Ночью с машины Антона сняли колеса. Месяц назад его «Жигули» девятой модели разули аналогичным способом на том же самом месте — на крошечной стоянке перед домом.

— Антон! — прокричал сосед, высовываясь из форточки. — Заканчивай ерундой заниматься! Она так не поедет. Нужно колеса поставить. А ты где ночью был? С девками гулял, что ли?

Антон секунду смотрел на нижнюю часть своей машины, и его возглас «черт…» совпал с хлопком закрываемой соседом форточки. Перламутровая «девятка» покоилась на пьедестале из кирпичей, выложенных чьей-то торопливой рукой. Четырех новеньких колес с «крутыми» дисками и покрышками «Гисловед» как не бывало.

Сейчас он снова смотрел на кирпичи и думал о том, как мотивировать опоздание на встречу с полковником Быковым. Глупо как. Раскручивать клубки сложнейших схем преступности внутри системы и попадать на колеса… Но разве он виновен в том, что его на самом деле не было дома? Всю ночь он работал, но не менеджером в строительной компании, о чем знают соседи, а искал информацию на майора вневедомственной охраны Галеева. Но все равно обидно. Значит, кто-то следил. Видел, как Антон вечером оставил машину и ушел со двора, не заходя в подъезд. И когда стало ясно, что не вернется, бригада «съемщиков» скрутила колеса.

Когда работал опером в уголовном розыске и жил в своей квартире, поджигали во время его отсутствия дерматин на двери и выбивали на кухне стекло. Если бы это были друзья отчима, с которым он познакомился в пятнадцатилетнем возрасте, то в окно влетел бы не кирпич, а «Ф-1» или бутылка из-под шампанского с «коктейлем Молотова». Эти отморозки, имеется в виду сослуживцы и партнеры отчима, не станут тратить время на кражи колес и разбивание окон. Они обычно сразу разбивают головы. Чужие, разумеется. На мелкие пакости способна была другая категория подонков — номенклатура Антона Копаева, лейтенанта полиции — воры и грабители. Весь материальный ущерб от этих пакостей можно было смело отнести на счет мести друзей тех, кто имел неосторожность воровать и грабить на территории райотдела, закрепленной за оперуполномоченным уголовного розыска Копаевым.

Но прошло несколько лет, и теперь Антон уже не оперуполномоченный уголовного розыска, а старший оперуполномоченный Управления собственной безопасности ГУВД. И никто из бывших коллег не знает об этом переходе на другую должность. Полковник Быков уволил Антона из «уголовки» тихо и незаметно, заручившись согласием Антона. И ввел в штат своих сотрудников. И теперь на погоне добавилась звездочка, и вот уже более двух лет минуло, как работы стало больше, чем когда он ловил «домушников» и «щипачей».

Поначалу Антон никак не мог поверить, что преступников среди сотрудников правоохранительных органов не меньше, чем ворья на улице. Он поражался масштабам содеянного и глубине предательства делу, которому люди в погонах присягали служить честно и отчаянно.

Антон с досадой плюнул под левое переднее… под левую переднюю кладку кирпичей и бросил на капот кожаную папку.

— Иди, иди! — услышал он за спиной. — Я присмотрю. Только вот что, Антон, мне через пару часов на работу нужно. Так что смотри сам…

Копаев развернулся. Лица соседа не было видно из-за почерневшей от пыли и старости полиэтиленовой сетки от комаров. Сквозь эту сетку пробилась струя сигаретного дыма, и он снова услышал:

— Заявил в отдел, а? Может, найдут еще. Колеса-то хорошие были? Как в прошлый раз?

— Нет, — вздохнул Антон. — Это были колеса со служебной машины. На время взял, пока та в ремонте… Колеса дерьмовые, а шуму будет как из-за золотых.

— Ну, ладно, давай, беги. Я посторожу. Только до десяти часов.

— Договорились, — усмехнулся Антон, взял папку и зашагал в сторону остановки.

Пройдя несколько шагов, он остановился, резко повернулся и запоздало крикнул:

— Спасибо, Серега!

Но тот уже закрыл форточку и его не слышал.

Антон шел и думал, что служба в УСБ ГУВД отнимает у человека все-таки больше, чем дает. Разумеется, понимание, что ты служишь большому делу и охраняешь закон, — вещь великая. Но тут же к этому добавляется необходимость всегда уходить от вопросов и умение давать расплывчатые ответы. Даже не по необходимости, а уже чаще по привычке. Или вот врать этому хорошему соседу Сергею. Ведь когда ты говоришь, что работаешь в строительной компании, а на самом деле в полиции, ничего плохого в этом, конечно, нет. Но перестаешь быть открытым.

Антон работал «на выгоне». Так называют оперативников, которые никогда не заходят в здание ГУВД и работают под прикрытием. Под них специально создаются несуществующие компании с печатями и бланками, создаются юридические адреса этих коммерчсеских компаний, и некоторые люди даже знают об этих компаниях как о надежных и давно существующих на рынке. Это стоит больших, очень больших денег. И поэтому право работать «на выгоне» предоставляется только тем, кто не способен совершить ошибку и загубить дело, ради которого государственная казна выделяет немалые средства.

Никто из тех, кто работал в УСБ, до сих пор не видел Антона в лицо. А если и видел, то не догадывался, что этот высокий русоволосый парень — его коллега. В отделе кадров ГУВД дело Копаева не имело фото и личных данных, только свидетельства о награждениях и ссылки на засекреченные документы, хранящиеся в секретной части ГУВД. Но и там не было фото Копаева, и никто не мог отождествить его с двадцативосьмилетним парнем, живущим в скромной однокомнатной квартире типовой девятиэтажки и числящимся менеджером по продажам в строительной компании «Екатеринбургстрой».

До пятнадцати лет Антон рос счастливым человеком. Его отец умер, когда ему едва исполнилось три года, поэтому чувство горя от потери близкого человека в его памяти не всплывало. Отца он не помнил и не мог оценить присутствие мужского начала в семье. Антон довольствовался тем, что имел. Его мать, очень красивая и гордая женщина, тянула хозяйство, состоящее из сына и двухкомнатной квартиры, в одиночестве. Зарплаты учителя французского языка и небольших приработков в качестве репетитора хоть и хватало на жизнь, но не могло удовлетворить требования времени. Свои первые джинсы Антон надел именно в тот день, когда появился отчим. За год до смерти матери…

Мать убили на улице, и если была какая-то причина стать сотрудником милиции, то была она единственной. Антон окончил школу милиции, стал опером и нашел убийцу родного человека. Но это будет потом… А тогда, после гибели матери, его отправили в детский дом. Потому что несовершеннолетним детям, как известно, без опеки жить не разрешается… Но был в его жизни еще и отчим. Правда, после смерти матери он утратил желание общаться с пасынком. И даже отказался от участия в его жизни, дав согласие на помещение Антона в детский дом. Слава богу, усыновить еще не успел…

А тогда, еще при жизни мамы, отчим изумлял Антона. Через неделю после знакомства матери с Николаем Владиславовичем на кровати парня оказались вещи, об обладании которыми он мог только мечтать: настоящие, фирменные, привезенные из Германии спортивный костюм и кроссовки «Адидас», куртка из плащовки с эмблемой хоккейного клуба «Детройт Рэд Уингз», майки, от лейблов на которых рябило в глазах и делало всю картину нереальной. Из скромно одетого мальчика он превратился в дорогостоящего, обеспеченного мажора.

Антон не верил, что все это происходит именно с ним. В доме появились дорогие продукты, аппаратура, а вскоре вся семья переехала в трехэтажный коттедж под охраной восьми здоровенных детин. Во дворе был бассейн, под домом — гараж, в котором стояли «Мерседес», «Крайслер» и микроавтобус. Мать преобразилась до неузнаваемости. Антон уже не видел ее стареньких костюмов и дешевой косметики учителки французского. Отчим покупал и покупал для нее баснословно дорогие вещи, приставил личного визажиста, причем делал он это такими ускоренными темпами, словно стыдился ее прежнего вида. Антон не успевал следить за переменами в своей жизни и по малолетству считал, что пришла золотая пора, о которой часто говорила мама: «Наступит день, Антошка, когда ты почувствуешь себя счастливым, и все у нас будет хорошо…» Но он думал, что уже счастлив, раз жива мать и в доме есть все необходимое. И теперь он, словно во сне, пытался привыкнуть к переменам. Пытался привыкнуть быстро, поспевая за действиями отчима. Раньше жизнь Антона тянулась как пленка на мамином магнитофоне — размеренно и медленно. Теперь же казалось, что появившийся в ее жизни мужчина нажал кнопку ускоренной перемотки. В доме стали появляться обеспеченные люди — знакомые отчима и партнеры по работе — и с чувством плохо скрытой брезгливости бросать косые взгляды на мальчишку и его мать. Эти двое словно мешали нормальному течению жизни, словно были из другого, чуждого им мира. Иногда эти деловые и дружеские встречи затягивались до утра и сопровождались питьем дорогостоящих напитков и карточными играми. На кону стояли суммы, от которых Антона коробило. К отчиму он обращаться боялся, мать же отделывалась односложными фразами, говорила, что Николай Владиславович является директором завода буровой техники. Что такое отцовская любовь, Антон узнать так и не успел. Первым чувством, которое он испытал к новому человеку, стала ненависть.

Николай Владиславович ударил по лицу мать уже через месяц совместной жизни. Простить такое пятнадцатилетний пацан не мог никому и ни при каких обстоятельствах. Его кулак врезался в подбородок отчима уже через секунду после случившегося. Мальчишка стоял напротив стокилограммового мужика как ощетинившийся волчонок и ждал расправы. Однако отчим, который даже не пошатнулся после удара, пошевелил нижней челюстью, словно вправляя кости на место, и спокойно проговорил:

— Молодец, пацан. Далеко пойдешь. Если не остановят. А ты, дорогая, прости, больше не повторится. Похоже, и мне привычки менять надо.

В последующем подобное действительно не повторилось, но изменить отношение Антона к отчиму это уже не могло. Напротив, мальчишка все стал делать вопреки желаниям Николая Владиславовича. Отчим хотел отправить пасынка на лето в Германию, «посмотреть мир», а тот все три месяца проработал на заводе токарем. На заработанные деньги купил себе одежду по средствам, а все подаренные «прикиды» сложил в сумку и оставил в кабинете Николая Владиславовича. Тот смирился, но сумку перенес в комнату Антона: «У меня места там нет…» Потом последовало предложение «отмазаться» от армии: «Меня уважаемые люди в городе не поймут, если мой сын будет служить…», однако до службы было еще далеко, но этот разговор лишь отдалил отчима с пасынком.

А потом убили мать…

Поначалу Николай Владиславович отказался жить с волчонком, и Антон попал в детский дом. А бывший отчим, радуясь, видимо, тому, что не успел оформить документы на усыновление, пропал из виду. По окончании милицейского вуза Антон пошел в кадры Управления внутренних дел и написал заявление с просьбой принять на работу в уголовный розыск. Его вело только одно чувство — найти того, кто сделал его сиротой. Найти и воздать по заслугам. Тогда Антон еще не видел различия между сыском и правосудием… И только когда возмездие было свершено, но не его руками — Антон узнал о смерти человека, повинного в гибели его матери, из сводки, — он задумался над тем, кем стал бы, совершив убийство сам.

Наверное, именно эта минута раздумья и дала ему возможность принять приглашение полковника Быкова войти в штат Управления собственной безопасности ГУВД. Откуда было знать ему, неопытному оперу, что за его судьбой, еще когда сидел он за учебной скамьей в школе милиции, давно следил видавший виды полковник милиции…

Теперь милиция стала полицией, но ничего в жизни Антона не изменилось. Вот уже несколько лет он занимался тем, что выводил на чистую воду предателей в погонах.

Но за месяц до того, как Копаев вошел в штат УСБ, состоялась та памятная встреча с не случившимся отчимом. Прознав, что бывший пасынок служит в уголовном розыске, Николай Владиславович почувствовал необходимость встретиться с человеком, с которым жил когда-то в одном доме. И Антон, усмехнувшись, согласился на встречу. Его разбирало любопытство. Он никак не мог понять, как человек, вызывавший в нем самые недобрые чувства, сможет объяснить причину своего исчезновения.

А Николай Владиславович и не думал ничего объяснять. Находясь в подогретом состоянии после визита очередных «деловых», он попытался прочитать Антону лекцию о бессмертии душ тех, с кем он общается. Они-де умны и осторожны, а потому, мол, неприкасаемы.

— Вот взять, к примеру, президента Клуба профессионального бокса города Арцеулова Эдуарда Владимировича. Кристальной чистоты человек. Все свои миллионы заработал благодаря уму и хватке. Что под него копать, если копать нечего?

— Накопать можно и под столб, — с усмешкой возразил Антон, у которого не было никакого желания общаться с отчимом, тем более полупьяным. — А уж под любого вашего друга…

— А чем тебе мои друзья не нравятся? — побагровел Николай Владиславович. — Я живу, как хочу, а ты — как можешь. Как тебе позволяют жить такие, как я и Арцеулов! За все заплачено, парень! Вашу ментовку, как и тебя, можно купить точно так же, как два кило огурцов. Все дело в звании, то есть — в сумме!

Антон пожевал губами, а отчим продолжал:

— Это вы только по «ящику» чисты и неподкупны! А вот вас как копни — все дерьмо наружу лезет! Праведники…

— Как вы говорите? Арцеулов? — Антон встал со стула.

— Да, запомни эту фамилию! На наших фамилиях жизнь города и таких, как ты, трепещется. Если его ваши начальники смогут в черных делах уличить — забирай мою «девятку»! Позавчера купил для охраны, хрен с ним — забирай!!! — Пьяный отчим по-барски махнул рукой.

— Подожди. Не торопись… — Копаев прищурил глаза. — Без штанов останешься, авторитетный ты мой…

Николай Владиславович остался со штанами и всем остальным, но без «девятки». Его деловой друг, один из столпов города Арцеулов ровно через неделю был задержан сотрудниками РУБОП, а впоследствии арестован. Прокуратурой города ему было предъявлено обвинение по нескольким статьям Уголовного кодекса, в том числе за несколько эпизодов вымогательства, похищение человека и хранение оружия. Поводом для того послужила конкретная, говоря языком сыщиков УР — «в цвет», информация от одного лейтенанта-опера из районного отдела внутренних дел.

— Далеко пойдешь… — заметил, как и много лет назад, Николай Владиславович. — Если не остановят.

Его подозрительный взгляд, казалось, насквозь буравил Антона, когда он передавал ему ключи от машины.

— Может, еще на что поспорим? — ядовито улыбаясь, поинтересовался Копаев.

Впрочем, как машина ему досталась, так он ею и пользовался. За два месяца ее уже дважды оставляли встречать рассвет без колес, и однажды даже пришлось вызывать эвакуатор, когда «девятка» ни с того ни с сего вдруг заглохла и остановилась на середине моста.

И именно благодаря ей сейчас старший опер Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга Копаев торопился на встречу с полковником Быковым, прекрасно осознавая при этом тот факт, что при таком опоздании плюс-минус десять минут уже ничего не решают. Он все равно опоздал…

Вынув из кармана мобильник, он сообщил о проблеме Быкову. От машины отказался.

— Заскочу в наш райотдел, информация по Галееву ведет к операм по линии тяжких. Попробую прокачать своих бывших на пустом месте.

— Антон, потом сразу по адресу. Сразу. Понял?

— Конечно.

Антон зашел в дежурную часть, когда утомленный за истекшие сутки оперативный дежурный Стеблов допивал свой утренний кефир. Все в отделе знали, что Стеблова время от времени мучает язва, запущенная за годы работы в должности участкового. Майора Стеблова, которому до пенсии оставался год с небольшим, перевели начальником дежурной смены. Работа в «дежурке» от этого только выиграла. Она стала в дни его дежурств отличаться большей продуктивностью. Стеблов на территории райотдела знал если не каждого, то почти каждого жителя, прямо или косвенно связанного с криминалом. Каждый четвертый-пятый выезд дежурной опергруппы обычно был по ложному вызову. И время, необходимое для работы, уходило на бестолковые перемещения в «уазике» в места, где не найдешь ни потерпевших, ни подозреваемых, ни состава преступления, ни его события. Теперь же в дежурства Стеблова выезды в «никуда» сократились до минимума. Майор лично отвечал на звонки.

— Дежурная часть. Майор Стеблов. Кто звонит?.. Степанищев?.. И чего тебе, родной? Жена пропала? Опять пропала? А ты у соседа был? У какого?.. На твоей улице живет, в двенадцатом доме! Вот сходи узнай, а потом названивай! Я что, твоих прибамбасов не знаю, что ли? Сам ему рожу набить не можешь и идти боишься, так опять решил ментов на помощь позвать?! И потом изумляться с наглой рожей, мол, как это вы так быстро смогли ее найти? Слушай, Степанищев, разводись ты с ней. У нее мать в Березовке живет, вот пусть туда и мотает. Квартира-то твоя, насколько я знаю… Вот так… И не звони больше, а то приду и задницу надеру за заведомо ложный донос.

Антон подождал, пока Стеблов проглотит свой кефир, и, прикуривая сигарету, как бы между прочим поинтересовался:

— Начальник грозен нынче?

— Начальник ныне отпускает всем грехи.

— Что так? — удивился Копаев так, будто услышал новость о присоединении Китая к России.

— У старого внук народился. — Стеблов облизал седые усы. — А ты чего опять пешком?

— С карбюратором что-то…

— Опять колеса сняли? — тихо спросил Стеблов, пряча стакан в тумбочку.

Копаев повертел головой, убеждаясь, что их не слышат.

— А ты откуда знаешь, черт старый?!

— Я все знаю, — веско заметил дежурный. — Только никому ничего не говорю.

— И не говори! — Копаев был зол на вездесущность Стеблова. — Может, еще знаешь, кто именно снял?

— А то…

— Ну и кто? — Антон склонился над майорскими погонами.

— Не маленький, сам найдешь.

От такой наглости Копаев чуть не задохнулся. Ему даже не пришло в голову возмутиться тем, что Стеблов поступает не по-товарищески. Антон возмутился по другому поводу.

— Это ты… Это ты что, дед, делаешь? Преступников прикрываешь?

— А ты заявление писал?

— Ты спятил! Я что, на отдел «темняк» лоховской вешать буду?

— Тогда надо просто прийти к старику Стеблову, налить стакан кефиру и попросить помочь. Если в своих штанах ничего найти не можешь, как ты там в своей строительной компании дома продаешь? А деду Стеблову в управлении премию жмут!

Дежурный посмотрел на остолбеневшего от таких его речей Копаева и закончил:

— Прикрой глаза-то, лопнут. Завтра перепроверю информацию и скажу. Иди, Антоха, не до тебя. Час назад «мокруху» в квартире заявили. Кого-то из нуворишей завалили. Пуля во лбу, пуля в затылке, на полу «ТТ», на шее золотая цепь с руку толщиной, на столике борсетка с баксами. Отгадай, что произошло в квартире?

— Заказуха.

— Иди домой, сегодня все в мыле, еще начальник увидит, что ты явился. Болтаешься без дела…

«Болтаешься без дела, — подумал Антон и усмехнулся. — Знал бы ты, дед, сколько у меня дел, и все — особо важные»…

Поняв, что от Стеблова большего не добиться, Копаев поднялся по ступеням и вышел в коридор, ведущий к приемной начальника РОВД подполковника Стрельникова. Именно там ежедневно проводились утренние совещания. Сегодняшнее утро, понятно, исключением не было. Едва Копаев шагнул в приемную, секретарь Машенька Белова понимающе подмигнула ему и приложила палец к губам. Если бы она знала, как права была…

Антона не интересовало убийство. Ему требовалось проверить информацию по майору Галееву, состоявшему, как считал Копаев, в организованной преступной группировке вместе с одним из оперов по линии «тяжких» его бывшего райотдела. Так, во всяком случае, он доложил полковнику Быкову, давшему Антону задание.

«Видимо, Быков догадывался, что Галеев связан с операми моего бывшего райотдела, — думал Антон. — Иначе он мог поручить дело любому другому в УСБ. Но поручил мне, надеясь, что я сам выйду на след и общаться в коридорах райотдела мне будет легче, чем другим».

В коридоре было слышно, как грохочет на селекторном совещании голос начальника отдела Стрельникова. Очевидно, главное уже сказано, так как про убийство не прозвучало ни слова. Разговор шел о серии квартирных краж, буквально обрушившихся на район. Под удар Стрельникова попали представители всех служб без исключения. Опера — за отсутствие нюха и информации, следователи — за формализм допросов, участковые — за отсутствие контроля за поднадзорным элементом. Поскольку претензии начальника носили общий характер и в подобных смертных грехах сотрудники обвиняются чуть ли не ежедневно, Копаев понял, что этот разнос — не смертельный. Все как всегда, все как обычно. Одним словом — нормальная рабочая обстановка. Беспокоило другое. Все без исключения ежеминутно поглядывали на Антона, стоящего в коридоре у стены и вяло жующего жвачку. И их взгляды не предвещали ничего хорошего. В том смысле, что никто не выражал готовности поболтать с ним.

Вскоре, однако, выяснилось, что оперов увозят на совещание в ГУВД, а следователи уезжают на учебу в школу милиции. Остаются только как раз опера линии «тяжких», но они снялись с места, погрузились в машину и уехали, даже не кивнув старому знакомому.

«Черт, угораздило же кому-то застрелить конкурента именно в этот день!» — выругался Копаев и отправился на встречу с Быковым.

Квартира находилась в центре города. Чтобы получше спрятать вещь, нужно, как известно, положить ее на самое видное место. По этому принципу конспиративные квартиры в ГУВД и подбирались. Неприметная девятиэтажка за площадью, тихий двор, но стоит обойти дом, как тут же окажешься в стремительном потоке торопящихся граждан. Идеальное место для интимных встреч.

Антон наугад взял один из стоящих в большой комнате стульев и сел. Быков повертел в руках очки, надел, снова снял и положил на столешницу. Копаев, по себе зная, как трудно начинать неприятные разговоры, а в том, что разговор неприятный, он уже не сомневался, хранил молчание, стараясь выдерживать паузу столько, сколько это нужно начальнику. Наконец полковник, снова водрузив на нос очки, придвинул к себе ежедневник и раскрыл его одним движением на нужной странице, словно переломил. Скосив взгляд в сторону ежедневника, Антон пробежал глазами по бисеру букв.

— Вот что, Копаев…

Начальник опять снял очки и, пользуясь ими как лупой, стал читать им же написанное. Опять возникла пауза, и на этот раз продлевать ее было глупо, так как обращение уже состоялось.

— Я слушаю вас, Алексей Алексеевич.

Быков закончил расшифровку собственного манускрипта и оттолкнул блокнот в сторону.

— Дело Галеева оставишь. Я передам его с твоими наработками кому-нибудь другому.

— Что так? Там осталось-то немного.

— Это ты так считаешь. Но не в этом дело. Ты займешься кое-чем другим.

Антон послушно кивнул и откинулся на стуле. Раз надо, значит, займется.

— Игорь Карлович Эберс — тебе говорит что-нибудь это имя?

— Говорит, — спокойно ответил Копаев.

С Игорем Эберсом они учились в одной группе в школе милиции. После выпуска их пути разошлись, хотя оба работали в одном ведомстве. Антон в ГУВД числился опером райотдела, а Игорь — в отделе кадров. Потом у Эберса служба не сложилась, он написал заявление и ушел в Оперативную региональную таможню. Тогда это было модно, поскольку таможня была единственным местом, куда уходили бывшие милиционеры с несложившейся карьерой. А Копаев ушел из уголовного розыска в УСБ, и это не было модно ни раньше, ни теперь. Правда, для Эберса этот переход был тайной. Он считал, что Копаев просто уволился из органов и устроился зарабатывать «на стройку». Но пути разошлись только в этом. Они продолжали жить в одном городе, ходить на матчи чемпионата России по футболу, не забывая прихватить на трибуну по паре «Жигулевского». К сегодняшнему дню Копаев был старшим опером УСБ ГУВД, а Эберс — заместителем начальника отдела по борьбе с особо опасными видами контрабанды.

— Мы оба за наш «Спартак» болеем, — добавил Антон.

— Болели, — Быков стал пальцами разминать переносицу, словно всю ночь не снимал очки.

— Не понял, Алексей Алексеевич.

— Сегодня ночью Эберс был убит двумя выстрелами из пистолета в собственной квартире. Все признаки заказного убийства налицо.

Копаев почувствовал, как зазвенело в ушах, и он уже не слышал собственного голоса.

— Мы же с ним только позавчера на стадионе были…

Теперь Антону стало ясно, про какое убийство говорил ему Стеблов. Но почему на него, Копаева, так смотрели сослуживцы?.. В отделе никто не знал о дружбе оперов из разных ведомств. Такие отношения не поощряются руководством. Высосать информацию — ради бога, а дружить ради дружбы — не нужно. Из самого бы чего не высосали… Или все-таки знали?

— Ты слышишь меня, Копаев?

— Что?

— Я тебя спросил: что тебя с ним может связывать?

— Кажется, вы знаете и без моего ответа. Мы вместе учились, дружим до сих пор. Дружили… Мы друзья.

— Ты раньше не говорил, что у тебя друзья в таможне есть.

— Я много чего не говорю. И почему я должен афишировать неслужебные отношения?

Быков вздохнул:

— Ты прав. Но на столе в его квартире лежала твоя визитная карточка. Теперь она в уголовном деле, и в связи с убийством сотрудника таможни моего сотрудника начнут таскать по прокуратурам и задавать албанские вопросы. Теперь понятно, почему я интересуюсь?

— Все понятно. Кроме одного. Откуда у него золотая цепь и три тысячи долларов?

— Я про это тебе ничего не говорил…

— Стеблов сказал. Дежурный в моем бывшем отделе.

— Понятно, — усмехнулся начальник. — А у Эберса могли быть такие деньги, Антон?

— Думаю, нет, — сразу ответил Копаев. — Он, конечно, бережлив и расчетлив, как всякий немец, но его бережливость и расчет строятся исключительно на сумме зарплаты. В любом случае долларов у него я не видел. И чего не видел точно — это золотой цепи. Если верить Стеблову, так это строгий ошейник какой-то, а не цепь!

— Да уж, — согласился Быков. — Видел я это, с позволения сказать, украшение. Эксперт сказал, что если цепь золотая, то ее запросто можно поменять на новую «шестерку».

— А между тем Игорь полтора года копил деньги на дубленку… — задумчиво выдавил из себя Копаев. И вдруг встрепенулся: — Алексей Алексеевич, вы — видели?.. А где вы видели это украшение?

Быков устало облокотился на стол.

— Антон, Игорь Эберс работал в таможне, а его дядя… Он заместитель начальника Таможенного комитета.

— Вот как? — удивился Копаев. — Игорь никогда об этом ничего не говорил.

— А зачем? Никто не знает об их родстве. Люди, бывает, многое не говорят. Зачем им афишировать неслужебные отношения?

Антон через силу улыбнулся.

— Я тебя вот зачем попросил приехать, Копаев… — Очки начальника снова заняли положенное место на носу. — Я понимаю, что Эберс был твоим товарищем, но… Займись этим делом без чувств. Помимо того что начальник таможни был дядей Эберса, он еще и мой хороший друг. Своих толковых сыскарей у него нет, поэтому он и обратился ко мне за помощью. Ты понял?

— А смысл, Алексей Алексеевич? Дело уже в следственном комитете, прокуратура контролирует.

— В том-то и дело, что дело в следственном комитете…

— Это как-то связано с коррупцией в таможне или даже в нашем ведомстве?

— Вот и разберешься. Я согласовал участие в деле с начальником. Таможня напрямую работает с полицией, а люди умеют договариваться друг с другом. Не всегда это ведет к хорошему.

Быков никогда ничего не предполагал вслух просто так. Копаев это знал.

— Только помни, что очень скоро могут начать обрабатывать твои же коллеги из УСБ таможни и ГУВД. Ты меня хорошо понял? — И Быков внимательно посмотрел Антону в глаза. — Не надо светиться. Ты кто?

— Менеджер в строительной компании «Екатеринбургстрой».

— Вот именно.

— Я все понял.

— Если бы я сомневался в этом, я бы тебе это не поручил.

— Я понял. Можете быть спокойны.

— Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что тебя сейчас могут начать «водить»? Не лезь в эту хату, Антон. Поверь старому волку… Обещаешь?

Неопределенно помотав головой, Копаев привстал со стула.

— Вот и ладно, — согласился полковник, суетливо выдвигая ящики стола. — Давай, иди работай. Куда я ежедневник засунул?..

Улыбаясь одними губами, Антон вышел из квартиры. Быков любил конкретику, и если бы он хотел сейчас заставить Копаева что-то сделать, то не удовлетворился бы непонятными орбитальными движениями головы подчиненного.

«Хитрит старик, — думал Антон, доставая ключи от своего кабинета в офисе и стоя прямо перед дверью. — Сам себя успокоить хочет».

Уже открывая дверь, услышал за спиной треск колокольчика на двери. Обернулся.

— Господин Копаев, минуту времени не уделите?

Обернувшись, Антон увидел перед собой эффектную брюнетку, сверстницу. По профессионально наложенному макияжу и стилю в одежде он без труда определил уровень женщины как «ХХL». Дело не в размере, а в их с Эберсом привычке еще со школы милиции определять по этой размерной шкале статус слабого пола. «L» — это «М» после смытого макияжа. «М» — совершенно бесперспективная в плане дальнейшего общения в силу своей пугающей наружности. «X» — это 90–60—90 со среднестатистическим лицом и таким же уровнем мышления. «XL» — уровнем выше, но с сохраненнием указанных пропорций. «XXL» — не существует.

Дама, знающая фамилию менеджера по продажам квартир, относилась именно к последней категории.

— Могу и больше, если по делу, — обронил Копаев, пропуская в свой кабинет брюнетку. — А если вы пришли по поводу рекламаций относительно квартиры шестнадцать, то прошу меня извинить. Этим занимаются менеджеры по устранению недостатков.

Он знал, что нет никакой квартиры номер шестнадцать. И знал, что нет никакой стройки. В этот офис редко заходили люди, и только потому, что ошибались дверью в соседствующий обувной салон. Значит, посетительница явилась не случайно, и уж конечно не из-за квартиры.

— Я думаю, что по делу, — словно прося прощения за проступок, почти прошептала женщина.

— Присаживайтесь, — вздохнул Копаев.

Гостья своим появлением оттягивала звонок Стеблову и в экспертно-криминалистический отдел, где у Антона был приятель. Если Стеблов мог выскользнуть из сети вопросов, а проще говоря — послать подальше, то результаты экспертизы с улицы Энтузиастов, где жил Игорь Эберс, будут у него быстрее, чем у следователя. С начальником ЭКО выпита на трибунах «Спартака» бочка пива. И если быть до конца откровенным, то выпита специально. Разыскное искусство, как и всякое другое, требует жертв и порой самоотречения.

— Слушаю вас, — терпеливо выдохнул Антон, руки которого так и тянулись к телефону.

Женщина не спеша, чем вызвала хорошо скрытое раздражение Антона, достала из сумочки из змеиной кожи длинную, не известную оперу сигарету и прикурила от узкой золотистой зажигалки. В ответ Антон вынул из кармана помятую пистолетной кобурой пачку «Честерфилда».

— Знаете, девушка, именно сегодня я очень занят. Курение в компании красивой женщины мне, безусловно, льстит…

— Я просто не знаю, с чего начать, — перебила Антона женщина.

— Начинайте всегда с самого начала и постепенно переходите к сути.

Незнакомка секунду подумала, после чего решительно вынула из кармана служебное удостоверение и положила его перед Антоном.

«Государственный таможенный комитет», — прочитал Копаев.

«Началось…»

Он давно уже знал, что случайностей не бывает. Случайным было только убийство Ли Харви Освальдом Джона Кеннеди, когда первый, стреляя с крыши по голубям, промахнулся и попал во второго. Убийство Эберса и появление в его кабинете незнакомки из таможни, которая знает опера по имени, не стечение обстоятельств. Вряд ли педант Эберс рассказывал своим коллегам о знакомстве с бывшим сыщиком из уголовки, а ныне с безликим менеджером. Так поступают только пустышки, а не опер. Он мог это сболтнуть только там, где мужчины перестают окружать себя тайной. В постели.

— Игорь говорил вам, что вы — «XXL»? — просто спросил Антон.

От изумления женщина вдохнула дым и забыла его выдохнуть. Одним вопросом сидящий перед ней молодой человек разрушил непреодолимую, как казалось ей, стену ненужных объяснений. Несмотря на потрясение, гостья из таможни быстро пришла в себя и справилась с дымом.

— Он был прав, — глядя на Копаева, произнесла она.

— В чем?

— В том, что вы шахматист, выигрывающий у гроссмейстеров, но не знающий правильного названия фигур.

— Даже не знаю, как воспринимать эти слова, — поморщился Копаев. — Как комплимент или как насмешку?

— Вы даже не раскрыли мое удостоверение. Меня зовут Амалия. Будем знакомы.

— Как «Золушку», что ли? — поинтересовался Антон. — Надеюсь, без грима вы не так выглядите, как та Амалия?

Женщина улыбнулась одними глазами.

— И во втором Игорь тоже был прав. Под маской циника вы скрываете глаза романтика.

— Только не нужно говорить, что он сказал так дословно, — заволновался Копаев. — Игорь Эберс выражался по-иному.

— Вот именно — выражался…

Амалия Березина работала в одном отделе с Эберсом. По стечению обстоятельств оба сначала были в отделе кадров, только она — в таможне аэропорта, а он — в региональной, и совершенно не знали друг друга… После штатных перестановок они попали вместе в региональную таможню и в один отдел — по борьбе с особо опасными видами контрабанды. Когда Игорь Эберс был назначен на должность заместителя начальника отдела, Амалия хотела сначала перевестись в другую таможню, чтобы не быть обузой для Эберса в качестве подчиненной, но он настоял, чтобы она осталась. И она так и сделала. А что касается «чтобы не быть обузой»… То, что Амалию Березину и Игоря Эберса влекла друг к другу непреодолимая сила, именуемая любовью, являлось секретом только, пожалуй, для Копаева.

Он сидел напротив девушки, подперев кулаком подбородок, и не верил ни единому ее слову. Не потому, что подозревал ее в чем-то, а просто не мог поверить, что немец Эберс, для которого идеал женщины сжимался в триединое понятие «кухен-киндер-кирхен», мог полюбить кого-то в ночном клубе.

— Вы поймите правильно, Антон, ночной клуб — это не то, о чем вы подумали, — стала объяснять Амалия. — Просто мы сняли на вечер заведение, чтобы отпраздновать День таможенника. Это было полгода назад. Там мы и познакомились…

Антон почувствовал, что будет лучше, если разговор продолжится в более непринужденной обстановке, и предложил женщине встретиться через два часа на Центральной площади у входа в Дом журналиста.

— Знаете, где это?

Она знала. В кафе этого здания она с Эберсом пила кофе…

— И вот что, Амалия… — произнес Антон, глядя, как она взялась за ручку двери. — Не «светитесь». «Проверьтесь» пару раз, пока будете ехать к кафе.

Это была не та женщина, которая могла не понять, что такое «светиться» и «проверяться», поэтому Антон вел себя так, как должен себя вести мужик-опер по отношению к оперу-женщине.

— Хорошо, — просто и тихо ответила она.

Копаев хотел сказать ей что-нибудь резкое, чтобы подавить в ней чувство упадничества, настроить на дальнейший разговор у Дома журналиста… и столкнулся взглядом с ее огромными красивыми глазами, полными слез. Он вдруг вспомнил заразительный смех Эберса, серый, всегда веселый, с хитринкой взгляд, его поразительную любовь к жизни и осекся. Он только сейчас понял, что потерял друга, замену которому найти будет невозможно. Эберса больше нет. И никогда не будет. Он сейчас в морге, на ледяном кафеле. Последнее, что Копаев слышал от него, — это «созвонимся, старик!». Последнее, что он видел, — улыбку серых глаз и ежик коротко стриженных светлых волос.

Антону стало так невыносимо плохо, словно закончилось действие анальгетика и стал близок болевой шок. Ему хотелось утешить девушку, но он лишь шевелил губами, как немой, и бессмысленными глазами смотрел на стекающие по ее щекам слезы…

Он был не в силах ей что-то сказать, а она была не в силах выйти из его кабинета. Копаев только сейчас понял, что Эберса нет. Еще пять минут назад… Как же он не мог… понять этого раньше?.. И следующая его мысль была: «А не «повела» ли меня эта девочка, работающая, быть может, в УСБ таможни? Действительно ли Эберс рассказывал ей обо мне, своем друге, или она на ходу лепит историю?»

После недолгих раздумий он заверил себя: «Посмотрим».

Несмотря на постигшую ее беду, Амалия оказалась на удивление упрямой и активной женщиной. Подозрения Копаева усилились, когда она предложила в помощь приятеля Эберса по работе в таможне Андрея Суровцева. Но вскоре он понял, что если бывшие коллеги или служба безопасности таможни собрались его «отрабатывать», то это уже явный перебор. Подводить к одному фигуранту двоих сотрудников никто не станет.

— Зачем мне Суровцев? — спросил Антон. — Я не вполне понимаю, зачем с тобой связался. И вообще, почему ты решила, что я займусь чем-то, хоть отдаленно напоминающим расследование? Кто я? Менеджер, конторская крыса.

— Ушам своим не верю, — ответила Амалия. — Игорь рассказывал мне о тебе совсем другое.

— Игорь рассказывал… — повторил с усмешкой Антон, сам же подумал, что человек из таможни, имеющий свободный вход в организацию, может оказаться весьма полезен. — Кем он работает в таможне, Суровцев этот?

— Он старший опер в отделе по борьбе с особо опасными видами контрабанды.

— Ну хорошо. Давай посмотрим на этого опера.

— Я ему только что звонила, — обрадовалась Амалия. — Кажется, у него есть какая-то информация.

Улучив момент, Копаев доложил Быкову по телефону о проделанной работе. Подполковник был не против, чтобы подключился еще один сотрудник таможни. «В конце концов, — думал Быков, — Антон опытный опер и раскрыть себя не позволит».

Суровцевым оказался невысокого роста коренастый парень лет двадцати восьми, сероглазый и серьезный. При первом знакомстве руку пожимал Антону осторожно, водя глазами по лицу Копаева. Понемногу разговорившись, они оказались в парке. Временами Антон бросал взгляды по сторонам, пытаясь понять, не является ли эта встреча предметом чьего-то обсуждения. Однако ничего подозрительного не замечал.

— Аля сказала, у тебя есть какая-то информация.

— Да. Я попросил своих людей порасспрашивать в округе, не видел ли кто что-то подозрительное у дома Игоря в ночь его убийства. И один из них сказал, что в ту ночь вовсю коптил притон неподалеку от дома Эберса. Я сверился с адресом, это в двух шагах от дома Игоря. Не исключено, что торчки что-то видели или слышали.

Улица, на которой стоял дом Игоря Эберса, — это территория райотдела, где когда-то работал Антон. И едва только с уст нового знакомого сорвалась фраза о том, что «коптил притон», Копаев понял, о чем идет речь. Точнее — о ком. В доме номер восемь проживал некто Постников по кличке Незнайка. И действительно, он жил в двух шагах от Эберса, и последний не интересовался Незнайкой только потому, что его интересовала контрабанда наркотиков, а не их употребление.

— Ты знаешь что-нибудь об этом адресе?

— Первый раз слышу, — уверенно произнес Копаев.

— Но если верить Эберсу, ты работал именно на этой территории?

— Наркоманами я не занимался. Да и появиться притон мог уже после моего увольнения. Впрочем, я своих порасспрашиваю. И это хорошая мысль, Андрей. Прихвати Амалию и потусуйтесь пока пару часов где-нибудь. Я как закончу, сразу позвоню.

— Мы поедем с тобой, — заявила Аля.

— Я не собираюсь тащить в райотдел толпу! Итак, через два часа.

Отделавшись от помощников, Копаев тут же сел в машину и вскоре исчез за поворотом.

— Сумасшедший, — произнесла Амалия.

— Нормальный парень, — заметил Суровцев. Антон ему понравился.

Как известно, в квартиру наркомана можно пройти двумя способами. Первый — постучать условным знаком. Он меняется с такой же периодичностью, с какой меняются пароли в ГУВД, то есть ежедневно. Условного знака на сегодня, как и на вчерашний и все остальные дни, Антон, естественно, не знал, поэтому избрал второй способ.

Отойдя к стене напротив двери, он оттолкнулся от бетона спиной и изо всех сил врезал ногой в район замка. Дверь резко… нет, не отворилась. Она отлетела в сторону, едва не прибив насмерть Михаила Гуцалова, наркомана со стажем, который в данный момент изучал в дверной глазок причину возникновения шорохов на площадке.

Стараясь не вдыхать едкий запах ангидрида, насквозь пропитавшего всю квартиру, Копаев прохромал внутрь и склонился над так и не получившим никакой зрительной информации Гуцаловым.

— Не больно?

Миша, у которого дури в голове было предостаточно и без ломового удара дверью, задал самый глупый вопрос, который когда-либо задавал в своей жизни:

— Ты кто?

— Клайд без Бони. Кто еще в квартире?

Гуцалов смотрел на бывшего опера ГУВД, но никак не мог признать в его лице человека, который уже однажды отправлял его на скамью подсудимых за кражу. По тому, как блаженно закатились его глаза и стукнул о пол затылок, Антон понял, что у парня пошел «приход». Спрашивать его сейчас о чем-то было равносильно битью лбом о подножие Александрийского столпа с целью сбить оттуда ангела.

Уловив краем уха стоны, доносящиеся из соседней комнаты, Антон остановился у закрытой двери и прислушался. Это были не крики о помощи. Одновременно кричали мужчина и женщина. Голос мужчины, это Копаев понял сразу, принадлежал инвалиду по армии Постникову по кличке Незнайка. Он ее получил за умение на все вопросы сотрудников правоохранительных органов отвечать «не знаю». Но в основном Ромой Постниковым занимались опера из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, поэтому его заветное «честное слово, не знаю» имело ничтожное значение. Тем по барабану, знает он чего или нет. Если есть доза в хате или на кармане, знания не имеют никакого значения. Рома, как и Гуцалов, «сходил» дважды.

А вот голос женщины…

Что-то не мог Копаев припомнить среди знакомых этих двоих дегенератов никого, у кого бы был такой звонкий голос. Женщина так может кричать только в двух случаях: когда отбивается от бешеной собаки или когда занимается сексом с таким мучачо, как Незнайка.

Пройдя в комнату с «макаровым» наперевес, Антон увидел худое, исколотое замысловатыми татуировками тело Незнайки, которое взметалось над полными телесами какой-то особи. Помня, что в старину во время нереста даже в церквях в колокола не били, Копаев зашел на кухню, сел на стул и закурил последнюю сигарету…

Баталия в комнате продолжалась вот уже сорок минут. Столько же времени в передней «висел» Гуцалов.

Антон включил чайник и разыскал в шкафу среди закопченной, пахнущей уксусом посуды чистую кружку. Сполоснув ее под краном, вновь уселся. Торопиться ему некуда, а информация, которая ему сейчас нужна как воздух, находится где-то здесь, в квартире. Либо у Гуцалова, либо у Постникова. Без нее Антон из этого вертепа не уйдет. Поскольку убийство Эберса случилось недалеко от этой клоаки, глупо даже предполагать, что ни Гуцалов, ни Постников ничего об этом не знают.

В тот момент, когда он допивал вторую кружку чая, в комнате послышались душераздирающие вопли Незнайки и особи, возвещающие о том, что всему в этом мире есть начало и всему есть конец…

Подняв со стола «макарова», Антон втиснул его в кобуру и направился в комнату. Зрелище не для слабонервных. Два стайера на финише.

От резкого шлепка по голой заднице мухобойкой не ожидавший ничего подобного Рома-инвалид обернулся и дико закричал. Ничего не понимающая особь стала поднимать валяющееся, как солдатская скатка, одеяло.

— Как жисть босяцкая? — это был вопрос к Незнайке.

Постников продышался и честно ответил:

— Только кончил, тебя, Копаев, увидел… Это самая страшная картина, которую можно увидеть! Вроде с Файкой был, а вот нате, ты…

— Ты, Незнайка, — Антон уселся в ободранное кресло, — когда-нибудь доколешься. Тут к тебе в самом деле кто-нибудь сзади пристроится.

— Не пристроится, — уверенно пообещал Постников. — Я в колонии не чертом был, ты знаешь.

— Слышь, Ром, это что за фраер здесь появился? — Это были последние слова особи, которую Копаев выпихнул за выбитую дверь в чем мать родила. Мешает, а времени на объяснения у Антона нет.

— А вот теперь поговорим, инвалид.

— Ничего не знаю, командир, — стандартно отмазался, как ему показалось, Незнайка.

— А я тебя еще ни о чем и не спрашивал. Надевай портки и майку, а то мне на твои наколки смотреть больно. Ну, что это за анахронизм, Рома?.. «Легавым — хер, ворам — свободу»? Скрой эти портачки маечкой, пока я не обиделся. Какой ты, к ляду, вор? Ты — заподлянец-неудачник, постоянный клиент службы участковых уполномоченных.

