<p>Эльберг Анастасия Ильинична</p> <p>Без четверти два</p>

Если бы у меня спросили, нравится ли мне моя жизнь, я бы не стал жаловаться. Я ем вдоволь, пью вдоволь, хорошо одеваюсь и хорошо зарабатываю. Я могу позволить себе все, что захочу. Хоть луну с неба. На что похожа моя жизнь? Она похожа на замкнутый круг.

Внутри круга все превосходно. Я встаю в пять утра, курю на голодный желудок, пью кофе, одеваюсь, сажусь в машину и еду на работу. Пишу статьи и научные работы, участвую в переговорах, руковожу людьми. Завтракаю, обедаю. Возвращаюсь домой, меняю деловой костюм на что-то, что больше подходит для нерабочего времени суток, и еду в город. В городе много мест, где одинокие люди с деньгами могут скоротать вечерок. И я коротаю вечерок. Иногда в одиночестве, чаще — в компании женщин. А на следующий день все повторяется.

Почему замкнутый круг? Потому что даже если мне захочется выйти из него, я знаю — у меня не получится. Мне нечего хотеть. Помните то кино? Всегда есть подвох. Кто счастливее — люди, которые ограничены в средствах, но у которых есть какие-то желания и мечты, или люди, у которых достаточно денег, но они ничего не хотят?

Мне двадцать семь. Я — арабист с двумя специализациями, с отличием окончивший Гарвардский университет, работаю в одной из самых известных и уважаемых нью-йоркских научных газет. Мое начальство носит меня на руках, я люблю свою работу. Господь не обделил меня ни умом, ни внешностью. Обделил только счастьем. Или я сам себя обделил счастьем. Как знать.

… Поезд ритмично стучал колесами. Я закрыл портативный компьютер, отложил документы, которые следовало перепечатать, и посмотрел в окно. И почти ничего не увидел, потому что ночь в этих местах была особенно темной. Можно было различить разве что луну да столбы, находившиеся по обе стороны железной дороги.

Проводница принесла чай.

— Если захотите еще сахара, сэр, я принесу, — сказала мне она.

— Спасибо. Я не люблю сладкий чай.

Девушка приложила пустой поднос к груди и посмотрела на меня.

— Куда вы едете?

Проводница была настроена поболтать. Я оглядел ее. Невысокая, светловолосая, сероглазая. Безвольное лицо без намека на оригинальность. Она смотрела на меня преданно-молящими глазами, ожидая хотя бы ответа — на внимание она рассчитывать боялась.

— У меня пресс-конференция в Дрездене.

— Вы бизнесмен?

— Я ученый.

— Может быть, мы выпьем?

Я удивленно воззрился на девушку. Она, похоже, неправильно трактовала мою реакцию.

— Что вы пьете? — спросила она. — Могу предложить водку… виски, коньяк.

— Не думал, что вы пьете на работе, — заметил я прохладно.

— Не только пью, — ответила девушка, снова посмотрев на меня — на этот раз, многообещающе. — До Дрездена далеко… почему бы нам не выпить и не поговорить?

— Коньяк, — смилостивился я. Пусть дама и не в моем вкусе, до Дрездена на самом деле путь неблизкий. И продолжение вечера — точнее, ночи — обещало быть интересным.

Я снова оглядел купе. Самым ненавистным для меня способом перемещения после самолета был поезд. Каждый раз я выкладывал приличную сумму для того, чтобы не только ехать первым классом, но и быть единственным пассажиром в купе. Не только потому, что во время путешествия мне надо было работать, но и потому, что страдал синдромом попутчика, а после того, как рассказывал о своей жизни чужому человеку, чувствовал неприятную пустоту внутри. Я предпочитал ночь напролет стучать по клавиатуре портативного компьютера во время того, как в наушниках плеера играла музыка, или просто смотреть в окно и размышлять о своем. Я мог проводить часы, глядя в окно, методично наполняя пепельницу остатками сигарет и размышляя о жизни. Точнее, пережевывая уже давно передуманные мысли. Мне было удобнее называть это «размышления». Это даже рефлексией не назовешь. Извращенное развлечение.

Девушка принесла две рюмки и бутылку коньяка. После этого она присела рядом со мной и, взяв со стола блюдце, принялась резать лимон, который тоже принесла с собой.

— Может, вы хотя бы представитесь? — спросил я. — Чтобы я знал, с кем буду… пить.

— И многое вам скажет мое имя? — пожала плечами она, не прерывая своего занятия. — Меня зовут Жаннет.

— Похоже, вы тоже не из этих мест, — улыбнулся я.

— Да, я родилась во Франции. Живу в Берлине. Но вообще я живу в поезде. — Она обвела головой купе. — Вечно на колесах. Как стюардесса. Только менее романтично. Вы — ученый, и едете на пресс-конференцию в Дрезден. Это я уже успела узнать. Также я успела узнать, что у вас отличная туалетная вода, хороший портативный компьютер и, судя по всему, много денег. Еще вы выглядите несчастным человеком, который убеждает себя, что он счастлив. А что насчет вашего имени?

— Меня зовут Брайан.

— Ах, так вы американец, — сказала она так, будто моё имя прямо о том, откуда я. — И как часто вы колесите по миру?

— Регулярно. Это часть моей работы.

Жаннет закончила резать лимон и аккуратно разложила его на блюдце. Я подумал о том, что она несколько изменилась после того, как появилась тут с бутылкой коньяка в руке. По крайней мере, она больше не казалась такой наивной.

— Твое здоровье, — сказал я, приподняв рюмку.

— За знакомство, — улыбнулась Жаннет и сделала пару глотков. — Так что же ты за ученый?

— Арабист.

Жаннет подняла рюмку и просмотрела ее содержимое на свет.

— Это, наверное, интересно, — прокомментировала она.

— Иначе бы я этим не занимался.

