать денег за привезённое им барахло и угрожать — мне! — что перестанет работать на меня. Потом он сказал, что даже если бы у него и было то, чего я хочу, он бы не отдал мне этого предмета.

Я был взбешён! Я выгнал его вон.

Я знал и раньше, что Лонг приторговывает находками, сделанными за мой счёт. Я платил ему только за те предметы, которые считал достойными — для моей цели и для пополнения моей коллекции. Да, я пристрастился к собирательству, но эти побрякушки не стоят для меня ничего. Они сгорели в доме, туда им и дорога. Но я лишился агента, а Лонг был по-своему неплох: Он был человеком без совести и без принципов, а потому с ним можно было договориться. Если бы не эта дерзость и не алчность.

Потом он исчез, а через некоторое время я начал поиски сам. Это было сложно. Меня окружали дураки. Секретарь Джексон и аукционный агент — два совершенных недоумка, но это было к лучшему: Им в голову не приходило, как я употреблял их услуги.

И вот весной случилась большая удача. Я случайно узнал от Джексона, что недавно он видел Лонга на какой-то улице, выходящим из некого дома. Я навёл справки и выяснил, что там обитает мадмуазель Зулейка. Я догадался, что она, по слухам — большая любительница всякого экзотического барахла — покупает у Лонга вещи. И тогда я решил испытать удачу.

Я был почти уверен, что Лонг нашёл Зеркало, я был почти уверен в том, что он продаст его Зулейке только для того, чтобы досадить мне. Моя Чаша меня не подвела. Я послал ей приглашение на Ваш сеанс. Эта мадмуазель ещё до сеанса распространялась про свои предметы и упомянула о зеркале. Не могу вам сказать, как я был возбуждён этой болтовнёй! И вы, посредством духа, точно подтвердили моё подозрение. Я отправился к ней ночью, и потребовал продать мне зеркало. Увы, она оказалась невероятно глупа, до омерзения глупа и самонадеянна. Я ничуть не жалею о том, что сделал. Кажется, я потерял самообладание, но — нет, я нисколько не жалею о том, что сделал. Такие недостойны существовать, нет. Но я не нашёл зеркала!

— Как странно, Ваша Светлость, ведь вам было точно сказано: «Во чреве бога»! — словно бы возмутилась Ива.

— Я был слишком возбуждён, — с досадой прошипел Карниваль. — Я перевернул всю её каморку, искал какую-нибудь статуэтку, разбил пару гипсовых слепков, но ничего не обнаружил, а долее искать я не мог — эта старая курица-компаньонка уже квохтала на лестнице.

Однако, большой удачей было то, что за спиритическим столом оказался Флитгейл. Я не видел его раньше, но знал, что это именно в его экспедиции Лонг добыл последние вещи. Я решил сделать Флитгейла своим агентом. Не думал, что он такой принципиальный осёл. Впрочем, для некоторых высоколобых это характерно. Но я не смог встретиться с ним — я застыл в возрасте своей болезни, и продолжал страдать. О, если бы это Зеркало попало мне в руки раньше, много раньше! Но я не жалею. Зная всё о страданиях старости, я буду больше радоваться физической молодости. Да, это так.

А потом вдруг вновь объявился Лонг. Да-да. Приполз ко мне так же, как эта дура Марта когда-то приползла просить денег для себя и своих ублюдков. Но этот мерзавец, лишившись и новой дойной коровы — Зулейки, вздумал угрожать мне шантажом. Пришлось убить и его. Это было несложно. Я был приглашён на банкет в гостиницу в Сити, заранее снял номер через посыльного и назначил там встречу Лонгу, заверив, что собираюсь с ним «договориться». Дальше всё было просто. Я покинул гостей всего на десять минут, поднялся в номер, застал там совершенно безоружного и наглого Лонга, убил его, когда он не ожидал никакой опасности, и вновь присоединился к гостям. Никаких следов, никакого шума. Этот дурак даже не понял, что произошло. И об этой смерти я не жалею: Лонг был недостоин, совершенно недостоин жизни.

Карниваль улыбнулся высокомерной, мечтательной, многозначительной улыбкой, отвратительной на его искажённом злобой и болью лице.

— А теперь отдайте мне Зеркало и покончим с разговорами, — сказал он, откидываясь на спинку и в изнеможении прикрывая глаза.

— Я понимаю, зачем вы хотели убить бедолагу Флитгейла. Но зачем вы подожгли свой дом? — спросила Ива.

Её голос был спокойным, но в нём звенело не то презрение, не то гнев.

— Женское любопытство? — усмехнулся Карниваль. — Я собирался покинуть Англию. Я был почти уверен в том, что Зеркало где-то рядом и скоро оно будет в моих руках. Я не мог оставаться в Лондоне, да и вообще в Англии, не вызвав подозрений своим преображением и своим долгожительством. Я решил отправиться на Восток и там наслаждаться могуществом. Я не собирался уничтожать дом, уверяю вас. Я бы с большим наслаждением наблюдал, как мои ничтожные родственники вцепляются друг другу в горло при дележе наследства. Было бы забавно…