Рома с угрюмым лицом натянул трусы с изображением сотенных купюр, с которых почему-то улыбался Вашингтон, и сел на диван. Предстоящий разговор в данной ситуации явно не входил в его планы. Он изображал на своем лице непонимание, однако, внимательно следя за его бегающим взглядом, Антон догадывался, что тема этого разговора для него ясна. Он лихорадочно готовит себе алиби. Но Копаев уже давно не тот желторотый опер, которого может убедить в чем-то такой змей, как Постников. Когда у тебя за плечами восемь лет оперативной работы, ты безошибочно выбираешь манеру разговора, исходя из особенностей фигуранта, лимита времени и своего настроения. Список вопросов, ориентированный на возможные ответы Постникова, у Антона был готов уже на десять ходов вперед.

— Итак, Незнайка, предлагаю два варианта разговора. Вариант первый. Ты повторяешь свою дебильную фразу «я ничего не знаю», после чего мы едем в отдел. Там, по моей просьбе, естественно, участковый составляет на тебя административный протокол по поводу твоего нахождения в общественном месте в нетрезвом виде, после чего я везу тебя в районный суд, где тебя, мелкого хулигана, осудят суток на десять-пятнадцать. Разговор продолжится уже в камере. Без Файки.

— Гражданин Копаев!.. — возмутился Рома. — А это, простите-с, беспределец. Я же дома нахожусь! Какое такое общественное место?!

— А я тебя сейчас на улицу выволоку. В трусах. Чтобы наверняка. Мне тебя что, закрыть не за что, что ли?!

Копаев блефовал, не опасаясь разоблачения. Откуда наркоману Постникову знать, что он уже несколько лет не работает в райотделе?

Рома раскопал в пепельнице, которая стояла на стуле, окаменевший окурок «Примы», раскурил его и уже спокойно спросил:

— Второй вариант?

Другое дело…

— Рома, — Антон подался из кресла вперед, — ты меня очень обяжешь перед собой, если направишь на путь истинный. Сегодня утром недалеко от твоего дома мужика нашли. Он не дышал, и было такое впечатление, словно ему из пистолета сначала один раз в лоб выстрелили, а потом зачем-то еще один раз — в затылок. Ты не знаешь, зачем?

Рома выпучил глаза.

— Какого мужика?..

Завтра его зацепят, и Рома расколется, что его об Эберсе спрашивал он, Копаев.

— Не готов к ответу.

— А почему я должен быть готов?!

— Потому что убили его в то время, когда вы тут меха своим «баянам» рвали. Не серди меня, Незнайка!

— Да я богом тебе клянусь, что ничего не знаю!

Это было похоже на правду.

— Незнайка, а кто из вас на улицу вываливался в первом часу ночи? Вас бабка Макарычиха из окна видела.

Снова блеф. И снова безопасный. Бабка Макарычиха сидит у окна круглые сутки, у нее хроническая бессонница. Благодаря этому заболеванию Копаеву еще во времена работы опером повезло раскрыть несколько шапочных грабежей в первую же зиму службы.

— А ты Мишку спроси! — Он ткнул пальцем в том направлении, где за стеной отдыхал в неудобной позе Гуцалов. — Он на улицу выходил!

— А еще кто?

— Во! — Незнайка поднял вверх палец и глаза его просияли. — Вспомнил! Перец!

— Кто такой? Почему не знаю!

— А он недавно откинулся.

— Оп-почки — мусора… — услышал Антон за спиной шепот пораженного ужасом человека.

Это очухался Гуцалов. Разговаривать сейчас с ним равносильно самоунижению.

— Где Перец живет?

— А где он только не живет… — Встретив взгляд Копаева, Незнайка переменил тон. — Ну, вообще — в восьмой квартире пятнадцатого дома.

— А-а, — протянул Антон. — На улице Филатова, что ли?

— Да ну ты что, командир! На Фасадной!

— Точно. Значит, так, отцы родные, — деловито заметил Копаев, вставая. — Завтра в десять ноль-ноль оба — ко мне в кабинет. Отметитесь и продемонстрируете трезвый вид. Постников — старший, отвечаешь за прибытие. Не появитесь — вспомним первый вариант разговора. Понял, старший?

— Понял, — сообщил присмиревший Постников.

И снова блеф. Во-первых, не придут, во-вторых, если придут, их встретят и покрутят пальцем у виска. Копаев не работает в райотделе уже бог весть сколько лет. Перешагнув через лежащего на полу с закрытыми глазами — спрятался — Гуцалова, Копаев вышел из квартиры.

Черта с два они придут. Случая не было, чтобы пришли.

Дом пятнадцатый был обыкновенной пятиэтажкой, выстроенной во времена посева кукурузы квадратно-гнездовым способом. Сахар из тростника тогда считался лучше свекольного, а импрессионисты считались «пидорасами». Все изменилось с того времени — мнения и ценности. К сегодняшним дням лучшим считается тот сахар, который сухой, кукурузу ест только скот, а «Квадрат» Малевича недавно оценили в двадцать пять миллионов долларов. Не изменилось лишь желание воровать, насиловать, грабить и убивать. То есть присваивать себе постоянно меняющиеся ценности. Когда строили этот дом, то вряд ли предполагали, что через сорок лет только в одном из его подъездов будет жить наркоман.

В квартире восемь Антон обнаружил не то, что искал. По площади всей трехкомнатной квартиры валялись люди, чей разум в данный момент находился очень далеко не только от дома по улице Фасадной, но и от Солнечной системы. Дверь была открыта, поэтому Антон, прижимая к бедрам руки, вошел в нее без труда. В кухне, на насквозь пропитанном мочой матрасе, лежали двое — он и она. Полураскрытые, или — полузакрытые, глаза, открытые рты, разбросанные в стороны конечности. Наркотический приход застиг их буквально за несколько минут до появления Копаева. Рядом с телами — а это определение лучше всего подходило к данному моменту — лежал распущенный резиновый жгут и символ процветающего СПИДа — единственный, на двоих, шприц с остатками крови.

— Черт, сколько ж вам годин-то? — вырвалось из Антона, и он шагнул дальше…

Картины в комнатах мало отличались от увиденного в кухне. Несколько матрасов, вялые, словно безжизненные, тела, шприцы и едкий запах ангидрида. Самый настоящий наркотический притон, предоставленный сам себе по случаю бездействия доблестного отдела по борьбе с наркобизнесом.

Восемь человек. Судя по внешнему виду которых Антон мог смело предположить, что увиденное — не что иное, как незаконченная вечеринка, начавшаяся вчера по поводу освобождения одного из лучших людей этого общества. Отмечалось событие героином. Ни намека на хотя бы одну рюмку или бутылку. Впрочем, бутылка была, но только глупец мог предположить, что там находилось спиртное. Там был уксус. Один из ингредиентов приготовления зелья, что покрепче зеленого змия.

Не хватало только отчаяться. С момента расставания с Амалией и опером прошло полтора часа. Лицо, которое могло что-то видеть или слышать, объявлено. Но его здесь нет и, судя по всему, его появление произойдет не скоро. Чувствуя, что теряет время, а вместе с ним и терпение, Копаев взял одного из наркоманов, того, что проявлял наиболее активные признаки жизни — громко сопел и клевал носом, за руку и потащил к балкону.

Им обоим сделалось чуть лучше, когда они оказались на свежем воздухе. Антон размахнулся и дал отроку мощного леща. Тому это не понравилось. Он скорчил кислую гримасу, как будто увидел на экране телевизора непристойный кадр, и снова «повис».

Тогда Антон стал яростно тереть лицо наркомана. Это как если бы нормальному человеку предложили применить в туалете лист наждачной бумаги десятого номера. Уже через несколько мгновений лицо парня, зависшего между небом и землей, стало свекольного цвета. Первые произносимые им буквы Копаев воспринял с таким же восторгом, с каким доктор Борменталь воспринял вопли Шарикова.

— Ну-ка, малахольный, на меня посмотри!.. — прохрипел от возбуждения Копаев. — Глаза раскрой! Видишь меня?!

— Типа, вижу…

— Типа, видит он. Ботва отмороженная… Сколько пальцев?

— Типа, несколько… — сказал наркоман, вглядываясь в торчащий, как пень посреди поляны, большой палец Копаева.

— Поколение дегенератов. Где Перец? Быстро отвечай! Где Перец?

Ответ поступил не от реанимированного, как ожидалось, а, вопреки ожиданиям, сзади. От этого гнусавого фальцета Копаеву едва не сделалось дурно.

— Ну, братва… Че так кричим? Мусора свалятся, че будем делать?

Ошеломленный Антон оставил в покое непокорного краснолицего и обернулся. Прямо над ним, в проеме балконной двери, стоял еще один мастер перемещений с закрытыми глазами. Свитер-толстовка с изображением исландского оленя, мятые слаксы и один когда-то белый, а сейчас разноцветный от грязи носок — одеяние, достойное человека, вторые сутки не выходящего из комы.

— Тише, тише… — настоятельно повторил он. — Не создавайте панику… Менты не дремлют…

— Господи… — засиял Антон. — Он говорит! Он анализирует…

Окончательно оставив в покое опять провалившегося в забытье наркомана лежащего, он схватил в охапку наркомана стоящего и с ним в руках, как со свернутым ковром, вошел в комнату. Усадив тело на хромой, отполированный сотнями наркоманских задниц табурет, он прислонил его спиной к стене и повторил вопрос, на котором остановился при разговоре с первым.

— Перец… Перец… Это центровой пацан… Гады, менты посадили.

— А потом отпустили, — напомнил Копаев. — Он пришел сюда, а потом опять исчез. Куда он исчез?

— Не, не отпустили… — Глаза говорившего так и не открывались. Перед Антоном сейчас был шаман ханты, обкумаренный трубкой в шалаше вождя манси. — Его заковали навечно…

Антон не выдержал и шлепнул торчка по затылку. Тот, как тряпичный, мгновенно слетел с табурета и шлепнулся на пол. Не ударился, как это случается с нормальными людьми, а именно — шлепнулся. Из его носа вылетела сопля и, просвистев по воздуху, ушла куда-то на балкон.

Копаева уже давно мучили позывы рвоты, а увиденное последним оказалось выше всех ожиданий. Пошарив повлажневшей рукой в кармане, он извлек непочатую упаковку «Дирола», зубами сорвал обертку и высыпал в рот половину содержимого.

— Короче… олень северный… я тебя спрашиваю в последний раз. Где Перец? Если не ответишь, я вызываю наркологов, и остаток недели ты проведешь в жутчайшем депресняке и ломке. А тебе будут колоть глюкозу, глюкозу, глюкозу, глюкозу, глюкозу…

— Хватает, братан… Остановись, че ты гонишь… Меня сейчас вырвет…

— Глюкозу, урод, и ничего, кроме глюкозы. Где Перец?

— Перец по делам поехал… Дела…

— Кто такой Перец? Где находятся их дела?

Кажется, наркоман стал понемногу приходить в себя.

— Ты не опером ли с райотдела будешь?

— Нет, — честно ответил Антон.

— Поклянись…

— Гадом буду.

— А стегаешь, как мусор. Больно и без следов…

— Тебе просто повезло. Так кто такой Перец и что за дела?

— Перец на Выставочной теперь живет, в пятом доме. Они туда и поехали. — Парень пришел в себя и стал водить по Антону мягким, как метелка для пыли, взглядом.

— Героин, что ли?

— Не, там с качками какие-то дела…

— С какими качками? — Копаев перестал жевать.

— Не знаю. Ширнуться хочешь?

— Не сейчас. — Антон посмотрел на часы.

Время шло, а новостей никаких. Так недолго и поверить, что свидетеля Перца убрали. Нужно было найти говорящего человека, а пока Антону попадались лишь безвольные, измученные инъекциями тела. А время шло, и с каждой убежавшей секундой убегала надежда на то, что положение вещей в этом мире еще можно исправить.

Оставив собеседника на полу, Антон еще раз прошел по квартире. В награду получал отборный мат, приглашение лечь рядом, а один из очнувшихся даже попросил подержать на его плече кусок резинового атлетического бинта. Вся группа на мгновение приходила в себя, а потом снова проваливалась в забытье.

В зале один из предметов настолько приковал к себе внимание Копаева, что он даже отрывался от поисков, выпрямлялся и несколько раз снова и снова бросал взгляд в угол комнаты, где предмет и располагался. Когда Антон смотрел на него, он успокаивался и снова приступал к поиску, но едва взгляд Копаева отрывался от объекта, в его душе вновь была сумятица. Он никак не мог понять, в чем несоответствие увиденного с масштабами и временем происходящих событий.

«Елка как елка, — думал он, — что в этом необычного»?

Апогеем полного отстоя человеческого сознания стала лесная красавица — когда-то зеленая, пушистая и нарядная, а теперь сохранившая лишь последний из признаков. Елка стояла на какой-то совершенно дикой приладе, играющей роль крестовины. Автором этого приспособления для равновесия ели был наверняка кто-то из тех, кто сейчас валялся на полу, как позабытый при переезде мишка. На дереве висели, покрытые пылью, десяток игрушек и три чахлые мишуры, напоминающие безвольные струи перепившего Санта-Клауса. Елка как елка, только очень желтая и почти вся осыпавшаяся. Под крестовиной лежал огромный кусок ваты, ставший местом паломничества всех присутствующих: около сотни маленьких ватных тампончиков, отщипнутые от куска под елью и пропитанные кровью, были разбросаны по всей площади квартиры.

«Вот что меня беспокоит, — догадался наконец Антон. — Новогодняя елка, стоящая в квартире в июне месяце. Как же это страшно — наркотики…»

Весь осмотр, вследствие отсутствия какой бы то ни было мебели, занял не более пяти минут. Задерживаться здесь дольше не было смыла. Копаев прошел в коридор, распахнул входную дверь и нос к носу столкнулся с тремя молодыми людьми, чей взгляд мало отличался от тех, что находились в квартире. Зато все трое могли самостоятельно ходить и говорить.

— Заходите, заходите, — пригласил всех троих Антон и уступил им место в дверном проеме. — Хозяева поехали за «весом». Если я их не найду, то скоро они, наверное, будут. Полистайте журналы, выпейте кофе…

С чувством подозрения они прошли в глубину притона. Дождавшись этого, Антон, уже спускаясь по лестнице, вынул из кармана телефон.

— Стеблов? Это опять Копаев. Слушай, мне тут один знакомый позвонил, сказал, что на Фасадной живет. В пятнадцатом доме, в восьмой квартире, наркоманов с порошком — целая рота. Предполагает, что и оружие есть. Ты бы послал туда нарядец какой, а? А то позвонит мужик в областную управу, нажалуется за бездействие…

«Выставочная, значит, — подумал он, направляясь к машине. — Качки. Зал атлетический, стало быть. Не думаю, что на Выставочной два атлетических зала».

Стремительно входя в повороты, Антон бормотал: «Думай как Эберс. Представь картинку, раскрась ее, вдохни жизнь. Вспомни, чему учил Быков…».

Он опаздывал на встречу с Алей и Суровцевым на четверть часа…

Интересное кино получается. Вот это да! Едва мне в руки попадает агентурное сообщение, шеф ни с того ни с сего собирается в отпуск. Что-то ранее я не замечал за Владимиром таких рокировок! Еще вчера мы планировали в отделе работу на всю неделю и действия каждого были расписаны, как у Чехова в «Дяде Ване». Вечером я приношу ему «шкурку» от «человека», он меняется в лице и произносит: «Утро вечера мудренее». А утром заявляет, что начальник таможни отправляет его в отпуск. Очень мило. Не сказав ни слова, он все сказал. Расхлебывай, Игорек, эту кашу сам!

Я щелкнул замком сейфа и еще раз углубился в написанное на листке ученической тетради.

«Сообщаю, что сегодня, 11 июня 2012 г., в 22.00 у меня состоялась встреча с Димой Лешим. В ходе доверительной беседы он пояснил, что 15 июня в наш город проследует автомашина — еврофура «Мерседес» с номерами нашего региона. Цифры — 891. Машина проследует через пост полиции на въезде в город в период с 19.00. В стенке за кабиной в тайнике находится 28 кг героина. Как рассказал Дима Леший, героин поступил из Афганистана транзитом через Таджикистан. Героин предназначен для реализации мелкими партиями в нашей области. Общая стоимость перевозимого наркотика составляет около $2 500 000. Дима Леший предложил мне за сумму в 100 000 рублей участвовать в охране мероприятия при передаче груза.

Чибис».

У опера такой шанс — стать самым красивым парнем в городе, хотя бы на пару дней, — бывает раз в жизни. Тем более что формально руководителем считался бы Владимир. Я — исполнитель. Нетрудно догадаться, кто станет главным, если мы «сломаем» мероприятие, в котором Чибису предложили поучаствовать за десять штук! Все будут сыты и довольны. Володе, как в сезон звездопада, скатилась бы вторая большая звезда на погоны, я бы получил премию, а Чибис — честно заработанные рубли. Ему, конечно, лучше сразу взять «герасимом», но такого демократизма при расплате с агентами никто не допустит.

Остается два дня. Если сейчас информацию запустить официально, то мне с нашим СОБРом на КПП при въезде в город будет нечего делать. Меня туда никто и не допустит. Скажут, как в хреновом боевике: теперь это юрисдикция ФСБ, а ты со своими спецназовцами поезжай на вокзал и хапай китайцев с непродекларированными носками.

Я чувствовал, как внутри меня что-то начинает закипать, как смола в котле. В город завозят через три границы пуд «ширева», а начальник таможни отправляет моего шефа в Сочи! Вова, что, случайно забыл про мою информацию? Сомневаюсь. Он только вчера смеясь вспомнил, как я четыре года назад пришел на работу в свитере наизнанку. Я не помню, а он помнит! А про пуд «герасима» забыл?

Я швырнул папку со «шкуркой» в сейф и сорвал с телефона трубку.

Секретарь в приемной начальника соизволила снять трубку только после четвертого гудка. Милая кукла. Знает две фразы — «Анатолий Маркелович в управлении» и «Анатолий Маркелович занят». Еще умеет заваривать кофе, резать бутерброды и мастерить на лице монументальную мину. В отделе кадров однажды довелось увидеть ее заявление. «Прошу выпустить в текущий отпуск за прошлый год». Надо это записать и показать Копаеву, а не то забуду.

— Приемная начальника таможни.

Ну не дура ли, если учесть тот факт, что звоню по внутреннему телефону? Натурально, IQ — «L»…

— Вероника Витальевна, это Эберс. Начальник у себя?

— Он в командировке. Утром уехал, будет только завтра.

«Вот это да! Как это я упустил?!» — подумал я.

— А кто за него?

— Его первый заместитель. Турчин.

— Соедините с ним.

— Он занят.

Нужно что-нибудь придумать, иначе еще Турчин куда-нибудь уедет, и я потеряю время для встречи с ним. Это грозит нереализацией оперативной информации, и Чибис в «ломке» проклянет меня и тот час, когда со мной связался. А через пару суток в городской морг станут оптом поступать трупы с диагнозом «овердоза».

— Срочно передайте ему… Хотя подождите! Вероника Витальевна, а во сколько начальник уехал?

— В девять.

— А мой шеф у него был утром?

— Да, заглядывал. Он что у вас, в отпуск уходит?

— А вы откуда знаете?

— Мне положено все знать. Самойлов просил начальника отпустить его в отпуск, дескать, пока в работе тишина — отдохнет. Валентин Матвеевич спросил, кто останется за него в отделе, и подписал заявление.

— Я не понял: Самойлов просил отпустить его в отпуск или начальник заставил его уйти в отпуск? — Я спросил скорее автоматически, чем осознанно, так как все было ясно без пояснений.

Это «все» вполне грамотно увязывалось в последовательность действий моего начальника отдела Владимира Самойлова: я «сливаю» ему серьезнейшую информацию — он пишет заявление на отпуск и отчаливает — я остаюсь один на один со своей информацией в роли исполняющего обязанности начальника отдела. Теперь понятна логика действий Самойлова. Если информация пойдет «в цвет» и опера региональной таможни «сломают» на передаче порошка организованную группу и изымут партию крупнейшей контрабанды, то наверху обязательно спросят: «Кто это разрабатывал детали операции и реализовывал информацию?» Наверх доложат: «Отдел по борьбе с особо опасными видами контрабанды!» При таком развитии событий вряд ли кто поинтересуется: «Какого хрена отдел по борьбе с контрабандой наркотиков сопли жует?» Напротив, все будут стоя аплодировать и спросят о другом: «А кто руководит этим вездесущим отделом по БООВК?» «Майор таможенной службы Самойлов!» — будет доложено.

А вот если капитан Эберс со своей «шкуркой» и еврофурой уши от селедки получит, а не двадцать восемь кэгэ отравы, то ему и флаг в руки. Пусть на «заслушивании» рапортует, что подвигло его «хлопнуть» на КПП восемнадцатиметровый фургон с капустой и шмонать его в течение дня. Пусть Эберс расскажет, как он измерял рулеткой стенки кузова снаружи и изнутри, пытаясь выяснить, куда испарились недостающие сантиметры. Пусть поведает, как над ним смеялась служебно-разыскная собака, взятая напрокат в питомнике УВД за двадцать банок конфискованной китайской тушенки.

Браво, Владимир. Если я когда-нибудь окажусь на твоем месте, то постараюсь сделать все, чтобы ни у одного из моих подчиненных не возникло желания назвать меня сукой.

Опять вспотели ладони. Это происходит со мной всегда, когда волнуюсь или просто нервничаю из-за безделицы. Антон Копаев говорит, что у меня больное сердце. Но сердце у меня не болит. Меня просто мутит от всего этого…

Передо мной сидели двое оперов из моего отдела и что-то рисовали на бумаге. Наверное, рапорта. Подсказать им, что писать нужно на мое имя, или пусть переписывают набело?

Я посмотрел на часы. Через полчаса должна подойти Амалия, которая еще вечером отпросилась у Самойлова до обеда. Сказала тому, что простыла и посетит врача. Врача она точно посетит, но не терапевта. Уж я-то знаю…

Пора идти к Турчину. Не знаю, как там в строительной компании у Антона, а у нас сани нужно начинать готовить не летом, а весной…

Разговор с Бабиновым Марка Михайловича не устроил. Вместо заверений в том, что груз пройдет таможню, он услышал лишь мычание и лепет. Дескать, не волнуйтесь, все под контролем. Марк Михайлович был уверен в том, что, когда кто-то произносит фразу «все под контролем», это означает, что контроль как раз полностью отсутствует. Эти шкуры в погонах считают себя самыми хитроумными в подборе выражений! Идея стара как мир — не ударив палуц о палец, получить куш и отвалить в сторону. Получить дешевые сиюминутные блага в виде новой тачки и еще чего-нибудь, не менее стоящее, и, как крыса, сидеть в норе в ожидании очередного «выстрела». Эту суть отдельных представителей «при законе» Пырьев понял еще во время своей первой ходки, когда за сотню рублей просил вертухая соединить его в другой камере с подельником. Пырьев патологически не переваривал предателей, будь они на своей стороне или чужой.

Он просто ненавидел «крыс», готовых за бабки изменить даже смыслу своей жизни.

Марк Михайлович с омерзением представил себе капитана Бабинова из таможни, участвующего в задержании контрабанды и готового за три штуки долларов продать идею, самого себя и сослуживцев. Менее чем через две недели в руки Марка поступит колоссальный по нынешним меркам «груз». Почти полтора миллиона доз героина. Ну, и жизней, конечно… Молодежь нынче такая безграничная и бесконтрольная. Впрочем, собакам собачья смерть. Вот он, Пырьев, к наркоте даже на зоне не прикоснулся. А все почему? Да потому что идее верен остался. И корешей за бумагу не продавал. Может, поэтому сейчас и жив. Может, именно поэтому он имеет особняк на окраине города, охрану и бассейн размером с футбольное поле.

Может, пристукнуть Бабинова после дела? Башку продырявить и пустить в дальнее плавание. И пусть потом его начальство думает, что его смерть связана с профессиональной деятельностью. У них сейчас это в моде — работал парень, работал, а потом его с отверстием во лбу нашли. Концов — никаких, поэтому из всех версий рождается самая бесперспективная, марксистско-ленинская, рассчитанная на поколение павликов морозовых версия — убийство связано с профессиональной деятельностью.

Марк Михайлович поморщился как от зубной боли и встал из кресла. Никому верить нельзя! А особенно предателям своих врагов. Бабинов, шкура, ездит на джипе. На его, Пырьева, джипе! А на чьем? На своем, что ли? Если его таможенную зарплату в кучу складывать и питаться одним святым духом, то капитану Бабинову удастся накопить сумму, эквивалентную стоимости этого зачуханного «сурфа», ровно через десять лет. Борец с наркобизнесом, мать его… Он собственный конец в штанах с первой попытки не находит, а его начальником отдела ставят!

Да черт с ним, с Бабиновым! Что это Марк Михайлович о нем думает?! Тому все равно — либо за «решку», либо в канаву. Перспектив никаких. Но бабиновых в этом деле начальником ставить — самому голову под гильотину класть! Пусть сделает свое дело, а там видно будет…

Пырьев, накинув на плечи пиджак, вышел из дома. Не обращая внимания на телохранителей, он взгромоздился на заднее сиденье «пятисотого» и коротко бросил водителю:

— В «Дубраву».

Перекусить, а заодно и встретиться с этим Бабиновым. Парню нужно подробно объяснить, какие санкции могут последовать, если дело будет срываться, а он при этом сопли жевать.

Заодно неплохо было бы подстраховаться. Николай Владиславович что-то говорил про то, что у него пасынок в ментуре работал. Значит, связи остались… Может, и пасынка на джип посадить? Хотя и тут ухо востро держать нужно.

Если партию «геры» менты «слотошат», то Марку Михайловичу лучше самому с себя шкуру спустить и прыгнуть в клетку ко льву. Все равно с ним это произойдет, если уважаемые люди узнают, на какие цели использован воровской общак, да еще и без их ведома. За «спаленный» мусорам общак братва размотает «держателю» кишки через задний проход. И не просто «спаленный», а пущенный в дело без решения «сходняка». А уж за то, что Марк сдал общак при попытке «срубить» филок лично для себя…

Но ведь он же не «крыса», он просто взаймы берет. У своих пацанов…

Кха!.. Пырь тряхнул головой, избавляясь от ужасных мыслей.

— Долго еще?! — заорал он на водителя. — Чего еле тащишься!

— Приехали уже, Марк Михайлович… — обиженно проскулил двухметровый дядя.

Входя в зеркальные двери ресторана, Пырь почувствовал, что аппетит пропал. Говорил же сам себе — не думай о делах перед едой!..

Копаев разочаровал Амалию и приехавшего с ней оперативника таможни Суровцева. Не выходя из машины, он опустил стекло и бросил:

— Ребята, я сейчас по одному адресу прокачусь. Кстати, Андрей, твоя информация оказалась интересной. Только нужно найти того, кто мог видеть убийцу Игоря. За ним-то я и еду.

— Так мы поедем с тобой! — обрадовалась Амелия.

«Их только в атлетическом зале не хватало».

— Нет, у вас будет важное задание. Мне нужны фото всех начальников Игоря. И тех из таможни, с кем в последнее время он общался наиболее тесно.

— Послушай, Антон, — вмешался Суровцев. — Не в обиду будет сказано… ты сколько уже в полиции не работаешь?

— Года четыре, а что?

— Понимаешь, за это время утрачиваются профессиональные навыки, теряется чутье… С тобой должен находиться кто-то с удостоверением и практикой работы.

— Там не нужно удостоверение. Все в порядке. Когда потребуется помощь, я скажу. А пока держимся на связи. Встреча через два часа на этом же месте!

Не давая возможности им ответить, Копаев включил передачу и резко взял с места.

Дорога к Выставочной проходила мимо авторынка. Не о колесах Антон сейчас думал, а о Слоне, который тоже мог знать немало. Убийство в районе всегда громкое событие. А Слон мог что-то слышать об этом.

Нужно было спешить. Если Слон сегодня решил отдохнуть и не вышел торговать запчастями, дело плохо. Слон — Заслонкин Бронислав. После двух «ходок» за угоны автотранспорта Броня решил, что почетное звание опасного рецидивиста не обещает в дальнейшем никаких перспектив, и занялся менее рискованным бизнесом — торговлей запчастями на городском автомобильном рынке. Копаев знал, что большая часть железяк, предлагаемых Слоном вечно нуждающимся автолюбителям, не что иное, как сданный на реализацию товар. Кем сданный — тоже понятно. Пока существуют средства передвижения, всегда будут существовать группы людей, желающие ими завладеть, разобрать и продать разобранный автомобиль тем, у кого не вовремя «полетела» шаровая, треснул фонарь или сломалось рулевое колесо. Автолюбители — та категория покупателей, которой совершенно безразлично, ворованными запчастями торгует Слон или нет. Им нужна шаровая, а не идея.

Первым, кого Антон увидел на рынке, был подвыпивший, раскрасневшийся на морозе Паша Устинцев. Опершись на капот чьего-то «Volvo», он махал кому-то рукой. В натовском камуфляже, что неудивительно. Он начальник службы безопасности авторынка. Два года назад его выперли из райотдела, где он занимал должность старшего участкового инспектора, за «грубое нарушение дисциплины». Паша имел обыкновение «крышевать» мелкие коммерческие магазины, за что взимал плату. Иногда деньгами, иногда — натуральным продуктом. Он занимался этим настолько откровенно и искусно, что мало кому приходило в голову, что в райотделе работает банальный вымогатель. Его преступную деятельность самым неожиданным образом прервало антимафиозное ведомство, более известное обывателям как РУБОП. Паша решил поставить «крышу» вновь открывшемуся магазину, и с этой идеей явился к хозяину. Он полагал, что раз ларек находится на обслуживаемой им территории, то и право собирать дань тоже принадлежит ему. Просто Паша плохо разбирался в подведомственности территорий. Региональное Управление по борьбе с оргпреступностью на то и «региональное», что работает на территории всего региона. А регион по-любому больше, чем территория Паши Устинцева. Поэтому, когда доблестный участковый прибыл к хозяину и предложил услуги по «охране и обороне» киоска от противоправных посягательств «бандитов, СЭС, полиции и пожарных», тот спокойно предложил ему встретиться с теми, кто успел вперед него. На «стреле» Паше чуть не проломили эту самую «крышу», после чего увезли на растерзание подполковнику Быкову, начальнику Управления собственной безопасности ГУВД. Сдав руководителю Копаева еще нескольких таких же, как он, «защитников коммерции», Паша получил предложение, от которого не смог отказаться. Согласился со скорым увольнением. А если бы не согласился — пришлось бы сидеть несчастному Устинцеву от двух до семи. А чтобы он уже никогда не смог вернуться обратно, ему все-таки «закосячили» в трудовую соответствующую статью. Но, как следует из бессмертного закона Ломоносова, ничто не исчезает бесследно, и если где-то убыло, то где-то обязательно за счет этого прибудет. И если мента выперли за преступления из органов, он обязательно проявит себя точно так же в другом месте. Лучшего места, чем криминальный авторынок, Паша Устинцев найти не смог. Очевидно, хозяева подобрали его на дороге, как собаку, накормили, вычесали и посадили на цепь. Охраняй! А чтобы не сорвался с цепи и не скулил, предложили зарплату в два раза больше, чем в органах. И вот Паша, нетрезвый, но строгий, следит за порядком на рынке. Каждому — свое.

Когда Броня увидел перед собой Копаева, его глаза засветились недоброжелательным огнем, а губы растянулись в ласковой улыбке. Этакий оскал многоликого Януса. Недоброжелательность сама по себе была вполне обоснованна. Слон отмотал три последних года в колонии общего режима благодаря именно Антону. А признаки любви он выказывал по той простой причине, что Копаеву, хотя бы и уволившемуся из ГУВД, ничего не стоило это повторить. Любая железка на столе Заслонкина могла оказаться краденой. Оба это знали, но Антону было выгоднее держать ситуацию на авторынке под контролем, чем видеть Слона за решеткой.

— Привет работникам автомобильного бизнеса. — Копаев провел рукой по «товару». — Почем свечи?

— Свечи нужны? — живенько поинтересовался Броня.

— Я что, похож на скупщика краденого?

— Они не ворованные, начальник! — возмутился Слон.

— Ага. Я забыл. Тебе идут прямые поставки из Тольятти…

— Отвечаю — не ворованные.

— Колеса нужны.

— Сколько? — сразу последовал вопрос.

— Четыре.

— Рановато для переобувки на зиму? — Слон с едва заметной улыбкой посмотрел на опера.

— А я никуда не тороплюсь. Летние мне нужны, летние.

Копаев знал, что колес у Слона в «ассортименте» нет и тот возьмет их у кого-нибудь под честное слово.

— «Гиславед» пойдут?

— Пойдут, — ответил Антон.

Слон выкатил из металлического контейнера, служившего складом, одно за другим четыре почти новеньких колеса. Копаеву достаточно было мгновения, чтобы узнать свою «резину». Над Слоном нависла угроза.

— И сколько я тебе должен? — ядовито осведомился Антон и, не давая Броне открыть рот, поставил точку в торгах. — Ладно, Заслонкин, мне сейчас некогда. Я к тебе через пару дней подъеду, когда с делами разгребусь.

— По госцене отдам.

— А ты знаешь, на чьей машине стояли эти колеса до того, как к тебе попасть?

Слон почувствовал упадок сил. Глядя, как бывший опер грузит колеса в багажник такси, он решил сегодня же выяснить у двоих знакомых граждан, не у дома ли восемьдесят два по улице Завадского они свинтили колеса этой ночью.

— Еще один вопрос, Бронислав. Ты что-нибудь слышал об убийстве этой ночью?

— А кого именно убили?

— А что, в эту ночь много кого убили?

— Я просто так спросил. Конечно, не знаю.

— А фамилия Эберс тебе о чем-нибудь говорит?

— Говорит, — без раздумий ответил Слон, и Антон понял, что Заслонкин о случившемся ничего не знает. — Он замначальника отдела в таможне.

Все, кому «товар» приходит из-за рубежа, Эберса знают. Это Слон на рынке так, чтобы не думали, что бизнес хорошо налажен. На самом деле Антону было известно: за Слоном случаются и крупные операции по доставкам из-за рубежа контрафакта. Преимущественно отнятого у кого-то. Не брезгует он и мелочевкой — как, к примеру, колеса продать. Но дело не в жадности. Люди, которые живут такой жизнью, неуязвимы. Случись что — Слон на рынке запчастями торгует. Разве занимающийся мелкой скупкой краденого человек способен принимать контрабанду из-за рубежа?

Но Антон только что убедился — об убийстве Эберса Слон еще не знает.

На Выставочной атлетический зал был, но пускали туда не всех. Только своих либо со своими. Копаев был не свой, и никто рядом из тех, кто мог оказаться своим тем, что за дверью, не стоял. Он постучал в дверь с закрывающимся металлическим оконцем еще раз.

— Мужик, — в просвете появилось лицо, явно не вписывающееся в габариты оконца, — я же тебе сказал…

Думая о том, что будет с рукой, если он промажет, Антон врезал кулаком в просвет. Там раздался хрюк, потом шум и секунду спустя — стук внизу двери. Недолго думая, Копаев сунул руку в оконце, опустил до самой подмышки и стал нащупывать засов.

Дверь подалась вперед, и оперу УСБ стоило больших усилий отодвинуть с прохода тело нокаутированного им толстяка. В теле было около ста килограммов живого веса, плюс кожаные одеяния, плюс десантные ботинки, плюс пара цепей на поясе. Явно не от часов. Как Антон и ожидал, перед ним открылась лестница вниз.

Появились стены со свастикой, граффити с монстрами и уродливыми упыриными рожами, потолок, обитый оргалитом, на котором у самой двери готическим шрифтом на немецком языке было написано: «Работа делает свободным». Словом, дизайн не изуродованных изысканным вкусом дегенератов, предпочитающих лицезреть азиатов в газовых камерах, а негров на веревках.

Толкнув дверь, Копаев оказался почти в эпицентре событий. Зал, действительно, был, но ничего, что могло бы подчеркнуть его принадлежность к спорту, следователь в минуту первого осмотра так и не обнаружил. Лишь измочаленный боксерский мешок в углу, на котором написано «jude». Выходит, и евреев здесь тоже не почитают. Зато уважают славян. Во всю двухметровую стену красовался плакат, на котором располагался мужик с крепкой нижней челюстью. Мужик был одет в коричневую робу, держал в руке газету «Правда» и смотрел вдаль. Приглядевшись, Антон заметил, что образ героя ему до боли знаком. На Копаева не обращали внимания, поэтому некоторое время расставить все точки над «i» в отношении своих подозрений у него было. И он вспомнил. Этот плакат с надписью «Храните деньги в облигациях государственного займа» лет десять висел над булочной на Вековой. Пять лет назад он со здания исчез, и Антон с удовлетворением отметил про себя тот факт, что давать взаймы государству никто больше не будет. Оказалось, что даже написанный в таком стиле плакат способен на многое. Например, служить в подвале дома на Выставочной призывом к очищению города от «нечистых» рас. Облигацию в руке устремленного вдаль (по всей видимости, высматривающего в глубине веков дату возврата займа) мужика при помощи гуаши заменили на газету «Правда», красный комбинезон закрасили коричневой охрой и к белой рубашке дорисовали галстук, лозунг про заем переделали в призыв к чистке.

— Тебе кого?

Антон обернулся. Перед ним, глубоко засунув руки в карманы, стоял какой-то крендель лет тридцати на вид и с совершенно лысой головой. На нем была кожаная рубашка и кожаные брюки. Ниже Копаев смотреть не стал, там и без этого угадывались армейские ботинки с высоким берцем.

— Перец. Он здесь?

— Он-то здесь, а ты-то кто?

— Грубо, — оценил Антон. — Но сойдет, если услышу ответ на свой вопрос.

Вместо ответа лысый свистнул, и музыка в углу прекратилась. Казалось, все давно наблюдали за гостем и просто ждали сигнала. К месту стояния Копаева и лысого приблизились еще трое. Две девицы у магнитофона с жутким макияжем остались недвижимы — если мужчины разговаривают, дамы не вмешиваются. Ситуация осложнилась, когда по знакомой Копаеву лестнице спустился пятый.

— Мужики, а что это Кот в дверях со сломанным шнобелем лежит?

Никаких сомнений, что «шнобель» Коту сломал этот незваный гость, у присутствующих не было. От него пахло одеколоном и веяло спокойствием, словом, всем тем, что на дух не переносится в этом подвале. Услышав в глубине строя, стоящего перед ним, щелчок, Антон прикинул, каковы у него шансы на спокойный разговор.

Их не было. По растерзанному боксерскому мешку было понятно, что здесь чтут иные отношения. Лучше всего в этом зале будет выглядеть откровенный наезд, потому что результатом любого разговора станет склока. Полицейское удостоверение не сыграет: ребята порядком обкурены для того, чтобы выпустить его отсюда здоровым. Да и не было у него с собой корочек. Антон работал под прикрытием. Кто из полицейских в этой роли берет с собой служебные удостоверения? А задача у Копаева не просто уйти — для этого можно было вообще сюда не спускаться. Уйти нужно обязательно с Перцем.

— А это не тот урод, который нас в ментовку увел, когда мы двоих пидоров на Фасадной на сапоги надевали?! — Прозрение было столь неожиданно, что даже те, коих в тот день на Фасадной не было, вспомнили сразу.

Вспомнил и Антон. Было дело. Лет пять назад. Приводил он в райотдел двоих наци с ботинками в крови. Только вот лиц не помнил. Зато его лицо запомнили, как теперь выяснилось, хорошо.

— Вот эта говорящая задница, — Антон указал пальцем на первого лысого, — уверяет, что в этом учуханном подвале находится Перец. Я его заберу и уйду. Вы можете дальше слушать «Раммштайн».

Приказной тон в таких «учуханных подвалах» не любят. На нож, предвестником которого был щелчок, он среагировал сразу. С шагом назад поймал руку и резко сложил запястье напавшего по сгибу. Ладонь с омерзительным хрустом коснулась предплечья молодчика, и тот, выронив нож, заорал хорошо поставленным фальцетом.

Не дожидаясь, пока все поймут, как так могло случиться, Копаев ударом ноги поднял в воздух стоящего перед ним крепыша и тут же сунул рукой тому, что стоял слева. После встречи с зубами противника и уже случившимся ударом по Коту рука Антона заныла, но это было ничто по сравнению с тем, что испытал стриженый «чистильщик».

Сломанная рука, выбитые зубы и последующая за ними чудовищная боль увели двоих из стана противника в глубь зала. К дальнейшему сопротивлению, во всяком случае, к достойному, они были уже не способны. Тот же, кого нога следователя оторвала от бетона, чувствовал, что умирает. Разбитый пах молил о пощаде, нечеловеческая ломота, которую даже нельзя назвать болью, заставила молодчика окаменеть на полу и лишь шевелить белыми губами.

— Извините, что не убил. Так я не понял: где Перец?

Огнестрельного оружия в зале не было: Антон понял это сразу после реакции вражеской силы на утрату жизнеспособности своей большей части. Двое нетронутых Копаевым, среди которых оказался и тот, с хорошей памятью, отскочили в сторону и забряцали металлом — у одного в руках была велосипедная цепь, у второго — от бензопилы. Антон расслабился…

Поймав на противоходе того, что бензопилы любил больше, чем велосипеды, он пригнулся и сильно, как когда-то на мастер-классе айкидо, пробил цепеносцу в грудь.

Раздался то ли треск одежды, то ли костей, то ли странный выдох. Рухнув на спину, молодой человек тут же перекатился на живот и стал обхватывать руками свою грудную клетку. Поняв, что на груди еще больнее, чем на спине, сел. Когда же до него дошло, что теперь ему не обрести покоя, пока на него не наденут корсет, он зашипел, как змея, и стал делать чернобровым девицам какие-то знаки. «Просит «Скорую», — догадался Антон, угадывая в движениях пальцев молодчика цифры «0» и «3». Да, он знал: это больно.

Оставался последний. Вырубив и его, оперативник УСБ ГУВД Екатеринбурга вытащил последнего бойца сопротивления из угла подвала на свет, туда, где в тягостном ожидании застыли две девицы.

— Так где Перец, свистун?

Тот молниеносно выбросил руку в сторону двери в стене и вернул ее обратно к лицу. Потом переместил в низ живота. После повреждений друзей он не знал, что закрывать в первую очередь.

«От этих обделенных нормальными человеческими эмоциями людей можно ждать чего угодно, — подумал Копаев. — Наркотики — это воистину страшно».

Рука ныла, нога стонала, рукав был разодран цепью от бензопилы. Такого материального и морального ущерба Копаев не испытывал давно.

Он рванул на себя дверь. В погруженной в темноту комнате стояла гробовая тишина.

— Ну-ка, иди сюда! — разозлился Антон, не игравший еще сегодня только в прятки. — Бегом, щенок!..

Из комнаты выскочила какая-то смазливая девка лет двадцати пяти с такими же приладами на кожаной одежде, что и у двух первых. И только после нее осторожно вышел странный тип. Молодой человек был бледен от страха, а представшая его взгляду картина просто шокировала его воображение. В темноте комнаты ему представлялось другое. Он слышал звуки и представлял, сгорая от удовольствия, как пятеро его друзей забивают какого-то мужика, и единственное, над чем теперь придется поломать голову, — это как незаметно дотащить его до водоема у кладбища. На свету все выглядело несколько иначе и серьезнее.

Привычно ухватив задержанного за шею, Копаев уже почти дошел до двери, как вдруг остановился и развернулся. Молодой человек, удерживаемый мертвой хваткой, тоже был вынужден развернуться, как марионетка.

— Свистун!

Продолжающий сидеть в позе эмбриона кожаный тип поднял из-за колен голову.

— Свистун, когда зашел сюда, я что спросил?

— Где Перец… — пробормотал тот.

Копаев провел рукой по окровавленному, искореженному пространству подвала.

— А нельзя было просто его позвать?

— Так это не он…

Копаев от удивления едва не присел.

— Ты кто, чудовище? — спросил он удерживаемого за тонкую шею пленника.

— Я Витя.

— Какой Витя?..

— Тимофеев…

— А где Перец?

— Он десять минут назад ушел…

— Куда?

— На Выставочную…

— А мы где сейчас находимся, ненормальный?

— Так это другой дом. Они в пятый пошли…

Обыскав Тимофеева и найдя в кармане паспорт, Копаев удостоверился, что ему не лгут. Перец, насколько он помнил, только что освободился. Это означало, что он не мог иметь паспорт. Перед ним был не Перец.

Семенихин, известный в своем ближнем кругу как Синий, и Витя Перец вылезли из машины и зашли в подъезд пятого дома по улице Выставочная. В последнее время каждый из них много нервничал, оттого они стали напоминать две шаровые молнии, крутящиеся друг подле друга в ожидании столкновения. Семенихин чудом избежал очередной отсидки, и лишь благодаря случаю все обошлось.