— В этом мире полно людей, которым не нравится их профессия. Но мне тоже нравится моя профессия. Особенно когда я нахожу интересных собеседников. Могу проговорить всю ночь. — Она улыбнулась и допила рюмку до дна. — Ну, еще по одной?

Я согласился, и она снова наполнила рюмки.

— Ты женат? — задала очередной вопрос Жаннет.

Я подавил смешок.

— А что, похоже?

Она тоже рассмеялась.

— Совсем не похоже. Но женщин, судя по всему, любишь.

— Судя по чему?

— По всему. — Она расстегнула две верхние пуговицы форменной рубашки. — Жарко. Ты тоже можешь раздеться. Или ты меня стесняешься?

Я расстегнул рубашку.

— Похоже, я что-то пропустил, и в поездах сейчас новые услуги? Или мне одному так повезло?

— Пока что я просто предложила тебе раздеться, не преувеличивай. И пей коньяк, пожалуйста. А то я почувствую себя плохой хозяйкой.

— Коньяк подождет. — В подтверждение своих слов я взял из ее рук рюмку и поставил ее на стол. — Знаешь, вот что-что — а в поезде я сексом не занимался никогда. Особенно с проводницами.

— Понимаю, только в самолете со стюардессами. Это очень романтично — секс в воздухе. — Жаннет поднялась, расстегнула рубашку до конца и положила ее рядом с собой. — Хочется верить, что у тебя останутся хорошие воспоминания.

Она снова села, и я положил ладонь ей на бедро.

— Можно было бы снять и все остальное, — сказал я. — Разве тебе это не мешает?

— Прошли те времена, когда джентльмены раздевали дам?

— Я люблю смотреть на то, как дамы раздеваются сами.

Жаннет понимающе закивала.

— С этим у меня нет никаких проблем. И, если ты меня отпустишь, я тебе это продемонстрирую.

— Как-нибудь в другой раз.

Я достал из ее прически шпильки, запустил пальцы в волосы и поцеловал. Жаннет, похоже, тоже была навеселе. Или же подобные приключения для нее были обычным делом. На мой поцелуй она ответила с готовностью и сняла с моих плеч рубашку.

— Приляг, — мягко посоветовала она. — А то, как я вижу, ты уже пьян.

— Ничего подобного, мне просто хорошо, — не согласился я.

Поезд остановился внезапно. Бутылка коньяка спикировала на пол. Рюмки печально звякнули и опрокинулись, а их содержимое оказалось на моих светлых брюках и на белоснежной юбке Жаннет.

— Что за черт? — не сдержался я. — До станции еще целых два часа!

Жаннет поднялась и взяла рубашку.

— Пойду проверю, — сказала она, застегивая пуговицы. — Надеюсь, ничего страшного не случилось. — Она сделала шаг ко мне и потрепала по волосам. — Не вставай и не одевайся, а то я обижусь.

Пару минут я лежал неподвижно, прикрыв глаза. В какой-то момент мне показалось, что я могу задремать, но к реальности меня вернул порыв холодного — я бы даже сказал, ледяного — ветра из окна. Я сел и накинул на плечи рубашку. Для полного счастья мне не хватало только температуры, кашля и заложенного носа — сквозняки просто обожали меня, и каждую зиму я простывал как минимум два раза.

Время шло, но Жаннет не появлялась. Я встал, застегнув рубашку, и подошел к окну. На улице было слишком темно для станции — кто бы ни отвечал за электричество, на фонарях он экономил. Я щелкнул зажигалкой, затянулся и попытался разглядеть что-то во мгле. В купе стало совсем холодно, и теперь мне хотелось одного — принять горячую ванну и лечь в постель. Желательно, в каком-нибудь отеле, где есть отопление. С моей новой знакомой в роли грелки на все тело или же в одиночестве — не важно. Мне хотелось проснуться и увидеть солнечный свет, а не эту бесконечную ночь. Я не любил ночь в чужих городах — по правде сказать, она меня пугала. А теперь я даже не был уверен, в городе мы сейчас или же где-нибудь еще. От этой мысли мне стало еще тоскливее. И еще мучительнее захотелось, чтобы Жаннет вернулась.

В проходе, где некоторое время назад было тихо, послышались голоса пассажиров. Сначала негромкие, потом все заговорили в голос, не забывая хлопать дверьми (надо умудриться хлопнуть дверью купе первого класса). Любопытство взяло верх, и я вышел в проход, а потом спустился на перрон.

Света тут было немногим больше, чем с другой стороны дороги. Несколько одиноких фонарей старались вовсю, но на перроне все равно было сумеречно и жутко. Просто фильм ужасов какой-то, подумал я, обхватывая себя руками в попытке согреться — теплый свитер был оставлен в купе. Жизни забытому месту не прибавляли даже вышедшие из поезда люди. Здание вокзала было старым и напоминало дом с привидениями, а росшие чуть поодаль небольшие деревца, которые днем выглядели бы абсолютно безобидно, бросали на перрон зловещие тени. Все это было похоже на какое-то светопреставление. Может, кто-то решил разыграть сцену из рассказа Эдгара По? Если так, то, наверное, у них есть внятное объяснение тому, что они остановили поезд посреди ночи неизвестно где. Я в очередной раз затянулся и нервно передернул плечами.

Жаннет подошла сзади и положила ладонь мне на спину, чем напугала меня еще больше.

— Не бойся, это всего лишь я, — сказала она со смехом. — Новости не очень хорошие. Чуть дальше отсюда произошла авария на путях, расчищать будут целый день. А то и больше. Конечно, отсюда можно уехать не только по железной дороге. Но пока ты найдешь, как отсюда выбраться, рабочие успеют разобрать двадцать завалов.

— Замечательная перспектива, — признал я. — Интересно, в каком захолустье мы сейчас находимся?

