— А куда мы плывем?

— А вам не все равно? Лишь бы не стоять на месте.

— Не скажите. Хочется знать, куда держит курс наш капитан.

— Куда держит курс? Наш капитан?… Капитанов много, и у каждого свой курс, при том, каждый считает, что только его курс верный. Жаль корабль, что мы называем Землей, на всех один.

— Жаль! Когда нет единства, то это не курс, а так видимость движения в поисках, но так можно и погибнуть по глупости, разрушить мир, а в лучшем случае вечно дрейфовать по жизни, обманывая себя, что делаешь верно, или уже смирившись с действительностью.

— Можно, но страх перед опасностью объединяет и будем надеяться, что увернемся от опасностей.

— Впечатление, что курс выбирают по интуиции.

— Интуиция — это когда отсутствует разум, когда он не вмешивается.

— Отсутствие разума — глупость.

— Практически это одно и то же, но интуиция более изящно звучит, вот по изяществу и плывем. А куда вы хотите попасть?

— Есть у меня мечта.

— Странный вы. Так и мечтайте. Этого вам никто не запрещает. Мечты ничего не стоят.

— Наверное, вы правы, это то, не многое, что у меня еще есть на этом корабле, с таким прекрасным названием — «Надежда».

Белый корабль, рассекал воду, вспенивая ее, разрезая ее так, что волны уходили вдаль, где и гасли. Сам корабль был небольшим, всего в две палубы, и не сверкал особой белизной, какой могут похвастаться круизные лайнеры, на которых совершают прогулки богатые пассажиры с толстыми кошельками. Кое-где по борту были ржавые потеки. Это был самый заурядный корабль, который относился к классу работяг, но был добротным, надежным, хоть на вид и невзрачным. При том некая его странность была в том, что первая палуба была затянута сеткой. Кто ее натянул? Зачем? Возможно, что это мера безопасности: если вдруг кого из пассажиров настигнет морская болезнь, чтобы он в позывах желудка, перегнувшись, случайно не выпал за борт, или для этого была иная причина, не известно, но факт ограничения палубы был на лицо. И вот этот незатейливый корабль в утренние часы бороздил водную гладь.

Солнце уже поднялось, но было еще не высоко; его косые лучи нежным светом играли на барашках волн, отражаясь и преломляясь, отбрасывая свои блики на борт, или играли в стеклах окон. Лишь легкий шелест расходящихся волн, нарушал тишину, да ветерок, наполненный влагой, проходя сквозь поручни, надстройки, чуть посвистывал. Даже чайки не сопровождали его: то ли он ушел уже далеко от берега, то ли отсутствие людей на палубах, заставило их отстать, бросив свое занятие — выпрашивать кусочки хлеба, которые обычно бросали им эти непонятные существа — люди.

Корабль мог бы показаться безлюдным, но из трубы витиевато выходил дым, а значит люди, во всяком случае, команда на нем была, иначе, кто приводил его в движение и направлял.

Палуба недолго оставалась безлюдной; по ней со стороны носа шел, не торопясь, мужчина лет шестидесяти, небольшого роста, лысоватый, худенький. Он с интересом поглядывал на воду сквозь сетку и что-то насвистывал. Немного не дойдя до кормы, он уперся в металлическую дверь, что закрывала проход дальше, но почему-то не удивился, а развернулся и подошел к шезлонгам, что стояли на палубе, опустился в один из них и с наслаждением вытянул ноги.

То ли так совпало, то ли его видели, когда он проходил вдоль окон кают, но на палубе появилась женщина: выше среднего роста, худощавая, одетая в просторное платье. Дойдя, до сидящего мужчины, она окинула его взглядом и спросила:

— Не возражаете, если я присяду рядом?

Он повел рукой, показывая, что не возражает. Женщина села в шезлонг и посмотрев вдаль, произнесла:

— Одиноко, — было не понятно, то ли спрашивала, то ли говорила она про себя.

— Я не устаю от одиночества, — ответил мужчина, — мне оно не в тягость, хотя не против приятной беседы дающей пищу для ума.

— Проголодались?

— Пока нет, но иное мнение бывает на пользу.

— Пытаетесь найти новые ощущения от поездки?

— Нет, просто так наслаждаюсь видом. Я думаю, что на этом корабле все мы отчасти случайные пассажиры.

— Случайность не предусмотренная нами…Поездка только началась, и не известно, как много у нас здесь попутчиков.

— Время покажет.

— Жалею, что не захватила сейчас с собой мольберт.

— Вы художница? — поинтересовался он.

— Хочется про себя так думать.

— Что мешает?

— Я сама, вернее моя бездарность, и вероятнее всего я могу отнести себя не к художникам, а к малярам; художник должен выставляться в галереях, на него есть спрос.

— А что иначе нельзя?

Она кивнула головой: — Когда нет большого признания, которого хочется, а видишь, что его нет, то начинаешь заниматься самообманом, что все впереди. А впереди неизвестность, да и зарабатывать надо.

— Признания хочется всем, — изрек он философски. — Не покупают?

— Так покупают иногда, иначе давно бросила бы это занятие.

— А вы не пробовали писать для себя? Свои образы, что рождаются в голове? Может быть, это будет так ярко, что обратят внимание.

— Зачем? Картина должна нравиться не только мне. Она должна нравиться и тем, кто вообще ничего не понимает в живописи.

Мужчина в знак согласия, чуть кивнул головой: — Это и есть искусство, если картина нравиться другим, а не только специалистам. Раз покупают, то значит не все так плохо.

— Специалистам… Да где они эти специалисты? Это те, кто сами ничего написать не могут, но могут разглагольствовать…Не все, за чьими картинами сейчас гоняются, были признаны при жизни.

— И что? Вы хотите признания после жизни? Зачем оно вам тогда? — улыбнулся он. — Получать удовольствие от содеянного надо при жизни, потом это уже не интересно и просто глупо.

— Да, когда путь уже окончен, не все ли равно, что говорят. Жить, надо пытаясь насладиться тем, что у тебя есть, — согласилась Художница. — Я вот сейчас смотрю на этот пейзаж и понимаю, что передать всю палитру красок смогу, но вот насколько картина будет жизненна, картина должна жить, даже вне художника, чтобы было ощущение, что сейчас вода хлынет с холста на смотрящего.

— Вы обижены. Считаете, что вас не заслуженно не признают?

— Ну, нет. Я до такого маразма не дошла, моя личная жизнь в еще разумных пределах моего мозга, хотя кто знает, может быть в будущем смогу написать одну, которую хотелось бы, чтобы признали. Надеюсь хотя бы. А вообще хочется проникнуть в суть живописи. В гениальной картине есть совершенство. Там нет ничего лишнего и не надо ничего добавлять. Это как искусство последнего мазка.

— Это как?

— Это когда последний мазок делает картину шедевром, а без него просто хорошая работа. Вот это бы увидеть, понять, где его надо сделать.

— Если бы все это умели, тогда везде были бы одни шедевры, а это грустно. Все познается в сравнении. Как и в жизни. Не могут жить одни гении.

— Почему?

— Они сойдут с ума, будут вечно спорить. Да и у каждого гения есть свои причуды. Все они с чудинкой.

— Может быть с чудинкой мы. А они нормальные.

— Все может быть. Для этого надо сначала понять, кто ты, а уж потом думать гений ты или так простолюдин. Но вероятнее всего отнесешь себя к гениям, потому как талантливые люди, обычно делают то, что им нравиться.

— Вот так и я хочу заниматься тем, что мне нравиться, но что-то пусто стало.

— Плывете за впечатлениями?

— Плыву по необходимости сменить обстановку, а будут ли там ощущения, впечатления, посмотрим.

Женщина замолчала, устремив задумчивый взгляд к горизонту. В ее голове уже не впервые возникало понимание, что она не родилась гением, но и не писать не могла, и в силу стремления, жажды писать, сделала это своей профессией. Заработки были случайны, но ей хватало. Все это было в прошлом и, кажется, уже давно. Как он сказал? Писать для себя. Она уже давно пишет для себя, потому как больше не для кого, а случайные заработки это не серьезно. Она не занималась бичеванием собственной души и не страдала муками творчества, все это не имело смысла, но все-таки порой подступал комок, и она получала спасительное успокоение от переживаний. Нравилось ей иногда переживать. Что такое художник? Это постоянное формирование образа окружающего мира, умение увидеть то, что не видят другие или видят не так, пережить это, прочувствовать и дать возможность понять красоту мира другим. Необходимость, о которой она сказала, была, но это была вынужденная необходимость, без ее желания. Ее желание было скромным — писать, писать и писать, но при этом не оставаться голодной. Хотя, даже при случайных заработках она не голодала, но все-таки приходилось думать и о хлебе насущном. А что ее завело на этот корабль, она и сама порой не смогла дать себе ответ, а может кто?

— А вы сами кто? — прервала она свое молчание, видя, что собеседник молчит.

— Я в некотором роде ваш коллега по творчеству — я писатель.

— Вот оно как! И как вас зовут? Может быть, я тоже читала ваши произведения?

— Это вряд ли, — засмеялся он.

— Вы пишите что-то научное? — допытывалась она.

Он оперся руками о подлокотник шезлонга, будто намеревался встать, не отвечая, но лишь поджал вытянутые ноги.

— Я не печатался вообще, — пояснил он. — Я вообще не издал ни одной книги.

Художница удивленно посмотрела на него: — А почему тогда писатель?

— Потому, что пишу.

— Странный вы писатель.

— Вот, это общераспространенное мнение, что писатель это тот, кто пишет и его печатают. А писатель — от слова писать.

— Ну, да важно еще, где поставить ударение.

Он улыбнулся: — Это тоже необходимость, правда, у всех.

— Если я напишу письмо, то получается, что я тоже писатель, — улыбнулась она.

— Нет, в этом случае вы описываете сухие факты или делитесь своими впечатлениями, а иногда задаете вопросы. Писатель должен все прочувствовать сам, даже чужое. Я пишу книгу про жизнь; начал давно, но жизнь продолжается и вносит свои коррективы, вот я и пишу постоянно продолжение.

— Не понятно, что все таки отличает писателя, от просто пишущих?

— Умение чувствовать, с надрывом в душе и передать мысли, чтобы их услышали. Вы не думайте, я признаю право и умение других писать, издаваться. У меня нет обиды, да и как она может быть, если то, что я пишу, никто не знает кроме меня. Видите ли, писатель должен уметь, на каком-то интуитивном чувстве понимать, распознавать других людей их чувства и пропускать все через себя, соотносить с собственным душевным укладом. Писатель это муки творчества, некая способность видеть чужие души. Это постоянный диалог с самим собой и все это не дает спокойно жить, взрывая мозг сомнениями противоречивых мыслей, как собственных, так и чужих.

— Так может быть, я вам помешала разговаривать с собой? — попыталась придать она иронию голосу.

— Нисколько. У меня тоже бывают перерывы для отдыха, даже от себя. Я стал скучать, а испытание скукой вещь утомительная и длительная, от которой не так просто избавиться, не отмахнуться, как от назойливой мухи. Скука парализует, и тогда надо что-то предпринимать, а если удасться, то и бежать от нее. Когда я понял, что окружающая меня жизнь замерла и не приносит ничего нового, то я сбежал, от своего прошлого, при помощи других…

— Вы надеетесь, что на новом месте будут иные впечатления и продолжите свою книгу?

— Вряд ли получится, — вздохнул Писатель, — это лишь иллюзия, некая передышка от скуки, посредством бегства. Я уже делал это ранее.

— И что? Никто не сможет прочитать вашу книгу, раз вы ее постоянно дополняете?

— Думаю никто. Все держу в голове.

Она насмешливо посмотрела на его голову, где почти не было волос: — Потому и голова свободна от волос, что их вытолкали мысли? Ничего не потеряли из ненаписанного?

Она явно издевалась над ним, но он этого не замечал или не хотел замечать. Во всяком случае, по его виду, это было невозможно увидеть. Даже если он и заметил, то оказался не злобным, а просто ответил:

— Надеюсь, что нет. Я понимаю, что выгляжу действительно странным писателем: не издавшим ни одной книги, не имеющим читателей. Все верно.

— Записывать начнете, когда Муза придет?

— Она не придет, — грустно вымолвил он. — Она уже давно меня оставила.

— Жаль, а может быть еще…

— Не может быть, — прервал он ее. — Чудес не бывает, о чем я жалею, хотя пора бы уже перестать мечтать.

— На что же вы рассчитываете?

— На свою одержимость…Но, я обязательно напишу и поставлю точку на последней странице. Нет, многоточие…

— Хочется вам верить. Если вы не издавались, на что живете?

— Жил, — поправил он. — Жил статьями в газетах.

— Так вы журналист, — радостно воскликнула Художница.

— Журналист, это тот, кто сделал написание статей профессией, а я, как и вы, для поддержания тела, подрабатывал разовыми заработками. Я не продаюсь. Я догадываюсь, что вы обо мне думаете. Уже привык.

— К этому можно привыкнуть?

— Человек ко многому может привыкнуть… — он хотел продолжить, но замолчал, его взгляд устремился вдоль палубы. Художница повернула голову и увидела идущую по направлению к ним женщину. Ее внешний вид бросался в глаза, к чему она очевидно и стремилась: каштановые волосы спадали ниже плеч ровными локонами, а умелый макияж лишь подчеркивал ее приятное лицо, на котором выделялись большие карие глаза. На вид ей было лет тридцать. Непомерно короткая юбка открывала стройные ноги и обтягивала бедра. Ее изящная фигурка приковывала внимание, а относительно свободная вольная походка была явно искусственной; она подчеркивала, все, что она хотела показать, чуть покачивая бедрами. Весь ее вид, в общем, показывал, какое у нее ремесло, даже не сведующему человеку. Подойдя к сидящим, она не спрашивая села в шезлонг, который, как и другие, был привинчен к палубе и закинула ногу на ногу, приведя в смущение Писателя.

— Милое, приятное утро, — вместо приветствия произнесла женщина.

— Милое, — смутившись, поддержал Писатель.

— И что вас так смущает? — заметила женщина его взгляд.

— Вы так вызывающе, открыто одеты, если это можно назвать одеждой — не счел нужным он скрывать свое мнение.

— И что! — засмеялась подошедшая. — Вы предпочитаете женщин завернутых с головы до пят в материю? Не смешите. Все вы хотите знать, что же там интересного под одеждой, хотя ничего неизвестного там точно нет. Вопрос только качества. Но как понимаю, мой вид дает вам повод думать, что я представительница одной из древнейших профессий? Да лучше я буду выглядеть так, зато у вас нет никаких сомнений, а то большинство мужчин, глядя на женщину, все равно, как минимум раздевают ее глазами, а уж что думают… В каждой женщине видят потенциальную меня. Поэтому думайте, что хотите, я даю вам такую возможность, а такая ли я на самом деле или нет, не важно.

— Ну что вы! Всегда приятно, когда женщина радует глаз.

— Ну, если вы радуетесь только глазами…, — и, улыбнувшись, добавила. — Женщина должна радовать не только глаз, вы взрослый мужчина и пора бы это знать.

Мне что-то жарко, — он достал платок, вытер со лба пот, и, упершись в поручни шезлонга, поднялся. — Оставлю вас. Иначе не далеко до греха.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под грехом? Можно ли считать грехом то, что уготовила природа или Всевышний. Иначе он придумал бы что-то иное.

— Это уже тонкости.

— Не скажите. Хотя тонкость есть и в этом вопросе, — сквозь смех проговорила она.

— Я все-таки пойду. Мужской ум не всегда способен понять ум женщины, особенно, когда она говорит о себе. Поди тут разберись, где правда, а где нет.

— Вы правы, — подтвердила она. — Женский ум он особенный, ему нельзя доверять. Он путанный и коварный. Женщина говорит и спрашивает, вызывая на откровенность, а потом против вас обернет то, что узнала.

— Вам лучше знать. Может быть, еще увидимся, — ответил он и направился к двери ведущей внутрь корабля.

— Конечно, увидимся, здесь мало места где можно разминуться, — ответила ему вслед Художница, а затем посмотрела на сидящую рядом женщину: — Надеюсь, его пробил пот не от вашего появления.

— А! — отмахнулась та.

— Вас не смущает, столь пристальное внимание мужчин?

— Привыкла, я же вижу, как они раздевают меня взглядом, но это меня не смущает. Я даже не обернусь, если услышу хрип, зная, что это он захлебнулся от собственных слюней.

— Вы так безжалостны к ним?

— Нет, я их рассматриваю как источник.

— А не наоборот? — усмехнулась Художница.

— В какой-то мере. Они источник моего дохода, а я источник нежности и внимания.

— Внимания?

— Разумеется. Мужчины разные и к каждому нужен свой подход, даже просто нацепить улыбку на лицо нужно для каждого свою, чтобы оно было приветливым и красивым.

— Вы и так красивы.

— Это так, но красота требует поддержки в приукрашивании лица, в выборе одежды, чтобы дать им повод видеть и додумывать. А у вас какой источник?

— Кисти, краски.

— Тоже не плохая творческая профессия, — засмеялась Проститутка.

— Но не так доходна.

— Везде свои минусы. Вы можете себе позволить иногда творить для себя.

— Это да, — засмеялась Художница. — Трудно представить, что вы творите для себя.

Проститутка ухмыльнулась в ответ: — Верно, это мне не под силу, для себя я могу только вытворять. А этот мелкий, чем вас ублажал?

— Он писатель.

— Значит, зануда, — сделала она вывод. — Еще одна творческая личность.

— Творческая, — согласилась Художница, — но как выяснилось, он не написал ни одной книги, а только все еще пишет.

— Какое счастье! — воскликнула Проститутка. — Он делает подарок, избавляя других от своих не оформленных мыслей. А вы надо полагать, как все здесь, сбежали?

Художница кивнула головой в знак согласия. Она поняла вопрос. Обе женщины замолчали, они понимали, что не зависимо от того, что оказались здесь, жизнь продолжается, а значит надо принимать ее новые условия, да и как их не принимать, выбора не было.

— Я тоже пойду, — сказала Художница и поднялась.

— Надеюсь не из-за моей компании?

— Ну, что вы! Пойду, может получиться написать.

Она встала и пошла вдоль борта.

Проститутка осталась одна. Перед ней простиралась гладь. Она понимала, что в этом замкнутом пространстве корабля каждый, кто здесь оказался, оберегал свою независимость, и в первое время, знакомство проходит скованно, но необходимая вынужденность, заставит направляться к общению.

Кто была эта женщина, сидящая в шезлонге, знала только она. У нее не было желания посвящать случайных попутчиков в свое прошлое, каким бы оно ни было. Был ее внешний вид реальным отголоском прошлого или это просто каприз для себя, было ведомо только ей. Ей действительно было все равно, что о ней думают в этом замкнутом мирке под названием корабль «Надежда». Что винить людей, когда их мир скуден и обсуждать других, возможно, их единственное развлечение. Так стоит ли лишать их этого малого счастья. У нее не убудет, а им есть чем заняться. Она еще немного посидела и, поднявшись, ушла с палубы.

После ухода женщин на палубе практически сразу появился мужчина, примерно лет пятидесяти. Щеки покрывала окладистая борода, длинные волосы доходили до плеч, но особенность его была в том, что одет он был в рясу, что могло свидетельствовать о его причастности к религии. Он не торопясь шел вдоль борта, с тихим спокойствием в глазах поглядывая на воду, сквозь сетку. Подойдя к шезлонгу, где только что сидели женщины, он подергал один из них, и, убедившись, что тот крепко закреплен, сел.

Положив руки на колени и вглядываясь в водную гладь, наслаждаясь влажным воздухом, он погрузился в свои мысли. Он считал себя Монахом, но не отшельником; любил общение с людьми, и одиночество, которому отдавали себя отшельники, было не для него. Он не осуждал своих собратьев за отшельничество, но не понимал их; только в общении с людьми можно искать истину, которую каждый ищет для себя. А с кем разговаривать в одиночестве? Только с собой или Господом. Но он не встречал тех, кому тот хоть раз бы ответил, но верил, что Господь существует, как можно и нужно верить в свои желания. Да и кто тогда создал этот дивный мир и населил его? Для обращения к Всевышнему совсем не обязательно быть отшельником, чтобы поведать свои мысли. Он хотел не столько обращаться со своими просьбами, сколько замолить слово за других, кто заблудился в своих мыслях, своих поступках, а для этого надо беседовать, пытаться услышать, понять.

Он уехал от своего прошлого, и, не задумываясь, согласился на предложение покинуть место жизни, хотя кто предложил он не помнил. На новом месте он хотел быть ближе к людям, хотя и на прежнем месте он не был разочарован, но ему, как и всем пассажирам этого корабля, верилось, что направляется туда, где каждому, по только им ведомой причине, будет лучше.

Мужчина чувствовал, своим опытом жизни, что пассажиры, которых он еще не видел, но знал, что они есть, это не просто путешественники, а уезжающие, которые загоняют свою боль, свои воспоминания о прошлом в глубину себя, оставляя себе лишь надежду на лучшее. Их стремления были обращены в будущее и, переступив порог прошлого, они начинают возвращать себе чувство собственного достоинства, которого их в прошлом пытались лишить, втаптывая в грязь их личное «я».