Это вышло почти случайно. Я не мог выпустить Флитгейла после того, что он видел. Но мне нужно было незаметно избавиться от тела. Ударив его по голове, я зашёл в комнатёнку Джексона, чтобы взять ковёр, завернуть тело и припрятать где-нибудь до удобного момента. Но я был обессилен разговором с этим упрямым ослом, и, конечно, тем ударом, что нанёс ему. Я зажёг керосиновую лампу, но не удержал её в руках. Там была куча бумаг, книги. К тому же, у Джексона была спиртовка с полной колбой спирта. Этот олух только и мог, что гонять чаи, вместо того, чтобы отрабатывать своё жалованье. Так что его стол и ковёр вспыхнули моментально. Я не смог бы погасить их, даже если бы захотел. Я забрал свои драгоценные амулеты, кое-что из одежды и вышел через потайную лестницу в гардеробной. Она ведёт прямо на улицу, я немного полюбовался картиной — знаете ли, в духе Тёрнера: Величественный пожар, волшебное зарево… — и отправился на квартиру, которую когда-то снял для Лонга. Там меня никто не знает. Эти идиоты спохватились только минут через двадцать после начала пожара. Очень комичное зрелище.

— И вам не жаль трёх человек, жизнями которых вы распорядились так жестоко? — спросила Ива.

— Оставьте, бога ради. Три паршивые жизни за всевластье, за бессмертие и за молодость? По жалкой душонке за каждое из божественных благ? Бросьте, сударыня, это смешно. Отдайте Зеркало, я устал.

— И вы собираетесь покинуть Лондон? — спросила Ива тихо.

Суон за дверью вновь положил ладонь на ручку двери и осторожно нажал: Ручка подалась, но Суон, словно совершенно опьянённый всем, что услышал за этот томительный, бесконечно долгий час, не торопился обнаружить себя. Ему казалось, что должно произойти ещё что-то важное, решительное, окончательное, для того, чтобы он мог до конца удостовериться в том, что вся эта чудовищная, страшная, как лихорадочный бред, история стала правдой и ничем, кроме правды.

— Да, — ответил Карниваль едва слышно.

— Милорд. Я должна вам сказать одну вещь. Я знаю немного больше, чем вы мне рассказали, — голос Ивы звучал так вкрадчиво, так сочувственно-нежно, словно она разговаривала не с чудовищем, сведённым с ума собственной манией величия, но с непослушным мальчиком, попавшим в беду. — Я знаю, что вы не покинете Лондона. Это всё, что я могу сказать вам.

— Чёртова кукла! Отдай мне Зеркало! — завизжал вдруг Карниваль.

Послышался истошный скрип хлипкой козетки, что-то упало — это повалился на пол круглый столик, Ива вскрикнула, послышался ещё какой-то стон или хрип. Суон резко распахнул дверь — так резко, что сшиб ею китайскую ширму по другую сторону. Ширма с хлопком упала плашмя. Инспектор не мог мгновенно преодолеть эту преграду и, нацелив на Карниваля револьвер, крикнул:

— Отойдите от неё! Полиция!

Он не мог выстрелить: Карниваль нависал над телом Ивы, прижатым к подушкам козетки. Его руки сомкнулись у неё на шее, и лорд, злобно оскалив жёлтые, старческие зубы, поднял лицо с окровавленным подбородком:

— Только попробуй, собака, у меня нож, я проткну её, как только ты выстрелишь! А я… я — бессмертен! — он зашёлся в визгливом, жиденьком смехе, и тут случилось то, чего Суон никак не ожидал.

Дверь распахнулась. В дверном проёме стоял Гай Флитгейл: На его лице в одно мгновение отразился такой ужас, будто он увидел всех сущих духов и приведений. Дальше всё решилось в сущие секунды. Карниваль не мог видеть вошедшего, так что Гай одним прыжком оказался у него за спиной и, схватив за плечи, буквально сбросил с козетки на пол. Карниваль упал с костистым стуком, сипя, словно волынка, из которой спустили воздух. Флитгейл склонился над Ивой и осторожно усадил её. Суон был уже рядом. Боковым зрением он видел корчащегося на полу и плюющегося кровью Карниваля, но всё его внимание было обращено к Иве — бледной как полотно, с красными пятнами на шее и с брызгами крови на щеках.

— Что там есть — бренди, шерри, тащите сюда! — скомандовал Суон.

Теперь он держал холодные руки Ивы в своих больших ладонях. Гай осмотрелся, вспомнил о рёмерах и графине на столике, и через мгновение вновь припал к козетке, от волнения гремя стеклом и расплёскивая спиртное. Ива слабо откашлялась, повела головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Взгляды двух джентльменов были прикованы к ней, она болезненно, бессмысленно улыбнулась своим большим, тёмным ртом, и в её глазах появилась жизнь.

— Слава Богу… — почти одновременно выдохнули Флитгейл и Суон.

Но на лестнице вдруг что-то загрохотало, раздался выстрел, вскрик и резкий хлопок двери, джентльмены, опомнившись, вскочили.

Карниваля не было в комнате, только прерывистые следы крови тянулись к двери на лестницу.

— Как! Как, я спрашиваю, он смог сбежать?! Чёрт побери, почему ваш хвалёный секретарь не смог остановить его внизу! Где этот хлыщ, этот ваш Алоиз? Останьтесь здесь, Гай, а я схожу, посмотрю, что там с ним стряслось, — последнюю фразу Суон произнёс подозрительно, не исключая, что с секретарём и впрямь могло случиться что-нибудь скверное.