Три месяца назад он был задержан патрулем вневедомственной охраны. Это было глупо, как и любое недоразумение. Менты выехали, отреагировав на сообщение своего оператора на сработавшую сигнализацию в одной из квартир. Не зная о том, что соседнюю квартиру «обносят» двое воров, не подозревающих, что та оборудована сигнализацией, Олежек Семенихин сидел в другой, напротив, и пил пиво с бывшим зоновским товарищем. Оба загремели на общий режим по одной, «наркотической», статье. Каких-то пятнадцать граммов беспонтовой марихуаны, что они не успели сбросить в момент задержания, определили их дальнейшую судьбу на два года. Эти же самые два года оказались неплохим санаторием для восстановления подорванного наркотиками здоровья. В зоне с отравой было туго, более того, зона была «сучьей», поэтому особо разгуляться и поднакопить авторитета не получилось. Оба освободились и полностью избавились от наркотической зависимости. Это тот случай, когда тюрьма исправляет. В дальнейшем, уже оказавшись на свободе, Семенихин занимался не потреблением, а распространением. Уже через месяц после занятия этим делом он понял, что продавать и наживать скромный капитал гораздо выгоднее и приятнее, нежели тратить деньги на уничтожение собственного здоровья.

Синий занимался исключительно оборотом мелких партий героина и гашиша, в то время как его лагерный друг не брезговал и другими способами улучшения своего материального положения. Однако и Перец не избежал преследования коварной судьбы. О своих побочных похождениях он Семенихину рассказывал мало, а потому тот не знал, что буквально через неделю после того, как Олежку выгребли из подъезда его дома, он сам оказался в опальном положении. Очень удачный вход в квартиру, где живет богатая армянка, принес долю в пять тысяч долларов, но отправил несчастного Перченкова скитаться. Двоих подельников арестовали, потом одного выпустили. Скорее всего, того, кто и назвал имя Перца как третьего участника махновского налета на квартиру армянки.

А в тот злополучный для Олежки вечер он спокойно пил пиво с Перцем, подсчитывал прибыль, а друг вскользь рассуждал о том, как бы однажды правильно обнести квартиру, которая расположена напротив.

— Там море баксов и «рыжья», — вздыхая, как от неисполненного новогоднего желания, говорил Олежке зоновский друг. — Хозяин — соучредитель банка «Акцент». Пять минут работы — и мы на Коморских островах.

— Почему на Коморских? — попытался уточнить Семенихин.

— Я вчера в журнале «ГЕО» читал, — пояснил Перец. — Стащил с лотка на улице. Там, Синий, солнце размером с тарелку…

— Дурак, это фотомонтаж, — усмехнулся Семенихин. — Где ты видел солнце размером с тарелку?

— В журнале «ГЕО».

Вскоре Перец поведал, что квартира на сигнализации, поэтому если уж рисковать, то лучше лезть в сам банк.

Время шло, наркотики продавались, капитал множился, а мечта овладеть квартирой соучредителя банка была столь же немыслима, как и природное явление — солнце размером с тарелку.

Все было хорошо до тех пор, пока Олежку не задержал этот проклятый патруль. Допив вторую бутылку пива, Семенихин попрощался с приятелем и решил отвезти «под заказ» два грамма героина. День заканчивался хорошей прибылью и, в связи с этим, отличным настроением. В тот момент, когда он выходил из подъезда дома, его по лестнице уже догоняли те двое, что, очевидно, читали тот же журнал, что и Перец. Их отличие от семенихинского друга состояло лишь в том, что тот знал о сигнализации в квартире, которая предвещала скорый перелет на острова.

Судьба распорядилась так, что мечтатель Семенихин выходил из подъезда одновременно с реалистами, обчистившими квартиру банкира. Одновременно к подъезду подъехал и «патруль времени». В течение двух часов, что вполне объяснимо, Олежке Семенихину пришлось объяснять доблестным сотрудникам полиции, что он и эти двое — не «организованная банда», а две совершенно самостоятельные. Главная же неприятность заключалась в том, что при задержании у Олежека изъяли те самые два грамма. Собственно, изъяли не при задержании, а лишь в дежурной части отдела полиции. В ужасе происходящих событий Семенихин вспомнил о двух маленьких кружочках целлофана лишь тогда, когда помощник дежурного вывернул его карманы.

И тут Олежка проявил чудеса сообразительности, заявив, что это не что иное, как гнусная инсинуация сотрудников правоохранительных органов. Что, собственно, и доказал в процессе, проводимом над Семенихиным, адвокат.

И уже через неделю после того, как довольный Синий вышел из зала суда в свободном состоянии, старинный друг Перец предложил ему рискованное, но заманчивое дело. В соседнем с Центральным районе уже давно застоялся, отсвечивая девственной чистотой и непорочностью, меховой салон «Женни». Ночью там дежурил вечно пьяный охранник из числа подрабатывающих в свободные дни ментов, а сигнализация, типа той, на которой слотошились любители солнца размером с тарелку, отсутствует как таковая… Если устранить причину, мешающую проникновению, в лице охранника, то поход «за зипунами» может стабилизировать финансовое положение обоих концессионеров на долгое время. «Если дело выгорит, — говорил Перец, — то уедем к солнцу». Семенихин дал свое согласие, и двое зоновских дружков посетили салон «Женни». Посещение закончилось выстрелом жаканом в лицо охранника и выносом на улицу сорока норковых шубок. На следующее утро из телевизионных новостей Синий узнал, что они, оказывается, вынесли не сорок, а пятьдесят шуб.

Олежка точно помнил, что сорок, а не пятьдесят, так как на следующий день, приехав в одиночку на квартиру, где хранился предмет разбоя, лично пересчитал наживу. Их было по-прежнему сорок. Он позвонил по мобильному Перцу, который незамедлительно приехал. Перец, в отличие от Семенихина, во время «чистки» салона товар не пересчитывал, поэтому такое несоответствие в десять единиц он воспринял с известной долей недоверия. Менты по телеку сообщают, что неизвестные завладели пятьюдесятью шубами, а Синий звонит ему с квартиры, где хранится добро, и сообщает, что шуб сорок.

Такую нестыковку Перец отнес за счет ловкости подельника, однако, обладая зоновскими понятиями о доказательствах, предъявлять другу «косяк» пока воздерживался.

В ту ночь они явились в притон на Выставочной. Тюрьма исправила, но ненадолго. Приняв наркотик, Перец вышел на улицу и увидел у соседнего дома странную картину. В машину, пряча под полу пиджака что-то очень похожее на пистолет, усаживался мужчина лет тридцати — тридцати пяти на вид. Дверь подъезда медленно закрывалась при помощи доводчика, из чего Перец сделал вывод, что мужчина выбежал из подъезда.

Решив не светиться и не становиться свидетелем того, объявление о чем скоро появится по телевизору, он спрятался в тени дерева и вышел из нее только тогда, когда машина, разрезав темный двор светом фар, исчезла в арке.

«Валить отсюда нужно, пока менты не нагрянули!» — решил Перец и вспомнил, что в притоне у Незнайки остался Семенихин, — нужно было поскорее выводить его из квартиры. Очень скоро двор стали заполнять машины следственного комитета и полиции. Перец редко ошибался и теперь был уверен, что мужчина, лицо которого хорошо запомнил, только что отправил кого-то на тот свет. Витя бросился в квартиру, из которой недавно вышел, и, растолкав осовевшего от дозы Семенихина, выволок его на улицу…

Вскоре Перец позабыл об этом случае. Он хотел объясниться с подельником по другому поводу. Уже в квартире он не выдержал. Глядя, как его друг поглаживает ласковый мех и воркует над ним, как голубь, Витя вдруг спросил:

— Синий, скажи правду. Где десять тулупов?

Семенихин, ожидавший всего, но только не обвинений в крысятничестве, почувствовал, как в груди закипает гнев, а ноги подламываются от возмущения. Усевшись с шубой в руках в одно из кресел, он сказал все, что мог в этот момент выдавить:

— Ты… считаешь, что я утаил от тебя те десять шуб?

Перец тянул из банки пиво и прогуливался по комнате. Он собирался в этом деле ставить точку.

— Нет, Синий, я не буду возмущаться, если ты отдашь мне двадцать пять шуб, а себе возьмешь пятнадцать. Десять ведь у тебя уже есть?

— Да ты че?! — взорвался, придя в себя от потрясения, Олежек. — Я когда-нибудь давал тебе повод заподозрить меня в таком?! Когда меня три месяца назад под окнами твоей хаты мусора брали с «весом», я даже слова о тебе не сказал! Ментам пояснил, что домом ошибся, а ведь мог показать на тебя, и у меня в суде появилась бы свидетельская поддержка! Десять шуб… Тебе в голову не приходит, что хозяева салона списали десять шкур для отчета перед своими основными хозяевами, а? Там сорок шуб было, а не пятьдесят! Я сам считал, Перец…

— Что же ты сразу мне не сказал? А сообщил лишь из этой квартиры, по мобиле? И почему не сказал, что едешь сюда без меня? Странно, правда?

— Что ты хочешь этим сказать, зараза?.. — едва слышно прошептал Семенихин. — Что я тебя обворовал?..

И Перец сорвался окончательно.

— Я хочу сказать, что ты, когда услышал по телевизору новости, очень быстро сообразил, как заработать больше, чем я. Ведь мы после дела свалили в квартире шубы и смотались до утра? Кто их считал? Никто! А ты говоришь, что успел посчитать. Когда же, Синий? Как ты мог это сделать, если мы с тобой из хаты вышли сразу и вместе?

— Идиот! Я шубы пересчитал еще в салоне! — От несправедливого обвинения лицо Олежки пошло пятнами. — Мы вместе сидели, как ты можешь мне такое предъявлять?! Мы же вместе жрали баланду и били в зоне «сук»! Да подавись ты этими шкурами… Ты, Перчина, сам шкура.

Встав из кресла, Синий с размаху врезал Перцу в челюсть. Это было настолько неожиданно, что тот выронил банку и смешно упал задом на пол. Из одной ноздри, как из отвернутого крана, медленно выбежала широкая струйка крови.

Синий больше бить не собирался, считая, что инцидент исчерпан и Перцу, как правильному пацану, нужно правильно оценить реакцию друга на случившееся и не обижаться. Встряхнуться и понять, в конце концов, что он не прав. Однако у Перца был собственный сценарий окончания конфликта. Конечно, удар в нос, который он только что получил, в него никак не вписывался, поэтому пришлось кое-что изменить.

— Мило, — заметил он, не вставая с пола. — И ты думаешь, что я уверую в этот искренний гнев?

Кряхтя, он поднялся с пола и вытащил из-за пояса коротко обрезанное охотничье ружье.

— Ты что, спятил?! — такова была реакция на появление оружия у Семенихина. — Какая муха тебя укусила, кроме меня?!

Ночью из этой кастрированной двустволки был застрелен охранник, и Синий знал, что в одном из стволов есть еще как минимум один патрон с жаканом. Он помнил, что произошло с головой охранника, и поэтому сейчас, уже позабыв о принципах и причине ссоры, всем телом подался назад.

— Слушай, Перец, если хочешь, забирай все эти шубы. Просто подумай о том, что скажут люди. Ты идешь с железом на корешка, не имея на то никаких оснований.

Семенихин был абсолютно прав. Такое не прощается. Но Перец уже давно решил по-своему. Он решил это сразу, едва услышал в новостях о количестве украденных шуб. В его кармане лежала доверенность на право управления и распоряжения совместным автомобилем, поэтому сейчас, когда на свет уже появился обрез, другого исхода дела для Семенихина быть не могло. Стрелять в живого человека всегда трудно. Еще труднее стрелять в друга…

Выстрел прогремел подобно грому. Перец, наблюдая, как его товарищ, хватая ртом воздух, сползает по чугунной батарее отопления, вдруг подумал о том, как отрегируют на выстрел соседи.

На площадке раздался хлопок дверью и послышались удаляющиеся вниз шаги. Перец вспомнил, как Синий говорил ему о том, что в доме второй день не работает ни один телефон, и ужаснулся. А если это кто-то из законопослушных граждан метнулся сообщать о перестрелке в полицию?! Мысль о том, что нынче у всех в кармане есть мобильный телефон, а то и два, ему не пришла в голову.

Шубы!

Вот то, из-за чего, собственно, и умирал сейчас у батареи его бывший друг. Он был еще жив. Захлебывался кровью, смотрел на эту же кровь из развороченной груди, но еще жил. Синему хотелось проклясть Перца, но он не мог вымолвить ни слова. Умирая, смотрел, как Перец собирал по всей квартире шубы и набивал, набивал, набивал ими сумки…

Антон подошел к двери, наклонился к замочной скважине и потянул носом. Пахло порохом.

За дверью слышались шаги и торопливые движения. Словно кто-то таскает по дощатому полу тяжелые сумки и сносит их к входной двери. Копаев прислушался. Работал один человек.

Простояв под дверью еще несколько минут, Копаев вдруг с неприятным чувством подумал о том, что произойдет, если соседи вызовут полицию. Ребята в полосатом «УАЗе» прибудут на место уже через несколько минут.

— Вот черт… — пробормотал Антон и в растерянности стал осматривать дверь. Ничего особенного: коричневый, треснувший в нескольких местах материал указывал на то, что дверь обычная, деревянная, и не является задачей, которую обычно любил ставить перед органами правопорядка ныне покойный вор в законе Пастор. Одной из его любимых шуток была установка бронированной двери и маскировка ее под хлипкий лист фанеры, обшитый ватой и таким же разорванным дерматином. Этакий кирпич, засунутый в резиновый мяч и оставленный посреди тротуара. Пастор любил постоянно переезжать, однако арсенал его шуток оставался неизменным. На памяти Копаева было уже три сотрудника СОБРа, которые после штурма квартир Пастора доставлялись в больницу с травмами ног.

Прислонившись спиной к косяку соседней квартиры, что была напротив, Антон рванул вперед и обрушил на дверь всю тяжесть своих девяноста килограммов веса. Дверь сухо треснула и отлетела в сторону. Путь вперед был свободен…

Свободен, если не брать во внимание тридцатилетнего, незнакомого Антону мужика. Он, изумленный почти до состояния шока, стоял в конце короткого коридора и вынимал из-за пояса обрез.

— Тихо, тихо, родной… — протянул к нему руку Антон. — Не стреляй в папу. Если попадешь — меньше пожизненного не дадут.

Увидев, что его слова дошли до сознания молодого человека, Копаев на мгновение расслабился и потерял концентрацию внимания. «Кажется, — подумал Антон, — контакт налаживается».

Однако уже в следующее мгновение пришлось закрывать голову от обреза. По всей видимости, после стрельбы в помещении стрелок не удосужился перезарядить обрез и теперь пользовался огнестрельным оружием как холодным. Проще — пытался забить своего противника стволом, как муху. С величайшим удовлетворением отметив этот факт, Копаев даже развеселился. Чего-чего, а противника, вооруженного мухобойкой, он не боялся.

— Что ж ты делаешь, варвар? — кряхтел он, увертываясь от проносящегося мимо со свистом обреза. — По живому-то человеку — да ружьем! Разве можно?

Улучив момент, он подсел, а когда выпрямлялся, ударил парня в голову. Тот покачнулся и поплыл. И в тот момент, когда Копаев, опустив руки, стал к нему подходить, он сделал то, чего никак нельзя было ожидать от человека в состоянии нокдауна. Выждав, пока Антон подойдет к нему максимально близко, он ударил его ногой в колено и добавил сверху по затылку нагнувшегося опера. После этого молниеносно, как обезьяна, схватил один из баулов и крысой метнулся в образовавшийся свободный проход.

— Теряю квалификацию… — пробормотал Антон, стоя на коленях и слушая стучащие по лестничным пролетам каблуки Перца.

Перец. Это был он — Копаев в этом уже не сомневался. Поднявшись с пола и растирая ушибленный затылок, Антон быстро вошел в первую попавшуюся комнату. У батареи центрального отопления лежал человек и смотрел на него угасающим взглядом.

— Что… вы… здесь… делаете? — пробормотал он в лицо присевшему подле него Копаеву.

— Как его имя?

— В «Женни» было дело…

Вынув из кармана телефон, Антон набрал «03».

— Я не хотел идти на это дело… — Синий таращился на Копаева и едва не плакал. Он бы заплакал, если бы у него были силы. — Перец попросил…

— Перец? Это был Перец? — Антон задавал вопросы раненому и параллельно отвечал на вопросы диспетчера «скорой помощи».

Семенихин дернулся, и его лицо исказила судорога.

— Холодно…

Антон знал, к чему это заявление. Сидеть, опершись спиной на раскаленный радиатор, и уверять, что его знобит, может лишь человек, приближение смерти которого уже необратимо.

— Куда Перец мог сейчас пойти?!

Антон видел, как из глаз смертельно раненного Семенихина исчезает блеск и они словно затягиваются какой-то синтетической, прозрачной пленкой.

— Куда?!

— Кафе… «Искра»…

— Где оно?

Но Семенихин ответить уже не мог — он умер.

— Перец… — бормотал Антон, укладывая голову Олега на пол и закрывая ему глаза. — Он сказал: «Перец попросил». Вот ты и напросился…

Сумки! Он бросился в коридор и стал, одно за другим, выворачивать содержимое больших тяжелых баулов. Голубой, черный, золотистый мех, переливаясь миллионами искр, заиграл на полу убогого коридора.

— Вот что за «Женни»… — прошептал, догадавшись, Антон. — Салон меховой!

Впору было отчаяться. Перец. Человек, о чьем имени, фамилии и ареале обитания Копаев не имел ни малейшего представления. До встречи с Амалией и Суровцевым оставалось около получаса.

За окном послышался вой сирены. Антон совершенно позабыл о том, что к дому вызвана полиция, а он стоит в квартире, в которой находится ворох шуб, взятых разбоем с сопряженным убийством. А в соседней комнате один из тех, кто этим занимался.

Лихорадочно соображая, на чем он мог оставить отпечатки рук, Копаев оглянулся. Баулы из числа тех, которыми торгуют на рынке вьетнамцы, — плетеная синтетическая мешковина. Оставить на них следы просто невозможно. Более он ни к чему не прикасался. Но куда бежать? Куда можно убежать с четвертого этажа? На пятый.

Антон обрадовался, когда увидел, что люк, ведущий на чердак, не заперт на замок, как это теперь случается из-за постоянно проводимых той же полицией операций «Вихрь — антитеррор», а замотан на кусок алюминиевой проволоки. Но кто постарался замотать эту чертову проволоку на столько оборотов?!

Как бы то ни было, это был единственный способ не начать давать показания в кабинете оперов райотдела, где Антон когда-то работал.

Да кто же так постарался над этим куском проволоки?!

— Это на четвертом этаже! — где-то внизу послышался незнакомый Антону голос. — Квартира направо!

Два последних оборота… Антон уже не чувствовал пальцев рук.

— А сколько раз стреляли? — этот вопрос прозвучал уже между вторым и третьим этажами.

Если не успеть откинуть крышку люка сейчас, то потом вообще этого лучше не делать!

Сухо скрипнув заржавевшими петлями, крышка откинулась внутрь, а в лицо Копаеву ударила волна затхлого воздуха, пахнущего пылью и птичьим пометом. Еще несколько секунд, и Антон занес свое крепкое тело наверх.

Крышка осторожно опустилась на старое место в тот момент, когда один из сержантов, что шагал первым, развернулся на лестничном пролете лицом к квартирам. Копаев оказался проворнее ровно на десятые доли секунды. Теперь очень хотелось, чтобы этот сержант не обратил внимания на едва заметную пыль под лестницей люка и мокрые следы на ее арматурных ступенях.

Поднеся руку ко лбу, чтобы стереть пот, Антон с изумлением понял, что сжимает в руке какой-то предмет. Перчатка?..

В его судорожно сжатой ладони была вязаная перчатка Перца, которую Антон в пылу борьбы нечаянно сорвал с руки разбойника. Так вот почему так долго распутывалась проволока на люке! Антон швырнул ее в угол, согнулся в три погибели и двинулся к противоположному концу чердака. Там люк, открывающий вход в первый подъезд. Если он заперт более надежно, чем первый, тогда придется оставаться здесь, с голубями, до вечера. Пока приедет прокуратура, пока будут выполнены все следственные мероприятия, пока опера совершат обход дома…

Пока, наконец, не приедет «труповозка». И еще в течение часа после этого все равно нельзя высовывать с чердака даже нос, пока не разойдутся зеваки.

Вынув из кармана телефон, Копаев доложил Быкову о своих злоключениях.

— Ищи Перца и отрабатывай людей в таможне, — последовал совет.

День для оперативника УСБ ГУВД продолжался удивительным образом. Он вышел из первого подъезда, гордо подняв голову и беспечно засунув руки в карманы.

Кажется, не заметили…

Амалия появилась на автобусной остановке около Дома журналиста за три минуты до назначенного времени. Копаев выждал немного, наблюдая за ее действиями и осматривая пространство и людей вокруг. Тонировка «девятки» отчима позволяла даже целиться из автомата посреди оживленной площади — за почти черными стеклами практически невозможно было рассмотреть, что происходило внутри.

Не заметив ничего, что могло бы вызвать подозрение, Антон вышел из машины и приблизился к девушке. Следующие мимо мужики не удерживались от того, чтобы не бросить мимолетный взгляд на ее фигуру, словно с чем-то сравнивая или просто о чем-то жалея.

— Простите, Амалия, я немного опоздал, — Антон взял ее за локоть.

Девушка вздрогнула, как от электрошока.

— Вы испугали меня…

— Я не хотел. Пойдемте, сядем в машину. Там нас никто не побеспокоит. Почему вы одна? Где Суровцев?

— Его попросил задержаться начальник. И потом, нужно выудить из личных дел, как ты просил, фото. Он переснимет в отделе кадров, и мы встретимся позже.

— Амалия, — едва они уселись на сиденья, обратился к женщине Антон, — вы когда-нибудь видели у Игоря большую золотую цепь? Как я понимаю, ее наличие на теле Эберса всех очень удивило. Значит, либо он носил ее под одеждой, либо ее не было вовсе. Я его видел частенько раздетым по причине совместного времяпрепровождения на трибунах стадиона во время футбольных матчей. Его мог видеть раздетым еще один человек. Это вы… Уж простите, но сейчас не до условностей…

Амалия повела плечами:

— Я могу точно сказать: цепи у него не было. Наши отношения в последнее время были таковы, что я знала, в каком кармане у него находится расческа. Единственной драгоценностью Эберса был серебряный католический крестик, который у него лежал в фужере в «стенке». А уж о наличии цепи я бы знала точно. А почему вас заинтересовала эта цепь?

— Я подумал о том, что кому-то очень хотелось, чтобы его убийство выглядело как заказное. Три тысячи долларов в сумочке, цепь на шее. Не слишком ли навязчиво? Даже у профессионала дрогнет рука при виде тяжелой золотой вещи и сумочки на столике. Обязательно и цепь бы снял, и сумку выпотрошил. Это только в фильмах истые киллеры-профи «валят» клиента и уходят, ничего не забрав, мол, работа есть работа. А убийце Игоря вряд ли заплатили больше, чем пару-тройку тысяч долларов. А тут одно золото тысяч на десять баксов, судя по описанию, тянет, да плюс три — в сумке. Правда, нелепо?

— Знаете, Антон, после вас я сразу поехала на работу. В кабинете Игоря уже была прокуратура. Выгребли все из сейфа, просматривали стол, личные вещи. Я наткнулась на его маленький ежедневник и сунула в сумочку.

— А хорошо ли вы сделали? — с укором посмотрел на девушку Копаев.

Амалия нервно прикурила и выпустила струйку дыма в узкий просвет между стеклом и крышей машины.

— После того как сотрудники прокуратуры заговорили о том, что, мол, таможня — это большая кормушка, к которой присосались всякие жулики, мне вообще захотелось им в рожу вцепиться! Речь шла об Игоре, понимаете, Антон! Об Игоре!.. Человеке, который к чужой вещи даже не прикасался!

— Ладно, ладно… — Копаев положил ей на плечо ладонь. — Что нам сейчас совершенно не нужно, так это эмоции. Я знаю, каким был Игорь. Может быть, даже лучше знаю, чем вы, Аля…

«Аля» прозвучало как-то неожиданно и просто, словно они уже тысячу лет знакомы. Да, Аля — это было то, что нужно…

— Вряд ли они станут искать убийцу Игоря… — тихо промолвила девушка. — Он для них сейчас жулик…

— Перестань говорить глупости! — возразил Антон. — Для следствия не важно, кто потерпевший.

Он хотел этими словами выразить совсем другую мысль, но Амалия поняла его дословно и вскинула на него свои темные глаза.

— Господи! — поморщился Антон. — Как с вами, бабами, тяжело! Мужик уже давно бы понял, что я хотел сказать. Послушай, Амалия, ты сейчас, в конце концов, опер, а потом уже — любящая женщина. От твоей любви поиски не продвинутся ни на шаг, а вот твой профессионализм вполне может пригодиться. Дай мне ежедневник, что ли…

Копаев почти вырвал из ее руки небольшую, обшитую кожей книжечку и засунул ее в карман.

— Вот еще что… — Рука Амалии скользнула в карман костюма.

— Ты еще что-то похитила из обыскиваемого помещения? — изумился Копаев. — Ну, вы, ребята, работаете…

— Плевала я на всех, — неожиданно дерзко бросила девушка и протянула оперу листок календаря.

— «14 июня», — прочитал Антон и вслух констатировал: — Это сегодня.

— Да ты просто настоящий детектив, — заметила Амалия. — Как догадался?

— Ладно, не дави… Тут написано почерком Эберса — «17.00 Чибис». Что это может значить? Чибис — это фамилия? Кличка? Псевдоним агента?

— Понятия не имею! — пожала плечами Березина. — Но если это доверенное лицо, то я могу попробовать узнать. Все дела Игоря следователь прокуратуры оставил на месте, в сейфе.

Копаев вынул из кармана ежедневник Эберса и открыл на сегодняшнем дне. С минуту читал, потом протянул книжицу девушке.

— Вот, смотри. Надпись на листке календаря Игорь сделал карандашом. В ежедневнике страница с сегодняшним числом заполнена ручкой, и лишь первая строчка написана снова карандашом. Это значит, что Игорь как минимум за день пометил встречу с человеком и в календаре, и в ежедневнике. Встреча должна произойти сегодня. Этот человек — постоянный контакт Игоря. В ежедневнике помимо времени и фамилии есть запись. Вот, гляди…

— «Вместе», — прочитала Березина. — Вместе с кем?

— Не «вместе», а — «в месте». Поняла?

— Нет, — созналась Амалия.

Антон вздохнул и открыл первый лист ежедневника.

— Если Эберс писал — «в месте», значит, эта их встреча — далеко не первая, поскольку «место» является заранее обусловленным адресом. Но за полгода ведения ежедневника должен ведь был он хоть раз написать этот адрес? Я правильно размышляю, товарищ оперативно уполномоченный? Значит, так! — Антон протянул книжку Амалии. — Я выйду, чтобы позвонить, а ты… Мы ведь на «ты» уже? Вот и хорошо! А ты, Аля, просмотри все листы ежедневника, начиная с первого января, и выдели все, что касается фамилии или клички Чибис, а также адреса, с ней связанные. Если адреса совпадут два раза — мы на верном пути. Если три — это то, что мы ищем. И обязательно зафиксируй — когда Игорь перестал рядом с фамилией Чибис писать адрес. Это означает дату окончательного установления контакта. Последний перед этим и должен являться искомым «местом». Во всяком случае, ставлю три к одному, что это так. Все это, конечно, банально, но от простоты до гениальности один шаг.

Амалия улыбнулась, с интересом глядя в глаза Копаеву.

— Антон, как тебе удается так мыслить?

Он хотел выйти, но на минуту задержался.

— Чтобы понять, что происходит, нужно поставить себя на место всех, кто может быть причастен к событиям. Представь его мысли и присвой их себе. Влезь в шкуру предполагаемого участника событий. Начни думать, как он, совершать движения, которые совершал, быть может, он.

Копаев вышел из машины и вынул из кармана мобильник. Как там поживает начальник ЭКО? Он еще не забыл, что остался должен Копаеву и Эберсу две бутылки «Жигулевского» за ничью в матче Россия — Югославия? Если бы знать раньше, что они станут поминальными…

Если верить первичным результатам экспертизы, то выходило следующее. Первый выстрел в Игоря был произведен сзади в затылок. Вторая пуля пробила лобную кость и уже не играла никакой роли в смысле причинения вреда жизни. Эберс умер после первого выстрела, будучи еще на ногах. Голова была смещена в сторону относительно отверстия в полу. Проще говоря, пуля насквозь пробила голову и ушла в деревянный настил пола, но выходное отверстие на затылке не совпадало с входным отверстием в половой доске. Это означало только одно — тело потревожили после смерти. Это объясняло появление на шее Эберса цепи. Ее надели ему после смерти.

Глупость какая!.. Копаев не мог понять такого дешевого трюка. Если убийца по чьей-то просьбе хотел умеренного в потребностях Эберса выдать за зажравшегося таможенника, то вполне бы хватило валюты в борсетке. Наличие таковой уже вызвало бы соответствующие суждения. У всех, только не у Антона, конечно.

Антон, открывая дверцу автомобиля, уже пребывал в твердой уверенности, что Эберс знал своего убийцу. Тело лежало в проходе между коридором и комнатой, то есть почти посреди квартиры. Значит, он позволил человеку войти в дом. Следов борьбы на теле не обнаружено. Убийца выстрелил в затылок, отсюда вывод — Игорь позволил себе повернуться спиной к стрелявшему. Он бы никогда этого не сделал, если бы перед ним стоял неизвестный.

Березина, сидевшая в машине, тоже время даром не теряла. Воодушевленная оперским натиском Копаева и его умением моментально находить себе работу в расследовании дела с «нулевым циклом», Амалия сразу сообразила, кто в их межведомственной «оперативно-следственной» группе старший и чьи распоряжения нужно выполнять. Через два дня она скажет Антону:

— Знаешь, чем твоя милицейская работа несколько лет назад отличалась от нашей сегодняшней? Ты разыскиваешь людей, совершивших преступления, а мы разыскиваем сами преступления.

— Никогда не пытайся найти философское начало в нашей работе, — ответит он ей. — Его нет. Есть отношение к жизни: твое, мое, Игоря. Просто выполняй свою работу. А философия в нашем деле — это удел слабых.

— Жаль, что ты больше не опер, — скажет она.

— Кому-то же нужно строить дома? — ответит он ей…

А пока было известно, что фамилия или кличка Чибис встретилась Березиной восемь раз. Но только трижды в связке с именем шел адрес. Это был даже не адрес, а именно — место. В феврале Эберс обозначил его «слева от фонтана», в апреле — «театр», в мае — «у Крылова». Копаев знал только одно «место», которое содержало в себе по смыслу все три понятия. Это был Городской драматический театр, напротив входа в который стоял памятник Крылову. Справа от театра был небольшой парк с фонтаном, и как раз между фонтаном и театром располагалось несколько лавочек…

Антон знал этот фонтан. Тот вечер у этого фонтана Копаев запомнил на всю жизнь. Именно здесь, медленно следуя рядом с начальником Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга, Копаев получил урок, который не смогла ему преподать ни работа в уголовном розыске, ни сама жизнь.

— Я хочу, чтобы ты навсегда запомнил характеристику оперативника, действующего под прикрытием, — задумчиво перебирая пальцами рук за спиной, проговорил полковник Быков. — Так уж вышло, что мысль, которую я хочу до тебя донести, тебе уже знакома. Но вряд ли ты обратил на нее внимание, как на самое яркое определение. Ты помнишь вступление к «Фаусту»?

— Да, а почему вы спрашиваете?

— Прочти.

— Вы вновь со мной, туманные виденья, мне в юности мелькнувшие давно. Вас удержу ль во власти вдохновенья, былым ли снам явиться вновь дано…

— Достаточно. У тебя совершенная память, Антон. Все дело в том, что эти слова меня заставил на всю жизнь запомнить мой бывший друг. Упоминать имя его вряд ли имеет смысл, хотя его и нет сейчас среди нас… Скажу лишь, что это был один из умнейших людей германской разведки «Штази». В 90-м он принял яд, чтобы не оказаться в руках агентов «Моссада».

Занеся руку над урной, Быков разжал пальцы. Окурок подмигнул огоньком и тут же в ней утонул.

— Он очень любил Гете. Я помог родственникам разыскать на лагерном кладбище и перевезти его прах в Потсдам. У него не осталось родных, есть сын, но он в Марселе. На том берлинском кладбище изредка бываю лишь я один. Но шесть последних лет я не имею возможности делать это по известным тебе обстоятельствам. Вот почему могила неухожена и заросла бурьяном.

Копаев брел рядом с полковником и слушал.

— Ты веришь мне?

— Ну, разумеется, — приглушенно прошептал Антон.

— И напрасно делаешь, Копаев. Я тебе солгал.

Остановившись как вкопанный, Антон уставился в лицо полковника долгим взглядом, силясь понять, что происходит. Быков же, напротив, выглядел вполне спокойным и даже безразличным ко всему вокруг.

— В чем?

— Во всем.

Антон ошеломленно разглядывал Быкова.

— Но зачем?

— Я солгал. У меня никогда не было знакомых из «Штази». Солгал, следовательно, и про сына его, который в Марселе, и что я редкий, но гость на берлинском кладбище. Я даже не знаю, где оно находится. А ты поверил мне, потому что у тебя нет оснований мне не доверять. То же самое может произойти с тобой в подобной же ситуации, но при других обстоятельствах. Ты поверишь человеку, в котором не сомневаешься, и это будет означать не только твою гибель, но и провал задания.

— Но мы же не на службе! — вспыхнул Копаев.

— Это урок тебе на всю жизнь, Антон, — протянув руку, Быков ткнул пальцем в верхнюю пуговицу пиджака Копаева. — Больно? Это ерунда. Это не боль. Боль начнется, когда ты окажешься с проваленной легендой среди братвы или, чего хуже, в руках загнанных в угол и ставших опаснее уголовников в сотню раз людей в погонах. Вот это будет боль. Так вот чтобы боль никогда не наступала, запомни одно правило. Никогда и никому не верь. Ты и мне не должен верить. Ты можешь лишь убеждаться в том, насколько я тебе доверяю. За жизнь твою, Антон, я готов отдать все. Но никогда не верь даже мне, потому что может наступить тот час, когда я тебя предам. Я могу сделать это не по своей воле, а под действием лекарства, находясь в беспамятстве… Да мало ли по какой причине. И когда ты откроешь передо мною в очередной раз чистую свою душу, ты не будешь подозревать, какое чудовище вползает в нее, распахнувшуюся. Ты помнишь все, чему тебя учили в школе милиции?

— Да, — произнес Антон.

— А теперь забудь. Память сама будет извлекать из своих ячеек нужный материал. Сам же ты должен превратиться в тень. Это не совсем то, чему учат полицейских в школе милиции, но вряд ли те, кто учит, представляют жизнь оперативника УСБ. Выжить в постоянной войне может только сильный человек. И этот человек должен помнить один постулат, с которым ты вряд ли знаком.

— Он длинный?

— Он невероятно короткий, — возразил Быков. — Но он является сутью работы сотрудника УСБ.

— И как же он звучит?

— «Встретишь Будду — убей его».

— Вот как… — ошеломленно пробормотал Копаев, ожидавший после «Штази» всего, но только не такого. — Это, наверное, сказал кто-то, кто почитает ислам…

— Увы и ах, лейтенант. Это главная заповедь буддийских монахов.

Подняв на ходу руки, Антон растер виски, которые саднила боль. Он запомнил каждое слово полковника, но последовавшее дальше нравоучение было еще более откровеннее предыдущего.

— Будда существует, но его нельзя увидеть. Его образ недоступен взору человека. По этой причине его нельзя убить. И, если ты Будду встретил, значит, перед тобой самозванец. Самозванец на трон достоин казни, самозванец на имя Божье заслуживает немедленной смерти. Самозванец на имя человека, имеющего право носить погоны, достоин суда.

Взяв Копаева за рукав пиджака, Быков посмотрел ему в глаза.

— Я хочу, чтобы ты стал Буддой.

— Желаете мне немедленной смерти?

— Я желаю, чтобы образ твой, мысли твои и дела твои стали незаметны взору людей.

Этому правилу Антон следовал теперь неизменно.

Вчера Турчина я так и не застал. Он весь день находился в управлении. Когда я стану начальником таможни, я поставлю в управлении раскладушку и буду там жить, чтобы не жечь казенный бензин для переездов. Интересно, что они там делают весь день? Многие могут подумать, что начальники нужны для того, чтобы руководить подчиненными. Я тоже так считал. Сейчас я знаю, что начальники таможни существуют, чтобы ездить на совещания к начальнику управления. Их там учат жить и дерут за то, что работа по раскрытию преступлений, связанных с контрабандой, ведется на крайне низком уровне. Причем это ежедневно занимает объем времени, равный по протяженности консилиуму. А откуда возьмутся эти раскрытия, если начальника таможни нет на рабочем месте и невозможно подписать ни одной бумаги?! Записываться на прием в день посещения гражданами? Те тоже пусть не радуются. График приема посетителей висит для понта — если бы не инструкция, он бы вообще не висел.

Но сегодня — о счастье! Приехал из командировки начальник. Он мужик классный, и с ним можно решить любые вопросы, особенно по оперативной линии. Валентин Матвеевич сам бывший опер, поэтому питает слабость к проблемам оперов.

Пробившись к нему сквозь строй руководителей отделов и других, у кого за сутки накопились неразрешимые без визы начальника проблемы, я оказался у двери. Не знаю, что это было за чувство, но, взявшись за ручку, я остановился. Невидимая глазу стена не пускала меня вперед.

— Ты идешь или как? — смеясь, спросил меня Бабинов.

— Нет, не думаю. — Я отстранился от двери и отошел в сторону.

А зачем мне нужно идти на прием к начальнику? Чтобы он сказал мне — давай, Эберс, выполняй свои служебные обязанности? Я это и без него знаю. В случае необходимости спецов из СОБРа я могу взять сам. Спланировать операцию, организовать наблюдение и задержание я могу силами своего отдела, не «сливая» информацию Бабинову и его «наркоманам». Даже собаку из питомника УВД я могу взять без запроса Валентина Матвеевича. Эта проблема давно уже решается посредством аренды пары собачьих ушей за пару бутылок водки. Зачем мне нужен начальник таможни? Поставить его в известность, чтобы в случае моего провала у него была в руках тема для моего же разноса?

Глупо, правда, Эберс? Не пора ли в отпуск, пока что-нибудь более маразматическое в голову не пришло? Хорошо еще, что здесь нет Антона Копаева. Определение «дебил», брошенное в мой адрес, было бы самым сдержанным.

Я спустился к себе в кабинет и сел за стол. Теперь у меня, напротив, очень много времени. Если верить письменам Чибиса — целых три дня. Это хорошо, потому что за это время можно слепить не только план операции. Основу любой комбинации составляют мелочи. А вот их-то у меня нет. Чибис молодец. Не любит парень мелко плавать и работает практически без проколов. Просто удивительно, как при его наркотической зависимости ему доверяют информацию подобного масштаба? Такие люди — находка, которую легко потерять.

Если ему предложено охранять процесс передачи товара, то, дав на него согласие, он становится частью игры, винтиком механизма. Понятно, что он будет знать только то, что ему положено знать по статусу. Но одно то, что к моменту задержания порошка я буду знать имена всех участников сделки — имеется в виду, конечно, процесс приема-передачи, — это уже семьдесят процентов успеха в поисках таджикского источника.

И, как говорит Копаев, «это невозможно, но я ставлю три к одному» — представляется наконец возможность «слотошить» покупателя здесь. «Сломать» контрабанду по большому счету нетрудно. Достаточно не сидеть в кабинете, ковыряясь обоими указательными пальцами в носу. Немного движения, слегка подогреть мозги, не доводя их до кипения, сократить время сна с восьми часов в сутки до шести — и пойман очередной подлец, пытавшийся вывезти из страны несколько икон православного монастыря работы семнадцатого века. Это просто замечательно! Но, если ты не доведешь свои мозги до кипения и не перестанешь спокойно спать до тех пор, пока не установишь фамилию покупателя в Германии и имя продавца здесь, грош тебе цена. Сейчас мне нужны детали. Их должен знать Чибис. Частые встречи с ним нужно исключить, но необходимость встретиться непосредственно перед 15-м числом не просто обоснованна. Она однозначно продиктована событиями.

Я вытянул из канцелярского набора карандаш и пометил время в ежедневнике. Скорее автоматически, по привычке, чем по необходимости, черкнул то же на листке календаря. Остается вечером, когда Чибис осядет дома после очередной встречи с братками, позвонить ему и проставить аналогичное время в его поплывшей от кокаина голове.

Посоветоваться с Копаевым? Он на этих делах собаку съел. Антон уже бы знал, что делать.

Нет, не стану. Это мое дело. Только мое. И потом, Антон уже давно не опер. Работает в какой-то чертовой строительной компании, а по сути — мастер сыска… Черт.

Всю свою жизнь он ставил на кон вторым. Выжидал, когда, делая первый ход, его лучший друг летел в тартарары, — и занимал свободную нишу. Свое обучение правилам игры в жизнь он строил исключительно на выводах о прошлых ошибках. Речь, естественно, шла об ошибках других. Его жизнь в должности инженера НИИ была скучна и предсказуема. Соображал он хорошо, но что толку от планов, если они неосуществимы по простой причине — что разрешено голове, не разрешено рукам. Время все поставило на свои места. Нужен был толчок, отправная точка, эмоциональный и социально-политический стартовый капитал. Спасти Николая Владиславовича и его далеко идущие планы по повышению уровня материальных благ отдельного члена общества могли только реформы. Рим спасли гуси, а Николая Владиславовича спасло триединое: «перестройка», «демократия», «гласность». Последнее ему было ни к чему, а вот первыми двумя постулатами он не преминул воспользоваться.

Первым его детищем стала платная автостоянка и пивная точка. Через месяц появились еще два пивных бара от «Лукин и К». Этим все началось и этим же закончилось. Все три питейных заведения были безжалостно сожжены варварами из бригады молодого, перспективного боксера Арцеулова. Он был играющим тренером — боксировал на чемпионатах Европы и пестовал подрастающее поколение безмозглых юнцов, открыто называвших себя «рэкетирами».

К оставшемуся без пива Николаю Владиславовичу, известному ныне в криминальных кругах как Ник, Арцеулов приехал со свежим берлинским «бланшем» под глазом и сказал:

— Ты эттто, наууучннн… это, ну, научный сотрудник, возв-вращайся в-в институт. Баб-бки будешь им-меть и в-в-вс… это, ну, путем, это, все буд-дет.

Шокированный таким предложением, Ник струхнул, и его приняли обратно в НИИ на вышестоящую должность. Когда Николай Владиславович понял, что ничего особенного ему делать не придется, кроме периодических краж документов различных синхрофазотронов и результатов лабораторных исследований с радием и ураном с последующей передачей их людям Арцеулова, он струхнул и выразил тому сомнение в своей дееспособности. А уже через час после телефонного разговора он с расквашенным носом сидел на табурете в своей кухне и соглашался со всеми предложениями призера европейских чемпионатов.

Арцеулов был прав насчет того, что «б-бабки пос-сы… это, ну, посыпятся, как с-с неба». Они действительно посыпались, но не с неба, а из кармана Арцеулова. Причем в конвертируемой валюте. Когда же «гласность», в том виде, в котором ее носили на транспарантах, стали слегка придушивать, «перестройка» перестроилась и снова развалилась, а в НИИ наступила демократия и безработица, всемогущий Арцеулов, уже президент Ассоциации профессионального бокса в городе, предложил Нику внезапно опустевшее место директора завода буровой техники. С прежним беда какая-то произошла. Сейчас уже немногие в городе помнят, что его «нечаянно» застрелили, всадив три пули в голову.

Николай Владиславович в буровой технике понимал столько же, сколько Никита Хрущев понимал в импрессионизме, но «пидарасами» инженеров-буровиков не называл. Он вообще молчал и сидел в кабинете как манекен. Потом все понял. Мощности завода использовались городскими «романтиками ножа и топора» под склады экспроприированного у «буржуев» имущества — текстиля, запчастей, импортной одежды. Гаражи — под место разбора угнанных и незаконно вывезенных из-за рубежа автомобилей. Криминальное Эльдорадо расширялось, цвело «зеленью» и грозило сроком. Чувствуя, что скоро всему этому придет конец, Николай Владиславович начал свою игру. Первым этапом ответвления от арцеуловского братства стало знакомство с Марком Михайловичем. На свою беду, Арцеулов познакомил Ника с этим воротилой и хранителем самого священного — вкладов организации на непредвиденные нужды. В словарях Даля и Ожегова нет определения понятию «общак», но Ник, имеющий два высших образования и степень кандидата технических наук, дал ему свое определение. Общак — это не что иное, как МВФ. «Междугородний (не путать с «Международным») валютный фонд», которым организация распоряжается по своему усмотрению. У каждого криминального сообщества существуют подобные фонды. Роль Камдесю в городе, где тогда еще трудился опер Антон Копаев, играл Марк Михайлович. На процесс привыкания друг к другу и выявление сильных и слабых сторон Марку Михайловичу и Николаю Владиславовичу потребовалось полгода. Первая сделка принесла каждому по тридцать тысяч долларов. Ничего особенного. Марк Михайлович «взял взаймы», а проще — «скрысил» из общака сто тысяч долларов, а Николай Владиславович сумму провернул в банке через счета завода. Взятая сумма вернулась в МВФ, а маржу М.М. и Н.В. «покололи» 50х50. Причем каждый был уверен в том, что «вставил» ближнему. М.М. сказал Н.В., что нужно заплатить десять процентов за молчание «положенцу» (которого расстреляли при «разборке» за два дня до этого), а Н.В. сказал М.М., что придется «слить» десять тонн «зеленых» директору банка. И при честном дележе, и при обмане друг друга они бы поимели ровно столько, сколько поимели, но так они спали спокойнее, и вода казалась слаще. Вот так они и «работали». Если бы Арцеулов или кто-нибудь из братвы узнал о том, как временами используется воровской НЗ, то стоять бы М.М. и Н.В. на дне реки ногами в тазике, залитом бетоном. Но до сих пор тайное оставалось тайным.