— Мирквуд, — ответила Жаннет таким тоном, будто мы находились в Вашингтоне или Лондоне.

— Никогда не слышал о таком городе.

— Никогда не поздно узнавать новое.

Жаннет посмотрела на меня.

— Мы так и будем стоять тут? — спросила она. — Или отправимся на поиски отеля? Тут есть один. Недалеко. — Она взглянула мне в глаза. — Я думаю, ты устал и хочешь спать. Или не совсем спать. Я бы для начала приняла душ. — Жаннет взяла меня за пуговицу рубашки. — Мне нравится твое тело. Я хочу разглядеть его лучше. Целиком.

— Целиком? Да… твое тело я тоже видел только мельком… — Я запоздало подумал, что не предложил даме помощь. — Покажи мне, где твои вещи, я их возьму.

… Отель произвел на меня не очень хорошее впечатление. Хотя, сказать по правде, никакого впечатления на меня он не произвел: к тому времени, когда мы до него добрались, я еле стоял на ногах от усталости. Свободных комнат было много, но пока мы искали в сумках документы и разбирались с вещами (выяснилось, что одна из сумок Жаннет осталась в поезде, и какой-то пассажир принёс ее по ошибке вместо своей), почти все номера уже были заняты. Нам пришлось взять одноместный номер на двоих.

Пока Жаннет сновала по комнате и раскладывала вещи, я осмотрел наш номер, пришел к выводу, что пятизвездочный он не напоминает даже отдаленно и присел в кресло возле окна. Из мебели тут присутствовала только кровать, небольшой стол, два кресла (включая то, в котором я сидел) и комод, в котором, судя по всему, тоже были свои жильцы — пауки и тараканы. За перегородкой, изображавшей стену, находилась небольшая кухня — плита, крохотный холодильник и стол. А вот ванная приятно удивила — она была уж слишком чистой, и создавалось впечатление, что горничные убирают только там.

— Замечательное место, не правда ли? — спросила у меня Жаннет.

— И не говори, просто чудесное, — ответил я, стараясь вложить в эту фразу всю иронию, на которую был способен.

— Похоже, тебе тут не нравится?

Я посмотрел на нее, пытаясь понять, шутит она или же говорит серьезно.

— А тебе тут нравится?

Жаннет сделала паузу, оглядев номер.

— Ну, я бы не сказала, что все идеально, но для того, чтобы переночевать, сойдет.

— Ты любишь спать в номере без отопления и кондиционера? Или ты любишь, чтобы во время сна по тебе ползали тараканы? Или, может, любишь и то, и другое?

Жаннет обреченно вздохнула.

— Хорошо. Я поняла, что тебе не нравится этот номер. Ты, наверное, привык к другим отелям… по крайней мере, у тебя такой вид, будто ты сойдешь с ума, если в номере не будет бара с шампанским и вином.

Это замечание меня смутило.

— Кстати, как насчет шампанского? — вышел я из положения. — Надеюсь, тут оно есть?

— Сейчас узнаем. — Жаннет подняла телефонную трубку. — Они принесут его минут через двадцать. Пока ты можешь воспользоваться моментом и сходить в душ. Ты ведь об этом мечтал с того самого момента, как остановился поезд.

Хорошенько подумав, я остановил свой выбор не на душе, а на ванной. Я успел окончательно замерзнуть и пришел к выводу, что душ не спасет меня от простуды, а ванна хотя бы поможет согреться. В небольшом шкафу я обнаружил не только чистые полотенца, но и мыло, а также масло и соль для ванной. Решив не удивляться такому пристальному вниманию персонала отеля именно к ванной комнате, я открыл кран, подождав, пока нагреется вода, наполнил ванну, разделся и опустился в горячую воду.

Запах масла, постепенно заполнивший всю комнату, напомнил мне что-то далекое и родное из детства. Я закрыл глаза и попытался понять, что именно. Выяснилось, что запах вызывает у меня множество ассоциаций. Духи, которыми пользовалась мама. Ополаскиватель для белья (или же стиральный порошок) — так пахло свежевыстиранное белье в саду соседей, когда мы с моим приятелем Беном решились на вылазку с целью похищения каштанов, а потом получили заслуженное наказание. Запах пирожных с кремом в кафе, где я любил завтракать (сами пирожные я ел редко, но запах помнил до сих пор). Запах крема для рук, которым пользовалась моя соседка по парте в школе. Запах восточных сладостей. Запах кожи первой женщины.

Последняя ассоциация вернула меня к реальности. Как я пришел к ней, если пару секунд назад думал о маминых духах и детских шалостях? Но волшебство момента уже ушло. Теперь осталась только ассоциация с запахом кожи первой женщины. Она была реальнее предыдущих — и именно от этой ассоциации что-то внутри сжималось в холодный комок, а мысли об одиночестве и замкнутом круге, мучившие меня в поезде, возвращались.

Я взял крошечную бутылочку с маслом, открыл его и осторожно вдохнул запах. Да, мне не показалось. Скорее всего, Лиза просто пользовалась лосьоном для тела той же фирмы, но мне и в голову не пришло опошлить момент подобным образом. Не думал я и о том, что в очередной раз нашел возможность ухватиться за прошлое. Почему нельзя носить людей с собой в таких вот маленьких бутылочках? Ее вполне можно положить в нагрудный карман и носить там. Рядом с сердцем. Да, я бы взял его с собой. Для того чтобы днем носиться с собственной самодостаточностью и говорить всем, что я счастлив в одиночестве, а по вечерам вспоминать прошлое. И, что самое страшное, быть уверенным в своей правоте в обоих случаях. Люди становятся счастливее, когда они лгут самим себе. Если бы мы говорили себе только правду, то давно бы уже скончались от тоски.

— Эй! Кажется, я с тобой разговариваю?

Жаннет стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрела на меня.

— С тобой все в порядке?

Я вернул масло на край ванны.