Через пару минут он вернулся и сказал тихо:

— Получил удар ножом в плечо, стрелял и не попал. Говорит, Карниваля ждал кэб у самых дверей. Они рванули в сторону Парк-роуд.

Он спохватился.

— Вам нужно отдохнуть, Ива. Мы могли бы вызвать врача.

— Нет, не надо. Я… я в порядке. Налейте мне ещё немного шерри и принесите шаль. Она там, на кресле в эркере. Мне холодно.

Ива едва справлялась с собой, её колотило крупной нервной дрожью, и тонкие руки, трясясь, обхватывали плечи, цеплялись за муслиновую накидку, обрывая стеклярус, который осыпался с ворота и скатывался на пол с льдистым стуком.

— Позаботьтесь об Алоизе, прошу вас.

— Если мы скажем кому-нибудь о том, что мы, трое здоровых и сильных мужчин, не смогли задержать полуживого чахоточного старика, мы станем совершенным посмешищем, — с балаганной весёлостью сообщил Суон, с трудом переводя дыхание.

— Если только мы не скажем, что в него вселился бес, — с мрачной иронией добавил Флитгейл.

— Он тут всё заляпал кровью. Мы скоро найдём его. Я немедленно вызываю подкрепление. Сейчас дежурит сержант Шелтон. Он толковый малый. Через четверть часа этот попрыгун будет в наручниках.

Суон принёс тяжёлую шаль из эркера, укрыл Иву. Флитгейл всё ещё сидел подле неё, с отчаянием глядя на измождённое лицо женщины.

— Пойду-ка я, посмотрю, как там наш секретарь, да сообщу Шелтону. У вас ведь есть телефонный аппарат?

Не дождавшись ответа, Суон удалился.

— Ну вот, теперь вы спасли мне жизнь, — с трудом прошептала Ива.

— Что здесь было? Почему Суон здесь? О, нет, молчите, он потом мне всё разъяснит. Вы живы — а это главное. Ива, вам сейчас надо поспать.

— Нет, мне нельзя сейчас спать, — слабо помотала головой Ива. — Не дайте мне заснуть. Говорите.

— Что? — испугался Гай.

— Что-нибудь, ради Бога. Расскажите… расскажите хотя бы о Вашей монографии.

— Э-э-э… Я, право, не знаю…

— Ну, говорите же, Гай! — взмолилась Ива.

И Флитгейл начал с вопросов систематизации нубийской эпиграфики.

Когда Суон вновь поднялся в салон, он застал нечто вроде выездной госпитальной лекции.

— Ваш секретарь более-менее в порядке. Лёгкая царапина и ушиб. Карниваль отбросил его на столик для корреспонденции, так что он сильно ушиб э-э-э… ногу. Сейчас он принесёт нам всем горячего чаю и заодно расскажет о своей героической схватке с лордом Карнивалем.

Ива лежала на козетке, укрытая шалью, Флитгейл расположился у неё в ногах, пытаясь согреть маленькие ступни своими ладонями. Суон деловито поднял ширму у двери в гостиную, поставил упавший столик у козетки, растопил камин. Комната озарилась уютным, мирным, живым светом.

— Вы что, в театр собрались, что ли? — спросил он, поправляя уголь на решётке и поглядывая на Флитгейла.

— Почему — в театр? — растерянно спросил Гай, осматривая себя, словно и сам не знал, как одет.

— И вообще — что вы здесь делаете? Как вы сюда попали так, что Алоиз не остановил вас? — наконец, сообразил Суон.

— Я… я просто решил зайти к мисс Иве, поговорить, — смущённо ответил археолог. — А прошёл я через цветочную лавку. Вы же говорили об этом ходе.

— И где же цветы? — миролюбиво спросил инспектор, присаживаясь в кресло у козетки.

— Там, под лестницей, — смутился Гай. — И что вы прицепились ко мне, инспектор? И вообще, если бы мне не пришло в голову нанести этот вполне естественный визит, здесь могла бы разыграться новая трагедия!

— Не скрою, ваше появление было эффектным. Но вам вообще не следует вставать с постели, с вашим-то сотрясением, — пожурил его Суон.

Гай хотел что-то ответить в тон инспектору, но в этот момент вошёл Алоиз с подносом. Вид у него был жалкий. Не было сомнения, что он уже позаботился о своём проборе, но кое-как перевязанное плечо, старые и новые ссадины на лице и прихрамывающая походка резко контрастировали с безупречной причёской. НесчастныйАлоиз не знал, куда девать глаза, и стал с утрированной аккуратностью расставлять чашки на карточном столике.

— Итак, мы знаем всё. По крайней мере, в версии лорда Карниваля. Мистер Флитгейл и вы, Алоиз, я непременно перескажу вам всё, что мы услышали сегодня от лорда Карниваля. Не будем сейчас волновать мисс Иву, — Суон был чрезвычайно серьёзен. — Важно то, что мы узнали: Лорд Карниваль, в своей безумной охоте за магическими амулетами, убил и мадмуазель Зулейку, которая не захотела добровольно расстаться со своим добром, и проходимца Лонга-Купера, который был его агентом по кражам ценностей из археологических раскопок. Собственно, для меня это дело практически закончено. Если даже мы и поймаем Карниваля, то привлечь его к суду окажется невозможным. Он, как тяжело больной, да к тому же — достопочтенный, будет освобождён от суда. В лучшем случае — его сочтут умалишённым и запрут в сумасшедшем доме. Вероятно даже, навечно, — не удержался он от мрачной шутки. — Мне придётся сочинить какой-нибудь убедительный доклад для начальника Управления, потому как изложи я всю эту историю так, как её тут описал Карниваль, — меня самого упекут в Бедлам.