К тому времени Николай Владиславович уже был мужем матери Антона. Их знакомство состоялось сразу после увольнения Ника из НИИ и поступления на должность конкурсного управляющего заводом буровой техники. Регистрация брака состоялась через неделю после назначения на должность директора, за три недели до получения удара в челюсть от приемного сына. Всему в этой жизни Ник был рад, за исключением ядовитой занозы в виде родственника — лейтенанта Копаева. После поступления пасынка на работу в полицию Николая Владиславовича чуть не выкинули из кресла директора на улицу как собаку. Но дальновидный Арцеулов под предлогом, что раз Копаева не выгоняют из полиции за дурные родственные связи в виде отчима, почему мы должны делать это с Ником, спас директора городского завода от расправы. Арцеулов понимал, что родственник в полиции — это лучше, чем обиженный Ник на улице. Понимать-то понимал, но за месяц до «коронации» в Сочи его нежданно-негаданно «приземлило» РУБОП со всеми вытекающими отсюда последствиями. Знать бы ему раньше, что арест не состоялся бы так скоро, если бы он поменьше философствовал и не нарушил золотое правило воровского закона — никогда не заводи в святую святых мента или его родственника…

Своим арестом он поставил Марка Михайловича, а заодно с ним и Николая Владиславовича в положение людей, которым привязывают к ногам гири для сброса в Марианскую впадину. И когда чуть больше месяца назад Марк Михайлович при помощи Николая Владиславовича переводил один миллион долларов США, позаимствованный в очередной раз из общака, в офшорный азиатский банк, он даже не подозревал, какую глупость совершает. Само по себе дело неплохое — сто пятьдесят процентов сверхприбыли. Если известные Николаю Владиславовичу люди заберут героин сразу, миллион возвращается на место, полтора уходят на два счета в банки Берна. То есть идея сама по себе неплоха.

Но происходит чудовищная нелепость. Арцеулов вместо поездки на юг собирается ехать на север. И когда Боря Самокат, сплюнув косточки от апельсина прямо перед секретарем, зашел в кабинет к Николаю Владиславовичу, вместо приветствия подвигал челюстями и спросил:

— Где Пырь, епт?

— У себя, — ответил директор, потемнев лицом. — Я с ним только что по телефону разговаривал. А что случилось?

Боря, не удостоив вниманием вопрос, вытащил из кармана «Эрикссон», потыкал пальцем-сарделькой в крошечные кнопки и прислонил телефон к сломанному, напоминающему слоновье уху:

— Але. Это я. Короче, Арцеулова «маски-шоу» «слотошили» у кабака. Дело, короче, погань. «Загружают» по всем делам. Готовь бабки, понял? Все, я, короче, к адвокатам.

Николай Владиславович и Марк Михайлович одновременно поняли, что «встряли». Почти весь общак находился в Азии, вдалеке от СИЗО, где «парился» Арцеулов, а о местонахождении денег могли спросить уже через пять минут. Пять минут — срок очень маленький, если учесть, что «белый» прибывает из Таджикистана через три недели.

И вот сейчас двоих «предпринимателей» спасало только то, что Арцеулов велел «пока никаких движений не делать».

Николай Владиславович, погрузившись в кресло, немигающим взглядом смотрел на гараж с высоты восьмого этажа и медленно помешивал ложечкой кофе в чашке.

Из гаража вылетали искры от сварки и, коснувшись земли, затухали. Николай Владиславович закрыл глаза, бормоча молитву. Он просил Бога позволить беспрепятственно доехать машине с грузом помидоров до города, чтобы быстро спихнуть этот трижды проклятый, спрятанный в азиатских томатах порошок, и о том, чтобы Арцеулов не дал команду «запускать» в ход деньги, которых не было…

Перцу казалось, что этот кошмар никогда не кончится. Прижимая одним локтем к телу пистолет, вторым — пакет, он сидел на девятом этаже одного из домов и размышлял, что делать дальше.

Окончание вчерашнего дня говорило о том, что вся последующая жизнь незаметно стала заключаться в постоянном бегстве. И чем дальше, тем хуже. Его ловит полиция из района, его ловит отдел розыска преступников, находящихся в федеральном розыске. Теперь выясняется, что его старается сжить со свету еще какой-то странный тип. Не из частных ли детективов, которых нанял меховой салон? Если так, совсем худо дело…

Пытаясь удалиться от центра города, он выехал на машине на окраину и в сумерках влетел во двор частного дома. Вылетел в огород и полчаса кружил среди подсолнухов. Когда ему удалось выбраться на дорогу, стрелки на часах показывали, что минуло одиннадцать часов вечера. Сориентировавшись в обстановке, он оставил машину за квартал и пешком, стараясь держаться неосвещенной стороны улиц, добрался до кафе, где работал старый кореш Моня. Он познакомился с ним, находясь в одной камере следственного изолятора. Известие о том, что они из одного города и даже проживают в соседних районах, предопределило их дальнейшие отношения. В тюрьме всегда ищешь близкую по духу или по месту жительства душу. Перец и Ленчик Сугатов по прозвищу Моня сошлись очень быстро. После освобождения их дружба угасла, однако забывать друг друга они не торопились. Изредка созванивались и обменивались новостями. В отличие от Перченкова, выход на свободу воспринявшего лишь как временное явление, Сугатов решил действовать более осторожно. Устроившись барменом в кафе «Искра», он занимался мелкими темными делишками и открыто в криминале не участвовал. Правда, иногда в подвале его кафе, с его же ведома, братва пару раз пытала должников, но это не в счет. Моня не пытал никого.

Вспомнив о старом друге, Перец направился к кафе. Мысль о том, что заведение работает круглосуточно, давала Перченкову надежду, что Моня прикроет, отогреет и поможет подготовить пути отхода из города.

Какова же была ярость Перца, когда он, добравшись до кафе, увидел на стекле объявление с извинениями администрации! Все оборачивалось в последние дни против него. Даже кафе, которое, дай бог памяти, закрывалось один раз за последние пять лет, в прошлом году, сегодня было закрыто! Первой мыслью усталого и почти обезумевшего Перца было взломать дверь с тыльной стороны, устроиться внутри и дождаться завтрашнего утра. Придет Моня, и все образуется. Однако он тут же отогнал от себя эту мысль. Такие учреждения, как кафе, охраняются при помощи вневедомственной охраны. «Там жратвы и пойла столько, что… — начал размышлять голодный Перец, — что мне хватило бы надолго».

Мысль о пище вытолкнула его из двора на улицу и направила к первому попавшемуся по дороге киоску быстрого питания «Подорожник». Купив два бутерброда с ветчиной и два с колбасой, Перец захватил бутылку «колы» и зашел в ближайшую девятиэтажку, расположенную неподалеку от кафе «Искра». Жильцы этого дома к проблемам борьбы с терроризмом и бомжами относились более серьезно, нежели жильцы дома напротив планетария. Обойдя все подъезды, Перец убедился в том, что все люки замкнуты на одинаковые амбарные замки величиной с голову ребенка. Сломать, конечно, можно. Но уже через три минуты его примет прибывший по вызову жильцов экипаж ментов.

Оставалось одно: замереть около шахты лифта между лестницей на чердак и девятым этажом. Несмотря на то что лючок в мусоропровод находился этажом ниже, процесс принятия пищи на этом месте вызывал больше отвращения, нежели аппетита. Однако было не до мелочей. Есть нужно, чтобы сохранить силы. Чтобы завтра с хрустом разгрызать омаров, сегодня необходимо жрать на помойке. Перец уже давно себя не жалел и жил по принципу: не можешь резать — нож не трогай, сидеть не хочешь — не стреляй. Все, что он делал на протяжении своей жизни, он делал осознанно, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Он был хорошо осведомлен, какая расплата может последовать за такую веселую жизнь, однако это его никогда не останавливало. Именно поэтому он никогда себя не жалел.

…Продрав глаза, в посветлевшем с наступившим утром подъезде Витя увидел тень. Человек, склонившись над ним, старательно выворачивал карманы. Еще не проснувшись окончательно, Перец изо всех сил вмазал по кряхтящей роже снизу вверх. Удар был столь силен, что незнакомец перевернулся и покатился вниз по лестнице. Перченков, на ходу проверяя карманы, начал спускаться следом.

— Что ж ты… падла, делаешь? — спокойно поинтересовался Витя. Джентльмен тот, кто называет кошку кошкой даже тогда, когда та вцепляется ему в лицо всеми двадцатью когтями.

Грязный бомж, пахнущий тухлым луком и самогоном, никак не мог встать на ноги. Его голова, и без того одурманенная различными денатуратами и тормозными жидкостями, на этот раз гудела, выплеснув после удара остатки мыслей. Не долго думая, Перец несколько раз добавил бомжу ногами. Материться на него или начинать разговор было бессмысленно. Убедившись, что все вещи, включая деньги, оружие и пакет, на месте, Витя в последний раз врезал бродяге ботинком по голове и стал тихо спускаться вниз. После такой неожиданной побудки и последовавшей вслед за ней вынужденной зарядки он чувствовал себя прекрасно. Словно выспался не в грязном подъезде, подле мусоропровода, а в номере люкс гостиницы «Сибирь». Память подсказала, что кафе открывается в десять утра. Посетителей там в это время, как правило, мало, однако Моня будет уже там, что, собственно, и требовалось. Перец взглянул на часы, было девять утра. Если бы не бестолковый бомж, решивший обчистить ближнего по положению, этот оставшийся час Перец спокойно бы проспал. Теперь нужно было скоротать время.

Оказавшись уже на светлой улице, Перченков направился к единственному месту, где можно было дожидаться открытия кафе. Напротив девятиэтажки располагалась «забегаловка-рюмочная». Рюмка-другая перед встречей с Моней не помешает, решил Перченков. Заодно можно выпить тонизирующий горячий чай с лимоном и проглотить что-нибудь съестное. Чтобы бороться, нужно питаться…

Копаев остановил машину за два дома от таможни. Пройти с Амалией внутрь не составляло труда. Она кивнула на Антона дежурному, и тот, поняв, что опер ведет для беседы человека, и потеряв к нему интерес, опустил голову. Поговорив с девушкой в машине у Дома журналиста, Антон решил сам просмотреть документы Эберса. Вот это было труднее. Даже если учесть тот факт, что Березина работала в одном оперативном отделе, это выглядело бы чересчур навязчиво, а значит, подозрительно. Значит, даже тут придется играть в невидимку. Антона удивлял только тот факт, что прокурорский следак не изъял документы сразу.

Что ж, если дела на месте, ему легче. Копаев знал уже наверняка: если он познакомится с содержанием бумаг и там будет хоть какая-то подсказка, он ее увидит.

Амалия и Антон поднялись на третий этаж. Заходя в просторный кабинет, Копаев краем глаза заметил вывеску на двери:

«Отдел по борьбе с особо опасными видами контрабанды».

Под надписью значилось:

«Начальник отдела. Майор т/с Самойлов В.В.».

«Вот еще с кем побеседовать нужно, — пронеслось в голове Копаева. — Только не мне, конечно. Хотя почему не мне? Ведь я друг Эберса! Без формальностей, чисто по-оперски. Ему Игорь всю секретку сливал…».

— Заходи, Антон, вот мой стол. — Березина бросила сумочку на столешницу. — Курить у нас запрещено, так что придется, когда станет невмоготу, на улицу.

— Начальник не курит? — догадался Копаев.

— Точно.

— У нас тоже такое было. Шеф строительной компании то бросает курить, то снова начинает. То пластырь какой-то волшебный к печени прилепит, потом отрывает, то таблетки анабазина, как леденцы, сосет, потом бутылек в окно выбрасывает. Кто не угадывал период и закуривал, когда тот в «завязке», то прямо врагом становился. А вообще прав Марк Твен: если совершил одну глупость — закурил, то не совершай другую — не бросай. Ладно, что у нас там с бумагами?

Амалия подошла к серому сейфу и почти беззвучно открыла его. Глядя, как она вытаскивает из него пачку дел, Копаев подумал: «Вот если бы мой сейф так открывался…» А его сейф в ГУВД, когда в нем поворачивали ключ и открывали дверцу, будил спящих в камерах мелких хулиганов.

— Вот смотри, Антон, это все, что там было.

Копаев одну за другой откладывал в сторону папки, едва заглядывая внутрь. Больше всего его интересовали документы, которые Эберс успел завести максимум за два месяца до гибели. Таких было три. Антон понимал, что времени мало и он так спокойно сидит на стуле до тех пор, пока в кабинет не зайдет кто-нибудь из начальников. После гостя культурно вышибут из таможни, может даже — некультурно, а Березина примет на себя весь удар. Впрочем, Антон помнил ее слова про «наплевать».

Первую папку из трех отложенных Копаев сразу положил отдельно. Дело заведено буквально три дня назад.

Вторая легла в кипу дел «бесперспективных». Братья-таможенники из Казахстана сообщали, что на территорию России идет контролируемая ими поставка составляющих от летательных аппаратов из Семипалатинска. Что-то про то, что превышает предельно допустимые нормы в сто раз… Короче говоря, за это не убивают.

Третья папка последовала за второй. Группа каких-то микроподонков рыщет в поисках канала сбыта антиквариата. «Беспонтовый» вариант.

Копаев подтянул к себе новенькую картонную папку, на которой каллиграфическим почерком Эберса значилась дата, когда было заведено дело. Как назло захотелось закурить, и он полез было в карман за сигаретами, но вовремя вспомнил о табу на табачный дым в данном учреждении и снова взялся за папку.

Так, «постановление о заведении»… Копаев перевернул страницу. «Сообщаю, что сегодня, 11 июня…»

Он уже давно заметил краем глаза подпись внизу листа, и сейчас его сердце колотилось в ожидании удачи. Прочитав сообщение, он наконец посмотрел на подпись. Он словно боялся ошибиться и поэтому прочитал ее несколько раз. Больше в папке не было ничего. А что можно было еще ожидать, если Эберс, почуяв успех, но не имея еще толком проверенных фактов, мгновенно, даже не страхуясь, зарегистрировал дело в тот же день, в который получил информацию? Это можно было объяснить только одним: человек с псевдонимом Чибис его не подводил и работал с ним систематически и результативно.

Антон, желая получить подтверждение своим мыслям, стал наугад брать из стопки отложенных дел папки и листать их. Практически во всех фигурировал псевдоним Чибис, и все эти дела значились реализованными.

Сегодня, если верить записям Эберса, он должен был встретиться с Чибисом в парке у театра. Очень многое, даже не многое, а почти все зависело от того, знает Чибис про смерть Игоря или нет. Если он уже в курсе, то, понятно, около памятника Крылову он не появится уже никогда в жизни. Если только случайно сядет на лавочку, чтобы пивка в теньке попить. Тогда нужен его адрес или, на худой конец, место обитания.

— Скажи, Аля, — откинувшись в кресле, Копаев опять полез за сигаретами, — а где у вас хранятся дела «людей»? — Немного подумав, хмыкнул: — Хотя… Какой нормальный опер даст истинные данные своего «человека»? Только дурак.

Березина, до этого момента наблюдавшая за Копаевым, вздохнула и отрицательно покачала головой:

— Это бесполезно. Такие дела хранятся в отделении оперативных учетов. Но там нам ничего не дадут…

Амалия хотела, судя по ее тону, еще что-то добавить, до конца убедив Копаева в бесполезности такого хода, но дверь внезапно распахнулась почти настежь, и в кабинет шагнул мужчина в форме майора. Антон автоматически перевернул папку надписью вниз и бросил ее на стопку аналогичных дел, закрыв, таким образом, надписи и на тех. Удивленно окинув взглядом незнакомца и дела перед ним, он перевел взгляд на Березину.

— Знакомьтесь, — с выражением досады на лице представила она вошедшего Копаеву. — Бабинов Владимир Модестович. А это из параллельных органов товарищ, по поводу Игоря…

— Здравствуйте… — как-то нехорошо, как показалось Антону, пропел Бабинов. — Но мы же, кажется, все уже прокуратуре сказали. Так ведь, Алечка?

Он улыбнулся, и Антон мгновенно отметил про себя, что оба ряда зубов таможенника вставные. На груди — знак об окончании военного училища, форма на парне сидит безукоризненно, на пальце стильный золотой перстенек с черным камушком. Безупречно выбрит и распространяет свежий запах дорогого одеколона.

«Бывший военный, дисциплинирован, следит за собой, живет один, на работе задержался, живет недалеко, волнуется. Служил в Азии. Зашел не случайно». Все это за тысячную долю секунды пронеслось в голове Копаева.

— А я не из прокуратуры, — как можно небрежнее сказал Антон.

Иерархия известная. Полиция — боязно, прокуратура — страшно, ФСБ — ужасно. Это все знают. Раз услышал гость про прокуратуру и продолжает королем сидеть, а не валить отсюда по-быстрому, тогда понятно, из какой конторы он залетел… «Если испугается сейчас, значит, не все, браток, прокуратуре рассказано. Если проникнется уважением — значит, добавить ему нечего. И вообще, какого черта ты мог рассказать?! Ты-то тут при каких делах?»

— Откуда же вы? — попытался подхватить майор тон Копаева, но не сумел его выдержать — улыбка получилась какая-то вымученная.

— Из уголовного розыска.

— А-а, — облегченно, что опять-таки не укрылось от Антона, вздохнул майор и даже как-то повеселел. — Сыщик!

— Верно, — согласился Копаев.

— Ну, тогда покажите свой дедуктивный метод! Найдите нам побыстрее того, кто убил Игоря. Правда, Аля? — Бабинов шагнул к Березиной, но та отшатнулась от него и подошла к окну.

— Этим и занимаюсь.

— Ну и как успехи? — продолжал наседать майор, словно специально пытаясь вызвать к себе неприязнь. — За год найдете?

— Нет. За год я двоих простых убийц нахожу. А убийц друзей я обычно нахожу гораздо раньше. А все потому, что на работу в отличие от вас прихожу с утра пораньше, а не к обеду, хотя живу от отдела дальше, чем вы. Поэтому, опять же в отличие от вас, по утрам не волнуюсь.

Судя по реакции майора, Копаев попал в «десятку».

— С чего вы это взяли? — настороженно протянул Бабинов, а Березина удивленно повернулась к Антону.

— Буквально минут двадцать назад вы побрились. Вы, надеюсь, не в кабинете бреетесь? Распространяете волну одеколона, равную по мощности ударной. Спирт на воздухе еще не выветрился, значит, брились недавно. Раз вам хватило двадцать минут, чтобы сразу после бритья появиться здесь, значит, живете недалеко. Два пореза на обеих щеках — значит, волновались, когда брились. Можно, конечно, предположить, что лезвия тупые, но это глупо, потому что человек, в таких количествах брызгающийся «Фаренгейтом» и носящий на пальце перстень стоимостью около пяти тысяч, вряд ли допустит наличие у себя тупых бритвенных лезвий, тем более — военный человек…

Березина, окаменев от изумления, смотрела на Антона, а тот продолжал, не в силах успокоиться от развязного тона Бабинова:

— Из Средней Азии уволились? Вода там, зараза, без йода. Ткани зубов разрушаются. Один живете? Если бы у меня была жена, а я был бы таможенником, то она вряд ли позволила бы мне при такой зарплате покупать такие перстни и такой одеколон. Она бы сказала: ты, Филофеев (в глазах Амалии вспыхнули огоньки), либо вор, либо взятки берешь! Конечно, если бы у меня жена была бизнесменом, тогда другое дело. Но такие бабы всегда силой заставляют мужиков надевать обручальные кольца! У них, баб-бизнесме-нов, психология такая. Им всегда всего мало. Мало денег, мало тряпок. Даже к своему мужику они относятся как к частной собственности. Они так рассуждают: пока я там чартерами занимаюсь, как бы мой милый не оседлал кого! Пусть, сволочь, постоянно окольцованный ходит! Психология такая, — пояснил в конце монолога Копаев. — А у вас, кажись, нет кольца, да?

Легкий румянец на щеках Бабинова говорил о том, что он сожалеет, что зашел к Березиной именно сейчас.

— Да-а-а… — скрипнув голосом, пропел майор. — Говорить вы мастера. Этого у вас не отнять. Говорите, как воду пьете… Ладно, Аля, я попозже зайду, когда освободишься.

Бабинов вышел и прикрыл за собой дверь.

— Странный мужичок, — вслух отметил Антон и поймал на себе взгляд Березиной. — Да ладно тебе… Наугад сказал и в точку попал. Его никто не просил цеплять меня без причины. Бедняга! — Копаев усмехнулся: — Так разволновался, что ежедневник на столе забыл.

Если ты — опер, то первое, что ты сделаешь автоматически, не задумываясь, это полезешь туда, куда тебя не просят. И лучшим объектом для этого является чужая вещь, особенно та, где что-то написано. Так Копаев и поступил. Пролистав веером книжку, аналогичную по форме той, что была у Эберса, — очевидно, в таможне всем выдали одинаковые — он остановился на листе, где была последняя запись. «15 июня». Через весь лист шла размашистая надпись «ВЫХОДНОЙ».

— Аля, — обратился Антон к девушке. — У вас когда выходные в таможне? Насколько мне известно от Игоря… было известно… в субботу и воскресенье?

— Да, верно, — подтвердила она.

— Зачем парню три выходных подряд? — усмехнулся Копаев. — Картошка вроде уже посажена. Да и парень на огородника не смахивает…

Услышав шаги в коридоре, он положил ежедневник на стол так, как он лежал при Бабинове. Тот зашел, словно ни в чем не бывало, улыбнулся во весь эмалированный рот, забрал со стола ежедневник и вышел.

— Амалия, ты со мной поедешь или… останешься?

Копаеву хотелось, чтобы девушка поехала с ним…

— Да! — Она сама испугалась своей резкости. — Да. Я на отпуск хочу заявление написать. Мы потом вернемся, чтобы я его в канцелярию отдала?

— Обязательно, — заверил Антон. — А сейчас поедем, я познакомлю тебя со своими коллегами. Надеюсь, они будут потактичнее твоих. Вместо запаха «Фаренгейта» обещаю туалетную вонь по всему коридору, вместо компьютера — изъятый по краже телевизор, вместо офисного кресла — скрипящий стул. Когда мой бывший коллега по кабинету начнет открывать сейф, я тебя предупрежу, иначе у тебя от шума лопнут барабанные перепонки.

Пока Березина искала в кабинете ключи, складывала в сумочку вещи и закидывала обратно в сейф дела Эберса, Копаев в ожидании ее вынул из кармана пачку заветных сигарет и медленно пошел по коридору. Одна из дверей в коридоре была открыта, и Антон услышал знакомый голос. Известный ему человек с кем-то вполголоса говорил по телефону. Копаев бесшумно приблизился к косяку и прислушался.

Он стоял с закрытыми глазами, уткнувшись лбом в холодную стену и судорожно сжимая в руке только что вынутую сигарету…

Антон так и не услышал, как сзади к нему подошла девушка. Она повела его за руку к выходу и о чем-то говорила, а он не слышал ее и продолжал сжимать кулак так, что сквозь кожу проступала белизна суставов. Между пальцев сыпался табак от так и не прикуренной сигареты.

Так получилось, что они никогда не расспрашивали друг друга о работе. Было чем поделиться, но если кто-то из них и рассказывал о внутриведомственных событиях, то это происходило ненавязчиво, в качестве примера в разговоре или забавного случая. То опера Эберса задержат при досмотре в аэропорте гражданина Мозамбика с подозрительным порошком, впоследствии оказавшимся шоколадной крошкой, то Копаев пожалуется на частые дежурства. И потом, когда Антон перешел в Управление собственной безопасности, а для всех, включая и Эберса, — в строительную компанию, мало что изменилось. Они дружили, и не было тому преград. И ничего того, что являлось бы совместной деятельностью, не было. И сейчас Копаев жалел об этом. Знай он о проблемах Игоря побольше, может быть, все произошло бы по-другому…

Антон был уверен, что Эберса убили, так как он знал важную информацию, а значит, являлся источником повышенной опасности. Его осведомленность по какому-то неизвестному Копаеву делу оказалась настолько серьезной, что не было другого выхода, кроме его убийства. Копаева больше беспокоил трюк с долларами и цепью. Все выглядело по-дилетантски, глупо, и это не укладывалось для Антона в привычные профессиональные рамки. Логика человека, нацепившего золото на шею уже мертвого Игоря, казалась непостижимой.

Для Антона разгадка смерти Эберса была чем-то схожа с игрой «Колесо истории». Можно двигаться вперед, успешно решать сложные ребусы, снова двигаться вперед и в самом конце, на развязке пути, узнать, что ты все делал правильно, но шел не той дорогой. Больше всего Копаев боялся пойти по пути неверной версии, увлечься и тем самым потерять время. Одновременно с этим он уже знал, что Игоря «убрали» непосредственно перед событием, спокойному течению которого Эберс мог помешать. Пометки в ежедневнике и на календаре, сделанные Игорем заранее, говорили о планомерной разработке операции. Ясно, что встреча с агентом — внеплановая, так как запись сделана наспех, когда под рукой не было ручки и Эберс схватил первое попавшееся под руку. Число под сообщением Чибиса и сам текст сообщения прямо указывали на то, что агент чуть ли не спрашивает: Эберс, начальник, а не хочешь ли ты «хлопнуть» партию контрабандного героина на энную сумму? И вес тут есть, и день прибытия груза, и, что самое удивительное, способ перевозки, и точное время! Где бы ему, Копаеву, такого «человека» найти?.. За годы работы Антон разучился верить кому бы то ни было на слово, даже лучшим знакомым. Это не пижонство. Это сущность грамотного опера. Принцип «доверяй, но проверяй» у любого розыскника подсознательно становится жизненно важным в полном смысле этого выражения. Из профессионального кредо это становится требованием повседневной жизни. Антон уже раз двадцать прокрутил в голове текст агентурного сообщения и с каждым разом все больше убеждался в том, какую бы он непростительную ошибку сделал, если бы поехал на встречу к памятнику Крылову неподготовленным. В то время когда Копаев как пенек торчал бы в парке у театра и вычислял того, кто именуется Чибисом, он сам бы находился «под контролем».

Слишком гладко и заманчиво все представлялось на первый взгляд! Во-первых, как могут человеку, даже человеку близкому, предоставить «со стороны» информацию такого рода, а во-вторых, откуда люди здесь могут знать способ транспортировки наркотика из сопредельной республики?

Зачем их будут информировать об этом, если их дело — просто передать товар?! Чтобы как можно больше людей знало об этом? Чтобы увеличился процент вероятности утечки информации?

Боже мой!.. Знал ли об этом Эберс?!

Копаев резко притормозил.

— Антон?!

Тот опять не слышал Березину. Глядя в одну точку прямо перед собой, он стал хлопать по карманам в поисках пачки сигарет…

Так… Предположим, информация — «шмурга». Что из этого выходит? Кто такой Эберс? Эберс — замначальника отдела по борьбе с особо опасными видами контрабанды. Попади ему в руки такая информация, что он должен сделать формально, выполняя служебные требования? Идти к начальнику того отдела, который непосредственно занимается наркотой! Если дело выгорает, «палку» Эберс все равно заработает, так как информация — его. Если дело прогорит, никто не виноват, но Эберс будет чувствовать себя виноватым. Толковый опер таких ошибок не допускает. Имеется в виду передача для реализации непроверенной информации! Вроде бы прокол, но об этом проколе будет знать каждый в таможне. И под этот общий смех, извинения и шутки груз героина тихо, не торопясь, въедет в город другой дорогой. Крупномасштабная операция 15 июня в 19 часов станет лучшим прикрытием для прибытия груза по соседней дороге! Идем дальше. Кто такой начальник отдела по наркоте? Майор Бабинов! Именно товарищ Бабинов должен получить от Эберса информацию Чибиса. Должен, но не получил! Бумажка Чибиса осталась лежать мертвым грузом в папке Игоря. Либо Эберс думал так же, как сейчас размышлял Копаев, то есть он не «повелся», либо решил сам сделать дело, без помощи тех, кто отвечает за «жизнь без наркотиков», то есть без Бабинова и его «псов войны» — СОБРа.

Если верить ушам, а Копаев верил своим ушам и глазам безоговорочно, то услышанное им у приоткрытой двери в коридоре таможни давало все основания думать о том, что Эберс до конца не знал своих «людей» и на кого они работают на самом деле!

Эх, черт!.. Если бы Игорек хоть раз заговорил с ним об этом деле! Если бы заговорил… Эберс, ты и в школе сердцу доверял больше, чем голове… Желание делать добро и тогда часто играло с тобой злые шутки.

Копаев закрыл глаза.

— Будь все проклято!..

— Что происходит? — озабоченность едва не ударившейся о лобовое стекло после торможения Березиной легко можно было принять за испуг.

Антон выбросил в окно докуренную почти до фильтра сигарету.

— Страшные вещи происходят, Аля…

Та не сводила с опера тревожного взгляда.

— Сколько работает в таможне Бабинов? — неожиданно спросил он.

Девушка задумалась.

— Не знаю… Наверное, года… Нет, с год, пожалуй.

За последние полгода Чибис работал на Эберса активно и качественно. Не верить ему у Игоря оснований не было. Информация «по мелочи» — реализация, информация «по мелочи» — реализация, и так несколько раз. Так приучают сторожевого пса колбасой, чтобы потом безбоязненно обворовывать дом. А потом — бабах! — столько-то героина, спрятан там-то, прибудет во столько-то.

«Пиво «Три медведя» — сказка для взрослых…».

Получив такую информацию, поневоле захочется и рыбку съесть, и кости сдать! А к Бабинову потом никто не докопается насчет того, что он проглядел пуд «геры»! Все правильно, расчет классный! — иногда о предмете лучше заявить подобным образом, чем умолчать. Произойдет прокол, который перепроверять никто больше не станет, чтобы не быть объектом насмешек. Только сделать это нужно раньше, иначе потом будет поздно. Вот почему Чибис за три дня стал уже тревожить Эберса. И естественно, что последнему понадобились пояснения и подробности. И Игорь назначает встречу Чибису в парке. Но потом происходит что-то такое, что резко меняет планы комбинаторов. Эберса убивают, даже не продумав до конца детали, топорно, с идиотским подкидыванием баксов и цепи, на которой запросто можно буксировать от Ирака до Владивостока нефтеналивной танкер. Ну, откуда у Игоря может быть такая цепь, если он со школьной скамьи ненавидел побрякушки и не носил на теле даже крестик, который ему, новорожденному, надел на шею пастор в Берлинском кафедральном соборе?..

Мог ли кто-нибудь об этом знать? Мог ли кто-нибудь знать, что Эберс мечтал о дубленке и копил на нее, самую шикарную и неповторимую? Вряд ли. Если бы сволочь-убийца об этом знал, то вряд ли стал издеваться над чужой смертью. Наверняка Бабинову было известно, что Эберс парень не промах и как опер грамотен и педантичен. Расчет строился на том, что Игорю может на самом деле поступить такая информация, и тогда он все будет делать по-своему. А это может граничить с провалом. Плюс ко всему был расчет на то, что педантичный немец Эберс все сделает по инструкции — передаст информацию по назначению, тем самым как бы посвятив Бабинова в суть дела. Тот организует совместную информацию, и Эберс сразу станет безобиден. Теперь же, если он получит информацию параллельно, то не поделиться с Бабиновым он не имеет права, так как операция совместная. Тогда груз «въедет» в город третьей дорогой.

За десять минут Копаев устал, как за сутки бессонного дежурства.

— Аля, у тебя дома есть кофе?

— Да. Хочешь кофе? — Березина уже перестала удивляться неожиданным переменам в поведении Антона и, понимая, что тот все равно не скажет больше, чем может сказать, разговаривала с ним односложно. — Ты же хотел успеть в какое-то кафе?

— Оно сегодня закрыто. Нужный человек явится туда только завтра. Кстати, завтра мне Суровцев и понадобится.

— Тогда поворачивай на сто восемьдесят градусов. Мой дом в другой стороне.

Не доехав до отдела двести метров, перламутровая «девятка» развернулась и поехала в обратном направлении…

Грузовик «Мерседес» с огромной серебристой трубой, выбрасывающей в небо копоть, приближался к областной границе. Единственной причиной, по которой водителя и его напарника останавливали на постах, была именно эта копоть. По требованию и без такового водитель молча отсчитывал из объемного портмоне запрашиваемую сумму и ехал дальше. Ни один из стационарных постов Госкомэкологии им не удалось проехать мимо. Пожилой водитель после каждой остановки бросал косой взгляд на такого же молчаливого напарника и, проехав указатель «Добро пожаловать», не выдержал:

— Приедем до базы, Хозяин с тебя шкуру сдерет.

— За что это? — прикинулся непонятливым напарник.

— Дуру гонишь? Ты как движок регулировал, что топливо до конца не сгорает? Едем мимо постов, как на паровозе! Все менты наши! А если досматривать начнут, козел?

— Сам козел! — заржал молодой. — Тебе по приезде столько «капусты» дадут, что до пенсии не прожуешь!

Пожилой подобрел и расплылся в улыбке. Будучи человеком суеверным, он постучал по панели кабины и парировал:

— Не каркай, а то сыр выронишь…

Через КПП на въезде в город еврофура «Мерседес» с государственным номером 891 должна была проехать через сутки, 15 июня, ровно в 11 часов. На восемь часов раньше времени, указанного в сообщении Эберсу Игорю Карловичу.

Не прошло и часа после разговора с Бабиновым, как тот позвонил на этот раз уже сам и тем окончательно испортил аппетит Марку Михайловичу Пырьеву.

— И что этот «урка» делает сейчас в таможне? — отложив в сторону щипцы для устриц, нетерпеливо спросил хранитель общака.

— Судя по папкам, лежащим перед ним, он просматривает оперативные дела из сейфа Эберса, — излагал увиденное Бабинов. — С ним девка, которая с Эберсом в одном отделе работала.

— И до чего они уже дошли?

— Ну, не выяснять же мне это у них, в самом-то деле! — постарался объясниться таможенник.

— А ты выясни! Выясни, чтобы второй раз у вас идиотских проколов не случалось! Доработались, мать вашу!.. Я думал, вы профессионалы, уж коль скоро погоны вам понавесили, а весь опыт у вас от… — Марк Михайлович побагровел то ли от бургундского, то ли от гнева, пытаясь подобрать подходящее выражение для определения ситуации. — От видиков у вас весь опыт! Как у недоношенных детей — от мультиков про сейлормунов!

— Я же не виноват, что этот придурок ему цепь на шею повесил! Ему велено было спрятать не слишком далеко «зеленые» в квартире и валить по-тихому. Все!

— Нет, не все! Далеко не все! Все будет, когда дело благополучно закончится! А твои игры в войнушку и шпионов мне порядком надоели! Я больше чем уверен, что ты в свою какую-то игру играешься. Смотри, Володюшка, доиграешься. Зачем убиенному цепь на шею повесил? А, Володюшка?.. Откуда цепочка?

— Переборщили мы, вопросов нет… — согласился Бабинов. — Но не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Или тот, кто мертвый, — добавил Марк Михайлович.

— Или кто?..

— Все ты понял, — раздраженно проговорил Пырьев. — Кстати, как фамилия этого, с «уголовки»?

— Представился Филофеевым.

— Откуда он?

— Из полиции.

— Дурак ты, мать твою!.. Прости меня, конечно… Я спрашиваю, из какого отдела: из ОБЭП, из ОБНОН, из ОРЧ, из инспекции по делам несовершеннолетних?! То, что из полиции, — это ежу понятно, раз он из УВД.

— Пока еще не выяснил. Ситуация была неподходящая…

— Документы проверить была неподходящая ситуация?.. Ты в своем уме? У тебя гость полицейским представляется, а ты ему на слово веришь!

— Да мент он! По повадкам видно!

— Так ты удостоверься! Выясни и сообщи мне. А я пока сам попробую узнать, кто этот Филофеев из УВД…

На том разговор и закончился. После него Пырьеву расхотелось доедать устрицы. Он кинул на стол хрустящую салфетку и вынул из кармана телефон. Через пару секунд после набора связь сработала, и он спросил:

— Слушай, Ник, нужно узнать через твоего сына, кто такой Филофеев и в каком отделе работает. Сможешь быстро это сделать?

— Вряд ли. Если только он на телефоне.

— Занятые все. Заинтересовать человека надо, привязать к себе. Родственник ментом трудится, а ты это не ценишь.

— А ты попробуй сам его привязать. И посмотрим, что из того получится. Он, кстати, из уголовного розыска давным-давно ушел, и сейчас работает в строительной компании, менеджером. Ушел он от дел, Марк, ушел…

— Ну связи-то у него остались! Друзья, знакомые! Дружба среди полицейских не забывается, это как на фронте подружиться. — И Пырьев усмехнулся.

— Сегодня попытаюсь узнать, — не принял шутки Николай Владиславович. — А что за дела? У нас проблемы?

— Возможно. Уголовка дела Эберса шерстит.

— А что она там накопать может? Твой же говорил, что все чисто!

— Там, где бабки, чисто не бывает никогда. Бывает плохо зачищено. Перестарался этот «мой»… Давай, ищи пасынка. Кстати, твой Копаев, кажется, в том отделе работал, где недавно убийство было совершено?.. Неплохо бы у него расспросить, как дело продвигается, а?

Отключив связь, Пырьев некоторое время сидел с телефоном в руке, погруженный в раздумья. Он сидел и думал о том, что сулит ему выигрыш в рискованной, им же затеянной игре и чем может обернуться проигрыш. По всему выходило, что это не что иное, как разница между жизнью и смертью. Если можно было бы все вернуть назад, он бы вернул, не задумываясь. Это не казино Арцеулова, где можно спустить «десятку» гринов, а на следующий день наверстать упущенное с лихвой, сдав в аренду на неделю-другую сотню тысяч из общака. Ни риска, ни проигрыша. «Поднять общак» и провести ревизию сомневающаяся братва может только по решению сходняка, а на его сбор по этому поводу решится не каждый. Слишком веские основания нужно для этого иметь. Совать рыло в общак — занятие хлопотное и опасное. За такие подозрения могут и наказать чересчур подозрительных. Поэтому-то и жил спокойно все это время Марк Михайлович, пряча свое «крысятничество» за сводами правил справедливого воровского закона…

А сейчас в соответствии с этим же законом за растрату общака в личных нуждах смотрящему за ним просто обязана была братва вены надрезать и на середину реки выкинуть.

Вот поэтому так печален был Марк Михайлович с той самой поры, когда по наводке какого-то опера из районного отдела сотрудники антимафиозного ведомства «приземлили» Арцеулова.

И для Марка Михайловича, как, впрочем, и для самого Николая Владиславовича, расписанные ими по часам и поэтому предугадываемые события стали развиваться по нежелательному сценарию, когда вечером того же дня отчим по телефону задал вопрос бывшему пасынку. Мельком спросил, как бы между прочим:

— Слушай, Антон, кем в полиции работает некто Филофеев?

Спросил и вместо привычного ответа Копаева на все его вопросы «не знаю» в трубке установилось молчание. Приняв его за процесс напряжения памяти, он терпеливо ждал.

— Сталкивался как-то, — наконец услышал Ник голос Антона. — Но где он работает — вспомнить не могу.

Руслан Куликов с детства страдал охлофобией. Родители Русика считали его приступы неврастении сначала тоской по дому, когда мальчик орал как ошпаренный в детском саду. Его невозможно было оторвать от рук, когда нужно было оставлять с детьми. В результате истерик было принято решение передавать его на попечение бабушки. Бабушка вскоре умерла, оставив в наследство малолетнему Русику частный дом недалеко от центра города. Но в семьдесят девятом году, в день празднования Первомая, родители обеспокоились всерьез. С семилетним Русланом произошло то, что обычно происходит с кошкой, когда она до зрелого возраста жила в доме, не выходя из него, и вдруг ее вывели на улицу. В колонне орущих демонстрантов Руслан испытал такой шок, что обязательный праздничный тазик с винегретом и запотевшие в погребе бутылки водки ждали своих хозяев еще как минимум сутки. Бригада врачей, среди которых был и психиатр, выводила мальчика из состояния, близкого к бурной шизофрении.

Участковый психиатр уверенно поставил диагноз. Заболевание ребенка называется охлофобией, а говоря нормальным человеческим языком — боязнь толпы. Если в конце семидесятых насморк лечили одним средством — нафтизином, то охлофобию Руслана Куликова его родители пытались вылечить путем изоляции ребенка от окружающих и стрессов. Руслан рос сообразительным малым и, обучаясь на дому, успешно сдал экзамены за курс средней школы. Труднее было с институтом. Получив вторую группу инвалидности, мальчик обучался заочно, а дома писал дипломные работы, зарабатывая таким образом на жизнь. Впрочем, от недостатка внимания он не страдал. Окруженный заботой родителей, не простых среднестатистических советских родителей, а инженера — папы и руководителя райкома партии — мамы, Руслан вскоре почувствовал, что его отношение к окружающему миру меняется. Он стал чаще бывать на улице и один раз даже рискнул пойти в кинотеатр, где впервые в жизни посмотрел фильм «Бездна» на огромном экране. Несмотря на впечатление и восторг, которые он испытал, его все равно тяготило и даже пугало количество людей в просторном зале. Тем не менее первый экзамен на смелость он выдержал и был счастлив. Мысль о человеческой неполноценности исчезла как утренний туман. Теперь все стало по-новому: жизнь, девушки, учеба и… Однажды, когда он с подружкой и еще одна пара на пикнике попробовали папиросу, которую принес второй парень, все изменилось. Эффект от марихуаны был такой отвратительный, что Руслана сначала тошнило, потом заболела голова, а потом его наконец вырвало. Парень ему объяснил, что первый раз кайф приходит редко. Нужно попробовать еще.

Вскоре он попробовал еще и еще. Хотя Руслан неплохо учился в институте, в жизни он так и не нашел себя. Старался реже бывать на людях. Вскоре в автомобильной катастрофе погибли его родители, и он стал владельцем просторной квартиры, загородного дома, дачи и двух машин. На то, чтобы промотать это состояние, ушло ровно два года, полтора из которых Руслан провел в едва живом состоянии после ежедневных пьянок. Потерялись старые друзья, но появились новые. Руслана Куликова уже давно не тошнило от «махорки», как и его новых друзей.

Как-то на очередном сборище у него дома ему предложили попробовать «ужалиться в венку на ноге». Одна из подружек, медсестра из городского родильного дома, очень нежно, почти любя, ввела ему в вену какую-то жидкость из шприца, и тут…

Такого состояния Руслан не испытывал никогда в жизни. Ежедневное покуривание косячков с травой показалось ему теперь жалкой тратой времени. Он летал вместе с птицами, среди стаи диких голубей, потом опускался вниз и ходил среди огромной толпы людей, разговаривал с ними, смеялся и снова поднимался вверх, туда, где его ждали верные друзья — голуби!..

Теперь он не боялся людей. Он нуждался в них как в воздухе. Но происходило странное — заканчивалось состояние умиротворенности, и вместе с ним приходил страх. Рефлекторно Руслан понял, что его спасение — очередная доза. Вместе с ней он становился неуязвим перед болезнью, не испытывал страха перед гудящей толпой и улицей.

Он попал под Эберса случайно, во время планового рейда таможенного отдела по борьбе с наркобизнесом и районного ОБНОН. Куликов был задержан вместе с двумя своими новыми «голубями» при попытке приобрести несколько доз героина. В общем-то попытку эту так и не смогли доказать, иначе пришлось бы Руслану готовиться в командировку в края, где даже летом носят пальто. Санкции статьи предусматривали срок такой «командировки» до трех лет. Попытку не доказали, но на глаза Эберсу Куликов все-таки попал и тем определил свою дальнейшую судьбу.

Понятно, что лица с психическими отклонениями как «носители информации» непригодны. Но о том, что Куликов ненавидит демонстрации, Эберс не знал. Да и трудно было назвать психом человека, который уже во время второй «случайной» встречи стал демонстрировать такие чудеса памяти и образованности, что оставалось только диву даваться. Что Эберс и делал. Чтобы не травмировать душу своего «человека», опер, вместо подходящего псевдонима Кулик, окрестил его Чибисом. Тот не возражал. Ему понравилось быть своего рода разведчиком и сыщиком одновременно. Результаты его «разведки» вскоре стали пополнять данные о работе замначальника отдела по борьбе с контрабандой наркотиков.