— Странный у нас корабль, — вывел его из задумчивости голос.

Монах поднял голову и увидел, что чуть в стороне, облокотившись на борт, стоит женщина и смотрит на воду. Ей было лет тридцать пять, чуть ниже среднего роста, короткая стрижка. Очки явно выделялись на ее лице, которые держались на небольшом аккуратном носике, каким-то непостижимым образом и не падали. Одета в темный костюм: пиджак, юбка, на ногах туфли без каблука. Монах так был погружен в себя, что даже не заметил, как она подошла. Не понятно, обращалась ли она к нему, или разговаривала сама с собой. Из вежливости Монах решил поинтересоваться:

— Почему?

— Какой-то неброский, унылый.

— Согласен, но блеск и мишура не дают возможности сосредоточиться, возможности подумать, побыть наедине со своими мыслями. А внешний лоск всегда отвлекает. Корабль не супер, но достаточно приличный.

Она обернулась к нему: — Разрешите присесть?

Он кивнул в знак согласия, а она сев в шезлонг рядом, продолжила, не поворачивая к нему головы, как и прежде смотря на воду:

— Да, где блеск и много шума не подумаешь, но это тогда, когда есть о чем думать.

— Вам не о чем?

— Если бы. Как раз наоборот хочется сбежать от своих мыслей, потому как я достаточно часто провожу время в одиночестве, и единственным моим собеседником являюсь я сама.

— Вы думаете, что там, куда направляетесь, будет веселее?

— Вряд ли…Вряд ли, что измениться в моей жизни, но хотя бы смогу переключить свое внимание. Я не очень люблю большие компании, но иногда они нужны, хотя и там ищу место, где легко и уютно.

— Находите?

— Нахожу, но легче не становиться, поэтому и хочется иногда шума, чтобы просто сидеть и ни о чем не думать, чтобы мысли разбегались, оставляя в голове пустоту.

— Грустное у вас настроение. С таким планы строить сложно.

— Я и не строю, но надеюсь, что где-то там, — она махнула рукой в сторону носа корабля, — может быть будет иначе. — Говорила она не громко и не жаловалась, а просто хотела быть услышанной.

— Но надежда живет?

— А что еще остается.

— А чем вы занимались ранее?

— Не все ли равно; все позади, там я была чужая на их празднике жизни, всегда в тени.

Монах взглянул на нее; ее нельзя было назвать красавицей, но и дурнушкой она не была. Скромная одежда, короткая стрижка, никакого макияжа на лице; так серенькая мышка, сказал бы про нее мужчина. Между тем женщина продолжила:

— Все мои подруги оттирали меня в сторону при виде приличного мужчины, да я и не стремилась привлечь внимание. Я всегда была застенчивой в общении, во мне живет какой-то комплекс неполноценности. Сначала воспитывали в строгих правилах, а потом я уже сама себя воспитывала получается.

— Родители держали в строгости?

— Не то чтобы, но давали понять, что не нужно казаться доступной. Я их не сужу, они хотели воспитать меня для семьи, но не получилось, я стала чураться общения, но это я сама себя накрутила, они здесь ни при чем. Моя застенчивость, робость — вот причины, которые я не могу в себе изжить.

— Это все временно, когда надо придет момент, тогда отстоите свое внимание к себе.

— Хотелось бы вам верить. А вы служитель церкви? Ваша одежда говорит об этом.

— Это ряса, в переводе с греческого значит «вытертая», «лишённая ворса», «поношенная» одежда. Именно такую, почти нищенскую, одежду носили в Древней Церкви монахи. Но я не служу в церкви, — улыбнулся он. — Я служу Господу. Я — Монах.

Она удивленно посмотрела на него: — И куда же вы направляетесь?

— Туда же куда и вы, как и другие пассажиры этого корабля — в поисках, где люди иначе воспринимают мир и других людей.

— Что значит иначе?

— Это значит, что я надеюсь, что люди там будут не так разобщены, эгоистичны. В том месте, где я жил, людей мало занимало чужое горе. Кажущаяся общность, в которую все хотели верить — пустой звук, который висит в воздухе и не отзывается даже эхом.

— И вы на это надеетесь?

— А как иначе? Зачем тогда жить, если нет надежды.

— Но если за душой ничего нет, кроме эгоизма, то вряд ли это можно вытравить проповедями.

— Я не читаю проповеди, я беседую. Не нужно заставлять людей верить, нужно пытаться объяснять им, что веру надо иметь и понимать, во что веришь. Слепая вера не приносит успокоения душе.

— А что значит Монах?

— Одиночный. Монахи могут жить в общине, либо в одиночестве. Одиночки обычно — отшельники, отрекшиеся от мирской жизни, с удалением от людей. Я придерживаюсь иных взглядов. Я дал обет, который хочу выполнить.

— И что за обет?

— Этого я сказать не могу.

Она промолчала в ответ. Она была погружена в свои мысли. Да и что она могла сказать; религией она не увлекалась, в церковь ходила от случая к случаю. Прошлое уже не тревожило ее, его словно и не было. Она не лукавила, когда говорила, что ее застенчивость, молчаливость стали причиной того, что ее стали сторониться, и она от этого все больше замыкалась в себе, доверяя мысли пустому пространству, в которое иногда бросала слова. Она вслушивалась в их звук, пытаясь понять не мыслями, а уловить их значение на слух; как они звучат. Но звук исчезал, а мысли не покидали; мысли о своем существовании, о причинах, почему с ней все так. Но что толку спрашивать других, если не научилась разбираться в себе. Не надо жаловаться никому, даже себе.

— А вы на что надеетесь там? — нарушила она молчание. Монах, за время ее молчания, не спрашивал, не навязывал свое общество, считая, что человек должен сам захотеть общаться.

— На людей, — и видя в ее взгляде вопрос, пояснил: — Я не перестал верить в людей и возможно с детской наивностью продолжаю верить, что они лучше, чем порой кажутся. Не бывает, чтобы изначально в них жил эгоизм, жестокость. Это все потом они накапливают, но в каждом есть доброта и она не исчезает. Вот вы думаете, что вас оттирают, обижают, говорят что-то насмешливое в ваш адрес?

— Так и бывает.

— А если подумать? Когда хотят обидеть, то поверьте, стараются придумать что-то посерьезнее: что сделать, что сказать, а не просто так по ходу разговора. Чаще всего мы принимаем за обиду случайно брошенную фразу, когда у говорящего и мысли не было обидеть, так высказать свое отношение. Может быть, было дурное настроение или ваш поступок, ваши слова показались им тоже обидными, как и вам. А вот спросить — Ты хочешь меня обидеть? Это нам сложно. Мы боимся. Кстати, сама постановка вопроса уже сбивает, кажущегося обидчика. Чаще всего ответят — «нет». Мы придираемся к словам друг друга. Ну, даже если ответят «да», так хотя бы ясно отношение и намерение. Тогда спросить — За что? И попытаться исправить ситуацию, мнение о себе. Поэтому чаще всего за обиду мы принимаем бестактность. Не надо накручивать себя и додумывать, и тем самым усложнять себе жизнь.

— Куда уж тут усложнять еще, жизнь и так сложная штука.

— Согласен, но если она так сложна, то стоит ли о ней говорить серьезно?

— Что, жить шутя?

— Жить с долей юмора, с хорошей шуткой, обращая это себе во благо. Жить с оптимизмом, понимая, что соль жизни в том, что она не сахар, так зачем еще солить на душу. Жизненный путь слишком не ясен, но даже если не видишь пути, то надо все равно идти, постоянно делая шаг, и еще шаг, с каждым шагом накапливая опыт.

— Опыт… — произнесла Застенчивая. — Опыт — это адская смесь из радостей и печалей, не знаешь, что и где преподнесет. Часто бывая одна, я научилась радоваться мелочам. Радость приносит то, что у меня уже есть, а то, чего у меня нет, не является необходимостью. Вы сказали оптимизм. Оптимизм — это когда я могу радоваться мелочам, и не нервничать из-за каждой сволочи. Я стараюсь не смотреть в свое прошлое, чтобы не огорчаться, а стараюсь увидеть в будущем оптимизм.

В это время они заметили подходящего к ним мужчину. Это был Писатель. Подойдя, он вежливо обратился: — Я, выйдя на палубу, заметил, что вы ведете увлеченную беседу. Мне стало интересно. Можно я к вам присоединюсь?

— Пожалуйста, — ответила Застенчивая.

— Благодарю, — и он сел по другую сторону Монаха. — А о чем беседа у вас с батюшкой?

— Он не батюшка, он Монах. А беседа о нравственности, об оптимизме, об опыте, о том, что я не люблю смотреть в прошлое, — поведала она.

— Очень емкая беседа. О каждом пункте можно говорить часами. Что касается прошлого, то нельзя его забывать и надо в него оглядываться, но так чтобы не сломать себе шею.

— Вот о шее я меньше всего и думаю, — засмеялась она. — А вы кто будете?

— Писатель, — скромно ответил он, — но не надо меня спрашивать о книгах, я тут недавно беседовал на эту тему с Художницей. Милая женщина, не в пример той, что подошла потом. Та, яркая личность, не скрывала своего отношения к одной из древнейших профессий.

— Неужели журналистика? — ехидно спросила Застенчивая.

— Если бы, — серьезно ответил Писатель.

— Как бы она себя не представляла, не надо ее осуждать, — подал голос Монах.

— Я и не осуждаю, но выглядеть вызывающе в столь малом пространстве. Вы бы поговорили с ней, а то ходит, срамота смотреть.

— А вы не смотрите, или делайте вид, что не замечаете. Может быть, она нарочно так выглядит, кто знает, что у нее на душе или ей все равно, что о ней подумают. Каждый сам выбирает себе образ.

— Она и не скрывала, что ей все равно.

— Вот видите. Надо понять причину, а потом делать выводы. Побеседую, — согласился Монах, — если будет возможность и ее желание. Я не сужу человека по одежде и по отдельным фразам. Извините меня, но я над ней свечку не держал, а лезь в душу, пытаясь там что-то разглядеть и исправлять, не буду. Я ей не судья. Вот вы писатель, вы должны тонко чувствовать человека, его психику, душу.

— Душа это по вашей части, — усмехнулся Писатель, но вздохнув, вымолвил. — В своей бы разобраться, свою бы описать.

— Ну, вот видите.

Писатель ничего не ответил. Он задумался о своем. Свое мнение о женщине он сказал так, к слову. Сам он давно жил своей жизнью, своей книгой, не вмешиваясь в чужую жизнь. Писатель понимал, что его ненаписанная книга так и останется ненаписанной, потому, как кроме него она никому не нужна. Раньше он пробовал писать, выкладывая свои мысли на бумагу, показывал наброски другим, даже в издательствах, но видя реакцию на прочитанное, потихоньку стал замыкаться в себе. Что в ней было не так? Он писал о жизни, в которой есть все: любовь, философия бытия, власть человеческая, культура. Но ему говорили, что о любви написаны тома и лучше чем у него, не умеющего любить. Он действительно в своей жизни никого не любил, увлекался — это было. Писатель не относился к тому типу мужчин, на которых женщины задерживают взгляд. По молодости это его беспокоило, а потом привык и как-то смирился. Тогда и начал писать. Но с формулировкой, что он не умеет любить он был не согласен, потому как никто не мог дать понятие любви признанное всеми. Любовь состояние индивидуальное. Ему говорили, что философские размышления написаны древними философами и ничего нового в человеке в его желаниях, мыслях, с развитием общества не появилось; о власти вообще лучше помолчать, не так поймут, а культура вещь индивидуальная: либо есть, либо нет.

Застенчивая тоже сидела молча. Она не считала нужным вмешиваться в разговор мужчин о женщинах, и не по причине солидарности. Она давно решила, что мужчины и женщины — разные существа; ни лучше, ни хуже, просто разные, поэтому и восприятие у них разное.

Монах молчал, потому что разговоры о том, чтобы кого-то наставлять на путь истинный его утомили. Где он этот путь истины? У каждого свой. Понятия морали тоже меняются, при том, так стремительно, что он не успевает иногда за ними, чтобы понять причину. Он любил беседы, но без нотаций. Высказывая свое мнение, не навязывал его; он хотел одного — быть услышанным в вопросах тех заповедей, в которые верил.

Вот так и сидели они погруженные в свои мысли. Вдруг тишину их молчания нарушили звуки музыки, что доносилась из кормового салона, за их спинами. Монах повернул голову, но ничего сквозь стекло не разглядел, и спросил:

— Слышите? Кто-то пытается привлечь внимание. Пойдемте?

— Я еще посижу, — ответил Писатель, а Застенчивая сказала, что тоже посидит, но зайдет потом.

— Тогда я покину вас, — Монах поднялся из шезлонга и направился, чтобы узнать, кто и зачем играет.

В салоне за роялем сидел мужчина, лет пятидесяти, худощавый, одетый в темную рубашку в мелкую полоску и черные брюки. Волосы его, уже почти седые, были коротко стрижены. Взгляд сосредоточен на клавишах, которых он касался пальцами, и по его лицу порой пробегала гримаса недовольства, если клавиша издавала фальшивый звук.

Мужчина был один. В салоне, не смотря на его величину, была немногочисленная мебель: два дивана, стоящих напротив друг друга, рядом кресла, а центре мягкой мебели — стол, на котором стояли ваза с фруктами и бутылки с водой и стаканами. Вся мебель образовывала полукруг, оставляя свободное пространство.

Двери салона распахнулись, и вошел Монах. Сидящий за роялем, при звуке открывшейся двери, поднял голову и приветствовал вошедшего:

— Доброе утро! Мне приятно вас видеть. Проходите, составьте мне компанию.

— Утро действительно доброе. Оно всегда должно быть добрым, плохим оно бывает потому, что мы не хотим его видеть иным, и зачем омрачать наступающий день, что дан нам волею Божьей, — ответил он, проходя к дивану и садясь на него, лицом к собеседнику.

— Так вы священнослужитель?

— Я сам себя спрашиваю порой, кто я?

— Находите ответ?

— Иногда, кажется, что нашел, но потом понимаю, что нет, — улыбнулся он. — Каждый день приносит что-то новое. Постоянным остается только одно — я человек.

— И каков ваш сан?

— Я Монах, — просто ответил он. — Я посвятил свою жизнь служению в молитвах.

— Неужели всегда хотели этим заниматься? Такая тяга к душевным разборкам?

— Нет, конечно. Редко кто приходит к служению с детства. В основном, когда приобретаешь жизненный опыт и это становиться необходимостью для самого себя. Так и я. Я родился в обычной семье, где к религии относились спокойно, не соблюдая традиций, но сменились обстоятельства жизни, которые заставили, вынудили меня посмотреть на мир по-другому. Мне захотелось тишины, наличия времени, чтобы подумать о себе, о мире; я как и большинство, гнался за деньгами, но видимо исчерпал свой путь на этой дороге стяжательства, не находя на нем радости.

— А теперь нашли?

Он пожал плечами: — Хочется верить, что нашел. Я доволен тем, что у меня есть, а главное тем, что могу говорить с людьми открыто. Мысли свободны. Но не быстро пришел к тому, что сейчас. Я раньше жил с другими монахами, но решил уйти, чтобы попробовать самостоятельно и вот оказался здесь в пути; хочу попробовать себя на новом месте.

— В роли наставника?

— В роли умеющего слушать чужую боль, чужие проблемы, тех, кто заблудился на своем пути или потерял его, чтобы не очерствели окончательно их души. Слушать надо уметь, не слышать, а слушать; я сам этому учился. Людям иногда надо просто дать возможность высказаться. От меня требуется только сказать им доброе слово, которого они ждут. Вы же понимаете, что на исповедь ходят для очищений души, а для этого важно, чтобы была соответствующая обстановка, а не просто скамейка в парке. И они приходят с надеждой. А проповеди? Я не читаю проповедей, я хочу донести ранее сказанное Всевышним.

— Сами слышали, что он сказал?

— Не надо так грубо, я умею читать, что написано с его слов, не терзая душу, как вы сейчас терзаете рояль, пытаясь поймать мелодию.

— Увы. Мелодию поймать можно только тогда, когда инструмент настроен, и его можно услышать душой. Мне, как Настройщику, слышна фальшь. Вот вы я думаю, тоже слышите фальшь прихожан в молитве.

— Это так. Голос, каким бы он ни был смиренным, выдает не искренность, но еще больше выдают глаза. Стало модным приходить в храм, иногда без веры в душе, но отказывать им в желании высказать свое, нельзя. Может быть, произнося вслух слова, они услышат себя, как я услышал вашу музыку, и решил заглянуть. Вы заманиваете слушателей?

— Любая музыка, даже фальшивая, в царстве тишины — ловушка.

— Ловушка для дураков.

— Это какой стороны смотреть. Надо быть очень умным человеком, чтобы прикинуться дураком, — все это время Настройщик, не прерывал игры. Музыка звучала тихо и не перекрывала их голоса. — Я ваше появление рассматриваю, как интерес к общению.

— Именно так. Дорога за разговором становиться короче.

— Вы правы. Может быть, к нашей компании еще присоединяться те, кто не захочет скоротать путь в одиночестве; для кого общение, еще остается способом познать не только окружающий мир, но и себя.

Настройщик прекратил играть, при звуке вновь открывшейся двери. Вошло двое: мужчина в военной полевой форме и женщина в белом халате с красным крестиком на кармане. У мужчины было обветренное лицо, как следствие частого пребывания на воздухе и загорелое, от длительного пребывания на солнце. На вид ему было лет сорок пять, коротко стриженные волосы. Уверенный взгляд с прищуром; прямая спина говорила о его выправке.

Женщине было около сорока. Светлые волосы спадали, касаясь плеч, скуластое лицо с добрыми чуть грустными глазами. Полноватая фигура не потеряла своей привлекательности.

— Здравствуйте, — приветствовал их Настройщик, а Монах пожелал им доброго утра. — Присоединяйтесь к нам. Судя по вашей одежде, вы военный, — обратился Настройщик к мужчине, — а вы медицинский работник, — перевел он взгляд на женщину.

Военный оценивающе окинул взглядом салон, словно осматривал поле перед битвой и, оставшись удовлетворенным, пояснил:

— Легионер, а это моя попутчица — врач. Мы встретились в коридоре, направляясь на звуки музыки.

Они прошли: Врач села в кресло, а Легионер расположился на диване.

— Скучно коротать время, глядя в иллюминатор, — поделился Легионер, — а здесь есть возможность убить время.

— Используете военную терминологию? — спросил Настройщик.

— А как еще сказать? Краткость отражает суть. Мы все его убиваем, не думая о последствиях.

— Одновременно вошли жизнь и смерть, — философски заметил Монах.

— Это еще почему? — спросила Врач.

— Легионер, он же наемник, — ответил Монах. — Его задача укрощать непокорных, его профессия воевать, а где война — там смерть, а иначе, что это за война, так прогулка, а задача врача — возвращать людей к жизни, кто еще имеет на это шанс.

— А вы видимо священник? — парировал Легионер, — и когда возвращение к жизни не возможно, то вы провожаете в последний путь тех, кому уже все равно, что о них или им, говорят. Вы бы лучше говорили живым, чтобы нам не приходилось вмешиваться, да и ваши слова порой приводят к войнам, как было уже в истории, так что мы звенья одной цепи, но первым являетесь вы.

— Я Монах.

— Надоела мирская жизнь? У вас глаза устали?

— Не понял?

Легионер усмехнулся и пояснил: — Не возможно всегда ходить с выпученными глазами, удивляясь на то, когда видишь, что твориться в мире. Вот и уходят в монахи отшельники. Я это понимаю.

— Я не отшельник, я живу и собираюсь жить среди людей.

— Тогда как-то не вяжется у меня понятие монаха, но это ваши проблемы.

— Я просто констатировал факт вашей профессии, — пояснил Легионеру Монах. — Но провожать в последний путь это тоже необходимость, но я в основном все-таки общаюсь с живыми.

— А я постарался ответить. А вы кто будете? — обратился Легионер к Настройщику.

— Настройщик. Инструмент должен звучать правильно. Музыка нужна не тем, кто уходит, а тем, кто живет, давая возможность задуматься. Она должна быть искренней всегда: и в радости и в горе; она не должна фальшивить, вот я и настраиваю инструменты, чтобы музыка звучала в душе.

— Если в радость, то хорошо, но хочется верить, что мы здесь никого хоронить не собираемся, — заметил Легионер.

— Разве только свое прошлое, а так надеюсь, что нет, но…

Настройщик не успел закончить фразу, как дверь снова распахнулась, и в салон вошла еще одна женщина — это была Проститутка. Взгляд ее был уверенный, а в глазах, присмотревшись, можно было увидеть лукавые искорки, которые прерывались грустью от познанного мира. Весь ее облик говорил, что она хотела показать, что является представительницей одной из древнейших профессий, и не скрывает этого.