Теперь, когда мы поймаем этого сумасшедшего, вам, Флитгейл, не будет грозить настойчивое гостеприимство лорда Карниваля. И вам, мисс Ива, также более ничто не будет угрожать. Да, кстати, а где это зеркало? — вдруг спохватился Суон.

Ива чуть приподнялась на подушках и вынула свёрток из-за спины.

— Что скажете, Флитгейл? Зеркало Елены Троянской? — спросил Суон, передавая его археологу.

— Ну-у… я, конечно, не могу сказать наверняка. Но, по крайней мере, оно вполне может относиться к тому времени. Сохранность крайне плохая, но вещь по-своему замечательная.

— Так или иначе, завтра мы должны вернуть его мисс Филпотс. Она не переживёт его утраты.

Суон забрал артефакт у Флитгейла, аккуратно завернул в атлас и положил в карман.

— Сейчас я предложил бы вам, дорогой профессор, отправиться домой. Я распоряжусь, чтобы вас отвезли в полицейском кэбе. И, как бы то ни было, вам не следует покидать гостиницы до тех пор, пока я не сообщу о поимке Карниваля. Вы слышите меня? Считайте, что это официальное предупреждение. И вам, мисс Ива, следует отдохнуть. Да и мне… хорошо бы. Многовато для последних дней, не так ли?

— Мистер Суон, я вам бесконечно благодарна. Гай, поезжайте в гостиницу и отдыхайте, — Ива слабо махнула рукой. — Алоиз здесь позаботится обо мне должным образом, не беспокойтесь. И вот ещё что, дорогой инспектор: Я хотела бы вместе с вами съездить к Филпотс, если не возражаете. Это сущая ерунда, но я просто должна удостоверится, что с ней тоже… всё в порядке.

— Но вам нужен покой!

— Ничего страшного. Мисс Филпотс вполне потерпит до вечера, а завтра вечером я буду уже совершенно в порядке. Так что заезжайте за мной около пяти часов, мы выпьем чаю и отправимся к мисс Филпотс.

— Ну, если вы настаиваете, — развёл руками Суон.

— Тогда, раз уж меня опять сажают под домашний арест, быть может, вы навестите меня после мисс Филпотс, чтобы мы могли, наконец, обсудить всё случившееся? — предложил Флитгейл, с неохотой поднимаясь с козетки.

— Прекрасная идея. Ждите нас около семи часов, ведь инспектор не возражает? — осведомилась Ива.

— Ни в коем случае не возражаю! Итак, до завтра. Кстати, я оставляю на улице Шелтона, так что… хм… Спокойной ночи, мисс Ива. Пойдёмте, Флитгейл, пойдёмте.

На следующий день Ива выглядела недурно и держалась довольно бодро, хотя потрясение минувшего вечера, несомненно, давало о себе знать. Её шею обвивал тончайшего шёлка багряный платок, который скрывал следы пальцев Карниваля, а заодно и выгодно оттенял бледные щёки прорицательницы. Алоиз старался без особой нужды не попадаться Суону на глаза, и чай в ателье подала улыбчивая, но до чрезвычайности стеснительная горничная. Суон увидел её впервые, и вообще, перед ним словно впервые открывалась другая, будничная жизнь Ивы, в которой прорицательница была также прекрасна и очаровательна, как и в свете, но казалась куда понятнее и ближе старомодному инспектору. Впрочем, после всех совместно пережитых приключений, они чувствовали себя в обществе друг друга гораздо легче и непринуждённей, чем прежде. Суон с поистине отеческой заботой попенял Иве на легкомыслие — стоит ли после нападения Карниваля так скоро выходить из дому? Но Ива рассмеялась и заметила, что нет ничего более тонизирующего, чем небольшая прогулка к мисс Филпотс и визит милосердия к тоскующему больному. Её бледность говорила, скорее, об обратном, но Суон уже понял, что эта хрупкая дама обладала характером поистине железным, и спорить с ней было бесполезно.

Они выпили чаю, беседуя о событиях с такой простотой, будто это была обычная старомодная чайная болтовня. Новостей о Карнивале не было, всю ночь патрули дежурили там, где мог бы объявиться сбежавший лорд, но он нигде не обнаружился. Была одна новость об убиенном Винсенте Лонге, которая имела непосредственное касательство к грядущему визиту на квартиру мисс Филпотс.

— Да, это просто удивительно. Инспектор Дот с трудом докопался до хоть каких-то сведений о фальшивом археологе, и выяснил, что Лонг воспитывался в приюте в Северном Йоркшире, куда был отдан сразу после рождения. Матерью была записана некая Джоанна Лонг, признанная недееспособной по умственной отсталости и находившаяся под опёкой своей тётки, а запись об отце отсутствовала.

— То есть, вы хотите сказать, что Лонг был сыном… боже мой — сыном Филпотс!? — искренне изумилась Ива, вскидывая тонкие брови.

— Да, получается так. Но, думаю, мы не будем сообщать об этом нашей новой прорицательнице.

Ива согласно кивнула.