Но, как известно, нет худа без добра. Чибис был хорош только тогда, когда не «летал» с «голубями». Порой Эберсу казалось, что он полетел с косяком в теплые края. Но проходила неделя, другая, и слегка пощипанный Чибис возвращался откуда-то из поднебесья в родные пенаты и снова становился ручным. Однако чем дольше тянулись его отречения от жизни во время очередного «прихода», тем дурнее он становился. Из наследства остался лишь загородный дом в пяти километрах от города. Остальное все до последней копейки было «проколото». Вены на руках застекленели, из вен на ногах неповрежденными после проколов оставались лишь вены на щиколотках и в паху.

Во время ломок, в ожидании «врача» с дозой, Чибис узнал, что есть ад. От безумной боли его бросало сначала в нестерпимый жар, как в стоградусную сауну. Он, словно во сне, лежал на самом верхнем полке, извиваясь всем телом от расплавляющей кожу температуры, и никак не мог спуститься вниз…

Потом жар проходил, и Чибис чувствовал, как его начинает бить, как в припадке, озноб… Пребывая будто в агонии, на пыльной тахте, он наматывал на свое тело все, что попадалось под руку: одеяло, куртку, пропитанный мочой из-за появившихся недержаний матрас… Эти мучения сопровождались нечеловеческой костной и головной болью. В такие часы Чибис стонал, кричал от терзающих его тело приступов боли, выламывал руки и кусал себя, как больное животное…

И именно во время ломок к Чибису приходили люди… Они были нереальны, страшны и безумны, как и его пытки. Они окружали его, наклонялись и гудели, гудели, гудели. В этот момент он чувствовал, что теряет от ужаса рассудок. Но приходил «доктор», и, почувствовав божественную боль от укола в ногу, он в блаженстве вытягивался на матрасе. В момент пятиминутного «прихода», когда наркотик расходился по всему организму, он лежал в истоме, даже не в силах моргать.

Его веки были полузакрыты, но он явственно различал перед собой голубое небо, сизарей и испытывал невесомость.

Ему еще хватало денег для уколов, но он даже в момент ломки понимал, что они не появляются просто так, а вот расходятся очень легко. За свой стаж наркомана он обрел соответствующие связи и, стыдясь самого себя, начал сдавать тех, с кем делил шприц. Эберс воспринимал его желание помочь как искреннее, не зная об истинных причинах такого рвения. Все было просто. Едва Чибис узнавал место храненния наркотиков одного из знакомых, он тут же выяснял пути их появления и с детской непосредственностью делился сведениями с Эберсом. Так он становился единственным владельцем «отравы». Опер об этом, естественно, не догадывался. Он узнал о пристрастии Чибиса к наркотикам случайно, когда приехал к нему в дом и увидел там страшное зрелище. Опер моментально понял причину постоянных недомоганий и болезненного вида своего «человека». Причина лежала на полу вместе с резиновым жгутом у тела этого самого человека.

«Овердоза».

Кто находится по одну или по другую сторону от наркотика, прекрасно знает значение этого страшного слова. Это когда принимаешь больше, чем в состоянии вынести и принять твой организм. «Овердоза» мороженого заканчивается ангиной, водки — рвотой. «Овердоза» героина заканчивается остановкой сердца. Эберс увидел перед собой человека в состоянии клинической смерти. Бросившись к телефону, он вызвал «неотложку» и до ее приезда вдыхал через рот в безжизненные легкие Чибиса воздух и делал непрямой массаж сердца. Приехавшие врачи увидели человека в коме и бледного от нехватки кислорода в собственных легких офицера в таможенной форме. После прямого укола в сердце адреналина Чибиса забило, как паралитика, но он выжил. Эберса с зажатым в руке клочком ваты, пропитанной нашатырем, отвезли домой.

Чибис пробыл в больнице две недели. Конечно, этого времени не хватило, чтобы стать нормальным человеком. Этого времени не хватило, чтобы снять его абстинентный синдром, но Чибис выжил. Выжил, чтобы начать свое самоуничтожение сначала…

Сегодня «Спартак» играет с «Океаном». Значит, в 17.00 он и Игорь должны были сидеть с «Жигулевским» на северной трибуне стадиона «Спартак» и во весь голос комментировать ход матча. В таких репортажах самыми «печатными» словами были «гол», «е-мое» и «давай пас». Как это было недавно и как давно…

— Я никогда не знаю, о чем ты думаешь, — прервала мысли Копаева Амалия. — А ты не рассказываешь. Словно механизм, запрограммированный на определенные действия. Что тобой сейчас движет, Антон? Очнись, ты не один! Здесь есть еще я…

Копаев поднял на нее взгляд и увидел в глазах девушки отчаяние. Как он мог сейчас объяснить ей, что трудно поверить в то, что Эберса больше нет? Как растолковать ей, какой сильной будет внутри него боль, когда он придет на стадион? Антон, как в гипнотическом трансе, словно заторможенный, почему-то думал именно о стадионе, где они с Игорем, болея, нервничая и радуясь, пили пиво и дурачились. И теперь подобное уже не повторится никогда

Кофе давно остыл. В хрустальной пепельнице лежали шесть сигаретных окурков. Они сидели и молчали. Наконец Антон прервал молчание.

— Я знаю, Аля, что ты здесь… Я знаю это…

— Тогда скажи хоть что-нибудь, чтобы завязать разговор!

Да, он несправедлив к ней. В конце концов, она имеет полное право на информацию, какой бы непонятной она ни была. Хочешь правды, Аля? Она страшна и далека от тебя, как земля от неба, как сейчас ты — от Эберса.

Имеет ли право она все узнать? Да, имеет. А имеет ли право он, Копаев, рисковать всем для того, чтобы найти убийцу Эберса? О себе он не думал. Свою ежедневную работу в Управлении собственной безопасности Антон давно перестал воспринимать как риск. Он видел в ней необходимость вставать рано утром и поздно ложиться. Одним словом, это точно так же, как идти утром на завод, в школу с проверенными ночью ученическими тетрадями или садиться за компьютер для создания новой программы. Человек быстро привыкает ко всему. В его подсознание заложена информация опыта предков, поэтому он может справиться буквально с любой работой. Один и тот же человек может быть и хирургом, и забойщиком скота на мясохладобойне. Весь вопрос в том, что ему нравится делать больше. До поступления в школу милиции, еще до смерти матери Копаев мечтал стать журналистом. Но судьба распорядилась иначе. Он стал сыщиком, и не просто сыщиком, а спецом из тех, которые без страха и упрека.

Что изменится от того, что он станет тратить время на расшифровку хода своих мыслей и делиться наблюдениями с этим на вид стойким, а на поверку слабым существом? Она женщина, единственное предназначение которой — любить и быть любимой. Все остальное — суета. Он узнал все, что можно было узнать по делу, общаясь с ней. И больше рисковать Копаев не имел права.

— Вот что, Аля… Я сейчас уеду, а ты, пожалуйста, поезжай в отпуск. Только, поезжай куда-нибудь подальше. Как все закончится, я тебя найду… Пожалуй, это все, что я хотел тебе сказать…

Чашка выскользнула из рук девушки и, жалобно звякнув о паркет, раскололась надвое. Шок был настолько силен, что Копаев подумал о нашатыре.

— Какого черта ты решаешь за меня? — Ее губы дрожали, а в глазах светился неприкрытый гнев. — Ты кто такой?! Всевышний?!

Вот этого Копаев боялся больше всего. Лучше бы она повисла у него на плече и зарыдала. Он бы вытерпел это столько, сколько нужно.

— Ты готова мотаться со мной и день и ночь? Без сна?

— Да чихала я на сон!

Антон встал.

— О’кей. Поехали.

— О’кей. Куда?

Вопреки ожиданиям Антона, Березина тут же стала укладывать в сумочку сигареты и зажигалку.

Чибис встал с кровати и, с трудом передвигая ноги, побрел в ванную. Через час-полтора начнется самое страшное. Он уже слышал вдалеке шаги бессмысленно гудящей, приближающейся толпы. До спасительной встречи оставалось что-то около получаса, значит, был шанс позабыть о страданиях еще на сутки. Случались моменты, когда он был готов продать дом и на вырученные деньги уехать куда-нибудь в Германию, Швейцарию или Бельгию, где его снова превратят в человека, чьи мысли и поступки не будут зависеть от своевременно «вмазанной» дозы. Наличных денег у него уже не было, а это означало продажу дома уже по другой причине. И тогда — все…

Как обычно, в это время он находился в состоянии дикого «депресняка». Его пугала не только скорая встреча со злобно настроенными прохожими, но и стуки на улице, звук останавливающихся у дома машин и все остальное, что могло издавать звуки. В эти минуты наркомана особенно остро начинает беспокоить чувство невозвращенного долга, опасности какого-нибудь разоблачения, возможность преследования. Чибис знал, что к моменту встречи, которая должна состояться через тридцать минут, ему станет настолько плохо, что он будет готов на все ради получения той самой суммы…

Знал это и человек, готовившийся к этой встрече.

В тот момент, когда Чибис, поеживаясь от холода при почти тридцатиградусной жаре, покупал в аптеке на последние рубли инсулиновый и двухкубовый шприцы, человек уже стоял в пустой квартире дома напротив памятника Крылову. Стрелки на часах городской башни показывали точное местное время — 16.40. Человек поставил перед собой спортивную сумку, вытащил из кармана патрон для пистолета «макарова» — табельного оружия сотрудников правоохранительных органов — и улыбнулся, слегка подняв вверх уголки рта. Расстегнув сумку, он еще раз посмотрел на часы…

— И когда ты до этого додумался? — едва слышно прошептала Амалия.

Рассказанное Копаевым ей казалось невероятным, и только сейчас она поняла опасность того, в чем решила поучаствовать. В работе таможенников само понятие «смерть» не является ключевым в работе. Смерть им представляется в виде последствий при упущении в их действиях. Гибнут наркоманы от передозировок — это и их вина. Героин из Афганистана пересекает границы, которые у нас, как известно, на замке. Ключи от замка находятся в карманах людей с погонами на плечах. Первый экземпляр — у пограничников, второй — у таможенников. Это их ошибки исправляют отделы по борьбе с наркобизнесом, задерживая сотнями, тысячами драгдилеров, наркоманов и наркобаронов. И если при этом обноновец гибнет, а ни одного из оперов таможни в этот момент не защемит сердце, значит, последний плохо представляет себе задачи своей профессии.

Копаев видел, как переживал Эберс, когда из-за не зависящих от него формальностей гибло задуманное дело. В этом они были схожи. Но как поведет себя в той или иной ситуации девушка, было неизвестно. Этого и боялся Антон.

— Когда додумался? — Он перевел взгляд с Березиной на кончик прикуриваемой сигареты. — Когда мы с тобой выходили из таможни. Ты искала в кабинете ключи от двери, а я шел по коридору и уперся лбом в приоткрытую дверь. Я очень не люблю подслушивать, но мне пришлось остановиться, и я услышал голос того, кто заходил к тебе в кабинет. Бабинов разговаривал по телефону. Я не слышал начала разговора и его конца, но могу поклясться в том, что майор произнес фразу: «Я не виноват в том, что этот придурок ему на шею цепь повесил». Какой придурок? И в чем Бабинов виноват, если он невиновен в том, что кто-то Эберсу повесил цепь? Надеюсь, тебе не нужно пояснять, что цепь ему повесили не по его воле и уже мертвому?

— Он это сказал?.. Но как Бабинов мог на это пойти и, самое главное, зачем?! У них с Игорем были прекрасные отношения!

Боже мой! Копаев знал, что ее лучше ни во что не впутывать! «У них с Игорем были прекрасные отношения»! Лучших отношений, чем были у Иуды с Христом, придумать невозможно! Но в дело вмешались тридцать серебренников — и все разрешилось само собой! А тут, пожалуй, сумма посерьезнее будет.

— Аля, в нашем мире все, абсолютно все преступления совершаются ради денег! За каждым мордобоем, каждым убийством тянется финансовый след. Кстати, Бабинов в разговоре назвал тебя девкой. Если тебе это, конечно, интересно…

Копаев решил идти на встречу. Он ставил три к одному, что ни с кем не встретится, но проверить это можно было только одним способом.

— Я пойду с тобой, — решительно заявила лейтенант таможенной службы. — Подстрахую.

Копаев чуть не задохнулся. Так ему захотелось рассмеяться.

— Подстрахуешь?

— Мы напарники! Мы работаем по одному делу!

— Никакие мы не напарники! — отрезал Антон. — Поезжай домой и прими душ! Послушай музыку и расслабься! И больше не мешай мне!

Березина спокойно курила сигарету и смотрела на сломанный напольный вентилятор. Когда Антон закончил говорить, она ему объяснила невозможность отвязаться от него.

— Найдем убийцу Эберса, и ты меня больше не увидишь. Между прочим, ты тоже вызываешь у меня антипатию, — добавила она и как ни в чем не бывало поинтересовалась: — Сейчас куда?

— К дьяволу в… — он рассмеялся, — задницу.

— Я готова.

Грузовой «Мерседес» приближался к городу. Чем меньше оставалось до конечной точки следования, тем раскрепощеннее чувствовали себя водители-напарники.

— Не, ты скажи, старый, — не унимался молодой, — сколько тебе Хозяин забашлял? Штуку? Две?

— Да отвяжись ты… — отмахивался от него как от назойливой мухи пожилой. — Привязался, перемать… Сколько пообещали, столько и получу. А ты поменьше языком болтай, салага, пока тебе его не прижали.

— Кто это мне прижмет?! Нет, ты скажи, сколько?

Несмотря на внешнюю нервозность разговора, чувствовалось, что тема приятна обоим. Один уже видел себя в Крыму, второй подсчитывал, сколько уйдет на ремонт постаревшей за истекшие годы легковушки и на капитальный ремонт дома. Теоретически все получалось неплохо. Плата за работу и оставшиеся неистраченными «командировочные» компенсировали нервотрепку последних дней. Оба водителя не знали, что за груз перевозят в действительности, но они своими глазами видели триста погруженных во чрево фургона ящиков с помидорами. В конце концов, какая им разница, что им доверено везти? Хоть воздух, лишь бы за это платили.

Участок дороги прямой, как натянутая бельевая веревка. Можно управлять грузовиком одним указательным пальцем. «Мерседес» постепенно разгонялся во всю мощь своего двигателя.

— Не гони, — буркнул пожилой. — Какой смысл гнать, если раньше одиннадцати въезжать в город нельзя? Забыл?

— Эх, хороша машинка! — Молодой то и дело восторгался способностями управляемой им машины. — Степаныч, купи себе такую, будем груз туда-сюда гонять. А?

— На! — отрезал Степаныч. — Гоша, ну-ка, лучше посмотри, что там впереди за видение?

— Кажись, полиция. — Гоша напряг зрение, пытаясь рассмотреть стоящую у обочины машину и людей возле нее. — Точно, менты. Готовь бабки, старый. Опять начнут типа документы проверять…

Когда «Мерседес» медленно подкатился почти вплотную к багажнику полицейской «девятки», Степаныч, держа в руке поясную сумку с деньгами и документами на груз, спрыгнул на щебень обочины. Впереди по движению «Мерседеса» и сзади на добрый километр просматривалась вся трасса.

У машины стояли двое полицейских в форме сержанта и старшины. Третий сидел за рулем, и разглядеть его знаки различия не было никакой возможности. Едва ноги напарника водителя коснулись земли, старшина двинулся к нему, а сержант подошел к двери самого водителя.

— Все в порядке, ребята! — доверчиво улыбаясь, заговорил Степаныч. — Помидорки с югов везем…

Это все, что он успел сказать. Пуля влетела ему в правый глаз и вышибла сгустки мозгов и затылочные кости на блестящую решетку радиатора «Мерседеса».

В тот момент, когда старшина, скорее по привычке, чем по необходимости, делал контрольный выстрел в изуродованную голову агонизирующего Степаныча, сержант… сержант через опущенное стекло грузовика выстрел за выстрелом вгонял пули в так и не успевшего даже испугаться молодого водителя…

Еще минута понадобилась на то, чтобы забрать у убитых все документы и стащить их тела под дорожную насыпь. Поднявшись, сержант быстро сел в свою машину, и она тронулась с места. Старшина медлил. Он подошел к решетке радиатора грузовика, брезгливо стер с нее подошвой кровавую слизь и процедил сквозь зубы:

— Раньше нужно было раскидывать мозгами…

Но нет вины водителей в том, что они вовремя не сообразили: у «девятки» номера не «полицейские», да и стоял этот пост ГИБДД в очень странном месте. Зачем ему здесь находиться, когда до ближайшего населенного пункта более двадцати километров? Но будешь ли размышлять об этом, когда за время следования тебя проверяли десятки раз и все было в порядке? И ни один мент даже не посмотрел толком, что находится в кузове. Да и дом был так близко…

Дорога на этом участке прямая, как натянутая бельевая веревка, и автомобили проносятся здесь со скоростью ракеты… Вряд ли кто заметит на такой скорости два тела, лежащих в можжевеловом кустарнике… Так оно и вышло. Степаныча и его напарника найдут здесь только через три дня, когда в могилу с гробом Эберса упадет первый ком земли…

— Где груз, сука?!

Пырь рывком встал из кресла и сделал два шага навстречу Бабинову.

— Где?!

— Марк Михайлович, кажется, я знаю, где он…

— Ты знаешь?! Ты знаешь?! — От бешенства лицо Марка Михайловича залила краска. — А почему ты меня не спрашиваешь, зачем я задаю такие вопросы, хотя груз должен быть еще в дороге? А, родной?!

— Я вам не родной.

— Ах ты, шкуренок в погонах! Ты с каких пор голосок свой писклявый подавать стал?! Забыл, кто я для тебя и что есть ты без меня?! Я тебе напомню. Ты недоразумение, тля, фук! Один мой звонок — и тебя вышибут из твоей таможни, как пробку из бутылки! А еще один мой звонок будет означать конец твоей свободной жизни. По тебе шконарь рыдает как припадочный. Тебе сидеть, а не мне в случае чего! С меня просто шкуру снимут — и все! Полчаса я потерплю, а там и на покой уйти можно будет. А что ты станешь делать?! За тобой в зоне люди смотреть будут, Володюшка! Беречь тебя от смерти, лелеять, холить и рученьки в случае чего, наложить на себя тебе не дадут… Где груз?!

Сейчас волнение Пырьева объективно понимал только сидящий за столом Николай Владиславович, его партнер по критически развивающейся ситуации. Все дело в том, что предусмотрительный Пырь дал задание «своим» отслеживать движение белого «Мерседеса» по всему пути. Час назад люди Марка Михайловича доложили ему, что указанный автомобиль не пересек границу въезда в районный центр в пятистах километрах от города. Взбешенный Пырь проверил дважды сообщения из предыдущего пункта и последующего. Ответ был один: грузовой «Мерседес» с государственным номером 891 замечен нигде не был. Он исчез. Испарился. Пропал. Плевать на этот «Мерседес»! Пропал груз на сумму два с половиной «лимона» баксов! А через сутки им с Ником отрежут головы! Плевать на Ника! Голову отрежут ему! И во всем виноват этот мерзавец с погонами майора таможни, обещавший чуть ли не черные «Волги» с проблесковыми маячками сопровождения!..

Несмотря на смятение в душе, Марк Михайлович сумел побороть в себе желание выдернуть из кармана миниатюрный дамский «вальтер» и сделать дыру в голове Бабинова.

— Я, кажется, тебя перебил, Володюшка? Ты, кажется, хотел что-то сказать про груз? Нет?..

— Мне, я думаю, известно, кто виноват в пропаже «Мерседеса».

— Ты — думаешь? Это уже вселяет надежду. Только меня в первую очередь интересует не кто виноват, а где груз! А виноватого мы тут сами найдем… Не впервой.

— Я вам сообщал об этом полицейском, Филофееве, помните? Мне кажется, пора им заинтересоваться. Груз пропал после того, как он носом рылся в документах Эберса, и я больше чем уверен, что он узнал про груз через донесение Чибиса.

На лице Марка Михайловича появилось выражение, какое бывает у недоразвитого ребенка.

— Донесение… Донесение Чибиса лежало в папке Эберса и… И ты его не убрал до прихода мусоров?..

— Ну, все равно ведь его пришлось бы держать на виду! Оно для этого и писалось! — Бабинов, казалось, на самом деле не понимал, что он откровенно «тупит».

— Как оно оказалась у него?

— А он мне его и не передавал. Сам, видно, решил…

— «Видно»?.. — Пырь обессиленно повернулся к Николаю Владиславовичу. — Ник…

Тот, прекрасно осознав провал дела, с трудом поднялся со стула и вышел на середину комнаты.

— Господин Бабинов, вы что, дурак?

Тот непонимающе хлопал ресницами, а Ник продолжал:

— Вы до сих пор, даже сейчас, не поняли смысла всей игры?..

— Какая игра?! — вмешался Пырь. — Он до сих пор догнать не может, что происходит!

Бумага Чибиса, которая должна была всплыть на свет божий после прибытия груза и инициатором этого «всплытия» должен оказаться Бабинов, попала в руки сотрудника уголовного розыска еще до того, как машина прибыла в город! Сейчас этот Филофеев знает и про Чибиса, и про «Мерседес». Если он не идиот, то увязать в единый узел все, включая смерть Эберса, для него не составит никакого труда.

Ситуация самым банальным образом вышла из-под контроля из-за Бабинова, который во всей этой комбинации играл ключевую роль! Пусть Эберс не поставил его в известность о сообщении агента, бог с ним! Но должно же было хватить ума у «целого» начальника оперативного отдела на то, чтобы эту бумагу любым путем извлечь, спрятать, а после, когда игра будет сделана, «вывести» ее в свет! Мол, товарищи начальники, у меня тут версия возникла по поводу гибели Эберса… И пусть потом опера рылом землю роют — ввек не докопаются, где «белый»!

Вместо этого Бабинов не поставил никого в известность о том, что Эберс не посвятил его в суть дела, тупо организовал его ликвидацию и сейчас сообщил ему — Пырьеву… Пырьеву! — что груз пропал и он, Бабинов, кого-то подозревает! Бред какой-то…

— Володюшка, скажи, ты последние месяцы хорошо жил? Насколько мне известно — отлично. Бабы, кабаки… Машинешку вот прикупил не по средствам. — Пырь медленно поднял на Бабинова взгляд, не обещающий ничего хорошего. — Я даю тебе двенадцать часов, чтобы груз нашелся и прибыл в пункт назначения. В противном случае, Володюшка, я тебе на хлебе клянусь, что заберу с собой в преисподнюю. Двенадцать часов, Володюшка…

Две двери, пока его мог видеть и слышать Пырь, Бабинов прошел спокойно, а третью, последнюю, на первом этаже, с яростью распахнул пинком. Время — 16.00. Через час Чибис подойдет к памятнику Крылову за обещанными пятьюстами долларами. Скорее всего, туда подойдет и этот Филофеев. Все складывается прекрасно, вопреки возмущению этой «крысы» Пыря. Вот конь, а?! Бабки своих же корешей крутит, наживается, а его в тупости винит! Это ты тупой, Пырь! Тупой, как обух! Сегодня он, Бабинов, через своих людей в СИЗО зашлет «маляву» Арцеулу. Пусть тот узнает судьбу общака. Через неделю, максимум через две, Пырь и Ник будут каяться и рассказывать про то, как они хотели «поднять бабки» для блага братвы. Им никто, конечно, не поверит, и они покинут этот мир. Кто останется? И — что? Бабинов и двадцать восемь килограммов наркоты, которые он, Бабинов, легко прокрутит и превратит в американские доллары. Где крутить? Вы его спрашиваете? Его, начальника отдела по борьбе с контрабандой наркотиков? Он знает где. Знает ведь он, где сейчас находится этот героин. На одной из охраняемых обкомовских дач, куда простому смертному в лице полицейского Филофеева вход и въезд заказан.

Дурак ты, Пырь!

Вот только в одном он прав. Все несколько сложнее, чем представлялось Бабинову вначале. Непрошеным гостем появился Филофеев и стал путать карты. Прокуратуре было почему-то безразлично состояние дел Эберса, а этому нужно обязательно пошарить в них. И последняя перевернутая папочка ему, Бабинову, хорошо известна. Филофеев ее перевернул тогда, при встрече, а напрасно. Было уже поздно, Бабинов в курсе, что в ней находится. А раз ты ее так усердно маскируешь, значит, и тебе, товарищ из «уголовки», ясно, какую ценность представляет содержимое этой тоненькой, серенькой, с виду неуклюжей и страшненькой папочки…

Вот так, Пырь. Спасибо тебе за воровской общак. Только с математикой у тебя плохо. Потратил ты миллион, а рассчитывал получить два с половиной. А ему, скромному майору таможни, столько не нужно. А что нужно? Немного: обеспеченная старость и благоденствие. Когда арцеуловские волки «порвут» Пыря и Ника, он «найдет» их героин. Двадцать восемь таких аккуратных, перетянутых желтым скотчем квадратных пакетов, весом по килограмму каждый. На общую сумму один миллион долларов США. Но не больше, иначе откуда взяться благоденствию? Вряд ли братва начнет майору иглы под ногти загонять, интересуясь: а весь ли героин ты отдал? Он ведь вообще мог молчать, и тогда не было бы и того, что есть. Баксы в банке, понимающее отношение братвы и государева служба. Что еще нужно, чтобы встретить старость?..

«Встретиться с Чибисом Филофеев может только в 17.00, и только — около памятника Крылову». Бабинов это знал. Читать чужие записи, как и Копаев, он умел хорошо…

Завтра у меня будет целый океан времени, чтобы распределить информацию по своим операм-затейникам. Успею договориться и с транспортом, и с командиром СОБРа, и с инспекторами ГИБДД. А сегодня ни о чем этом думать не хочется. Потому что чем больше меня одолевают мысли о завтрашнем мероприятии, тем больше возникает вопросов, на которые я не могу найти ответов. Например, кто такой Дима Леший и почему Чибис упоминает о нем впервые, и еще так, словно я должен об этом знать. Еще мне очень интересно, как законченного наркомана Куликова мог кто-то привлечь для охраны процесса передачи партии героина. На такой стадии заболевания его ничто не интересует, кроме возможности раздобыть дозу. Об этом знают если не все, то очень многие. И о какой охране может идти речь, если Русик в «ломке» представляет собой буйного сумасшедшего, а в кайфе — благодушного шизика? Нескладуха.

И таких несоответствий — хоть пруд пруди. Может, у Чибиса уже окончательно «осыпался с крыши шифер» и он начал гнать «дезу»? И это было бы неудивительно. Но почти за год работы проколов в подаче информации не было, и сейчас меня беспокоит и не беспокоит одновременно только тот факт, что на нашей последней встрече Чибис был в своем уме. В состоянии между ломкой и «приходом». Когда еще мог соображать. Дима Леший. Забей это «погоняло» в компьютерную поисковую базу данных и получишь десять тысяч фамилий и адресов мало-мальски связанных с криминалом граждан. Это все равно что искать в компьютере человека под кличкой Лысый или Косой. Реальная проверка всех будет длиться до пенсии. А Чибис наводочку в сообщении не дает. Почему? На звонки не отвечает, связь с ним будет только завтра вечером.

По телевизору что-то частит диктор. Нет в мире стабильности, нет. И в умах — тоже нет. Это я на примере Чибиса вижу. Человек всеми силами старается уничтожить то, без чего сам существовать не может, а другим мешает жить, — отраву. Благородное дело делает? Отнюдь. Для себя же и старается. Нелогично, если учесть, что этими благородными делами он мостит себе дорогу на кладбище. Но все равно, каков бы ни был мотив твоего поведения, спасибо тебе, Руслан Куликов… Не ты придумал эту систему, но и не она тебя губит.

Я зашел на кухню и открыл дверцу холодильника. На нижней полке в одну шеренгу стояли три бутылки пива и молчаливо ждали распоряжений. Полкой выше стоял сок. По НТВ стали передавать спортивные новости, и я, не раздумывая, схватил запотевшую бутылку пива. Услышанные вести в мире спорта не печалили и не радовали. На чемпионате по фехтованию весь пьедестал заняли российские фехтовальщики, а в регулярном чемпионате НХЛ одна американская команда победила другую.

Я переключил канал, и в этот момент раздался звонок в дверь. Если это не Копаев, тогда я не знаю кто. Аля сегодня на дне рождения матери. Два часа назад позвонила и сообщила, что останется помочь убрать со стола и заночует в родительском доме. У Копаева нет привычки заваливаться в гости в половине первого ночи.

Поставив пиво на журнальный столик, я прошел в прихожую. Звонок повторился, и ничего, кроме раздражения, это вызвать не могло. Если не началась третья мировая или белые не ворвались в город, то такие звонки после полуночи можно расценить только как свинство.

Я приник к глазку и, мысленно сведя размазанное глазком изображение в форму человеческого лица, чуть не поперхнулся… Вот это да! Как это ни странно, этот человек впервые за все время решил посетить мое место жительства. Без лишних вопросов я открыл дверь и пропустил его внутрь.

— Какими судьбами? — усмехнулся я.

— По делу, Игорь, по делу…

— На миллион?

— Больше… — выдавил он.

Ну, раз по делу… Я провел рукой по комнате, мол, садись куда хочешь. Вот диван, вот два кресла… Можешь, в конце концов, на пол, я тебя не ограничиваю. На столике одиноко застыла полупустая бутылка. Варить кофе или заваривать свежий чай для мужика, когда в холодильнике буквально замерзает пиво, — кощунство. Я бы, например, этого не понял.

— Размещайся, сейчас пивка принесу.

Я уверенно двинулся на кухню и в этот момент услышал едва различимый среди телевизионного пения Алсу щелчок. У меня была секунда, чтобы понять, какова природа этого щелчка.

За моей спиной был взведен курок пистолета…

Копаев попал в незнакомую для него ситуацию. Он не хотел посвящать Березину в ход своих мыслей и одновременно не мог ее оставить одну. Никому не известно, что могла натворить эта девушка, оставшись один на один со своим удостоверением оперуполномоченного отдела по борьбе с контрабандой наркотиков! Женщины сами по себе — загадка, а женщина, пытающаяся разгадать правила грубой мужской игры, становится опасна, как обезьяна с гранатой в руке. Если Амалия не сможет навредить работе Антона, то поставить себя под удар она рискует наверняка. Он это понимал и только косился в ее сторону, отвлекаясь от дороги, когда она выдвигала очередной безумный способ ускорения процесса поиска убийцы. Копаев уже дважды останавливал машину и повторял свою бесполезную просьбу не мешать делу. После второго раза он принял все происходящее как свой крест и смирился.

Он ехал в областной военкомат. Там начальником третьего отделения работал его однокашник, Альберт Балаховский. Впереди у Балаховского рисовались перспективы дальнейшей службы, и они уже начали реализовываться, но нелепый подрыв на чеченском фугасе во время первой кампании, под Бамутом, перечеркнул все надежды.

Оставшемуся без обеих ступней майору предложили подполковничью должность в военкомате, и он согласился. Сейчас все личные дела офицеров, состоящих в запасе и проживающих в области, находились под его непосредственным контролем.

Копаев не был уверен в том, что просмотр дела Бабинова ему что-то даст, но коль скоро в голове появилась мысль, то так же быстро нужно было ее проверить и либо воспользоваться результатами, либо забыть вовсе. Менее всего о человеке говорят рекомендации, служебные характеристики и представления. Антон это знал, поскольку испытал на своей шкуре: «Копаев, ты напиши сам то, что надо, а я подпишу…» Но иногда в личных делах офицера может найтись совсем незаметная, ничтожная деталь, строчка, написанная автоматически, подсознательно. И такая строчка решает исход всего дела.

Пока Антон листал довольно объемную папку, уже подполковник Балаховский вкратце рассказывал менеджеру строительной компании о своей жизни. Копаев улыбался невпопад или так же невпопад качал головой. Из личного дела Бабинова он вычленил лишь два главных момента. Бабинов служил в Таджикистане до распада СССР. Бабинова судили судом офицерской чести — судом младших офицеров. За что судили его сослуживцы — неизвестно, так как в деле отсутствовал как протокол собрания, так и решение. Очевидно, кадровик части решил не ломать дальнейшую судьбу тогда еще капитана Бабинова и материалы «забыл» вложить в дело. Таким образом у Бабинова появилась возможность соврать при приеме на работу в таможню, что его судили судом чести за то, что он избил солдата, оскорбившего на улице девушку. Ну, это так, к примеру… Бабинов мог придумать все, что угодно.

Итак, Бабинов служил там, откуда завтра придет грузовик с героином. Совпадение?

Копаев ставил три к одному, что это так. Но…

— Аля, какой номер телефона Бабинова? Дома, я имею в виду.

— Я не знаю, — покачала головой девушка. — Но знаю номер сотового.

— У Бабинова сотовый телефон — служебный?

— Конечно! У всех начальников отдела есть служебные мобильники.

Копаев вскочил со стула.

— Алик, извини! Мы поедем, а потом я тебе перезвоню, хорошо?

Балаховский, уже с треском свинтивший пробку с бутылки «Дербента», лишь укоризненно покачал головой:

— Копаев, ты когда гонки прекратишь? Аля, вы знаете, этот старший лейтенант в школе милиции, рассказывали, убежал с занятий, чтобы прыгнуть с парашютом…

Но Березина его уже не могла услышать. Антон тащил девушку за рукав к выходу, мимо скучающего в дежурной части прапорщика в летной форме.

— Вы уходите? — окликнул он странную пару, но и это осталось вне их внимания.

Антона осенила шальная мысль, которую он боялся потерять.

— Какой сотовой компании платит ваша таможня?

— «Билайн»! Что за дела?! — возмутилась Березина, стараясь успеть сесть в «девятку».

— Запиши мне на листке номер Бабинова.

Через десять с небольшим минут он резко притормозил у офиса «Билайн».

— Аля, меня не будет всего несколько минут. Послушай магнитофон…

Увидев, как девушка молча выходит из машины, вполголоса, чтобы она его не слышала, Антон выругался, закрыл машину и пропустил ее первой в стеклянную дверь с эмблемой медовой соты и замершей на ней пчелы…

Они вышли из дверей компании не через несколько минут, а через полчаса.

Причиной тому была твердолобость оператора, сидевшего за компьютером. Девчонка не хотела заниматься бестолковой работой — искать телефонные номера, с которыми связывался абонент, номер телефона которого был записан на листке бумаги. После того как Копаев прошипел ей на ухо: «Хочешь завтра вылететь с работы?» — она в бессилии махнула рукой и пригласила главного менеджера. Прибывшему на зов толстенькому пареньку в очках с золотой оправой Антон быстро объяснил, что ему на коммерческую тайну любого предприятия плевать, а вот если толстячку плевать на оперативную таможню… «Аля, покажи удостоверение!» —…то он ставит три к одному, что…

Толстячок согласился с доводами. И вот как раз ровно двадцать семь минут из указанного получаса ушло на поиск звонков.

Пока Амалия вслух оглашала весь список, Антон, ежеминутно поглядывая на часы, гнал машину к парку у памятника Крылову. До семнадцати часов оставалось семь минут…

Чибис зашел в парк за двадцать минут до встречи. Его уже начинало лихорадить. Бабинов сказал, что Эберс принесет пятьсот долларов ровно в пять вечера. Только бы Эберс не опоздал…

В ушах Куликова уже шумел знакомый прибой. Это приближался ненавистный, гудящий строй отморозков, плюющих на то, что он, Чибис, уже «болеет». Они знали, когда приходить… Они предугадывали тот момент, когда в «баяне» Чибиса высыхала последняя капля.

Он бесцельно бродил между лавочками, посасывая леденец. Каждый наркоман в душе сластена. Сладкое необходимо ему практически ежедневно для поддержания в организме энергии, вырабатываемой естественным, нормальным путем. Энергия наркотика обманчива, она направлена на износ организма, на его лжеспособность к мгновенному действию. Чибис считал секунды, и ему казалось, что мгновения состоят из лет…

Еще он пытался понять, зачем Бабинов, которого он знал вот уже несколько месяцев, за никчемную бумажку пообещал ни много ни мало пятьсот долларов. Все, что должен был сделать Чибис, — это написать несколько строк и передать листок Эберсу. Таких записок для опера Эберса было им написано много, но раньше он никогда не писал их под диктовку. Чибис в душе догадывался, что Бабинов готовит что-то не совсем хорошее для его «куратора», но… Но так тяжело, когда уши давит от мерзкого и страшного шума проклятой толпы!.. И он не знал, что с этим делать. Он был противен самому себе за то, что является какой-то «подставой» для человека, спасшего ему жизнь, но… Но ничего не мог с собой поделать. Ведь этих денег хватит надолго. Вены на руках и ногах уже стали «стеклянными», в паху ломило от постоянных инъекций, а тело просило и просило… А пятьсот долларов — это много доз заветного наркотика.

«Ты отдашь Эберсу эту бумагу и получишь от него пятьсот баксов», — сказал Бабинов.

Чибис заволновался. Знакомой фигуры Эберса нигде видно не было. Может, ему, Чибису, лучше выйти на просматриваемое место? Ведь Эберс запрещал «сидеть в кустах». Он твердил Чибису, что если хочешь получше спрятать вещь, то положи ее на самое видное место. А если хочешь остаться незамеченным сам — выйди на людное место. Сейчас это было проблемой. Чибис не мог выйти на людное место, потому что рядом не было его друзей — сизокрылых, уверенных в себе голубей. А все, что было рядом, — это приближающийся шум голосов…

Копаеву понадобилось около пяти-семи минут, чтобы выяснить, кто из десятка присутствующих является «человеком» Эберса. В оперативной практике случается, что мужские псевдонимы присваиваются представителям женского пола, и даже в документальном обмене информацией сохраняется тайна пола. Поэтому текст сообщения, прочитанный Антоном в таможне, мог ничего не значить в плане подгонки под него находящихся на скамейках людей. Копаеву было известно, что если встреча не происходит в ближайшие от назначенного времени четверть часа, то она не состоится вовсе. Одна из сторон уйдет сразу, как истекут пятнадцать минут. Прошло семь. Их хватило, чтобы вычислить Чибиса. Человек, к которому направлялся Антон, повел себя неадекватно минимум три раза. Во-первых, уже дважды менял скамейку, едва на нее с другого края кто-то садился. Во-вторых, парк у театра, где проходит маршрут полицейского патруля из Центрального РУВД, — не самое лучшее место для времяпрепровождения наркомана. А в том, что парень в джинсовой куртке — наркоман, Антон не сомневался. В подобных местах «ширяющаяся» братия не тусуется. И, наконец, с постоянством упрямца парень два раза в минуту бросал взгляд на башенные часы.

Наркоман, ищущий уединенное место, постоянно смотрящий на часы. Если Чибис не он, то кто? Копаев посмотрел по сторонам и медленно поднялся с бетонного парапета у входа в метро. До лавочки Чибиса было двадцать метров. Тридцать неторопливых шагов. Полминуты времени…

Преодолевая это расстояние, Антон боялся только одного — ошибиться. Если он ошибся в установлении лица, тогда все может рухнуть в один момент. Пятак, где располагались лавочки, был расположен полукругом, и действия каждого сидящего были как на ладони у всех. Если он сейчас ошибется, то настоящий Чибис это увидит. И тогда можно будет ему объяснять все, что угодно. Это все равно окажется бесполезно. На контакт он не пойдет. Все очень просто. Если чужой пришел от Эберса, он должен Чибиса знать если не в лицо, то по описанию одежды и внешнего вида. А если чужой ошибся, значит, Эберс ему не объяснил, как Чибис выглядит. Значит, это — «подстава». Поверить может кто угодно, но только не наркоман. Сутки без «дозы» в полиции, при разбирательствах и выяснениях, могут обернуться для него летальным исходом.

Чибис вздрогнул, когда рядом с ним на лавочку опустился парень. Не видя, однако, с его стороны никаких активных действий — парень ковырял пальцем мозоль на ладони, — Куликов успокоился и стал приподниматься, чтобы пересесть.

— Сидеть, — едва слышно произнес подсевший незнакомец, продолжая рассматривать руку.

В уши Чибиса ударил шум прибоя, и он почувствовал, как заколотилось его сердце. Эберс еще не пришел, но если даже он придет, то встреча не состоится. Судя по всему, незнакомый парень был из полиции. Братва так не одевается — слишком простенький прикид. Стандартный ментовской набор — джинсы, джинсовая рубашка, туфли явно не из кожи антилопы. Сзади слегка топорщится пояс на брюках. «Ствол»… Чибис обмер.

— Не «мочись», — так же тихо посоветовал Копаев. — Я от Эберса.

Обретя дар речи, Чибис тем не менее озвучивать свои впечатления от встречи не торопился. Почему пришел не Эберс? Мозг отказывался соображать.

— Слушай меня внимательно, писатель, — проговорил парень. — Меня интересует, где ты узнал информацию про отраву. Говори быстрее, чтобы я придумал способ, как спасти ненужную тебе жизнь. Кто тебе слил тему для сообщения Эберсу? Быстро!

Чибис понял, что Эберс не придет, а значит, не будет пятисот долларов. А это означало для Чибиса кошмар, заканчивающийся сумасшествием. По его лицу заструился пот.

— Кто такой Дима Леший? Где он живет? — Антон наклонился к Чибису. — Я могу сейчас вызвать «Скорую». А могу отвезти тебя в отдел. Там ты сдохнешь от ломки, как собака от чумки. Я выберу второе, если ты опять не ответишь на вопрос. Итак, кто тебе слил информацию о героине?

Толпа пришла… Толпа пришла… Чибис перестал контролировать ситуацию. Если бы вместо этого мусора пришел Эберс, он продержался бы еще час-полтора. Этого хватило бы на то, чтобы достать «белого» и… Но сейчас было поздно. Сейчас не было даже валокордина, чтобы успокоить застучавшее вразнобой сердце. Сердце — оно не вечное…

Он даже почувствовал радость и испытал умиротворение, когда ощутил резкий удар в сердце. Боль победила боль, и Чибис был благодарен ей за это. Дурная кровь, пузырясь, уходила вон из тела. Мысли Чибиса с каждым моментом становились все невесомее. Что там спрашивал этот мусор?.. Кто его заставил написать бумагу?.. Как же он не может догадаться сам, если он пришел от умного и доброго Эберса?..

Чибис рывком поднялся ввысь и смешался со стаей давно знакомых голубей. Он засмеялся от радости, увидев знакомые розоватые горы под молочными облаками и серебряную полоску реки…

Сначала Антон ничего не понял. Пытаясь разговорить Чибиса, он наклонялся к нему все ниже и ниже, как вдруг услышал перед собой звук треснувшей плоти и в нескольких сантиметрах от своего лица увидел словно пробитую изнутри неведомой силой ткань куртки Чибиса. Брызнувшая в лицо чужая кровь вернула его к реальности.

Выдернув из-за пояса «макарова», Антон перевалился за лавку и загнал патрон в патронник. Не нужно быть специалистом, чтобы понять, что по ним ведут огонь из дома напротив. Только одно сейчас терзало Копаева — по кому именно? Пуля вонзилась в Чибиса на таком расстоянии от головы Антона, что он никак не мог прийти в себя. Сердце бешено колотилось. Он метнулся к наркоману, схватил его за дрожащую руку и заволок за лавочку — самое безопасное сейчас место.

— Он убил его!.. — завизжала девица напротив.

Люди, крича каждый о своем, мешая друг другу и не замечая этого, бросились подальше от пятачка со скамейками.

— Вызовите «Скорую»! — прокричал им вслед Копаев и поднял рукой голову Чибиса. — Кто заставил тебя написать Эберсу? Кто?!

Чибис смотрел в небо и улыбался окровавленными губами. Мгновенно побелевшее лицо и почти черные круги под глазами делали его похожим на вампира.

— Кто тебе велел написать Эберсу?!

Чибис надул щеки, словно пытаясь наполнить воздухом воздушный шарик, и выдохнул, окропляя воротник рубашки Копаева брызгами накопившейся во рту крови:

— Бабинов…

Его голова соскользнула с руки опера и с глухим стуком ударилась об асфальт.

Не доезжая до деревни Сестрино около полукилометра, любой автолюбитель обратит внимание на удивительный пейзаж, открывающийся слева по ходу движения. Среди монументальных сосен стоят, словно выясняя, кто красивее и у кого положение выше, несколько десятков трехэтажных коттеджей. Именно — трехэтажных. Двухэтажные, как говорится, тут рядом не стояли. Красный кирпич и зеленая черепица весьма удачно гармонировали с золотом купола православного храма и отливающей медью крышей общественного заведения — игорного дома, совмещенного с сауной. Это не центр реабилитации детей-инвалидов и не дом отдыха лиц, достигших пенсионного возраста. Это обычные дачи. Ранее на этом месте действительно стояли дачи работников партийно-политического аппарата области, но при всей своей «тогдашней» вычурности они не могли бы соперничать с сегодняшними замками, что заняли их место. Веление времени — исчезла партия, но никуда не делись «партийцы». Они прибились: кто — «вправо», кто — «влево», кто замешкался, подумав, и — «зацентрился». Это их коттеджи, и по старой привычке дачи так и стали именовать — «обкомовскими».

Чтобы попасть внутрь этого царства, нужно проехать через ворота в трехметровом заборе, доказать охранникам частного охранного предприятия, что ты — свой, и только после этого проехать через второе ограждение. Посторонний туда попасть не в состоянии.