Она чуть задержалась в дверях и, насладившись произведенным эффектом, сказала:

— Здравствуйте! Я услышала звуки музыки и пошла, как крыса на зов дудочки, и приятно удивлена столь разносторонним обществом.

В ответ, присутствующие поздоровались с ней, а она прошла по салону красивой походкой, и села в соседнее кресло, рядом с Врачом.

— Чем вы здесь занимаетесь? — спросила она, закинув ногу на ногу, оголив и без того мало прикрытые ноги, еще больше.

— Не тем, о чем вы могли подумать, — отрезала Врач, повернув к ней голову.

— О том, на что вы намекаете, я не думаю никогда, — смеясь, ответила она. — Это вы, женщины из сферы условного обслуживания, можете думать об этом, а мне этого добра и так хватает. Ухаживая за больными, а судя по вашей одежде, так оно и есть, вы порой делаете им больно. Я тоже порой делаю больно, но чаще словом, отвечая на гнусные замечания моральных уродов, которых еще достаточно. Им нечего предложить женщине, кроме слов. Вот и упражняются, думая, что заденут меня.

— А вам нужны материальные знаки внимания?

— А вы живете только духовной пищей?

— Нет, конечно, но наши услуги разного характера.

— Еще бы! Без меня мир озлобиться, и будет в напряжении. Считайте, я оказываю услуги по снятию стресса.

Все это она говорила легко: в ее голосе не было злости, обиды, скорее некая снисходительность. — Я, почему, спросила про ваше времяпрепровождение здесь? У вас очень грустные лица, а надо радоваться жизни, вы слишком глубоко погружаетесь в себя. Не унывайте. Раз мы оказались здесь, то стоит ли сожалеть о сделанном выборе, надо просто понять, что земля, что мы оставили, с каждой минутой становиться все дальше.

— По вашей одежде не скажешь, что вы философ, — едко заметил Монах.

— Вы знаете, я еще умею читать и прочитала много книг. Но главное не это. Я так много видела людей, в том числе и вашего брата, блюстителей нравственности, когда они сбрасывают с себя не только одежду, но и мысли, что поневоле станешь философом. Иногда без слез не взглянешь, на то, что видишь, как говориться «черт — те, что и сбоку бантик». Засмеяться бы, но грустно. Не стоит относиться ко мне, как к пустой кукле, имеющей лишь тело. Поверьте, вы ошибаетесь.

— Я не хотел вас обидеть.

— И не удастся, особенно здесь, когда все мы одинаковы. Большинство тех, кто оказался здесь цепляется за свое прошлое своей памятью. Я нет. У вас будущее призрачно, но полно, как надежд, так и сомнений, и вы, боясь, цепляетесь за свое прошлое. Но цепляться за столь хрупкую вещь, как прошлое — глупо. Уход от прошлого — не означает приближение к тому будущему, в которое веришь. Мне в этом плане проще, мое прошлое более чем реально, но я за него не держусь, а будущее меня не пугает, так как не играет сильной роли.

— Грустная тема, — заметил Легионер, — вы же не любите грустные лица, а нагоняете тоску. Не поискать ли другую.

— Тема всегда найдется, а вот будет ли общей, — вступила Врач. — Но здесь я согласна, все мы верим в несбыточное будущее, цепляясь за прошлое.

— Мне за него цепляться нет смысла, — смеясь, заявила Проститутка.

— Друзья, — вступил в беседу Настройщик. — Какое бы ни было прошлое — оно было реальным.

— Вот это и тянет назад, — заявил Легионер, — поэтому хочется прибыть туда, куда поставил целью, в надежде на легкость бытия, сбросив оковы прошлого, где нет понимания от других, когда хочешь до них донести свои мысли.

— Куда-нибудь все равно прибудем, — смиренно произнес Монах, — на все воля Божья.

— Воля может быть и его, но отвечать все равно нам — парировал Легионер.

— Ответить не сложно, сложно понять себя в прошлом, — продолжила Врач, — а кстати, кто куда направляется?

— Я в Северную Америку, — сказала Проститутка.

— Позвольте, какая Северная Америка, мне надо в Бразилию, — сказал Монах.

— А мне на юг Африки — удивленно произнесла Врач.

— Мы плывем в Индию, — уверенно заявил Легионер.

— Широкая география у нас, — подвел итог Настройщик, — но я думаю, не стоит переживать. Земля круглая. Мы попадем и в Африку, и в Индию, и в обе Америки. Не все ли равно, с какой стороны подойти к мечте. Важно, что она есть.

Возникла тишина. Каждый, молча, думал о чем-то своем, погрузившись в мысли. Нельзя сказать, что их лица были озабочены, но проскакивала по ним мимика грусти.

Общую тишину нарушил тихий вздох, раздавшийся от двери, куда все устремили свои взоры. Возле дверей стояла женщина, это была Застенчивая. Выражение лица — смущенное, словно она извинялась за причиненные неудобства.

— Извините. Я вам не помешаю?

— Проходите, проходите, — предложил Настройщик, — Не надо смущаться. Здесь все равны.

Застенчивая прошла и села на краешек дивана, что стоял напротив Легионера. За исключением Монаха, остальные присутствующие внимательно оценивали нового человека.

Кода она села, Легионер, продолжая прерванную тему, сказал:

— Наличие мечты не предусматривает, что туда есть дорога.

— Ну что вы, — возразил Настройщик, — если вы ее озвучите, то найдется немало тех, кто укажет вам туда дорогу, — и, помолчав, добавил. — Но не факт, что она верная и вы дойдете до конца, иногда вообще нужен проводник.

— Важно чтобы он сам знал дорогу, а иначе можно ходить годами.

— До конца мы все дойдем. У каждого в жизни есть начало и конец, — снова вступил в разговор Монах. — Финал, как известно у всех один, а в наших условиях, когда кругом вода, вероятность его усиливается. Слишком мы хрупки и слабы против природы.

— Господи! — воскликнула Врач. — Да что вы такое говорите!

— Если вы ко мне обращаетесь, то право не стоит, — молвил Монах. — Господь один и я не достоин его звания. Я его слуга и учусь у него.

— И как продвигается учеба? — ехидно спросила Проститутка.

Монах обвел ее тело взглядом, в котором впрочем, не было сладостного блеска в глазах с примесью похоти, видимо научился усмирять свою плоть:

— С трудом матушка, с трудом.

— И что мешает? Грехи?

— Все мы в мире грешники. Надо учитывать, что мир меняется и грехи понятие относительное, хотя есть и устоявшиеся, но не вводите их в абсолютную истину. В истории человечества грехи в разные времена воспринимались по-разному; что раньше считалось грехом, сейчас нет и наоборот, хотя основные заповеди постоянны. Вы же не считаете себя безгрешной?

— Э, святой отец! — засмеялась она. — Когда я смотрю на этот мир, то думаю, можно ли считать грехом то, что я доставляю удовольствие людям. Мир создан за столь короткий срок, что удовольствие, как то выпало из планов Создателя, когда он создавал мир. Он творческая сущность, а творческие личности такие одержимые, что об отдыхе вспоминают редко. Лишь один день оставил для отдыха, а удовольствие уже придумали люди. Где оно это удовольствие в его учениях?

— Можно подумать, что вы доставляете удовольствие месяцами? — заметил Легионер.

— Да вы не выдержите, — засмеялась она.

— Неужели вы не верите, что есть чистая, настоящая любовь? — спросила Врач.

— Есть, но она очень дорого стоит, — улыбаясь, ответила Проститутка.

— Ваши услуги греховны и вы вынуждаете за них платить, — с укором высказал Монах.

— Вынуждаю! Ну, уж нет, это мир вынуждает идти этим путем. А что касается денег, так за удовольствие надо платить. А вам за что платят? Прихожане дают деньги кому? Неужели ему? — указала она пальцем вверх. — Так деньги ему там, вряд ли нужны. Получается, вы берете на содержание себя, прихода. Вот и у меня на содержание себя и прихода.

— Приходы у нас разные.

Все засмеялись, поняв комичность ситуации, если бы приход был один. Монах поняв, что сказал двусмысленность, тоже улыбнулся.

— А куда вы направляетесь? — обратился он к ней. — Надеетесь найти место, где нет грехов?

— Нет, не ищу, такого места просто нет. Я уплываю из своего прошлого и не ищу идеального места. Идеальным местом был Рай до грехопадения Адама и Евы, а затем, — она сделала многозначительную паузу, — все погрязло в порочности, и каждый пытается вообразить или создать свой Рай. Например, вот он, — указала она на Легионера. — Пытается создать Рай на земле для других с помощью оружия, а вы с помощью заповедей, которые мало кто соблюдает.

— Я не писал заповеди, но считаю их верными. Мы сами виноваты, что не понимаем сказанного в заветах, а если и соглашаемся, то не соблюдаем их.

— Почему у нас так все сложно? В чем проблема?

— В людях. Трудно достучаться до их сердец.

— Так может быть стучаться и не надо! Может быть, они, и не заперты, — заметил Настройщик.

— Может быть. Вот я и учусь открывать их словом.

— Получается?

— Не всегда, но я не теряю надежды.

— Странно. Вы пытаетесь донести до людей слово Божье, значит, он еще надеется. Я думал, что надеждой живут только люди.

— Если бы.

— О какой надежде нам говорить, — подала голос Застенчивая. — Мы все бежим от своего прошлого, храня надежду на будущее. У меня складывается впечатление, что мир осознанно движется не туда, куда ему предписано.

— Интересно было бы почитать, куда нам предписано двигаться? — спросил Легионер, обращая вопрос ко всем.

— Читайте заветы, там все так просто и понятно написано, — ответил Монах.

— Читать то я умею, но вот как быть, если даже те, кто соблюдает, испытывают страдания.

— Даже если и так, то Господь потом разберется со всеми.

— Потом? — произнесла она задумчиво. — А зачем мне его потом! Кому это нужно. Страдания у меня реальные, а раскаяние и облегчение души — мифические.

— Облегчение не может быть мифическим, он более чем реально, — уверенно произнес Монах.

На его реплику никто не успел ответить, как дверь распахнулась, и в нее вошел представительный мужчина, лет сорока пяти. Смуглое лицо, уверенный взгляд, одет в строгий костюм:

— Браво, — произнес он громко и похлопал в ладоши. — Браво. Это вы верно заметили. Извините меня, — обратился он ко всем, — я тут стоял за дверью и слушал вашу беседу, не желая ее прерывать. Разрешите представиться — представитель бизнеса.

Он уверенно прошел и сел рядом с Застенчивой, после чего Настройщик произнес:

— Ну что вы напали на Монаха, — заступился он. — Он делает или пытается делать все, что с его точки зрения улучшит мир. Если мы его не слышим, это его минус, но не вина. Отнеситесь к этому, как к работе. Я вот даже не знаю, сколько в мире религий, и надо признаться, не стремлюсь попасть в лоно любой. Религия, с моей точки зрения, увы, подвержена порокам, остыла и не греет.

— Это, да, — согласился Легионер. — Все больше религий становятся мирскими, сытыми и забывают о небе, в угоду земному, — вздохнул Легионер. — Вот анекдот, как простой пример.«Приходит мужчина к священнику и говорит: — Я осмыслил и начал новую жизнь: не пью, не курю, не ругаюсь, с женщинами не вступаю в отношения, регулярно хожу в церковь. Скажите, я веду правильную жизнь? Правильную, — отвечает тот, — только зря».

Присутствующие засмеялись.

— Это верно, — заметил Бизнесмен, — зачем такая жизнь. Что в ней проку? А у вас, получается, получать удовольствие надо только от душевного.

Монах не стал возражать, не ввязываясь в беспредметный спор.

— Не обижайтесь, — обратился Легионер к Монаху, — я говорю, что видел.

— Я не обижаюсь, к вере каждый идет своим путем, я могу только помочь, но не заставлять верить.

— А вы сами-то верите? — спросила Врач.

— Верю, — ответил он уверенно. — Без веры жить не возможно, иначе это не жизнь, а существование.

— Это верно, — поддержал его Легионер. — Без веры жизнь пуста. Главное во что верить. Но если вдуматься, то любая вера — это ограничение.

— Когда нет ограничений — это вседозволенность, — заметил Монах, — а это уже хаос, где каждый сам определяет меру своих поступков и вряд ли удастся найти двух людей с абсолютно одинаковыми взглядами.

— Ну, зачем же так прямолинейно. Это понятно, но каждый ищет место, где свобод больше, но абсолютной свободы не бывает, согласен. Вот и приходится насаждать ограничения, чтобы не было хаоса. Кто не согласен, того либо принуждают, либо он должен уйти.

— Как все мы, оказавшиеся здесь, — тихо произнесла Застенчивая.

— Как все мы, — эхом произнес Легионер.

Наступила тишина. Легионер обвел взглядом находящихся в салоне, словно искал поддержки, но не встретил ни одного взгляда. Врач сидела, чуть опустив голову, Настройщик сидел на табурете, касаясь пальцами клавиш, но так, чтобы они не издавали звука, дабы не нарушать мысли. Застенчивая поглаживала свой мизинец, также глядя в пол, а Монах перебирал четки, которые откуда-то извлек; Бизнесмен, откинулся на спинку дивана и, положив ногу на ногу, смотрел в потолок, а Проститутка подошла к окну и смотрела на воду.

Настройщик оторвал взгляд от клавиш, и переводил его с одного пассажира на другого, и в это время дверь снова открылась и вновь вошла женщина. Это была Художница. Волосы ее были собраны в пучок на затылке, одета, на этот раз, в темно-синее платье. Войдя, она остановилась на пороге, осмотрела салон, а затем чему то, улыбнувшись, прошла вдоль окон, осматривая вид за ними, после чего подошла к столу и взяла яблоко. Посмотрела на него и снова улыбнулась. Все молча смотрели за ее движениями, и только когда она взяла яблоко, Настройщик спросил:

— Думаете, стоит ли надкусить его? Не бойтесь, вряд ли история повториться, тем более мы не в Раю.

— Не знаю, не знаю, — ответила она. — Если подумать о том, что всем своим развитием мы плюнули Богу в лицо, то может быть ему стоит начать все сначала, — но яблоко положила назад в вазу.

— Решили не рисковать?

— Просто передумала, хотя доля истины в ваших словах есть. А вдруг?

— Сначала было слово, — заметил Монах.

— Увы, оно потеряло свою силу, — парировала она. — Сейчас слова всё больше кидаются в пустое пространство. Звук есть, но хочется услышать в нем хоть какой-то смысл.

— Да бросьте, вы. Пустота заполняется мелочами, — сказал Настройщик.

— Вы в этом уверены?

— Конечно. Слово несет в себе то, что мы открываем другим.

— А вы кто? — ушла она от темы. — Музыкант?

— Настройщик.

— Надеюсь не душ?

— Кто знает. Все мы в какой-то мере настройщики, кто своей души, кто чужой.

— Мою настраивать не надо.

— Кто знает, кто знает, — изрек Настройщик. — Бывает приходит время, когда хочется, чтобы кто-то ее настроил.

— Да вы проходите, присаживайтесь, — предложил Бизнесмен, сменив свободную позу на более строгую. Когда она подошла, он встал и сел, только после нее.

— А вы кто будете? — обратился к ней Легионер.

— Когда-то была художником и даже пыталась преподавать, педагог из меня не получился, не мое это, но это в прошлом.

— Хорошо если художник не от слова «худо».

— Надеюсь, что нет. Я не помешала вашей беседе?

— Ну что вы! — ответил за всех Настройщик. — Наша беседа обо всем и ни о чем.

— Это как?

— Считайте, что разговор на свободную тему.

— Мы говорили про настрой душ, — сказала от окна Проститутка. — Не настроенные души тяжелы. Однажды я видела, как падают птицы, не в полете, а просто падали, как капли дождя на землю, но уже мертвыми. Может быть, у них были тяжелые души из прошлой жизни? Жуткое зрелище. Вы когда-нибудь видели, что-либо подобное? — спросила она, не поворачиваясь.

— Я видел, как падают люди, — ответил Легионер.

— Наверное, это вас не ужасало. Вы же привыкли убивать за деньги.

— А вам больше нравиться, когда убивают просто так?

— Мне вообще не нравиться когда убивают. Мне нравиться дарить людям радость.

— Дарить!?

— Считайте, как хотите, — сказала она безразличным тоном, повернувшись лицом.

— Вам это покажется странным, — ответил Легионер, — но мне тоже не нравиться, когда убивают, но я не верю в человеческую доброту, как иногда ее преподносят. Все зависит от обстоятельств, в какие поставлен человек.

— Не передергивайте словесный затвор, — заметил Бизнесмен. — Да, так устроен человек, что в мире постоянно идут войны, но война в защиту своей земли, своей страны — благородная война. А вы приходите на чужую землю, ради чьих-то интересов.

— Не всегда, — возразил Легионер. — Иногда мы приходим именно для защиты. А так согласен. Но природа войн заложена в человеке, я не говорю о войнах ради источников сырья, земель, в общем, ради экономических интересов. Природа войн глубже — это самоутверждение человека. Все началось еще тогда, когда он жил в пещере, уже тогда у него возникло желание расширить свое влияние, поднять свою значимость — вот что лежит в основе.

— Поднять значимость, можно и не устраивая войн.

— Ну да, прийти и попросить, чтобы все слушались, поднимая свою значимость словесно, — улыбнулся Легионер. — Вы отдадите свой бизнес, если вас попросят поделиться?

— А вы не задумывались, что я постоянно рискую? Я работал почти без выходных. Большинство людей работает по найму. В этом есть своя прелесть, своя стабильность и не надо беспокоиться, не надо бороться за жизнь. Но кто хочет утвердиться в этой жизни — рискует. А другим просто не хватает смелости. А ваши рассуждения — это философия, не имеющая реальности.

— Когда знаешь, что можешь быть убит в любое время, по неволе становишься философом. Чувствуешь скоротечность жизни, и когда вечно балансируешь между жизнью и смертью, острее чувствуешь, что такое жизнь.

— Если вы так чувствительны, то почему не задумывались, когда отнимали жизнь у других, или для них другие стандарты?

— Нет никаких стандартов, нет никаких правил поведения и этики. Правило одно — выжить. Жестоко, но так есть.

— И вас не мучает совесть, если она у вас есть? — спросил Монах.

— Не знаю, не проверял, есть она у меня или нет. Но если вы такой правильный и несете доброе, вечное, как служитель культа, то откуда берутся такие, как я? Это ваша недоработка. Я уже говорил, мне не нравиться убивать, хоть и приходится, и не путайте меня с киллером. Он точно знает, за кем ведет охоту, я а нет, для меня есть просто противник. А если вернуться к совести, так ли она чиста у всех здесь сидящих? Не смешите, нет в мире ни одного человека с чистой совестью. У каждого свой скелет в шкафу. Я делал свою работу, как и все вы.

— Страшная у вас работа — убивать других, — сказала Врач.

— Страшная, — согласился Легионер, — но когда убивают человека, по решению властей, суда инквизиции, то они такие же наемники, вынося решения.

— Они выполняют решение власти, чтобы защитить народ от изуверов.

— Да вы что? Верите в это? Я не говорю о тех садистах, которых и людьми назвать нельзя, я говорю о тех, кто думает иначе, не так как ему велят думать. Он виноват в своем инакомыслии. Народ здесь ни при чем. Не надо им прикрываться, это защита интересов отдельных лиц. Я военный, а не палач. Эмоции, чувства надо глушить; на войне не выживают чувствительные люди.

— Вы циник, — заявил Бизнесмен.

— Я реалист. Я зарабатывал себе на жизнь. А вы что лучше меня? Вы владельцы бизнеса? Что для вас люди — инструмент зарабатывания денег. Стоит измениться ситуации на рынке, как вам становятся не нужными тысячи человек. Вы не нажимаете сами курок, как я, но выбрасывая людей на улицу, оставляя их без средств к существованию, вы порождаете убийц, насильников, а иных толкаете на самоубийство. Вы их к этому подтолкнули, оставив руки чистыми. А как результат — полицейский террор или военный. Вот тогда вы и зовете нас, защищать свою власть. И платите не плохие деньги, а иначе, кто за вас заступиться.

— Я не благотворительное общество!

— Да это раньше была благотворительность, а сейчас у вас ничего не выпросишь на благое дело. Есть еще отдельные люди, которые помогают кому плохо, но их мало в вашем сообществе и они себя не афишируют, не хвалятся. Добрые дела надо делать спокойно в согласии с совестью. Наемник… — он вдруг обратился к Врачу. — А аборты? Это тоже убийство, но врачами, так что оставьте свои разговоры о морали, все мы в этом мире наемники и аморальны.

— Как земля носит подобных вам, — отреагировала Врач.

— Она не носит, — улыбнулся ей Легионер. — Мы по ней ходим, а когда носят, это уже финал, как заметил Монах.

— Давайте перестанем, не очень приятный разговор, — предложила Застенчивая.

— Не беспокойтесь, это просто обсуждение разных взглядов на жизнь. У нас словесная дуэль. Один взгляд — прагматизм, когда смотришь на мир и видишь его таким, какой он есть: жесткий, но и добрый, а можно смотреть и все осуждать, ничего не меняя.