— Разумеется. Все великолепно.

— Ты всегда нюхаешь масло для ванны, когда у тебя все великолепно?

— Просто оно пахнет ею.

Жаннет, как казалось, не удивилась этой фразе. Она сняла халат и, оставив на полу принесенное ведерко с шампанским, присоединилась ко мне.

— Значит, масло пахнет ею, — сказала она. — А если я полежу тут немного, то тоже буду пахнуть, как она?

— Сомневаюсь.

— Это была особенная она?

— Более чем. Таких больше нет.

— А ее самой больше не будет?

— Боюсь, что так.

Жаннет изобразила печаль на лице и взяла шампанское. Я протянул руку, молчаливо предлагая помощь, но она покачала головой.

— Как же открывается эта ерунда? Ни разу этого не делала. А, вот. Нашла.

Пробка вылетела из бутылки, оставив за собой пенистый след, и со снайперской точностью угодила в молочно-белый плафон над раковиной. Стекло плафона обреченно зазвенело, лампа заискрилась, вспыхнув в последний раз, и комната погрузилась в темноту.

— Надеюсь, тут нет привидений, — заговорила Жаннет в попытке сгладить неловкость.

— Я тоже надеюсь, потому что у меня панический страх темноты.

— Ладно. Пей.

Я хотел было недоуменно посмотреть на нее, но через секунду понял, что она этого взгляда не заметит, и поэтому просто выдержал паузу.

— А где бокалы?

Жаннет фыркнула от смеха.

— В спальне. В смысле, в той комнате, где спальня. Но я туда не пойду. Я тоже боюсь темноты.

После нескольких глотков шампанского на голодный желудок я почувствовал, что мрачные мысли оставляют меня, и в голове появляется приятная легкость.

— Ну что, может, в темноте я сойду за нее? — спросила Жаннет.

— Нет. Но теперь это не имеет значения.

Я обнял ее за плечи, привлек к себе, погладил по волосам. В какой-то момент я подумал, что могу представить на ее месте Лизу. В этом нет ничего сложного, даже не надо закрывать глаза. Но стоило только на секунду задуматься о том, какое разочарование ожидает меня после — и я понимал, что стоит воздержаться от слабости. Только в этом и заключалась моя слабость — в таких ситуациях воздерживаться я не мог.

— Если бы ты была ей, я бы умер, — сказал я.

— Вот и отлично. — Жаннет нашла мои губы в темноте (до этого она сделала очередной глоток шампанского — я почувствовал легкое покалывание пузырьков). — Нет ничего приятнее, чем умереть после встречи с прошлым.

… Вот уже несколько минут я думал о том, что в этом отеле слишком тихо. Это была какая-то мистическая тишина, которая окутывала плотным ватным облаком и не давала ни одному звуку вторгнуться в ее владения. И, несмотря на глубокую ночь, я не мог отделаться от ощущения, что эта тишина слишком иррациональна. Мне казалось, что номер должны наполнять странные шорохи и таинственные звуки. Происходящее стойко ассоциировалось у меня с «Сиянием» Стивена Кинга. Не хватало только мертвой женщины в ванной.

Мы с Жаннет давно перебрались на кровать (остывшая вода в ванне по всем параметрам проигрывала подушке и теплому одеялу), допили шампанское и теперь спокойно лежали, размышляя каждый о своем.

— Мы стали ближе, — сказала мне она.

— Потому что сначала разбили лампу, потом занимались любовью в ванной, а потом — на кровати? — предположил я.

— Может, и поэтому тоже.

— Если честно, у меня другой опыт в этой области. Ничто не отдаляет и без того не знакомых людей, как секс.

— С незнакомыми людьми хорошо говорить о важном. Расскажи мне что-нибудь плохое о себе, Брайан.

Я допил остатки шампанского и вернул бокал на стул, который выполнял функцию прикроватной тумбочки. Жаннет тем временем поднесла спичку к тонкой сигарете, и через некоторое время по комнате поплыл дым с едва уловимым запахом ментола.

— Что-нибудь плохое? В каком смысле?

— Если мы заговорили про секс, пусть будет секс.

— Плохое в общепринятом плане? Ладно. Я спал с двумя лесбиянками, с женой своего друга…

— А если не в общепринятом? Расскажи мне что-то, что ты сам считаешь плохим.

Я тоже закурил и положил на одеяло пустую сигаретную пачку — за неимением пепельницы мы решили воспользоваться ею.

— Не понимаю, как могут сочетаться «секс» и «плохо». По-моему, если что-то доставляет удовольствие обоим, плохим оно не может.

— А если бы я сказала тебе, что спала со своим братом?

— Если вам было хорошо, в этом нет ничего плохого.

— А если бы я тебе сказала, что после этого он покончил с собой?

Я выпустил колечко дыма и посмотрел на неё.

— Он покончил с собой из-за того, что вы переспали?

— Этого я уже никогда не узнаю.

Жаннет перевернулась на живот и посмотрела на меня.

— Так что ты думаешь, это плохо?

— Мне не нравится определение «плохо». Зато очень нравится определение «порочно».

— Между ними есть разница?

— Порочные люди умеют получать удовольствие не только от хорошего, но и от плохого.

Она молчала.

— Хочешь, я расскажу тебе что-то, чего еще никому не рассказывала?

— Хочу.

Жаннет снова сделала долгую паузу. Она перебирала в пальцах кромку одеяла, и было заметно, что ей не очень-то хочется мне что-либо рассказывать.

— Я сказала тебе, что живу в Берлине, — заговорила она. — Но это неправда. Я нигде не живу. Когда-то у меня был дом, но теперь его нет. Поэтому я решила, что хочу быть проводницей. Мне нравится эта профессия. Нравится тем, что я постоянно в движении. Новые места. Новые лица. И есть только один маршрут, которого я боюсь. Он проходит через этот город. Каждый раз, когда я еду этим маршрутом, что-то случается, и мне приходится коротать тут ночь. Будто колдовство какое-то. И больше всего я ненавижу коротать тут ночь в одиночестве. Если бы ты ехал со мной в одном поезде, но другим маршрутом, я никогда бы не предложила тебе выпить. И уж точно не стала бы со мной спать.