В восьми километрах от описанного мини-Ватикана, если ехать на юг, наблюдательный водитель обязательно наткнется на дорожный указатель. Он сообщает, что дорога контролируется вертолетами ГИБДД. Но, как считали многие, этот указатель поставили после праздника, с глубокого похмелья, так как вертолетами контролировалась совершенно другая дорога — трасса, проходящая через деревню Бурмистрово. И именно над этой дорогой, ведущей в соседний Таджикистан, барражировали вертолеты МВД и Российской армии. Поэтому длинномер, оставленный на обочине дороги, стоял бы еще долго, если бы не был обнаружен проехавшими мимо любопытными грибниками.

Его белая кабина хорошо просматривалась сквозь кроны многовековых сосен. Длинномер, очевидно, съехал с дороги и продвинулся в чащу на столько, на сколько позволили деревья. Его борт, ближе к кабине, был разломан. На большом расстоянии от автомобиля валялись свежие помидоры, словно капли незасыхающей крови.

А у одного из коттеджей отгороженного от суеты бытия «царства» стояла покрытая пылью проселочной дороги белая «девятка»…

После стрельбы у фонтана Антон решил не приближаться к своей машине. Он оказался на виду у всех, на глазах десятков свидетелей, привлеченных к месту событий криками. И было бы глупо в этой ситуации бежать за угол и садиться на глазах у всех в автомобиль с номерами, зарегистрированными на его имя. Конечно, те, кто за ним следит, знают и его домашний адрес, и номера его машины. Но не нужно придавать этому факту широкую огласку. Через минуту оперативный дежурный по городу начнет принимать звонки от свидетелей последних событий. Ни о чем не подозревающий, он тут же организует операцию «Перехват» и разошлет ориентировки по всему городу и области. И тогда на машине не проехать и ста метров. Зная это, Антон побежал не к машине, а во дворы. Немного попетляв, но выбрался на проспект и двинулся по нему. Но не прошло и пяти минут, как он стал ощущать беспокойство.

Вот оно, чувство опасности в действии! У Копаева будто горела спина на протяжении всего маршрута. Случилось то, о чем предупреждал его, давая поручение на выяснение причин смерти Эберса, подполковник Быков.

Двоих молодых людей, что шли за Антоном, он вычислил сразу. Слишком уж откровенно они двигались тем же бестолковым маршрутом, что и он. А потом, на остановке, когда Копаев пропустил несколько автобусов и все же вошел в остановившийся, они последовали за ним. Неопытного «топтуна» низового звена в гражданской одежде так же легко распознать, как и полицейского в форме. Средний уровень достатка предполагает ношение вещей среднего уровня. При этом полицейских всегда заставляют бриться и носить аккуратную прическу. Копаев сам постоянно это на себе испытывал, когда работал в уголовном розыске. А на этих двоих вообще хоть табличку вешай. Он сначала подумал, что ошибся. Ну, бывают в жизни совпадения! Вышел на остановке, дождался, пока вывалится из дверей эта парочка, и зашел обратно. «Или у меня начинается паранойя, или мои соглядатаи испытывают острый дефицит серого вещества», — подумал Антон.

Один раз его уже пасли. Какой-то злодей стуканул в Службу собственной безопасности ГУВД, что Копаев собирает дань с проституток. Придумал бы чего поумнее… Тем не менее такие же двое идиотов «водили» его целый день. Избавился он от них быстро. Придется повторить еще раз.

Выйдя из задних дверей через две остановки после сквера с фонтаном, он наклонился, чтобы завязать шнурок. Он был завязан, но проверить не мешало… За его спиной отчетливо замаячили двое в джинсах и рубашках. Копаев посмотрел по сторонам. Никого. Это хорошо, потому что на такую картину посторонним лучше не смотреть. Завернув за угол дома, он вынул «макарова» и остановился.

Послышалось лошадиное фыркание. Группа преследования торопилась, боясь опоздать. Вышло так, как Антон и предполагал. Время на размах ему тратить не пришлось, так как к моменту появления головы его рука уже была отведена назад. Один из инфантильных высунул из-за угла свою бестолковую голову, чтобы осмотреться… Вместо спины «объекта» он увидел мелькнувший кулак.

После удара первый наблюдатель упал, а Антон, выскочив с пистолетом в руке из-за стены, рявкнул:

— Лежать, суки, полиция! Перестреляю как собак!

Через десять секунд он уже рассматривал над лежащими в коме «топтунами» их служебные удостоверения.

— Мы свои, свои!.. — раздавались возгласы.

— Заткнись. — Антон разглядывал корочки. «Служба собственной безопасности Оперативной таможни». Случилось то, о чем предупреждал Быков. Антона «повели».

Так, очень интересно. Если верить записям в удостоверениях, под Копаевым в позе крабов расположились двое лейтенантов. А если верить датам, то удостоверения они получили полгода назад, причем в один день. Не очень большой стаж для выполнения такого оперативного мероприятия, как наружное наблюдение…

— Отлично, — бросил Антон. — Кажется, я узнал вас. Вы те двое, что выслеживают одиноких пешеходов, а потом грабят их в подъезде.

— Нет!

— Встать. Здесь парковка запрещена. Я же сказал Бабинову: провожать меня не нужно, я и сам дойду. Зачем вы за мной поперлись?

— А мы-то при чем? — пожал плечами тот, который не держался за глаз. — Он сказал: довести до адреса и вернуться, доложить! Вы там сами решайте, а то мы как дураки по городу шарахаемся! Делать больше нечего, что ли?!

Антон сблефовал и получил награду. Информация более чем интересная.

— А до какого адреса велел довести меня Бабинов?

— Да в какой ты придешь, до того и довести.

— И что потом?

— А потом доложить ему!

— А когда он отдал такое распоряжение? Я с ним час назад разговаривал!

— Вот час назад мы такое распоряжение и получили!

Дотянувшись до пояса одного из таможенников, Антон вытянул из-за ремня никелированные наручники. «Ну пехота, ей-богу…» Наручники были странной формы.

— Это вас такими в таможне снабжают?

— Это подарок… Друг из Америки привез…

— Понятно. Друг, видимо, тоже в таможне работает, если спецсредства через границу как через порог дома проносит. Ключик дай.

Найдя ключ в кармане, лейтенант протянул его Антону.

— А ты мне подарил, будем считать. На учете не состоит, так что отчитываться тебе не нужно будет.

Копаев разжал пальцы, и удостоверения плюхнулись на асфальт. Он хотел просто причинить моральный ущерб за напрасно потерянное время. Мысль, что «браслеты» понадобятся ему уже через час, в голову Копаеву не пришла.

— Руки в ноги — и свалили. Еще раз за спиной вас увижу — первая группа инвалидности обоим гарантирована.

Таможенники поднялись и, разобрав удостоверения, быстрым шагом дошли до угла здания и исчезли.

Антон сделал еще один круг вокруг фонтана, помня еще об одном трюке. Он был изобретен не им. Тот, кто хочет проследить, подставляет первого филера и умышленно его «проваливает». Облегченно вздохнувший «объект» спокойно направляется по своим делам, а его начинает вести уже мастер своего дела. Но, видимо, Бабинову этот цирковой номер был неизвестен. Спина Антона больше не сигнализировала об опасности.

Он приблизился к машине, быстро уселся за руль и уехал. «Однако нужно выяснить, умеет ли Амалия водить машину. Может так получиться, что мне и за руль скоро нельзя будет сесть. А машина нужна постоянно…»

Копаев, не торопясь, прикурил и с интересом уставился на девушку.

— Ты машины когда-нибудь водила раньше? Права хоть есть?

— Нету…

— Это я понял как-то сразу, Аля. Когда ты с пятой передачи трогаться с места пыталась. А щетки зачем всю дорогу работали?

— Я их нечаянно включила, а потом выключить не могла…

Антон вздохнул и взял Амалию за плечо.

— Пойдем, наказание мое. Первый урок вождения прошел невнятно. С тобой я туда не поеду. Звони Суровцеву. Что бы он ни делал, чье бы срочное распоряжение ни выполнял, пусть сейчас едет сюда!

— Я смогу вести машину!

Он посмотрел на нее и обмяк.

— Ладно, в качестве компенсации за моральный ущерб… Хочешь знать, чье имя назвал Чибис перед смертью?.. — бБросив взгляд на панель приборов, Антон ударил рукой по рулю: — Вот черт…

— Что такое?

— Откатались. У Суровцева есть авто?

— Насколько я знаю, нет. Ты говорил, что Чибис тебе назвал имя…

— Приедет, и я расскажу вам обоим. Не хочется одну историю повторять дважды.

— Тогда зачем ты спросил?!

— Нужно было как-то отвлечь тебя от непреодолимого желания оказаться в ДТП со смертельным исходом.

Девушка улыбнулась.

— Что еще ты умеешь делать мастерски?

— Все. За исключением танцев и вокала.

Суровцев приехал только через час.

— Еле отвязался!

— У нас проблема, старик, — заявил Антон, закончив выслушивать оправдания таможенника. — Мы остались без машины. На моей термостат полетел.

И он коротко рассказал Але и Суровцеву о результатах поиска Перца.

— …И ты как будто, знаешь, где взять машину? — бросив взгляд на Суровцева, закончил повествование Копаев.

— Да, я знаю, — неожиданно ответил таможенный опер. — Я знаю, господин менеджер, где взять машину. На складе временного хранения.

Антон некоторое время смотрел на опера спокойно, потом, словно вчитываясь в его мысли, становился все темнее и темнее. Когда же его наконец осенила догадка, он решительно заявил:

— Никогда.

— А что делать?

— Я решительно заявляю, Суровцев — ни-ког-да! Можешь забыть об этой идиотской мысли прямо сейчас! Я еду в Ленинский район, вернусь через час. Я знаю, где взять «чистую» машину.

Не оставалось ничего другого. Слон должен за колеса, и это знает. Антон вспомнил, где живет Заслонкин. Только бы он оказался дома. Иначе придется терять время и возвращаться на рынок.

К дому Слона Копаев подъехал на такси.

Только бы Слон был дома… Дом был построен еще в начале прошлого века, со свойственной тому времени монументальностью и изыском. Витые колонны, черепичная крыша. В конце столетия дом захватили новые хозяева, бывшие партийные бонзы и нынешние администраторы, поэтому со временем дом не старел, а становился все краше. Еще лет пятнадцать-двадцать, и он трансформируется во дворец, потому как с каждым годом к зданию добавляются все новые и новые элементы пристройки в стиле ампир. Вот в это величие и удалось протиснуться вору Слону.

Зайдя во двор, Копаев тут же стал свидетелем обычного для наших дней явления. «Статья сто шестьдесят первая, часть первая», — констатировал он, глядя, как двадцатилетний отпрыск прыщавого вида спешно снимает дубленку под уничтожающим взглядом бычка наркоманского вида.

Не меняя направления и скорости движения — подъезд Слона был как раз за авансценой событий — Антон стал приближаться к двери. Бычок, чувствуя спиной дискомфорт, слегка повернул торс в сторону Копаева, и тот увидел в его правой руке тонкий металлический предмет.

«Ошибка в квалификации, — хмыкнул Антон, — это статья сто шестьдесят вторая, часть первая».

Разбой от грабежа отличит даже полицейский из патрульно-постовой службы. В том, что в руке у нехорошего парня не папиросный мундштук, сомневаться не приходилось. Но в этот момент произошло то, что заставило Копаева изменить и часть статьи. Как минимум на вторую. Из тени подъезда на него как-то нехорошо двинулась вторая тень. Те, кто увлекается чтением детективных романов, мгновенно должны определить роль второго как «стоящего на шухере». Но он не стал ни свистеть, ни кричать «атас». Судя по всему, никакой опасности для этой сладкой парочки Копаев не представлял. Не представлял настолько, что первый бычок отвернулся и нетерпеливым подергиванием ножа поторопил юношу: «Ну, давай, снимай побыстрее, что ли!», а второй приблизительно то же самое сказал вслух:

— Стоять, баклан. Снимай котлы. Быстро.

Это обращение относилось к Копаеву.

Никакой нервозности. Все чинно и уверенно. Парни Бывалые. Труса среди них нет, а вот насчет Балбеса… «Сейчас посмотрим». Только долго смотреть не стоит, потому что расстояние сокращается очень быстро… Кстати, о том, что «котлами» вот уже как лет сто именуются на блатной «музыке» часы, знают немногие. Очевидно, бычки отбились от стада общего режима не более как с месяц назад — лексика трансформируется в благозвучную не менее чем через полгода.

— Ты пакшами-то шевели! А то яйца сейчас в легкую отвалиться могут. — Копаев зафиксировал появление второго ножа. — Клифт скидывай, я дважды никогда не повторяю.

— Сейчас сниму, — пробурчал Антон, расстегивая ремешок на запястье и уводя руку за пояс. В ладонь очень удобно и привычно легла рукоятка «макарова», только разбойники этого не видят. Точнее, не видят, потому что не предполагают. А это самое опасное, когда думаешь о чужих яйцах, а не о своих.

Движение Антона за пазуху злодей расценил неверно:

— Нет, нет, фраерок, «лопатник» не прячь. Тоже вынимай.

Пистолет появился вместе с наручниками. Браслеты Антон бросил под ноги ближайшему из злодеев.

— Ножи на землю. Один наручник защелкни на своем запястье.

Первый раз в жизни Копаеву пришлось услышать, как от изумления громко хлопают ресницами. Пришлось даже в третий раз повторить просьбу. Когда оба бычка заняли штатное положение при команде «воздух», Антон прикрикнул на прыщавого мальчишку:

— Что стоишь, как фонарь? Оденься, простынешь. Здесь живешь?.. Бегом домой, набери «ноль-два» и жди полицию. Я буду в квартире номер восемь.

Дом украшала красивая железобетонная балясина. Продернув руку одного из злодеев в один из ее проемов, Копаев защелкнул второй браслет на щиколотке ноги второго. Больно, Антон знает. И неудобно. Более того, непривычно. Все, кто будет входить в этот подъезд или выходить из него, будут очень удивлены этой картиной: два придурка у балясины. Один стоит нормально, а второй — вниз головой. Но Антон не виноват, что у второго рука, как свая, дальше запястья в проем не проходит. Через пять минут они сами начнут звать полицию.

С ножами в кармане Копаев поднялся на третий этаж и… О, чудо! Слон дома!

— Начальник?.. Ну что еще, я же колеса отдал!

Вдыхая аромат «Hugo Boss», Антон шагнул в прихожую. По запаху в квартире он может все рассказать о ее обитателях. В этой живут очень состоятельные люди. Точнее, один очень состоятельный человек. Броня Заслонкин, скупщик краденого и сам вор.

Весь разговор не занял и двадцати минут.

Копаеву было предложено на выбор два новых джипа «Тойота Лэнд Крузер».

— Заслонкин, у тебя два одинаковых новых джипа??

— Нет, у меня один. А эти два… Ну, как бы объяснить… Они пока оформляются.

— Вот мерзавец! — догадался Антон. — С перебитыми номерами?

— А вы разве видели, как я перебивал?!

— Да тебя за хвост не ухватить!

— То-то и оно! — Заслонкин обиделся. — Хочешь помочь человеку, а он к стене начинает прижимать!

— Я не могу взять напрокат машину с криминальным прошлым. Ты мне лучше свою дай. Я заплачу сколько надо. Машина нужна позарез!

— Да мой «прадик» на СТО, начальник! Заплатил бы он сколько надо!.. А я бы взял с мента деньги?! Вы что, издеваетесь?! Берите любой «крузак»! Его только со склада забрать нужно, вы уж с операми по-свойски поболтайте — и все!

— «Я бы взял…» — передразнил Копаев. — За колеса же собрался брать?

— То работа, а то — друга выручить!

— Я тебе не друг, ты знаешь это. Просто как сотрудник полиции прошу помощи у законопослушного гражданина. — Копаев решил, что это не тот случай, когда нужно скрывать свое настоящее. — Ты что же, отказываешь?

— Да на станции техобслуживания мой «прадик»!.. На СТО! Есть два джипа — выбирайте!

— И как они к тебе попали, джипы?

Слон блеснул глазами.

— Честно?

— А со мной стоит — не честно?

— Вот как на духу. И только потом попробуйте меня привлечь — забудете дорогу к честному человеку Брониславу Заслонкину!.. Чего вы смеетесь?

— Ничего. Так откуда?

— Оттуда! Эти два «крузака» были получены в качестве отката за поставку металла в Германию! Железо поставляла питерская братва, поэтому джипы оказались у нее. А потом эти джипы у братвы угнали чехи.

— Чехи??

— Чеченцы, господи!.. И перебили номера! Через месяц чехи задолжали грузинам в Москве, и грузины забрали тачки себе! А уже наши отняли их у грузинов и пригнали сюда! На машины сразу глаз положили люди из городской администрации и захотели их получить. Они нам оказали кое-какие услуги по нашим делам, и мы согласились отдать им джипы за полцены, как и договаривались. Начальнику департамента по землеустройству и начальнику департамента по строительству. Их жены, как выяснилось, просто прутся от «двухсотых» «крузаков». Теперь понятно?

— Теперь понятно.

— А раз понятно, то ничего страшного не случится, если гражданин начальник возьмет один джип до завтра для решения своих дел!

— Ты что, придуриваешься? Чтобы опер Копаев на угнанных машинах ездил?

— А у меня другие… — начал орать Слон, но осекся. Можно было додумать фразу и без его крика: «А у меня другие есть?».

— Честные менты последний хрен без соли доедают, а тут я на «крузаке» выкачусь! — Копаев зловеще улыбнулся.

— А что, соли не на что купить! — донесся из кухни возглас. — Я могу пару мешков прислать в райотдел.

— И кого укажешь отправителем? Вор с тремя судимостями Заслонкин?

— Нет — гражданин Заслонкин! Улица Заславского, квартира шесть!

С машиной вышел прокол. Кто бы мог подумать. Придется искать в другом месте. Напоследок Антон собрался уже съязвить, но вдруг, осекшись, стал покрываться потом. Забыв попрощаться, он выскочил на улицу.

Тот, что был пристегнут к балясине за ногу вниз головой, визжал от боли, плакал и матерился на самой гнусной фене, которую Копаеву доводилось слышать. Рядом с ним копошились два экипажа патрулей, вызванных прыщавым. Судя по въезжающему во двор мини-вэну «Службы спасения», полицейским так и не удалось отомкнуть стандартными ключами американские наручники.

— Он в восьмой квартире! — визжал парнишка. — Как там нет? Он сказал, что в восьмую пойдет! С пистолетом он был, тоже полицейский!

— У российских полицейских не бывает таких наручников, — втолковывал ему сержант.

Где тут было услышать крики… У Слона модные тройные стеклопакеты. Да, и не до этого было. Подняв воротник пиджака, Антон проскользнул под окнами первого этажа и оказался на улице.

— Я же говорил: нужно ехать ко мне! — с досадой заявил Суровцев, когда понял, что машины не будет. — На склад временного хранения! — и он назвал таксисту адрес.

Через полчаса красавец «Тойота Лэнд Крузер» выезжал со стоянки склада временного хранения. За рулем сидел Антон Копаев, рядом — сотрудник оперативной таможни Суровцев. «К обеду завтрашнего дня верну, — клятвенно пообещал последний начальнику склада временного хранения Лядову, — бояться нечего».

Копаев молчал. И, действительно, что может случиться с этим джипом, который по всем определениям должен оставаться неприкасаемым? Да ничего с ним не случится…

Но через четверть часа езды не выдержал:

— Суровцев, ты имя хозяина джипов знаешь?

— Да у меня записано где-то… — Он вынул из кармана блокнот. — Их две недели назад на КПП «гаишники» приняли. Номера перебиты, в город въезжали… Да, вот он, хозяин: Заслонкин Бронислав Петрович.

Копаев кашлянул в кулак.

Компенсация морального ущерба за вчерашнюю профилактику в кафе происходила прямо на глазах. Казалось, сегодня к заведению пришли все, кто хотел посетить его сегодня, и все те, кто не попал в него вчера. Это кафе в отдаленной от центра части города было настолько популярным, что интерес к нему не пропадал, какие бы экономические и социальные потрясения ни испытывал город. Единственное кафе в городе, где на ценниках значились доллары, хотя наименования писались на русский манер и русскими же словами. Коктейль «krovavaya meri» стоил 1,5 $, салат «ternovskiy» — 2, а «buterbrod s krasnoy ikroy» — 0,5. На стенах висели портреты Элвиса и Гагарина, вход был оборудован болтающимися створками, как в таверне, а под потолком крутился шар, облепленный осколками колотого зеркала. Наверное, именно это смешение стиля шестидесятых, современности и Дикого Запада действовало так притягательно, что завсегдатаями этого центра социальных услуг был весь город.

— Как насчет «myaso s perzem»? — поинтересовался Копаев, скосив взгляд на меню, предусмотрительно выложенное на стол.

Чтобы войти в заведение, пришлось постараться. Можно было, предъявив удостоверение Суровцева, проникнуть без проблем, но тогда все, что им осталось бы, это, действительно, наесться «мяса с перцем». Однако больше хотелось увидеть просто Перца, нежели мяса, хотя подобное сочетание не исключалось и при благоприятном исходе дела. Поэтому, приложив силу рук и плеч, они двумя ледоколами вклинились в толпу и под недовольные реплики стремящихся оказаться первыми вошли внутрь.

Зал постепенно наполнялся. Вскоре к стоявшим в дверях двоим вышибалам присоединились двое охранников в штатском, и двери были заперты. Теперь кафе можно было лишь покинуть. Пройти в него стало невозможно. Покидали заведение посетители разными способами. Некоторые выходили сами, некоторым предлагали уйти по-хорошему, третьим подобного предложения не делали. Рекламный щит напротив входа в кафе, зазывающий посетителей, уже давно был погнут вследствие точного попадания вылетаемых из кабака тел. Как правило, они были нетрезвы и неавторитетны. На иных руки вышибал здесь не поднимались.

— Если у Перца есть здесь друг и он бармен, то это — вот этот бармен у стойки, — наклонясь к плечу Копаева, проговорил Суровцев.

— Почему?

— Потому что здесь только один бармен, — был резонный ответ.

Прошло полчаса, коллектив счастливчиков, проникших в заведение, стал зримо хмелеть, а Перец, которого жадно высматривал взгляд Антона, так и не появлялся. Посыпать голову пеплом было рано, так как это было вполне естественно. Если твой друг — бармен или просто любой служащий заведения, то тебе вовсе не обязательно сидеть за столом или стойкой. Прелестями жизни можно наслаждаться, сидя в уютном кабинете второго этажа, рассматривая людей в основном зале через оконные жалюзи. Допустив такую возможность сразу при входе, Копаев мягко вытолкал из-за нужного стола, расположенного в «мертвой» для второго этажа зоне, двух проституток, после чего преследователи заняли их место.

Полагая, что, контролируя ситуацию, они сами остаются незамеченными, Копаев и Суровцев ошибались. Весть о том, что в кафе сидят двое «деловых», приехавших на новеньком «Крузере», долетела до Лени Сугатова по зоновской кличке Моня через пять минут после того, как «деловые» разместились за столиком. Это была обычная информация. Но сегодня она носила для Сугатова особый смысл. Прячущийся на втором этаже и пьющий пиво Перец просил Моню сообщать обо всех фактах появления подозрительных неизвестных. Но не было никакой речи о джипе, который сошел с конвейера полгода назад. Поэтому, когда до Мони донесся «стук» о прибытии, он оставил информацию без внимания. Перец же, поминутно раздвигая шторки жалюзи, прижимал свой нос к стеклу и рассматривал интерьер помещения с высоты второго этажа. Делать это с каждой минутой становилось все труднее и труднее, так как сначала в помещении потушили основное освещение, а после по всему периметру зала забегали сумасшедшие блики цветомузыки. Оставшись таким образом без способности к визуальному наблюдению, Перец полностью положился на внимание старого друга Мони.

Время шло, а Перец не появлялся ни в зале, ни рядом со стойкой. Повернув голову в сторону, Копаев подмигнул одной из проституток и показал глазами на место рядом с собой. Довольная, та медленно подошла и присоединилась к мужской компании.

— Лапочка, ты Перца знаешь? Говорят, он сюда пришел, а мы его никак увидеть не можем.

Девица улыбнулась и пожала плечами.

— Знаешь, как он нам нужен? Умереть не встать.

— Ну, если только спасти вашу жизнь… Сегодня я его не видела. Он, вообще, уже давно здесь не появлялся.

— Иди, отдыхай, — разрешил Антон.

— И все, что ли?

— А ты на что надеялась?

Через час бдительного сидения за столом Копаев не выдержал.

— Пойду к стойке, закажу пива. А то мы тут подозрительно выглядим.

— Сильно не светись, — попросил Суровцев, и было непонятно, что он имел в виду. Вскакивать на барменскую стойку и читать стихи Бродского Антон не собирался и без этого совета.

Опустившись на круглую мягкую подушку, торчащую из пола на тонкой металлической подставке, Копаев обратился к тут же возникшему перед ним Моне.

— Два «Туборга».

— Кириешки, раки, чипсы? — попытался разнообразить меню оперативника УСБ Леня.

— Только пиво, — разочаровал его Копаев.

В ожидании, пока тот наполнит из крана два высоких стакана, Антон краем глаза наблюдал за происходящими рядом с ним событиями. Опытный нюх бывшего детдомовца пропустить такие манипуляции в полуметре от себя просто не мог. Слева к нему на аналогичную подушку подсел браток с отвратительными формами. В какое-то время в России отсутствовала кампания за здоровый образ жизни, вследствие чего целое поколение жило по принципу — чем толще, тем блатнее. Эти люди чурались накачивания мышц и набирались подкожного жира какими-то неестественными, одним им известными методами. Такие братки, как правило, развязны, вечно потные и обязательно носят на шее уже давно вышедшие из моды золотые цепи. Они — непременный атрибут всякого заведения, где собирается не совсем законопослушная аудитория. Девяностые годы прошли, а цепи на шеях этих ребят остались. Без них в этих заведениях не обходятся ни один скандал и ни одна свара. При этом их всегда считают милейшими людьми, которые «вчера перебрали». Сами по себе они не имеют никакого авторитета и не значатся в списках УБОП как состоящие на учете. В конце девяностых они перекочевали из списков сотрудников антимафиозных ведомств, в которых раньше числились все, имеющие на шеях цепи, в сводки районных отделов полиции. Эти люди — головная боль местных оперативников и таких же отморозков, как они сами, с кем приходится делить когда-то завоеванные земли.

В тот момент, когда Моня заканчивал наполнять первый стакан, Антон услышал:

— Я тебя раньше здесь не видел.

Глуп тот, кто в данный момент думает: добродушный подпитый мужичок подошел познакомиться. Это не гей-клуб, и здесь очень много красивых барышень. И уж коль скоро среди них мужик выбирает одного тридцатилетнего на вид крепкого парня, чьи брови рассечены в боксерских поединках юности и чей нос неоднократно сломан и такое же количество раз вправлен на место, значит, секс его не интересует. Вообще, Антон уже давно обратил внимание на то, что в компании преступных элементов, в которых ему волею судеб иногда приходится оказываться, те, кто не знает его истинного социального статуса, считает его «своим». Антон не был красавцем от рождения, а многолетние занятия боксом превратили его лицо в некую маску, которая очень часто заставляет братву ошибаться. Сейчас же подпитый браток играл роль драчливого петушка. В его «курятник» без разрешения на то залез другой петушок, и причины его появления на этом насесте нужно было срочно выяснить. Как правило, такие выяснения заканчиваются бесшабашной дракой, которая, если в ней участвуют стороны, не обогащенные знаниями поведения в подобных ситуациях, может превратиться в крупномасштабное сражение.

А сейчас просто идет разведка, проверка на вшивость. На глазах происходит наезд, и оттого, как поведет себя тестируемый, зависит дальнейшее развитие событий. Не исключено, что братку придется извиниться и признать свою ошибку. Но для этого нужно, чтобы незнакомец предъявил доказательство того, что прилипший к нему «цепеносец» по понятиям дышит ему в пуп.

Все эти терки и разводки Копаев прошел давным-давно, когда дрался в молодости в детдоме и по праву считался лучшим бойцом района. Сейчас под невзрачным внешним видом Копаева скрывался человек, очень хорошо разбирающийся в понятиях и правилах поведения при подобных обстоятельствах. Это очень хорошо для опера и полезно для мужчины.

— Я тут проездом, — Копаев увел размышления братка в иную плоскость.

Ожидая, что еще произойдет, пока Моня наполняет ему второй стакан, Антон щелкнул зажигалкой.

Размышления отморозка привели к следующему: мужик «залетный», следовательно, не наш.

— Увидев меня, люди обычно отваливают подальше. — Предупреждение в стиле таверны позапрошлого века.

— Я не успел.

Время шло, а браток, который уже приковал к себе внимание доброй половины кафе, никак не мог понять, что это — «наезд» или признание его местного авторитета. Для установления истинного юридического факта был необходим наводящий вопрос. Ну, или фраза, заменяющая оный вопрос.

— Тогда отвали сейчас, — услышал Копаев.

— Не видишь — наливают? — удивился Антон, показывая пальцем на Моню. Заинтригованный не меньше братка, тот пытался дождаться окончания этого разговора и тонкой струйкой лил из крана янтарную жидкость. Со стороны это отчетливо напоминало старания бармена усмирить в стакане пену и налить полный стакан, однако Копаев был не из тех, кого можно было на этом провести. — Ждите отстоя пива.

— А по сопатке? — последовал молниеносный вопрос.

Браток мгновенно вычислил, что сидящий напротив него фраер — «картонный». Он не из авторитетных и не из легко узнаваемых на сходняках правильных пацанов. Это какой-то юморист, которого папа в детстве не бил по голой заднице резиновым шлангом от стиральной машины.

В Копаеве боролись два желания. Одно прорывалось из глубины прожитых лет и требовало: «Бей первым», второе, приобретенное за годы работы в полиции, заставляло смириться и выйти из поганого положения общечеловеческими нормами. Победило первое…

— Это ты так «не светишься»? — прошипел Суровцев, принимая один из стаканов и бросая тревожные взгляды в сторону стойки. Там двое выпивших тридцатилетних ребят в кожаных куртках пытались оторвать от пола грузное бессознательное тело недавнего собеседника Копаева. — Нам уже сейчас можно вставать и уходить отсюда! Что он тебе сказал?! Про маму?!

Антон поморщил лоб и покачал головой.

— Тогда какого хрена ты людей гробишь?! У нас сейчас кровников образуется полторы сотни!.. Вот, пятеро из них уже направляются выяснять подробности твоего разговора.

Копаев обернулся. Действительно, пятеро человек, что совсем недавно сидели за одним столиком с тем, для которого Моня сейчас искал в аптечке аммиак, отодвигали в сторону стулья вместе с посетителями и косяком, напоминающим флот адмирала Того, приближались к месту дрейфа сыскарей.

— Началось в деревне утро… — поморщился таможенник. — Тебя даже за пивом послать нельзя.

Между тем косяк приблизился и занял место полукругом, рядом с двумя им неизвестными. Сидящие неподалеку едоки убрались подальше. Кто, ожидая окончания драмы, занял места у стойки, увеличивая таким образом доход Мони, кто просто подсел в другие компании. Один из подошедших легко и небрежно отбросил в сторону стул из-под стола Копаева и вальяжно развалился напротив.

— Штука баксов, — заявил он, предполагая, что слышащие это понимают, о чем идет речь.

— За всех? — нахмурился Антон. — За ночь или за час?

Все пятеро, не в силах проглотить оскорбление, кинулись к столику как гиены. Готовый к этому Копаев уже развернулся, готовый принять парламентера, как вдруг услышал спокойный, но быстрый речитатив Суровцева:

— Сидеть, босота. У меня ствол под столом. Кто хочет в морг?

Ситуация менялась. Сомнений в том, что все пятеро имеют что-то, что можно использовать в качестве оружия, не было, однако перевес оказался уже на стороне этих двоих «залетных». Он первым достал ствол и сейчас любое движение нападавших трактовал по собственному усмотрению. Идея замять двоих наглецов количеством провалилась. На их стороне было качество. В таких случаях разговор обычно возвращается в прежнее русло. Все заняли свои места, и тот, что обозначил сумму, предъявил претензии. Предъявил уже так, как это должно было выглядеть у серьезных людей.

— Твой приятель обидел нашего друга. Мы оцениваем его лечение и компенсацию морального вреда в тысячу долларов.

— США? — съерничал Суровцев. — Или австралийских?

На участке местности, занятой противоборствующими сторонами, наступила тишина. Один из братков, распахнув на себе кожаную куртку, обнажил золотую цепь и посмотрел себе за спину, на коллектив. Потом, повернув к Антону нахмуренное лицо, справился:

— Это ты сейчас с кем разговаривал?

— С тобой, родной. С тобой и твоими поцами. О каком моральном ущербе ты тут болтаешь?

— Я не болтаю, чувак, а говорю. Ты пришел в наше кафе, обидел нашего друга. За это нужно платить. В вашем положении заявленная компенсация морального вреда не так уж велика. Если учесть, что за порогом джип стоит, то…

Услышав о джипе, Копаев почувствовал прилив ярости. Однако силы были неравны, и он тянул время.

— Моральный вред — это физические и нравственные страдания лица. При рассмотрении обоснованности заявленной суммы нужно исходить из реального ущерба. А сделать это сейчас невозможно. Ваш друг не разговаривает.

— Да он больной, — сказал один из пятерки, вставая. — И наплевать, что твой кореш с «волыной». При отрицательном ответе вы живыми отсюда при любом раскладе не выйдете.

— Это серьезное заявление, — заметил Суровцев. — Антон, мы время теряем.

— Еще минуту, — попросил Копаев. — Я вам сейчас докажу, что вы не правы, а после будет видно. Весь базар у стойки вы слышали. Иначе этот лох ко мне бы не подвалил. Он попросил по сопатке, и я выполнил его просьбу. Я прав и ваши предъявы фуфловые. А сейчас можете точить рога и бросаться. Я готов.

— Сильно сказал, — шепнул Суровцев, продолжая сжимать под столом «ПМ». — Как на «стреле», не придерешься.

— Рога у тебя, — заявил «кожаный», выжидая момент для атаки. — Мы не женаты.

— Если рога растут у вас, а вы неженаты, тут дело серьезнее. Значит, вы просто самые настоящие козлы.

Изрыгнув сотню матов за одну секунду, братва бросилась в бой.

Встретив первый натиск, Копаев увернулся и обрушил на противника град ударов. Желание вырубить сразу и надолго было столь велико, что увлекшийся этим Антон даже дважды врезал по спине упавшего навзничь противника. Но исход схватки предрешил Суровцев. Выдернув из-под стола руку, он выстрелил не в воздух, а в огромный зеркальный шар, вращающийся над самым эпицентром сражения. Схватив за рукав Антона, он отдернул его в сторону и вместе с ним упал под лестницу, ведущую на второй этаж.

Шар треснул и развалился на две части. Оплетка, поддерживающая тяжелый кафешный аксессуар, выскользнула из-под половинок и повисла в воздухе безвольной авоськой. Обе половины, перевернувшись в воздухе, рухнули на головы оставшихся на ногах после ударов Антона бойцов. Они свалились на пол мгновенно, как подкошенные. Пластик, утяжеленный засохшим клеем и зеркальными осколками, сразил их наповал. Они, безусловно, были живы, но после такого неожиданного пресса к дальнейшей драке в ближайшее время, конечно, готовы не были.

— Ну, пацаны, вы сегодня просто в ударе! — рявкнул Суровцев, увлекая за собой Копаева на второй этаж. — Туда, Антон! В зале он уже не появится. Если Перец в кафе, то только на втором этаже…

Услышав на первом этаже выстрел, Перец опрокинул на столе банку пива и подбежал к окну. От его расслабленного состояния не осталось и следа. Стрельба могла начаться и без участия его преследователей, однако братва в кафе «железо» если носит, то, соблюдая все правила, стреляет на улице. Однако и тут могло произойти нечто, что могло бы заставить какого-нибудь брата выдернуть из-за пояса оружие. В любой другой день Перец продолжал бы спокойно пить пиво, не обращая на стрельбу внимания. Главное — вовремя убраться до приезда мусоров. Но они, как правило, приезжают не на стрельбу, а уже к трупам, поэтому-то можно было и не торопиться. Спокойно допивать пиво, прикуривать и уходить. Но сегодня был особый день. Перец уже не единожды мог убедиться в том, что эти двое странных преследователей, жаждущих встречи с ним, появляются всегда там, где он их не ждет, и не в самое лучшее время.

С бурлящей в венах кровью Перец вглядывался в темноту зала, но ничего не мог рассмотреть. Принять решение спуститься вниз мог только безумец. Витя таковым не был, поэтому, заперев дверь еще на один замок, метнулся к окну. Два резких движения — и створки, хрястнув приклеенным на зиму утеплителем, разошлись в разные стороны. Такое же действие Перец проделал со второй преградой.

Было высоковато, но под окном стоял «Опель», который сокращал расстояние до асфальта на полтора метра…

Едва ботинки Перца вмялись в оцинкованную крышу, на иномарке взревела сигнализация. Перец еще раз прыгнул, уже на землю, и в этот момент услышал над своей головой яростный крик:

— Перец, стоять!..

Стоять Витя не собирался. Он собирался бежать. Бросив взгляд в сторону, туда, где трое братков с окровавленными головами бейсбольными битами крушили новенький «Крузер», он бросился к дороге. Бежать в глубь массива было глупостью. Бегать Витя не умел, зато много курил. И те пять банок пива, что он выпил в кабинете Мони, также не способствовали быстрому передвижению. Единственным спасением для него, вооруженного пистолетом, являлась дорога. В это время мимо «Искры» проезжает такое количество машин, что только выбирай. До своей он не успевал.

«Эх, нужно было поближе поставить!».

Уже обозначив перед собой цель в виде серой «девятки», водитель которой торговался с девчонкой по поводу платы за проезд, Витя добавил ходу…

— Нормально на разведку сходили, правда? — просипел Суровцев, зависая на подоконнике. — Как по учебнику оперативно-разыскной деятельности — незаметно, не привлекая к себе внимания…

«Oпелю» пришлось выдержать еще два не менее легких удара. Вслед за Копаевым на капот машины спрыгнул таможенник, после чего германский автомобиль принял просто непристойный вид. Однако более ужасающий вид имел джип, на котором друзья приехали к кафе. Трое знакомых молодчиков, яростно махая битами, уже выбили у него все стекла, фары, изувечили все двери и теперь добирались до колес.

Ужас обуял Копаева и Суровцева, когда они увидели автомобиль, который через несколько часов им нужно было возвращать на стоянку склада временного хранения. Ярость их была настолько велика, что весь гнев они обратили не в сторону Перца, который, размахивая пистолетом, уже высаживал из-за руля «девятки» водителя, а на вандалов около арендованного внедорожника…

Все трое ранее входили в состав той компании, что оказались под останками разбитого шара. Обливаясь кровью из неглубоких ран на голове, они старательно превращали дорогой автомобиль в груду металла.

В голове таможенника промелькнула мысль о том, что убить сейчас этих негодяев — значит сделать им подарок… Сунув пистолет под мышку, он обрушил на них всю злобу, что накопилась у него к тому моменту, когда он увидел джип…

Все закончилось через минуту. Смятые и уже порядком побитые бейсболисты, оглашая улицу истошным стоном и подвыванием, катались у самого входа в кафе.

— Да хватит, хватит!.. — призывал Антон Суровцева, отрывая его от старающихся укатиться подальше братков. — Перец, Перец!..

— «Миасо с пертсем»!.. — прокричал таможенник, включая зажигание. — Мне теперь до пенсии одноразовой лапшой питаться!

Поездка на автомобиле без стекол — удовольствие сомнительное. Оно становится сомнительным вдвойне, когда приходится эту машину разгонять до сотни километров в час. Кабриолет «Лэнд Крузер», распугивая своим внешним видом и постоянным гудением окружающих, вслед за «девяткой» вырвался на проспект — центральную автомагистраль города.

На пересечении с улицей Демьяна Бедного перед самым носом серой «девятки» на светофоре вспыхнул красный свет. Суровцев машинально придавил педаль тормоза. Однако Перец тормозить и не думал. Поняв, что находится не в той ситуации, чтобы соблюдать Правила дорожного движения, таможенник вновь нажал на газ…

«Девятка» вылетела с заносом на перекресток в тот момент, когда на него выезжал кран, на стреле которого замысловатой вязью было написано «ИВАНОВЕЦ». Впереди него, покачиваясь над дорогой, болталась массивная стрела. Стараясь успеть, Перец увеличил скорость и на огромной скорости врезался в тросы, удерживающие в неподвижном состоянии над дорогой металлический крюк. «Жигули» отбросило в сторону, но Перец смог справиться с управлением. Его машина, вылетев на полосу встречного движения, чиркнула и стоящий на светофоре «Москвич» и полетела дальше. Самое неприятное от этого столкновения досталось джипу…

Когда после удара «девятки» тросы лопнули, как нитки, и ничем не удерживаемый крюк подъемного крана стал болтаться над дорогой, Антон моментально вспомнил свои математические способности и совместил траекторию движения внедорожника с траекторией полета крюка. По его расчетам выходило, что стокилограммовое приспособление для закрючивания грузов в конце своего полета должно встретиться не с чем-то, а именно с его головой. Вжав голову в плечи и слушая в ушах непрекращающийся свист, Антон пригнулся к самым коленям…

Ударившись о крышу, крюк прочно зацепил в свои объятья ее основание. Помертвевшие от ужаса Копаев и Суровцев ожидали сейчас только одного: резкого рывка и переворота машины на крышу. После этого оставалось бы еще полкилометра бороздить проспект, а потом ждать появления сотрудников ГИБДД.

Однако их ожидания оказались напрасны. Рывок, действительно, был, но не настолько сильный, чтобы обращать на него внимание. Единственное, что стало беспокоить таможенника после столкновения, это управляемость машиной. Несмотря на все усилия Суровцева, джип потерял былую скорость, и его водило из стороны в сторону…

Выровняв машину и снова поймав в поле зрения «девятку», он бросил взгляд в сторону Антона. Казалось, тот был шокирован произошедшим. Он смотрел куда-то вверх и непослушными руками ощупывал карманы в поисках сигарет. По всей видимости, шок, на самом деле, присутствовал, ибо о том, чтобы закурить, в данной ситуации не могло быть и речи.

Копаев что-то пробормотал, и Суровцев попросил его повторить.

— Парусность у нас, говорю, большая!.. — рявкнул в самое ухо таможеннику оперативник УСБ.

Посмотрев туда, куда недавно смотрел Антон, Суровцев оцепенел. Крюк крана, зацепив крышу, сорвал ее. И теперь она, задранная вверх, дрожала от мощного потока встречного ветра.

Поняв, на чем за ним гонятся, Перец пришел в ужас. Несмотря на то что «девятка» более приспособлена для ухода от погони в городе, он проигрывал в другом. В любой момент может возникнуть необходимость свернуть во двор и тогда со всею реальностью встанет проблема удара о какой-нибудь отбойник. Однако вскоре он о своих мыслях забыл. Способность трезвого анализа покинула его в тот момент, когда Перец увидел перед собой крюк автокрана. Немыслимыми движениями он вывернул руль, зацепил крепежные тросы и вылетел на полосу встречного движения. Прямо перед ним, послушно замерев на запрещающем сигнале светофора, стоял красный «Москвич» какого-то предприимчивого малого, транспортирующего на верхнем багажнике кресло внушительных размеров. Ударив его в левый бок, Перец снова выровнял машину и заорал:

— Ты бы еще шкаф, баран, наверх закинул!

Вспомнив об инициаторах гонки, он посмотрел в зеркало заднего вида. Потрясение было столь велико, что он даже сбросил скорость.

— Блин… Дела…

— Выбирай концы, Копаев! — задыхаясь от чувства обреченности, прокричал Суровцев. — Поднять марселя!..

— Ты не волнуйся! — ответил Антон, который сам не верил в то, что говорил. — Мы все объясним!

— Ага!.. Мы все объясним!..

Таможенник уже почти не видел дороги и мечтал лишь об одном — догнать «девятку» и на всей скорости столкнуть ее с дороги. А дальше — будет видно. Лишь бы прекратился этот слепящий и оглушающий ветер…

— Он уходит влево! — услышал он голос Антона.

С трудом разлепив веки, Суровцев увидел ускользающий поворот. Он ударил по тормозам и вывернул руль, и это было худшее, что могло с ними случиться. Ведомый центробежной силой, внедорожник развернулся, и его понесло задом к обочине. Она приближалась настолько стремительно, что Антон судорожно сжал в руках спинку сиденья таможенника…

Не в силах сопротивляться инерции, джип перевернулся и стал скакать по дороге, как мячик. «Только бы нас не выбросило из этой, сошедшей с ума, машины…» — мысленно обращался к богу Копаев.