Около шести часов мисс Ива и инспектор Суон были у дверей мисс Филпотс. Дверь открыла горничная, с сомнением осмотрела визитёров и, только после официального представления Суона, пропустила их в дом и предложила пройти наверх, в салон, где находилась хозяйка.

Суон вошёл, держа в руках свёрток с зеркалом, и остановился как вкопанный, глядя на мисс Филпотс. Иве пришлось слегка похлопать инспектора перчаткой по плечу, чтобы тот смог двинуться с места. Увидев же новую мадмуазель, она опустила голову, пытаясь скрыть лукавую улыбку.

Перед ними за гадательным столиком, глубокомысленно раскладывая карты, сидела цветущего вида дама средних лет, с младенческим румянцем на тугих щёчках и живо блестящими глазами. Допотопный чепец сменился не менее старомодным, но куда более кокетливым капором, а из-под его глубокого раструба свисали два локона — как прежде искусственных, но уже не седых, а приятно каштановых. Непременный траур в её наряде был решительно заменён на сдержанный элегантный электрик. Суон мог бы поклясться, что патронесса убитой Зулейки не то, чтобы похорошела, но помолодела лет на пятнадцать!

— О… э-э-э… Добрый день, мисс Филпотс, — обратился к ней Суон.

— Ах, инспектор, вы принесли мне моё зеркало? Какое счастье! Я, конечно, не сомневалась в порядочности нашей доблестной полиции, но, видите ли, я очень привязана к вещам моей дорогой подруги, несчастной Зулейки!

— Разумеется, разумеется, — буркнул Суон, передавая ей свёрток. Филпотс тут же развернула свёрток и придирчиво осмотрела предмет; не обнаружив в нём порчи, она с облегчением вздохнула и сообщила:

— Благодарю вас, инспектор! И как мило, что вы нашли время занести мне это сокровище лично!

Суон, невнятно заверяя в совершенной ничтожности этой услуги, ретировался, но, прежде чем он покинул салон, Ива легко подошла к столику, наклонилась к новой мадмуазель, опираясь тонкой рукой на грубую инкрустацию столешницы и негромко, с язвительным лукавством, сказала:

— Мой вам совет, мадмуазель, не злоупотребляйте этим чудным предметом. Поверьте, дорогая, это может быть совершенно не comme il faut!

У бедняжки Филпотс вытянулось розовое личико, глаза округлились самым неподобающим для прорицательницы образом.

Выйдя из дома, Ива разразилась безудержным, ребячливым смехом, который Суон тоже вполне мог бы счесть «не comme il faut», если бы сам не заразился весельем.

— Ну вот, хотя бы один предмет действительно обладает чудесной силой! — сказала, отсмеявшись, Ива.

— Признаться, я совершенно обезоружен… Клянусь вам, Ива, я всё ещё пытаюсь отделаться от всей этой чертовщины, но это… это не поддаётся никакому разумному объяснению!

— Дорогой инспектор, клянусь вам, если мисс Филпотс не прислушается к моему доброму совету, то через полгода вы застанете здесь очаровательную юницу. Не желаю даже думать, что может произойти далее, — Ива продолжала смеяться.

— Я так счастлив, что всё это закончилось. И я никогда бы не простил себе, если бы с вами что-то случилось, — теперь Суон был уже серьёзен, он положил ладонь на узкую ладонь Ивы и замялся.

— Вы — лучший друг, которого только можно пожелать, — тихо сказала Ива, освободила руку и легко зашагала по улице, увлекая за собой Суона. — А теперь, поспешим к нашему дорогому археологу: он наверняка в нетерпении, — сказала она.

— О, да, разумеется, как мы можем обойти вниманием благородного рыцаря лопаты и словаря, так бесстрашно спасшего вашу жизнь! — полушутя-полувсерьёз откликнулся Суон и покачал головой с ясно читаемой мыслью: «О, молодость, молодость…»

Флитгейл встретил посетителей с радостью необыкновенной. Сестра как раз заканчивала свой визит и сообщила, что больной идёт на поправку, хотя у неё есть подозрение, что он не соблюдает покойный режим. Флитгейл при этих словах принял вид совершеннейшей невинности и даже принялся горячо разубеждать сиделку, но благообразная сестра посмотрела на него с укоризной и тихо, словно по секрету, сообщила ему:

— Мистер Флитгейл, у вас под креслом стоят грязные ботинки.

— Бог мой, да вам следует поступить в Скотланд-Ярд! — со смехом заметил Суон.

— Благодарю вас, сэр, — с достоинством ответила сиделка. — Но полагаю, что дирекция больницы святой Елизаветы будет недовольна моим увольнением.

С этими словами она оставила их втроём, выразив напоследок надежду, что господа смогут повлиять на строптивого больного. Вероятно, особые надежды она возлагала на мисс Иву, поскольку обращалась по преимуществу к ней, и Ива милостиво заверила, что приложит к этому все свои силы.

Суону и Иве пришлось рассказать Флитгейлу всё, что произошло с самого их возращения из госпиталя до визита лорда Карниваля к Иве. Выслушав с огромным вниманием весь этот фантастический рассказ, Флитгейл лишь с сомнением покачал головой, слушая о притязаниях лорда на могущество. Казалось, он не верил в это вовсе. Но после рассказа о возвращении зеркала мисс Филпотс он обратился к визитёрам с недоумённым вопросом:

— Нежели никто из вас не воспользовался случаем посмотреть в это зеркало? О, мисс Ива, я вовсе не имею в виду… то есть, совершенно очевидно, что вы совершенно не нуждаетесь… И вы, инспектор, я не хотел сказать, что… но… Это было бы так естественно. Просто так, из любопытства.