— А что вы чувствуете, когда нажимаете на курок? — спросила Проститутка.

— Только сталь металла, без эмоций. Пусть это звучит цинично, но возможно моя пуля поставила точку в затянувшемся споре и остановила большое кровопролитие. Кровь одного человека изменила мир. Я говорю об Иисусе. Хотя мир с тех пор не стал добрее.

— Его жертва не была напрасной. Он заставил задуматься о том, кто мы и куда идем, — ответил за всех Монах.

— Задумались? — усмехнулся Легионер. — И что? Я тоже задумывался, когда надо было выживать: есть, пить, одеваться или умирать. Я выбрал первое, потому и стал Легионером, ничего другого мне общество не предложило.

— А вы ему?

— А я ему свои возможности и желание работать.

— Наемником?

— В данном случае наемником, — согласился он. — А кто в этом мире не наемник, снова спрошу я? Вот вы? — обратился он к Настройщику, который сидел, стараясь не вмешиваться в разговор. — Вас нанимают, чтобы вы настраивали инструменты, и они красиво, правильно звучали. А что на них играют, вы задумывались? Могут играть так, чтобы задеть душу до слез, чтобы музыка вела, толкала делать доброе, вечное, а можно играть военные марши, увлекая солдат в бой. А в бой идут не с пустыми ружьями. Вы не знаете, как поведет себя человек, что играет, как и тот, кто слушает.

— Музыку пишут композиторы.

— Это верно, но на расстроенном инструменте музыка бьет по нервам. Так что музыка может и вдохновлять и убивать. А вы? — повернул он голову к Врачу. — Кажется, что вы делаете благородное дело, а всегда ли это надо? Вас нанимают спасать жизнь. А кому? Может тому, кто никчемный человек, который мешает жить другим, своим мерзким характером, своими поступками. А если он убийца? Вы же спасаете его, чтобы он предстал перед судом, но до этого отнял чужую жизнь. Так стоит ли его спасать? Но вас наняли, а каковы последствия уже не ваше дело. Вы сделали свое дело и отошли.

— Если начали, продолжайте про всех, интересно, — предложил Бизнесмен.

— Как хотите, — обратился он к нему. — Вас наняли деньги и власть, которую вы хотите иметь. Вы живете в страхе, что у вас отнимут бизнес и готовы на все. Вы только думаете, что нанимаете других, на самом деле вы нанимаете себя, вы наемники своей алчности. Зачем вам столько денег? С собой в иной мир не унесете. Теперь о вас мадам, — повернулся он к Художнице. — Вы явная наемница. Вы если и хотите написать то, что хотели бы, то не факт, что купят. Вы пишите то, на что есть спрос. Педагогика вообще отдельная тема, и если надо, завтра законы природы перепишут и земля станет плоской. Вам платят и все. А кто вышел из ваших учеников не ваше дело. Это их жизнь.

— Это ваша точка зрения, — возразила она. — Из тех, кого я учила, думаю, вырастут порядочные люди.

— Не спорю, но процент брака остается, и как не прискорбно, те, кто вошел в этот процент, порой и влияют на ход событий, за счет своей пронырливости. Им удается прийти к власти быстрее, чем порядочным. У них иные критерии морали, если она вообще есть. А если вот такие как он, — кивнул Легионер на Бизнесмена, — хорошо заплатят, то все будет как им надо. Про вас не знаю, что сказать, — посмотрел он на Застенчивую. — Судя по вам, вы скромны и застенчивы. Хорошо ли это? Вы в плену своего характера. Вы смолчите, когда надо сказать, вместо того, чтобы поставить хама, например, на место. Вас нанимает молчание, и не желание вмешиваться, а это жутко. В вашей ситуации застенчивость сродни равнодушию, — и замолчал.

— Так, так, — задумчиво произнес Монах, — полагаю, настала моя очередь.

— Ну, куда же без вас! Вас вообще неизвестно кто нанял на те функции, что вы пытаетесь выполнять. Не думаю, что у вас договор с Господом, чтобы нести в народ его заповеди. Вы это решили сами. Вы наемник идей, в которые уверовали и хотите, чтобы в них уверовали другие. Сколько было религиозных войн за идею? Зачем? Я считаю, что кто хочет, сам будет соблюдать их без вашей помощи. Что же касается вас, — он повернулся к Проститутке, все еще стоящей у окна. В это время Настройщик взглянул на дверь, но ничего не сказал, а Легионер продолжал. — Вас также нанимают, и вы не знаете, кто этот человек, чем он живет. Вы не спрашиваете у него справку о здоровье, а ну как его ударит приступ? Кто в этом виноват? Он, сам дурак, но вы ему в этом помогли. У вас нанимают тело, — и, помолчав, закончил. — Так что все мы наемники: себя, обстоятельств. Каждый из нас может доставлять радость, а может и боль, или убить: словом, делом. И я такой же. Могу защищать, могу убивать — отнимая жизнь. Нет в мире людей, которых бы не наняли.

— В вас говорит обида — произнес Монах. — Мы живем не ради конца, а ради возможности жить, радоваться жизни. Движение человека к совершенству — трудный путь, который мы иногда и не видим, а управлять сами порой и не можем.

— Может быть вы и правы. Я учусь радоваться и получать удовольствие.

— Получается?

— Пытаюсь.

Снова наступила пауза в разговоре. В это время от двери раздалось покашливание.

Кроме Настройщика, все изумленно посмотрели на стоящего в дверях мужчину, и их изумление можно было понять. Пиджак на нем был явно с чужого плеча, брюки, правда, были в пору. Одежда была помята, словно он ее никогда не снимал, используя, как пижаму. Из-под пиджака была видна желтая футболка и поверх нее на шее завязан зеленый галстук. Старые ботинки были стоптаны, но чистые. Припухшее лицо украшала легкая щетина, не добавляя ему шарма. Но было в нем нечто удивительное — его глаза, спокойные и проницательные и весь внешний вид отходил на второй план; если смотреть в его глаза, уже не замечалась, ни щетина, ни мятая одежда, ни экстравагантность цветовой гаммы футболки и галстука.

Бизнесмен встал и подошел к нему:

— Это что за явление? Откуда такое чудо? — и он провел рукой сверху вниз, обращая внимание всех на вид вошедшего.

— Оттуда, откуда и все вы, с берега, из другой жизни, — ответил тот спокойно, ничуть не смутившись.

— А галстук-то зачем?

— Я подумал, что в общество неудобно приходить в футболке, вот и надел.

— Вы вхожи в общество? — удивился Бизнесмен. — Вас пускают?

— Почему же нет? Все зависит от общества.

— Здесь не то общество, в котором вы жили, здесь приличное общество.

— Когда вы придумаете понятие приличный, скажите мне, я любопытный. А что касается моей одежды, то — одежда не является показателем приличности, и уж подавно порядочности. Но что делать? У вас нет выбора. Я уже здесь.

— К сожалению.

— К вашему, но что обсуждать. Ирония судьбы свела нас здесь. Не бойтесь, не смотря на мой вид, я чистый и хоть не пахну дорогим парфюмом, но и, извините, за прямоту и грубость, не воняю.

— Надеюсь, и думаю, у нас была разная жизнь, как и общество. Ваш наряд подсказывает мне, что вы Нищий, Бомж — человек без определенного места жительства.

— Откуда вам знать, есть у меня жилье или нет? Так вот оно у меня есть.

— И где же оно?

— Там, где нет вас.

— Это радует.

— Быть нищим материально, не так страшно, хуже, когда духовно, а таких, увы, не мало. Не известно, к какому классу нищих относитесь вы, — обратился Нищий к Бизнесмену. — Что касается наряда, то он вам правильно подсказывает, хотя, как уже сказал, на улице не сплю, но не судите людей по одежде, — и, обойдя Бизнесмена, Нищий направился к дивану, а подойдя сел и обратился ко всем: — Кстати, одежда, неординарная с вашей точки зрения, отвлекает о лица. Внешний вид быстрее притягивает, а о том, что в голове это уже вторично. Это обычно мало кого интересует.

— Так вы что? Интеллектуал? — спросил Бизнесмен иронично.

— Судя по вашим вопросам, по отношению к вам, безусловно, — парировал Нищий. — Среди нашего брата много кого можно встретить.

Бизнесмен вернулся к дивану: — Так вы маскируетесь что ли?

— Нет, я так живу. Это мой стиль, — язвительно ответил Нищий.

— Очень странный стиль.

— Стиль, как и принципы, порой меняются очень быстро, особенно у тех, кто во власти. Внизу принципы еще пытаются соблюдать.

— Ваше сочетание желтого и зеленого вызывает у меня некоторые ассоциации, вот только не могу вспомнить какие, — заметил Бизнесмен, уходя от спора.

— Яичницу с луком, — подсказала Врач.

Все засмеялись, Нищий тоже, а она продолжила: — Мне ли этого не знать. Сколько их приготовила, разбивая яйца, приготавливая обед, торопясь на работу.

— Яйца, надеюсь, были куриные? — съехидничал Настройщик, — а то, сколько вы загубили зародышей, не дав им шанс увидеть этот мир.

— Не мешало бы и те, о которых вы подумали, чтобы они не способствовали в будущем появлению на свет моральных уродов, подобных себе, но, увы, — вздохнула она, — это были куриные.

— Чем же вам так не угодили другие? — вступил в разговор Легионер.

— Глупостью, с родни вашим вопросам. Спасением от глупых шуток, что удалось родиться в их головах, которых у них нет.

— Увы, мадам, мысли рождаются только в голове.

— Это у кого она есть, а кого нет — слова.

— Мысли есть у всех, — вступился за людей Бизнесмен, — другое дело, что некоторые погружаются в них так глубоко, что не видят реальности.

— Эх, вы, когда есть о чем думать, даже о самом не значительном, это прекрасно, это значит, что живешь, — заявил Нищий. — Даже самые грустные мысли, даже самые тоскливые должны приниматься, как свидетельство жизни. Не надо роптать на других, учить жить. Мысли позволяют анализировать случайные произошедшие события. Или нет? Например, случайно ли мы оказались здесь, на этом корабле, — и, подойдя к столу, налил себе воды.

— Все мы здесь по собственной глупости, — продолжил он, видя, что его не перебивают.

— В роли дураков? — спросил Бизнесмен.

— Очевидно. Что от большого ума здесь оказались? Были бы умными сидели бы на старом месте и жили, наслаждаясь тем, что имели. Так нет, нам захотелось призрачного счастья. Все бросили и отправились.

— Если есть что бросать, — тихо произнесла Застенчивая.

— Бросать всегда есть что, — Нищий обвел взглядом присутствующих. — Такое впечатление, что мы новый Ноев ковчег, представители разных слоев общества.

— К счастью мы не твари, — заметила Врач.

— Согласен, но почти по паре.

— А вы смотрю мыслитель? Тогда в чем причина нашего присутствия здесь, по вашему мнению? По чьей воле? По воле судьбы? — поддержал разговор Бизнесмен. Он смотрел на Нищего с нескрываемым любопытством.

— Вы так внимательно смотрите на меня, что я в раздумье, хотите увидеть? — обратился тот к нему. — Пытаетесь заглянуть в мои глаза?

— Глаза источник информации.

— С вашего позволения я буду говорить вслух, а не глазами. А сюда мы, думаю, попали по воле своих собственных мыслей, — ответил Нищий, — которые не вписывались, не укладывались в общепринятые стандарты. Вот каждый из нас и попытался убежать то ли от того, чтобы не жить по их стандартам, в знак протеста; то ли сделав попытку убежать от собственных мыслей, которые трудно усмирить. На них не наденешь смирительную рубашку.

— Иногда не мешало бы, — подала голос Художница.

— Согласен, но, раз невозможно усмирить мысли, усмиряют владельца.

— Вы хотите сказать, что это в общем, индивидуальный побег от прошлой реальности? — заметил Настройщик.

— Решение было направлено на то, чтобы забыть о своем прошлом, а может быть и возненавидеть его. Хотя не факт, что решение было принято самостоятельно. Наше время там, ушло, мы задержались, потому что думали, что без нас все рухнет, но к счастью не поняли свою ошибку, решили задержаться, а нас об этом никто не просил.

— А может быть время, еще не пришло?

— Может быть, но у каждого из нас своя жизнь и надо полагать, что при всей ее многогранности, не такая уж скучная, как порой нам кажется. Каждый что-то несет в себе.

— В общем, логика ваших рассуждениях есть, пока человек мыслит, он пытается жить, он хочет знать то, что ему еще не ведомо, — сказал Бизнесмен. — В его мыслях его сила. Пока он сопротивляется, что ему противно — он живет, а переставая думать — слабеет, и тогда за него начинают думать другие, чувствуя его слабость, а порою и откровенную лень, которая его все больше одолевает Он способен думать только о материальном и мгновенном.

Их диалог, не прерывался другими.

— Примерно так. Мы ждем, что кто-то приподнесет нам все на блюдечке: мораль, материальные блага. Но не хотим сами ничего предпринимать, словно нам кто-то обязан. Мы не хотим ничего сами начинать, рассуждая, что пускай начнут другие…Это болезнь лентяев, которые привыкли, чтобы ими командовали. Но что страшно, если и появляются люди, таланты, которые над нами возвышаются, нами же и уничтожаются. Мы потеряли ориентир нравственности.

— Не надо перекладывать на всех, — заметил Легионер. — У каждого своя мера вины и ответственности в жизни, и каждый сам проявляет свою силу или слабость.

— Мы изнасилованы слабостью, — отрезал Нищий.

— Что? Что?

— Мы изнасилованы слабостью, — повторил Нищий, наполняя стакан водой, который был уже пуст.

— Может быть, поясните? — спросила Проститутка.

— Не многие пытаются разобраться, что происходит в мире, куда мы движемся. Легче отдаться на волю стихии. Вот как мы. Каждый плывет туда, куда он хочет, но старается не думать о том, что все мы на одном корабле, который и доставит нас туда, куда капитан проложил курс, или пока хватит топлива в идее терпения.

— Но курс кем-то все-таки прокладывается? — подал голос Монах.

— Прокладывается, наверное, но вот совпадает ли он с вашим? Совпадают ли его цели, с вашими мыслями и желаниями. Сомневаюсь. Чтобы направление было верным, надо чтобы курс был един, а уж каждый из нас пристроиться к нему со своими желаниями и мечтами. Под общей идей, у каждого должна быть своя и когда желания одного не мешают и не противоречат желаниям другого.

— Это как понимать?

— Каждый хочет по прибытии, продолжить свой курс жизни самостоятельно, да и вообще, мы каждый в своей жизни прокладываем курс своими идеями, задачами и прочими нематериальными вещами. А пока, — Нищий философски задумался и изрек. — А пока мы плывем по жизни за счет чуда, вопреки законам природы развития общества.

— А их кто-нибудь знает эти законы? Их кто-то открыл? — спросил Настройщик.

— Увы, их скорее пытаются закрыть, чем открыть, — усмехнулся Нищий. — Человеческое общество не сильно изменилось в отношении к себе. Технически да, но в остальном такое же, как и было.

— Не сдирайте одежды с прошлого, мы так долго на него молились, что его обнаженный вид вызывает горечь, — заметил Настройщик.

— Мы сами творили свое прошлое, порой, не вникая в суть.

— Чем меньше знаешь подробностей, тем вернее твое знание сути.

Они вели диалог, в который изредка мог кто-то вмешаться, но было очевидно, что остальные присутствуют, как слушатели.

— Вот в этом и беда, нет желания самосовершенствоваться.

— Вы не справедливы. В вас говорит обида, что вы опустились на дно, и ищите там спасения от других, — тихо произнесла Застенчивая.

— Возможно, вы правы. Мне, как и другим присуща слабость, мне также хочется обвинять в ошибках других, но я перестал жить прошлым. Я не думаю о будущем, я живу лишь настоящим. В этом я сильнее вас. Люди инстинктивно хватаются за образ прошлого, в котором ищут спасение от неудач и пытаются ухватиться за нить будущего, в котором прошлое также существует, но которое не исправишь.

— Не все так, как вы преподносите, — заметил Бизнесмен. — Люди пытаются защищаться и в свою защиту они выходят на демонстрации и высказывают свое мнение, они хотят быть услышанными и порой добиваются своего. Разве это не сила?

— Сила, — согласился Нищий. — Я не так уж оторван. Но если их мысли не совпадают, с мыслями властителей, то приходят на встречу вот они, — и он кивнул на Легионера, — и вот они и объясняют, кто прав. А властители уверовали, что их привычки и взгляды выше критики. Они живут в другом мире, куда большинству доступа нет.

— За свои права надо бороться.

— Ваша борьба выражается в том, что вы уплыли?

— Это моя слабость, — согласился Бизнесмен.

— Вот я и сказал, что мы изнасилованы слабостью.

— Нужен лидер, — заявил Легионер, — если нет лидера, то общество превращается в неуправляемую толпу, а это страшно, я видел это.

— Страшнее, когда каждый считает себя лидером. Мы же все знаем как надо, но беда, что мы знаем как, но не знаем что?

— Я, например, не считаю себя лидером, — заявил Легионер.

— Пусть не все. Человек так устроен, что надеется, что найдется тот, кто выведет из тупика, пусть не сразу. Но тогда он становиться идеалом, не понимая свою временность, не отдавая себе отчет, что надо уловить момент, когда уйти.

— Я не вижу людей, которые смогли бы сформировать общество в единое.

— Если будет один, то это напоминает авторитаризм.

— А вы верите в демократию? Когда все равны? Человек по своей природе порочен в том, что он хочет быть на виду, а значит, условие демократии не пройдет. Высказываться можно, но тихо и что разрешат, но будут ли вас слушать. Вот как мы здесь.

— Надо иногда остановиться и осмотреться.

— Это мы умеем, но как быть потом? Тормозить развитие легче, чем разгоняться. Деградация личности происходит быстрее, чем думается.

— Из опыта знаете?

— Из него. Когда тебе уже ничего не интересно, то видишь мир иначе. Кстати, — обратился Нищий к Врачу, — вот вам чем не угодил этот мир, что вы сбежали?

— Я не сбегала.

— Ну, да, так вот поехали на прогулку. Если и не сбежали, то вынудили.

— Пусть так. А что в нем прекрасного? Может вначале при сотворении он и был прекрасен.

— Ну, хотя бы тем, что он есть. Вы же не отказываетесь от земных благ, значит, они вам нравятся.

— Судя по вам у вас этих благ более чем достаточно, — засмеялась она, — все свои блага носите на себе.

— Это так, — согласился он, — но когда из моего дна, я смотрю на блеск в вышине, то он кажется ярче, за счет полумрака вокруг меня.

— Да бросьте, вы — отмахнулась она. — Что по доброй воле носите эти обноски.

Настройщик не встревал в разговор и с любопытством рассматривал присутствующих. Либо он не знал, что сказать, либо прислушивался, так как его выражение лица свидетельствовало об интересе к беседе.

— Мадам, мои обноски не пахнут изысканным одеколоном, но они стерильны, иначе я бы постыдился появиться здесь.

— То есть совесть у вас есть?

— Живет и даже не дремлет.

— Это заметно по вашим рассуждениям. А вы не давали ей время отдохнуть?

— Нет, но я пытаюсь с ней договориться.

— Удается?

— Иногда. Это как в политике. Главное договориться со своей совестью, все остальное значительно легче. Здесь надо уговорить себя стать политической проституткой и лечь под свои мысли. Для достижения задуманного, даже самой дешевой.

— Дешевых проституток не бывает, бывает дешевое тело, — заметила Проститутка.

— Вам очевидно виднее. Но, к сожалению, все в этом мире имеет ценность, и у каждого товара она своя.

— Не совсем верно, — отреагировал Настройщик. — Ценность в этом мире имеют две вещи — произведения искусства и информация, все остальное стоимость.

— Мудрое замечание, — похвалил Бизнесмен, — сами придумали?

— Нет, кто-то мудрый сказал, я только запомнил.

— Если человек так емко выражает мысли, с ним есть о чем побеседовать.

— Вы не устали? — спросила Врач. — Слушая вас, у меня складывается впечатление, что вы набрали в рот слова, и перемешиваете их там, давая иногда им вырваться наружу, переставляя местами. Но как не переставляйте, суть будет та же.

— И какая же? — почти одновременно сказали мужчины.

— О! Стройный хор единства мужского скудоумия. Ну что же делать поясню. Это называется — словоблудие, — она встала и направилась к столику, наливая себе воды. — Не надо влезать в то, в чем не разбираешься. Любите вы мужчины, поговорить ни о чем, развалившись на мягких диванах.

— А вы женщины нет? — спросил Нищий. — Вот потому моя одежда и чиста, что когда вы перемываете нам косточки, то и одежде достается.

— Так мы слабый пол.

— Крепко стоящий на ногах!

— Потому и нужны вам.

В салоне повисла тишина. Врач вернулась на свое место.

— В ваших словах есть доля истины — согласился Легионер. — Порой присутствие женщины раздражает, мешает, но проходит время и без вас скучно.

— И на том спасибо.