— А я-то уже подумал, что тебе этого на самом деле хотелось.

— Тот факт, что мне этого хотелось, не имеет никакого отношения к моему рассказу, — сказала она серьезно. — Просто, Брайан, эта история только началась. Что-то каждый раз приводит меня в этот город с определенной целью. Потерпи, со временем ты все узнаешь. Мы в одной лодке, и нам придется совершить это вместе.

Мне стало жутко, и я решил отшутиться в очередной раз.

— Мы пойдем гулять по ночному отелю и приманивать привидений остатками шампанского в бутылке?

— Не совсем. У каждого из нас есть история из прошлого, которой мы боимся. И у тебя, я уверена, тоже есть такая история. Иногда нужно освежать воспоминания. Для этого мы здесь. — Жаннет взяла свои наручные часы и, поднеся их к глазам, попыталась разглядеть время. — Без четверти два. Запомни. Это важно.

— А если я… не хочу освежать воспоминания?

— Я понимаю тебя. — Она взяла меня за руку и погладила пальцы. — Не волнуйся, я буду рядом.

Я тяжело вздохнул, но руку не убрал.

— Иногда люди становятся счастливее после того, как пропускают через себя прошлое, — сказала Жаннет.

Я предпочел промолчать.

— Прошлое — это хрупкая вещь, Брайан. Как дорогая хрустальная ваза. Маленькая неловкость — и она разбилась. Прошлое не прощает такого отношения. Ведь гораздо приятнее смотреть на хрустальную вазу, пусть даже она вызывает у тебя не очень приятные воспоминания, чем наступать на осколки. Это больнее. — Она снова погладила мою руку. — Завтра ты все узнаешь. А сейчас нам пора спать.

… Когда я проснулся, за окном темнело. Ответа на вопрос, как я умудрился проспать почти целый день, у меня не было. Я помнил, что где-то часов в десять утра просыпался, думал о том, что неплохо было бы перекусить, понимал, что для этого нужно заказывать завтрак и, разумеется, так ничего и не заказал. И сейчас готов был съесть целого барана, если бы мне его приготовили.

Жаннет до сих пор спала. Во сне она, как и все люди, выглядела иначе, не так, как в жизни — у нее было по-детски наивное лицо, она улыбалась и обнимала подушку Мне не хотелось будить ее: я поправил одеяло, которое она почти сбросила на пол, поднялся, взял сигареты и подошел к окну.

В сумерках город выглядел иначе — хотя я даже толком не смог разглядеть его вчера ночью. На вид это был обыкновенный провинциальный городок с узкими улочками и домами, которые словно склонились друг над другом — создавалось впечатление, что можно сделать шаг и оказаться на балконе соседа в доме напротив. Город напоминал мне Прагу, где я провел свой прошлый отпуск. Правда, Прага выглядела более европейской. Этот город нельзя было отнести к какому-то определенному типу городов — он выглядел чудным, и можно было подумать, что это не город, а отдельное государство. Крошечное, но зато имеющее свое лицо.

Теперь город не казался мне таким зловещим, как ночью. Мне до сих пор было не по себе, но сейчас к этому чувству прибавилось любопытство. Захотелось прогуляться и изучить местные достопримечательности. Если уж я тут застрял, то почему бы не провести время с пользой?

— Нет, и все же ты совершенно бессовестный. Мог бы что-нибудь накинуть для приличия.

Жаннет сидела на кровати и смотрела на меня. Я повернул голову в ее сторону.

— А ты знаешь, что до того, как придумали одежду, люди хорошо обходились без нее?

— Тогда не для приличия, а для того, чтобы не замерзнуть.

Я выбросил сигарету в окно и оделся.

— Вот. Теперь я выгляжу прилично, и мы можем пойти поесть. Я голоден как волк.

Жаннет потянулась. Похоже, на нее правила приличия не распространялись, так как одеваться она не торопилась.

— Может, мы совместим приятное с полезным и сходим в хороший ночной клуб?

— В этом городе есть ночные клубы? — съязвил я. — Хорошо. Мы пойдем в ночной клуб. В хороший ночной клуб.

Жаннет посмотрела на меня и улыбнулась.

— Не волнуйся, Брайан. Он тебе обязательно понравится.

— Не сомневаюсь. — Я помолчал, разглядывая ее. — И надеюсь, что там есть какая-то еда.

— Там есть все, что ты пожелаешь. Это необычный клуб. Я знаю, ты любишь необычное.

— Интересно, чем ты меня удивишь.

Она поднялась и, завернувшись в покрывало от кровати, направилась в душ.

— Все проще, чем ты думаешь, Брайан. Самое необычное находится у нас в голове. Надо просто уметь это оттуда достать.

… В клуб мы отправились пешком. В городе я не заметил никакого транспорта, но странным это не казалось. Несовременным — может быть, но в городскую атмосферу это вписывалось отлично. Я мог представить себе кебы или кареты на улицах, но с трудом мог вообразить проезжающий «Мерседес» или «Порше».

Ночь не опустилась, а буквально упала на город. Такое явление для Европы было необычным — быстро наступающую ночь я наблюдал разве что на Востоке, да и то в тех местах, которые по климату приближались к пустынному. Город, в котором я оказался, противоречил всем законам природы. Европа, но никакого транспорта — по крайней мере, его не видно. Крошечные отели, узкие улицы, плохое освещение. И, плюс ко всему прочему, темная ночь. И не просто темная, а черная. Как в пустыне. И почти ни одной звезды. Вот уж точно — Средневековье. Не хватает только инквизиторов, ведьм и врачей в черных «птичьих» масках, которые бродили по Европе во время эпидемий чумы. Даже у самого последнего смельчака сдали бы нервы. Но ведь люди тут как-то живут. Кстати, людей я пока что не видел, разве что нескольких — на вид они выглядели обычными горожанами, и привидений из Средних веков не напоминали.