Прижатая тяжестью, крыша дважды удерживала таможенника и Антона. Но вечно это продолжаться не могло. На третий, последний раз, она изогнулась, открыв узкий проход…

Когда Антон пришел в себя, джип стоял на колесах в двух десятках метрах от него. Во время последнего переворота он остался на земле, а машина продолжала по инерции переворачиваться дальше. Быстро оценив свое состояние, Копаев понял, что судьба его не наказала. Карой за упрямство были лишь ноющие руки, ноги и голова, однако это было просто подарком судьбы после того, как он трижды перевернулся вместе с автомобилем.

Вскочив на ноги, Антон добежал до джипа и рванул на себя дверь водителя. Однако попытка открыть ее была безуспешна.

— А не дергай ты… — услышал он. — Ручку отломишь…

Через минуту, сжимая сигареты в дрожащих пальцах, они курили и разглядывали машину. Очередная попытка достать Перца закончилась более чем неудачей.

Суровцев грустно рассмеялся.

— Что, о хозяине джипа подумал? — вздохнул Копаев, отряхивая брюки.

Начальник склада временного хранения, в ведении которого находилось, до окончания выяснения всех обстоятельств, все изъятое у контрабандистов и таможенных правонарушителей имущество, откровенно скучал. Оставшись на ночь для того, чтобы произвести небольшую ревизию, он выполнил намеченный ранее план еще к часу ночи. Транспортная прокуратура в последнее время усилила контроль за деятельностью склада. Это было и неудивительно. Склад временного хранения — это временно законсервированная база дорогостоящих атрибутов свободной и дорогой жизни. В ангарах хранились товары на многие миллионы долларов, а на стоянке томились в ожидании своих хозяев сотни иномарок, которые взору простого человека представали лишь в западных кинофильмах. «Додж», «Понтиак», «Ламборджини» и другие автомобили, езда которых по дорогам Екатеринбурга просто противопоказана. А две машины, которые уже больше двух месяцев стояли на стоянке, могли бы стать украшением любой автовыставки. Красавец «Майбах» стоимостью в пятьсот тысяч долларов, и «Роллс-Ройс», который, если верить словам его хозяина, принадлежал самой королеве-матери. Красота и дороговизна всех предметов, хранящихся на складе, вызывали восхищение и черную зависть у всех. У всех, кроме прокуратуры. У этого органа надзора за поступками человеческими они вызывали лишь черное подозрение, ибо в то, что «Майбахи» и «Роллс-Ройсы» существуют, они верили, а в то, что в Екатеринбурге существуют люди, способные честно заработать полмиллиона долларов, — нет.

Вот и те два джипа тоже не были гадкими утятами на этом празднике жизни. Ситуация с ними прояснилась, и теперь, к великому облегчению начальника склада, их должны были забрать завтра в обед. Правда, немного расстроил старший опер Суровцев. Он прибыл на склад и попросил ключи у одного из джипов. Начальник склада, понятно, знал, что джип оперу нужен не для проведения следственных мероприятий, а скорее для того, чтобы свозить в сауну баб. Однако отказать Суровцеву не мог. И так уже много вопросов он вызывал у этого опера…

Тем не менее начальник склада знал, что джип Суровцев обязательно вернет. И обязательно до наступления обеда, как и обещал.

Где-то между часом и половиной второго ночи он услышал странный звук. Он приближался к воротам склада и усиливался с каждым мгновением. Двухэтажное здание, в котором, ожидая наступления утра, пребывал начальник склада временного хранения, располагался в пяти метрах от ворот, и именно по этой причине появившийся в ночной тишине звук первым услышал он.

У ворот звук прекратился, и уже не было никаких сомнений в том, что кто-то пытается въехать на территорию. Крайне заинтригованный разворачивающимися событиями, он накинул на плечи куртку и спустился вниз. На площадку вышел в тот момент, когда открывались двери территории склада…

Сначала он не поверил своим глазам. В ворота въехало нечто, имеющее четыре колеса, но ничем не напоминающее транспортное средство. Окончательно завороженный зрелищем, начальник склада вышел на центр площадки и натянул на грудь полы расстегнутой куртки — холодало.

Ему стало совсем холодно, когда он, сквозь отсутствующее лобовое стекло монстра, медленно передвигавшегося по территории, узнал водителя. За рулем сидел старший опер Суровцев и, как ни в чем не бывало, старательно выруливал на свободное место рядом с одним из джипов. Одним из тех двух, что в обед наступившего дня должны были быть увезены со склада.

Когда в отдельных элементах транспорта, на котором передвигался Суровцев, начальник склада стал узнавать «Лэнд Крузер» две тысячи двенадцатого года выпуска, ему стало невыносимо холодно. Крыша джипа была сорвана и отогнута назад. Зазубрины были такой величины, что ими легко можно было зарезать человека. Все четыре двери, краска на которых от ужасных динамических ударов облупилась до блестящего металла, были вдавлены внутрь салона. Передний бампер волочился по асфальту, будто оторванная оглобля. Стекла в машине отсутствовали, фары были выбиты. Единственное, что из «электрики» машины сохранило свою относительную работоспособность, был указатель левого поворота, который и включил добросовестный опер перед въездом на территорию. Однако и с ним имелась проблема, так как Суровцев, включив его, сейчас безрезультатно пытался выключить.

Стал понятен и тот скрип, которым сопровождалось перемещение джипа в пространстве. Все четыре колеса были вывернуты в разные стороны, терли крылья и издавали омерзительный скрежет. Безотказный тойотовский двигатель кряхтел так, словно под оторванным и съехавшим в сторону капотом кто-то вручную крутил «кривой стартер». С первого взгляда становилось ясно, что такие повреждения машина может получить лишь в результате столкновения с локомотивом, мчавшимся до этого столкновения с крейсерской скоростью.

Но больше всего новенький «Лэнд Крузер» был похож на банку из-под сайры, пропущенную через механизм курантов.

Между тем Суровцев, попытавшийся выйти через водительскую дверь, не сумел этого сделать, и теперь лез на заднее сиденье. Уже там, прицелившись как следует, он ударил ногой в ручку открывания двери. Деформированная во всех своих измерениях створка вылетела наружу и, грохнувшись об асфальт, залетела под второй джип. Выйдя наружу, старший опер отдела по борьбе с особо опасными видами контрабанды расправил плечи и полез за сигаретами.

Сглотнув внезапно прилившую слюну, начальник склада подошел к джипу. Некоторое время он стоял, вдыхая дым табака опера, потом не выдержал и протянул к машине руку. Говорить он по-прежнему не мог…

— Возвращаю, как и обещал, — сказал Суровцев, протягивая ему ключи с оторванным брелоком. — До обеда. Суровцев свое слово всегда держит.

Вздохнув, он стал трогать на лице едва заметные ссадины. Очевидно, недовольство у него при этом вызывала не боль, а способ получения повреждений. Опер морщился не как больной человек, а как обиженный.

— Знаешь, Лядов… — сказал он, выстреливая чинариком за изгородь площадки. — Есть такие неблагоприятные дни. У меня вот сегодня… Эти неблагоприятные дни, чтоб их… Понимаешь, Рома, такие дни — как триппер. Они доставляют неудобство и жуткий дискомфорт, но жить и дальше работать с ними можно…

— Джип… — выдавил начальник склада, который не только не понимал опера, но и не слышал его. — Джип…

— Да, — опять вздохнув, согласился Суровцев. — Это джип. Знаешь, как чисто в нем радио работает? Я дорогой слушал. Если не веришь — посмотри сам. Работает, как часики…

— Дворники погнулись… — жалобно протянул Лядов, тыча пальцем в изогнутые, словно знак «SS», щетки. Было видно, что он сейчас заплачет. — Где я ему к обеду новые достану?..

— Ты, знаешь, что, Рома… — Суровцев обнял Лядова за плечи и увлек подальше от чудовища, которое запросто претендовало бы на роль главного средства передвижения в кинофильме «Безумный Макс-3». — Ты брось на него тряпочку какую, а? Есть тент, Рома?

— Есть… — жалобно, как ребенок, пробормотал начальник склада.

— Вот и чудненько! Ты на этот… джип… накинь тряпочку, ладно? Только знаешь, что вначале сделать нужно, Рома? Ты его досками обложи. Смотрел фильм «Освобождение»? Ну, про войну?

Относительно молодой Лядов мотнул головой.

— Помнишь, как наши в сорок третьем «катюши» на составах везли к фронту, чтобы немцы не догадались? Они «катюши» досками обкладывали, чтобы все думали, что под тряпочками — обычные грузовички. Понял? Вот и ты так сделай. А этот владелец завтра заявится — ты его ко мне направляй. И не расстраивайся. День сегодня такой, неблагоприятный… Чтоб его в календаре не было…

Прокашлявшись, Суровцев похлопал находящегося в коме начальника склада по плечу.

— Ты прости, я забыл сказать тебе сразу. Эти два джипа оказались с перебитыми номерами, хозяев бывших не найти, а новые за ними не явятся. Так что чем отдавать его за два рубля какому-нибудь боссу из администрации, пусть он лучше делу послужит. — Суровцев посмотрел на машину. — Ну, в принципе, уже послужил. Ты не бойся, никто не предъявит.

Подошел Копаев, глядевший со стороны на эту трагическую сцену.

— Слушай, старина. — Он похлопал Лядова по плечу. — В обед явится хозяин. Отдашь ему эту записку. Он немного поматерится, но претензий не будет. Обещаю. — Вынув из кармана записную книжку, Антон быстро написал на ней несколько фраз, расписался и протянул начальнику склада. — Все будет нормально.

Когда Копаев и Суровцев вышли за пределы территории склада, тот развернул записку.

«Слон, как ты и настаивал, я взял один из твоих «Крузеров» напрокат. Но угодил в ДТП, прости. Если хочешь дать делу законный ход и привлечь меня в качестве ответчика, буду ждать тебя в суде».

Если верить распечатке «Билайн», майор Бабинов сделал за текущий месяц семь междугородных звонков со служебного мобильного телефона.

Три в Москву и два в Мариуполь заинтересовать Копаева не могли. Но когда он обнаружил звонки в Душанбе, лишь усмехнулся и покачал головой. Оставался последний. Судя по коду, звонок был сделан в область. Проверка закончилась банальным запросом по телефону в справочное. Бабинов сегодня в 14.03 связывался с деревней Сестрино.

— Ты не знаешь, что могло заинтересовать майора региональной таможни в деревне Сестрино?

— Понятия не имею! — пожала плечами Березина. — Если только…

— Что? — сразу вцепился Копаев.

— Кажется, этот населенный пункт однажды мелькал в наших сводках… Подожди! — вдруг воскликнула она и шлепнула Антона по колену ладошкой. — Сестрино — это деревня южного направления. Она расположена в десяти километрах от Бурмистрова. А вот Бурмистрово — это криминал!

— В каком смысле? — опешил Антон. Криминал в деревне, на его взгляд, никак не может проходить по сводкам организации, занимающейся контрабандой. Если только таможня не взяла на себя обязанности по уничтожению самогоноварения…

— Через Бурмистрово проходит автомагистраль южного направления. Вся наркота из Афгана и Пакистана прет оттуда! Игорь с Самойловым как-то раз выезжали туда. Там, кажется…

Но он ее опять не слушал. Она говорила и говорила, объясняя Копаеву о криминогенной обстановке в данном направлении, а он смотрел на столб через лобовое стекло и напрягал так редко подводившую его память. Вспомнив, он остановил ее монолог жестом руки.

— Стоп.

Она послушно замолчала, досадуя на то, что Антон совсем ее не слушает.

— С кем Игорь ездил в эту деревню? Ты сейчас назвала фамилию.

— В какую деревню?

— В Бурмистрово!

— С Самойловым.

— Кто такой Самойлов?

— Здравствуйте! — Аля рассмеялась. — Это наш начальник! Самойлов Всеволод Вадимович. Правда трудно выговаривать?

Копаева словно ударило током. Балаховский! Военкомат!

«Служебная характеристика на капитана Бабинова В.М., заместителя командира 1 МСБ в/ч 3670. Тра-та-та. Тра-та-та. Мы везем с собой кота. Начальник штаба 1 МСБ капитан Самойлов В.В.».

— Аля! Как к вам попал Самойлов?

— Я не знаю… — Девушка была напугана блеском глаз оперативника. — Правда, Антон, не знаю… Можно навести справки в кадрах.

— Звони.

— Кто тебе даст такую информацию по телефону?! Поезжай в таможню, я у кадровичек выведаю. Ну как, трогаем?

Вместо ответа Копаев выплюнул в окно окурок и включил зажигание. Конечно, естественно, разумеется, трогаем! Но Антона беспокоил еще один вопрос. В кого же на самом деле стреляли из дома напротив парка? Резонный вопрос, если учесть, что пуля пробила грудь Чибиса в нескольких сантиметрах от головы опера.

Этот дом внешне мало чем отличался от остальных. Чешская строительная фирма возводила их как единый городок, не желая обделять кого-то из владельцев сауной или, скажем, бильярдной. И количество комнат, и площадь здания была единой, просто планировка подбиралась в зависимости от капризов хозяев. Одним нравится, когда спальная комната на третьем этаже, другим — на первом. Чтобы сразу — в бассейн…

Во дворе этого коттеджа бассейна отсутствовал, зато был прекрасный, чехами же выложенный из булыжников подъезд к крыльцу и небольшая стоянка, разделенная пополам цветочной клумбой. Белая «девятка» совсем недавно была вымыта с шампунем как снаружи, так и изнутри техником хозяина дома. Техник не удивился странному распоряжению хозяина насчет промывки салона. Надо, значит, надо. За молчание и умелые руки ему и платят деньги.

В просторном зале первого этажа за стеклянным столиком расположились четверо мужчин и вяло потягивали пиво из высоких стаканов с эмблемой «Гессер».

— Долго еще здесь задницу парить? — наконец поинтересовался один из них.

— Помолчи, Макс, — резко прервал его второй. — Дело уже сделано. Товар наш. К чему лишний базар? Ждать осталось недолго. Он вот-вот прибудет.

— Нас скоро накроют здесь, как клопов! Это какой-то рассадник, а не дачи. Ты посмотри, какие здесь ряхи ходят за заборами! Их к убою готовят, что ли? Едальники накусали, хоть поросят о них бей. Этих хорьков мусора только придавят, махом расколятся, кто здесь был и когда. А мы тут как прыщи на лбу торчим! «Он вот-вот будет»! Типа, спрятал нас, что ли?

Один из присутствующих не выдержал и расхохотался, так как всего две минуты назад всю эту тираду он повторил буквально слово в слово. Только мысленно.

— Да не гоношись ты, Макс! — попытался он остановить возмущенного парня. — Все будет путем.

Тот, словно подчиняясь авторитету говорившего, сник, но напоследок все-таки бросил:

— Кому как, а у меня повода для смеха нет. Если попадем в «жир ногами», мне конец! Семерик по приговору, трешник за побег плюс пятнашка за сегодняшнее. Столько мне и на Кирибати много будет.

— Ладно, хорош помелом мести! — отрезал старший из них. Он выделялся в этой четверке тем, что имел меньший рост и более скромное телосложение, но чувствовалось, что его слово в этой компании было всегда последним. — Сказано ждать — будем ждать. Если бы деньги падали в руки сразу после просьбы, я бы попросил только один раз. А коли не получается, будем ждать. И нечего тут в арифметике упражняться! Если стрем в душе чувствуешь, не заводи других, понял? — Эти слова относились к Максу.

Все как по команде замолчали, когда появился бармен с наполненными стаканами пива. Никто на это не обратил внимания, расчищая на столе место, кроме невысокого. Ни слова не говоря, он задержал рукой уходящего бармена и под недоуменные взгляды товарищей подтянул его к себе за рукав рубашки.

— Ты что, нас пасешь, что ли?

— Нет… — испугался тот. — Что вы!

— А пивко-то подтащил, едва мы эти стаканы осушили! Или тебя кто-то из нас попросил? Я не слышал этого, например… Наблюдаешь, — уверенно заявил старший. — Может, еще и слушаешь нас?

— Да нет же! — Бармен уже проклинал себя за излишнюю расторопность. Он просто выполнял указание хозяина дома — обслуживать гостей по высшей категории. — Это просто мои обязанности!

— Ступай, — разрешил старший и оттолкнул от себя бармена. Как ему надоели эти дегенеративные рожи приятелей поневоле и все остальное, что с ними связано! Скорее бы приехал Баба, расплатился с этими павианами и исчез вместе с ними. Хотя бы на некоторое время… Месяц мук ожидания и четыре дня совместной работы с ними отравили ему жизнь на полгода вперед. Сидят тут, вояки, гребни ерошат!.. Даже запаха пороха, суки, не нюхали толком! Так, бандюганские разборки на уровне перестрелки с участием людей с ограниченными умственными способностями. Ему нужны были сейчас четыре секунды, чтобы выдернуть из-за пазухи привычный «ТТ» и засадить пулю аккурат в левый глаз каждому из трех. И никаких больше нервотрепок! Но, пока они здесь, товар под охраной. Чтобы охранять пять огромных свертков, большого ума не надо. Сиди на заднице около них и охраняй. Чужих отпугивай. Вот и все дела. Поэтому с тремя этими парнями, лучшее определение для которых — два пальца лоб, остальное — челюсть, спокойнее. Да и терять им на самом деле нечего, поэтому будут хвататься за бабки и жизнь до последнего. А бабки для них станут реальными тогда, когда приедет Баба и рассчитается с ними. Кому выгоднее — налом, кому — «белым». Нет проблем. Кроме одной: Баба опаздывал.

— Ты узнал у своего, кто такой Филофеев?

Этот вопрос Пыря был адресован сидящему на пассажирском сиденье Николаю Владиславовичу.

Несколько минут назад два джипа концессионеров встретились, как и было условлено, напротив входа в ресторан «Ермак». Ситуация полностью вышла из-под контроля, и следить за ходом событий как ранее, спокойно, ни хранитель воровского общака, ни его подельник — директор завода буровой техники — уже не могли. В их власти оставалось лишь уповать на чудо. Но закаленный в криминальных войнах нюх Пыря подсказывал, что дело тухлое. Он уже почти был уверен в том, что груза им не видать. Их «кинули» либо изначально, в Таджикистане, либо в процессе движения «Мерседеса» по территории матушки-Руси. Вся сложность ситуации заключалась в том, что ни Пырь, ни Ник не могли начать официальные разборки с обязательным в таких случаях ведением боевых действий. Арцеулов просто порвет их, как тузик фуфайку, а потом станет разбираться по поводу героина. Бабки, конечно, он вернет, и не такие суммы возвращались, но праздничную музыку по этому поводу ни Пырьев, ни Николай Владиславович уже не услышат. Из более-менее приемлемых версий по факту пропажи груза в голове Пыря родилась одна-единственная версия. Этой версией был туповатый на вид Бабинов. Только трое знали о маршруте движения, и майор был третьим. На Ника, как на не предусмотренную опасность, Марк Михайлович даже не обращал внимания. Жадность Николая Владиславовича никогда не перешагивала через страх и риск. Но вот Бабинов… Он не выходил из головы Пыря.

И еще — Филофеев. Что это за «мистер Икс» из ментовки? Пырь через доверенных лиц, которым он выплачивал зарплату помимо их трудодней в УВД, узнал, что сотрудников полиции с фамилией «Филофеев» на данный момент в кадрах Управления внутренних дел области всего двое. Один из них служил рядовым полицейским в водной полиции при городской плотине, а второй — полковник, преподаватель криминалистики в школе милиции.

Поскольку дурака Бабинова с фамилией могли «кинуть», как последнего фраера, Пырь сначала успокоился, но потом профессиональное недоверие вора ко всякого рода подозрительным вещам взяло верх. Его девизом в жизни было — «пока своими глазами не увидел труп, не верь, что человек умер». По этой и по другим причинам он встречался сейчас с Ником. А обсудить было что.

— Так узнавал или нет?

— Его нет дома. Бывших мусоров о его местонахождении расспрашивать — все равно что ноги у змеи искать.

— А у действующих хоть о чем спроси — ответ один: «Выясняем, в этом направлении ведется работа, уже есть определенные наработки. Конец сообщения». Но ведь я тебя, Николенька, не ради этого просил концы найти. Мне этот бред на хер не нужен. У меня у самого такие данные есть. Правда, выяснилось, что Филофеевых в УВД двое. Один — «водомут», а второй, судя по возрасту, еще Леньку Пантелеева брал. Нескладуха.

— А где же я Копаева тебе найду, если его нет во всех известных мне местах? Он менеджер в строительной компании, у него командировки неделями случаются!

— Не «мне», а «нам»! Чуешь разницу?! Ты бога моли, что Арцеул еще кипеж не поднял насчет «филок»! А нам жить ровно полчаса после того, как он в тему врубится! Или ты думаешь, что я про Николеньку забуду, когда меня в каком-нибудь гараже мочить станут?

Николай Владиславович знал, что не забудет. Поэтому остаток дня посвятил поискам своего приемного сына. Уже около девяти часов вечера он разыскал его по телефону дома и спросил в ходе бестолкового разговора про житие-бытие как бы случайно:

— Слушай, Антон, кем в полиции работает некто Филофеев?..

В трубке уже давно была тишина, но Антон продолжал молча сидеть, сжимая ее в руке. Все происходило с ним словно во сне. Он смотрел и смотрел на телефон, как будто тот под упрямым взглядом опера мог «сломаться», не выдержать и поведать Копаеву, каким образом могут быть связаны воедино засекреченная информация Эберса о поступлении героина, убийство и его, Копаева, бывший отчим — директор завода.

Он аккуратно положил трубку на рычаг и, сам не зная зачем, полез в карман джинсов. Уже нащупав свернутую вчетверо распечатку телефонных разговоров Бабинова, он извлек ее и развернул.

Деревня Сестрино…

«Зачем ты звонил сегодня в деревню Сестрино, товарищ майор? Справился о здоровье бабушки? Узнал, уродились ли сморчки этим летом? Зацвела ли клубника?».

Копаев набрал номер дежурной части своего отдела, узнал пароль на сегодня и перезвонил в Информационный центр УВД области. Представился именем, которое значилось у оператора в списке находящихся под прикрытием полицейских. Все, что его интересовало, — это адрес, по которому в деревне Сестрино установлен телефон с номером, «засветившимся» в распечатке.

— Это не деревня, — сообщила оператор, пощелкав клавишами на клавиатуре компьютера. — Это дом номер восемь на территории бывших обкомовских дач. Знаете, где это?

— Знаю, — соврал Антон. У него была Аля, которая знала, где эти пресловутые дачи. — Дом номер восемь, говорите?

Следующий звонок был Березиной.

— Аля, прокатиться на сон грядущий не желаешь?

Она ответила, что ей как раз нечего делать, и уложила обратно в холодильник продукты, извлеченные оттуда для приготовления ужина. Да заодно и сообщила, что звонил Суровцев. Дозвониться до Антона он не имел возможности — у менеджера то занято, то трубку не берет. Через час Суровцев приедет.

«Вот и хорошо, — подумал Копаев. — Все в сборе».

Когда приехал таможенник, выяснилось, что «прокатиться» придется отложить.

— Антон, меня «пасут».

— Не ошибаешься?

— Я все-таки опер, — заметил Суровцев. — Пасут двое на серой «Тойоте». Я позвонил Малетину и попросил подъехать в центр. И как только он подъехал, сел в троллейбус и стал кататься по городу. Между нами все время висела эта серая «Тойота».

— Кто такой Малетин?

— Это опер из нашей таможни, — объяснила встревоженная Амалия.

— Дальше, — велел Антон.

— А дальше я вышел из троллейбуса и разбил бутылку с колой о стекло «Тойоты». Оторвался, а Малетин поехал за ними. И в конце концов приехал на СТО.

— Собирайтесь, — коротко распорядился Копаев. — Это важно.

Станцией технического обслуживания оказалась небольшая мастерская, спрятанная в гаражах. Она имела площадь, на которой могли разместиться для ремонта три машины.

Оперативник Управления собственной безопасности под прикрытием — многожанровый актер. Он обязан уметь быть комиком и трагиком. Все зависит от сложившейся обстановки. И сейчас Копаеву необходимо было разговорить двоих молодых людей, находящихся внутри СТО, и опознанных Суровцевым как пассажиры серой «Тойоты».

— Я с тобой пойду, — твердо заявил Суровцев.

— Нет, ты останешься здесь. — Подумав, как обосновать, сказал: — Понимаешь, ты — опер. У тебя чутье, то да се… А здесь нужно иначе работать. В общем, сидите и ждите меня в такси.

— Нет, один ты не пойдешь.

— Черт с тобой. Но если хоть раз рот откроешь — все испортишь. Это понятно?

— Я буду нем как рыба, обещаю.

Они вошли. Суровцева сразу узнали. Лица молодых людей напряглись, разговор между собой они закончили и просто стояли и смотрели.

Таможенник остановился рядом с ямой для ремонта. Антон прошел чуть дальше.

— Старушка дорогу не успела перебежать? — Копаев кивнул на стекло.

Парень смерил оперативника УСБ взглядом.

— А че?

— Ниче.

— Ну, и все. — Парень отвернулся.

Любому человеку может показаться, что разговор окончен.

— Земеля! — сквозь зубы процедил Антон слесарю. — Отдохни, децл. Нам с пацанами потереть нужно.

Услышав родную речь, третий лишний, мастер опустил на место стекло и молча пошел к выходу. Парень недоуменно развернулся лицом к Антону.

— Че за дела?

— Что ты чекаешь, родной? — Копаев водил головой, как баран перед битвой. — К тебе поговорить пришли, а ты чекаешь. Ты знаешь, что в хате за чекание бывает?

Копаев, со своей убедительной наружностью ездил от райотдела на все «стрелки», если те входили в план оперативно-разыскных мероприятий. В нем, разводившем по «понятиям» бывалых братков, еще никто ни разу не заподозрил опера. Потом братва сидела в камерах и никак не могла понять — кто из них «сука»? Во всех таких случаях «сукой» оказывался оперуполномоченный уголовного розыска Антон Копаев, но именно его и отметала в своих мыслях братва, ломавшая над сложным вопросом голову.

От неожиданного наезда парень не мог сосредоточиться и молчал. Ему не хотелось начинать говорить, потому что все его фразы содержали «че». Это предвещало неприятное течение разговора, и парень пытался завязать разговор с другого конца. Пока это не получалось. Понимая проблему парня, Антон продолжал наседать:

— Уважаемый, у тебя здоровья много? Нет? Может, тебя под крылом кто плотно держит от чужого клева? Или ты в блатном мире по пояс увяз, и поляны не сечешь? Тебя кто сподобил за людьми следить? Ты хоть знаешь, кого ты «пас»?

Суровцев напряг лицо и поднял голову.

Лицо парня пошло бордовыми пятнами. Еще минуту назад все было спокойно, и вдруг — такая напасть. Копаев держал свой рот полуоткрытым и со стороны был похож на законченного отморозка.

— Ты думаешь, если в гараж зарюхался, так тебя никто не пробацает? Менты тебя, может, и не сыщут, но от братвы-то куда рюхаться, родной? Мы ж тебя и в Антарктиде найдем, в заднице у белого медведя.

— Пацаны… — начал парень.

— Пацан у тебя в штанах, — оборвал Копаев.

— Мужики…

— «Мужики» на зоне. — Антон сморкнулся в яму.

— Братва, сукой буду…

— Будешь, — пообещал Копаев. — Через полчаса будешь, если не поведуешь, на хера ты кемеровского авторитета Андрюху Сурового пас.

Молодые люди ошеломленно разглядывали Суровцева. Тот кашлянул и вынул сигареты.

— Ты если будешь на меня, как карась, бебики свои пялить, я тебя сейчас в яме бетоном закатаю, — пригрозил Копаев.

— Братва… — Парень вынул руки из карманов и начал отчаянно жестикулировать. — Я отвечаю! Мне сказали, что он — мусор!.. Клянусь, мне сказали, что он — мент!..

— Крыльями не маши, — попросил Антон, склоняясь к зажигалке. — Кто сказал?

Парень осекся. Копаев, не выпуская сигарету из зубов, подвел его к колонне и ударил в солнечное сплетение. Тот резко, словно выстрелил, выдохнул, и стал сползать вниз. Опер снова выпрямил ватное тело и вынул из-за пояса «макарова».

— Привет от кемеровской братвы…

Все это выглядело настолько естественно, что даже у Суровцева пробежал по спине холодок. А у братка в организме начались совершенно иные превращения. По полу, из-за колонны, стала расползаться лужа…

— Бабинов! Бабинов, мать вашу!.. Убери ствол, я все сказал и все понял! Бабинов это, шишка в таможне оперативной!

— Вы че, твари, вообще здесь маму потеряли?! — На лице Копаева застыла гримаса изумления. — Заказы мусоров исполняете?!

— Он с нами! Он помогает товар гнать из-за кордона! А тут, говорит, активный опер в таможне сыскался, нужно проследить, где он бывает и с кем встречается… Снимки сделать.

— Сделали?

— Сделали. Винт, дай камеру!

К «Тойоте» метнулся второй молодой человек и принес «зеркалку».

— Дай сюда! — Копаев отнял камеру. — Слушайте внимательно, лохи. Еще раз за спиной кого увидим — пишите завещание. Куда Бабинов велел отснятый материал доставить?

— Мы в Сестрино всегда приезжаем. Шашлыки, пиво…

— Адрес?

Тот назвал.

Антон затолкал мокрого бандита в яму и вылил ему на голову из банки краску цвета «серый металлик». Кажется, ею должны были красить посеченный осколками от бутылки капот «Тойоты»…

Уже в машине, просматривая кадры, Антон увидел на фото и Суровцева, и Алю, и свой дом, и все те места, где их удалось застать этим двоим. К счастью, не было только его. Значит, он был прав, выезжаю по делам и оставляю Алю…

— Сестрино, — произнес Антон, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. — Как же много интересного узнаешь о людях в погонах, когда пройдешься по бандитским притонам.

— Не все такие, — после недолгой паузы сказала Аля.

Да, Антон знал. Не все такие. Есть еще хуже. Просто он никогда и никому об этом не расскажет. Все будет лежать под грифом «секретно» в текстах рапортов, передаваемых Быкову, начальнику Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга.

Вернувшись в «Искру», они завели Моню в кабинет директора кафе, и после недолгих препирательств он сообщил известный ему адрес, по которому может появиться Перец. Всего он назвал три адреса, но два уже были отработаны Антоном, и их присутствие в списке подтверждало, что Моня говорит правду. Поскольку ничего другого им не оставалось, Антон и Суровцев отправились к указанному дому.

Входить в квартиру они не решились. Возможно, Перец еще не появлялся. Если так, то они возьмут его у входа. Либо, если он уже в квартире, то рано или поздно он из нее выйдет. Значит, они возьмут его на выходе.

— Ты фото привез?

Суровцев вынул из кармана и протянул Копаеву несколько фотографий. Знакомым Антону на ней был только Бабинов. Он сунул карточку за пазуху, остальные вернул.

— Кстати, ты цепь видел?

— Цепь? — удивился Копаев. — Эберса? А где ты ее сфотографировал?

— У экспертов. Небывалой красоты штучка. Эксперты говорят, что ничего похожего не видели. Такие плетут только арабы. Идут в основном оттуда же, откуда прет героин — из Таджикистана. А там рядом Афган и Пакистан. Там мастера — руки золотые.

Антон взял фото и рассмотрел. У него повлажнели ладони, когда он увидел снимок изделия.

— Я однажды видел такую.

— Врешь.

— Не вру. Правда, никогда потом похожей не встречал. Но та была точно такой же — я тебя уверяю.

— А у кого ты ее видел?

Антон бросил взгляд в окно.

— Это не имеет отношения к делу. — Он вернул фото. — На улицу мне нужно выйти, Суровцев. Приглядеться. Должен появиться здесь нужный нам человек должен.

Купив воды и прижав локтем пластиковую бутылку, Антон выбрался на тротуар и направился в обратном направлении. Прямо перед ним маячила спина какого-то парня. Он шел в двух десятках метров впереди него и периодически наклонял голову к груди. Жевал беляш. Или сосиску в тесте. Первые признаки беспокойства стали закрадываться в душу Антона в тот момент, когда парень свернул к дому.

Почему именно этот парень, а не другой? Может, это хозяин квартиры? Копаев был так сконцентрирован на розыске Перца, что все его существо было направлено на взаимосвязь этого человека с другими фигурантами. Опыт Антона подсказывал — иди за этим парнем…

Подозрение усилилось, когда молодой человек, едва миновав взятую Суровцевым напрокат «Тойоту» друга, стал на ходу доставать ключи. Сначала Антон подумал, что погорячился. Ему хочется, чтобы парень достал ключи! Однако парень вынул платок и стал тщательно вытирать испачканные кетчупом пальцы. Хот-дог как ни ешь, чувство грязных рук после него все равно остается. И что с того, что незнакомец движется к дому? Вполне возможно, он идет не к дому, а минует его, чтобы попасть в соседний. Или же вообще пройдет мимо и окажется на соседей улице.

Решив, что чутье его подвело, Антон успокоился. Однако когда парень, засунув платок в карман, из другого все-таки вынул небольшую связку ключей, подозрение снова вспыхнуло.

Эти невидимые глазу волны тревоги дошли, по всей видимости, и до Суровцева, потому что он, еще не видя Антона, тоже заинтересовался молодым человеком. Он медленно прижался виском к боковому стеклу арендованной «Короллы» и с деланным равнодушием оценивал подиумные способности приближающегося к дому парня. Таможенник вышел из машины в тот момент, когда к ней подошел Антон. Ни слова ни говоря, словно сговорившись, они действовали быстро и слаженно.

— А теперь ноги в руки, рысью — марш, — тихо пробормотал Антон. — Направляясь домой, покупать беляш и жрать его на ходу не станешь. Дома тебя всегда должен ждать горячий обед, если ты женат, или продукты из холодильника, если ты холост. Но когда ты весь в делах и дом для тебя не дом, а съемная квартира, тебя в нем вообще ни то, ни другое ждать не будет.

В этом отношении Суровцеву можно было верить на слово. Его холостяцкий стаж не обещал прерваться в ближайшее время.

Когда они появились из-за угла дома, за парнем уже закрывалась дверь подъезда. Того самого, третьего…

— Не слишком ли много совпадений… — прошептал Антон, рысцой приближаясь к заветной двери.

— Никаких совпадений, — усмехнулся Суровцев. — Все совпадения оказываются четко продуманными шагами. Ладно, замолчали…

Дверь входную с дверью квартиры разделяли какие-то пять метров. Заходили они внутрь жилища уже втроем. Толчком бросив парня на дверь ванной, Антон быстро провел по нему руками. Не бог весть какой шмон, но теперь хотя бы ясно, что обреза, как у Перца, у него нет. За спиной сыщика УСБ Суровцев закрывал дверь и щелкал замками. Прошло уже пять или шесть секунд с того момента, как пришедший домой молодой человек получил удар в спину и влетел внутрь. Но он до сих пор не издал ни единого звука. Словно все трое работали по одному, утвержденному ранее сценарию.

Только сейчас, положив ладонь на спину хозяина квартиры, Антон уловил мелкую дрожь, что била парня. В этот момент Копаев подумал, что произошла ошибка и этот, совершенно безвинный парень, студент какого-нибудь политехнического вуза, чувствует себя жертвой в руках квартирных разбойников. Но ошибки быть не могло — адрес назван барменом Моней.

Ожидая, пока Суровцев закончит тщательный досмотр парня, Антон продолжал проворачивать в голове неприятные мысли. А если этот парень — вовсе не связной Перца, а просто клиент, обидевший Моню?

— Антон… — каким-то нехорошим голосом позвал Суровцев Копаева. — А ты знаешь, почему у нашего мальчика ручки трясутся? У нас абстинентный синдром.

Втолкнув молодого человека в комнату, они вошли следом. Только сейчас Антон как следует разглядел задержанного. Парень был слегка бледен, взгляд странный, руки шаловливые. Типичный образчик российского наркомана в фазе жутчайшего депресняка.

— У нас ломка, — еще раз констатировал, словно наслаждаясь этими определениями, таможенник. — Наркоты в карманах я не нашел, однако наркоман вернулся в квартиру, где у него нет телефона. О чем это говорит?

— Это говорит о том, что наркотики у нас хранятся дома, — пояснил Копаев и толкнул парня в сторону дивана. — Ты сядь, успокойся. Я правильный вывод сделал? Дома наркотики? Дома. Потому что ни один наркоман не вернется в дом, в котором нет ни гранулы дури. Конкретный швах начнется минут через сорок, не больше. И утырок это знает. Зачем же он шел домой, а?

Дотянувшись до кармана, парень вынул пачку сигарет, достал одну и стал крутить ее, разминая табак. Человек, курящий «Честерфилд», никогда так не сделает, потому что в этом нет необходимости. Так разминают и набивают папиросы. Всему виной — нарушенная контактная связь между сознанием и поступками. Ее уничтожил героин. От марихуаны руки не трясутся и голова такой пустой не бывает…

— Представься, наркуша, — посоветовал Суровцев, зависнув в позе американского копа над сидящим наркоманом.

— Голобоков Владимир Семенович, — хрипло и сдавленно заговорил тот. — Статья двести двадцать восемь, часть третья ука эрэф…

Антону стало совершенно ясно, что депрессия вошла в заключительную стадию. Даже не справившись о причинах нападения и лицах, его совершивших, молодой человек тут же забубнил камерный рапорт, который зэк в тюрьме должен проговаривать мгновенно, едва к нему обратится кто-то из администрации. С ним началось самое страшное из того, что может произойти с закоренелым наркоманом. По всему его телу разлились боль и ощущение того, как выворачиваются суставы. Заглушая эту боль, молодой человек сначала теребил пальцы, потом стал похрустывать запястьями. Когда же через десять минут разговора ему стало совсем невмоготу, он повалился боком на диван и, уже не стесняясь незваных гостей, стал наматывать на себя сбитое в центре лежбища одеяло и простыню.

— Суровцев, он действительно не мог просто так прийти сюда, зная, что через четверть часа у него начнется ломка. — Антон поводил по комнате цепким взглядом. — И если наркотики в квартире, он не стеснялся бы нашего присутствия. Но он хоть и воет, но не бросается в ту сторону, куда должен бросаться уже давно! В сторону, где спрятана доза. О чем это говорит?

Суровцев поднял на Антона слегка покрасневшие глаза.

— Это говорит о том, что в эту квартиру с минуты на минуту должен прийти некто, кто принесет ему наркотик…

В коридоре раздалась трель звонка.

— Издашь хоть звук — отправлю в нокаут! — шепотом пообещал Копаев, склоняясь над одеялом.

Парень замер на кровати в неудобной для себя позе, явно выжидая момент, чтобы подать сигнал. С грустью подумав о необходимости проявления не самых лучших своих человеческих качеств, Антон секунду помедлил, скинул для определения точного местонахождения объекта одеяло, и одним ударом отключил его.

Суровцев был уже в коридоре. В тот момент, когда он открывал один-единственный замок, Антон встал за его спину. Дальше произошло досадное недоразумение. Вставая за спину таможенника, Копаев действовал автоматически. Имея в своей квартире двойные двери, он помнил, что главная, наружная дверь, у него открывается наружу. Внутренняя всегда открывается вовнутрь. Антон вспомнил об этом лишь тогда, когда Суровцев, открывая проход на лестничную клетку, толкнул его спиной.

Потеряв равновесие, Антон запнулся и к тому моменту, когда таможенный опер уже втаскивал в квартиру гостя, оказался на полу… Вскочив и оценив ситуацию, он увидел, что Суровцев, наклонив голову Перца к полу, пытается завладеть его правой рукой. Верное решение для любого, кто хочет максимально обезопасить себя и окружающих от действий вооруженного человека. Отметив про себя, что Перец уже успел где-то переодеться, Антон зацепил его правую ногу и рванул вверх. Получилось очень эффектно. Перец, перевернувшись в воздухе, рухнул на спину, как кукла. Упав ему коленом на грудь, таможенник стал лихорадочно хлопать по его карманам в поисках оружия.

— Оставь… — глухо, каким-то мертвым голосом произнес Антон. — Оставь его. Второй раз на том же самом месте…

Не понимая, что происходит, Суровцев оторвал взгляд от гостя и уставился на Антона.

— Это не Перец, — повернувшись в сторону комнаты, выдавил Антон.

Подскочив к неизвестному, он схватил его за шиворот и затащил в комнату.

— Где тот, что послал тебя?! Быстро, мерзавец, иначе я из тебя душу выну!.. Где тот, что просил тебя сюда зайти?!

Оглушенный криками, тридцатилетний парень после каждого восклицания Копаева закрывался, как от ударов. Он выставлял перед ним ладони и отворачивал лицо. Ему, лежащему на полу, было трудно поверить в то, что происходит. Оказывается, тут живет не девчонка, которую не выпускает к любящему ее парню мама-сумасбродка, а двое психически ненормальных граждан. Тот, кто просил позвонить в квартиру и вызвать девочку на площадку, его почему-то об этом не предупредил. Девочками в этой старенькой и потертой квартире даже не пахло, зато она была битком набита огромными мужиками…

Озарение пришло позже, когда эти мужики, усиливая натиск, стали повторять один и тот же вопрос: «Где он?» Где бы «тот» ни был сейчас, о том, где он его оставил, нужно сказать сейчас, ибо один из бандитов уже стал многозначительно помахивать перед носом гостя пистолетом.

— Да не маши ты стволом! — вскричал Антон, отстраняя руку Суровцева. Тот, испытывая бешенство, не выпускал из рук «макарова». — Не видишь — он сейчас обмочится!

— Братва, я «попал»! — пользуясь моментом, возопил гость. — Я без понятий по вашей теме! Меня паренек на улице попросил зайти и девку на площадку позвать! У нее маман конченая!

— Сам ты конченый! Где остался тот Ромео?

Поняв, что жизнь продолжается, посредник в лжелюбовных отношениях быстро объяснил, что пославший его на задание паренек стоял на углу дома и курил.

Понятно, что, прождав несколько минут, Перец уже сориентировался в обстановке. Копаев и Суровцев выскочили из подъезда. Перед ними, разуверившийся в людской порядочности, поспевал ни за что побитый парень и показывал место недавней дислокации Перца.

Разумеется, оно пустовало, однако в пяти десятках метров от него виднелась спина беглеца. Проявляя недюжинные способности к спринтерскому бегу, он с огромной скоростью приближался к проспекту.

Не сговариваясь, оба преследователя кинулись за ним. «Тойота» осталась сиротливо стоять у дома.

Странной была эта погоня. Она напоминала финальную часть всей двухнедельной эпопеи. Перец, страстно желай уйти от погони, совершил абсолютно необъяснимый поступок — заскочил в уже отправляющийся с остановки троллейбус. Им двигала безрассудность, помноженная на злость и желание жить. Заскочив в троллейбус, он заставил Антона и Суровцева резко броситься к дороге и остановить первую попавшуюся им на глаза машину. Автомобиль был желтого цвета, с шашечками на борту.

— Вон за тем троллейбусом, быстро! — скомандовал Антон. — Не упусти.

— Ты что, издеваешься? — не выдержал все-таки таксист. — «Сохатого» ты и без меня через две минуты бы загнал…

Подтверждением тому было великое противостояние на светофоре. Опустив стекла, под великое неудовольствие таксиста, Антон с таможенником внимательно наблюдали за закрытыми дверями троллейбуса. Они не открывались, чем наталкивали преследователей на некоторые сомнения в отношении сумбурности поведения Перца. Если бы убийца плохо соображал, он бы давно уже заставил водителя открыть двери и выскочил бы на улицу. Однако он этого не делал, значит, исходил из каких-то соображений.

Однако вскоре случилось то, что и должно было случиться. Троллейбус остановился у очередной остановки. Выскочив из такси, оба преследователя бросились к троллейбусу. Суровцев, сжимая в кармане пистолет, встал у задних дверей. Антон, минуя его, проследовал к средним. Он уже отчетливо различал Перца среди десятка людей, находящихся внутри салона. Тот был совершенно спокоен и смотрел прямо в глаза оперативнику УСБ…

— Следующая остановка… — пропела кондуктор, сидящая на своем привычном месте. Напротив нее стоял Перец и держал правую руку в кармане.

«Если бы она знала, кто стоит напротив нее, чтобы она сейчас, интересно, делала?» — пронеслось в голове Антона.

Вопрос был не праздный, ибо на данный момент кондуктор — ближайший к Перцу человек. Неизвестно, какое решение примет убийца, видя в пяти метрах от себя двоих уже хорошо известных ему людей. Он не знал, кто они, откуда и на какую «контору» работают. Однако это было неважно, ибо ему было понятно, что они желают его смерти.

Копаев и Суровцев вошли в троллейбус, и он тронулся с места. Мысли проворачивались в голове Антона, как в мясорубке. Важно догадаться о дальнейших действиях Перца, однако не менее важно понять, как поведет себя любая из будущих жертв, когда поймет, что оказалась разменной монетой в чужой игре.