После ее слов разговор затих, и никто не пытался его возобновить. Это был просто разговор, ведущий в никуда, и прав был Легионер, каждый пытался убить время.

— Мне кажется, наступило время обеда, — заметил Настройщик, — предлагаю пойти, а то желудок не даст спокойно жить, и предупредите отсутствующих здесь.

Все поднялись, кроме Настройщика, и вышли из салона. Судно продолжало свой путь по воле неведомого капитана. Солнце поднялось уже высоко и также играло бликами на воде. В салоне снова стало тихо, как будто тишина пыталась сохранить те слова, что только что произносились. Настройщик посмотрел вслед ушедшим и, улыбнувшись, подошел к столику, подкатил его к краю дивана, открыл бутылку газированной воды, налил в стакан и отпил. Затем подошел к окну и стал смотреть через стекло стакана, как пузыриться вода.

— Вот так и в жизни, — произнес он сам себе, — все вокруг пузыриться, старается подняться снизу вверх, но все хотят успокоения, достигая верха. Когда пузырики заканчиваются, то мы искусственно их создаем, но никто не пьет пока они, поднимаясь, лопаются, ударяя в нос, а ждет, чтобы успокоились. Так и в жизни: будоражим и ждем, будоражим и ждем. Зачем тогда будоражить? А ответ прост — мы любим то спокойствие, которое создаем сами, А на самом деле, любим будоражить жизнь из пузырьков встреч и событий. Иначе нам скучно…

Кают-компания, в которой должен был состояться обед, располагалась на той же первой палубе, что и кормовой салон. Вход в нее был один, из общего коридора, который соединял оба салона, и проходя который видно расположение кают по обе стороны. В кают-компании было несколько столиков, но один стоял по самой середине и был самым большим. Само помещение было не велико, и ранее служило местом не только для обеда, но и встреч для времяпрепровождения. Кормовой салон служил больше местом для танцев, а этот располагался на носу и был тихим.

Что было на второй палубе корабля не известно, проход, мимо которого пассажиры направлялись на обед, был закрыт, но это как ни странно их не смущало. Они словно не замечали этого.

Первыми в салоне появились Бизнесмен и Нищий. Войдя, они приблизились к столу, который был уже сервирован: на нем стояли блюда с холодным закусками, супницы, закрытые блюда, очевидно со вторыми блюдами, кувшины с напитками, а также чайники.

— Если вся пища на месте, видимо нас никто обслуживать не собирается, — произнес Бизнесмен.

— Мне не привыкать себя обслуживать, — в ответ произнес Нищий. — Это вы уже привыкли. Что тут у нас? — и он приподнял крышку супницы, из под нее по салону разнесся приятный аромат.

— Куда вы лезете со своим носом?

— Мой нос правильно меня всегда ориентирует.

— Не сомневаюсь. Я вообще удивляюсь, как вас пустили на корабль. Здесь приличное общество и вдруг вы!

— И вдруг я! — подтвердил Нищий. — Считайте, что я молчаливый укор вашему благополучию. Прошлому благополучию, — уточнил он.

— Надеюсь, мое будущее будет не хуже моего прошлого, и там не будет вас.

— Это как получится, поэтому лучше уж привыкайте к моему присутствию. Легче потом будет. Я же тихий.

— Ну, и молчаливый, — ехидно поддел его Бизнесмен. — Подождем других. Здесь двенадцать приборов. Учитывая, что среди нас женщины, то лучше садиться чередуясь.

— Какая будет очередность или как получиться? — спросил Нищий.

— Как получится, — услышали они голос от двери, и, обернувшись, увидели, стоящую в дверях Художницу. — Садитесь, как нравиться, зачем вам эти условности, — предложила она.

В это время дверь снова открылась и стали заходить другие пассажиры, те, кто был на палубе и в салоне на корме. Практически все те же лица, но появилась еще одна женина: средней полноты, добрым лицом, и уверенным взглядом серых глаз.

— Не хватает Настройщика, — завил Легионер. — Я думаю, ждать не будем, большинство здесь.

Все дружно стали усаживаться за стол и накладывать себе на тарелки холодные закуски; в это время вошел Настройщик.

— Правильно, что не стали меня ждать, — произнес он, и сел рядом с новой женщиной.

— Еще одно пустое место. Для кого оно? Кто-нибудь знает? — спросила Застенчивая.

— Иногда обедает капитан, но сегодня без него, — пояснил Настройщик.

— А вы откуда знаете?

— Традиция.

— А почему нас так мало здесь, — не известно к кому обратилась Художница.

— Надо полагать, остальные пассажиры обедали либо раньше, либо у себя в каюте, — снова пояснил Настройщик.

— Либо их просто нет, — подала голос Проститутка.

— Тоже возможный вариант, — согласился Настройщик.

— Откуда вы все знаете? — спросил Легионер.

— Еще утром поинтересовался. Вы завтракали у себя. Вот я и поинтересовался, а потом попросил организовать обед на несколько персон.

— А почему вы вдруг это организовали, не представляя, кто за ним будет? — спросил Писатель.

— Не представлял, — согласился Настройщик, — предполагал. И почему не я? Можете сделать все сами.

— А откуда вы знали, сколько будет человек за столом? — подозрительно спросил Бизнесмен.

— А я и не знал, — спокойно ответил Настройщик. — Тринадцать не хорошо, если меньше не страшно, а если больше, то нашлись бы еще приборы и стулья. Для вас это принципиально?

— Да, в общем, нет.

— Приятного аппетита, — пожелал всем Настройщик и приступил к еде.

На некоторое время разговор за столом смолк; тишина нарушалась лишь звуками вилок о тарелки и звуком воды, наполняемых стаканов из кувшинов. Покончив с холодной закуской, Нищий предложил:

— А если мы будем продолжать беседу во время еды, как вы к этому отнесетесь? А то скучно.

— Сейчас вам станцую, — сказал Легионер. — Что предпочитаете?

— Что-нибудь приятное для глаз.

— Ложку пронесете мимо.

— Вы танцуйте, за меня не беспокойтесь.

Разговор велся в легкой шутливой манере. Все улыбались.

— А о чем? — спросила новая женщина.

— Тема должна быть интересна всем.

— Интересно должно быть тому, кто начнет, а вот сумеет ли он увлечь других, это вопрос.

— Надо постараться — это ответ.

— Тогда может быть, вы начнете? — попросил молчавший Писатель, обращая взгляд на Настройщика. — Вы, как кажется, здесь самый опытный.

Настройщик обвел взглядом сидящих за столом: Бизнесмен сидел с равнодушным видом и ковырял вилкой в тарелке, всем своим видом показывая, что ему не очень-то интересно, Художница наоборот даже чуть подалась вперед, касаясь грудью стола и смотрела в ожидании, взгляд Монаха выражал легкую грусть, что сейчас снова начнется игра словами, без откровенности, Застенчивая сидела потупив взор в стол и кажется почти не дышит, словно ее сейчас призовут к ответу, которого она боится, Легионер, прищурив глаза, пытался заглянуть в глаза Настройщика.

Настройщик повернул голову направо и посмотрел на другой ряд сидящих: Нищий сидел с беззаботным видом. Еще бы, его жизнь по насыщенности была далека от всех здесь присутствующих. Проститутка сидела с отрешенным взглядом, в простом ожидании продолжения, Писатель и Врач смотрели с некоторой надеждой на возможность пообщаться, а рядом сидящая женщина просто ждала, повернувшись к Настройщику.

Настройщик понимал больше, чем им могло показаться, и желание расшевелить присутствующих, вызвать их на разговор, дав им возможность высказаться, освобождая от груза мыслей, появилась в нем.

— Конечно, хотелось бы получить откровенный разговор, — сказал он свое мнение.

— А вы уверены? — спросила Врач. — Зачем это нам? С откровением надо что-то делать.

— Да уж, — поддержал Легионер. — Когда на тебя вываливают откровенность, которая тебе, не известно нужна ли, то мне это напоминает помойное ведро для словесных помоев. Я не хочу им быть.

— В чем-то согласен, — кивнул Настройщик. — Откровенность может быть в двух случаях: когда уже нечего терять, либо когда не будет никаких последствий от сказанного, что сказанное может быть обращено против. Откровенным делятся с самыми близкими, и то, как показывает история, здесь не исключено предательство; либо с тем, кого надеешься не встретить уже потом. Случайный попутчик, но… — он сделал паузу, — откровенность нужна, чтобы чуть стало легче. Мы порой храним то, что боимся сказать даже себе, а уж вслух сказанное. Скажите, — обратился он к Монаху, — сказанное слово облегчает душу?

— Произнесенное вслух, дает возможность вздохнуть, для этого и существует исповедь.

— Вздыхать можно и молча, — отреагировал Нищий.

— Да, но исповедь проходит наедине, — заметила Художница.

— А считайте, что мы случайные попутчики, но никто не обязывает открывать душу совсем. Так, только то, что хотелось бы сказать, поделиться. Вот вы, — обратился он к рядом сидящей женщине. — Каким образом оказались здесь?

— Чтобы избежать наказания, — будничным тоном, без выражения сообщила она, словно сказала о чем-то мелком и незначительном.

Любопытство появилось на всех лицах, даже тех, кто сидел, не поворачивая головы, до этого момента.

— Давайте чуть позже вернемся к разговору, — предложил Настройщик, видя напряжение на лица присутствующих, — а то обед остынет.

Все словно вспомнили, зачем они здесь и начали наливать суп в тарелки, который был далеко не плох для корабля такого класса. Все молча приступили к еде, но вброшенная интрига, заставляла ускорить процесс поглощения пищи, в надежде на скорейшее продолжение. Второе блюдо было съедено быстро. И лишь когда перешли к чаю, Писатель обратился:

— Может быть, теперь вы нам поясните, что вы имели ввиду?

— Да все просто. Я не совершала преступления, но была близка к этому. Я Домохозяйка, в классическом понимании этого слова. Все время занималась уборкой, приготовлением пищи и так далее. Все бы ничего, пока дети малые, но когда они подрасли, нести это крест становилось все тяжелее. Человек быстро привыкает к тому, что за него все делают другие и заставить его изменить свое отношение — сложно. Мне, во всяком случае, не удалось. Я стала взрывоопасной, меня мое добровольное заточение стало приводить в бешенство, а иногда хотелось кого-либо убить, за просто, сказанное слово. Я могла не сдержаться. Видимо мой мозг уже не в состоянии был меня контролировать, и вот я оказалась здесь, сбежала, по собственной глупости.

— Почему по глупости? — удивился писатель.

— А что здесь все оказались от большого ума? — улыбаясь, спросила всех Домохозяйка. — Мы здесь все по глупости, потому, как не могли удержать в себе то, что другим неприятно видеть и слышать, или просто не под силу. Разве не так? Нас заел быт окружающего мира.

— Это не твоя коллега? — спросил, смеясь, Бизнесмен Нищего, но тот лишь улыбнулся, а Домохозяйка продолжала.

— Нам мешает черствость, лживость и нежелание слушать собеседника. Быть милосердной, снисходительной — дорогое удовольствие и не легкая ноша. Все мы хотим счастья и покоя, но в каждом из нас живет дух зла, и он побеждает. У каждого из нас он свой, в зависимости от ситуации, вот мы и оказались здесь, потому, как не вписываемся в рамки условностей, что нас окружают. Вот я и оказалась здесь, чтобы избежать наказания.

— Значит вы, Домохозяйка, — подвел итог Настройщик, — и уехали от того к чему в общем привыкли, но от своей роли.

— Я устала играть роль в этой жизни, которую не хочу продолжать.

— Нам порою кажется, что мы играем в жизнь, но не замечаем, что жизнь играет с нами, — промолвил Монах.

— Это вы к чему? — спросила Застенчивая.

— К тому, что наша игра в плавание подходит к концу, а мы еще и не успели привыкнуть. Я тут услышал разговор капитана с членом команды, что на верхней палубе. Оказывается наше плавание поутру подходит к концу. Завтра мы прибудем в порт назначения.

— И что? Мы так и не попадем в порт своей мечты? Они нас высадят всех в одном месте? — возмутилась Врач. — Нас обманули.

— Никто нас не обманывал, — заявил Нищий. — Мы сами себя обманывали все время, придумывая, куда хотим попасть. Разве не так?

В ответ было молчание, и он буднично сообщил: — Мне так все равно. Я даже рад. Я с вами мало знаком, но стал привыкать. Бывает же так, что знаешь человека совсем ничего, а ощущение, что знаешь всю жизнь. А откровенность, о которой говорили, придет, еще не время. Мне было бы жаль потерять хоть одного из вас.

— Я согласна, — поддержала Художница, — Я тоже стала привыкать к вашим лицам, которые профессионально запоминаю. Они милые, добрые. Во всяком мне кажется, что я не жду гадостей. Огорчает только то, что не известно, что нас ждет по прибытии. Сможем ли мы видеться.

Каждый задумался о чем-то своем.

— Я думаю, сможем. Почему нет, — нарушил молчание Настройщик. — Все же будут в одном порту, так что не стоит отчаиваться.

— У меня идея! — воскликнул Нищий. — Пусть мы не знаем, что будет завтра, но сегодня мы еще здесь все вместе, и я предлагаю устроить вечер — маскарад.

— Ну да, а вы будете королем в вашем одеянии, — съязвил Бизнесмен.

— Далась вам моя одежда. Хотите, поменяемся, чтобы поняли, что не все так плохо.

— В этом что-то есть. Праздников в моей жизни было не много, — откликнулась Проститутка, — а еще один не помешает. Только как его устроить? Надо же костюмы, музыку.

— Музыку я обеспечу, — сказал Настройщик, — да и пианино есть. А костюмы не нужны, зачем скрывать лица. Пусть каждый оденется тем, кем ему хотелось бы побывать хоть раз в жизни. Можно просто поменяться одеждой.

— А что это даст? — спросил Монах.

— Многое, — ответил Нищий. — Мы каждый жили своей жизнью, и наше поведение было соответствующим нашим привычкам, образу жизни, что отразилось и на одежде. Попытаемся почувствовать себя в другой роли. Это ли не маскарад. Это маскарад не одежды, а мыслей.

Все одновременно заговорили, перебивая друг друга. Результат был очевиден, все хотели что-то изменить в себе.

— Тогда можно заканчивать обед и идти собираться с мыслями. До вечера времени много, так что есть о чем подумать, прогуливаясь по палубе в обществе собеседника, — предложил Настройщик. — С вашего позволения я останусь в своем виде.

Раздался звук отодвигаемых стульев, и участники предстоящего бала потянулись к выходу, обсуждая предложенную идею. Всем было скучно и хотелось разнообразия. За столом остались Настройщик и Врач.

Настройщик налил себе в чашку чай, отпил и начал тихонько выбивать пальцами дробь по столу. Его задумчивый вид свидетельствовал, что он обдумывает ситуацию; напряжения на лице не было, но что-то занимало его. Он усмехнулся уголками губ.

— Думаете, как все будет происходить? — спросила Врач.

— Вы угадали, но думаю, что все будет хорошо. А вы как догадались?

— По вашему лицу и потому, что только что обсуждали тему вечера, но пальцы выдают ваше напряжение.

— Это просто дурная привычка, и не имеет отношения к моему состоянию.

— Вам лучше знать, — сказала она равнодушно.

— А вы, почему не ушли?

— Куда идти? Прогуляться успею, а в каюту не хочется. На этом корабле я по воле случая.

— Это как?

— Случай — это вся моя жизнь. Такое впечатление, что и родилась-то я случайно. Не могу сказать, что я не была не желанным ребенком, скорее наоборот. Но я родилась, а мама умерла при родах, хотя, как потом мне пояснили, да и сама уже потом знала, как врач, что родиться я не должна была. Отец воспитывал меня один, он так и не женился. Трудно расти без матери, особенно девочке, но как бы там, ни было, я решила стать врачом, в память о маме. Еще в институте поняла, что зря, но не хотела разочаровывать отца и закончила. В процессе работы вид крови стал утомлять; я стала черства, и мне не захотелось оставаться там, где я жила, а так есть вероятность забыться; я устала от прошлого.

— Но в другом месте может быть тоже самое.

— Надеюсь, что все будет чуть иначе. Я работала в операционной, а уйти в другое место можно было, но окружающая обстановка, город и прочее, остались бы. Это бы не помогло. На новом месте хотя бы обстановка другая. Я работала, как проклятая, спасая жизни, и правильно заметил Легионер, что иногда задаешь себе вопрос, а надо ли спасать ее эту жизнь, хотя такие мысли для врача — преступление, я обязана это делать и не поддаваться эмоциям. Воспитывать больных, слушать их жалобы я была вынуждена, но воспитательный процесс не входит в круг моих обязанностей. Всегда, когда смотришь на больных, видишь в их глазах боль и надежду, которую им обещаешь, а выполнить ее не всегда можешь. Устала лгать, я же не политик, чтобы обещать не сбыточное. Это их слушают и не верят, потому и обманывать им легко. Кто же поверит, что завтра будет лучше, а меня слушали и верили. Я стала комплексовать, начались нервные срывы, и чтобы избежать худшего я удалилась и оказалась здесь.

— А как отнеслись ваши близкие?

— Думаю спокойно. Дочь выросла и живет своей жизнью, а муж давно ушел к другой. Кобель он и есть кобель по природе. Это я потом поняла, когда уже вышла замуж.

— Вы его любили?

— Наверное, да, в том далеком прошлом, а потом в один миг, как скальпелем отрезала…

— Что отрезали?

— Не то, что вы подумали, — засмеялась она, — хотя, возможно, это было бы лучше, спасла бы других, а так бегает от одной к другой, в поисках лучшей жизни. В чем-то и сама виновата, уделяла семье мало времени, но мне некому было передать внимание женщины в семье, а отец имел мужской взгляд.

— Вы обижены на мужа?

Она посмотрела за окно, за которым простиралась водная гладь. По ее лицу пробежала легкая гримаса огорчения: — Нет, — качнула она головой и волосы чуть растрепались. — Раньше, да, а потом поняла, что, наверное, не сумела быть хранительницей очага, что так необходим для жизни. Нельзя измерять жизнь работой. Это плохое мерило.

— Вы хотите поменять жизнь?

— Жизнь поменять нельзя, можно поменять цель в жизни и ее смысл.

Она поднялась и направилась к выходу: — Оставлю вас, еще увидимся.

— В поход за целью?

— Скорее в поход за разумом?

— Не хватает?

Она отрицательно покачала головой: — Вероятнее всего отсутствует вообще, — и вышла за дверь.

Оставшись один, Настройщик окинул взглядом стол, поднялся и подошел к окну. Сцепив руки за спиной, он стал раскачиваться с пяток на носки. Он попытался сосредоточится на тишине, наслаждаясь игрой солнца на воде; иного вида для глаз не было. Эта поездка была для него такой же непредсказуемой, как и для всех пассажиров. Что она даст он еще не знал, но рассчитывал, что все делается к лучшему и неизвестно кто выиграл в своей жизни: те, кто остался или те, кто уехал.

В это время на палубе жизнь продолжалась в обсуждении. Опершись на борт, рядом стояли Нищий и Проститутка. Их соседство было достаточно контрастным, и не могло не вызывать интереса, двух таких разных людей: она яркая, вызывающая, и он серый, в мятой одежде, небритый.

— Вы как-то определились с образом? — спросила она, вглядываясь вдаль.

— А что с ним определяться, он никуда и не девался.

Она с интересом посмотрела на Нищего.

— Неужели останетесь в своем одеянии? — спросила язвительно.

— Знаю одно, ваше не порошу.

— Представляю себе вас в моем виде! Это было бы пикантно и занимательно.

— Не беспокойтесь, у меня природная ориентация сохранилась, мне нравятся женщины.

— Ну, хоть это у вас осталось от мужчины.

— До мозга и костей, — заверил он ее. — А вы что надумали?

— Есть мысль, но пока еще не знаю, моя ли эта.

— Мысль? — засмеялся он.

— Нет, возможность. Хотя каждая женщина — актриса, — улыбнулась она.

— Это точно, — согласился он. — Вы можете быть разными в течение короткого времени, при том, что удивительно, даже не планируете менять роли, они сами у вас получаются. За вашими изменениями, вы и сами порой уследить не можете, не представляя, кем окажетесь в следующую минуту.

— Не надо нас так демонизировать.

— Ему до вас далеко.

— А вы опустились, упали?

— Падать легче, чем подниматься. Кто поумней, тот вовремя жмет на тормоза, а если не успеешь, то их просто срывает, и катишься вниз.

— Страшно было?

— Я даже и не заметил, как все произошло. Как-то само собой, словно кино смотрел про себя. Человек быстро привыкает ко всему.

— Неужели вы не можете достать себе хотя бы другую одежду? — окинув его взглядом, спросила она.

— Зачем? Мне в ней комфортно. Я понимаю, что она смущает. А бриться, — он провел рукой по щеке, поглаживая щетину, — каждое утро бриться лень. Каждое утро бреются те, кому надо проснуться и спешить по делам.

— Ну да, а у вас, когда проснулся тогда и утро!