— Гай! — с укоризной ответила Ива. — Вы же историк! Вы прекрасно знаете, как нехорошо закончилась эта история. Зеркало сеет раздор. Думаю, Карнивалю это безразлично, как безразлично всё, кроме собственного величия, однако…

— Мне так трудно осознать всё, что произошло за эту неделю, — Гай откинулся в кресле и покачал головой, — Кажется, вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. И я даже рад этому, хотя пока я чувствую, что у меня нет почвы под ногами. Всё, что я считал таким естественным и надёжным, оказалось совершеннейшим карточным домиком. Да, кстати, моя невеста, то есть мисс Папати… Бедняжка, она была очень смущена, и не хотела расстраивать меня, пока я нездоров. Но, кажется, наша помолвка окончательно расторгнута. Её сердцем надёжно завладел профессор Дорбингейл. Он прекрасный человек и известный учёный, антрополог и палеонтолог, недавно читал публичные лекции в Географическом обществе, а Флоренс… Она так увлеклась антропологией, просто удивительно, какое воздействие на податливые умы имеют эти публичные лекции. Судя по всему, профессор Дорбингейл тоже был глубоко впечатлён энтузиазмом Флоренс, — Гай улыбнулся, и украдкой посмотрел на Иву. — Но это всё — ерунда. Я чувствую, что сам меняюсь необратимым образом. Я — археолог, я всегда верил в великую ценность тех древностей, что я вынимаю из земли, но я никогда не думал о власти, которую эти предметы могут иметь над людьми. Наверное, это оттого, что всегда меня больше всего интересовали древние тексты… Тексты. Странно, в этой истории тоже было что-то с текстом. Но что? Совершенно вылетело из головы. Боюсь, что удар письменным прибором по голове не пошёл мне на пользу. Ладно, это вспомнится, я надеюсь. Так вот, я и теперь верю в грандиозную силу древних слов, но эти предметы… Вряд ли я и дальше смогу заниматься археологией, не задумываясь о том, какого демона могу выпустить из преисподней. Если только, в конце концов, на то не будет воля Азиатского общества, и я не смогу вернуться к полевым работам.

— Вам стоит только прислушиваться к тем артефактам, которые вы извлекаете из-под земли, и с соответствующим почтением относиться к их возможной власти, — утешила его Ива.

В дверь постучали и в дверях появился констебль. Он смущённо откашлялся, неловко поклонился и официально поприветствовал инспектора.

— А, да, простите, дорогой Флитгейл. Я сообщил о том, что буду здесь, на тот случай, если случится что-нибудь важное. Ну, что там у вас?

Попав в привычные обстоятельства, Суон заметно приободрился.

— Срочная телеграмма от инспектора Гэйбла, сэр.

— Прекрасно. Видимо, новости. Давайте сюда, и ступайте.

Суон нетерпеливо развернул телеграмму и впился в неё глазами. Лицо его приняло изумлённое, но радостное выражение.

— Вы только послушайте! Три часа назад в съёмной квартире на Торки-аллей обнаружено подозрительное тело; сержант, вызванный приходящей прислугой, узнал по описанию лорда Карниваля, а срочно привезённый Макдоган опознал своего хозяина. Медицинский эксперт вынес однозначный вердикт: Последняя стадия туберкулёза. Судя по всему, он скончался от кровотечения прошлой ночью, пишет Гэйбл. Страшный конец, как бы то ни было.

В гостиной воцарилась тишина. Все, без сомнения, были потрясены услышанным.

— Вот и всё бессмертие. Слава богу, а то я уж засомневался в своём рассудке — вдруг бы он оказался действительно бессмертным? — завершил Суон недовольным голосом.

Неожиданно раздалось несколько сдавленных смешков, совершенно не соответствующих пафосу момента, а потом уже несдерживаемый хохот.

— О, Боже! — Гай трясся от неистового смеха. — Ну вот же, то, о чём я говорил! Я ведь знал об этом!

Суон и Ива с удивлением воззрились на хохочущего археолога, а тот продолжал бессвязно выкрикивать, морщась от боли, причиняемой смехом его незавшим ещё ранам.

— Боже мой, я мог бы сразу догадаться! Я ведь заподозрил что-то неладное тогда! Но не придал значения!

Наконец, слегка успокоившись под недоумёнными взглядами своих визитёров, Флитгейл торжествующе оглядел их и объяснил с тем видом, с каким, вероятно, пояснял тёмные места текстов своим студентам:

— Скарабей. Это была подделка. Большая и красивая, прекрасно сделанная фальшивка! Понимаете, в надписи была оплошность. Я не египтолог, но это очень известный молитвенный текст, просто классический, и там была сделана ошибка — всего один иероглиф, но меня это удивило. В кабинете Карниваля было довольно темно, я не мог хорошенько его рассмотреть, но надпись я прочёл. Конечно, я совершенно забыл об этом, но вот теперь всё встало на свои места.

— Бедолага Карниваль, — тихо сказала Ива. — Ваш пропавший Купер обманул его так жестоко.