— Мне одному кажется, что тут… жутковато? — подал голос я, когда мы вышли на освещенную улицу (мне не хотелось обсуждать подобные темы в темноте).

— Ночью тут на самом деле жутковато, — подтвердила Жаннет. — Жаль, что мы проспали весь день. Можно было бы прогуляться по городу. Я бы показала тебе свои любимые места.

— Ты так хорошо знаешь город?

— О да. И любимых мест у меня много. К примеру, кладбище. Ты любишь кладбища?

Я выдержал красноречивую паузу.

— Никогда не замечал за собой особой любви к ним.

— А жаль. Кладбище прекрасно.

— Придется поверить тебе на слово. Надеюсь, сейчас на кладбище ты меня не поведешь.

— Можно. Оно рядом.

— Мне больше по душе идея с клубом.

Жаннет сбавила шаг и огляделась, а потом кивнула куда-то вбок.

— Нам сюда.

В клубе тоже царила старомодная атмосфера. Тут было сумеречно, пахло алкоголем, духами и табачным дымом. Мы присели за один из круглых деревянных столиков неподалеку от сцены, где кто-то танцевал (если бы в зале было чуть светлее, то я смог бы разобрать, кто это).

— Как обычно, — сказала Жаннет подошедшем официанту, лицо которого в темноте я тоже разглядеть не смог, и перевела взгляд на меня. — Тебе тут нравится? Что там танцует эта девушка?

— Не знаю, — признался я. — Я не вижу даже силуэта этой девушки.

— Неправда. Смотри лучше. И не забудь прислушаться.

Я пожал плечами, будто желая сказать, что света от этого не прибавится, и посмотрел в сторону сцены. И через несколько минут я был уверен в том, что танцовщица — полноватая брюнетка (из тех, кого полнота не только не портит, но и украшает), и что танцует она танец живота. Танцует профессионально, совмещая его со стриптизом — пошловатое развлечение для жителей Востока и экзотическая диковинка для европейцев.

— Это Нура, — сообщила мне Жаннет. — Если хочешь, я вас познакомлю. Она тоже замужем, как и жена твоего друга.

— Жена моего друга? — не понял я.

— Та, с которой ты спал.

Ровно пару секунд я прокручивал в голове наш вчерашний разговор, а потом вспомнил, как Надья танцевала мне танец живота, и тоже совмещала его со стриптизом.

— Я понял, — заговорил я. — Нет, не стоит нас знакомить.

— Но ты увидел, что она танцует и как она танцует. Что еще у тебя в голове?

Я рассмеялся.

— Это что, заколдованное место? Все, что я захочу, исполнится?

Жаннет легко покачала головой.

— Скорее, исполнится то, чего ты по-настоящему хочешь. Но так бывает не только здесь, так бывает и в жизни. А вот и наш заказ.

Официант поставил на стол бутылку вина, два бокала и небольшую плоскую коробочку, инкрустированную зеленым камнем.

— Вино? — спросил я, оглядывая бутылку. — Что же, пусть будет вино. Это безопаснее, чем шампанское.

Жаннет подвинула коробочку к себе, открыла ее и достала оттуда трубку.

— Хочешь забить сам? Или доверишь мне?

— Никогда не видел, как женщины забивают трубку. Так что я посмотрю, если позволишь.

Она выложила на стол еще одну коробочку, поменьше, на этот раз, черную, и чуть подалась вперед, изучая бурые комочки опиума.

— Думаю, тут хватит даже на две трубки, — вынесла она вердикт, подхватывая комочки тонкой иглой и складывая их в углубление трубки. — Это будет замечательная ночь.

— Теперь я знаю, что для того, чтобы тебе подали наркотики прямо, не обязательно ехать в Амстердам.

— Конечно, не обязательно. — Жаннет чиркнула спичкой. — Амстердам — скучный город. И там некрасивые кладбища. Раскуривай.

Минут через пять мы уже дымили трубкой, передавая ее друг другу через две затяжки. А минут через десять-пятнадцать я уже и думать забыл о том, что застрял в чужом городе и, вероятно, опоздаю на пресс-конференцию. Сознание сначала сузилось до пределов комнаты, а потом стало бесконечно широким — я мог оказаться сейчас в любой точке мира, если бы захотел. Достаточно было щелкнуть пальцами. Или даже не щелкать пальцами, а закрыть глаза и представить себе то место, где я хочу оказаться. Жаннет, судя по всему, испытывала похожие ощущения другой реальности — она смотрела на меня, легко щурясь от висевшего в воздухе сладковатого дыма, и улыбалась, а потом взяла мою руку в свою.

— Ведь правда, тут чудесно, Брайан? — спросила она.

— Да. Наверное, герои Оскара Уайльда испытывали похожие ощущения, когда курили опиум.

— Насколько мне известно, все испытывают разные ощущения. Но, наверное, что-то похожее все же есть. Посмотри на часы.

Я бросил взгляд на наручные часы.

— Час ночи. Нам пора домой?

— Нам пора перейти ко второй части вечера. То есть, к тому, зачем мы сюда пришли. Пойдем.

В темном коридоре наверху пахло пылью и чем-то горьким. Мы прошли мимо двух рядов одинаковых дверей без номеров и каких-то отличительных знаков. Жаннет остановилась перед одной из них и, достав из кармана ключи, отперла ее.

— Нам сюда, — сказала она.