— Верно, — засмеялся Нищий. — Мне спешить некуда, а что касается одежды, то ваша, вас не смущает?

— Красоту нельзя скрывать, — улыбнулась она.

— Это верно, но не точно. Красоту надо прикрывать, иначе весь шарм от поиска фантазии исчезает. Нагота — откровенность, которая быстро надоедает.

— Так что же произошло с вами?

— Глупый был.

— А сейчас поумнели!

— Нет, просто стал более философски смотреть на жизнь, и привык. Я же не всегда был таким.

— Охотно верю, что такими не рождаются.

— Вот — вот. Когда мысли начинают превалировать над поступками, которыми командует разум, в целях достижения чего-либо, то материальное отступает на второй план, и отдаешься мыслям, а не вниманию, как выглядишь. Стиль одежды поменять легче, чем поменять мысли. Но до моего теперешнего состояния был не простой и длинный путь, как-нибудь расскажу.

— Лучше писателю, это он пишет книгу жизни.

— Пусть лучше описывает свою. А вы, каким образом здесь?

— Как и все пытаюсь сбежать от прошлого, — ответила она уклончиво. — Я же, как и вы не была с рождения такой, как сейчас. Еще, будучи юной, я поняла, что привлекаю внимание мужчин. Я и сейчас почти не пользуюсь косметикой, так лицо ретуширую. Все банально — осталась без работы, накопленные средства заканчивались. Родителей у меня уже нет. Новые предложения о работе были, но все с учетом постели, и я решила, что зачем разделять жизнь на две работы, лучше уж сразу. Важно было решить со своей моралью, и я с ней договорилась. Я поставила на карту в игре под названием жизнь — свое тело, и стала чуть-чуть актрисой, а иначе нельзя.

Нас осуждают: общество, власть, церковь, но без нас не могут. Считают нас падшими, а если вдуматься, то в этом мире мы все падшие: на деньги, на власть, признание, но почему то только нас называют падшими. Хотя мы и не скрываем своих пороков в отличие от других. Может быть, так считают, потому что мы падаем в постель? — весело спросила она, и, обрадовавшись своей веселой мысли сама и ответила. — Так мы не падаем, а ложимся, или все-таки потому, что упали в глазах остальных? Последнее ближе к истине, но где она эта истина? Человек так устроен, что хочет получать удовольствие, при этом испытывать блаженство. Мы отдаем больше, чем получаем от других. А падшие Ангелы? Они захотели жить по-своему, не подчиняясь. Все мы падшие здесь, потому, как не хотим жить по непонятным для нас правилам.

Она замолчала. По ее лицу трудно было понять, то ли думает о своем, то ли закончила свой монолог.

— И что послужило принятием решения уехать?

— Усталость. Тело тоже устает, но не это главное. Усталость от людей, их лжи, их мыслей. Мне столько довелось всего услышать, что хватит на несколько жизней.

— Но она одна.

Она поморщилась: — Вероятнее всего, хотя хочется верить, что еще есть возможность в следующей быть иной…Если вы меня осуждаете, то я это переживу.

— Это ваша жизнь, что вас осуждать, — ответил Нищий. — Я не Бог, чтобы осуждать и прощать. Раз мы на Земле, то и справляться со своими делами должны сами, а не просить помощи. Никто, кроме вас самой не скажет вам больше, чем вы сама себе. Все остальное — эмоции. В каждом из нас живет греховность — это природа человеческая и с ней мы боремся всю жизнь.

— Но почти всегда побеждает она.

— Увы, за редким исключением.

— О грехах лучше поговорить с Монахом, ему ближе эта тема, он ближе к Богу.

— Вряд ли, да и почему Бог будет делать что-то за нас… Когда говорят «С Богом» мне хочется ответить — «Не надо — сам справлюсь». А что собираетесь делать на новом месте?

Она пожала плечами: — Еще не знаю, но что-то доброе, хоть и не вечное… и, помолчав, спросила. — Вы можете представить себе мир будущего?

— Могу.

— И какой он?

— Без меня.

— Да ну вас.

— Вот именно.

О чем разговор? — подойдя к ним, спросил Легионер. — Вы так мило беседуете, что мне стало завидно, но если я помешал, то…

— Не помешали, — ответила Проститутка.

— Да так, в общем. Пытались понять какое оно будущее, — пояснил Нищий.

— И как успехи? Поняли?

— Ясно одно — без нас.

— Зачем же так мрачно. Это смотря как далеко смотреть. Будущее будет и хочется надеяться, что в нем тихо и спокойно, когда можно будет отдыхать, заниматься любимым делом.

— Вы сами-то верите в то, что сказали?

— Чуть-чуть. Ближайшее будущее — это конечно не так, как хотелось бы.

— Ну да, а потом Рай, — сказал Нищий.

— Я не думаю, что в Раю так хорошо, как нам кажется. Рай это место отдыха души, а мозгу и телу там делать нечего. О! Действительно. В Раю же живут души бестелесные, а значит, и мозга там нет! — увлеченно сказала Проститутка.

— Мозг там есть, только один на всех, он и управляет всем, — скептически молвил Нищий.

— Пусть так, но там наслаждения душевные, а мне еще пока нравятся земные, а они, как водится, чаще всего греховные, — убежденно произнес Легионер.

— И в чем это проявляется?

— Люблю думать сам, люблю вкусную еду, люблю женщин, а там ничего этого нет. Давайте спросим у Монаха, как там, в Раю, вот он идет.

— Вы думаете, он уже там был? — с улыбкой, спросил Нищий, а Проститутка фыркнула.

— Как максимум он может оказаться спустившимся Ангелом, чтобы присматривать за нами. Мы же не знаем, что у него под рясой, вдруг он бесполый. Это можно проверить только одним всем известным способом.

— Не надо грубых намеков, — возразила Проститутка. — Без этих экспериментов.

— Ну, что вы, мадам, даже в мыслях не было. А как минимум, он же проповедует, что те, кто безгрешен, попадет в Рай.

— Это его надежда, что он хочет донести людям, — вздохнув, произнес Нищий. — Сказка.

— Оставьте, хоть одну сказку для людей, которую никто из живущих не видел.

В это время к ним приблизился Монах, не торопливо проходя по палубе. Он видимо намеревался пройти мимо, но Легионер его остановил обратившись:

— Вы специалист по духовному. Подскажите нам, что есть Рай. Это место для души?

Монах, остановившись, чуть задумался и ответил: — В общем да. Это место, где обитают души, не зная болезней и печалей, ощущая лишь блаженство и радость. Но для того, чтобы попасть туда, надо очиститься от грехов. Рай понятие больше христианское, а корни имеет персидские и означает «сад», но представления о Рае и блаженстве после смерти присущи для религий многих народов.

— Да, но есть различия: по исламу праведники будут жить со своими гуриями — черноокими полногрудыми девственницами — восстанавливающими каждое утро свою девственность, а прислуживать им будут праведные юноши.

— Как — то однобоко. Опять во главе мужчины, — заметила Проститутка. — А женщины опять второстепенны, в телесном услужении.

— Религию придумали мужчины, — заявил Нищий.

— Что придумано, а что нет, я не берусь судить. И я не хотел бы обсуждать другие религии, — заметил Монах. — Верующему над верующим не следует насмехаться. А гурии я думаю это просто аллегория.

— Но суть одна: все религии призывают жить по их правилам. Извините меня, но я уже говорил, что военные выступают посланцами чужой воли, и часто по воле столкновения религий, между которыми идет столкновение предрассудков, стремление одержать вверх. Разум здесь ни при чем, здесь жажда влияния. Основа религиозных споров — политика. Поверьте мне, как военному, для того чтобы завоевать мир не всегда надо устраивать войны, что сейчас и происходит, параллельно с войнами местного масштаба. Если смотреть более глобально, то надо входить на чужие территории со своими традициями, со своим искусством: тихо и аккуратно. Приучать местное население к своей музыке, своей кухне, а потом по прошествии времени, когда смениться поколение, можно уже и свои правила выдвигать. Беда цивилизованных народов — они испытывают чувство вины, перед теми, кто живет хуже экономически, но в этом и их ошибка; жизнь в худших условиях, не значит более низкая культура, тем более по меркам тех, кто входит к ним. Поэтому они не стремятся насаждать свои правила сразу, силы не хватит, надо приучить к себе. Я думаю, вы понимаете, о чем я говорю, — обратился Легионер к Монаху.

— Думаю, что понимаю, вот потому и уехал, чтобы на новом месте сохранить очаг своей веры.

— Да уж, христианство сдает свои позиции. Рай для меня, когда комфортно и я живу в гармонии с собой и со всем окружающим миром, — заметил Нищий.

— Комфортно живут всякие люди, все дело в совести. Поживем, увидим. Все хотят покоя и счастья, всякая вера одинаково истина. Я оставлю вас, — Монах чуть наклонил голову и пошел дальше.

— Я тоже оставлю вас, мне ваши беседы не интересны, — заявила Проститутка. — В рай я не попаду, да и не стремлюсь, — и направилась в ту же сторону, куда пошел Монах.

В это время к оставшимся мужчинам подошел Бизнесмен.

— Что это вы так обсуждали с Монахом, что он ушел в задумчивости. Да и женщина пошла за ним. Неужели грехи замаливать? — попытался пошутить он, но на его шутку никто не отреагировал, как он рассчитывал.

— Почему же не думать, если есть о чем, — заметил Нищий. — А куда она пошла это ее дело, не надо додумывать о том, чего мы не знаем. А мы вели разговор о душевном.

— О как! Тема на которую убиты века, но так и не нашли ответа на вопросы, которые постоянно задаются. По меркам истории споры еще только начинаются, и время расставит все на свои места.

— Время ничего не расставит, оно просто измеряется отрезком между прошлым и будущим — философски изрек Нищий.

— И на этом отрезке мы должны что-то делать, — парировал Бизнесмен. — Философия отрезка времени… А давайте спросим, что думает Писатель?

Писатель сидел не далеко от них, в шезлонге, глядя перед собой, погруженный в себя. Он слышал частично их разговор, но не хотел вступать в дебаты, рассуждая, что все эти разговоры пустой звук, хотя чем еще здесь на этом корабле было заниматься, как не разговорами ни о чем, и которые не могли повлиять на мир. Он с интересом посмотрел на подошедших.

— Если вы ушли в себя, то разрешите вас попросить вернуться, — обратился к нему Бизнесмен. — Скажите, как вы относитесь к отведенному нам для жизни отрезку времени? Что делать, чтобы было не зря?

— Жить.

— И все?

— И все.

— Как-то сжато.

— Ответ расширяйте сами, по своему усмотрению, для этого вам и дана жизнь. Наслаждайтесь тем, что дано, мир катиться к смерти.

— Какой смерти!

— Вырождению. Вы же видите, что твориться. Власть потакает меньшинству, я имею ввиду, что законодательно разрешается то, против чего возмущено большинство. Например, нарушается институт продолжения рода. Пусть, те, кто хотят жить иначе, не афишируют свое природное отклонение, но им дают возможность показать себя, а это пропаганда культуры жизни, которая противна природе. В мире животных такого нет. И что дальше в нашем обществе? Сломанная психика у подрастающего поколения. Больных не надо афишировать, а то, что они больные я не сомневаюсь, хотя и не глупы. Тогда давайте вести репортажи из сумашедшего дома, там тоже могут быть умные мысли, и не в угоду власти. Вот мы, сбежали от всего этого уродства в расчете, что другие пусть занимаются, и что в другом месте будет более комфортно и спокойно. Будет, но только в начале.

— Интервью из сумашедшего дома, — изрек Легионер.

— Скорее сумашедшего корабля, — возразил Нищий.

— Мрачный у вас финиш, — обратился Бизнесмен к Писателю.

— Я предпочитаю на финише обрадоваться, а не огорчиться. Буду рад, если я ошибаюсь. Если у вас нет ко мне вопросов, то до вечера.

— Пошли вживаться в образ? — спросил Бизнесмен.

— Скорее выходить из существующего.

— Что так надоел?

— Даже не представляете как.

Он поднялся и направился внутрь корабля, оставив за собой последнее слово. Проводив Писателя взглядом, Бизнесмен заметил:

— В его словах есть доля правды, но наши ряды редеют.

— Наши ряды не редеют, а меняются, — ответил ему Нищий.

— Да, а иногда, кажется, что пополняются. Мир тихо сходит с ума.

— Лучше бы уж все сразу. Тогда все будут одинаковы.

Было еще светло, но солнце уже клонилось к горизонту, образовывая на воде полоску на волнах, которая тянулась за кораблем. Мужчины стояли в молчании, и кто о чем думал, было ведомо только им.

За окном уже спустились сумерки; шторы в салоне были опущены; мягкий свет струился из бра, закрепленных по стенам, а легкие тени легли в дальних уголках.

В салон вошел Настройщик, катя перед собой столик, уставленный напитками, вазой с фруктами. При движении раздавался легкий перезвон стаканов, стоящих на нижней полке столика. В руках Настройщик нес магнитофон и небольшой пакет. Оставив столик у дивана, он поставил магнитофон на другой столик, который уже стоял освобожденный от бутылок и стаканов, а затем извлек из пакета компакт-диски. Перебрав их, он выбрал один и вставил его в магнитофон, рассчитывая, что выбранная им мелодия, позволит входящим окунуться в атмосферу праздника. Музыка была медленная и приятно ласкала слух. Окинув взглядом салон и оставшись удовлетворенным, он налил себе воды и сел в ожидании.

Минут через пять, когда уже играла другая мелодия, такая же спокойная, появился Нищий, в одежде более строгой, чем была у него ранее: темные брюки, черная рубашка с бабочкой, жилет оливкового цвета. Был он выбрит.

— Я смотрю вам подошла моя одежда? — поинтересовался Настройщик.

Тот пожал плечами: — В целом, да, только обувь оставил свою, она, конечно, не вписывается в общий ансамбль, но иного выхода не было.

— Не думайте об этом. Одежда нужна чтобы подчеркнуть вид самого человека. Считайте ваша бабочка — контраст туфлям.

— Я потом все верну.

Настройщик махнул рукой: — Оставьте себе. Я пытаюсь понять в каком вы образе?

Нищий ничего не отвечая, прошел к роялю, потрогал пальцами клавиши, проверяя звучание, а затем сел на табурет.

— Не могли бы вы выключить магнитофон, — попросил он.

Настройщик, не удивляясь просьбе, словно ожидал ее, и, не задавая вопросов, выключил магнитофон.

Нищий коснулся клавиш пальцами, замер, а затем заиграл мелодию, которая только что звучала из магнитофона. Настройщик был приятно удивлен игрой, подошел и встал рядом. Пальцы Нищего проворно бегали по клавишам, и он, не отрывая взгляда, пояснил:

— Это не сложно, воспроизвести мелодию, если сумел ее понять и услышать, а главное, если умеешь играть. Я умею играть с детства, подавал большие надежды, но жизнь внесла свои коррективы. Я не садился за инструмент много лет, думал, что все забыл, но пальцы помнят.

— Так вы профессионал.

Нищий кивнул головой, не прерывая игры: — Я часто играю мысленно, представляя, как пальцы касаются клавиш. Сам иногда сочинял мелодии.

— Так что же вас заставило уйти от этого?

— Устал играть на потребу публики, ради денег. Увы, это так. Денежные знаки никто не отменял, и мне хотелось их иметь как можно больше, вот и гнался, а как следствие безрассудный образ жизни. Но однажды понял, что если не остановлюсь, то остановит — смерть, а я потеряю жизнь, потерю которой никто в общем, и не заметит особо. Я прошел точку невозврата. Меня прошлого уже нет, а будущее еще не пришло, вот и маюсь в настоящем, хотя чувствую себе не так уж и плохо.

— Неужели не хочется играть?

— Хочется, — согласился Нищий, — но между хочется и мочь, есть разница. Я пока не дошел до момента, когда пора начинать возвращаться.

— А точка не возврата?

— Это точка не возврата к прошлому. Я хочу вернуть себя, когда жажда играть будет сильнее покоя. А сегодня решил побыть музыкантом.

— Вам это удалось.

Двери салона распахнулись, и вошел Легионер в одежде монаха, а Домохозяйка в одежде монашки. Войдя, они с удивлением смотрели на играющего Нищего.

Настройщик, увидев их одеяния, поинтересовался: — Что это вы один образ выбрали?

— Образ, может быть и один, подход разный, — пояснил Легионер.

— Это ваше право, ваш выбор, и свидетельство того, что идея перевоплощения была верна, и каждый проявляет себя в той роли, которую хотел воплотить. Напитки, легкое вино на столике, ухаживайте за дамой, — предложил Настройщик. — Или грех? — усмехнулся он Легионеру.

В ответ Легионер провел Домохозяйку к дивану и когда она села, прошел к столику, наполнил два стакана на половину и один отнес даме. Держа в руке свой стакан, он повернулся к мужчинам, и Нищий, поняв, что тот хочет что-то сказать прекратил играть.

— Еще раз поясню, что мы не договаривались по вопросу образа, так получилось. Что касается греха. Грех — то в капле. — Он опустил мизинец в стакан и стряхнул каплю, что осталась на пальце на пол. — Вот и весь грех, — а затем выпил четверть стакана.

После этого прошел и сел напротив Домохозяйки на другой диван.

В салон вошел Монах в достаточно элегантном виде: темные брюки, светлая рубашка, бежевый пиджак, на котором оттопыривался боковой карман. На левой руке, на безымянном пальце, красовался серебряный перстень, с почти зеркальной поверхностью. Он достал из бокового кармана колоду карт и ловко перетасовал ее, вызывав тем самым всеобщий интерес.

— Кто захочет сразиться — прошу, — предложил он.

— Ну, уж нет, — заявил Настройщик. — Вы видимо игрок, и не плохой.

— На все воля Божья, — смиренно ответил Монах. — Все мы игроки в этой жизни, — и направился к столику с напитками.

Едва он подошел к столику, как в дверь вошла Проститутка в белом халате. Лицо ее было добрым и открытым, его нельзя было даже сравнить с тем видом, который был раньше. Из под халата выглядывало простое, ситцевое платье.

— Медицина нам нужна по жизни всегда — приветствовал ее Настройщик. — Ваш образ говорит о том, что вы стоите на защите нашего здоровья, что радует.

— Ну, не всегда же доводить вас мужчин до состояния, близкого к инфаркту, — засмеялась она.

— Проходите, присаживайтесь. Вы поухаживаете за дамой, — обратился он к Монаху.

— Налить? — спросил тот.

— Не откажусь. В области психиатрии это может помочь развязать языки.

Настройщик внимательно посмотрел на нее. Монах налил и протянул ей стакан, а когда она села рядом с Легионером, и сам сел в кресло.

— Вы будете лечить душу, а я тело, — сказала она ему.

— Препарировать будете?

— Хотелось бы, отдельные особи мужского пола.

— Вы не справедливы.

— Если бы.

Их разговор был прерван появлением новых лиц: появился Бизнесмен, в чистом, но мятом костюме: брюки были велики, так что ложились ботинки гармошкой, пиджак висел, как на вешалке, а рукава его были закатаны. Под пиджаком ничего не было. Нищий улыбнулся, глядя на него, а тот, заметив его взгляд, кивнул головой.

— Именно так, чтобы понять, что такое верх, надо понять, что такое низ. Вы узнали?

Нищий кивнул снова головой, показывая, что образ нищего Бизнесмену удался.

Вместе с Бизнесменом в салон вошла Врач в строгом платье коричневого цвета с белым передником. Волосы были убраны под косынку. Из кармана фартука выглядывала тряпочка. Взгляд был внимательный, участливый.

— Горничная? — спросил Легионер.

Врач улыбнулась довольная, что образ ей удался, раз его поняли сразу, и прошла к дивану, сев рядом с Домохозяйкой.

Следом вошли Художница и Писатель. Художница была в длинном платье до пола. Взгляд был чуть грустный, но выразительный, а Писатель был одет клоуном: ярко-красный парик, нарумяненные щеки, разукрашенный рот, комбинезон с короткими брючинами, а под ним футболка. Полосатые носки в желтых ботинках.

— Разрешите представиться, — обратилась Художница к присутствующим, — Актриса, разных драматических театров, а точнее театра жизни, а это Клоун, который видит то, что мы не хотим видеть в себе, — указала она на Писателя.

Они прошли и сели на свободные места.

— Вы где все это взяли? — спросил Писателя Легионер.

— Попрошайничал.

Настройщик налил всем, кто пожелал вина и вернулся к Нищему, тот снова заиграл. Не было еще одного персонажа утреннего сбора — Застенчивой. Все вели разговоры между собой, перебрасываясь репликами. Минут через пять дверь снова распахнулась и на пороге замерла женщина. Нищий прекратил играть, и, как и все, рассматривал ее. Это была Застенчивая, но в каком костюме: короткая юбка открывала стройные ноги в ажурных чулках, блузка расстегнута, открывая до возможного предела грудь, умело сделанный макияж. Все вдруг увидели, что у нее очень красивая фигура, которая ранее пряталась в ее непостижимо невзрачной одежде. Если она хотела произвести эффект, то ей это удалось. Да и что говорить, эффект всегда достигается женщиной при минимуме одежды, важно знать какой эффект она хочет произвести. Если ее легче перепрыгнуть чем обойти, то эффект будут соответствующим. Но в данном случае, она выглядела изумительно.