— И всё же, — задумчиво сказал Суон, — мне даже как-то жаль. Жаль, что скарабей… То есть, я не хотел сказать, что Карниваль достоин бессмертия, но ведь смерть бывает так несправедлива.

В словах его слышна была горечь, горечь давней трагедии.

— Дорогой инспектор, — в повисшей мрачной паузе тихо и очень мягко сказала Ива, — никакие амулеты, никакие чаши, скарабеи и зеркала не способны обмануть судьбу. Карнивалю не суждено было быть ни бессмертным, ни всевластным. И тут я, как никогда, согласна с высшими силами. Быть может, иногда это и несправедливо, но никто, вы слышите меня, никто не повинен в том, какая пряжа вышла из-под веретена богинь и сколько отмеряно этой пряжи. Покуда нить тянется, ткать из неё надлежит самому человеку. У кого-то получается узорчатый ковёр, у кого-то — добротная мануфактура, у кого-то — прекрасный валансьен, а вот у Карниваля — боги мои, на какую дрянь, достойную сожаления, он потратил отмеренные ему драгоценные нити! — Ива горько покачала головой. — Вам, мой дорогой Суон, осталось на память два дивных кружевных лоскутка. Они не утешат и не согреют вашу душу, но они могут расцветить узор вашей судьбы. Позвольте ушедшим быть узелками и нитями, укрепляющими ваше полотно, не складывайте эти драгоценные лоскутки в сундук с затхлым, печальным старьём. Ваша нить ещё не снята с веретена…

Суон отвернулся, пытаясь справиться с подступившим к горлу комом, Флитгейл переводил ошарашенный взгляд с него на Иву, и вновь возвращался взором к подавленному, обезоруженному инспектору, к его напрягшимся плечам и крупным, грубоватым ладоням, отгородившим его от мира.

— Ну, полно, — словно сама себе сказала Ива. — Простите меня, мне не следовало сегодня говорить об этом. Карниваль получил то, что было ему суждено. То, что осталось от его жизни, даже самая нерадивая поломойка не употребит на тряпки.

Суон опустил ладони, в лицо ему бросилась кровь, но в глазах появилось какое-то новое, неожиданное выражение надежды и благодарности. Через несколько минут разговор вернулся в спокойное русло, Флитгейл бесстрашно пришёл на помощь Суону и заговорил об археологии, что неотвратимо обернулось небольшой, но увлекательной лекцией.

— Ну, что же. Кажется, вся эта история закончилась, — сказал Суон, когда лектор заметно выдохся. — Вы, Флитгейл, нашли своего Купера. Конечно, найти украденные им сокровища теперь практически невозможно, но всё же, по крайней мере, вы знаете о нём достаточно. Вы, дорогая мисс Ива, можете спокойно отправляться в Бат. А я… Хм, мне надо написать отчёт. Ума не приложу… хм… Боюсь, меня не погладят по головке. Хотя меня интересует лишь смерть мадмуазель Зулейки, надеюсь — версия о неизвестных грабителях удовлетворит моё начальство. Я так и знал — глухое дело.

Суон вернулся в свой кабинет в Скотланд-Ярде и словно новыми глазами осмотрел свой стол. Он сгрёб в одну стопку изрисованные листы: на них широко и дико раскинулись джунгли ветвистых деревьев, опутанных плотной сетью лиан и зеленеющих многочисленными побегами. Каждая страница была озаглавлена «Глухое дело». Он посмотрел на них со смешанным чувством. Да, это было самое странное дело за всю его карьеру. Одно из немногих, о закрытии которого он не мог бы со скромной гордостью рапортовать шефу. Пожалуй, его слегка пожурят за нерасторопность, но под бесчисленными листами с делом Зулейки лежали аккуратные, педантично составленные папки по ещё двум поднадзорным расследованиям, и там дела обстояли так удачно, что это вполне реабилитировало его репутацию.

Стол, освободившись от дендрологических штудий Суона, приобрёл привычный аккуратный вид. Вновь обнаружилась фотография в простой рамке. Суон больше не испытывал боли, глядя на старую, уже побледневшую карточку. Грусть, нежные воспоминания, но не чувство вины и не боль. Странным образом, едва различимая улыбка Элеонор стала теперь утешительной, ободряющей и обнадёживающей. «Пожалуй, стоит убрать её отсюда, пока совсем не выцвела», — подумал Суон, бережно убирая фотографию в саквояж. На душе было легко.

Ива вернулась домой в прекрасном настроении и по пути наверх заглянула в приёмную, где, весь заклеенный пластырями, Алоиз трудился над очередным гороскопом.

— Вот и всё, Алоиз. Всё закончилось, — сообщила она секретарю, который испытал от этого объявления подлинное облегчение.

— Мы едем в Бат? Я тотчас заказываю билеты и начинаю собирать вещи, госпожа, — отозвался он, с готовностью вскакивая со своего места, и всем своим видом выражая желание немедленно паковать чемоданы.

— Нет, голубчик, только не в Бат. Кстати, Алоиз, не хотел бы ты взять отпуск?

— Отпуск? — переспросил Алоиз так, словно хозяйка предлагала ему нечто крайне непристойное.

— Ну да, отпуск на пару месяцев. Съездишь в Трансильванию, повидаешься с родственниками, — пожала плечами Ива, словно удивляясь непонятливости секретаря.