Худшее положение придумать трудно. Это пришло в голову Антону только сейчас, когда он понял причину, по которой Перец не спешил покидать троллейбус. Пока он среди людей — его никто не тронет. Поняв это, Копаев понял и другое. Перец подошел к кондуктору не просто так. Можно было выбрать вон ту маму с грудным ребенком, что сидела в двух метрах от него. Можно — школьницу с ранцем за спиной, возвращающуюся домой из школы. Если думать судорожно, то могло показаться, что так было бы легче управлять ситуацией. Однако Перец оказался у кондуктора, девушки, что прожила на белом свете не более четверти века. С ней было бы хлопотнее, она подвижна, дерзка как все кондукторы, и может поступать вопреки воле Перца. Однако он безошибочно встал около нее и не собирался двигаться с места. Копаев был готов поклясться, что, если она пойдет раздавать билеты, он тут же переместится к водительской кабине и станет рядом с водителем. Если Суровцев не понимает, что делает Перец, ему нужно объяснить. И объяснить как можно скорее…

Антон повернул голову к таможеннику.

— Троллейбус восемнадцатого маршрута следует в Парк культуры. Тот же лес. Он стоит рядом с кондуктором, потому что твердо уверен в том, что она доедет до конечной остановки. Мы не рюхнемся, пока в салоне люди. Для него все кончено, поэтому он пойдет на все. Я, вообще, удивляюсь, как он еще не додумался броситься к нам и попробовать нас застрелить прямо здесь. Лично на его месте я так бы и сделал. После удачного окончания стрельбы он спасен на все сто процентов…

— Накаркаешь сейчас… — встревоженно перебил Суровцев. — Сколько остановок до конечной?

— Около пяти, наверное…

— Сколько до Парка культуры? — стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал, учтиво поинтересовался у кондуктора Перец.

— Четыре остановки. Кстати, молодой человек, вы проезд оплатили?

Проезд он не оплатил. И это почти привело его в отчаяние. Деньги лежали в правом нагрудном кармане куртки, и в той ситуации, в которой он находился, было бы настоящим безумием выпускать из ладони «ПМ» со взведенным курком и лезть за деньгами. А отчаяние он почувствовал по простой причине. Как он уже заметил, девка эта — существо нервное и бурно реагирует не то что на безбилетников, но даже на тех, у кого имеются при себе льготные удостоверения. Ему сейчас еще склоки с этой дурой не хватало…

— Молодой человек, я к вам обращаюсь! — голос требовательный, но не настолько, чтобы привлечь внимание окружающих.

Его левая рука юркнула в карман и вынула шоколадку. Одну из тех, что он стащил в кабинете Мони.

— Это вам.

Шоколад был хорош. Такой в киосках не продают. Импортный, с яркой оберткой. Такого шоколада девушка еще не видела, и его стоимость явно превышала плату за проезд. Девушка взяла его.

— Спасибо.

Надежды Антона на скорую развязку, появившиеся сразу после вопроса кондукторши, превратились в прах.

Продолжая мило улыбаться девушке, Перец лихорадочно, сбиваясь с одной мысли на другую, пытался выстроить программу дальнейших действий. Те, что стоят неподалеку от него, уже наверняка разгадали его план. Именно по этой причине они стоят и терпеливо ждут, не желая выступать инициаторами в этой щекотливой ситуации. Можно было бы сейчас, со стопроцентной гарантией на успех, схватить девку за шиворот, подтащить ее к кабине водителя и заставить выйти вон всех, включая преследователей. Но уже через пять минут дежурную часть ГУВД Екатеринбурга будут сотрясать звонки с сообщениями от сознательных граждан, экс-пассажиров, что какой-то придурок взял в заложники экипаж и угнал троллейбус. Наверное, в Турцию…

Но троллейбус — не аэробус. Он даже не автобус. Водителя нельзя заставить нажать на газ и на бешеной скорости уйти в другой район. Ровно через одну минуту такого ралли троллейбус воткнется в корму такого же троллейбуса, и Перец будет выглядеть так глупо, как не выглядел никогда в жизни. Более того, все опять начнется сначала. Он и рядом — эти двое.

Повернув голову к тому, светлому, Перец встретился с ним глазами. Мужик стоял уверенно, чуть покачиваясь от рывков троллейбуса, и не моргая глядел на него. Глядел куда-то в подбородок, не отводя глаз.

«Боксер чертов!.. — вскипел Перец. — А как ты на это отреагируешь?»

Не отводя взгляда от мужика в кожаных брюках, он повернул голову к кондукторше и, будто спрашивая, вопросительно дернул головой.

«Ты видишь ее?» — прочитал в этом движении Антон.

Поджав губы, он в знак согласия кивнул.

«Вижу, конечно, — понял Перец молчаливый ответ Копаева, — доедем до места — обсудим и это».

Вынув свободную руку, Перец медленно погладил подбородок. Да, ситуация…

До конечной остановки восемнадцатого маршрута оставалось чуть более десяти минут езды…

— Сейчас «рогатый» остановится, народ станет выходить, а девчонка попрется к кабине водителя обсуждать навар за ходку, — прошептал Суровцев, склоняясь к плечу Антона. — Перец последует за ней, после чего запрет их у кабины. На троллейбусах двери со стороны водителя нет, так что никуда тот не денется. Но я совершенно не понимаю, что будет дальше…

Антон усмехнулся.

— А ты еще не понял? Дальше он возьмет девчонку за хрупкие плечи, повернет ее лицом к нам и предложит тебе, Суровцев, бросить оружие. Фильмы про это не сходят с экрана. Он поступает, как киношный подонок, а ты — как главный герой. Гуманный и человечный. Ты, опасаясь за жизнь девушки, бросишь пистолет на пол… — Троллейбус качнулся, и Копаев на мгновение отклонился от таможенника. — …Только в этом случае фильм сразу же закончится, потому что Перец убьет сначала нас, потом девчонку, следом — водилу. Ты видел конечную остановку Парка культуры? Глухомань. Он спокойно выйдет на улицу, отряхнет брюки и уйдет.

Троллейбус, набирая скорость, мчался к своему конечному пункту. Помимо Антона и Суровцева, стоящих посреди салона, в нем находились еще Перец и кондуктор. Они уже о чем-то оживленно беседовали, и, казалось, Перец даже позабыл о своих проблемах. Единственное, по чему можно было догадаться о готовности убийцы к любому движению со стороны преследователей, были частые взгляды в их сторону.

— Конечная! — объявила девушка. Она обращалась не к Перцу, который для нее стал уже почти своим, а, конечно, к тем двум, что стояли, держась за ручки сидений.

«Вот именно, — подумал Антон, — это самая настоящая конечная…»

Едва троллейбус замер на самых дальних подступах развилки, где сбились в беспорядочную кучу десяток таких же машин, Перец начал действовать…

Мгновенно оценив взглядом обстановку за окном, он схватил девчонку с сиденья и рванул на себя. Взвизгнув, она навалилась на него всем телом…

— Стоять! — проревел он, обращаясь к Антону и Суровцеву. — Стоять, уроды, иначе я этой сучке мозги вышибу!..

Услышав совсем не то, что ожидал в данный момент услышать, водитель соскочил со своего места и появился в дверях кабины. Не раздумывая, Перец отбросил назад руку и выстрелил. В замкнутом пространстве салона звук выстрела прозвучал так, будто лопнул барабан. Глухо и нехарактерно. А водитель, получивший в грудь пулю, тут же упал спиной на руль. Короткий звук сигнала, который издал троллейбус после падения тела водителя на рулевое колесо, подсказал Антону, что Перец стал убивать в обратной последовательности. По мере возникновения помех.

— Стоять!.. — возбужденный видом крови, беглец вновь осадил преследователей. — Руки мне показали! Показали мне руки!.. Быстро!..

Заметив в руках Суровцева пистолет, он, прячась за девушкой, заорал Антону:

— А где твоя «волына»?! Кого лохануть хотите, мусора?!

— У меня нет оружия, — спокойно сказал Антон. — И я не мент.

Двери троллейбуса по-прежнему оставались открыты. Если постараться, то можно быстро навалиться на Суровцева и вылететь на улицу невредимыми. А можно и не вылететь. Перец только что доказал способность стрелять, не раздумывая. Так что вполне возможно, на улицу вывалятся два тела. И очень, очень жаль эту девочку…

— Я не лгу, — повторил Антон. Он сам не понимал, для чего пытается выиграть время. — Я безоружен. Давай поговорим, парень. Ты мне нужен только для разговора. Ответь на мой вопрос, и я выйду из этого троллейбуса.

— Не крути луну, начальник!

— Я не кручу. Прошлой ночью ты вышел во двор из дома, где живет Незнайка. Ты должен был видеть кого-то, кто во дворе в этом время не должен был находиться. Возможно, ты отметил про себя какие-то странные обстоятельства. Ты мне расскажешь, и мы выйдем. Тебе не нужно убивать эту девочку. Клянусь, мы уйдем.

— И ты гоняешься за мной из-за какого-то одного мужика, который выскочил из подъезда с пистолетом?! Не смеши меня, мать твою!..

Девчонка издала такой ужасный вопль, что у Антона прокатилась по спине волна дикого холода.

Выстрел. Как много людей спасает один только выстрел. И как много перечеркивает в этой жизни это, только одно нажатие на спусковой крючок.

Глядя, как безвольно падает тело Перца, Копаев оперся рукой на поручень сиденья.

Пуля, выпущенная из пистолета Суровцева, прошла в десяти сантиметрах над плечом девушки и врезалась в грудь Перца.

Глядя, как по стенке кабины сползает на пол человек, поиски которого были его целью, Антон почувствовал усталость. Мгновенно посерев лицом, он, под оглушительный визг девчонки, только теперь начинающей понимать, что произошло, опустился на пустое сиденье…

Но Перец был еще жив. Быстро поднявшись и подойдя к нему, Копаев вынул из кармана фото Бабинова и поднес к лицу Перца.

— Это был он? Скажи, это был он?

— Вы… и правда… искали меня… для этого?..

— Правда. Это он?

Перец долго смотрел на фото, потом перевел взгляд на Антона.

— Нет…

— Ты ошибаешься? Ты ошибаешься! Это он, верно?

— Нет, суки… Это не он…

Девушка-кондуктор, чей ужас сменился на внезапную слабость, прекратила крик и с помертвевшим лицом, тихонько подвывая, стала сползать на пол рядом с Перцем.

В полной тишине до Копаева донесся едва слышимый щелчок поставленного на место предохранителя.

— Прости, Антон…

За окном жизнь шла своим чередом. Сквозь стекла троллейбуса доносилось птичье щебетание окончательно почувствовавших весну птиц и отдаленный гул машин.

— Прости, Антон… Другого выхода не было. Ты уходи отсюда… Я сам все разведу. Мне положено разводить… Тебе нельзя…

Вместо ответа Копаев поднялся и вышел из троллейбуса.

— Я позвоню, как все уладится! — крикнул ему вслед Суровцев. — Если что, связь держим через Алю!..

Бабинов знал, что опаздывает минимум на три часа. Не его вина в том, что Турчин срочно созвал на совещание всех начальников отделов таможни и промурыжил столько времени. Речь на совещании шла, естественно, о смерти Эберса и необходимости приложить все усилия, чтобы помочь полиции в поисках убийцы. Жаль, конечно, Игорька, но кто думал, что тот создаст угрозу провала? Зачем он стал искать Чибиса сразу после того, как получил информацию? Пошевелил мозгами и понял, что это «деза»? Этот Чибис, сука, все равно что-то черкнул в сообщении, что могло бы натолкнуть Эберса на такую мысль. Да что сейчас думать об этом?! Их уже нет. И если для Чибиса все было давно предрешено, то ты, Игорек, сам во всем виноват…

И сейчас Бабинов опаздывал. Было совершенно наплевать, что скажут на это те, кто его ожидал, но ему самому хотелось поскорее закончить давно выношенное и недавно начатое дело. Такой шанс выпадает раз в жизни, и не воспользоваться им он не имел права. Через сутки, вечером следующего дня, его будут ожидать люди из Приморья. Они должны будут после получения части героина предоставить уведомление о том, что на счет Бабинова в банке на Каймановых островах перечислено полтора миллиона долларов. А миллион долларов наличкой, которые ему передадут в аккуратном кейсе все те же приморцы, должен быть возвращен братве. Арцеулов, там, за «решкой», оставаясь в неведении, вряд ли сможет оценить подвиг Владимира Бабинова. Закручена такая нитка, что он все равно ничего не поймет толком и воспримет все поступки как должные. А вот братва оценить сможет. Особенно тогда, когда ее побеспокоит «малявой» из тюрьмы Арцеулов со скромной просьбой подключать к делу людей и деньги. Вор медлил только потому, что еще свято верил в силу своих адвокатов и собственную неуязвимость. То, что ему вменяют на следствии, вряд ли смогут доказать в суде.

А Бабинов в тот момент, когда его сдаст Пырь, передаст братве весь общак в исходной сумме — «лимон» баксов. Мол, я ваши законы уважаю и на предложение этих сук — Пыря и Ника — не повелся. Вот ваши деньги. Само собой, что потом спокойной жизни не будет, начнутся выяснения обстоятельств, «разводки» и прочая белиберда, но это будет стоить заработанных денег. Тем более что он со Старым ждали этого дня целых десять лет…

Есть еще трое помощников, которые сейчас наверняка изводят своим нытьем Старого. Но двадцать штук каждому — не деньги. Одному из них, кажется, Старый обещал вместо денег героин, но обещать можно все, что угодно. Пусть парнишка на стороне «дурь» приобретает! А им со Старым еще «палева» по двести двадцать восьмой не хватало… Парнишка расколется перед ментами в случае поимки — вот и пошла цепочка. А если нет героина, то нет и дела. Пусть парень чешет ментам что угодно. Поверить ему, может, и поверят, но как проверить? Это сделать невозможно. Кроме слов, ничего нет. В сторону Бабинова гнать дым глупо. Он в курсе поставки героина, так как владел этой информацией от Эберса. А кто его смерти желал — он понятия не имеет.

Было еще светло, и дорога к дачам казалась не такой утомительной, как в темноте. Бабинов выжимал из «Сурфа» все его лошадиные силы и с удовольствием слушал шум отрегулированного двигателя. Он вез в багажнике шестьдесят тысяч долларов. Он расплатится сегодня с помощниками — бывшими подчиненными, «срочниками» в/ч 3670 начала 90-х, и те разъедутся по домам — поселкам близ Душанбе… Они попрощаются в надежде никогда больше не увидеться вновь.

Он въехал на территорию дач ровно в половине девятого.

— Ты что так рано, командир? — съерничал Макс. — А мы в баньку с девками еще хотели сходить. А то ведь делать все равно нечего, тем более что в комнате не валяются килограммы наркоты и мы не в розыске по линии Интерпола.

— Много текста, — отрезал Бабинов. — Я тоже, между прочим, не ваньку валяю. Где Старый?

— В комнате, с грузом… — нехотя ответил второй.

Трое боевиков сидели на первом этаже дома. На столе перед ними стояла дюжина пустых пивных бутылок и до отказа наполненная пепельница. Среди окурков «Мальборо» уродливо торчали три папиросные гильзы со стянутой пленкой.

Бабинов потянул носом воздух в комнате.

— А до «ширева» еще не додумались?

— Да ладно, командир, с «косяка» все равно не «раскумаришься»…

— Тут не одним пахнет.

— Тебя здесь ждать — не мед, — уже спокойно возразил Макс. — Менты нагрянут — через эти ограды хрен перескочишь. Стресс как-то надо снимать или нет?

— В присядку пройдись.

«И зачем Старый оставил их здесь одних?» — подумал Бабинов, поднимаясь на второй этаж.

Старый, утонув в кожаном кресле, сидел напротив телевизора. Он смотрел «Новости». В Москву прибыла делегация японских предпринимателей, и это так занимало Старого, что он даже не повернулся в сторону майора.

— Ты деньги им привез? — лишь спросил он.

— Привез. Что, устал?

— А с приморцами вопрос решил?

— Решил. Завтра будут здесь.

— С деньгами?

— Да что с тобой происходит?! — удивился Бабинов.

Вместо ответа тот, кого называли Старым, встал и, глубоко вздохнув, уставился на партнера.

— Мы не выберемся отсюда, — спустя некоторое время произнес он. — Я знаю — не выберемся.

Бабинов испугался. Еще минуту назад он испытывал радость из-за удачного хода запланированного дела. Но это было минуту назад. Сейчас он с ужасом смотрел в глаза Старого и чувствовал, как лицо теряет естественные краски. В глазах собеседника была пустота. Это уже не тот уверенный в себе еще молодой человек, а придавленный жизнью старик. Старый…

— Возьми себя в руки, — попытался успокоить скорее себя, чем друга, Бабинов. — Дело уже сделано, все позади! Сейчас все в наших руках.

Старый усмехнулся:

— Может быть. А возможно, все только начинается…

Бабинов прошел к журнальному столику и поискал глазами бутылку. Обычно здесь всегда стояла бутылка коньяка. Помог Старый.

— Коньяк ищешь? Не ищи. Я его выпил. Вон там, в шкафу, возьми. Там еще есть одна…

Майор с изумлением покосился на подельника.

— Спросишь, как я разрешил этим чуханам «махорку» курить? А мне все равно! Пусть курят. Я пью, а они — курят…

Сейчас уже было видно, что он захмелел. Бабинов решил не волновать море и дождаться утра. Его рабочий день закончен, а впереди три выходных дня. Это он отметил даже в своем ежедневнике еще несколько дней назад. А вообще, ежедневник — совершенно ненужная вещь. Лишняя информация для тех, кто любит совать нос в чужие дела… Если что-то запланировал всерьез, а не ради понта, ты и так этого не забудешь!

Коньяк на самом деле был восхитителен. За разговором опустели еще две бутылки. А в перерывах между рюмками, накрытыми лимонными дольками, Бабинов несколько раз спускался проверить бывших подчиненных, продолжавших нести охранную службу внутри охраняемого и без их помощи комплекса. Частные охранники то и дело прохаживались мимо, всем своим видом демонстрируя неприступность. Им и в голову не приходило то, что эти трое и еще один, который оставался наверху и даже не показывался на улицу, могли перебить все их предприятие за полминуты. Но сейчас троим, спокойным на первый взгляд молодым людям было не до локальных конфликтов. Они выполняли роль сторожей при необычном грузе — двадцати восьми килограммах белого смертоносного порошка…

Антон посмотрел на спящую девушку. Она полулежала на сиденье, повернув к нему голову. Черные, уложенные ранее в изящную прическу волосы сейчас сбились и спадали ей на лицо. Приоткрытый рот, беззащитное выражение лица и подрагивающая во сне рука выглядели настолько по-домашнему и нелепо в этой обстановке, что Копаев улыбнулся. Осторожно подтянув к себе с заднего сиденья куртку, он накрыл ею Амалию и, стараясь не издать ни звука, выбрался на улицу. Прохлада ночи приятно разлилась по всему телу, забираясь под складки одежды.

Этот день никак не мог закончиться. Казалось, он будет длиться вечно. За этот короткий отрезок времени случилось столько событий, что хватило бы на год. Копаев понимал, что бы он ни придумал, что бы ни совершил, случившегося уже никогда не исправить. Но если бы на поиск убийцы Эберса потребовалось истратить остаток жизни, он бы сделал это, не задумываясь. Им двигало не чувство мести, а желание завершить начатое. Человек, убивший его друга, должен ответить за это, но судить его и выносить ему приговор Антон не мог.

Сейчас, когда минули годы после гибели матери, он уже по-иному относился к возмездию. Карать должен закон. Его дело — искать. Он не плодил праведников, а потому не должен был и карать злодеев. Не старайся быть богом, и тебя никто не сгонит с Олимпа. Скольких подонков ты так еще и не нашел, Копаев? Разве ты — бог?.. А эта девчонка, спящая в машине, разве она с тобой затем, чтобы ты вернул ей Эберса? Нет. Она тоже знает, что ты — не бог. Она просто верит в твою силу и в то, что ты найдешь убийцу быстрее, чем тот успеет замолить свои грехи.

Час назад Амалия отдала Антону свой мобильный телефон. Точнее, не свой, а служебный. Начальник отдела Самойлов в отпуске, его заместителя Эберса нет в живых. Березина осталась за старшего, и ей, как по наследству, передалась должность старшего. И теперь Копаев чувствовал хрупкий пластиковый корпус через тонкую ткань джинсовой рубашки. Все необходимые разговоры по нему были уже завершены. Последний звонок?.. Он его сделает позже…

Он неслышно пробрался сквозь кусты шиповника к ограде обкомовских дач и прислушался. Где-то рядом, в одном из домов, звучала музыка и были различимы выкрики гуляющих людей. Чтобы меньше времени находиться на глазах охраны внутри территории, Копаев еще засветло обошел кругом городок в поисках дома номер восемь. Он стоял почти рядом с оградой, поэтому если повезет, то удастся сразу проникнуть в дом, не «светясь» перед охранниками.

Скорее всего, Антон переоценил свои способности и слегка недооценил чужие, так как, едва его ноги коснулись земли после преодоления забора, в затылок сотрудника УСБ уперся ствол ружья.

— Опоздал к началу торжества? — раздался голос за спиной.

— А ты кто — тамада?

— Повернись.

Антон развернулся. Перед ним стоял паренек лет двадцати двух в черной, как у могильщика, форме. Обычно в таком обмундировании выезжает на свои бесчеловечные мероприятия для оскорбления криминальных авторитетов СОБР. Но здесь полицией и не пахло.

Пару секунд Антон и охранник изучали друг друга. Оба были спокойны. Первый не волновался из-за того, что ему некуда бежать и придется надеяться исключительно на экспромт, а второй — по причине владения помповым ружьем. Если нахождение на левой стороне груди охранника бирки с названием предприятия можно оправдать, то присутствие справа бирки с группой крови казалось странным. Может, это частное охранное предприятие участвует в локальных конфликтах? Или парень — донор? Антону стало смешно.

— Чего ты щеришься? — окрысился охранник. — Ты кто такой?

Долго объяснять. Даже если убедить, что ты полицейский, хотя и не из районного отдела, то его, естественно, отпустят. Но тогда утром в этом доме уже не найти ни героина — а в его присутствии Антон не сомневался, — ни владельцев отравы. Оставалось только одно, правда, тоже не совсем законное: врезать «донору» прямым правым в место соединения носа с бровями и скрыться до утра в машине. Поняв, зачем у охранника на груди бирка с группой крови, опер чуть не расхохотался.

— Ты чего, сюда хихикать залез?! — уже почти визжал страж порядка. — А ну, пойдем со мной в дежурку, сейчас похохочешь!

Ствол поднялся до уровня глаз Копаева.

«Эх, парень, кто же так оружие перед собой держит? — подумал Антон. — Ты же совсем не видишь мои глаза из-за этого миномета…».

— Как насчет ста двадцати «баксов»? — спросил Антон.

Расчет был прост. Любой, абсолютно любой человек в данной ситуации от такого неожиданного вопроса на секунды растеряется. Так и вышло. Ствол ружья на миллиметр сместился в сторону — у охранника в голове заработал калькулятор…

Копаев сделал нырок и снизу, вложив в удар всю силу, пробил оруженосцу в подбородок. Кроссовки парня на мгновение оторвались от земли, он рухнул на ухоженную траву газона, как мешок. Прислушавшись, Антон убедился, что этот инцидент не привлек постороннего внимания. Поднял ружье, проверил и пошел в дом…

Николай Владиславович Лукин вышел из дома в четверть десятого вечера. В половине десятого ему нужно было быть на старом месте — на автомобильной стоянке у входа в ресторан «Ермак». Там его встретит Пырь. Его звонок в квартиру Ника и заставил сейчас бывшего отчима Копаева быстро накинуть на плечи куртку и покинуть дом.

— Куда ты? — скорее по привычке, нежели тревожась за супруга, спросила жена.

— Не твое дело, — так же по привычке, а не из-за необходимости отвечать, бросил он.

Это был их последний домашний разговор. Нелли Сергеевна и ее муж Николай Владиславович более никогда в жизни не будут лежать на одной кровати в спальне, не поругаются на кухне и не поедут вместе за покупками. По прошествии пяти месяцев следствия и суда его след потеряется в колонии строгого режима под Соликамском.

Он вышел из подъезда, и водитель белой «шестерки», стоящей неподалеку, среагировал молниеносно. Автомобиль, проехав несколько метров, резко затормозил, и из него вышли двое молодых, аккуратно стриженных парней. Они подошли к Нику, и один из них спросил:

— Николай Владиславович Лукин?

— Да… — еле смог выдавить из себя Ник. — А в чем дело?

— Уголовный розыск, — объяснил все тот же парень и взял разом обмякшего Лукина за локоть. — Пройдемте в машину.

Его посадили на заднее сиденье. Рядом сел постоянно молчащий, и, едва машина тронулась с места, набирая скорость, самый разговорчивый из парней перебросил руку через спинку переднего сиденья и представился:

— Я — Филофеев. Вы меня искали?..

Когда Ник «проколол стрелку» и в течение часа не позвонил, Марк Михайлович понял, что самое последнее, о чем в данной ситуации нужно думать, — это о тех деньгах, которые он ждал столько времени. Ник пропал. А это значит, что братва здесь ни при чем. В случае «пресса» со стороны братвы в ста случаях из ста первым должен был быть не Ник, а он, Пырь. Это — система… И правит ею Закон писаный, а не воровской… Когда он в десять минут двенадцатого выедет от своего частного загородного дома, о существовании которого знал лишь Арцеулов, и направит свой «шестисотый» по северной дороге, жить ему останется ровно три часа. Именно столько времени понадобится сыщикам ГУВД, чтобы «расколоть» Лукина.

Марк Михайлович Пырьев, по кличке Пырь, вместе со своим телохранителем погибнет в перестрелке с сотрудниками оперативно-разыскной части при пересечении границы области. Это произойдет в один час двадцать две минуты. Еще через семнадцать минут в машине «Скорой помощи» умрет раненный Пырем капитан СОБРа Егор Скрыль…

Копаев взошел на крыльцо, прислонился спиной к стене рядом с дверью и еще раз прислушался. Тишина была настолько неестественной, что только она одна могла заставить уйти прочь и больше никогда не подходить к этому дому. На втором этаже горел свет, и еще от забора Антон видел сквозь неплотно закрытые жалюзи тени, перемещающиеся по комнате. Среди такой тишины обязательно должны были быть слышимы если не обрывки разговора, то звуки шагов — наверняка.

Однако в этом доме ничего слышно не было. Лишь шуршание листвы на сонном ветерке да непрекращающийся смех в соседнем коттедже. Может, из-за этого смеха он ничего и не слышит? Может быть. Но помимо слуха у человека есть интуиция, и Антон чувствовал: в этот дом заходить нельзя. И его там ждут.

Вынув из кармана телефон, Копаев набрал номер и положил трубку на перила крыльца. Через секунду внутри дома раздалась канареечная трель. Еще через секунду она смолкла. Антон усмехнулся. Еще как ждут! Даже на звонок ответить некогда! И он вошел внутрь.

Из рук Копаева вылетело трофейное ружье. Два удара, один за другим, отбросили его к стене. Кто-то, ни слова не говоря, выворачивал ему руки. Взревев, как раненый медведь, Антон вскочил на ноги и бросился в темноту. После света уличного фонаря он плохо ориентировался в небольшой комнате, очевидно, играющей роль прихожей. Но его противник был гораздо увереннее. И в ближнем бою чувствовал себя как рыба в воде. Профессионализм своего визави Антон смог ощутить на себе уже в следующую секунду, когда упал на пол после хорошо поставленного удара ногой в колено. Копаев снова поднялся, но в его глазах было темно от боли, и он уже потерял способность к сопротивлению.

После удара коленом в лицо Антон снова отлетел к стене, и вместе с ним рухнули на пол подставка с цветами и какой-то столик с бутылками. Земля из горшков просыпалась ему на голову, попадая за воротник и в карманы рубашки. Еще удар!.. Перед глазами Антона вспыхнули фиолетовые огоньки, и он ощутил движение чего-то теплого по своему лицу. Он поднял к голове руку, но кто-то невидимый перехватил ее и с силой дернул на себя. Это заставило Копаева оторваться от стены и нелепо плюхнуться, как лягушка, на живот. Еще мгновение, и на запястьях его вывернутых за спину рук защелкнулись наручники.

«Пять баллов по шкале Рихтера за умелое задержание…» — отметил про себя он, пока его волокли по полу в дом. Кровь из рассеченной надбровной дуги стекала по лицу и ариадновой нитью метила путь от прихожей до просторного зала на первом этаже.

В комнате было светло и необычно богато для загородного дома. По углам были расставлены причудливые вазы с карликовыми пальмами, на стенах, как определил Копаев, висело несколько картин Шилова.

Он повертел головой и увидел четверых: двое сидели в креслах, двое стояли над лежащим на полу опером, как колоссы.

— Свободны, — подал голос один из сидящих.

Теперь в комнате оставались четверо. Двое продолжали сидеть на прежних местах, Копаев продолжал лежать на полу.

— Ба-абинов! — прохрипел оперативник УСБ, шевеля непослушными губами. — Какая встреча!.. Кх-а… Что-то я здесь еще одного гения заподлянок не наблюдаю… А! — радостно вскрикнул Антон, разглядев мутным взглядом второго. — Я ошибся, все здесь…

Бабинов поднялся, подошел к Антону и помог подняться. Расстегивая наручники, вздохнул:

— Что же мы теперь делать будем? А, товарищ Филофеев? Незаконно проникаете в частные владения, нападаете на охрану, врываетесь в дом…

— …Где хозяева прячут незаконно переправленный через российско-таджикскую границу героин, — продолжил Антон, шатаясь как пьяный. — Хватит дуру гнать, Бабинов. Вы все задержаны…

— Серьезно? — осведомился второй и последовал примеру Бабинова — поднялся и подошел к Копаеву. — И как ты это сделаешь?

— Вы сами поедете со мной. — От сотрясения оперу было плохо, хотелось вывернуть желудок прямо посреди этого великолепия. — Если не будете упорствовать — разрешу написать явку с повинной… Если нет — закрою в «хату» с уголовниками… Потом сами ко мне на допрос проситься будете…

Старый, чем-то внутренне озабоченный, словно рентгеном просвечивал лицо сотрудника Управления собственной безопасности.

— Филофеев! — взорвался Бабинов. — Ты же, падла, чуть живой!

— Успокойся, Баба, — все так же спокойно бросил второй и приблизил свои глаза к окровавленному лицу Антона. — Он же тебя на понт берет. Он же издевается над тобой, Баба… Да… Копаев?

Бабинов в оцепенении смотрел то на одного, то на другого.

— Какой Копаев? — глупо спросил майор.

— Обычный, — устало отшутился Старый. — Полицейский. Очень оперативно уполномоченный. Подтверди ему, Копаев. Скажи моему сослуживцу, что ты — Копаев. Расскажи моему глупому коллеге по службе, как ты его провел!

Старый внезапно расхохотался. Он хохотал долго и заразительно, нисколько не играя. На его хохот появился один из боевиков, но, убедившись, что все в порядке, удалился. Перестав смеяться, Старый повернулся к Бабинову и указал ему на опера:

— Это он тебе представился Филофеевым?

— Да…

— А после ты попросил Николая Владиславовича через своего приемного сына проверить, кто такой Филофеев? — Получив утвердительный ответ, он повернулся к оперу: — А твой отчим тебя же про тебя и спросил?

— Естественно, — подтвердил Антон, слизывая с губ сочащуюся кровь и сплевывая на пол.

Старый снова захохотал.

— Бабинов, ты конченый отморозок! Ты всех нас сдал!

Командир батальона подвел парнишку к офицерской палатке и, не доходя до нее нескольких шагов, громко произнес:

— Самойлов!

Занавеска на входе в палатку распахнулась, и из-за нее появился дочерна загорелый лейтенант в пятнистом маскхалате. Увидев комбата, он принял строевую стойку.

— Я, товарищ майор! — И перевел взгляд на парня.

Комбат мягко подтолкнул к нему солдата.

— Пополнение из учебки. Младший сержант Копаев. А это твой непосредственный начальник — командир разведвзвода лейтенант Самойлов. — Повернулся к лейтенанту. — Ввести в строй. Ясно?

— Так точно.

Ожидая, пока отойдет майор, Самойлов окинул сержанта взглядом.

— Как зовут?

— Младший сержант Копаев.

— Завязывай! Как зовут-то?

— Антон.

— Антоха, значит, — лейтенант протянул руку. — Ну что, с прибытием?

— Спасибо.

Лейтенант положил руку Копаеву на плечо.

— Забудь все, чему тебя учили. Сейчас ты — в разведке. Здесь каждый имеет право на высказывание собственного мнения. До выхода. А на выходе — упаси тебя бог сделать что-то не по-моему. Башку оторву. Вот и все правила. А сейчас пошли, представлю твоему отделению.

Амалия Березина проснулась от прикосновения к руке. Перед машиной стояли и молча покуривали опера из ее отдела — Андрей Суровцев и Игорь Малетин. На сиденье рядом развалился Артем Смольников из отдела по борьбе с контрабандой наркотиков.

— Алька, проспишь все.

— Мальчики, вы здесь уже? — спросонья не понимая, что ее застали врасплох, спросила Березина.

— Здесь, здесь, — успокоил девушку Артем. — А он уже там?

— Господи! Я все проспала! — с нее в один момент слетели остатки сна. — Я все проспала! Который час?!

— Да не суетись ты… Сигнала от него еще не было. СОБР у ворот городка, с ними опера из оперативно-разыскной части. Все в порядке. Можешь еще поспать немного…

Девушка проклинала себя за слабость. Вот лучшее подтверждение того, что она не на своем месте! Хотя… Разве не потому она работала в этом отделе, чтобы быть рядом с Игорем? А сейчас… Сейчас Антон ушел туда, откуда не вернулся Игорь!

Она выскочила из машины.

— Куда?! — прошипел Малетин, едва успев схватить ее за рукав. — Спятила?

— Он там один!

— Во дает, а?! — вполголоса проговорил Суровцев. — А разве не так было решено? Ты зачем ее разбудил?!

— Зря… — согласился Смольников, почти силой усаживая девушку в машину. — Зря.

— Как «сдал»?.. — могильным голосом пробормотал Бабинов. — Я ничего не понимаю.

— Я это вижу, — подтвердил Старый. — Тогда, чтоб ты понял, представляю тебе этого человека. Познакомься, Баба, Копаев Антон. Приемный сын твоего Лукина. А чтобы тебе было еще более понятно, скажу, что в данный момент — ставлю три к одному — коллеги Антона Копаева сейчас уже «дуплят» по всем правилам его отчима.

— Он сдал своего родственника?! — не мог поверить в происходящее Бабинов.

— Да что ты заладил, как попугай — «сдал», «сдал»? Он никого не сдавал, дурья твоя голова! — Старый медленно прошел к креслу и сел на подлокотник. — Он делает свою работу. Отчима Антон терпеть не может, но не поэтому тот сейчас в камере. Этот… — Он вскочил с кресла и снова подошел к Копаеву, с ненавистью глядя ему в разбитый лоб. — Ты… человек очень справедливый, да? Такой же, как тогда? Ты не изменился?

— Да, я не изменился. Не люблю, когда люди в погонах наркоту в Россию ввозят. Ну и вообще, Самойлов… Подонков не люблю. А ты занимался этим тогда, и продолжаешь сейчас… Как странно мы встретились, правда? А я ведь тебе еще девять лет назад говорил, что в одной команде с тобой играть не буду.

— Подожди, подожди!.. — вмешался Бабинов. — Так Николай Владиславович говорил, что его приемыш в полиции больше не работает!..

Старый заглянул в глаза Антону.

— А где ты работаешь?

— Там, где очень не любят предателей.

— Что же это за организация такая?

Последние слова Старый произнес диким, злобным шепотом. Его лицо почти касалось лица Антона. Они были одного роста и одинаково сложены. Даже в их внешнем виде было что-то общее. Бабинов с ужасом смотрел на двоих мужчин. Он стоял сбоку от них, и ему казалось, что один и тот же человек смотрится в зеркало. Два ненавидящих взгляда…

Копаев отшатнулся назад и с силой ударил головой Старого. Тот от неожиданности упал на спину как подкошенный. Когда он поднялся, из его носа текла кровь. Он не обращал на нее внимания и, инстинктивно подняв подбородок, стал медленно подходить к Антону. Кровь лилась и лилась, превращая белоснежную майку под дорогим спортивным костюмом в сплошное черное пятно…

— За что ты убил Эберса?.. — прошептал Антон, не разжимая зубов.

— А ты все тот же борец за справедливость, мать твою…

— А ты, Самойлов, все тот же мерзавец…

— Ну почему же? — стараясь не дышать носом, проговорил Старый. — Я давно не тот, каким ты меня можешь помнить. С тех пор многое изменилось. Например, я больше не работаю по мелочам. Полкило — не мой вес.

В заднем кармане джинсов Копаева лежал крошечный передатчик — брелок автомобильной сигнализации. Стоило его нажать, и громкий зуммер в микроавтобусе СОБРа, стоящем перед городком, дал бы сигнал для начала штурма здания. У Антона было уже минут семь для простого движения — через ткань нажать кнопку. Он ее не нажимал…

— Объясни мне, просто объясни! — Копаев сорвался на крик. — Зачем ты убил Эберса?! Зачем это нужно было делать?! Он бы ввек не допер до смысла вашей комбинации! Он вам просто не ме-шал!

— Если бы он не мешал… — словно сожалея о чем-то, отвел в сторону взгляд Самойлов.

— Но как ты познакомился с ним? Что могло вас сблизить?!

— Вот он нас сблизил, — Самойлов кивнул на Бабинова. — Он все просчитал. Пару раз встретились в баре. Пару раз я ему денег занял. Пару раз, всего по паре раз… И я могу уже войти в его дом ночью…

— Но он же вам не мешал! — Копаев, пошатываясь, ждал ответа.

Самойлов наконец вытер рукавом кровь с лица и побрел к столику с бутылкой. Слив остатки в пузатую рюмку, он медленно, словно наслаждаясь каждой каплей, выпил.

Антона осенило. Глядя на двигающийся кадык Самойлова, он, то ли спрашивая, то ли утверждая, проронил:

— Он «пробил» тебя, Самойлов… Он тебя «пробил»! Он понял, что ты и Бабинов делаете одно дело и пытаетесь использовать его через Чибиса! Так?

Бабинов никак не мог понять, о чем идет речь.

— Да что здесь происходит?!

— Заткнись, идиот! — рявкнул на него подельник. Внезапно смягчившись, он даже улыбнулся и бросил в его сторону насмешливый взгляд. — Я же тебе говорил… Мы отсюда не выберемся. Ни за что… Теперь я понимаю, откуда это предчувствие. Ты ведь тоже предчувствиями живешь, Копаев? Можешь не отвечать. Значит, что-то ты у меня тогда все-таки взял…

— А Чибиса кто завалил? Или просто промахнулись, а мишенью был я? Впрочем, о чем это я спрашиваю? Это Баба стрелял, больше некому! — Копаев плюнул на пол сгустком крови. — Самойлов бы не промазал…

— Старый! — кинулся к нему Бабинов. — Берем товар и валим отсюда! Один он нам не помешает! Пойдем!

Казалось, у него начиналась истерика.

— Успокойся, — отмахнулся от него как от мухи Самойлов. — Ты, Бабинов, скажи мне: ты дураком только прикидываешься или у тебя на самом деле не все дома? У нас перед домом армия спецназа в кустах сидит и два батальона следователей из прокуратуры! Ставлю три к одному. Где у нас коньяк, Баба?.. — спросил Старый и направился прочь из комнаты.

Он выйдет из комнаты и пройдет в кабинет. Вынет из шкафа бутылку арманьяка, поставит ее на стол и сядет рядом. Будет долго смотреть на замысловатый узор обоев напротив и, наконец, словно придя в себя, достанет из подмышечной кобуры «ТТ» и уверенно поднесет пистолет к голове.

Он выстрелит себе в висок за минуту до штурма…

В этот день бушевал ветер. Он рвал с деревьев листья и в ярости бросал их на землю, в стекла проезжающих машин. Задувал пыль в торговые палатки, грозя снести их с набережной и выбросить в реку.

Копаев стоял на мосту, упершись локтями в перила, и смотрел на темную воду, переваливающуюся через валуны у опор причудливыми формами. Сумев только с третьего раза прикурить на ветру, он поднял воротник куртки. Девушка придет на это место только через полчаса, так они договорились. Точнее, говорила она, а он молчал и пожимал плечами. И сразу после встречи Аля уедет к матери в Тулу, чтобы подыскать там новое место работы. Она будет тем, кем хотела быть всю свою жизнь, — юристом. Случайность и встреча с хорошим парнем по фамилии Эберс отодвинули осуществление ее мечты.

Антон стоял и думал о том, что он скажет этой девушке. Что Игорь был убит, потому что мог помешать преступлению? Она и так это знает. Цепь? Он расскажет ей, что видел эту цепь ранее, девять лет назад, на груди молодого лейтенанта-разведчика и только недавно узнал ее, увидев на своем мертвом друге? И как он соотнес эту цепь с Бабиновым и Самойловым, увидев в военкомате характеристику на одного, подписанную другим?

Тогда как объяснить этой девчонке, что сумасшедший по своей натуре и ставивший предчувствия превыше логики Самойлов оставил цепь на шее Эберса лишь затем, чтобы тот унес в небытие его, Самойлова, прошлое?

Поймет ли она это? Это же бред, в который никто не поверит! Кроме людей, живущих предчувствиями… И наконец, как объяснить ей, что подонок, убивший ее любимого, оставил деньги в его сумочке не для компромата, а для похорон? По меркам Старого, три тысячи долларов — это более чем достаточно на достойные проводы и слишком мало для жизни.

Да кто в это поверит?! Кроме Копаева, прожившего с Самойловым полтора года в одной палатке среди таджикских песков…

Он не сможет ей всего этого объяснить. Она живет чувством, а не предчувствиями. А потому не сможет его понять. Тогда зачем эта встреча?

Антон выбросил в воду докуренную почти до фильтра сигарету и оттолкнулся от перил.

Придерживая вырываемый ветром воротник куртки у горла, он шел на встречу с начальником УСБ по Екатеринбургу подполковником Быковым и думал о том, что наверняка хитрый лис Стеблов уже сидит в дежурке и пьет свой утренний кефир для ублажения язвы.

«Зайти в отдел, что ли, коль по пути?» — подумал Антон и свернул в переулок.

Едва он шагнул в двери дежурки, как ему через оргалит перегородки махнул рукой Стеблов. Копаев сменил маршрут и оказался возле лавочки. На ней сидел мужик в бежевом плаще и изучающим взглядом следил за действиями гостя. Копаев встревожился и тоже уставился на сидящего. Плащ помят и в масляных пятнах, шляпа пробита в трех местах, и судя по характеру «ранений» — топором, на ногах сандалии, надетые на грязные босые ноги. Между тем мужик закинул ногу на ногу и продолжал рассматривать Копаева, как дедушка Павлов истекающую слюной собаку.

— Положительно, это он! — заявил «плащ» Стеблову и ткнул в опера УСБ пальцем.

— Это что за диггер? — изумился Копаев.

— Не обращай внимания. ППС из подвала дома доставила. «Маму потерял». Сейчас «психов» ждем… — Стеблов аккуратно взял Копаева под руку и отвел в сторону. — Так как, будешь старому коньяк ставить?

— За что, дед? — откровенно фальшиво удивился Антон.

— Как это за что? За колеса! Значит, так. На авторынке торгует «сваком» некто Бронислав Заслонкин. Он знает, кто у тебя «гиславеды» снял. Все, иди, мне некогда. За тобой «Арарат».

— Ладно! — усмехнулся Копаев, выходя из дежурного помещения.

— Ты мне скажи, — прокричал вслед Стеблов, — как там дела в городе по линии строительства? Мне квартиру пятый год обещают, а все говорят — новостроек нету! Ты менеджер или не менеджер?

— Менеджер! — успокоил Стеблова Антон.

— Так разберись там с этим! А то полиция вам, бизнесменам, помогай, а бизнесмены полиции — шиш!..

Улыбнувшись, не видя лица Стеблова, Копаев направился к выходу.

Он шел по коридору, не глядя на сидящих вдоль его стен людей. Он знал, что как только кто-то выйдет из кабинета, в него тут же постучится следующий. И расскажет о своей боли, причиненной каким-то негодяем. Тот негодяй забрал у человека все, что у него было дорогого. И опер будет искать. И он обязательно найдет. Если не это, дорогое, то хотя бы того, кто причинил боль. А человеку он объяснит, что нужно держаться, терпеть и продолжать жить.

Он искал Перца, чтобы был хотя бы единственный человек, который являлся свидетелем по делу убийства Игоря Эберса. Чтобы не домыслы Копаева стали свидетельством в суде, а слова человека, не относящегося к событиям никоим образом. Но Перец сам решил свою судьбу. И теперь свидетеля не стало. Но еще никто не знал в тот момент, когда его покинула душа на конечной троллейбуса восемнадцатого маршрута, что свидетели сами предъявят себя миру.

Антон и теперь, уволившись из уголовного розыска, ищет негодяев, чтобы передать суду. Только сегодня об этом знают только двое — начальник Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга подполковник Быков и он сам, Антон Копаев. Для всех остальных он — тень. Лицо с прошлым, но без понятного окружающим настоящего. Нужно работать и уметь терпеть боль. Молчать, жить и терпеть боль. Антон это знает. Потому что нет того кабинета, в который можно было бы постучаться ему самому.