Насладившись зрелищем, что она произвела, она прошла к дивану.

— Захотелось освободиться от груза серости и попытаться стать иной, может быть даже в чем-то прочной, — пояснила она присутствующим.

— Может быть, и не в меру, — заметил Настройщик, подавая ей стакан с вином, и улыбнулся. Затем он встал посередине салона и обратился ко всем.

— Ну, что. Вот мы и в сборе. У нас не посиделки, не клуб знакомств по интересам. Маэстро, — обратился он к сидящему за роялем. — Сыграйте что-нибудь, что заставит всех не просто подняться, а вскочить с мест. Расшевелите души, я уже не говорю о телах, они слишком обленились. Давайте, не жалейте пальцев.

Нищий ухмыльнулся и резко ударил по клавишам. Он заиграл рок-н-ролл. Уследить за его пальцами было не возможно, да что там пальцы, он сам был весь в движении. Музыка, что он заставлял издавать рояль, не просто звучала, она разрывала тишину.

Некоторое время присутствующие сидели, прислушиваясь к музыке, а потом встали; зажигательная мелодия выдернула их из кресел и диванов. Что творилось! Каждый выплескивал накопленную энергию: Монах танцевал с Художницей, и такое впечатление, что они танцевали вместе всю жизнь; он держал ее за руки, она проезжала у него между ног, не запутываясь в своем платье, легко перебрасывал ее через плечо. Это было нечто. Бизнесмен, стараясь не запутаться в своих брюках, выдавал па, достойные профессионального танцовщика. Даже Легионер и Домохозяйка не путались в своих длинных одеяниях. Застенчивая и Легионер, танцевали напротив друг друга. Лишь Писатель и Настройщик остались сидеть.

Нищий встал с табурета, каким-то непостижимым образом умудрился скинуть правый ботинок и в лучшем стиле пианистов рок-н-ролла бил ногой в дырявом носке по клавишам.

Все танцующие отдавали себя музыке, движениям. Это чудесное превращение продолжалось минут пять, но затем музыка также резко и оборвалась, как и началась. Танцующие от изнеможения повалились в кресла и на диваны, тяжело дыша; брали свои стаканы, чтобы утолить жажду и смочить пересохшие горла. Нищий с удовлетворением смотрел со своего табурета на них.

— Где вы так научились играть? — спросил его Легионер.

— Отголоски молодости; когда я учился, то мы устраивали музыкальные вечеринки, где отрывались по полной, отдаваясь музыке.

— Только музыке? — игриво спросила Врач.

— Не только, — уклончиво ответил он.

— Теперь понятно, почему вы оделись так, чтобы было легко играть. Что-то сродни таперу. Надеюсь, вам удалось почувствовать себя музыкантом?

— Музыкант либо есть, либо его нет. Это не профессия, это образ жизни. Что такое музыкант? Он исполняет чужую музыку, если не сочиняет сам, а чтобы ее исполнить, надо не просто знать ноты, надо ее чувствовать, надо понимать ее ритм, жить этой музыкой. Нельзя одну и ту же мелодию сыграть одинаково, она всегда звучит по-разному, и многое зависит от настроения. Вот смотрите, — он повернулся к роялю и вновь сыграл кусочек того же рока. — Он по-другому звучит. Когда играл в первый раз, у меня был кураж, а сейчас просто хорошее настроение.

— А как в реальной жизни? — поинтересовался Настройщик.

— Я пытаюсь чувствовать жизнь. Каждый раз я должен поймать ту мелодию, чтобы решить повседневный вопрос о пропитании, а для этого надо войти в свой мир и отстраниться от реального, не пренебрегая им, но принимая его только в материальном плане. Музыкант, погружаясь в музыку словно уходит от внешнего мира, так и я живу в своем мире среди себе подобных. Каждый живет в своей среде обитания. Истинная музыка, как и я одинока. Не может быть так, чтобы все ее воспринимали одинаково, музыка индивидуальна для каждого, потому и одинока. Кстати, не смотря на это, она является мощным стимулом по объединению людей. Парадокс — индивидуальное одиночество объединяет. А вообще к музыкантам тянуться всегда, потому, как он скрыт душой ото всех, но не для музыки, и в тоже время добродушен и раним. Музыканты очень интересные люди, своеобразные. Нищий тоже скрыт и иногда находится тот, кто интересуется, почему я так живу. Поэтому у нас с музыкантами есть общее — живем на виду у всех, но с душой в себе.

— Я думаю это можно отнести не только к музыкантам, но и к нам актрисам, художникам, — возразила Художница. — Мы все творческие люди.

— И потому больны, — заметил Бизнесмен.

— Если и больны, то только душой, а иначе нельзя, это уже просто ремесло получается. А мы всегда пытаемся играть на струнах души. Всегда хочется задеть человека, чтобы он почувствовал все, что чувствую я сама. Актриса со сцены пытается донести до зрителей мысль, пусть чужую, но она ей близка, чтобы суметь передать не просто смысл, а глубину сказанного. Если бы все было просто, то не ходили бы театр, не смотрели на картины. Значит это необходимо не телу, а душе, внутреннему миру человека.

Все сидели и слушали их разговор, не вмешиваясь. У каждого была своя причина молчать.

Бизнесмен подошел к магнитофону и включил его, заиграл блюз. Он подошел к Домохозяйке и пригласил ее.

— Я тоже не просто так выбрала костюм монашки, — поведала она, когда положила руки ему на плечи. — У нас есть общее. В монашки уходят от реального мира, и они живут, по своему строгому расписанию. Есть, наверное, кто служит Богу по душевному порыву, но и они не лишены личного. Монашки молятся за души, за спокойствие, если молятся, конечно, искренне, — ухмыльнулась она. — Так и я. Мой день расписан, моя келья — квартира. Я также оторвана от реального мира: уборка, стирка, приготовление обедов. Я вынуждена выслушивать просьбы и обиды домочадцев, и как результат живу ролью затворницы, где мое личное, только для меня, и никого не интересует. Мое окно во внешний мир — это когда я общаюсь с другими, но это редко. И только когда я на кухне одна, я могу думать о своем личном. Никто не знает, что монашка думает наедине с собой, так и я. Мы живем среди людей, но душой только с собой, поэтому хочется иногда все бросить и уйти в монастырь, чтобы делать что надо, но точно зная, что это моя доля. Не может быть долей — жизнь на кухне. Мы похожи в том, что делая что-то для других, не всегда получаем удовольствие, а должны получать.

Бизнесмен слушал ее, а вокруг кружились другие пары. Когда она смолкла, то он сказал:

— А мне захотелось почувствовать себя, каково это, когда ты ни от кого не зависишь, когда день начинается не когда надо, а когда проснешься, когда не надо никуда ехать, потому что ждут на переговорах, зачастую бесполезных. Не остается времени для себя. А нищий живет душой, тем немногим, что у него есть, может быть, он и хочет разбогатеть, но знает, что этого не будет и радуется каждому дню. Вот и я хочу научиться радоваться каждому дню, который встречаю, который несет не проблемы, а тишину. Этакая доля безответственности: не за кого отвечать, кроме себя и это дает спокойствие.

Монах танцевал с Проституткой, и их беседа тоже занимала обоих.

— Монашеская жизнь не так легка, как кажется, при всей ее кажущейся размеренности; в голове всегда есть место для мыслей. Мне захотелось почувствовать себя в иной роли — игрока, или попробовать примерить старый… Он на несколько секунд замолчал. — Игрок всегда играет: с собой, с другими, это его стиль жизни. Он часто обманывает, чтобы достичь задуманного и имеет в запасе крапленые карты. Служение Богу это не игра, но интрига жизни, как и у игрока, присутствует. Бога не видят, но в него верят. Игрок верит в свою удачу, так и я, служа, верю в то, что мне не подвластно. Может быть это тоже игра, большая игра Господа с нами, и мы играем по его правилам. Нам не ведомы его замыслы, иначе мы бы знали, почему столько творится с людьми: войны, катастрофы, но мне захотелось почувствовать эту игру реального мира. Смотрите, — он чуть отстранился и достал из кармана пиджака колоду карт. Они остановились; он ловко перетасовал их и вдруг стал доставать те карты, которые предварительно озвучивал. Видя произведенный эффект, он убрал колоду в карман, и они продолжили танцевать. — Это я умею давно. Я и в монахи ушел из-за игры, понял, что если не остановлюсь — беда. Я обыграл однажды человека и разорил его, после чего он застрелился. Зря он так, психика не устойчивая, но все это было на моих глазах. Я многим принес беду своей игрой, вот и ушел в монахи.

— А я думала, что служить в церкви у вас с детства призвание.

— Увы. Пытаюсь убедить себя, что мое служение не игра, а получается, что я играю с Господом, но точно знаю, что крапленые карты не у меня. Я играю с Господом и прихожанами в веру, не видя Создателя, а игрок с людьми и верой в себя.

— А я нашла сходство в том, что, как и медицина являюсь служителем тела, — произнесла она, когда Монах замолчал. — Задача врача сделать так, чтобы помочь человеку вылечиться, и он заботиться о нем. Осматривает его, назначает процедуры. При этом больной, кроме физической болезни, имеет часто и психологическую. Мне захотелось почувствовать себя в этой роли, когда я помогаю человеку поверить в себя, что все у него будет хорошо. У нас общее то, что и на врача клиенты-больные смотрят с надеждой. Я им тоже помогала в духовном понятии, да и в физическом тоже. Сдерживать свои физические потребности — вредить здоровью. И что интересно, — засмеялась она, — и им, и мне клиенты готовы платить и платят. Так что мы делаем общее дело, помогая избавиться людям от физических и моральных неудобств.

— А если клиент женщина?

— Ну и что! Мне не нравится, и я отошла от этого, но они тоже имеют свои склонности. Наша задача — удовлетворить клиента и выписать его из больницы или комнаты в добром здравии. Мне интересно было бы почувствовать, как это по-другому, когда касаются моего тела, которое ждет прикосновений. Да, есть нечто общее, при этом почти все довольны.

— Почти!

— Всегда найдется не довольный. Кому-то укол не так сделали, кого-то приласкали не так. Похоже, бывает только, когда клизму ставят.

Оба засмеялись.

Нищий танцевал с Врачом, осторожно держа ее за талию.

— А вам приходилось делать больно? — спросил он.

— Конечно, регулярно, особенно когда делаешь укол. Вы даже не представляете, как надоедают эти больные: вечно брюзжат, все время чем-то не довольны, то им больно, то им страшно, то им грубят. А как не грубить порой, если столько приходится выслушивать и осматривать. А уж сестрам! Сколько они за день делают уколов в ягодицу; от одного созерцания задниц все улыбки слетают с лица. Хочется побыть простой женщиной, когда видишь результаты воочию. Когда больной выздоравливает — тоже результат, но все-таки не то. Вот когда приберешься в квартире, все аккуратно и знаешь, что все зависит только от меня. Но главное в том, что я знаю, что у меня есть семья, которой я живу. Те, которые живут только работой теряют главное — общение с близкими.

— А если их нет?

— Значит, был неверно сделан выбор, а вероятнее всего, не сумели пойти навстречу друг другу. Это я теперь поняла. Не может работа заменить семью; в семье живет дух радости.

Нищий, стараясь не наступить на ноги партнерше, понимающе смотрел на нее. Мелодия закончилась. Пока она играла на диване сидели Легионер и Застенчивая, ведя о чем-то разговор. Заиграл твист.

— Извините, не приглашаю, а медленный пропустил, — извинился Легионер.

— Я этот танец тоже пропущу, мне хватило рок-н-ролла. А что вы чувствуете в этой одежде? — указывая на его рясу. — Уютно?

— Комфортно, как ни странно. Длинное одеяние закрывает, как броня. Входя в храм люди ведут себя тихо и спокойно, чувствуя себя провинившимися, а иначе зачем пришли… И есть за что. За то, что мы творим с миром, невозможно вымолить прощение. А уж с собой. На войне нельзя чувствовать себя виноватым — погибнешь. Там душу прячешь ото всех и от себя тоже, криками, порывами, глуша своя «я». Но это не греет. А сейчас словно завернулся в кокон, согревая ее, давая ей возможность тихо спать, она так долго бодрствовала. Каким бы я ни был грубым, жестоким, все равно уговариваешь себя, что так надо, но понимаешь, что это обман. Приходит время, когда надо побыть наедине, а это лучше делать в храме, там как-то не позволяешь себя обманывать. Я знаю, что такое человеческая жизнь и как она ценна, поэтому думаю, сумел бы объяснить заблудившимся в себе.

— А я наоборот все время жила в коконе из недоступности, вот и захотелось почувствовать себя открытой, желанной, чтобы мое тело влекло. Этакий контрастный душ для моих мозгов. Иногда надо побыть в противоположном образе, чтобы понять, что выбранный мной стиль верен, или наоборот что-то поменять в нем. Вот и облачилась в одежду, если это можно назвать одеждой, доступной женщины…Хотя все люди доступны, надо знать куда надавить в душе, чтобы она открылась и отдалась.

— У вас есть такое место?

— Есть и знаете, ничего нового не скажу. Нежность.

Мелодия закончилась и танцующие вернулись на свои места. Писатель подошел к Застенчивой.

— Разрешите вас пригласить на следующий медленный танец, а то видимо вас боятся приглашать.

— А вы нет?

— Для оголенного душой, оголенное тело не страшно.

Заиграла медленная мелодия, она поднялась, и они начали движение в такт музыке. Застенчивая внимательно посмотрела на него:

— Вас не смущает мой образ?

— Нисколько. Многие бы хотели показать себя также, но не могут на это решиться, боясь осуждения. Вам хватило смелости.

— Но некоторые показывают себя в реальности.

— Это не образ — это жизненная необходимость, чтобы выжить, а вы как понимаю, решили просто почувствовать себя свободной, раскрепощенной.

— Верно, подметили. А что вас подвигло выбрать такой странный образ? Клоун. С чего бы?

— Клоун, как и писатель, говорит то, что видит в нас. Он умеет подмечать наши поступки, мысли, показать нам их со стороны. Жизнь нельзя придумать.

— Это вы о чем?

— Жизнь дает сюжеты, которые невозможно придумать, но их можно увидеть и понять. Клоун не всегда говорит прямо, пряча смысл за иными словами. Скрывает и собственные мысли, которые более прямолинейны и открыты. Писатель и клоун: наши действия основаны на умении увидеть мир людей со стороны, только клоун через смех, а писатель наоборот показывает чуть ли не истину, как он сам думает. Игра слов, мимики, жестов. Важно достичь результата — достучаться до других.

Так в разговорах продолжался вечер. Когда танцевать уставали или надоедало, садились на диваны, ели фрукты, чуть пригубливали вино. Нищий, подойдя к роялю, стал наигрывать незатейливую мелодию.

Бизнесмен сказал во всеуслышание:

— За столь короткий период, что я был в новом образе, я понял главное — даже маленькая попытка обмануть себя показала, что я фальшивлю. Мой образ жизни все равно жил во мне, проскальзывал. Прожить чужую жизнь не возможно. Но! Я рад себя обманывать надеждами, что может быть иначе.

— Да фальшь, что мы слышим по радио и телевидению, не так велика по сравнению с фальшью в самом себе. Если бы удалось убрать ее, то и все остальное изменилось бы — заметил Монах.

— Это можно сделать только хирургическим путем, устранить фальшь сразу, — поделилась Врач.

— Каким образом? — спросил Монах.

— А как убрать из вашей головы мысли, что вы правы, что вы говорите правду прихожанам, не прибегая ко лжи. Как музыкант передает идею, затронуть мои чувства, а Нищий — выбить слезу и жалость. Метод один — гильотина.

— Это не хирургический метод.

— Тот же скальпель, только большой и времени отнимает меньше на исправление пороков.

— Извините, но юмор у вас какой-то черный, — произнес Монах.

Врач пожала плечами: — Издержки профессии, надеюсь, со временем он станет изысканнее и тоньше.

— Увы, не получится, — подал голос Бизнесмен.

— Что не получится?

— Исправить пороки.

— Ясно, желающих нет.

— Не в этом дело. Останется один, кто приводит в действие механизм последним. И кто же это, чтобы все начать вновь? И зовут его не Адам, да и Евы не будет, чтобы начать все сначала.

— Так, давайте не будем залезать в дебри, а то заблудимся и не вернемся, — сказала Художница.

— Ну что вы. Вернемся, человек всегда возвращается к своим грехам. Они его будут манить, — сказала Проститутка. — Иначе мир бы не повторял ошибок. Грехи сладостны и наша попытка уплыть от прошлого, приведет нас в него же, но в новом виде.

— Не согласен, — заявил Легионер. — В жизни всегда можно попробовать жить иначе.

— Пробовать можно, только кому это удается? — ответила она.

— Вы имеете ввиду, свою профессию? — спросила Домохозяйка.

— Моя профессия древнейшая, но мы все порочны, даже вы. Придет время, и кому мы будем нужны даже со своим опытом. Каждый накопил опыт, но по следам идут молодые, энергичные, а у них свои взгляды. Часто ли мы слушали советы старших? Нет. Думали, у нас все будет иначе, мы не повторим их ошибок. А все повторяется и повторяется. Бег по спирали. Но что сделано, того не вернешь. Не надо жалеть о сделанном, надо жалеть о не сделанном. Так давайте не жалеть.

— Вообще мне доводилось встречать людей, которые довольствуются тем, что у них есть, и они счастливы. Но это скорее исключение.

Никто не продолжил темы бытия. Пассажиры радовались текущему моменту, не желая разбирать жизнь на составные части, зная, что собрать ее в единое целое они не смогут, а в данный момент жить хотелось для себя. Они были счастливы тем, что вокруг милые, добрые лица, которые если и не поймут, то и не обидят. И может быть, каждый надеялся, что его жизнь, там, в новом будущем, будет чуточку иная, чуточку светлее и удивительней.

Часа через три они высыпали из салона, но в нем остались Настройщик и Проститутка.

Настройщик сидел в кресле и смотрел на женщину. Выглядела она совершенно иначе, чем раньше. Лицо было спокойным, не было того вызывающего вида, что она порой себе позволяла. Глаза были чуточку грустными, но в них проскакивало любопытство. Настройщик не нарушал ее молчания, давая ей время начать разговор, а что она осталась не спроста, он не сомневался.

— Налейте мне, пожалуйста, воды, — попросила она.

Настройщик поднялся с кресла, налил в стакан воды и, подойдя к ней, протянул его. Она снизу вверх, взглянула на него, взяла стакан и отпила. Он же вернулся и снова сел в кресло. Все это он делал, молча, не сопровождая действия словами или замечаниями. Он ждал.

— Вас не удивляет, что я осталась?

— Наверное, на то у вас есть причины.

— Я в течение всего вечера наблюдала за вами, вы немного говорили, больше слушали и как бы изучали нас, а если и задавали вопросы, или бросали реплики, то они были достаточно провокационны. Вы даже не захотели менять образ, как другие.

— Наверное, потому, что у меня нет раздвоения личности, и меня мой образ вполне устраивает.

— А у других, получается, есть раздвоение?

— Спросите у них. Никто не принуждал изображать другого человека. Может быть им, кстати, как и вам было интересно.

— А вам нет? Это несколько жестоко наблюдать за людьми изучая их через смену образов.

— Ну что делать! Сказано же «Весь мир театр, а люди в нем актеры». Вы, очевидно, захотели поиграть.

— Кто вы на самом деле? Или не игрок?

— Игрок, но я сам выбираю себе роль. И зачем вам знать кто я?

— Вы один, о ком ничего не известно.

— Вам это мешает жить?

Она чуть качнула головой: — Нет, но вопросы остаются.

— Сегодня не тот вечер, когда я готов отвечать на вопросы.

— Почему?

— Не вижу в этом необходимости. У меня нет желания рассказывать о себе.

— Есть что скрывать?

— Каждому есть что скрывать, но причина не в этом, просто не хочу. Я не сторонник удовлятворять чужое любопытство о своей жизни, но мне думается, что не любопытство заставило вас задержаться.

— Скажем так, не только.

Она замолчала, а Настройщик не стремился выяснять причину, зная, что раз осталась, значит, сама скажет.

— А если я задержалась, чтобы посидеть в тишине, без музыки, — сделала она попытку начать разговор с другой стороны.

— Вы могли это сделать и в каюте.

— Там я одна, а иногда молчать лучше вдвоем.

— Интересная теория.

— Конечно, вам ли этого не знать!

Настройщик не стал скрывать своего удивления, но вновь удержался от вопросов. Она посмотрела на него недовольно и вдруг взорвалась, почти перейдя на крик.

— Какого черта вы меня обманываете? Какая вам польза?

— Почему вы решили, что я вас обманываю? — спросил он спокойным голосом.