— О, разумеется, — в нерешительности ответил тот. — И… и когда мне следует взять этот… э-э-э… отпуск?

— Можешь заказать себе билеты на конец июня, Алоиз, — милостиво распорядилась Ива и грациозно развернулась в дверях.

— Да, кстати, до своего отъезда закажи в колониальной лавке пробковую панаму и пару москитных сеток.

Через неделю после смерти Карниваля молодая леди и два джентльмена, сведённые описанными экстраординарными обстоятельствами, вновь встретились, теперь уже в приятном небольшом кафе у площади Пикадилли. Был прекрасный весенний день, солнце пробивалось сквозь жалюзи и легкомысленно расчерчивало старомодный интерьер косыми полосками.

Суон прибыл первым и с интересом изучал меню; завидев мисс Иву, входящую в кафе, он галантно привстал и бережно задержал в своей ладони протянутую для пожатия узкую руку. Через несколько минут в кафе ворвался Флитгейл — он увлечённо потряс руку Суона, неловко поцеловал руку даме, и буквально упал в кресло перед столиком:

— Я так рад вас видеть! Послушайте Суон, Ива… вы должны знать. Я получил письмо от Азиатского общества. Они предлагают мне возглавить экспедицию в Сакчагёзю! Вы знаете, что это?!

— О, прекрасно, — сказала Ива, чуть запрокидывая голову и глядя в потолок с мечтательной улыбкой, — в Газиантепе прекрасная кухня… вы найдёте там изумительные хеттские памятники и полюбуетесь дивными римскими мозаиками.

— Поздравляю, Флитгейл! Кажется, это то, о чём вы мечтали? — оптимистично откликнулся Суон, хотя «Сакчагёзю» было для него лишь сочетанием ничего не значащих звуков, повторить которое он не смог бы.

— А знаете что, Гай? — задумчиво протянула Ива, помешивая серебряной ложечкой в чашке, — Говорят, в этом году в Бате просто ужасно. Эти провинциальные семейства с детьми, отставные военные и старые девы с собачками. И Алоиз вдруг попросил отпуск. Вообще-то, я задолжала ему вакации года за три-четыре, а у него невероятное количество родственников на Континенте… я немного говорю по-турецки… пожалуй, мне стоит немного развеяться. Вы ведь не станете возражать, если я составлю вам компанию в Сакчагёзю?

— Боже… Я не смел думать… Я не посмел бы вам предложить! То есть, я хочу сказать, что условия там будут совершенно некомфортные! — обомлел Гай.

— О, пустяки. Я обожаю археологию, а смена климата чрезвычайно полезна для здоровья. И у меня как раз есть пара москитных сеток. Вы согласны со мной, инспектор?

— Несомненно, — улыбнулся Суон со значением. — Прекрасная идея, мисс Ива!

Флитгейл засиял.

— Да, но как же Бейрут? Ведь был ещё Бейрут? — спросил он довольно неожиданно.

— О, это будет ещё очень и очень нескоро! — отмахнулась Ива. — А вы, дорогой инспектор, как вы собираетесь провести отпуск? Я надеюсь, старшие инспекторы Скотланд-Ярда тоже иногда получают отпуск?

Суон помрачнел и начал подчёркнуто деятельно накладывать сахар в свою чашку.

— Я, собственно, подумываю уйти в отставку. Хотел бы заняться чем-нибудь на досуге. Книги, сад, охота, те же путешествия… К тому же, я уже присмотрел прекрасный домик в Корнуолле. По-моему, я достаточно потрудился для закона и порядка, а эта последняя история меня сильно утомила. Я хотел бы отправиться на заслуженный отдых.

— Послушайте, Суон, я только вчера прочитал в газете такой прекрасный отзыв о вашей блестящей роли в расследовании покушения на барона Фицгилберта! После такого успеха вам, несомненно, светит повышение! — воскликнул Гай.

— О, бросьте, Флитгейл, это сущая ерунда, — польщённо смутился Суон, — Совершенно элементарное дело. Хотя… я уже ни в чём не уверен. Вот в чём проблема, друзья мои: После этой истории с духами и привидениями, — Суон несколько раз кашлянул, — я уже ни в чём не уверен.

— Не расстраивайтесь, дорогой инспектор, вам не придётся более встречаться с «бессмертными» сумасшедшими, — утешила его Ива.

— Вот уж благодарю вас, дорогая, — буркнул Суон и деловито принялся за сырный пирог.

— Итак, Гай, я жду ваших рекомендаций по сборам в Сакчагёзю, — продолжила Ива. — Кстати, даже мистер Джексон был потрясён моими способностями в делопроизводстве. Надеюсь, у вас в экспедиции не будет никакого Купера, и я смогу вполне заменить его в камеральной лаборатории.

— О-о-о-о-! — только и смог ответить Флитгейл.

— Эта экспедиция обречена на успех, — заметил Суон, промокая усы белоснежной салфеткой.

— Несомненно, — неопровержимым тоном ответила Ива. — А вы, инспектор… Конечно, вы можете подать рапорт, или как это у вас называется. Но я не советовала бы вам рассчитывать на заслуженный отдых. Не думаю, что обстоятельства позволят вам…

Суон покорно вздохнул, видя внутренним взором, как уютный домик в Корнуолле сносит неумолимый ветер грядущих обстоятельств.