Пока я пытался разглядеть комнату, моя спутница зажгла свечу и поставила ее на низкий стул у кровати. Впрочем, это нельзя было назвать даже комнатой. Скорее, это была каморка. Тут была только вышеупомянутая кровать, стул рядом с ней, небольшой стол с креслом и умывальник в углу. На стене прямо напротив двери висело большое зеркало. Жаннет подошла к нему и оглядела себя.

— Здесь Жак провел последние годы своей жизни, — сказала она. — Он много работал — писал каждый день по нескольку листов.

— Он был писателем?

— Да. Его смерть сделала ему отличную рекламу. Книги продаются до сих пор. А в этом номере живут его призраки. Точнее, его герои. Те, о которых он так и не написал. Он всегда говорил мне, что те герои, о которых ты не пишешь, умирают, превращаются в призраков и следуют за тобой. Поэтому всегда надо заканчивать то, что ты начал писать.

Я заметил картину над кроватью и подошел для того, чтобы разглядеть ее повнимательнее. Это был «Сон Диккенса» — писатель спал в кресле за своим письменным столом, а вокруг роились его герои.

— Картина символична, что ни говори. — Я сделал паузу, приблизившись еще на пару шагов к кровати, и посмотрел на бурое пятно на стене под картиной. — А это что такое?

— Это то, что осталось в этой комнате от Жака, — ответила Жаннет. — Он застрелился здесь. На кровати. А на следующий день его нашла женщина, которая тут работает. Разумеется, спасти его было нельзя. Да он и не хотел, чтобы его спасали. Иначе бы сделал так, чтобы его в последний момент спасли.

— Почему ты думаешь, что он застрелился потому, что вы переспали?

Жаннет почти неслышно вздохнула.

— Я знаю только одно — он был моим последним родственником. Теперь я одна на этом свете. Впрочем, это к лучшему. Когда ты один, ты знаешь, что должен полагаться на себя.

— В этом ты права. — Я попытался отвести глаза от бурого пятна на стене, но у меня ничего не получалось — мой взгляд был прикован к этому месту. — Если на улице было жутко, то тут жутко вдвойне. Может, мы спустимся вниз и… — Я хотел сказать «и допьем вино», но заметил, что Жаннет принесла бутылку с собой, не забыв прихватить и коробочку с «зельем». — И… проведем время в более расслабляющей атмосфере?

— Мы останемся здесь. — Жаннет обняла меня за плечи и подвела к зеркалу. — Прикоснись к нему.

Я положил ладонь на прохладное стекло.

— Что ты там видишь?

— Жаннет, я далек от всех этих мистических…

Фраза оборвалась на половине. В зеркале я видел всю комнату — кровать, стоявшую на стуле свечу, а за ними была открытая дверь. В коридоре было темно, и за дверью — бесконечная черная пустота. Но через несколько секунд из этой пустоты вынырнул силуэт в белом. Женщина сделала пару шагов, переступила порог и остановилась, рассеянно потрепав свободно лежавшие на плечах рыжие волосы. Я почувствовал легкий порыв ветра, который принес с собой запах того самого масла для ванны — и того самого запаха тела, который я узнал бы из тысячи других запахов.

— Я сошел с ума, — сказал я как можно более отчетливее, и испугался звука своего голоса.

— Ты просто увидел то, что хотел увидеть, малыш, — ответила мне Лиза. — Повернись.

Я медлил и не понимал, чего мне сейчас хочется больше всего — повернуться и осознать, что это мне кажется, или понять, что происходящее реально.

— Что же, ты так и будешь разглядывать меня в зеркало? Или, может, ты разглядываешь себя, самовлюбленный наглец?

Отражение Лизы в зеркале смеялось. Я повернул голову в сторону в поисках Жаннет, которая еще недавно была рядом, и понял, что в комнате я один.

— Это не так уж и страшно — видеть свое прошлое.

Я обернулся. Лиза по-прежнему стояла в дверях.

— Вот видишь, как все просто.

— Ты — привидение, а я сошел с ума, — сказал я.

— Привидения не отражаются в зеркалах, малыш. В зеркалах мы видим только свое прошлое. Даже мы сами, наше отражение в зеркале — это не мы. Ведь зеркало показывает только то, что было секунду назад. Оно не может показывать настоящее. В зеркалах другое время. — Лиза протянула мне руку. — Ты до сих пор не веришь в то, что я настоящая? Прикоснись ко мне.

Я взял ее за руку, и это не была рука привидения. Это была рука живого человека. Гладкая и теплая кожа. Я поднес ее пальцы к губам и поцеловал.

— Как же так? Как ты тут оказалась?

— Разве это так важно? Ты оказался здесь, и нужный человек подсказал тебе путь. — Лиза легко подтолкнула меня к кровати и сбросила с плеч белый плащ. — Мне не хватало тебя. Ты знаешь, что у нас с тобой не так много времени. Я тоже хочу к тебе прикоснуться. Не бойся. Все хорошо.

Голова у меня кружилась, и я уже не мог понять, от опиума ли или от того, что со мной происходило что-то в высшей степени странное. Если до этого моя реальность была необъятной, то теперь она исказилась и потеряла всякую форму. Лиза не была галлюцинацией — таких осязаемых галлюцинаций не существует. И это на самом деле была Лиза — это был ее запах, ее цвет волос, совершенно особый оттенок рыжего. Ее глаза, ее тело, которое я знал как свои пять пальцев и мог бы даже, наверное, нарисовать, если бы был художником. И те же самые ощущения, которые я испытывал, прикасаясь к ней. Те ощущения, которые невозможно забыть, даже если не восстанавливать в памяти прошлое. Или я на самом деле сошел с ума? Впрочем, какая теперь разница…

— Я хотел сказать… — Я снова посмотрел на нее, будто опасаясь, что сейчас она исчезнет. — Я хотел сказать, что скучал по тебе. И я рад, что мы встретились снова.