— Потому вы не тот за кого себя выдаете! Я достаточно наблюдала за вами. Из разговоров с пассажирами я узнала, что вы представились Настройщиком. Ясно, что не музыкальных инструментов, я думаю больше человеческих душ…, — она замолчала.

— Если вам так хочется думать, не буду вас разубеждать. Что касается душ, то это очень сложный инструмент. Кто только на нем не играет: и сами владельцы, и другие пытаются, а нот никто не знает. Вот от этой беспорядочной игры она и расстраивается, а настраивать некому, не научились. Вот она и идет в разлад с разумом.

— Душа редко в ладу с разумом, у них разные цели.

— Не согласен. Цель одна — дать радость жизни человеку, чтобы он наслаждался жизнью, ставил цели и достигал их. Жил в ладу с собой и другими, и как можно меньше огорчался, хотя этого избежать невозможно. Вот разум и пытается успокоить душу.

— Если он есть.

— Он есть у всех, но у каждого свой диалог с душой.

— Вот именно. Я думаю, что вы как раз и являетесь помощником, проводником, чтобы наладить этот контакт, когда он рушиться.

— Если вам так удобно думать, не возражаю, — согласился Настройщик.

— А что тут думать! Вы наблюдаете за людьми, изучаете их. Я это заметила, не отказывайтесь. Для чего? — воскликнула она, глядя ему в глаза. — Пытаетесь их познать?

— Чтобы познать других, надо сначала познать себя. Вот вы можете с уверенностью сказать, что знаете себя?

Женщина промолчала, опустив голову, а он, глядя на нее, произнес с укором: — Вот видите. Мы порой сами не знаем, как будем вести себя в той или иной ситуации. Можем говорить все что угодно, но реалии, увы, другие.

— Да, реальность вносит коррективы. Я никогда не могла бы даже предположить, что попаду на столь странный корабль, в столь странное общество.

— Почему странный корабль?

— Хотя бы потому, что у него одна пассажирская палуба, а вторая закрыта, да и первая затянута сеткой. Я не видела ни одного члена команды, но при этом вам удается договориться об обеде, да и эти напитки, — она указала на стол, — откуда появились. Пассажиров мало. Много таинственного, непонятного.

— Если это не понятно вам, это не значит, что здесь глубокая тайна. Значит, вы не входите в круг лиц, кому все ясно. Что касается корабля, то зачем большой, если пассажиров не много, а команда, возможно, не хочет мешать. А пассажиры — такие, какие есть, они вас, чем не устраивают?

— А есть другие, кроме тех, что я видела?

Настройщик пожал плечами и развел руками, давая понять, что не знает, а может быть не хочет говорить.

— Понятно, вопрос на сообразительность, — не получив ответа, ответила она сама. — Но согласитесь, они такие разные, что представить себе, что они все могут встретиться в другом месте очень сложно. Они из разных слоев общества.

— Не знаю, возможно, вы и правы, но что гадать, они же здесь. А вы хотели бы, чтобы они были все одинаковые и в другом месте?

— Вы поняли, что я имела в виду.

— А вы случаем не детектив? — спросил Настройщик улыбаясь.

— Иногда близка к этому. Я — журналистка и сюда попала потому, как хотела узнать, посмотреть, что это за странный корабль и куда он направляется, так тихо и без фанфар.

— И что увидели?

— Честно, не поняла.

— А что хотели?

— Необычное, и в какой-то мере мне это удалось. Более необычного судна и такого сбора пассажиров я не видела. Догадываюсь, что это за пассажиры.

— Не говорите мне о своих догадках, — попросил Настройщик, — вдруг я с ними не соглашусь, а хотелось бы остаться при своем мнении, не вступая в дебаты.

— Хорошо, пока оставлю при себе. Я надеюсь, вы еще раньше поняли, что мой образ проститутки, не отражает мою реальность, и он не ввел вас в заблуждение.

— Ну, если судить по профессии, то иногда журналисты и являются теми, кого вы пытались изображать, но я догадался.

— Каким образом?

— Вы переигрывали, так не появляются в обществе, здесь не бордель.

— Но зато иногда это срабатывает. Люди не церемонятся в отношении проституток и становятся более откровенными. Снимая, даже мысленно с меня одежду, они не замечают, что мысленно раздеваются сами, что оголяют не только тело и становятся беззащитными.

— И вы говорили мне об изучении? Выши методы более грубы.

— Да бросьте вы! Не надо пытаться изображать себя таким сентиментальным. Важен результат.

— Я бы предпочел остаться сентиментальным, и если со мной захотят поделиться, то лучше пусть будут одеты, даже мысленно.

Все это Настройщик говорил спокойным, ровным голосом, интонация была абсолютно одинаковой, даже несколько убаюкивающей.

Женщина засмеялась: — А вы в чем-то правы. В вас подкупает, ненавязчивость, мягкость общения, даже я, чуть приоткрылась.

— Чуть?

— Чуть.

— А чтобы вы сами хотите в этой жизни?

— Что хочу? Вопрос кажется простым, но ответить на него сложно. Не думаю, что буду оригинальной. Мне хочется впечатлений, конечно положительных, новых знакомств, больше путешествовать, меняя места. Но когда то и этим пресыщаешься и подругой становиться хандра…И, однажды, поняв, что уже взяла свое исчезнуть, совсем, чтобы старость не обезобразила.

Настройщик улыбнулся тихой, какой-то умиротворенной улыбкой и произнес: — Знакомо. Я тоже раньше был другим. По молодости мы гоняемся за ветром, да и вообще человек склонен бежать за тем, что от него ускользает. Но проходит время, и начинаешь смотреть на мир иначе, набираясь опыта в погоне за призраком своей идеи. Приходишь к выводу, что, не проще ли махнуть рукой на то, что не достижимо! Мы с вами смотрим на мир по-разному.

— Досадная правда — досадного мира. Мне приходилось много общаться. Знаете, один сатирик сказал «Что хочется сделать, забравшись вверх? Плюнуть вниз». Так вот, я порой ловила себя на мысли, что те, кто забрался наверх, плюют на тех, кто внизу. Хорошо, что у корабля нет парусов, а то кому-нибудь могла прийти мысль забраться на мачту и возможно не плюнуть, а прыгнуть вниз, решив свои проблемы, которые есть у каждого.

— Так может и палуба затянута, чтобы избежать чего-то похожего.

Она оставила его реплику без ответа, а он продолжил, — Хорошо, ну раз уж вы такая наблюдательная, — перевел разговор Настройщик, — то, что вы скажете о пассажирах?

Она немного подумала, словно собираясь с мыслями, и решилась.

— Монах — это побег от себя, впрочем, как и все здесь. Он в прошлом профессиональный игрок в карты. Видимо нервы стали сдавать, и испытал стресс, что вынужден обратиться к душе, а может быть хочет замолить грехи. Не думаю, что он сильно верующий. Мир игроков — жесток.

— Да, там никому верить нельзя, — поддержал Настройщик. — В любой азартной игре, нервы натянуты. Даже самые опытные истощают свою нервную систему, а где тонко, там и рвется. Оставаясь один на один с собой, они сдуваются как шарик, и порой даже зеркало не видит их истинного состояния, лица. Они не смотрятся в него.

— Думаю, вы правы. Легионер — так он оказался более порядочным, чем нужно в его профессии, вот и сбежал, очевидно, от тех кошмаров, что видел или творил. Не удивлюсь, если его мучают ночью кошмары прошлого. Врач, наверное, сбежала от родных, да врач ли она? Ее проблема, что она потеряла семью. Художница, Застенчивая, Домохозяйка — эти просто, как безмозглые курицы, бегут не видя куда, прикрываясь надуманными комплексами. Миллионы других живут и нормально себя чувствуют в подобных условиях.

— Но это не значит, то те правы. Может быть, они смирились.

— Может быть, но это тоже не выход. Вопросы надо решать на месте, они от смены места жительства не исчезают. Хотя возможно новые лица чем-то им помогут.

Она сделал паузу. — Бизнесмен, так тот возможно просто сбежал от кредиторов, хотя нервы от страха потерять бизнес тоже сдают. Среди них есть такие, кто, заработав большие деньги, продают бизнес и уходят на покой, уезжая подальше от прошлой жизни, это их спасает. Писатель — так это больной на голову. Чтобы понять, что пишешь, надо писать, а не использовать свою голову, как копилку для слов. Нищий, наверное, один из них, кто действительно хочет оторваться от прошлого, а для этого ему нужно время, чтобы привести свои мысли в порядок. Музыканты народ ранимый.

— Рассуждаете вы здравомысляще.

— Все мы в этом мире мыслящие, а уж здраво или нет видно со стороны. Я никого не забыла?

— Почти.

— Ах, да. Про себя что говорить, я уже приоткрылась, говоря о других.

— Если приоткрылись, значит, вам это было необходимо.

Она чуть скривила губы: — Нет. Мне хотелось понять вас, увидеть вашу реакцию. Не знаю, то ли вы пассажир, то ли нет.

— И?

— Вы и то и другое. Все время были с нами, но, как и упоминала, ничего о себе.

— Но это не так важно. Я мог бы и солгать, наговорив все что угодно, но иногда проще промолчать, чтобы избежать вопросов. Но пассажиры тоже рассказали о себе не все, так отдельные эпизоды, мнения, как бывает, когда люди волею судеб оказываются вместе в пути. И что вас заставило приоткрыться?

— Надежда на ответную откровенность.

— Откровенность слишком дорогое удовольствие, за него всегда приходиться расплачиваться.

— Это верно, я не раз расплачивалась.

— Больно было?

— Не то слово. Когда предают, унижают, высмеивают, то боль трудно унять, а вместе с ней приходит гнев.

— Плохой спутник.

— Плохой. Физическая боль проходит быстрее.

— Это было связано с профессией?

— С ней.

— Зачем тогда выбрали? Или нравиться копаться в чужом белье, чужих душах?

— Не все копаются. Мне интересно понять причины поступков людей, что их побудило, о чем думают. Я не лезу в души, я пытаюсь понять их.

— Как в данном случае?

— Наверное, да. Не могу сказать, что много услышала для себя нового, но и этого порой достаточно, чтобы попытаться понять чужую беду, боль, состояние.

— Увы, понять нельзя, надо быть тем человеком, а часто и просто не нужно. Не нужно тревожить внутренний мир человека, если он с ним в согласии.

— А если нет?

— Тогда да.

— Вот я и пытаюсь.

— Тогда надо было идти в психологи.

Она отрицательно покачала головой: — Я не выдержу.

— Вам виднее, но хочу заметить, что в общении со мной, вы лукавите.

— В чем? — удивилась она, вскинув голову.

— На этот корабль не продавали билетов, так что не всему сказанному вами можно верить. Особенно проникновению на корабль.

Глаза ее чуть помутнели, она опустила голову и оставила без ответа его последнюю фразу. Настройщик внимательно наблюдал за ней.

— Вы правы, — глухо произнесла она помолчав, — не продавали. Я здесь не случайно, как видимо и все. Моя жизнь — калейдоскоп событий, впечатлений, где мне порой уже трудно понять, где правда, а где ложь, где вчера, а где завтра. Иногда, кажется, что я живу только сегодняшним днем, без прошлого и надежды на будущее. Всплески озарения так кратковременны, а затем снова все погружается в туман тишины и однообразия… Скучно жить в тумане, не видно ничего, вот потому и наблюдаю за остальными.

Она подняла голову: — Пойду я. Я устала и хочу отдохнуть.

Настройщик не стал ее удерживать, и она, поднявшись, тихо вышла из салона.

Настройщик еще посидел, погрузившись в свои мысли, а затем также покинул салон, который на это раз остался пустым.

— Проходите, доктор, проходите.

В каюту капитана зашел мужчина, и молча пройдя к креслу, сел в него; перевел взгляд за окно, где темноту палубы освещал свет каюты.

— Хотите выпить?

— Не откажусь.

Капитан встал, достал из шкафчика коньяк, два стакана, наполнил оба на четверть и протянул один доктору. Тот взял, поднес, вдохнул аромат и сделал глоток, подержал во рту, проглотил и кивнул головой в знак признательности, отдавая должное качеству.

— Плохого не держим, — заметил капитан. — Завтра прибудем на место.

— Мне это известно, не известно, что будет потом.

— Думаю, что не все так плохо.

— Я тоже, иначе, зачем я здесь.

— Вы были все время с ними? И в каком статусе?

— Под видом Настройщика.

Капитан помолчал, и заметил: — Вот и подходит к концу это самое странное плавание в моей жизни.

— Почему странное?

— Я иногда слышал их разговор с верхней палубы, да и к салону тихонько подходил. Признаться, я не заметил в их поведении и рассуждениях ничего, что позволило бы даже заподозрить, что они сумашедшие.

— А вы уверены, что они сумашедшие?

— Ну, не я же!

— Расскажу я вам притчу о сумашедшем мире. Не знаю, чья она, но послушайте.

«В одном королевстве жил могущественный колдун. Однажды он приготовил волшебное зелье и вылил его в источник, из которого пили все жители королевства и стоило кому-нибудь выпить этой воды, и он сразу же сходил с ума.

Вскоре все жители королевства, сошли с ума, но королевская семья брала воду из отдельного колодца, до которого колдун не смог добраться, поэтому король и его семья продолжали пить нормальную воду и не стали сумасшедшими, как остальные.

Увидев, что в стране хаос, решил восстановить порядок и издал ряд указов, но когда поданные короля узнали о королевских указах, они решили, что король сошел с ума и поэтому отдает безумные приказы. С криками они направились к замку и стали требовать, чтобы король отрекся от престола.

Король признал свое бессилие и уже хотел сложить корону, но королева подошла к нему и сказала:

«Давай тоже выпьем воду из этого источника. Тогда мы станем такими же, как они».

Так они и сделали. Король и королева выпили воды из источника безумия и тут же понесли околесицу. В тот же час их поданные отказались от своих требований: если король проявляет такую мудрость, то почему бы не позволить ему и дальше править страной? В стране воцарилось спокойствие, не смотря на то, что ее жители вели себя совсем не так, как их соседи.

И король смог править до конца своих дней».

— Так это частности, я видел страны, где точно живут безумые люди.

— А вы дослушайте.

«Через много-много лет правнук колдуна сумел создать более сильное волшебное зелье, способное отравить всю воду на земле.

Он вылил это зелье в один из ручьев и, через некоторое время, вся вода на земле оказалась отравлена. Люди не могут жить без воды, и вскоре на земле не осталось не одного нормального человека. Весь мир сошел с Ума. Но никто об этом не знает.

Но иногда на земле рождаются люди, на которых это зелье почему-то не действует. Эти люди рождаются и растут совершенно нормальными, и даже пытаются объяснить остальным, что поступки людей безумны. Но обычно их не понимают, принимая за сумасшедших».

Доктор замолчал, многозначительно посмотрел на капитана и с грустью произнес: — Вы уверены, что мы не из этой притчи? И у нас на Земле живут люди, на которых реальность нашего мира действует иначе. Они ее не воспринимают. Они, живут по каким-то своим законам природы, понятиям, принципам и совершенно нормальны, и также иногда пытаются объяснить другим, что поступки и мысли тех об устройстве мира безумны. Но их принимают за сумашедших. Так что вопрос, кто есть кто?

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать, кроме того, что все зависит от того, по какую сторону стекла стоять, когда смотришь на мир.

— А почему у них такие странные роли, как я понял безымянные.

— Каждый сам придумал себе свой образ. Почему я не знаю. Да это и не важно.

— А в реальности?

— Кто?… Я не могу говорить о них подробно — врачебная тайна, так вскользь, чтобы еще раз понять их.

Бомж, он музыкант. Талантливый композитор, его музыку слушают во многих странах. Музыка затрагивает самые тонкие струны души, видимо где-то он и порвал их. Произошел надлом и он сбежал. Сбежал от того, что его окружало, напоминало о прошлом, и стал жить среди бомжей, по их неприхотливым потребностям, в мыслях с собой. И друзья и близкие сильно переживали его исчезновение, искали и, наконец, нашли; сумели убедить, что надо вернуться. Пока он согласился на смену обстановки, чтобы прийти в себя, если захочет.

Писатель. Он, конечно, чудаковатый, но добрый. Он действительно писатель. Его настоящую фамилию я назвать не могу, как и остальных. Он профессор философии, написал много трудов, публиковался, и книги его читают, в наше вечно торопящееся время. Есть у него и специальная литература по философии, есть и художественная. Его вклад в философию развития мира, трудно оценить. Все свои труды он посчитал пустыми, а главная книга — книга жизни. Замкнулся, перестал читать лекции, на которые собирались полные залы. Мы не знаем что такое мозг и где предел его возможностей, но видимо есть, раз устает. Вот наш писатель и решил, что ему нужен отдых, покой для осмысления.

Врач. Тоже профессор, только медицины. Делала гениальные операции. У нее очень чувствительные руки, которые, кажется, работают самостоятельно, хорошо умеет ставить диагноз, чувствует болезнь. Желающих попасть к ней, очень много, а отказывать она не умеет. Работала на износ. Ее жизнью была работа, но вылечить всех не возможно. У нее личная трагедия, которая наложилась на профессиональную. Ей стало трудно оперировать, а без этого она уже не умеет жить. Думаю, что все обойдется.

Есть среди них и Застенчивая. Бой-баба. Очень жесткой была, а уж, какая стерва, по отзывам, что еще поискать. Умна. Образована. Прекрасно разбирается в экономике, финансах и как у многих личная трагедия. Результат — переоценка ценностей, а значит и душевный срыв.

Художница. Ищет искусство последнего мазка, чтобы сделать все картины гениальными, научить этому ремеслу других. Хотя ее картины висят во многих музеях. Но вот решила, что исписалась, а мазней заниматься не хочет. Поэтому в поисках, только получается самой себя.

Бизнесмен. Владелец крупного состояния, и преуспел. Состоял на государевой службе, сделал много дельных предложений, которые не всем понравились, так как затрагивали личные интересы. Работал без отдыха, а организм и не выдержал. Сорвался. Когда его попытались вернуть, то ему уже требовался покой и лечение.

Легионер. Кадровый военный. Любимец солдат. Часто бывал в горячих точках и что такое смерть знает не понаслышке, видел не однократно. Его солдаты внесли с поля боя. Как выжил не знаю, а может быть договорился со старухой или вообще косу отобрал. У него сильная контузия. Хороший стратег, организатор, не пропадет, только вот после контузии, ему тяжеловато, да и прямолинеен. Многим чинам говорил, что думает, терпели, нужен был, а потом отправили ко мне после контузии.

Проститутка. Нормальная молодая женщина, только профессию выбрала тяжелую — журналистика. Работала и репортером, видела кровь, смерть. Вскрывала коррупцию. Как следствие, ее начали травить, угрожали. После одного покушения, сломалась психика. Нервы не выдержали.

Монах. Это ученый. Я не знаю, что он там изобрел или открыл, но что-то такое, что повлияло на него самого. Вот и решил, успокаивать душу, а может она его. Ученые, они же одержимые в работе, и лишь когда что-то откроют, понимают, что это нечто, что может погрузить мир в хаос, а закрыть обратно не получится. Он это понял и пытается уйти от прошлого.

Домохозяйка. Никакая она не домохозяйка, она юрист, а точнее судья. Пыталась работать честно, при том всегда. Не дали, должны быть исключения. В этом сумашедшем мире нельзя быть белой вороной, поэтому ей кажется, что все от нее чего-то хотят.

Сделав паузу доктор, заметил: — Так, что люди они, капитан, люди. У каждого за спиной знания и опыт, которые не всегда востребованы, и которые сыграли с ними шутку. Кто знает, может быть мы с вами пытаемся сохранить часть золотого фонда человечества, увозя его.

— Тогда кто же вы, доктор?

— Я!? Я, как и вы, простой человек, наверное, обыватель, которого многое устраивает, лишь бы не трогали. А они обычные люди, но возможно им в придуманных ролях легче воспринимать действительность… Легче, но не проще. У них есть родственники, которые надеются вернуть их к привычной жизни нашего безумного мира.

— Но каким бы он, ни был, он чудесный.

— Не могу не согласиться.

— А они захотят возвратиться в наш мир?

— Вот этого я не знаю. Может быть, кто-то и вернется, а кто-то и нет. Их прежняя жизнь по разным причинам ослабила нервную систему. Если кто пойдет на поправку, то не уверен, что они даже захотят вернуться. Они не опасны, но все-таки бывают приступы. Вот и решили лечить их в другой обстановке, вдали от цивилизации, в тишине. Там частная лечебница.

— А почему на острове?

— Там им спокойнее.

— Им?

— Именно. В первую очередь им.

— А во-второю?

— Окружающим. Чем меньше их слышат, тем спокойнее остальным. Не все, готовы выслушивать их мнение.

— Но в их рассуждениях проскальзывает здравый смысл.

— Это у нас он проскальзывает, а у них он просто есть.

— А вы не боитесь, что они будут жить на острове, и что вокруг вода.

— Если сумели не утонуть в волнах нашей жизни, то в реальных волнах они не утонут, в них живет инстинкт самосохранения, чего уже нет у тех, кто остался.

Н. Новгород 2013 г.