… Свеча догорела, и фитиль теплился в лужице парафина. В комнате снова было темно, но темнота больше не пугала меня. Может, потому, что в мыслях я находился далеко от этого места, а, может, потому, что Лиза лежала рядом, положив голову на мою руку.

— Может, ты и на самом деле сошел с ума, — сказала мне она.

— Мне все равно. Я хочу остаться тут. С тобой. Хорошо, пусть ненадолго. До утра.

Лиза погрустнела.

— К сожалению, это невозможно. Всему свой срок, малыш.

— Да, но ведь ты… настоящая. — В подтверждение своих слов (точнее, для того, чтобы поверить в них) я погладил ее по щеке. — Ты не можешь просто взять и исчезнуть!

— Конечно, я не исчезну, малыш. Наше прошлое всегда рядом. Надо просто позвать его, и оно придет. — Лиза оглядела комнату. — После того, как глупенький Жак убил себя из-за того, что не мог убежать от себя, в этом месте прошлое возвращается к людям.

— Так он на самом деле убил себя из-за сестры?

— Да. Но только не из-за того, что он с ней спал, а из-за того, что хотел быть с ней, но боялся ей об этом сказать. Налей-ка мне вина.

Я наполнил бокалы и отдал один из них Лизе.

— Она винит себя в его смерти.

— Отчасти она права. Но она не должна знать правду. Иногда людям тяжелее от того, что они знают правду. Который час, малыш?

— Без четверти два.

Она приподнялась и посмотрела на меня.

— Хочешь остаться тут со мной?

— Но ты сказала, что это невозможно.

— Дай мне руку.

Я протянул руку, и в мою ладонь лег небольшой медный ключ.

— Ты можешь возвращаться сюда вместе со своей подругой. Но только пообещай мне, что не расскажешь ей про брата. Она не должна этого знать.

— Как я доберусь сюда?

— Тебя приведет сюда Жак, когда почувствует, что настало время. Точно так же он приводит сюда свою сестру. Кстати, ты мог бы отдать бутылку вина ей, а не забирать все себе. Ты был и остался эгоистом.

— Так что же, они…?

Лиза с улыбкой кивнула.

— У каждого из нас свои тайны. Жаннет спит с мертвым братом, ты спишь с любовницей своего отца.

— Так что же, он не рассказал ей свою тайну?

— Нет. Он и после смерти боится причинить ей боль. Что же, это его выбор. Мы немного потревожим Жака. Он простит.

Лиза прикоснулась к бурому пятну на стене и отняла руку. Мне показалось, что пятно изменилось — я подался вперед для того, чтобы разглядеть его, и с трудом подавил возглас отвращения: теперь оно не было засохшим и мертвым. По стене мелкими каплями стекала кровь.

— Жак приведет тебя сюда, — снова заговорила Лиза. — Только для начала вы должны познакомиться.

Она провела пальцами, испачканными в крови, по своим губам, оставляя следы — при свете они выглядели бы ярко-алыми, но сейчас были черными.

— Поцелуй меня, малыш. И мы сможем быть вместе. Хотя бы иногда. Ты ведь так этого хочешь. Поцелуй же. Ну?

— Нет. Это просто галлюцинация. Ты в моей голове, вот и все. Такого не может быть.

— Но ведь ты сам хотел попасть сюда, малыш. Ты каждый день вспоминаешь обо мне. Как часто мы получаем возможность вернуться в прошлое? — Она наклонилась ко мне. — Ведь ты сам посмотрел в это зеркало.

Я поднялся и взял бутылку с вином.

— Ах, зеркало? Если дело в зеркале, то это легко исправить!

Бутылка, описав дугу, пролетела половину комнаты и попала точно в цель. По зеркалу поползли трещины, отражение исказилось, и стекло разлетелось на осколки.

… Я сел, пытаясь отдышаться. За окном был день — поезд ехал по зеленым полям. Солнце светило в окно, лучи пробивались через неприкрытые занавески. В дверь кто-то настойчиво стучал.

— Сэр? — услышал я незнакомый голос. — С вами все в порядке?

Поискав взглядом рубашку, я нашел ее на полу, накинул и открыл дверь. На пороге стояла проводница.

— Доброе утро, сэр, — улыбнулась она. — Я хотела сказать вам, что через час мы будем в Дрездене. Если вы хотите кофе, я вам его принесу.

— Да, если вас это не затруднит. И покрепче.

— Вы хорошо себя чувствуете?

Я помедлил с ответом.

— Все в порядке. Просто мне… приснился плохой сон.

— Мне тоже снятся плохие сны, когда я сплю в поезде, — поделилась проводница. — И у вас, похоже, остановились наручные часы.

— Остановились часы? — Я бросил взгляд на циферблат. — Да, похоже на то. Сейчас далеко не без четверти два…

Проводница с улыбкой кивнула мне.

— Сейчас половина десятого утра. Не буду вам мешать.

Я вернулся в купе и присел на кровать. Голова была тяжелой — видимо, я проспал как минимум часов десять. Конечно, почему бы и нет? До этого со всеми пересадками и оформлением документов я не спал почти двое суток, а потом еще два часа вычитывал доклад для пресс-конференции. Неудивительно, что я не помню, как уснул.

Погода за окном была замечательной. Я выглянул наружу, пару секунд полюбовался полями и, вдохнув чистый воздух, начал приводить себя в порядок.

Проводница принесла кофе минут через пятнадцать.

— Крепкий, как вы и просили, — сказала она. — И еще я принесла бутерброды. Вы, верно, голодны.

— Вы даже не представляете, как. — Я уже хотел было попрощаться с проводницей, но подумал, что следует дать ей чаевые. — Подождите секунду, мисс. Ума не приложу, куда я вчера вечером засунул всю мелочь…

Я запустил пальцы в карман рубашки, и вместе с мелкими деньгами обнаружил там маленький медный ключ.